Среди разнообразных занятий человечества одно из самых популярных — подводить итоги.

Правда, не всем это удается. Как-то раз Сизифа попросили оценить «этапы большого пути». И конечно, рассказать о камне — желательно с огоньком и задором. Ну, например, так: какая замечательная бугристая поверхность, как благодарно она приникает к ладоням, какие трогательные щербинки и лукавые переливы цвета — и как легко камень катится первые десять локтей…

Какова была реакция Сизифа, осталось неизвестным: вопрошавших искали долго и упорно, но так и не нашли.

А могут ли быть ИТОГИ в отношении журнала фантастики? Фантастика не пишется на скрижалях, не терпит незыблемости, неподвластна установленным правилам и законам. Фантастика меняется вместе с миром и сама меняет лики мира, а потому ее очередной итог оказывается лишь новой ступенькой на пути в знакомое неведомое. Фантастика — это игра, в которой выигрыш невозможен, поскольку каждый игрок предлагает свои правила.

Обязательное условие игры только одно: распределить в пространстве и времени самые замысловатые фигуры таким образом, чтобы, разыграв партию, они сумели ответить на главный вопрос, положенный в основу любой здравой мысли: что произойдет, ЕСЛИ…

Впрочем, нечто подобное уже было написано… Да, в первом номере журнала «Если».

С тех пор изменилась эпоха, страна и, как нам постоянно пытаются доказать, изменились люди. С эпохой и страной договориться нетрудно — фантастика предложила столько вариантов будущего, что наша «параллель» едва ли не самая банальная. Людей понять сложнее. Но ведь и в этом задача фантастики — помочь человеку обрести себя в зыбком, постоянно меняющемся мире, созданном их стараниями и — парадоксально — для них совершенно не приспособленном.

Может быть, мы создавали мир для чужаков? Что ж, фантасты не раз рассматривали и этот вариант… И оценят его в тысячный раз с иными параметрами для новых людей.

Вопрос лишь в том, насколько мы новые. То есть готовы ли мы отказаться от интеллектуальной игры, перестать творить новые сущности, прекратить задавать вопросы и искать ответы на них.

По счастью, еще никто не предложил проделать лоботомию над целой нацией — единственное надежное средство для того, чтобы лишить ее желания и возможности фантазировать.

А потому подводить итоги рановато. Пусть за нас их подведет будущее.

Логичнее всего было бы начать исторический обзор научно-фантастических журналов с самого первого из них. Точнее, того, что официально считается таковым: детища американца Хьюго Гернсбека, журнала «Amazing Stories», первый выпуск которого увидел свет в апреле 1926 года.

Мешают этому, как минимум, два обстоятельства. Во-первых, строго говоря, издание Гернсбека может претендовать на приоритет лишь в сегменте англоязычной science fiction. В Европе два аналогичных издания начали выходить за несколько лет до «Amazing Stories», о чем в Америке не принято особенно распространяться. А во-вторых, трех «первых ласточек», кроме общего жанра, объединяло еще одно обстоятельство — совпадение, которое иначе как фантастическим не назовешь. Подобные совпадения даже человека скептического, не склонного к вере в чудеса и мистику (к каковым автор относит и себя), заставляют столь же скептически отнестись и к собственному неверию.

То, что Хьюго Гернсбек был выходцем из Люксембурга, любителям фантастики хорошо известно, об этом писалось не раз. Самые образованные, возможно, знают и о том, что до переезда в Америку Гернсбек учился в Германии. И, вероятно, только узкие специалисты и особо продвинутые фэны в курсе, что alma mater «отца» американской science fiction называлась Technicum и была расположена в городке Бингене. Автору не стыдно признаться, что и он, не раз писавший о Гернсбеке, понятия не имел о сем малоизвестном городке, пока случайно это название не встретилось в материале о двух других корифеях журнальной фантастики.

Оказывается, одновременно с Гернсбеком в том самом «техникуме» учились еще и швед Отто Витт, и австриец Карл Ганс Штробль. Первый, написав по возвращении на родину множество научно-фантастических произведений, за десять лет до Гернсбека начал выпускать журнал «Hugin» («Мысль» — так звали одного из воронов скандинавского бога Одина), который и может с полным правом претендовать на звание «первого в мире журнала фантастики»: пилотный номер его вышел в 1916 году, а последний, 85-й — в 1920-м. А Штробль, также пописывавший фантастику, создал первый аналогичный журнал на немецком языке — «Der Orchideengarten» («Сад орхидей»), выходивший в 1919–1920 годах.

Чудеса какие-то… Не так много в начале века было периодических изданий, посвященных исключительно фантастике — собственно, тремя вышеназванными можно и ограничить список. И так случилось, что их создатели в одно и то же время учились в каком-то «техникуме» в Богом забытом немецком городке. И до сих пор не обнаружено никаких свидетельств того, что все трое — Гернсбек, Витт и Штробль — были знакомы, встречались, вообще знали друг о друге!

Из всех троих самая любопытная судьба постигла австрийца Штробля. Начав с фантастики мистической, нордической, то есть с «почвы и крови» (что означает это взрывоопасное соединение, хорошо знакомо всем, сведущим в истории), он создал журнал, который — это известно доподлинно — почитывал и другой венский «интеллектуал», художник-неудачник, сначала носивший фамилию Шикльгрубер, а затем сменивший ее на иную, напоминать которую нет желания. Да и сам австрийский фантаст и редактор со временем стал убежденным нацистом, работал в системе «патриотической пропаганды» рейха и умер в 1946 году, тем самым избежав скамьи подсудимых на одном из «малых» нюрнбергских трибуналов.

Такая вот фантастика.

И на английском языке до Гернсбека случались прецеденты того, что можно было бы с некоторой натяжкой назвать журналом научной фантастики. Взять хотя бы спецномер «XX век» (июнь 1890 г.) общелитературного американского журнала «Overland Magazine», который издавал любимый всеми нами в молодости Брет Гарт. Номер целиком был посвящен будущему веку, и сюжеты всех включенных в него статей и прозаических произведений (в частности, первой публикации на английском языке одного из фантастических рассказов немецкого пионера НФ Курда Лассвица), так или иначе, крутились вокруг нашумевшего утопического романа Эдварда Беллами «Взгляд назад, 2000–1897», вышедшего двумя годами раньше.

В конце XIX — начале XX веков фантастику время от времени печатали популярные английские журналы «The Argosy» и «The All-Story». Тогда, впрочем, никакого выделения жанра не требовалось — фантастика мирно уживалась рядом с приключенческой прозой, а также детективной, спортивной и любовной. Например, в «The All-Story» дебютировал и успешно печатался «отец» Тарзана и Джона Картера Марсианского Э. Р. Берроуз, а когда оба издания объединились в еженедельник «Argosy All-Story Weekly», то среди авторов журнала появились и другие имена, знакомые нынешним любителям фантастики: Мюррей Лейнстер, Рэй Каммингс, Абрахам Мерритт и создатель Конана Роберт Говард.

Первыми же периодическими изданиями на английском языке, ориентированными на фантастическую литературу, стали журналы «Thrill Book» (начал выходить в 1919 году) и «Weird Tales» (в 1923-м). Правда, оба печатали фантастику никак не «научную» — достаточно перечислить некоторых из постоянных авторов «Weird Tales», нашедших там приемлемую для себя среду обитания чуть позже: тот же Говард, а также Лавкрафт, Роберт Блох, Рэй Брэдбери, Кэтрин Мур (еще до союза с Генри Каттнером)…

Сам Гернсбек тоже не сразу пришел к идее своего «Amazing»; как всякий уважающий себя инженер он предварил успешный старт множеством «ходовых испытаний» промежуточных моделей.

В начале 20-х годов Гернсбек выпускал журнал более привычный — научно-популярный, «Science and Invention». Непривычным для читателей стал августовский спецномер 1923 года, посвященный фантастике, и год спустя Гернсбек объявил своим подписчикам о выходе нового журнала — «Scientifiction». Этот проект так и не реализовался, зато в апреле 1926 года вышел первый номер «Amazing Stories», где в редакционной статье основатель и редактор журнала объяснил читателям смысл термина: «Под scientifiction я понимаю произведения, подобные тем, что писали Жюль Верн, Герберт Уэллс и Эдгар Аллан По, то есть приятные для чтения романы, содержащие научное или пророческое видение… На обложке первого номера, вышедшего в типичном тогда формате pulp edition, красовалась ракета, нарисованная художником Фрэнком Полом. Месяцем раньше, кстати, первая в мире ракета на жидком топливе стартовала и в реальности, но сообщению о начале Космической эры никто не поверил — ни газетчики, ни ученые.

Не просто поверили, а были изначально уверены в «ракетном» будущем человечества только читатели нового издания Гернсбека.

Еще одно совпадение: старт с интервалом в месяц первой ракеты и первого журнала научной фантастики…

С тех пор значение совершенного Гернсбеком в Америке было раздуто до неприличия, а в Европе, наоборот, оценено весьма скептически. Но даже не склонный к типично американскому неофитству или «фэновской» экзальтации английский критик Джон Клют и тот не удержался, резюмировав: «С выходом журнала «Amazing» родилась та литература, которую мы воспринимаем по сей день как научную фантастику!» Точнее было бы сказать: как жанр science fiction — со всеми его плюсами и минусами. С точки зрения культурологической, Хьюго Гернсбек точно угадал время, место, среду (по-английски — media) и культурное окружение: «Amazing Stories» появился там и тогда, где и когда требовался.

В первых номерах шли, в основном, перепечатки классиков, включая Уэллса и Верна, но затем начали мелькать новые фамилии: Лейнстера, Уильямсона, «Дока» Смита… В одном из номеров 1928 года редактор с гордостью сообщил читателям, что тираж журнала достиг 150 тысяч экземпляров (реально продавались три четверти этого количества). Тогда же примерно определилась и читательская аудитория нового издания: из 22 напечатанных в том же номере писем половина принадлежала ученикам старших классов.

Между прочим, с читательской колонки — Forum’a — и пошел нынешний фэндом. Скорее всего, именно этЪ стало главной находкой Гернсбека (которую многие считают его главной ошибкой): не столько создание жанра, сколько создание удачной среды для его успешного развития. Читательская колонка «Amazing», которая затем была повторена во многих журналах научной фантастики, стала тем питательным бульоном, на котором произросла американская science fiction с ее неразрывной и взаимопроникающей связью «писатель-читатель». Тогдашние писатели вырастали из читателей, а оставшиеся читателями во многом направляли тех, кто стал писателем.

Плюсы и минусы подобного симбиоза — тема отдельной статьи. Но трудно отрицать, что, с одной стороны, без подобных дешевых журнальчиков и их экзальтированных читателей не было бы всех тех ведущих авторов англоязычной science fiction, перечисление которых займет несколько страниц. А с другой — не было бы и того стихийно сложившегося научно-фантастического «гетто», от неизбежных пут и комплексов которого авторы мучительно освобождались в 60-е—70-е годы (чтобы позже с радостью накинуть на себя другие: коммерческого успеха). Журналы дали миру Брэдбери, Хайнлайна, Азимова и иже с ними; но трудно представить себе на страницах журналов и на конвенциях с премией «Хьюго» в руках, скажем, Чапека, Хаксли, Уэллса…

Однако вернемся к хронике событий.

В 1929 году Гернсбек обанкротился (проблемы были не с фантастической литературой, а с экономикой вообще — читатель обратит внимание на дату: начало Великого Кризиса в США) и утратил контроль над своим журналом. Но рук не опустил и тут же затеял два новых — «Air Wonder Stories» и «Science Wonder Stories». Таким образом, приняв во внимание, что предприимчивый экс-люксембуржец успел запустить еще и два «ежеквартальника» — «Amazing Stories Quarterly» и «Science Wonder Quarterly», Гернсбека по праву можно называть создателем не одного «первого журнала НФ», а сразу пяти!

Вызов журнальной империи Гернсбека бросил ежемесячник «Astounding Stories of Super-Science», начавший выходить в 1930 году под руководством писателя-фантаста Гарри Бейтса. Именно это издание со временем трансформировалось в легендарный «Astounding/Analog». Пока же Бейтс в своей редакционной политике поставил на прямо противоположное тому, что считал для себя главным Гернсбек: на приключение, захватывающее действие — вместо «науки», которая занимала в произведениях авторов журнала место даже не второе и не третье…

К началу 30-х годов американский журнальный рынок фантастики был, в основном, поделен между тремя изданиями: «Amazing», «Astounding» и «Wonder Stories» (в этом журнале слились два других гернсбековских детища — «Air Wonder» и «Science Wonder»).[1] И уже к началу следующей декады майку лидера прочно удерживал «Astounding», который в ту пору редактировал Орлин Тримейн.

Среди основных причин успеха его издания можно отметить две — прагматическую и идеалистическую. Первая касалась вопросов «низменных» (впрочем, авторы так не считали): журнал платил писателям по центу за слово, а оба конкурента — по половине этой суммы, да еще после выхода тиража! Зато вторая была связана с материями более возвышенными: требование к авторам выдать action, интригу, неявно предполагало наличие некоего литературного профессионализма (интригу нужно уметь закрутить) — в отличие от «науки», предполагавшей лишь набор профессиональных знаний и развитое воображение. Тем не менее к началу 40-х годов американская журнальная science fiction на 90 % оставалась вотчиной фэнов-графоманов, считавших, что они «могут не хуже». И лишь десяти процентам удалось вырасти из фэновских «гадких утят» в прекрасных лебедей, которыми по праву гордится фантастика.

По мере того, как рос и развивался «Astounding» (в 1935 году журнал стал выходить два раза в месяц), его конкуренты, наоборот, теряли даже завоеванные позиции. «Wonder Stories» сменил название на «Thrilling Wonder Stories», а первая ласточка Гернсбека, журнал «Amazing Stories», в 1938 году снова обанкротился. Зато в Англии также появились свои журналы фантастики — «Scoops» и «Tales of Wonder»; в последнем увидели свет ранние произведения Уиндэма и состоялся дебют Артура Кларка.

Подводя итоги десятилетию 1930-х — эпохе Великого Кризиса, можно сказать: на первый взгляд, именно дешевые, уводящие от унылой и страшноватой реальности периодические издания должны были бы оказаться самыми конкурентоспособными на рынке, но в случае с фантастикой произошло обратное: журналы той поры не смогли прочно утвердиться на этом рынке, как бы сейчас сказали, позиционировать себя.

На исходе декады произошло несколько знаменательных событий, всколыхнувших мир журнальной science fiction и на несколько десятилетий определивших ее дальнейшую эволюцию.

В 1938 году появился четвертый журнал — «Marvel Stories». Спустя год «Astounding» и «Thrilling Wonder» обзавелись соответствующими «компаньонами» в своих издательских домах: «Fantastic Stories» и «Adventures Startling Stories».

К тому времени редакторский руль «Astounding» уже два года уверенно держал писатель Джон Кэмпбелл. Он успел завоевать репутацию одного из лидеров тогдашней фантастики, а 1939 год стал годом его триумфа и как редактора. В том году на страницах «Astounding» состоялись дебюты Хайнлайна, Старджона, Ван-Вогта и Азимова; вскоре журнал стал местом, где постоянно печатались Блиш, Кларк, Саймак, Пол, Корнблат, Бестер, дель Рей, де Камп, Уильямсон и многие другие, составившие бесспорный «золотой фонд» англоязычной science fiction.

О «кэмпбелловском призыве», взглядах и редакционной политике легендарного «соавтора всех авторов» написано много, и нет смысла повторяться. Стоит только вкратце напомнить, что Кэмпбелл порой почти диктаторскими методами муштровал своих авторов, не гнушаясь даже подсказывать им темы; но без этого человека не было бы ни азимовских роботов и Основания, ни саймаковского Города! Что он очень многие острые проблемы поднимал загодя — задолго до того, как их касались в других аналогичных изданиях (о прессе «нефантастической» и говорить нечего). Что порой балансировал на острие ножа: достаточно вспомнить историю с напечатанным в «Astounding» рассказом Клива Картмилла «Deadline» (буквально — «Крайний срок»), после чего в редакцию наведались агенты ФБР, озабоченные «утечкой» сверхсекретной информации о проекте «Манхэттен». И наконец, то, что многие его политические и научные взгляды вызывают куда меньший восторг, чем гениальная редакторская интуиция: никто иной, как Кэмпбелл активно поддерживал в журнале хаббардовскую «дианетику», идею построения вечного двигателя (машина Дина), откровенно расистские теории и прочее.[2]

Кэмпбелл привел в литературу мощный отряд талантов, которые, в сущности, и создали science fiction XX века. А кроме того, подстегнул и другие журналы, бум которых только начинался.

В 1939 году увидели свет 6 новых периодических изданий («Dynamic Science Stories», «Future Fiction», «Planet Stories», «Strange Stories» и репринт «Famous Fantastic Mysteries»; самым «оригинальным» названием обладал, разумеется, журнал «Science Fiction»), в следующем — еще столько же (включая популярные «Captain Future» и «Comet»), и спустя год — еще два. Правда, это не означало нарастающей лавины тиражей — все ограничилось лишь чехардой с названиями. Журналы рождались и умирали, объединялись и «разводились», а читательская аудитория количественно оставалась примерно той же, что и раньше. Все это закончилось вполне предсказуемым перенасыщением рынка, а тут ситуацию усугубило еще и вступление США во вторую мировую войну: был резко ограничен выпуск бумаги, в армию призвали многих авторов и читателей… В результате ряд изданий не пережил и своего второго номера.

Зато в первое послевоенное десятилетие начался второй бум журнальной фантастики. По-прежнему высоко держал марку «Astounding» Кэмпбелла, а из новых журналов, появившихся в это время, особый интерес представляют три: «The Magazine of Fantasy & Science Fiction» (сокращенно «F&SF»), начавший выходить в 1949-м, стартовавший годом позже «Galaxy Science Fiction» и ещё спустя год — «If Science Fiction». Последнее название читателям «Если» ничего не напоминает?[3]

Редакторы «F&SF» ориентировали своих авторов не на привычный термин science fiction, а на несколько иной: science fiction literature (научно-фантастическая литература) — с упором на существительное, а не на прилагательное. В результате журнал стал главной издательской площадкой для художественной фантастики, и в нем надолго обосновались такие авторы, как Лейбер, Старджон, Киз и чуть позднее — Желязны. А два других журнала на долгие годы превратились в незыблемые бастионы «гуманитарной» (soft core) фантастики, а также фантастической сатиры: любимым автором обоих стал, как легко догадаться, Роберт Шекли.

Еще один любопытный журнал — выходивший с конца 40-х годов «Fantasy Book». Название его не должно вводить в заблуждение: в этом издании увидели свет многие произведения Азимова, Ван-Вогта, Лейнстера, не говоря уже о первой публикации Кордвайнера Смита — новелле «Сканеры живут понапрасну», с которой начался знаменитый цикл одного из самых загадочных и недооцененных авторов американской science fiction.

Словом, к концу 50-х общая ситуация в американской журнальной фантастике казалась вполне безоблачной…

О революции, которая взорвала эту иллюзорную идиллию, о «Новой Волне», рожденной на страницах британского журнала «New Worlds», тоже написано немало, и повторяться не хочется. Однако перипетии «славной английской революции» несколько затенили в массовом сознании другие события, происходившие на американском журнальном научно-фантастическом рынке, и вот о них-то напомнить стоило бы.

В Америке до 1960-х годов дожили всего шесть журналов: «Amazing», «Analog» (так теперь назывался кэмпбелловский «Astounding»), «Fantastic», «F&SF», «Galaxy» и «If».

Однако в тот же период серьезную конкуренцию журналам составили «оригинальные антологии», которые в отличие от антологий обычных не перепечатывали журнальные публикации, а заказывали авторам произведения (так что составитель «оригинальной антологии» выступал, по сути, в амплуа редактора журнала). Первую серию таких сборников — «Orbit» — начал выпускать в 1966 году Даймон Найт (хотя еще десятилетием раньше аналогичную серию затевал Фредерик Пол, однако его выпуски «Star Science Fiction» тогда еще никто не называл «оригинальными антологиями»). Затем последовали другие: «Infinity», «New Dimensions», «Nova», «Quark», «Universe»… Все они выходили в книжном формате, хотя фактически были журналами.

А десятилетие спустя для традиционных журналов наступили и вовсе трудные времена.

В 1975 году «Galaxy» поглотил «If», но спустя два года сам стал выходить с перебоями, а в 1980 году и вовсе исчез со сцены — чтобы уже в 90-х годах возродиться в виде «сетевого» издания (о чем речь еще пойдет ниже). «Amazing» и «Fantastic» влачили жалкое существование, и хотя первый из них на протяжении последних двух десятилетий не раз и не два «тонул», а затем благополучно всплывал, происходило это всякий раз по причине явно некоммерческой. Даже если этот журнал станет приносить одни убытки, американский фэндом найдет возможность удержать его на плаву — хотя бы и в порядке чистой благотворительности. Потому что первый — живая память о славном прошлом жанра… Лишь «Analog», который последовательно возглавляли писатели Бен Бова и Стэнли Шмидт, да «F&SF» смогли хоть как-то противостоять засилью «оригинальных антологий», толстых романов-бестселлеров и телевидения — трех китов, на которых ныне держится рынок научной фантастики.

Хотя нужно отдать должное американским авторам, помнящим о своем родстве и поддерживающим журналы. В последние десятилетия печататься в периодике можно с какой угодно целью — проба пера, рекламный «промоушн» перед книжным изданием, напоминание о себе читателям или дань ностальгии, — но только не с целью заработать на жизнь.

Возникли и новые издания. Век большинства оказался короток («Vertex», «Galileo», «Shayol», «Cosmos»), зато неожиданно крепко встал на ноги и на сегодняшний день является одним из ведущих журнал «Isaac Asimov’s Science Fiction Magazine», с продукцией которого читатели «Если» знакомятся регулярно — как регулярны и высшие премии, достающиеся публикациям в «Asimov’s». Вопреки широко распространенному мнению, выдающийся писатель-фантаст журналом не владел и даже не управлял — просто выгодно «продал» владельцам свое имя.

Однако главным и беспрецедентным феноменом на рынке журнальной фантастики стало появление совершенно неожиданного журнала — «Omni». Издавать его решил Боб Гуччоне, до того скандально прославившийся «богатым» (slick) полупорнографическим (сегодня он вряд ли тянет и на «мягкую эротику») журналом «Penthouse», который заметно потеснил даже «Playboy». По какой такой причине Гуччоне вдруг решил издавать такой же «богатый» во всех смыслах журнал, посвященный будущему, высоким технологиям, науке и научной фантастике — тайна и по сей день. Но издание произвело фурор: платило авторам за рассказ столько, сколько не во всяком издательстве они получили бы за роман; а результатом стали эталонное качество как прозы, так и иллюстраций, а также тиражи, достигавшие в лучшие годы миллиона.

Другим неожиданным изданием стал выходивший в Англии журнал «SF Monthly» нетипичного «газетного» формата, но с отличными цветными вкладками. Однако этот эксперимент закончился ничем: журнал не прожил и двух лет.

Тут уместно хотя бы в общих чертах обрисовать ситуацию в других (неанглоязычных) странах.

К 1970-м годам практически все ведущие европейские страны имели «свои» национальные журналы фантастики.[4] Во Франции «Fiction» и «Galaxie» появились еще в начале 50-х — но то были фактически переводы соответствующих «F&SF» и «Galaxy» на французский; что касается западногерманских «Utopia Magazin» и «Galaxis Science Fiction», то они, начав выходить также в 50-е годы, тогда же и прекратили существование. В 1960 году появился еще один клон американского «F&SF», на сей раз в Японии («SF Magazin»), а спустя восемь лет увидел свет первый выпуск ведущего испанского журнала — «Nueva Dimension».

Увы, процентов на 80 все эти издания состояли из перепечаток англоязычного материала. В меньшей степени та же ситуация наблюдалась в журналах стран Восточной Европы (зато там в изобилии были представлены советские авторы), из которых самым любопытным автору представляется венгерская «Galaktika».[5] Кстати, единственная попытка издавать в США журнал, который смог бы знакомить американскую читающую публику с фантастикой других стран (включая советскую), потерпела провал быстрый и сокрушительный. Имеется в виду закончившийся на втором номере «International Science Fiction» (1967) под редакцией Фредерика Пола.

Уже к концу 80-х стало общим местом предрекать близкий окончательный закат научно-фантастических журналов, которым все труднее было конкурировать с книжными изданиями и особенно «оригинальными антологиями». А в следующее десятилетие появился интернет, «сетевая» периодика, и постепенно даже самые устойчивые бумажные журналы начали стремительно уходить в сетевой астрал. Впрочем, и там, вдали от проблем, связанных с бумагой, производством, распространением, — выжили немногие. Показательна в этом смысле судьба одного из самых благополучных изданий — упомянутого «Omni». Журнал держался дольше других, и ни у кого даже не возникало мысли о его скором конце; однако несколько лет назад он неожиданно перешел в режим on-line, а совсем недавно окончательно прекратил свое существование.

Кажется, эта «кончина» была самой деморализующей. Уж если такие киты гибнут, то каково выжить мелкой рыбешке…

Однако, несмотря на все, что было сказано выше, вопреки каким бы то ни было экономическим выкладкам и простому здравому смыслу (в высокотехнологичной Америке скоро и книги-то перестанут читать — не то что журналы), бумажные периодические издания продолжают выходить. А легендарный «Analog», к примеру, разменял уже рекордный восьмой десяток и даже в столь преклонном возрасте демонстрирует завидное здоровье!

И уж совсем невероятен другой факт: не перестают появляться новые журналы фантастики! В Англии это респектабельный «Interzone» (выходит с 1982 года), в США — «Aboriginal Science Fiction» и «Science Fiction Age»; во Франции — «Antares» (с 1981); даже в далекой Австралии появился свой высококачественный во всех смыслах журнал «Eidolon».

Наверное, на то она и фантастика, чтобы постоянно удивлять чем-то необычным, невероятным и непредсказуемым…

Меня зовут Тимур Тимьянов.

Тишина. Полумрак большого пустынного холла; за невысокой стойкой угадывались очертания никелированных вешалок для одежды — старомодных растопыренных стоек, в наготе своей напоминавших осеннюю рощицу.

— Я пришел…

Тимур запнулся.

Он бывал под этой крышей много раз, но никогда прежде — со времен очень раннего детства — не входил со служебного входа. Здесь было пусто и чисто, на стене против входа помещалось одно-единственное зеркало, а над лестницей, ведущей налево и вверх, слабо фосфоресцировал один-единственный циферблат.

В прихожей не было ни души, но ощущение возникало такое, будто стоишь голый перед огромной молчаливой толпой и все взгляды слились в один тяжелый Взгляд, лишенный злобы, но и симпатии. В первый момент Тимур даже отшатнулся, да что там — готов был ринуться обратно на улицу; пришлось приложить значительное усилие, чтобы скрыть испуг.

Кон не любит трусов.

— Я пришел… Я хотел бы договориться о премьере.

Главное сказано. Теперь — ждать ответа. О том, что ответа может не быть, Тимур не думал.

Длинная стрелка на зеленоватом циферблате дернулась, перескакивая с деления на деление, и целой секундой позже Тимур услышал звонкое «цок».

Все ли он сказал? Нет, он ухитрился пропустить самое важное!

— Я режиссер. Постановщик. Я хотел договориться…

Где-то на лестнице, этажом выше, резко скрипнула дверь. И снова воцарилась тишина; Тимур ждал. Длинная звонкая стрелка снова вздрогнула; одиннадцать часов три минуты. Лучшее время для визита.

— Мне можно войти?

Тихо. Но напряжение взгляда едва заметно ослабело. Внезапный сквознячок едва ощутимо подтолкнул Тимура по направлению к лестнице — и исчез.

Поколебавшись, Тимур двинулся вверх по истертым мраморным ступенькам. Перила были деревянные, Тимур боялся дотронуться до них — при мысли, сколько великих людей полировали это дерево своими прикосновениями, рука отдергивалась сама собой.

Этажом выше он остановился. Можно было повернуть налево или направо, а можно продолжать подниматься.

Ощущение чужого взгляда вернулось с новой силой, и тут же в коридоре слева — ох, какой длинный и темный коридор! — мелькнул свет. Мелькнул снова. И, разгоревшись, уже не гас. Борясь с неприятным холодом в животе, то и дело оступаясь на складках ковровой дорожки, Тимур двинулся на огонек.

Обнаружилась желтоватая лампочка под потолком, тусклая, в оплетке из проволоки. Круг света лежал на крашеной стене. Тимур вздрогнул.

Пьеса? — было написано на стене мелом. Хитрой гадюкой выгибался вопросительный знак.

— «Три брата», — торопливо сказал Тимур. И тут же добавил, будто оправдываясь: — Есть смысл браться за классику, потому что…

Хлопнула дверь за его спиной; Тимур невольно вздрогнул. Обернулся, оторвав взгляд от меловой надписи; на этот раз дверь приоткрылась с длинным скрипом — недвусмысленно приглашая.

Тимур вошел.

Гримерная на четверых. Со времен детства Тимуру не доводилось видеть столь уютных гримерок; на одном из зеркал таяла испарина. Он едва успел разобрать слова на запотевшем стекле: Восемнадцатое — устроит?

— Восемнадцатое ноября?

Ощущение чужого взгляда оставалось, Тимур чуял его зудящей кожей щек, но страх прошел, почти полностью вытесненный предчувствием удачи. Легкостью первого успеха; до премьеры оставалось две недели, а восемнадцатое ноября приходилось на субботу — лучший для спектакля день.

— Спасибо, — сказал он, еще не веря собственному счастью.

Огляделся.

Мягкие кресла, кожаный диван, загородка для душа; гримерка походила на ординарный номер недешевой гостиницы. Вместо обоев стены были оклеены афишами — старыми, пожелтевшими, и новыми, в росчерках автографов.

«Дианочка! В день твоего торжества…

«Потому что театр — наш дом, наша жизнь…

«Поздравляю!»

«Поздравляем с триумфом… это день… торжество на Коне…

Тимур перевел взгляд.

В свободном углу какой-то из афиш имелась крупная надпись красным фломастером: Прогон даю утром восемнадцатого числа. Сцена будет ваша с девяти утра. В любое удобное время занеси мне фонограмму, партитуру для света и все технические пожелания. Ты понял, Тимур Тимьянов?

— Я понял, — сказал Тимур.

Страх испарился окончательно. В зеркалах отражался тощий молодой человек с глупой улыбкой на лице — скуластый, темноволосый и большеротый; чем больше рот — тем шире улыбка, говаривала когда-то мать. Синий костюм, надетый специально в честь визита, сидел мешковато; я ужасно выгляжу, подумал Тимур, не переставая улыбаться. Интересно, составил ли Кон свое мнение обо мне? Или составит только после премьеры? А может быть, я понравился ему, и потому премьера назначена так скоро и выбран такой удачный день?

Он шагнул к двери — но уходить не стал. Потоптался на месте; афиши притягивали его.

— Можно, я…

Включился, будто грянул, свет. Тимур, привыкший к полумраку, зажмурился; да, Кон поощрял его любопытство. Тимур слышал, что Кон, как правило, любезен с вежливыми незнакомцами — но куда приятнее было думать, что это не просто вежливость, а нарождающаяся симпатия…

Он подошел поближе к оклеенной афишами стене.

Названия. Имена. Даты. Витиеватые автографы. Затейливые графические картинки. И среди всей этой великолепной пестроты — вдруг простая афиша, знакомая до мельчайших деталей.

«Шторм». Сотое представление. В главной роли — Грета Тимьянова…»

Тимур шагнул вперед. Поднялся на цыпочки.

Случайно ли в этой гримерке оказалась именно эта афиша? Или новая любезность Кона?

На афише стояла дата — сотое представление знаменитого спектакля случилось десять лет назад. Тимур был тогда пятнадцатилетним подростком, не особенно прилежным в учебе, а мать играла восемнадцатилетнюю девушку, естественную и неискушенную, из зала ей можно было дать лет двадцать. Зал рукоплескал стоя; директриса Тимуровой школы, преподававшая также и физику и поэтому приглашенная — в порядке взятки — на юбилейный спектакль, долго не могла прийти в себя от изумления и зависти. В результате Тимур едва перешел в десятый класс: никакие пятерки по литературе, истории и пению не могли искупить обоймы двоек по физике, а директриса изводила сына блистательной Греты Тимьяновой, своей ровесницы, выглядевшей на сцене девчонкой…

В какой-то момент ему показалось, что в гримерке за его спиной кто-то есть. Обернулся резко, будто желая поймать на своеволии собственную тень; ящик ближайшего гримировального столика был чуть приоткрыт, хотя Тимур прекрасно помнил, что он был плотно задвинут еще две минуты назад…

В ящике лежали бумажное полотенце, мыло в мыльнице и распечатанная пачка салфеток. Ты хорошо понимаешь условия? — прочитал Тимур на салфетке, лежавшей сверху. — Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка. Только после третьего звонка твой поступок станет необратимым. Ты понял, Тимур Тимьянов?

— Я понял, — сказал Тимур, сдерживая внутреннюю дрожь. — Спасибо…

Свет погас. Недвусмысленное предложение уйти.

Тимур на ощупь выбрел в коридор; желтая лампочка в оплетке все еще горела, и на стене под ней было написано мелом: Я жду.

— Ты влюбился?

Тимур оторвал взгляд от пустой тарелки из-под супа:

— Что?

Мать убрала тарелку. Поставила не ее место другую, с котлетой и рисом. Вытерла руки полотенцем:

— Ты ведешь себя как влюбленный. Молчишь и улыбаешься.

— А-а-а… — Тимур растерялся. — Не знаю.

Мама молчала. Над головой у нее, на стене против окна, помещалась знакомая с детства афиша: «Шторм». Сто двадцатое представление».

— Ты немножко пугаешь меня, Тима, — сказала мать задумчиво. — Уверен, что не влюбился?

— Что же плохого во влюбленности? — он откусил сразу половину котлеты. — У-у, как вкусно… И лука в меру как раз… Булку в молоке вымачивала?

— Не уводи разговор в сторону, — мать усмехнулась. — У тебя все в порядке?

— Ну да. — Тимур жевал.

— С работой есть какие-то новости?

Он буднично пожал плечами:

— Ничего особенного. Репетируем…

— Я имею в виду — с настоящей работой. С трудоустройством.

— Мама, — Тимур отложил вилку. — Я занимаюсь самой настоящей работой. Сейчас. То, что за нее пока не платят, ничего не значит…

Мать хмыкнула. Уселась напротив, положила локти на стол:

— Значит, все-таки влюбился?

— Да, — сказал Тимур, помедлив.

— Я ее знаю?

— Нет.

Мать вздохнула. Все невысказанные упреки и пожелания, все планы, надежды и жалобы остались за этим вздохом. Немые. Мать виртуозно умела вздыхать. Великая актриса…

— А как с Ирой?

Тимур неопределенно пожал плечами. Будто желая помочь ему, в комнате зазвонил телефон.

— Ешь, — мать поднялась.

Тимур погрузил вилку в россыпи риса. Глупая улыбка вернулась снова — весь сегодняшний день она не отлипала от него, будто навязчивая мелодия. Только слепой не заметит…

Мать вернулась. Увидев, какое у нее лицо, Тимур едва не поперхнулся рисом.

— Тима…

— Кто это звонил?

— Тимур… ты правда был там?!

— Кто звонил? — спросил он с холодной яростью.

— Какая разница, кто… ты всерьез думал скрыть от меня? Ты действительно думал, что это возможно? Я уж молчу о том, что это подло, Тима, так поступать за моей спиной…

— Кто звонил?! — спросил он в третий раз.

— Дегтярев, — сказала мать еле слышно. — Он видел, как ты выходил… Сегодня, без пятнадцати двенадцать…

— Он что, с хронометром там стоял?

— А ты как думал, — сказала мать неожиданно спокойно, даже насмешливо. — Ты думал, здесь легко сохранить тайну? Горячий уголь за пазухой? У Дегтярева два спектакля на Коне… Ты же ему конкурент. Каждый новый спектакль на Коне — пожиратель старых спектаклей, они уступают новичку время, идут все реже… Чтобы не допустить тебя на Кон, кое-кто из шкуры вон выпрыгнет. Пощады не жди…

— Я знаю, — сказал Тимур.

— Ты «знаешь», — мать усмехнулась. — Дурак.

Повернулась и вышла.

Некоторое время он сидел над остывшей тарелкой. За окном давно уже стояла темнота; маленькая лампа над раковиной была сейчас единственным источником света во всей их небольшой квартире.

Наконец Тимур встал. Включил свет в гостиной; постоял перед дверью маминой комнаты. Решился. Вошел.

Мать лежала в темноте — на диване, лицом вниз.

— Ма, — сказал Тимур, остановившись в двух шагах от дивана.

Ты же сама играла на Коне. Почему тебе кажется странным, что я тоже хочу попробовать?

Молчание.

— Ма… Я уверен в себе. Я знаю: то, что я сделал… то, что мы сделали — это по меньшей мере хорошо…

Мать пошевелилась. Села.

— Мой учитель, Григорий Петрович…

В темноте Тимур не видел ее глаз.

…Всю жизнь ставил великолепные спектакли, — негромко продолжала мать. — Получил все возможные звания, награды, призы… Воспитал два поколения учеников… И ни разу не обращался к Кону! А под старость не выдержал… видно, жил в нем этот червячок — и поставил премьеру на Коне! Я была в зале, все его ученики были в зале. Зал — битком: знаешь, Кон любит, когда в проходах стоят… И мы увидели, что наши старые артисты, наши золотые дедушки и бабушки, наши кумиры… что они бездарно врут. Что они патетичны. Что они некрасивы, пафосны, неискренни… Кон не принял этого спектакля, уж не знаю, почему. Те же старики в других спектаклях Кона блистали… А этого спектакля Кон не принял, и мы, сидящие в зале, увидели все, что нам полагалось увидеть. И увенчанные лаврами старики поняли все, что им надлежало понять… Сразу после премьеры было три инфаркта. А Григорий Петрович…

— Я прекрасно помню эту историю, — сказал Тимур.

— Что ты можешь помнить, ты тогда был ребенком…

— Я знаю, что Кон жестокий.

Мать усмехнулась в темноте:

— Ты не представляешь, до какой степени жестокий. Но узнаешь, если Кон не примет твоего спектакля. Тогда тебе придется менять профессию, Тимур, менять навсегда — ты это понимаешь?

— А если Кон примет?

Мать помолчала.

— А твои артисты, все эти странные ребята, которые не хотят идти в нормальный театр, не хотят бегать в массовках и выпрашивать эпизодика… Которые хотят сразу на Кон! Которым тоже придется идти в гардеробщики после премьеры, и дай-то Бог, чтобы все они остались живы и здоровы, если Кон не примет спектакля…

— А если примет?

Новая пауза.

— Ты помнишь тех провинциалов… как их… Три года назад? Их тоже предупреждали…

— Сравнить наш спектакль с этой провинциальной самодеятельностью?!

— Я не сравниваю. Я просто вспоминаю. Они влезли на Кон со своей драмой — помнишь? Девчонка, которая играла героиню, потом в психушку на два года… Такая депрессия… Ты помнишь? Это уже на твоих глазах было! Это не чьи-нибудь россказни, ты сам там был и все видел!

— Их предупреждали, — глухо сказал Тимур.

— Тебя тоже предупреждают. Прямо сейчас.

— Мама! Речь идет о хорошей профессиональной работе. Я не хочу сказать, что это гениально, но…

— Нет, Тима. Именно «гениально». Ты в этом уверен. Тебя разубедят только свист и улюлюканье на премьере.

— Типун тебе… — начал Тимур и осекся. — Извини.

— Извини и ты, — медленно сказала мать. — Собственно, Дегтярев позвонил мне именно за тем, чтобы я тебя удержала.

— И ты доставишь Дегтяреву эту радость?

Мать щелкнула выключателем. Мягкий свет торшера показался Тимуру ослепительным.

— Тебе не следовало идти туда тайком от меня.

— Извини.

— Теперь тебе придется пойти туда снова. И сообщить Кону, что ты передумал.

Тимур молчал.

Лицо матери было бледным, осунувшимся, решительным.

— Восемнадцатого у нас премьера на Коне, — сказал Тимур.

Оля ахнула. Вита захлопала в ладоши. Кирилл и Борис переглянулись.

— А генеральный прогон? — деловито поинтересовался Дрозд.

— Только один. К сожалению, в тот же день. Зато сцена будет наша с девяти утра.

— Обычная практика Кона, — задумчиво сказал Дрозд. — Все вечера у него забиты…

— Восемнадцатое — это же суббота! — Вита обхватила плечи, будто замерзая. — Народу набьется…

— На Коне всегда битком, — сказал Кирилл. — Особенно на премьере.

— Летим в заоблачные выси, — рассеянно пробормотал Дрозд. — Не шлепнуться бы.

— Наше дело — работать, — строго сказал Тимур.

— Я не буду, — Оля подняла голову, Тимур увидел, что она на грани истерики. — Я боюсь. Я не пойду на Кон. Я бездарь!

— Тогда вставай и уходи, — сказал Тимур, не повышая голоса.

Повисла пауза, жесткая, будто высохший столярный клей. Оля неуклюже выбиралась из ряда зрительских кресел — а ряды в старом клубе были неудобные, деревянные, приколоченные слишком близко друг к другу.

— Ольга, — растерянно сказала Вита. — Не делай глупостей… Мы же договаривались…

Оля подобрала свою сумку, лежавшую в проходе на ступеньках. Не поднимая головы, двинулась к выходу из зала.

Тимур молчал.

— Топорова! — рявкнул Кирилл. — А ну сядь, где сидела!

— Пусть идет, — сказал Тимур. — Прощай, Оля. Ты сильно ошиблась в выборе профессии.

Оля обернулась. По щекам ее расползались красные пятна:

— Я боюсь! Ясно вам? Это провал, это…

— Мы же договаривались, Оля, — мягко сказал Дрозд. — Ты же все заранее знала, разве нет?

Пышные вьющиеся пряди по обе стороны лица делали Олю похожей на коккер-спаниеля. А большие отчаянные глаза только усиливали это сходство.

— Иди-иди, — сквозь зубы пробормотал Тимур, давя в себе невольное сочувствие.

Волоча по ступенькам сумку, Оля кинулась вверх. Хлопнула, закрываясь, дверь.

— Так, — сказал Тимур. — Я это предвидел, конечно…

Ничего он не предвидел, но терять лицо нельзя было.

Вита поднялась:

— Погоди… Я ее догоню.

И побежала вслед за Олей; дверь хлопнула снова.

— Мужики, а может, черт с ним? — хрипло спросил Борис. — В самом деле…

— Ты туда же? — резко обернулся Тимур. — Скатертью дорога!

— Да нет, — Борис смутился.

— Не дергайся, Тим, — негромко сказал Дрозд. — Это естественно. Мы не ждали, что ты вот так прямо и заявишься к Кону… Это ж первая реакция. Мне самому не по себе.

И сделалось тихо. Они, четверо мужчин, сидели в большом и холодном зале Народного клуба, где на спинках твердых, покрытых растрескавшимся лаком кресел были в изобилии выцарапаны скабрезности. Они сидели перед сценой, плоской, как блин, годной лишь на то, чтобы высаживать по праздникам президиум.

Они были еще очень молоды. Кириллу и Борису было по двадцать два года, Тимуру — двадцать пять, и только Дрозду — двадцать девять. И еще много лет им предстояло мыкаться по таким вот жалким подмосткам, играть спектакли для полупустого зала — в ожидании, пока наконец судьба не преподнесет подарок в виде места в более-менее приличном театре…

— Там такие классные гримерки, — сказал Тимур неожиданно для себя.

— Да? — заинтересовался Кирилл. — Сцену мы все видели… А гримерки — тоже?

— Я бы там жил, — признался Тимур. — Я бы там поселился, ей-Богу.

— Страшно было? — небрежно спросил Дрозд.

— Сначала да, — честно признался Тимур. — Но потом… как-то сам собой проходит страх. Может быть, я ему понравился или он маму вспомнил, но у меня почему-то такое классное предчувствие…

Тимур помолчал. Сказал совсем другим тоном:

— Ребята, мы сейчас всем поперек глотки. Все, чьи спектакли идут на Коне, на нас навалятся единым фронтом, имейте в виду…

— Ясное дело, — задумчиво сказал Дрозд. — Тима, надо как-то девчонок оградить. Нам с Кирюхой и Борькой все это до лампочки, а вот Ольга…

Хлопнула дверь. Вернулась Вита. Сияющая, несмотря на длинную царапину поперек щеки.

— Значит так. — Вита уселась на край сцены с видом победительницы. — Ольга работать будет, она у нас самая талантливая, самая хорошая, просто гениальная… И спектакль у нас гениальный. И, Тима, если у тебя есть сигареты в сумке, угости меня, пожалуйста, я заслужила.

Тимур вытащил непочатую пачку, бросил Вите над головой Дрозда; девушка лихо поймала сигареты. Благодарно цокнула языком.

— Все тебе, — сказал Тимур. — Ты действительно заслужила. Только не кури, ради Бога, в зале — мне еще проблем с пожарным недостает…

Вита обворожительно улыбнулась, и Тимур подумал, что девицу ждет блестящее будущее. Пусть только режиссеры увидят ее на Коне! Пусть увидят, на что она способна!

— Когда станешь примадонной, угостишь и меня, — сказал неожиданно севшим голосом.

— Ты же не куришь, — прыснула Вита.

— Конфетой угостишь… Все. Хватит трепаться. На сцену.

— Тим.

Он обернулся, но увидел сперва только огонек сигареты, похожий на красную аварийную лампочку.

— Привет, Тимка…

Тогда Тимур узнал этого человека — по голосу.

— Добрый вечер, — отозвался сдержанно.

— Что так сухо? — мужчина вошел в круг света под фонарем. У него было выразительное моложавое лицо; на кончике чуть крючковатого носа кокетливо сидели крошечные очки в модной оправе.

— Ты что-то хотел мне сказать? — спросил Тимур.

Собеседник откинул со лба красивую седую прядь:

— Собственно, да… Хотел.

— Так вот: я не стану тебя слушать, Дегтярев. Кон выразил пожелание увидеть мой… наш с ребятами спектакль в субботу, восемнадцатого. Приходи, если хочешь. Если сможешь достать билет.

— Мальчик вырос…

Дегтярев усмехнулся.

— Давно. Ты только сейчас заметил?

— Я боюсь за тебя, — жестко сказал Дегтярев. — Ты отвечаешь за жизнь и здоровье своих актеров… Ты их подставляешь, кладешь на плаху. А знаешь, что такое депрессия после провала на Коне? Ни черта ты не знаешь.

— Провала не будет. Я понимаю, тебе очень хотелось бы, но провала не будет…

— Будет провал! Будет! Ты же неуч, Тима. Тебя ничему так и не научили за пять лет в институте… Я же видел твои курсовые работы. Это дилетантизм, Тима. Кон такого не потерпит никогда. Я немножко знаю его вкусы…

— Пошел к черту! — сказал Тимур и захлопнул перед носом Дегтярева тяжелую дверь подъезда.

— Мама?

Мать сидела за кухонным столом. Перед ней стояла тарелка с полу-плиткой шоколада и пустая на три четверти бутылка коньяка.

— Мама?! — Тимур в ужасе остановился в дверях.

— Беседовал с отцом? — спросила мать, не оборачиваясь.

— Да, — сказал Тимур упавшим голосом. — То есть нет… Не о чем нам беседовать! Я его к черту послал.

— Ну и правильно, — сказала мать, опуская голову на сплетенные пальцы. — Я его тоже послала… когда-то… — она хохотнула. — Тима… когда я шла первый раз на Кон, я, дура, тоже ничего не боялась. Молодая была, моложе тебя… Помню, как мы вышли на поклон. А самого спектакля — не помню. Помню, стою на краю сцены, мокрая, горячая, в пудре… Зал — как море… С ума посходили, орут «браво», чуть с балконов не падают.

Она торопливо плеснула из бутылки в рюмку, отхлебнула коньяк, как воду. Поморщилась, затем улыбнулась:

— Да… Это было такое счастье… И сто спектаклей — счастье, жизнь… И сто двадцать… И сто пятьдесят… Одну роль я почти семнадцать лет играла, Тимочка. Мне другие роли предлагали — не бралась, думала, не стоит; вот отыграю свой «Шторм»… А когда «Шторм» сошел с Кона, мне уже было за сорок, а я играла восемнадцатилетнюю… «Шторм» выдержал сто пятьдесят семь представлений! Я поняла, что больше никогда и ничего не сыграю. Не могу ничего играть после моей гениальности на Коне. Обо мне так и говорили — «гениальная Тимьянова»… А я не знаю, была ли я хорошей актрисой или Кон сделал меня такой, потому что ему понравился спектакль. Возможно, именно Кон и убил во мне актрису. Это как наркотик — к нему пристрастишься, а потом — пустота. Я могла бы играть по сей день, я могла бы работать, Тима! Кон… Я так его любила. Я его обожала, это чудовище! Лучше бы тебе держаться от него подальше… Нр ты не хочешь синицу в руках. Ты не хочешь годами ставить детские утренники…

— Не в том дело, мама.

— Я знаю, в чем дело, — сказала мать раздраженно. И тут же попросила почти шепотом: — Тима… Обещай, что ты хоть мне-то спектакль покажешь. Прежде чем тащить его на Кон…

Женщина стирает белье в ледяной воде. Всхлипывает, стискивает зубы — и стирает снова, трет о железную гофрированную доску, вода в тазу берется льдом, женщина ранит руки, но продолжает стирать…

В ремарке нет никакой стирки, нет мороза, нет грубого фартука прачки. Согласно пьесе, героиня сейчас скучает на даче, сидит в беседке, разговаривает с гостем под далекое пение граммофона…

— Молодец, Оля. Умница! Кир, не подходи так близко. Держи дистанцию — во всех отношениях…

Репетиция шла своим чередом; Тимур сидел в зале, в пустынном царстве скрипучих кресел, и ему казалось, что он видит исходящую от ребят энергию. Купается в ней; с Кириллом надо будет дополнительно поработать, он немного проваливается в этой сцене, роль Писателя — не из легких… Но Тимур знает, что и как сказать, что и как сделать, чтобы все встало на свои места. Оля молодец. А Дрозд… Что с Дроздом? Определенно что-то происходит, надо будет выяснить после репетиции…

Женщина отбрасывает мокрую тряпку. Ее руки сведены судорогой, она не может пошевелить и пальцем. Ведет светскую беседу.

…Три года назад Тимур поставил этот спектакль в собственном воображении и многократно просматривал его, критиковал и снова просматривал, проигрывал по очереди все роли, разочаровывался, ненавидел, гнал прочь… Вскакивал ночью от внезапных ярких снов — а эту сцену можно бы изменить вот так… Возвращался к спектаклю, зачитывал пьесу до бурых пятен кофе на страницах, рисовал мизансцены, вылавливал в толпе лица людей, похожих, как ему казалось, на вымышленных им героев. Вот беда — с каждым новым просмотром то, что виделось Тимуру, все более отдалялось от исходника, от пьесы, от текста, знакомого «со щенячества»; Тимур ставил курсовые и дипломные работы, был в институте на хорошем счету, но только полгода назад набрался смелости и окликнул в коридоре проходившую по своим делам студентку Виту — чтобы предложить ей роль в «Трех братьях»…

…Здесь будет перемена света. Тимур точно знает, каким должен быть этот свет, примитивное клубное оборудование не способно на такой эффект, но Кон… Кон сделает.

…Кирилл и Борис нашлись одновременно. Оля пришла позже — перед этим ее роль играла друга актриса, но только с появлением Дрозда все стало на свои места, и призрачные персонажи навязчивых Тимуровых снов стали наконец обрастать плотью, и тогда он ронял с ужасом, что все делал неправильно, что эти вот живые люди властно меняют его замыслы самим своим существованием и что все надо начинать с начала…

…Ему казалось, что музыка в лирической сцене Дрозда и Оли так же материальна, как его, Тимура, рука. Что он может протянуть ее и подтолкнуть диалог — в нужную для спектакля сторону.

…Понял, что надо начинать с начала. Не все поверили ему сразу — тот же Борис долго сомневался, смотрел недоуменно, «а нас на мастерстве учили по-другому»… И Дрозд вовсе не легковерен, но именно Дрозд, пожалуй, первый поверил полностью. Тимур помнил, как однажды, заявившись пораньше на репетицию, услышал случайно слова, для его ушей не предназначенные. «Тимка чует время, говорил Дрозд. — То, что он делает, на первый взгляд, кажется ересью, фигней, но ты вспомни историю театра, Борь…

Надо сказать, что Дрозд никогда никому не льстил — и потому, наверное, его актерская судьба никак не могла сложиться.

…И вот этот спектакль, проросший сквозь Тимура, как, говорят, прорастает бамбук сквозь живое человеческое тело — вот он обрел свою жизнь. Он существовал отдельно, самостоятельно; если Тимура, к примеру, завтра собьет машина — спектакль все равно останется… во всяком случае, Тимуру хотелось бы в это верить.

…Темнота. Умолк магнитофон, погасли все огни на сцене, погасла дежурная лампочка за кулисами.

— Привет, — сказал в темноте Дрозд, и этой реплики не было в пьесе. — Опять вырубили.

— Ничего страшного, — сказал Тимур. — Зажжем свечи.

— У меня озвучку переназначили на вечер, с пяти и до одиннадцати, — сказал Дрозд. — Каждый день, до восемнадцатого включительно… Что будем делать, Тима?

— Ты же понимаешь, — устало сказал Тимур. — Это сделано специально, чтобы сорвать нам репетиции.

Дрозд почесал мочку уха:

— То есть вопрос стоит таким образом: мне бросать работу?

— Как ты думаешь: Кон примет этот спектакль? — спросил Тимур, глядя Дрозду в глаза.

Он был двухметрового роста, Дрозд. Тимур смотрел на него снизу вверх.

— Как ты думаешь, если бы нас не боялись… если бы у нас не было шансов — хор кто-нибудь почесался бы, чтобы нам помешать?

— Да, Тима, — сказал после паузы Дрозд. — Я понял… Если мне не дадут отпуск на эти две недели — придется увольняться.

— Это твое решение, — сказал Тимур глухо. — Но мне кажется, что ты прав.

«Комедия характеров» в дегтяревской постановке была единственным спектаклем Кона, которого Тимур до сих пор не видел. Это был самый свежий спектакль, последняя премьера; в ночную очередь под стены Кона Тимур отправился без содрогания, даже с некоторым удовольствием: Тимур любил эти ночевки, даже зимой, даже в дождь; ночь перед кассой была преддверием радости, началом спектакля, красивым ритуалом, требующим от истого театрала выдержки и смирения.

Пристроившись на складном стульчике у костра из деревянных ящиков, слушая треп нескольких «чистых» театралов и нескольких театралов-спекулянтов — а эти-то были завсегдатаями ночных очередей,

Тимур снова и снова прогонял перед глазами свой спектакль, мысленно делал замечания актерам и прогонял снова, пока его не толкнули локтем в бок, довольно невежливо:

— Тимка, а ты что здесь делаешь?

Тимур поднял глаза. У костра обнаружился его однокурсник Илюха и камуфляжной куртке и ватных штанах — с оглядкой на холодную ночь.

— За билетами сижу, — сказал Тимур.

Илюха присвистнул:

— Что, за билетами на собственного бати спектакль?

— Это какого бати? — подозрительно спросил ближайший справа театрал-спекулянт. — Дегтярева? Он же Тимьяновой сын, Греты!

— Одно другому не мешает, — хохотнул Илюха.

— Заткнись, — сказал Тимур.

— Ну, прости, Илюха тут же пошел на попятный. Просто странно мне…

Тимур промолчал.

Категорически запрещается использовать на сцене открытый огонь! Категорически, Тимьянов! Я предупреждала!

— Но ведь света не было, — повторил Тимур, стараясь, чтобы голос звучал доброжелательно. — Мы оплачиваем эту сцену и хотели бы, чтобы условия…

— Кто позволил вам занимать помещение до часу ночи? У нас уже был подобный разговор, помните, Тимьянов?

На столе перед администраторшей лежала огромная коробка конфет. Но женщина не смотрела на коробку — она смотрела Тимуру в глаза; раздражение ее не было наигранным. Она действительно очень шилась.

После бессонной ночи оставаться невозмутимым было стократ труднее, чем обычно. Тимуру хотелось стукнуть по столу кулаком — так, чтобы проклятая коробка конфет подскочила. Ему хотелось высказать в лицо этой женщине все, что он думает по поводу ее клуба, и руководства этим клубом, и облеченных властью тетушек, обожающих запреты; потом, возможно, будет стыдно и, что самое главное, спектакль перед самой премьерой окажется на улице…

— Я обещаю, что огня больше не будет, — сказал Тимур кротко. — Я обещаю, что мы будем освобождать сцену не позже двадцати трех ноль-ноль… Я очень прошу вас отпереть подсобку и вернуть нам наши вещи.

И он вытащил из нагрудного кармана и положил поверх коробки свой последний козырь — два билета на Кон. На «Комедию характеров» — два билета, пропахшие дымом ночного костра, оплаченные бодрствованием в очереди и остатками сбережений. (Второй билет он собирался продать перед началом спектакля по «вечерним ценам» — и таким образом хоть как-то залатать дыру в бюджете.)

Он смотрел, как меняется выражение лица администраторши. Как она разглядывает билеты — сперва брезгливо, затем недоуменно, потом с интересом. И как наконец решается взять их в руки.

Билеты на Кон — ослепительно-белые, без виньеток и лишних надписей, только дата, ряд и место. И в уголке надпись от руки: «Кон ждет вас».

— М-да, — сказала администраторша задумчиво.

Билеты были в партер. Спекулятивная их стоимость равнялась двум зарплатам администраторши. Не удивительно, с такой-то родней, неприязненно подумала она, и хотя вслух ничего не сказала, но прочитать эту мысль на желтом нахмуренном лбу не сумел бы только слепой.

— Ладно, Тимьянов, — сказала женщина, выдержав для приличия паузу. Вот вам ключи от подсобки. Если еще раз увижу на сцене огонь или, упаси Господи, кто-то закурит… Ноги вашей не будет в этом помещении. Так и знайте.

После обеда пошел дождь; Тимур упаковал коробку с фонограммой в полиэтиленовый пакет, листы с партитурой с толстую пластиковую папку, надвинул капюшон на самые брови и пошел к Кону.

Перед служебным ходом никого не было, но Тимур не обольщался. За этой дверью наверняка наблюдают, и все, кому надо, уже через полчаса узнают, что «упрямый мальчишка приперся к Кону со своими шмотками»…

В прихожей Тимур постоял, давая глазам привыкнуть к полумраку, позволяя дождевой воде сбежать с плаща и ботинок и собраться в небольшую лужу на каменном полу. Привыкая к пристальному взгляду. Принуждая себя расслабиться — и не бояться.

— Добрый день. Я принес фонограмму и все, что надо.

Тишина. Легкий сквознячок, подталкивающий к лестнице.

Негнущимися от холода пальцами Тимур расстегнул плащ. Повесил на ближайшую вешалку; взглянул на себя в зеркало, но увидел только темный силуэт с объемистым пакетом под мышкой.

Тщательно вытер ноги о ворсистую тряпку под лестницей. Замешкался, прежде чем ступить на первую ступеньку; тонкий скрип раздался где-то наверху — будто ветер качнул неплотно закрытую дверь.

Повинуясь зову, Тимур двинулся вверх. На втором этаже остановился — в прошлый раз его поманили светом налево, но теперь в темпом коридоре не видно было ни искорки. Вместо этого едва слышный скрип раздался сверху; Тимур поднялся на третий этаж и снова остановился в нерешительности. Чужой взгляд пощипывал кожу, будто лица и волос то и дело касались бесплотные крылья. Ощущение не было приятным, Тимур с трудом сдерживался, чтобы не почесаться.

Огонек слева. Тимур ускорил шаги, почти побежал; споткнулся в полумраке о свернутую в рулон ковровую дорожку и, не удержавшись, грохнулся на пол.

Поднялся. Потер колено, автоматически вытер ладони о штаны.

Огонек все еще маячил впереди; шагов через двадцать Тимур остановился под лампочкой в проволочной оплетке. На крашеной стене было крупно написано мелом: Смотри под ноги, Тимур Тимьянов.

Тимур улыбнулся. Ему почудилась доброжелательная интонация. Не раздражение, а дружеское ворчание. Почему он «услышал» надпись именно так? Действительно ли Кон благоволит к нему?

— Постараюсь, — сказал он вслух. — Темно…

Лампочка вспыхнула ярче, в ее свете Тимур увидел дверной проем и десяти шагах перед собой. Уверенно шагнул вперед и снова чуть не упал — за дверью пол резко шел вниз, Тимур поскользнулся на невысоком, но очень крутом пандусе. Впереди обнаружился новый коридор, через равные промежутки освещенный все теми же тусклыми желтыми лампочками.

Двадцать шагов. Поворот. Четырнадцать шагов. Лестница. Два пролета вниз, поворот. Десять шагов. Поворот. Лестница, два пролета вверх…

Тимур не был уверен, что способен выбраться самостоятельно. Некстати вспомнился Дегтярев — как он однажды хвастался, что умеет ориентироваться в недрах Кона чуть ли не с завязанными глазами…

Врал?

Заблудился? — написано было мелом на стене. Тимуру снова померещилась добрая насмешка; вот бы увидеть хоть раз, как появляются эти надписи. За всю историю Кона этого ни разу никто не видел, та любительская видеозапись — явная грубая подделка…

— Заблудился, — признал он честно.

Впереди скрипнула дверь — явственно и тоже, кажется, насмешливо. Тимур оказался в маленьком зале; направо вели три одинаковых двери, средняя была чуть приоткрыта, и сквозь неширокую щель пробивался электрический свет.

Тимур вошел.

Разнообразная аппаратура занимала собой почти все пространство небольшой комнаты. Здесь мог одновременно находиться только один человек — либо стоять столбом посреди всего этого нагромождения техники, либо сидеть на высоком вертящемся стуле с вытертой обивкой. В стене напротив двери имелось прямоугольное окошко. Тимур увидел собственное отражение в стекле — настороженные круглые глаза, темные волосы, налипшие на потный лоб… Да ведь он весь по-щенячьи мокрый, и не от дождя, та влага осталась внизу, на плаще…

Свет в аппаратной померк, и тогда вместо собственного бледного лица Тимур увидел сцену. У него захватило дух.

Сцена была рядом, прямо перед глазами. Сцена казалась огромной, сцена была клочком потустороннего мира, в одиноком белом луче, простреливавшем из кулисы в кулису, подрагивал воздух, будто над костром… А возможно, Тимуру померещилось. Ведь он готов был увидеть здесь чудо — и увидел; эта сцена была главным достоянием Кона, его лицом. Здесь те, кого Кон принял, имели полную власть над чужими душами. А те, кого Кон отверг…

Тимур не стал думать дальше. Просто оборвал мысль, как ненужную нитку.

Одинокий луч на сцене погас, и вспыхнул свет в аппаратной. Темное окошко превратилось в зеркало — Тимур снова увидел себя, на этот раз счастливого, с круглыми горящими глазами.

Нужно взять себя в руки. Излишняя восторженность ник чему: Кон не любит восторженных дураков…

Чужой взгляд не исчезал, хотя смотреть было неоткуда. Темноты почти не осталось — вокруг были деревянные стены с наклеенными на них календарями, пульты, такие пыльные, будто к ним не прикасались много лет…

Тимур присмотрелся.

Вся аппаратура, новая и древняя, выглядела брошенной. Пыль, оборванные кабели, старая лента, застрявшая в головке магнитофона.

Неужели для Кона все это — бутафория?! Вовсе не намагниченная лента вызывает к жизни музыку на этой сцене… не удивительно, если учесть, как звучат на Коне фонограммы — любые, самые примитивные… Конечно, лишь в том случае, если Кону нравится спектакль…

Тимур резко обернулся к окошку — ему показалось, что за стеклом промелькнула бледная тень.

Нет, не показалось.

С той стороны в окно смотрели. Человек. Скудный свет из рубки падал на его бледное лицо.

Дегтярев.

— Здравствуй, Тима! Ты уже принес фонограмму? Классно, молодец…

Тимур в который раз поразился умению Дегтярева менять лицо. Сейчас это — заботливый отец, искренне желающий сыну успеха. Конечно, ведь Кон слышит их разговор… Интересно, умеет ли Кон распознавать человеческое притворство? Игру не на сцене, а в жизни?

Тимур улыбнулся. Дегтярев — глупец. Ведь Кону нет дела до их отношений: даже если они обменяются самыми грязными оскорблениями, даже если передерутся, Кон не скрипнет и дверью, ему, образно говоря, плевать. Вот если бы Дегтярев решился, например, украсть или испортить фонограмму — тогда бы Кон вступился, ведь для него абсолютная ценность — спектакль, а не какие-то там человеческие разборки.

Возможно, Дегтярев тоже понимал этого. Но все-таки лицемерил по старой, въевшейся в плоть привычке.

— А ведь сегодня мой спектакль, Тима, сегодня «Комедия характеров»… Ты уже его видел?

— Нет, — сказал Тимур. Врать не имело смысла.

Дегтярев смутился. Или сделал вид, что смущен:

— Вот какая история… У меня ведь именно на сегодня нету контрамарок.

— Ничего, — сказал Тимур. — Когда-нибудь посмотрю. Надеюсь, он не скоро сойдет со сцены?

В глазах Дегтярева промелькнула настоящая холодная злость. Что за намек померещился ему в словах сына — Тимур задумываться не стал.

Обратно Кон не вел его; Тимур некоторое время возвращался прежним путем, а потом заблудился по-настоящему.

Театр заполнялся людьми; Тимур слышал отдаленные голоса. Собирались актеры «Комедии…», собирались цеха, хлопали двери — без участия Кона, по воле каких-нибудь легкомысленных гримерш. Вся эта вечерняя жизнь происходила где-то рядом — и далеко: за сорок минут блуждания по коридорам Тимур не встретил ни единого человека, да он, собственно, и не стремился…

В какой-то момент он устал. Опустился на бетонную ступеньку, холодную и не очень чистую.

Когда он был совсем маленьким… Лет до шести. Мать водила его за кулисы Кона… Помнится, он даже ждал ее в гримерке, рисовал цветными карандашами, которые привез из какой-то экзотической страны добрый папа Дегтярев… Тогда Кон не казался ему чем-то особенным. Просто здание, просто театр, точно такой же, как все другие театры… Правда, рисовать его тянуло только тогда, когда он усаживался за мамин гримировальный столик. Потом, в школе, у него были сплошные трояки по рисованию…

Он рисовал людей. Не деревья, не природу — только людей. Один ругает, а другой оправдывается. Один зовет, а другой спрятался и не отвечает. Один убегает, другой гонится… Один раз он даже нарисовал человечка, который врет, вот только ни мать, ни другие ценители «творчества» задумки не поняли. Ни красные уши, ни кривой рот не сказали им правды о нарисованном врунишке…

(В детском саду почему-то было принято, чтобы мальчики рисовали машины. Тимур находил себе отдушину, рисуя водителей в окне — придумывая им судьбы, проблемы, правда, забывая при этом заштриховать колеса или капот. Воспитательницы укоризненно качали головами…)

А за гримировальным столиком никто не указывал Тимуру, что и как рисовать. Устав придумывать человечков, он долго смотрел в зеркало, на свое лицо, с двух сторон подсвеченное лампами, и начинал рисовать автопортреты. Всякий раз получалось по-разному: толстый грустный мальчик с голубыми глазами, тощий злой мальчишка с черными глазами-точками, а однажды вышла и вовсе девчонка, тогда Тимур разозлился и порвал рисунок…

Он рисовал, а над дверью гримерки бормотал динамик. Тимур знал спектакль наизусть; он знал, что через пять минут после «смерти» заиграет красивая музыка, и еще минут пятнадцать будет только музыка и шум аплодисментов, а потом придет мама, радостная и измученная, и надо будет уступать место перед столиком и ждать на диване, пока она сперва «намолчится», потом переоденется, умоется, потом наконец кивнет Тимуру, и можно будет рассказать о том, что случилось сегодня в садике…

А потом он пошел в школу, и мама перестала брать его на Кон. За восемнадцать лет разлуки он забыл все, забыл динамик, кресло, карандаши и автопортреты, а вот теперь, задержавшись на холодной лестнице, вспомнил в деталях…

…Под ногами обнаружился смятый фантик. Тимур, ни о чем не думая, поднял его и развернул.

Ты мог бы пойти сегодня на спектакль?

Даже не «хочешь», а «мог бы»…

— Я бы мог, — сказал Тимур. — Я был бы очень благодарен, если бы мне разрешили… У меня вообще-то были билеты, но я их отдал…

Сквозняк, холодный и резкий, тронул его затылок. Тимур обернулся…

Иди, — было написано углем на светло-бежевой стене.

И приглашающе качнулась лампочка в конце коридора.

Он сразу же забился на галерку — стыдясь своих мятых брюк и огромных мокрых ботинок. В партере толпилась публика в вечерних нарядах; здесь же, на втором ярусе, обретались студенты, которых пускали на Кон по разнарядке, да обалдевшие от счастья ловцы «входного, без места».

Тимур устроился неплохо — пусть сбоку, но зато в первом ряду. Оперся локтями о вытертый серый бархат; стал разглядывать публику.

Несколько лиц, примелькавшихся в теленовостях. Нарядные дамы в сопровождении состоятельных мужей, известный киноактер, известный политик, еще кто-то с преувеличенно-значительным лицом в компании двухметровой костистой блондинки…

Администраторша Народного клуба с мужем — оба разодетые в пух и прах, оба прямо-таки лоснятся от гордости.

Полным-полно приезжих. В изобилии иностранная речь; спектакли Кона все понимают без перевода. Приезжают на день, на два, заранее заказывают билеты; привозят с собой лучшие платья, переодеваются прямо в поезде и после спектакля, счастливые, идут сразу же на вокзал. Десятки турфирм зарабатывают на «театральных» экскурсиях…

Дегтярев сидел в специальной боковой ложе. Вот скользнул взглядом по ярусу — невзначай… Посмотрел снова, внимательнее. Неискренне улыбнулся, помахал Тимуру рукой.

Тимур помахал в ответ.

Все места были заняты уже после второго звонка. Все до единого.

Тимур некстати вспомнил: «Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…

Раздраженно тряхнул головой.

После третьего звонка Кон никого не пускает в зал. Ни-ко-го. Все давно усвоили это, и на Кон приходят загодя, опоздать сюда — все равно что опоздать на самолет… Тем более что билеты по цене сравнимы. И еще: перед спектаклями Кона никто никого не предупреждает о необходимости выключить мобильные телефоны. Мобилки и пейджеры просто не срабатывают в помещении Кона, и все об этом знают…

Свет в зале стал гаснуть. Глядя сверху на ряды ухоженных голов, на шеренги внимательных лиц, Тимур вдруг подумал не без гордости, что ни с кем из них, сидящих сегодня в партере, Кон не разговаривает. Потрясает — да, это случается почти каждый день. Но не разговаривает.

Открылся занавес.

Дождь не прекращался. Тимур брел, не разбирая луж.

Дегтярев… За это можно простить и лицемерие, и даже предательство. Пусть хоть какую грязь разводит за кулисами, но Кон принял его спектакль, а значит, Дегтярев сотворил в своей жизни нечто значительное и доброе. Потому что люди, расходившиеся вечером с Кона, были добрыми, все, даже администраторша Народного клуба. И будут добрыми до самого утра, а возможно, и весь завтрашний день. А может быть, даже целую неделю…

Тимур шел. Ботинки его промокли.

Ведь что такое эта «Комедия характеров»? Ну, хорошая пьеса. Ну, неплохие артисты, несколько удачных находок… И — жизнь. А кто вдохнул эту жизнь в действо на сцене, Дегтярев или сам Кон, не очень-то важно, потому что если бы спектакль Дегтярева был плох, Кон бы его не принял…

Единственное, что немного смущало Тимура, — ощущение уже виденного. То, что он никогда прежде не ходил на «Комедию характеров», не подлежит сомнению; откуда же это чувство, будто смотришь спектакль не в первый раз?

Впрочем, стоит ли огорчаться по этому поводу… Он ведь попал в театр раньше, чем в ясли, и за четверть века успел пересмотреть столько спектаклей…

Тимур остановился у фонарного столба. Подошел ближе. Ткнулся лбом в мокрый бетон.

Боже, всемогущий Боже, если ты меня слышишь… Сделай так, чтобы Кон принял мой спектакль. Ты же видишь, Господи, он хорош. Он не хуже дегтяревского, нет, он лучше! Я не могу молиться Кону — он плевал на мои молитвы, он верит только в то, что видит… Но ты, Господи, ты ведь поможешь мне?

Во всем темном доме горело одно только окно. Окно их с мамой маленькой кухни.

— Тим, можно тебя на пару слов?

Счетчик неприятностей в душе Тимура щелкнул, не дожидаясь, пока Вита объяснится. Они остановились перед дверью туалета; Вита нервно пощелкала зажигалкой:

— Сигареты есть?

Тимур, ни слова не говоря, вытащил из кармана початую пачку.

— Меня грозят выгнать из института, — сказала Вита, закуривая.

— За что?

— На восемнадцатое назначили дипломный спектакль. У меня там роль — сам знаешь, на три копейки, «кушать подано»… Но куда там. Не подступись. Или я играю восемнадцатого, или меня вышибают без права восстановления. Ну, как?

Тимур молчал.

Вчерашняя «Комедия характеров» еще жила в нем. Смехом зала, напряженной тишиной, подступающим к горлу комом. Отзвуком аплодисментов.

Вит… После восемнадцатого… На кой черт тебе эти корочки? Сколько ходит людей с дипломами, ни на что не годных, никому не нужных… Ну, напишут тебе в корочках — «актриса». И что, ты с ним на сцену вылезешь, с дипломом? Зрителю покажешь? Чтобы он поверил?

Вита молчала. Сигарета тлела в ее руке, пепел падал прямо на пол.

— А то, что ты действительно актриса… Настоящая, глубокая, зрелая… это же всем понятно, когда ты выходишь на сцену. Они хотят тебе сломать хребет, понимаешь? Если ты решишь восемнадцатого играть свое «кушать подано» — об тебя ноги вытрут и дальше пойдут… И что бы потом ни написали в дипломе, хоть «гениальная», это уже не будет иметь значения, понимаешь?

Вита молчала.

Сигарета в ее руке прогорела до самого фильтра.

— Завтра у нас конкурс клубной самодеятельности, — с сожалением сказала администраторша. — Так что сцена, извините, занята с двенадцати до десяти. Но могу вас пустить в паркетный зал, это там, где танцы… Разумеется, под вашу ответственность, Тимьянов, там очень дорогой паркет…

— Нам не нужен паркет, — сказал Тимур, сдерживая отчаяние. — У нас три дня до премьеры! Нам нужна сцена!

— Но это же Народный клуб, — сказала администраторша укоризненно. — Это же плановое мероприятие, понимаете?

— Понимаю, — сказал Тимур.

Он устал. Да эти десять дней он вымотался, как футбольный мяч. Его били со всех сторон, он метался, ухитряясь каким-то образом добиваться своего, пусть с потерями, пусть на пределе возможностей, но — добиваться…

Уже заказана машина — отвезти декорации.

Уже есть договор с монтировщиками, не раз и не два работавшими на Коне.

«Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…

— Пустите нас на ночь, — сказал Тимур. — Это очень нужно. Пустите!

Администраторша смотрела на него немолодая, неумная, не очень счастливая женщина.

На дне ее глаз еще жило воспоминание о «Комедии характеров» — смех, мысль, тишина, отзвук аплодисментов…

— Не дай вам Бог, Тимьянов, зажигать на сцене настоящие свечи!

— Не будем.

— И не дай вам Бог, опять разливать на сцене воду — от этого покрытие коробится!

— Не будем…

— Если вы мне клянетесь, Тимьянов, что в помещении будут находиться только ваши люди… Только те, кто записан у меня в заверенном списке!

— Клянусь!

…и если на сцене не будут курить — в порядке исключения, Тимьянов. Слышите? Я допущу вас в зал ночью — в порядке исключения.

— Тим… Можно тебя на минутку?

Борис. Опять что-то случилось.

— Тим… У меня мама заболела… отец в ночной смене, некому с ней ночью… Тим, не могу я сегодня. Ну хоть убей… Давление высокое. У нее, когда давление… понимаешь?

Тимур закрыл глаза. Ему показалось — на секунду; когда он поднял веки, оказалось, что Борис смотрит на него с недоумением и ужасом.

— Боря, — сказал Тимур. — Хочешь, я найду для твоей мамы сиделку? С медицинским образованием?

— У меня денег…

— Совершенно бесплатно? Хочешь?

— Тима…

— Боря. Осталось три дня. Мы не можем делать прогон без тебя. Мы не можем.

— Но мама…

— Я же сказал, что приведу сиделку.

— А если ей станет хуже? — в глазах Бориса мелькнула тень истерики. — А если… я же не смогу жить! Я же…

Тимур взял его за воротник. Притянул к себе, к самым глазам:

— Ей не станет хуже. Ей будет лучше, это я тебе говорю! Я найду самую лучшую в городе медсестру. Я оплачу лекарства… Я найду профессора, и он бесплатно будет с ней сидеть! Всего несколько часов, с одиннадцати до пяти утра! Ну как, согласен?!

Борис молчал. Хватал воздух ртом, как рыба.

— Тима, ты не забыл о своем обещании?

— Я разве что-то обещал, мама?

Длинная пауза.

— Ты обещал позвать меня на генеральный прогон.

— Нет. Я не обещал.

— Тима. Послушай… Нет, не слушай. Не слушай никого, только себя… шагай через меня, шагай через всех… ради искусства… оно того стоит… если Кон оценит тебя — все простят тебе… все простят… даже те, через кого ты переступил…

— Мама, отдай бутылку. Ну отдай! Тебе нельзя больше!

— Господи, как мне тяжело. Знать все наперед — и ничего не уметь объяснить… Я знаю. И не могу убедить тебя. Тим, я приду на прогон восемнадцатого утром. И ты не сможешь помешать мне. Кон меня знает, он знает, что ты мой сын, он меня пропустит.

Начало ночной репетиции назначено было на одиннадцать ноль-ноль. Во всем здании клуба никого не было. Дремал вахтер в запертой прихожей на сдвинутых стульях, покачивались на сквозняке бумажные гирлянды, непременный атрибут всех смотров самодеятельности.

— Который час?

— Одиннадцать сорок…

Тимур и Дрозд дежурили у входа, чтобы сразу услышать, когда Кирилл постучит в запертую стеклянную дверь. Но минуты шли, а Кирилла не было.

Без десяти двенадцать.

— Спокойно, Тим. Все бывает. Я в Кирюшку верю. Он придет.

Ноль часов две минуты. Ноль часов тридцать минут…

В холле появилась Вита. Молча протянула карамельку Тимуру и еще одну — Дрозду.

Ноль часов сорок минут.

— Я его видела сегодня… то есть вчера вечером. Он был веселый, никакого намека… даже мысли не было, что он может не прийти!

Тимур молчал.

В одиннадцать десять младший брат Кирилла, с которым Тимур говорил по телефону, утверждал, что Кир пошел на репетицию. Вышел уже давно.

— Иди к ребятам, — сказал Тимур Вите. — Возьми у меня в сумке термос с кофе, литровый такой, знаешь…

— Ага, — деловито обрадовалась Вита.

Вахтер храпел.

Ноль часов пятьдесят девять минут…

Тихий стук в стеклянную дверь.

Они вскочили одновременно — Тимур и Дрозд. Осторожно, чтобы не разбудить вахтера, вынули железную скобу, соединявшую ручки дверей; Кирилл вошел — странно, боком, надвинув на глаза вязаную лыжную шапочку.

— Кир?!

— Руку сломали, — сказал Кирилл, будто извиняясь. — Тим… Это ничего. Руку сломали, но ведь не ногу же… А морду гримом залеплю, ничего и не видно будет… Сотрясения, сказали, нет… Только руку сломали… Такая шобла, человек пять…

Под правым глазом Кирилла растекался синяк. Щека расцарапана, губы разбиты; правая рука висела на перевязи, в лубке, и видны были синие, перепачканные гипсом пальцы.

«Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…

Тимур без сил опустился на скрипучий стул.

— Кирюха…

— Я в травмпункте был, — сказал Кирилл. — Сказали, сотрясения нет… Это же классно, Тим. Было бы сотрясение — я бы, наверное, не смог играть. А так — могу! Подумаешь, мой Писатель будет в гипсе… Это даже интересно. Вот такое художественное решение. Или можно гипс снять, а после премьеры надеть… Ты слышишь меня, Тим?

Тимур молчал. Перед глазами у него плыли цветные пятна.

Днем семнадцатого числа они провели последний прогон на сцене Народного клуба. Администраторша, которую никто не звал, явилась сама и уселась посреди пустого скрипучего зала.

— Поразительно, — сказала она потом, отловив Тимура в коридоре.

— Я думала, это классика…

— А это и есть классика, — сказал Тимур.

Администраторша недоверчиво покачала головой:

— Какая же это классика? Классика ведь скучная…

Ночь с семнадцатого на восемнадцатое Тимур опять не спал. Знал, что надо быть в форме, проглотил даже снотворное, но ядовито-желтая таблетка ухнула, будто в прорву, безо всякого эффекта.

Он сидел на кухне над какой-то книгой — но читать не мог; смотрел на строчки и слушал, как ворочается в своей спальне мама.

В семь часов он вышел из дому — мама была еще в постели. В половине восьмого к зданию Народного клуба подъехал крытый грузовик; Тимур проследил, чтобы декорации грузились аккуратно и ничего из реквизита не было забыто.

В половине девятого декорации разгрузили у Кона. Несмотря на суетливый утренний час, вокруг собралось изрядное количество зевак.

Монтировщики, с которыми Тимур договорился заранее, начали ставить декорацию ровно в девять.

В девять тридцать к служебному входу подтянулись бледная Оля, суровая Вита, хмурый сосредоточенный Дрозд, похудевший за последние дни Борис и Кирилл с загипсованной рукой.

— Идем все вместе, — сказал им Тимур. — Ничего не пугаемся, ведем себя естественно… Для Кона мы — пока никто, просто приятные незнакомцы. Кон оценит нас во время спектакля… Ну, с Богом?

И они вошли.

Черные стрелки на зеленоватом циферблате показывали девять тридцать восемь.

— Доброе утро, — сказал Тимур, стараясь, чтобы голос его звучал как можно ровнее. — Вот и мы… Ребята, представьтесь, скажите, как вас зовут…

Они по очереди назвали себя. Оля была бледная до синевы, Вита, наоборот, красная, как учительские чернила. Борис тяжело дышал, Кирилл покусывал губы, и только Дрозд, казалось, ничего не чувствовал. Во всяком случае, шарящий по его лицу взгляд не причинял ему видимых неудобств.

— Нам нужно две гримерки, — продолжал Тимур, успокаиваясь с каждым словом. — Для мужчин и для девушек…

Звонко хлопнуло окно наверху, на лестничном пролете.

— За мной!

Он почувствовал себя полководцем, ведущим войско в атаку. Он провожал их, оробевших, к победе. Вел тех, кто ему доверился. Вел наверх по лестнице — к признанию, славе.

В темном коридоре мерцал свет. Две гримерки рядом стояли с распахнутыми дверями: та, в которой Тимур побывал в первый свой визит, и другая, побольше, на шестерых.

Его друзья, понемногу осваиваясь, вертели головами. Послышались первые возгласы восторга; Оля разглядывала себя в зеркале, Борис плюхнулся на кожаный диван, Дрозд вертел краны в умывальнике.

Вита смотрела в окно. Тимур остановился за ее спиной: улица, в этот час многолюдная, казалась муравьиной тропой, а ведь они смотрели всего лишь со второго этажа!

— Все зависит от точки зрения, — сказала Вита, будто прочитав его мысли.

И Тимур согласно кивнул.

В половине одиннадцатого они аккуратно разрезали гипс на руке Кирилла и помогли ему влезть в сценический сюртук. На правую руку с предосторожностями натянули перчатку — Кирилл уверял, что ему совсем не больно и что перелом пустяковый.

Ровно в одиннадцать они начали прогон. Тимур подсознательно стремился к железной пунктуальности — ему казалось, что это должно понравиться Кону.

По команде Тимура Кон дал три звонка. («Отказаться можно в любой момент, я не обижусь. В любой момент, до третьего звонка…») Потом Кон поднял занавес. Потом Кон дал свет.

Они заранее договорились с ребятами, что этот прогон будет в полную силу. Никаких скидок на новое место и новые условия; Кон делает свою работу — выставляет свет, проверяет звук, — а они, артисты, свою.

Тимур сидел в зале — в роскошном зале с мягкими креслами, таком уютном, интимно-театральном — и ничего не понимал.

То ему казалось, что все идет наперекосяк и новая сцена губит ребят, приигравшихся к Народному клубу. Тогда он нервничал и кричал в полный голос, забыв о предоставленном Коном микрофоне:

— Оля, я не слышу! Громче! Борис, громче! Четче слова говори, тебя что, не учили?!

Потом ему показалось, что спектакль выровнялся. Что ребята нашли себя в пространстве, перестали нервничать, что все идет, как надо, что Кон не может не принять такого оригинального, такого смелого, такого…

Потом усталость взяла свое. Он сидел, механически фиксируя просчеты, записывая их на огрызке бумаги, да иногда покрикивал: «Громче!».

Первое действие прогнали за час десять, второе — за час ноль четыре. Тимур автоматически отметил, что первое надо поджать на десять минут за счет ритма, а второе — нормально…

— Тридцать минут перерыв — и собираемся у ребят в гримерке… Коля, поможешь Кириллу?

Дрозд успокаивающе кивнул — мол, и так понятно, не волнуйся, раненого не бросим. Они втянулись в кулисы — возбужденные, веселые каким-то отчаянным весельем, весельем солдат перед рукопашным боем…

— Тима…

Он вздрогнул. На секунду ему показалось, что это Кон обрел голос и зовет его.

Но у Кона нет голоса.

Тимур обернулся. У дверей в зал, в проходе между ложами, стояла мама.

Странно, но он ничего не почувствовал. Ни удивления, ни раздражения, ни радости.

Подошел, мягко ступая по ковровой дорожке:

— Привет.

— Привет, — сказала мать. — Я из яруса смотрела…

— Ловко, — сказал Тимур.

— Ты знаешь, Тима, — сказала мать. — Ты… я ничего не поняла! Просто удивительно… Мне было интересно, я ни о чем не думала, даже о том, что это Кон, а ты — мой сын… Но я ничего не поняла. Наверное, это хороший спектакль?

— Я так думаю, — отозвался он устало.

— Это… странно все… даже пугает, неожиданно… отчасти раздражает… но это все равно хороший спектакль. Да?

Она заглядывала ему в глаза почти заискивающе. Как будто от ответа Тимура зависит, быть ли спектаклю хорошим.

— Да, — сказал он.

— Ребята замечательные, — сказала мать. — Особенно девочки. И этот, длинный… А у того, что Писателя играл, такая боль в глазах, такая настоящая боль…

Тимур открыл рот, чтобы сказать про сломанную руку Кирилла. Но удержался.

Мать приподнялась на цыпочки, будто собираясь поцеловать его в щеку. В последний момент передумала:

— Удачи, Тимка… Ну, удачи.

На двери гримерки, откуда доносились голоса Дрозда и Бориса, было написано красным фломастером: Не передумал? Можешь отказаться до третьего звонка.

Тимур огляделся.

Пусто. Пустой коридор. Когда сюда входили ребята, на двери еще не было этой надписи…

Маленькая лампочка в проволочной оплетке. Не горит; вместо этого ярко сияют два плафона дневного света.

— Не передумал, — сказал Тимур сквозь зубы. — И не надо меня пугать.

В половине третьего он сбегал в кафе и принес обед для всех — ватрушки, сосиски в тесте, кофе, лимонад. На обратном пути у служебного входа его встретил Дегтярев.

Тимур хотел пройти мимо, ограничившись прохладным кивком, но Дегтярев заступил ему дорогу:

— Я видел кусочки твоего прогона…

— Тронут, — сказал Тимур. — Такое впечатление, что весь город собрался сегодня посмотреть «кусочки моего прогона».

— Это занятно, — сказал Дегтярев. — Это своеобразно, даже, наверное, талантливо. Знаешь, на что похож твой спектакль? Захламленная комната, и к самым неожиданным предметам пришпилены булавкой высушенные бабочки. К старым башмакам, к скатерти, к обоям…

Надо было идти, но Тимур стоял. Полиэтиленовый пакет с едой оттягивал руку, почти касался асфальта.

— Да-да, — с усмешкой продолжал Дегтярев. — Пьесу-то знает каждый школьник… но даже я, который сам когда-то ее ставил, сегодня слегка удивился. Ты все вывернул наизнанку. Пьеса о Писателе, но ты сделал ее об Ученом, который вообще-то второстепенный персонаж. Текст — побоку, мотивации — обнажить, и к каждому поступку пришпилить, как бабочку, собственный образ, ассоциацию… Задумка интересная, но получилось во многом формально, Тима. Немножко драма, немножко балет, а то и вовсе музыкальные иллюстрации. Жаль. Если бы толику профессионализма…

Тимур стоял, будто подсознательно хотел услышать… что?

— Забавный спектакль, — с сожалением сказал Дегтярев. Но Кон, мне кажется, его не примет.

— Почему? — спросил Тимур. — Ты знаешь, что нравится Кону?

Дегтярев странно улыбнулся:

— Тима… Это ведь вовсе не секрет — что нравится Кону.

Люди начали собираться загодя — уже к пяти у входа стояли, переминаясь с ноги на ногу, ловцы «входных без места».

Кон любит премьеры. Кроме традиционно распроданных билетов, Кон пускает на премьеры студентов и актеров, да и просто истовых любителей театра — они сидят на приставных местах, на ступеньках, в проходах.

Тимур не сомневался, что те, кто бил Кирилла в темной подворотне, тоже здесь.

Все режиссеры, чьи спектакли шли на Коне, все артисты, занятые в этих спектаклях, на премьеры приглашались автоматически.

Явился Дегтярев. Тимур увидел его издали — и малодушно отступил, ушел через служебный ход. Сейчас у него не было сил на Дегтярева.

Зал был заполнен до отказа. Те, у кого были билеты, сидели. Те, у кого билетов не было, мостились кто как мог; Тимур побродил по второму ярусу, рассматривая сверху знакомые и незнакомые лица, и пошел к ребятам.

Все были готовы. Все были собраны и решительны; на лице Кирилла лежал слишком толстый слой грима, но Тимур понимал, что менять что-либо уже поздно. Если Кон примет спектакль, он скроет от зрителя эту штукатурку. Если Кон не примет спектакля…

Тимур оборвал себя. Надо сказать: «Ребята! Мы на пороге успеха. Это наш самый главный шанс…» — но вместо этого произнес:

— На сцену!

Они молча поднялись.

Тимур шел позади всех. Поражался, как ребята ловко научились ориентироваться в недрах Кона — за один только день; вот звенит первый звонок, но публика давно уже в зале, всем не терпится, все ждут начала зрелища…

Он повернулся и побрел в режиссерскую ложу — ту самую, где не так давно сидел Дегтярев.

Сел в глубине; праздные взгляды зрителей то и дело шарили в поисках режиссера, Тимур не желал чужого внимания, он ждал, пока погаснет свет…

Второй звонок.

Ожидание сделалось нестерпимым.

Когда прозвенит третий — Тимур знал, — все будет решено, хода назад не станет, сразу сделается легче. Но хорошо бы поскорей пережить эти последние минуты, между вторым звонком и последним, третьим…

Вот и он. Слава Богу.

Погас свет. Тимур придвинулся ближе к сцене.

Зазвучала музыка.

Поднялся занавес.

— Тима, остановись! Тима, перестань! Он никогда ничего не объясняет… Пойдем!

Тимур стоял перед дверью служебного входа и тянул ее на себя, и толкал ее, и бил ногами — но дверь не поддавалась. Кон не желал больше видеть его; длинные руки Дрозда оттаскивали Тимура прочь, в темноту, но Тимур возвращался снова и снова — и дергал ручку, и толкал, и бил.

— Ты сам во всем виноват, — глухо сказал Борис. — Теперь поздно…

— Заткнись, — через плечо бросил Дрозд.

— Это правда, Коля, — сказал Борис. — Он нас подставил. Всех.

— Еще слово, и сверну челюсть, — сказал Дрозд так спокойно и ровно, что Борис отступил на шаг:

— Коля… Что я маме скажу?! Если я скажу ей правду… у нее же новый приступ будет, Коль…

Дрозд тяжело обернулся:

— Скажи ей неправду. Скажи… Слушай, уйди, Борька! Я могу тебе рыло начистить, но стыдно же будет потом…

Борис отошел. Сел на кромку газона, спиной к фонарному столбу.

Тимур смотрел на закрытую дверь.

…Начали удачно. Дрозд, игравший Ученого, укладывался точно в заданный ритм. Его партнерша Оля, которой всегда трудно давалось начало спектакля, шла за Дроздом, как овечка на привязи…

Только чрезмерная седина на висках Дрозда почему-то отвлекала и раздражала Тимура. Он успел подумать, что надо бы точнее выверить грим…

А потом он понял, что ничего, кроме фальшивой седины, не видит и не замечает. Что Дрозд весь соткан из фальши, что Оля говорит невнятно и тихо, что сцена безбожно затянута. Никакого действия нет и в помине, диалога нет, есть формальные слова и жесты, и зритель начинает потихоньку ерзать, скрипеть мягкими креслами, вполголоса переговариваться, нетерпеливо кашлять…

Спектакль, еще вчера натянутый, как струна, теперь провис сырым тестом. Тимур ждал, что появление Кирилла спасет дело — но получилось еще хуже.

Кирилл был, будто деревянный. Сломанная рука сковывала его движения — но не было настоящей боли, так поразившей мать на утреннем прогоне. На сцене стоял неуклюжий юноша, который ничего не видел, не слышал, который существовал отдельно от партнера и говорил заготовленный текст…

И тогда у Тимура потемнело в глазах.

Вот, оказывается, как это бывает.

Вита стирала белье в ледяной воде, но энергии, так радовавшей когда-то Тимура, не было и в помине. Был наигрыш, суета, разлетающиеся грязные брызги, грохот стиральной доски, съедающий текст и Виты, и партнера…

В зале откровенно скучали. Кое-кто ушел, не дожидаясь перерыва; пустые места зияли выбитымй зубами. Когда, наконец, рассыпающийся на ходу спектакль дотянулся до антракта, зал встретил опустившийся занавес разочарованным гудением и редкими хлопками.

Половина зрителей сразу же рванула в гардероб. Хлопали, выпуская людей, двери.

…Эти двадцать минут перерыва были самым страшным временем в его жизни. Потому что он пошел к ребятам и криком, угрозами, руганью взялся доказывать, что второе действие отыграть надо во что бы то ни стало, потому что артистов, не доигравших спектакль, Кон просто не выпустит на улицу…

И они сыграли второе действие: оно прошло под свист, кашель, громкое сморкание и ехидные смешки.

После того, как опустился занавес, им устроили короткую издевательскую овацию. Все те, чьи спектакли с успехом шли на Коне — артисты, режиссеры, драматурги, — все они хлопали в ладоши, приветствуя провал нахальных конкурентов.

Через полчаса после окончания спектакля перед служебным ходом Кона остановились сразу две «скорые». Дрозд поехал с Кириллом, которого надо было срочно везти в хирургию, Тимур сел в машину с Олей, которую срочно надо было везти в неврологию; Вита и Борис остались ждать в прокуренной гримерке.

…Кириллу вкололи обезболивающее и снотворное, и он спал. Оле вкатили три укола кряду, и она тоже спала, а немолодая врач качала головой, стоя с Тимуром в продуваемом сквозняками приемном покое: «Это у меня девятый пациент после Кона. Да-да… Вы-то сами — как?»

…Потом они провожали Виту. Вита была твердая, как алебастр, и такая же белая. Тимур что-то говорил — вряд ли Вита слышала хоть полслова.

А потом снова, как примагниченные, вернулись к Кону. Он встретил их темными окнами и наглухо закрытой дверью служебного входа.

— Тима, пойдем домой. Пойдем, проводим Борьку… Оставь ты эту дверь. Переживем…

— Коля, — сказал Тимур, оборачиваясь. — У меня к тебе огромная просьба… Отвези Борьку сам. Мне надо… у меня есть еще одно дело.

В квартире долго никто не отзывался. Тимур позвонил снова. И еще.

Шорох. Свет в дверном глазке. Кто-то смотрит на Тимура с той стороны, из-за двери.

Щелкнул замок. В желтом проеме обнаружился человек в распахнутом халате, всклокоченный, с мятым, как пластилин, розовым лицом:

— Ты знаешь, который час?!

— Полтретьего ночи, — сказал Тимур. — Надо поговорить.

— Посмотри на часы!

— Надо поговорить, Дегтярев. Готов на лестнице?

О чем-то нервно спросила женщина из глубины квартиры.

— Спи! — крикнул ей Деггярев. — Все в порядке.

Исподлобья глянул на Тимура:

— Заходи…

У входа Тимур сбросил ботинки. В носках прошел на просторную кухню, присел на самый край клеенчатого диванчика; кухня была аккуратная и яркая. В углу стоял высокий детский стульчик, на вешалке для полотенец висел нарядный фартучек-слюнявчик.

— Хочешь выпить? — деловито осведомился Дегтярев.

— Нет, — Тимур мотнул головой.

— Н-ну, неопределенно протянул Дегтярев, устанавливая на плитке красный пузатый чайник. — Я же тебя предупреждал… правда ведь? Чем же я теперь могу помочь, Тима?

— Ты сказал: спектакль хороший, но Кон его не примет.

— Я сказал: спектакль забавный…

— Ты сказал: не секрет — что нравится Кону. Я-то по простоте душевной думал, что ему нравятся хорошие спектакли…

Дегтярев серьезно кивнул:

— Ты правильно думал.

— Но ты имел в виду что-то другое?

— Нет, Тима, — чуть преувеличенно удивился Дегтярев. — Я имел в виду именно хорошие спектакли. Профессиональные, серьезные… Не секрет, что Кону нравятся хорошие спектакли.

Тимур помолчал.

— Значит, мой спектакль недостаточно хорош?

Дегтярев поджал губы:

— Тима, я тебя понимаю, все еще очень свежо… Потрясение от провала… Давай сейчас не будем об этом, а? Может быть, через неделю, когда страсти поулягутся…

Тимур сухо усмехнулся:

— Все, кто нуждался сегодня в утешении, уже получили его — из рук медсестры со шприцем. Почему ты заранее знал, что спектакль не понравится Кону?

— Потому что он сырой и беспомощный, — мягко сказал Дегтярев.

— Видишь ли, Тима… Кон не в состоянии добавить спектаклю достоинств либо недостатков. Он берет то, что уже имеется — и тактично выделяет, подчеркивает то, что считает нужным. Это можно сравнить с искусством фотографии — вот женщина средних лет, с помощью света и ракурса можно сделать из нее старуху, а можно — юную красавицу. Весь вопрос в том, любят ее или нет…

— Нас не полюбили, — сказал Тимур.

Дегтярев кивнул:

— Все, что ты сегодня видел, это вполне реальные недостатки твоего спектакля. Кон никогда не лжет. Правда, в спектакле были и достоинства — но Кон не счел нужным подчеркивать их.

Дегтярев снял чайник с плиты. Заварил чай прямо в чашке; Тимур смотрел, как набухают, распрямляясь, чаинки в кипятке.

— Да, Тима. Вот, например, этот мальчик, который играл Писателя — он когда-то полностью пропустил первый курс училища. То есть он учился, но ничего не взял… Это фатально. Он элементарно не видит партнера. А эта девочка…

— Кир играл со сломанной рукой!

— А кого это волнует? Все боли, травмы — наше личное дело. Ты разве никогда прежде не слышал, что Кон жесток? Очень жесток? Что Кон ценит только спектакль, только действие на сцене, а прочее для него — мишура?

— Я не верю, что наш спектакль плох, — медленно сказал Тимур.

— Это Кон изуродовал его.

— Думай, что хочешь, — Дегтярев пожал плечами. — Во всяком случае я рад, что ты не утратил мужества… Видывал я других режиссеров после провала на Коне — случались и слезы, и сопли, и попытки самоубийства…

Тимур долго смотрел на него. Потом ухмыльнулся. Покачал головой:

— Размечтался, ей-Богу… Ну ты размечтался!

Горели фонари; в половине четвертого утра город походил на аквариум, из которого выплеснули воду, такой же пустой и тускло-прозрачный. На всем долгом пути Тимуру встретилось одно только подслеповатое такси у кромки тротуара. Заинтересованно подмигнуло Тимуру фарой — он был в распахнутом пальто, в приличном, но измявшемся за ночь костюме, со съехавшим на бок галстуком.

Тимур прошел мимо.

Способность прокручивать перед глазами когда-то виденные — или воображаемые — сцены обнаружилась у него еще в раннем детстве. В институте выяснилось, что это качество незаменимо для будущего режиссера. Шагая по лужам, Тимур просматривал свой спектакль. Не тот, каким он был сегодня, а тот, каким он должен быть; в чем ошибка, спрашивал себя Тимур, но не находил ответа.

Все огрехи и неточности, подмеченные Коном, действительно были. Но ведь было и другое! Была мысль — так, во всяком случае, Тимуру до сих пор казалось. Был оригинальный ход, было решение, был стиль…

Почему Кон не пожелал этого увидеть?

Неужели Тимур и в самом деле «графоман от театра», как однажды обозвала его начинающая критикесса?

Он остановился на перекрестке. Блестящая мокрая брусчатка показалась ему бесконечным зрительным залом, увиденным сверху, со второго яруса, а то и вовсе — с неба…

На той стороне пустынной улицы возвышался темный спящий Кон. Перед парадным зрительским входом стояли круглые афишные тумбы — десять: Тимур впервые сосчитал их, когда ему было года три…

Сейчас на Коне было четырнадцать действующих спектаклей. Самому старому шел седьмой год. Самый молодой — «Комедия характеров» — жил на Коне всего четыре месяца и выдержал около десятка представлений.

Тимур пересек мостовую. Остановился перед шеренгой тумб. «Десять Толстяков» — так их называли. «Что, насмешливо говорили первокурснику, хочешь увидеть свою афишу на одном из Десяти Толстяков?»

Тимур шел, разглядывая плакаты, виденные им уже множество раз. Сперва он воскрешал в памяти все эти драмы, комедии, трагикомедии, вспоминал в деталях и подробностях, а потом устал и стал просто разглядывать афиши.

А почему нет фотографий, вдруг подумалось ему, когда самый последний Толстяк был изучен до последней буквы. Почему, ведь перед каждым городским театром — обычным, большим и не очень, хорошим и так себе — обязательно клеят на стенды фотографии актеров, заснятые сцены из спектакля…

А ведь Кон запрещает снимать спектакли на видео. Традиционное объяснение — сценическое действо нужно смотреть из зала. У всех, кто пытался обойти запрет, обязательно портилась камера или размагничивалась пленка…

Тимур медленно двинулся обратно — вдоль шеренги Толстяков. «Кону нравятся хорошие спектакли». Вот афиши четырнадцати хороших спектаклей…

Увидеть бы их хоть раз на нейтральной сцене, вне Кона.

Тимур остановился.

Ни один спектакль, принятый на Кон, ни разу после премьеры не игрался на обычной сцене.

Его мать побоялась выйти на обычную сцену после головокружительного успеха на Коне…

Тимур запахнул пальто. Утренний ветер пробирал до костей.

Если бы можно было отделить магию Кона от собственных достоинств спектакля… Тогда, возможно, ему удалось бы понять…

Белый циферблат над зрительским ходом показывал половину пятого утра. Скоро надо будет ехать к Оле в больницу…

Телефонные будки стояли в ряд — сразу четыре. Тимур бросил жетон, набрал номер; трубку схватили сразу же, и Тимур пережил короткий приступ раскаяния.

— Тима?!

— Со мной все в порядке, — сказал он мягко. — Ма, скажи… Ты видела дегтяревскую «Комедию характеров» перед премьерой, еще до Кона?

— Тимка…

— Прости, ма.

Пауза.

— Да. Видела.

— Это действительно было так здорово? Без помощи Кона?

Пауза.

— Тима, где ты? Иди домой. Пожалуйста. Ира звонила… Человек десять звонили, все хотели тебе сказать, какой ты талантливый, какой ты…

— Скажи, мама, спектакль Дегтярева… Мне казалось, я его видел раньше.

— Тима, иди домой. Прошу тебя… Я тебе все расскажу, когда ты вернешься.

— Я скоро приду. Пока, мам.

— Тима, пожалу…

Он аккуратно повесил трубку на рычаг. Сунул руки глубоко в карманы пальто; втянув голову в плечи, обогнул угол и остановился перед служебным входом.

Дверь была по-прежнему закрыта. Тимур потрогал ручку; потянул, заранее зная, что попытка обречена.

Поднял голову. Посмотрел на ряды темных окон.

Медленно, будто гуляя, обогнул еще один угол и оказался на заднем дворе театра. Отсюда монтировщики грузили декорации…

Широкие железные ворота были тоже закрыты. Зато приоткрытой оказалась форточка на втором этаже. На окне без решетки.

Тимур снял пальто. Повесил на сучок маленького облезлого дерева; подумал и снял пиджак. Сумку оставил рядом. Мысли ушли, было хорошо и спокойно от ощущения, что наконец-то можно действовать. Добиваться цели, а не анализировать поражение.

Тимур вскарабкался сперва на дерево, оттуда на крышу стоящего рядом гаража, оттуда на карниз второго этажа. Больше всего он боялся, что форточка захлопнется у него перед носом. Это было бы вполне в духе Кона — но Кон либо спал, либо недооценивал Тимура, либо просто любопытствовал: и что же дальше?

Форточка была узкая. Дрозд — тот не влез бы. А Тимур, хоть и ободрал немного бока и порвал рубашку, но продрался и, оставив грязные отпечатки ботинок на белом подоконнике, спрыгнул на пол.

Нащупал в кармане зажигалку. Огляделся.

Костюмерная. В обычном театре ее выдал бы запах нафталина, но Кон не терпит пронафталиненных костюмов. Да и моль здесь не водится.

Глаза Тимура привыкли к темноте. Пощелкивая время от времени зажигалкой, он пробрался к выходу. Каждый из идущих на Коне спектаклей имел свою стойку для костюмов, каждый костюм источал свой запах. Тимур жадно поводил ноздрями — пахло пудрой, духами, машинным маслом, воском… но больше пахло потом. Даже изысканное платье со страусиными перьями, платье героини из «Комедии характеров», пахло, как надушенное трико силового гимнаста.

Тимур толкнул дверь — она поддалась, и это было славно, потому что он до последней минуты боялся: дальше костюмерной его не пустят.

В коридоре не было окон: совершенно непроницаемая темнота.

— Добрый день, — сказал Тимур, стараясь говорить спокойно. — Вернее, доброе утро… Я прошу прощения, что вошел без спросу. Но мне очень надо поговорить.

Тишина.

— Я прекрасно понимаю — многие, наверное, после провала вот так же требовали объяснений…

Тишина.

Тимур двинулся вдоль коридора, ведя по стене рукой. Запнулся о свернутую в рулон дорожку; дальше пошел осторожнее, время от времени щелкая зажигалкой в надежде отыскать надписи на стенах.

Надписей не было.

Стена была холодная, шероховатая. Коридор свернул; обнаружилась лестница. Тимур худо-бедно сориентировался, подниматься не стал, а пошел по коридору дальше — по направлению к сцене.

— Я думаю, вы меня слышите. Но притворяетесь, что меня здесь нет. Что же… Я расскажу. После сегодняшнего… вчерашнего провала меня не возьмут даже вести школьный драмкружок. Не знаю, потеряет ли что-то театр оттого, что меня в нем не будет. Может, и не потеряет. Это и не важно. Речь не обо мне. Речь даже не о тех, кого я подставил под удар: не о Вите, которая могла бы стать великой актрисой, не об Ольге, которую придется долго лечить, не о Борисе, чья карьера закончена, не о Кирилле, преданном театру настолько, что он и с размозженным черепом играл бы, наверное… И не о Коле Дрозде, чей редкостный талант так никто и не оценил. Речь не о нас. Я хочу знать… просто объясните мне, что вас так раздражает в этом проклятом спектакле? Что именно? Ведь вы сломали его, как игрушку. Изуродовали перед зрителем. Превратили в карикатуру. Почему? Потому что он сделан «не по правилам»? Не по тем правилам, которые вы считаете абсолютными?

Тимур снова щелкнул зажигалкой. Стены коридора были по-прежнему чисты.

— Я расскажу вам, почему этот спектакль получился именно таким, а не другим. Когда я читал пьесу «Три брата», еще в школе, мне было очень жалко Ученого. Все прочие персонажи считали его эгоистом, мещанином — и относились соответственно, а мне было его жаль. Он не такой эстет, как Писатель, не такой романтик, как Врач… Я уже тогда подумал, что хочу рассказать эту историю по-другому!

Щелчок зажигалкой. Впереди, шагах в тридцати, замаячил выход из коридора.

— Но дело не в этом. Не в том, что пьеса по-другому прочитана, вас раздражает, как она воплощена… Но ведь любую историю можно рассказать по-разному. Можно спеть, можно станцевать… Какая разница, каким путем достигается сопереживание!

Щелчок зажигалкой.

— Так вот, я скажу вам. Вы вот не терпите нафталина… Но там, за вашими стенами, очень быстро меняется мир. Вы понятия не имеете, что такое время — для вас это расстояние от одного звонка до другого. И от антракта до финала. А время — это иное! Это совсем другое… мироощущение. Если бы эти спектакли — те, которыми вы потрясаете души, — если бы их пустить сейчас голенькими, на обыкновенной сцене… Я не говорю, что они будут плохи. Они, возможно, вполне хороши. Но ведь они были бы хороши и десять лет назад, и двадцать… Я путано говорю, да? Вы старше меня во много раз, вам кажется, что вы все познали, все видели… Но попробуйте! Попробуйте хоть на секунду отречься от этих своих правил! Попробуйте взглянуть иначе! Как ребенок, который впервые пришел в театр…

Тимур остановился. Прижался щекой к шероховатой стене:

— И вот что ужасно. Вы ведь задаете тон, вы даете понятия о плохом и хорошем… Все ваши спектакли одинаковы. Драма ли, комедия… Все правильно, все точно так, как учат первокурсников — все в рамках! И все хотят вам соответствовать… Умные люди давно поняли, что вам нравится, и делают спектакли специально для вас. А вы их радостно принимаете. И вкладываете душу. Которую их творцы — недовложили… А когда кто-то хочет смотреть на мир собственными глазами, а не вашими, вы отторгаете его. Вы его давите, как клопа. Чтобы другим неповадно было. И все говорят: этот спектакль плохой…

Коридор закончился; железная дверь, ведущая на сцену, была заперта. Тимур двинулся в обход.

— А вообще, имеете ли вы право судить людей? У вас у самого глаз нет… И души, думаю, тоже нет. Или есть? Где она прячется, ваша душа?

Широкий проем, через который на сцену втаскивали декорации, невозможно было ни закрыть, ни запереть. Тимур вошел в абсолютную темноту. Двинулся вперед, огибая кулисы, отводя с дороги тяжелый бархат. Здесь было душно, от пыли чесалось в носу, Тимур не удержался и чихнул. Духота усилилась — и отступила; перед Тимуром в темноте угадывалось большое пространство: он оказался на сцене, и занавес был поднят.

Тишина. Ни дуновения.

— Вы не будете со мной говорить? Вообще?

Тишина.

Щелкнула зажигалка. Тимур не стал убирать язычок пламени, вместо этого шагнул к кулисе, поднес огонь к краю ткани:

— Будешь говорить?!

Кулиса рухнула. Десятки килограммов пыльного бархата упали с высоты четырех этажей, погасили зажигалку, сбили Тимура с ног, вжали в деревянный пол, оставили без воздуха.

Он не утратил самообладания. Задержал дыхание, как ныряльщик, и стал выбираться на ощупь. Выполз из-под тяжелой горы складок, отдышался; перед глазами плясали искорки, а кроме них, вокруг не было ни пятнышка света. Тимур выбрался на самый центр сцены, подальше от кулис, и снова щелкнул зажигалкой.

Скрип и грохот. Тимур упал ничком, перекладина с укрепленными на ней прожекторами остановила падение в полуметре над поверхностью сцены — в самом нижнем своем положении. Гул потревоженной машинерии не смолкал — падугу опустили против всех правил, слишком быстро, и теперь она тяжело раскачивалась над лежащим человеком.

— Ты не прав, — шепотом сказал Тимур. — Меня давить поздно — меня ты уже раздавил… Но пойми, театр не может идти по рельсам, как поезд… То, что не нравится тебе, не обязательно плохо. Ты похож на огородника, который выпалывает васильки и ромашки за то лишь, что они не смотрятся как любезная ему картошка…

Сцена качнулась, пришла в движение — с негромким скрипом проворачивался круг. Все быстрее и быстрее; Тимур успел встать на четвереньки — и тут же упал снова, втиснулся в гладкое дерево, чтобы центробежная сила не швырнула его в зал Или в кулису. Круг вертелся бешеной каруселью, зажигалка вылетела из руки Тимура, а сам он в какой-то момент едва не потерял сознание.

Вращение замедлилось. Тимур не мог подняться еще долго после того, как круг остановился.

А потом сверху ударил свет, такой яркий, что Тимур закрыл лицо ладонями.

И так, не отрывая ладоней, сел.

Глаза, долго осваивавшиеся с темнотой, привыкали теперь к свету. Тимур видел узор сосудов на собственных веках. А потом в белом, ка-ком-то даже хирургическом свете софита он увидел себя — рваная рубашка с грязными манжетами, брюки, еще недавно приличные, а теперь измятые и перепачканные донельзя. Ссадины на ладонях; у ног его, прямо на досках, было выведено ярко-желтым мелом: Иди домой, Тимур.

— Я не уйду, — сказал Тимур, поднимаясь.

Все фонари, которые только были на сцене и в зале, одновременно вспыхнули.

Это было нечто среднее между летним полуднем и плавильной печью. Тимур заслонил лицо локтем; свет стоял стеной, как прежде стояла темнота, но если темноту можно было рассеять с помощью зажигалки, то средства против света не было никакого.

— Ты ничего со мной не сделаешь, — сказал Тимур. — Я понимаю, мне тебя не разубедить… Но я должен хотя бы попытаться. Вот моя первая победа — ты разговариваешь со мной.

Свет погас — весь, кроме единственного прожектора, показавшегося теперь тусклым, будто одинокая лампочка в ободранном подъезде. Пятно света поползло по сцене; остановилось на меловой надписи: Уходи.

— Нет, — сказал Тимур.

Круг света передвинулся еще.

Ты слышал, на чем строится театр?

— На растоптанных самолюбиях, — Тимур усмехнулся.

Подбирай остатки своего — и убирайся.

— Послушай, — тихо сказал Тимур. — Почему бы тебе не усомниться? Хоть один раз немножечко усомниться… Я не говорю — пересмотреть вкусы. Ты знаешь, что такое театр — но ведь ты не знаешь, что такое жизнь! Как же ты можешь судить?

Пятно света нырнуло за кулисы. Переползло со сцены на бетонную стену.

А почему бы не усомниться тебе? — было написано на стене, в полуметре от земли.

— Потому что я уже прошел через сомнения. Я понял, что имею право на свой спектакль… на свой взгляд. Да, я напрасно пришел с этим к тебе. Я был глуп. Мне хотелось признания. Лучше бы я просто написал у себя на лбу: бездарность и формалист…

Луч поднялся выше. На черной краске было выцарапано, будто гвоздем:

Ты действительно бездарность и формалист.

— Разумеется, — кивнул Тимур.

Луч поднялся еще выше. Тимур шагнул вперед, к лестнице — и наступил на зажигалку.

Поднял. Не думая, бросил в карман.

От перекладин-ступенек пахло железом.

Тебя плохо учили, мальчик. Ты дилетант.

— Нет, — сказал Тимур.

Комочки высохшей грязи откалывались от его подошв и летели вниз.

Ты не умеешь элементарного.

— Нет, — повторил Тимур громче. — Я знаю законы, которые нарушил… Я сделал это намеренно. Мой Ученый, в отличие от персонажа пьесы, существует среди размалеванных кукол… Ведь рисует же ребенок синюю лошадь, прекрасно зная, что синих лошадей не бывает.

Самоуверенность — отличительный признак бездарности.

Тимур поднялся выше еще на несколько ступенек.

— Ты путаешь бездарность и непривычность… Да, мои персонажи сперва отвечают, а потом уже выслушивают вопрос. Я знаю — так неправильно, надо сперва услышать, оценить… Но ведь они же все глухие, кроме Ученого… Я знаю, что это не психологическая драма, а что-то другое… Но ведь сопереживание все равно возникает! Вернее, возникало — до того момента, как мы пришли к тебе.

Сцена осталась далеко внизу. Тимур стоял на узкой площадке с железным полом.

Ты ведь сам обратился ко мне, — было написано на дверце распределительного щитка, над картинкой с черепом и костями. — Хочешь уйти?

Тимур вцепился в поручни. Здесь всюду высокое напряжение, в темноте легко свалиться вниз и навсегда остаться инвалидом, а если угодишь в люк…

Ярость накрыла Тимура тяжело и внезапно, как незадолго до того упавшая кулиса. Но если из-под кулисы Тимур выбрался, то ярость не оставляла ему шансов.

— Не пугай! Ты губитель, а не храм. Ты — ортопедический корсет! Ты — протезная фабрика для здоровых людей! Ты сломал жизнь моей матери. Столько судеб, столько талантливых людей! Ты… Я хочу, чтобы тебя не было!

В семь часов утра к зданию Кона подъехали одна за другой три пожарных машины.

Огонь удалось потушить не сразу. Толпа вокруг Кона прибывала; пожарные казались неподобающе растерянными — но прятали робость за злостью. А что случилось с ними и что удалось увидеть в здании старого театра, они никому не говорили.

Потом к театру подъехала одинокая белая машина с красным крестом. Милиция оцепила служебный ход и отогнала толпу на изрядное расстояние, но все равно любопытные, привстав на цыпочки, видели накрытые простыней носилки.

Огнем была повреждена крыша над сценой и сама сцена, но не зал; городская управа торопливо выделила немалые деньги на ремонт, и уже через две недели Кон был полностью восстановлен. Со дня на день ожидали возобновления спектаклей, но время шло, и никто не мог объяснить недоумевающей публике, почему до сих пор пустуют афишные тумбы…

Большой снег выпал поздно. Крыши завалило так, что трубы и антенны увязли почти полностью; деревья стали похожи на белые привидения в простынях. Осенняя грязь канула под снег, будто не было ее вовсе, и только в круглой проталине на месте теплого канализационного люка виднелись распластавшиеся в слякоти кленовые листья.

Спектакли на Коне наконец-то возобновились; первой строкой обновленного репертуара значилась «Комедия характеров».

Среди предъявивших входные билеты была красивая немолодая женщина. Сдав в гардеробе длинное заснеженное пальто, она осталась в черных джинсах и свободном черном свитере.

В зале едва ощутимо пахло свежей побелкой. Возбужденные зрители занимали места; женщина в черном поднялась высоко на ярус. С ее места отлично видна была режиссерская ложа — там сидел безмятежный мужчина средних лет, нос его украшали маленькие очки в модной оправе, и, глядя поверх дымчатых стеклышек, он с интересом изучал зал — заранее восхищенный, ожидающий чуда.

Поднялся занавес. Начался спектакль. Прошла минута, другая…

Слушая знакомые реплики, женщина поймала себя на странном ощущении. Как будто между ней и сценой выросла стеклянная стена; глядя беспристрастно, со стороны, она легко замечала достоинства и недостатки спектакля — актерские находки и недоработки, кое-где режиссерские затяжки, кое-где пробалтывание текста, удачные ходы и намозоленные штампы. «Комедия характеров» предстала перед ней в первозданном виде — без ауры, создаваемой Коном. Без привнесенного Коном света. Нагишом.

Она усмехнулась. Вот, значит, какова цена случившейся с ней перемены: она научилась видеть спектакли Кона сквозь наброшенную им пелену гениальности…

А потом она обмерла от внезапной догадки.

Зал шептался. Поскрипывали бархатные кресла; кто-то кашлянул, но тут же смущенно стих. На сцене ни шатко ни валко шел стандартный, сотканный из «крепких» штампов спектакль. Не то чтобы плохой, не то чтобы хороший. Такой же, как десятки других, многократно сыгранных, привычных, будто растоптанные шлепанцы.

Из зала было отлично заметно, как потихоньку впадают в панику прежде спокойные, довольные жизнью актеры. Кто-то, стиснув зубы, гнал по накатанной схеме с упорством паровоза; кто-то метался, выпав из привычной колеи, пытаясь что-то придумать по ходу действия, обновить, оживить…

Тщетно. Ни помощи, ни противодействия; спектакль, привыкший к мягкой поддержке Кона, теперь вынужден был идти сам. С таким же успехом можно было бы играть посреди пустыни, или на помосте посреди базара, или на сцене любого народного театра; Кон оставил свое любимое детище. Кон вручил «Комедию характеров» ее собственной судьбе.

Зал гудел. В зале шептались все громче; раздались несколько хлопков, шиканье, кашель, снова шиканье… «Тихо вы!» — «Тоже мне, театралы…» — «Это невыносимо!» — «Что вы понимаете, это же Кон!» — «Что вы понимаете в искусстве…» — «Да что вы понимаете!»

Женщина в черном не понимала ничего. И одновременно понимала все — только что теперь делать с этим пониманием?..

В глубине режиссерской ложи обозначился узкий прямоугольник света, а когда пропал, ложа была пуста.

Женщина в черном не ощутила злорадства.

В антракте среди публики случилась едва ли не драка. Гардеробщицы, на глазах бледнеющие, выдавали одно пальто за другим. Корреспондент вечерней газеты что-то быстро наговаривал в трубку мобильника; женщина в черном спустилась в партер, подошла к самому краю сцены и тяжело уставилась в опустившийся бордовый занавес.

На самой кромке сцены, на покрытой лаком деревянной планке были выцарапаны, будто иголкой, несколько слов. Женщина не сразу заметила их, а заметив, вздрогнула, болезненно сощурилась…

Грета, зайди в гример…

Она с трудом оторвала глаза от оборванной надписи. Снова взглянула на плотно закрытый занавес; прозвенел звонок, собирающий зрителей на второе действие, а в фойе вызывающе звонко хлопнула входная дверь…

Грета Тимьянова протянула номерок перепуганной гардеробщице — спустя секунду та испугалась еще больше, обнаружив пустой крючок, на котором прежде висело длинное серое пальто. Грета не стала возмущаться, не стала слушать и сбивчивых обещаний-оправданий, а просто усмехнулась и двинулась к двери.

Она вышла в темноту декабрьского вечера; снег летел почти горизонтально, с сухим шелестом бился о круглые афишные тумбы — «Десять Толстяков».

— Конец Кона! — выкрикивал сквозь ветер незнакомый молодой мужчина в светлом пальто до пят. — Это конец Кона, конец эпохи, вы попомните мои слова!

Грета отвернулась.

Ве…ись… — было написано на ближайшей тумбе, прямо на стекле, поверх какой-то афиши. Надпись оплывала, менялась, как будто ее смывали мокрой тряпкой: Нужно… Не… ненужно… должен… должна…

— Ты свихнулся, — сказала женщина.

Ве…ер…нись… — буквы меняли очертания. Улетали вместе со снегом. Возникали снова.

Грете казалось, что тумбы заступают ей дорогу. Что они готовы сойти со своего столетиями неизменного места, чтобы удержать ее.

Не удержали.

Обхватив плечи руками, женщина в черном шла сквозь белую пургу; на углу остановилась. Оглянулась; беззвучно расходились зрители. Подернутое снежной пеленой здание театра сияло всеми окнами; женщине показалось, что на нее смотрят десятки желтых глаз…

Она свернула, но не к метро, а в противоположную сторону. К служебному ходу.

Дверь открылась сразу же, как только рука ее коснулась ручки.

Зеленоватой круглой луной висел посреди прихожей фосфоресцирующий циферблат. Пожалуйста, — было написано прямо поверх черных стрелок.

…Путь ее был короток, привычен, многократно когда-то пройден. Вот и дверь гримировальной комнаты; женщина постояла, закусив губу, потом шагнула вперед, рванула дверь на себя…

Стены — от пола и до потолка — были вместо афиш увешаны карандашными рисунками на вырванных из тетрадки листах. Нарисованные ребенком люди ссорились и мирились, звали и прогоняли; среди всей этой человеческой суеты выделялся одинокий портрет темноволосого мальчика с большим улыбающимся ртом.

Помоги… — кривая надпись на зеркале. Грета Тимьянова закрыла лицо руками, прочитала сквозь неплотно сомкнутые пальцы:

Помоги… мне. Я хочу еще раз посмотреть этот спектакль. Его спектакль. Еще раз. Это необходимо…

Женщина протерла глаза, чтобы получше разобрать расплывающуюся строчку:

Я хочу понять.

В Гонконге на него было совершено покушение. Когда приземистая, с затененными стеклами, явно дорогая машина миновала центральный хайвэй, отполированный, точно бронза, и, покрутившись в развязке, выехала на более узкое, но такое же гладкое, без выбоинки и заплатки, чуть выпуклое шоссе, двух-трехэтажные домики вдоль которого указывали на начало пригорода, его, несмотря на жару, вдруг бросило в пронзительный холод и одновременно прошибло испариной, как кислота, защипавшей веки, уголки губ, нос, кожу на подбородке.

По предыдущим двум случаям он уже хорошо знал, чему это предшествует, и потому, резко нагнувшись и выставив локти, чтобы не расшибить голову при ударе, сдавленно крикнул шоферу:

— Гони!.. — А потом еще раз: — Гони!.. Гони!.. Скорость прибавь!.. Что ты спишь?!..

От тягучего спазма, который всегда охватывал его в эти минуты, он даже не сразу сообразил, что ведь шофер ни хрена не понимает по-русски, а когда все-таки сообразил, при этом чуть снова не выпрямившись, и попытался, как недоучившийся школьник, построить корявую фразу, все английские выражения тут же выскочили у него из памяти. В сознании плавали лишь ни на что не пригодные грамматические обломки, что-то вроде «гоу эхед», «ассэсинэйшн», «иммидьетли»[6] и еще, естественно, «сорри». Он никак не мог выдавить из себя ничего подходящего. В конце концов крикнул: «Форвертс!.. Форвертс!..[7]» — то, что застряло в подкорке, наверное, из фильмов, виденных в детстве.

Хорошо еще, что Касим, который по его состоянию догадался, что происходит, не стал тратить время на бесплодные попытки преодолеть языковой барьер, а поступил проще, как уже поступал в подобных случаях ранее: перегнулся долговязым телом через сиденье вперед и, ухватив руль поверх пальцев испуганного шофера, изо всех сил крутанул влево.

Машину занесло на встречную полосу. Это их, по-видимом-у, и спасло.

В следующую секунду раздался хлопок, короткий свист, что-то блеснуло. Автомобиль подбросило, как игрушечный, и развернуло, поставив лакированным туловом вдоль обочины. Загрохотали по металлу вывороченные куски асфальта. Тоненько, будто щенок, заверещал сопровождающий их китаец. Боковые стекла, покрывшись мелкими трещинками, ссыпались внутрь салона. Правда, он воспринимал это все уже только краем сознания, потому что в следующую же секунду вслед за Касимом выкатился из машины, побежал куда-то на четвереньках, упал, снова поднялся и, перевалившись через низенькие, очень жесткие, как из пластмассы, сросшиеся между собой кусты, наверное, специально высаженные вдоль дороги, распластался по земляной поверхности, втискиваясь в ее спасительные углубления.

Некоторое время он даже не решался поднять голову. Он не хотел видеть темную, в маске с прорезями, согнутую фигуру, которая целилась в него из пистолета с глушителем. «Только бы не в лицо», — подумал он с отвращением. Куда угодно — в темя, в затылок, в сердце, только бы не прямо в лицо. Ему уже приходилось видеть лица, превращенные выстрелами в кровавую кашу. «Господи, если ты есть, сделай гак, чтобы не в лицо, а например, в сердце… Пауза, пахнущая травой, тянулась нескончаемо долго, и когда он все-таки поднял голову и осторожно привстал на локтях, уперев их в щебенку, которой была набита здешняя неприветливая земля, то увидел вяло дымящуюся на шоссе брошенную машину, громадный валун, вдоль которого пробирался Касим, ощупывая рукой каждую выемку, белые, окруженные то ли яблонями, то ли сливами здания вдоль дороги, а над ними почти незаметные, блеклые, слабо-фиолетовые облака, будто тени, растянувшиеся вдоль горизонта.

«Значит, я все-таки жив», — подумал он.

И в то же мгновение будто лопнула пленка, скрадывавшая все звуки. Долетело со стороны города и усилилось, стремительно нарастая, буйство полицейской сирены. Мелькнули красные и синие проблесковые маячки, несущиеся над дорогой. Взвизгнули шины, поспешно захлопали дверцы, поплыли в утреннем воздухе возбужденные командные голоса.

Тогда он поднялся уже во весь рост и, отряхиваясь на ходу от мелкого сора, пошел к машине. Он совершенно не волновался. Только как-то нехорошо, точно он сегодня не завтракал, сосало под ложечкой. И еще было какое-то странное чувство, словно все это по-настоящему не имеет к нему отношения. Оперетта, ненастоящая жизнь, и он наблюдает за действием по телевизору. Он посторонний для всех этих людей.

И он — в самом деле как посторонний — позволил немедленно появившемуся откуда-то весьма озабоченному врачу продезинфицировать и заклеить чем-то прозрачным длинную царапину на руке (черт его знает, когда успела возникнуть эта царапина), и тоже как посторонний, с предупредительным безразличием поворачиваясь, позволил Касиму почистить себя жесткой щеточкой, которую тот уже где-то достал (на то он, правда, и Касим, чтобы достать, что угодно), и уже полностью как посторонний, не произнося ни единого слова, ждал после этого, пока сопровождающий их китаец закончит свои объяснения с пузатым, но, видимо, энергичным офицером полиции.

Все это его абсолютно не интересовало.

И лишь когда очумевший китаец, завершив объяснения, подскочил к ним с извиняющейся улыбкой, когда он пониженным голосом, скороговорочкой доложил, что господин лейтенант понимает, в каком вы сейчас состоянии от этого прискорбного инцидента, и не требует показаний, их можно дать завтра в любое удобное время, а потом от себя добавил, еще больше понизив голос: «Я думаю, что это необязательно», — вот только тогда он как бы очнулся и нейтрально спросил:

— Мы можем ехать?

— Да-да, конечно, уважаемый мистер Марголин. — И китаец распахнул перед ними дверцы точно такой же приземистой и затененной машины. — Пожалюйста, мистер Марголин, нас никто не препятствует…

Правда, перед тем как устроиться на сиденье из белой кожи, он немного помедлил. Однако дело здесь было, конечно, не в «состоянии от этого прискорбного инцидента». Не в состоянии и не в самой машине, которая тоже могла бы вызвать теперь неприятные ассоциации. Дело здесь было совсем в другом.

Просто он только сейчас вспомнил, под какой фамилией находится в этой стране.

Большую часть оставшегося пути он молчал. Он то ли расслабился и спокойно дремал, то ли, напротив, сосредоточился, отключившись от всего менее важного, и, покачиваясь в такт движению, полуприкрыв глаза, мысленно еще раз готовился к предстоящей беседе. По безжизненному его лицу, казалось, утратившему все теплые краски, догадаться ни о чем было нельзя. Во всяком случае, прерывать это молчание никто не решался. И только когда пейзаж за окном расширился и стал уже совсем сельским: маленькие ухоженные плантации, огородики, где между грядок покоилось в воде желтое небо, — он утопил специальную кнопку на боковой дверце машины, и подождав, пока толстое звуконепроницаемое стекло разделит пассажирский и шоферский отсеки, снова откинулся на сиденье и негромко сказал Касиму:

— Выясни, кто это сделал.

— Хорошо, — ответил Касим, даже не шелохнувшись.

— Сколько времени тебе нужно?

Касим подумал.

— Недели две-три.

— Какие-нибудь соображения есть?

— Сейчас — нет.

Машина, не сбавляя скорости, вошла в поворот.

— Ну что там еще?

— Все то же. Южный банк, — ответил Касим.

— По-прежнему не хотят работать?

— Отказываются категорически.

— Ломейкин говорил с ними?

— Ломейкин туда летал и получил от ворот поворот.

— У них там… как его… Коротеев?

— Слышал, как его называют? «Японский бульдозер».

— Забавно. Он свой отказ чем-нибудь мотивирует?

— Утверждает, что хочет остаться полностью самостоятельным.

— Ну, это фикция. С «алтайским пулом» он работает, по-моему, уже года четыре.

— Знаешь, «алтайский пул» — это вообще нечто особенное.

— Ну так что? — сказал он. — Давай конструктивные предложения. Касим чуть прищурился.

— У меня все готово, — после непродолжительной паузы сказал он.

— Тогда в чем дело?

— Нужна санкция.

— Чья?

— Лично твоя.

Теперь они уже оба некоторое время молчали. Машина вышла из поворота, и скорость на гладком покрытии практически не ощущалась. Будто едва-едва покачиваешься в колыбели. Плантации за окном сменились бугристой желтоватой равниной.

Он вздохнул и безо всякого интереса глянул на этот пейзаж. А потом вежливо и несколько утомленно сказал:

— Касим, будь другом, пожалуйста, реши эту проблему.

На встречу он опоздал не более чем на пять минут. Когда ведомый все тем же чрезмерно улыбающимся китайцем, после покушения, вероятно, чувствовавшим себя еще немного растерянным, он поднялся по ступенькам крохотной виллы, утонувшей в нежно-воздушном буйном яблоневом цветении, стрелка на циферблате часов, постукивающих в полумраке гостиной, только-только отошла от цифры «двенадцать» и ажурный посеребренный кончик ее замер против первого большого деления.

Ожидание еще не приобрело раздраженный характер.

Он это мгновенно заметил и потому, легко опустившись в кресло с золочеными подлокотниками, возле которого остановился китаец, сдержанно произнес:

— Здравствуйте, господа.

Сразу же зашуршал из-за спины негромкий перевод на английский, и сидящие в отчетливом полумраке люди чуть наклонили головы. В этот раз их было больше, чем на прошлых переговорах: в некотором отдалении от уже знакомых ему француза, немца и итальянца, более-менее изученных за последние месяцы, в общем, благожелательных и потому в настоящий момент опасности не представляющих, в таком же, как у него, золоченом кресле с гнутыми подлокотниками сидел четвертый партнер — китаец (естественно, ради него они все и прилетели в Гонконг): сухощавый, совершенно без возраста, сидевший абсолютно прямо, как деревянный.

Именно он и начал беседу, не пошевелив ни одним пальцем выложенных вперед костлявых узких кистей рук.

— Я слышал, что у нашего уважаемого гостя были некоторые… неприятности по дороге. Примите мои сожаления. Мир стал безумным, и никто не может сказать, что с ним будет даже через минуту. — Темное, какое-то подсушенное лицо было непроницаемым. Или, может быть, даже участливым; черт разберет эти китайские лица.

Он смотрел в скорбные, полные черноты глаза мистера Чена и чем дольше смотрел, тем больше чувствовал в себе странную ненависть.

«Ты же сам, наверное, все это и подстроил, — внезапно подумал он.

— Сам все рассчитал, подбил бабки, отдал приказ местному своему «Касиму». Сальдо, по-видимому, оказалось не в мою пользу. И вот, пожалуйста, выскакивает на повороте чурка с гранатометом».

Он знал, что его подозрения, скорее всего, безосновательны. Кому-кому, а мистеру Чену это сегодняшнее покушение просто невыгодно. Никому из присутствующих оно невыгодно. Тут все люди разумные и понимают, что без него операция осуществиться не может. И все-таки след к покушению тянется, вне всяких сомнений, отсюда.

Во-первых, говорил он, ни один человек в России не знал, что он собирается в эти дни быть в Гонконге. (Даже Касим не догадывался практически до самого вылета.) Во-вторых, неизвестен был адрес, по которому его должны были здесь повезти. Кстати, он до сих пор не знает этого адреса. А в-третьих, господа, в-третьих, у нас так топорно эту работу не делают. Хотели бы отключить, поверьте, отключили бы без вопросов. Да и зачем в Гонконге — гораздо удобнее, например, в Санкт-Петербурге или Москве.

Нет, как хотите, а эта ниточка тянется из вашего «зоопарка». Это не мой прокол, утечка информации произошла в другом месте. И, по-моему, господа, вам следовало бы «прозвонить» всю местную ситуацию. Именно так, к сожалению, именно так, господа. Нельзя же, в конце концов, спотыкаться на таких пустяках.

Вся эта тирада была выслушана в абсолютном молчании. И молчание еще некоторое время царило после того, как он свою речь завершил. И по мере того, как росла, становясь значимой, тишина в сумеречной гостиной, по тому, как все четверо смотрели не на него, а в пространство, как будто узрели там нечто неожиданное, главное — по тому, как чуть слышно пришмыгнул носом Касим, находящийся где-то слева, стало ясно, что он их снова полностью переиграл. Он их переиграл, как переигрывал уже несколько раз и как будет переигрывать впредь. Он будет переигрывать их всегда, просто потому, что прошел через такие джунгли, каких при всем здешнем опыте они не могут даже вообразить.

Нив каком Гонконге таких джунглей нет.

— Мы очень сожалеем, — наконец с чопорной вежливостью повторил мистер Чен.

И опять склонил голову, как бы признавая свою вину.

В результате данный инцидент был предан забвению. Не было никаких сомнений, конечно, что на расследование теперь будут брошены лучшие силы мистера Чена, что весь Гонконг, а если понадобится, и вся Европа, будут теперь исследованы, обнюханы и перекопаны буквально по сантиметру, что задействованы будут все связи в полиции и криминальных структурах, что виновные будут найдены и понесут заслуженное наказание. Он нисколько не сомневался, что именно так и произойдет. Только лично к нему это уже не имело ни малейшего отношения.

Лично ему были заданы всего три вопроса. Понимает ли мистер Марголин, что в результате осуществления в полном масштабе предлагаемой им структурно-банковской операции, если только она действительно осуществится в полном масштабе, произойдет не просто некоторое смещение денежных и кредитных потоков из Северо-Американского региона, каковой таким образом несколько девальвируется и обмелеет, но и реальное непредсказуемое истощение всей государственной казначейской системы Соединенных Штатов; доллар через несколько месяцев окажется валютой необеспеченной, следствием чего станут серьезные потрясения на мировых финансовых рынках?

К этому вопросу он был, разумеется, подготовлен и ответил коротко, ясно, стараясь не вдаваться в долгие рассуждения.

— Согласно нашим расчетам, доллар упадет примерно на десять процентов. Его дальнейшее понижение будет амортизировано резервами евроазиатских валют. Это еще не крах. Это лишь болезненное, согласен, но все-таки терпимое кровопускание. Ситуация стабилизируется, скорее всего, к концу года.

Второй вопрос звучал так. Понимает ли уважаемый мистер Марголин, что в обвале Северо-Американской кредитной системы обвинят в первую очередь нас? Нетрудно будет установить банки, которые приняли на себя новые финансовые потоки, нетрудно будет вычислить конкретных людей, ответственных за эти не вполне цивилизованные действия. Мировое сообщество будет настроено весьма негативно.

Об этой, кстати, вполне реальной опасности он тоже подумал и таким же ясным, гипнотизирующе коротким, энергичным деловым языком объяснил, что в данном случае они выдадут причину за следствие: в первые дни и недели стремительно развивающегося обвала, естественно, никто ничего не поймет, — господа наверняка знают, как это обычно бывает, — все ринутся спасать то, что можно. А когда дым рассеется (по расчетам, примерно месяца через три), выяснится, что это были жесткие, разумеется, но абсолютно неизбежные меры. Мы просто были вынуждены их принять перед лицом всемирной финансовой катастрофы. Мы вовсе не злодеи, мы — спасители. План необходимой промоутерской кампании уже разработан.

И третий вопрос, который тонким от избыточной вежливости голосом задал ему мистер Чен, касался гарантий, обеспечивающих первичное продвижение капиталов.

Эту тему он проработал особо.

— Гарантии, господа, я вам привез. Они имеют как частное, так и частично государственное страхование. В систему войдут три уральских банка, о которых мы с вами уже говорили, три банка сибирских и три самых крупных дальневосточных. Это так называемая «золотая девятка». Все девять участников уже переведены на режим «без границ». Вы, разумеется, понимаете, что это значит? Готовность «номер один». Негласный аудит завершен. Вот, пожалуйста, вся внутренняя спецификация.

Касим бесшумно вскочил и с легким поклоном вручил по одной папке каждому из присутствующих.

После чего опять сел и замер.

— Я только вас очень прошу, господа, во-первых, не делать с этих документов никаких копий, а во-вторых, ни в коем случае не переводить их в электронную форму. Вы меня понимаете?

Восемь глаз оторвались от просмотра таблиц, заполненных многозначными числами, восемь темных зрачков уставились на него, будто прицеливаясь для выстрела.

Что, впрочем, на него никак не подействовало.

Он откинулся в кресле и непринужденно положил ногу на ногу.

Настроение у него было отличное.

— А теперь, господа, мне нужны такие же гарантии от вас, — сказал он.

Следующее покушение на него было совершено в Москве. Причем, после инцидента в Гонконге, каковы бы ни были настоящие корни этого происшествия: русские, китайские, европейские или, может быть, совершенно иные, — он, на всякий случай подстраховавшись и ни слова ни кому не сказав, вылетел на Москву не прямым и потому легко вычисляемым рейсом, а сначала — зарегистрировавшись лишь в самый последний момент — на Берлин, где в течение трех часов не без пользы для дела общался со своим немецким партнером, далее из Берлина на Прагу, — и там тоже имела место одна очень перспективная встреча — и только из Праги, опять-таки в последний момент взяв билет и зарегистрировавшись, уже собственно на Москву, дополнительным рейсом, который не был указан ни в одном расписании.

Причем, даже машину в аэропорт Шереметьево он на этот раз вызвал не через фирму, где о приезде его, согласно распоряжению, никто даже не подозревал, а по особому телефону, номера которого не было ни у кого, подключенному всего месяц назад и хранимому про запас именно для такого случая.

Казалось, сделано было все возможное.

И тем не менее, когда плотная, с тонированными стеклами, внешне ничем не выделяющаяся машина, мигнув поворотниками, въехала в неприметный кривой переулочек, ведущий к зданию фирмы, и, слегка снизив скорость, начала метр за метром одолевать довольно-таки крутой подъем, его вдруг опять прошибло сперва холодом, а потом липкой испариной, и он точно так же, как недавно в Гонконге, выдавил сквозь перехваченное судорожным волнением горло:

— Гони!..

Хорошо еще, что Мише, шоферу, не требовался перевод на русский. Миша, который работал у него уже третий год, вообще неплохо соображал, опыт вождения приобрел еще в армии, где намотал приличный километраж, видел всякое, попадал на своем драндулете в самые разные переделки, реакцию на такие дела имел просто отличную и поступил, вероятно, так, как и следовало в данной ситуации поступить: не погнал машину вверх по горбатой улице, где необходимую для отрыва скорость все равно развить было нельзя, и не притормозил, разумеется, что было бы для них и вовсе губительно, а мгновенно вывернул руль, проехав буквально на двух колесах, вдавил гудок, чтобы по крайней мере ударить нападавших по нервам, выжал газ, по-птичьи выставил локти и, едва не задев женщину, как раз в этот момент ступившую на мостовую, бросил машину в узкую щель между домами.

В заднее чуть скошенное стекло, к счастью, недавно протертое, было видно, как из подворотни, взирающей им вдогонку недоброй приземистой чернотой, выскочили двое мужчин с головами, как редька, туго обтянутыми материей, подняли было автоматы, прицеливаясь, в растерянности повели стволами, но потом, видимо, сообразив, что стрелять с такого расстояния не имеет смысла, в раскорячку присели и метнулись куда-то в сторону.

Машина еще дважды свернула, давя колесами цветы на газонах, вырвалась через сквер на проспект, включившись в нескончаемый и потому безопасный поток транспорта, проскочила под светофор, как раз сменившийся с красного на зеленый, и, проехав еще метров четыреста, затормозила у разноцветных витрин какого-то магазина.

Тогда он выпрямил спину, став деревянным, подобно мистеру Чену, напряг щеку, чтобы там перестала пульсировать какая-то сумасшедшая жилочка, и, ни на кого не глядя, вроде бы даже ни к кому не обращаясь, сказал ровным голосом:

— Мне это не нравится.

— Да, — сейчас же ответил Касим, тоже выпрямившись. — Как-то это — того, многовато…

— Съездите, пожалуй, на фирму.

— Зачем?

— Проверьте подходы.

— Ну, вряд ли они нас до сих пор поджидают, — сказал Касим.

— Ничего-ничего, давайте. Лучше подстраховаться.

— А ты как же?

— Я пока буду ждать вас вон там.

Он ткнул пальцем в сторону синевато горящей вывески «Салон Лсаги».

— Судьбу хочешь узнать?

— Вреда не будет.

— Вреда не будет, пользы тоже не очень, — сказал Касим.

— Ты не разговаривай, ты поезжай. — Он немного привстал и перегнулся через сиденье водителя. — Миша!

— Да?

— Спасибо тебе, выручил.

Шофер от неожиданной похвалы покраснел.

— Главное, все это как-то внезапно…

— Молодец-молодец.

— Честно говоря, еле сообразил…

— В общем, за мной — должок.

— О!.. — подняв указательный палец, сказал Касим.

Шофер совсем засмущался.

— Да я — что? Да я — ничего, — ерзая на сиденье и от неловкости горбясь, сказал он.

Хрусталь слабо тенькнул, и тонкий неземной звон поплыл по комнате. Подвески заколебались словно от невидимого дуновения.

Он осторожно убрал со стола ладони.

— Так вы русская? — спросил он с некоторым разочарованием.

— Не отвлекайтесь, — строго сказала госпожа Асаги. — Предположим, русская. Ну и что? Вам это мешает? У меня мать — японка. А вообще — национальность здесь не имеет значения…

Длинными узловатыми пальцами, в которых чувствовалось нервное напряжение, она дотронулась до цветных бамбуковых палочек, образовывавших на столе сложное переплетение, и, мгновение подержав их над чем-то, напоминающим полураскрытый цветок, повела кончиками вдоль двух расходящихся, а потом вновь сплетающихся дорожек.

— Долгий холод, — как-то неуверенно сказала она. — Ветер над дорогой… Снова холод… Освобождение… Вы будете умирать несколько раз. — Удивленно подняла брови, представляющие собой угольные тонкие ниточки. — Странно как-то у меня получается. Вы уже умирали?

— Сегодня, например, — вежливо сказал он.

— Да-да… Я чувствую… Это, вероятно, и соответствует освобождению… Впрочем, попробуем положить это немного иначе.

Она придвинула к себе толстую книгу с черными иероглифами на обложке, открыла примерно посередине, перелистнула несколько слабо шуршащих, нежных страничек, чуть поддернула рукава синего кимоно, расшитого тремя сияющими драконами.

— Вот, кажется, есть соответствующая гексаграмма…

Он, не отрываясь, смотрел на ее кукольное лицо.

— Сколько вы стоите?

— Нисколько, — сразу же сказала она.

— Что так?

Тот, кто занимается «толкованием», не должен быть отягощен ничем конкретно-земным. Тем более, если это «низкие» биологические эмоции. Сферы открываются только абсолютно чистому человеку.

— Я не верю ни в какой астрал, — спокойно сказал он.

Госпожа Асаги прищурилась, вглядываясь в возникающую картину.

— Не верите? Да? Это не имеет никакого значения. Астрал существует, верите вы в него или не верите. Это как электричество, которое тоже никто никогда не видел. Вы же не видели электричество, так? Однако вы не сомневаетесь, что оно существует.

Она притронулась пальцами к иероглифам.

— Электричество, во всяком случае, можно измерить, — сказал он.

— Есть приборы, которые показывают его наличие или отсутствие. Мы можем установить напряженность тока или его силу. По крайней мере почувствовать — сунув пальцы в розетку. Вас хоть когда-нибудь в жизни током дергало?

— А вас когда-нибудь касался астрал? — держа на весу коричневую суставчатую соломинку, ответила госпожа Асаги. — Откуда вы знаете? Может быть, вы с рождения находитесь под его незримым воздействием.

Она вдруг уронила соломинку и замерла.

— Тень, — мертвящим шепотом сказала она. — Вы недавно сошли в Царство теней.

— Я же вам говорил, что уже умирал сегодня.

— Да, конечно, но я решила, что это метафора. — Госпожа Асаги, как завороженная, глядела на переплетение бамбуковых палочек. Веки ее трепетали, а на щеках появился легкий румянец. — Человек, спускавшийся в Царство теней, уже не принадлежит этому миру. Земные законы более не имеют над ним власти.

Что это значит? — спросил он, скользя по ней откровенным взглядом.

— С точки зрения астральных энергий, это означает «полное изменение». В вас уже не должно оставаться ничего человеческого.

— Вот видите! И тем не менее я сейчас сижу перед вами. Вы можете дотронуться до меня, если хотите. Вы можете почувствовать мое существование любым иным способом. Вы, надеюсь, догадываетесь, что я имею в виду?

Ему хотелось коснуться порозовевших щек.

И, наверное, госпожа Асаги это почувствовала, потому что откинулась в кресле и посмотрела на него с некоторым испугом.

— Нет, вы не понимаете, — с трудом подбирая слова, сказала она.

Царство теней гораздо могущественнее, чем привычный нам мир земли. Жизни принадлежит только сегодняшний день, а великое Царство теней простирается в прошлое на многие тысячелетия. Оно не имеет границ. Пределы его расширяются с каждой секундой. Потому что каждое прожитое нами мгновение неумолимо соскальзывает в небытие. Вот что такое Царство теней. Человек, побывавший там, приобретает необыкновенную власть. Он уже живет в иных энергетических сферах, где находится эманация свободного разума. Именно через него звездная энергия космоса идет к земле. Именно через него астрал приходит в нижние круги мироздания. Он — связь между существованием и несуществованием. Он — то, с чего создаются все земные подобия…

Госпожа Асаги смотрела на него, как завороженная. Неожиданно положила руки на стол и склонилась, коснувшись лбом цветных бамбуковых палочек. Иссиня-черные волосы ее были сплетены в два сложных узла и разделены на затылке молочно-белым пробором.

— Вы это серьезно? — несколько иронически спросил он.

Затрещала толстая оранжевая свеча на боковом столике. Снова тенькнули и зазвенели на разные голоса хрустальные переливающиеся подвески. Точно неощутимое дуновение прошло по комнате.

Госпожа Асаги торжественно выпрямилась.

— Приветствую того, кто пришел, — сказала она слабым голосом.

— Склоняюсь пред тем, чьим неверным подобием я являюсь. Предаю себя в руки того, кто выше меня.

Несколько секунд она глядела на него расширенными зрачками, а потом встала и, потянув сзади большой желтый шелковый бант, распустила на кимоно пояс.

Почти вся территория Западных штатов и большая часть Восточных были окрашены в светло-коричневые, как подтаявшее мороженое, зыбкие, переливающиеся цвета. Судя по всему, обстановка здесь постепенно нормализовалась. Сыграло роль, вероятно, и так называемое «Соглашение о взаимных зачетах», что позволило хотя бы на первых порах преодолеть катастрофический «кризис неплатежей», и неоднократно переданное средствами массовой информации заявление президента и глав крупнейших банков страны о «режиме оплаты» и сохранении на всей территории США «единого экономического пространства», и решение о введении с третьего числа сего месяца «нового доллара», жестко привязанного к курсам основных евроазиатских валют, и совместное заявление правительств Мексики, Японии и Канады о возобновлении в связи с этим главных линий кредитования. И хотя многокилометровые очереди к отдельным еще работающим супермаркетам практически не уменьшились и порог «кредитного максимума», то есть суммы товаров, отпускаемых единовременно за наличный или безналичный расчет, в результате был увеличен всего на тридцать процентов, что едва-едва покрывало необходимые жизненные потребности, все-таки понемногу становилось ясным, что нижняя точка кризиса, скорее всего, преодолена, катастрофы не будет и ситуация в «Северной зоне» действительно стабилизируется. Среди вялых коричневатых тонов уже угадывались кое-где слабые светло-зеленые; жгуче-угольные расплывы сохранялись лишь в очень мелких и, видимо, рассасывающихся зыбких образованиях; непрерывный синюшный бордюр, опоясывающий это пространство, почти исчез, а вокруг Вашингтона, еще недавно стиснутого темным скопищем клякс, ныне проступала веселая травяная жидкая кашица. Вероятно, федеральный округ Колумбия вернулся к жизни.

Гораздо хуже дела обстояли на Юге и Юго-Западе. «Свободная Экономическая Конфедерация», провозглашенная представителями Южных штатов, собравшимися в начале июля на Ассамблею в Монтгомери (штат Алабама), и объединившая, несмотря на широковещательные декларации, всего семь из первоначально планировавшихся тринадцати штатов американского Юга, оказалась как государственная система нежизнеспособной и фактически прекратила свое существование уже через месяц. Президенту Обмейеру, «Цезарю нашей эпохи», как о нем с неумеренными восторгами возвестил ряд южных газет (признанному, впрочем, даже далеко не всеми делегатами Ассамблеи), не удалось наладить за это время реально работающий правительственный механизм; кредиты, обещанные некоторыми арабскими странами, в частности Саудовской Аравией, Иорданией и Кувейтом, вопреки всем клятвам и обещаниям, так и не поступили; «новое экономическое сообщество», едва возникнув, утонуло в море фатально неразрешимых проблем, и «южный доллар» с портретом генерала Ли на синеватой банкноте обесценивался быстрее, чем его успевали печатать.

С теми же трудностями столкнулось и так называемое «Независимое государство Калифорния», объявившее испанский своим вторым официальным государственным языком и поспешно начавшее печатать не обеспеченное ничем «калифорнийское песо».

В результате на территориях Юга и Юго-Запада США большей частью преобладали коричневые, тревожно меркнущие, некротические оттенки. Причем время от времени они сливались в чуть закипающую, как кисель, легко подвижную, струящуюся однородную массу, вздымались бурым протуберанцем, который обнажал их до дна, немного закручивались и устремлялись в сторону евроазиатского континента. Где-то над океанской гладью этот мощный протуберанец раздваивался, образуя змеиный язык, колеблющийся в высоких астральных потоках, и одна его часть, свиваясь жгутами, сворачивала и направлялась к Китаю, по мере приближения высветляясь и приобретая солнечное сияние, а другая, гораздо более темная, но тоже как бы сияющая, точно ливневый дождь, орошала Западную Европу. И он знал, что там, где странное сияние это соприкасается с черными, но кипучими, как муравейники, выпуклостями жаждущих мегаполисов, оно тут же превращается в деньги, впитываемые всеми порами банков и промышленных предприятий, немедленно растворяется в них, расходится, словно радиоактивные соли, и, начиная фосфоресцировать от нового дыхания жизни, перекрашивает карту астрала в зеленые радостные цвета. Именно так это все, по-видимому, и происходило, так это было задумано, и изменить здесь что-либо уже нельзя.

Из офиса он сначала позвонил домой и, как всегда, без подробностей, коротко сообщив о том, что приехал, прослушал такой же краткий обзор событий за время своего отсутствия.

Ничего существенного за это время, с его точки зрения, не случилось. Демчик неожиданно разленился и нахватал троек в четверти, что для него было, в общем, не характерно. Расслабился, вероятно, к концу учебного года. А Мариша, служившая до недавней поры примером тихости и послушания, начала водить к себе парня, которого жена считала категорически неприемлемым.

— Лохматый какой-то, — сообщила она встревоженным голосом. Никогда толком не поздоровается, сразу — шмыг в комнату и музыку на полную мощность. Один раз постучалась к ним — дверь изнутри заперта. Скажи, пожалуйста, ну зачем ей в шестнадцать лет запираться?

Все это были, разумеется, пустяки. За Демчика, сколько бы троек он там ни схватил, можно было не опасаться. Парень, в целом, толковый, соображает, что ему надо. Никаких сомнений, что тройки в ближайшее время будут исправлены. Слишком уж Демчик самолюбив, чтобы мириться с тройками. А что касается тревог по поводу запертой комнаты, то когда еще девушке и начинать знакомиться с жизнью. Шестнадцать лет — это, знаешь, самое подходящее. Ты в шестнадцать лет, наверное, уже вовсю целовалась. Ну, на всякий случай прочти ей лекцию о контрацептивах. Хотя я лично думаю, что она это все уже давно знает. В школе проходят. Главное, не слишком переживать по этому поводу.

В таком же духе он ответил и на некоторые другие вопросы. Жене он сочувствовал: все ее нынешние тревоги проистекали только из непрерывного одиночества. Он последнее время добирался до дома всего два-три раза за месяц, и ей просто нечем было заполнить образовавшуюся пустоту. Не на работу же ей выходить в самом деле. Иногда он даже подумывал, что надо бы, если уж так оборачивается, купить ей любовника. «Массажиста», «тренера по гимнастике», как это теперь называется. Именно так уже поступили некоторые из его деловых приятелей. «Массажист» — это, пожалуй, был бы хороший выход. Но во-первых, опасно подпускать к себе слишком близко постороннего человека. Через «массажиста» могла потечь на сторону весьма ценная информация. Например, о его рабочем графике на ближайший месяц. А во-вторых, он все же не мог преодолеть в себе некоторую брезгливость. Как это — совершенно посторонний мужик будет заниматься чем-то таким с его Валентиной? И ей, что же, это будет до некоторой степени нравиться? Атавизм, разумеется, однако его от подобных предположений явственно передергивало. Что-то здесь было такое, по-видимому, не слишком чистое. Как-то это не соответствовало прозрачным «высоким» энергиям, струящимся по астралу.

Поэтому жене он лишь сдержанно сообщил, что и в этот приезд добраться до дома, скорее всего, не успеет, освободиться от дел сможет только где-то в районе полуночи, а уже в шесть тридцать у него опять самолет в Западную Европу. Нет смысла ради трех-четырех часов ехать через весь город. Он лучше выспится у себя, иначе завтра не будет ничего толком соображать. Зато на следующей неделе у него есть «окно» в целых три дня, и он клятвенно обещает, что все эти три дня проведет дома. Нет-нет, можешь не сомневаться, никаких накладок не будет.

Затем он вызвал Касима и поинтересовался, есть ли какие-нибудь новые данные по Гонконгу. Эпизод с покушением его очень обеспокоил. В самом деле, кто, собственно, мог догадываться, что он там собирается появиться? Поэтому он с чрезвычайным вниманием выслушал сообщение, сделанное Касимом, также кратко отметил, что, несмотря на истекшие двое суток, результатов в этом деле практически никаких, продвижения нет, не намечено до сих пор даже сколько-нибудь убедительной версии, секунды четыре подумал и, пошевелив в воздухе пальцами, вынес решение:

— Знаешь, что, дорогой, оставь это дело.

— Уважать не будут, — быстро, словно ожидая чего-то подобного, ответил Касим.

— Пусть не уважают. Сейчас нет смысла распылять силы. Ты меня понял?

Касим склонил голову:

— Хорошо.

— Кстати, как там вопрос с Южным банком?

Глаза у Касима блеснули.

— Вопрос решен. — Он, точно фокусник, выхватил откуда-то сегодняшнюю газету и расстелил на столе. — Вот, пожалуйста, уже официальная информация…

На второй полосе под заголовком «Очередное заказное убийство» сообщалось, что председатель правления «Южно-Сибирского торгового банка», некто Коротеев А. Г также входящий в правление нескольких других крупных акционерных обществ, был вчера утром застрелен при выходе из своей квартиры. Предполагаемому убийце (или убийцам) удалось беспрепятственно скрыться. На месте преступления обнаружен пистолет иностранного производства. Расследование ведут сотрудники регионального управления МВД. По предварительным данным, убийство гражданина А. Г Коротеева связано с его коммерческой деятельностью.

Он удовлетворенно кивнул и отодвинул газету.

— Кто будет вместо него?

— Ломейкин, — сразу же ответил Касим.

— Отлично. Надеюсь, следов никаких?

— Следов не осталось, — выдержав паузу, твердо сказал Касим.

Далее он просмотрел последнюю контрольную сводку. Сведения по движению основных капиталов стекались в офис практически непрерывно, также непрерывно они суммировались — для этих целей существовали две сменные группы — и три раза в день подавались ему в виде особой таблицы. Сегодняшние данные свидетельствовали о первых «подземных толчках». Заколебалась, причем весьма ощутимо, Токийская биржа, и, вероятно, это было следствием его позавчерашней встречи в пригороде Гонконга, возникла легкая паника на биржах Нью-Йорка и Лондона — индексы ценных бумаг понизились там сразу на несколько пунктов, дрогнули даже консервативные биржи стран Скандинавии — началась распродажа акций крупных промышленных предприятий, а что касается традиционно лабильных финансовых центров Малайзии и Латинской Америки, то буквально первые же известия о неустойчивости мировых евро-американских валют породили на них тайфуны, опустошившие до пределов как частные, так и государственные резервы. Теперь следовало ждать отдачи эха этого катаклизма по всему неустойчивому пространству мировых финансовых операций. Вопрос, вероятно, двух-трех недель, в крайнем случае — месяца.

Все это привело его в хорошее настроение. Жизненная энергия, накопленная в высоких сферах, неудержимо перетекала в Сибирь и Западную Европу. Оставалось лишь быстро сомкнуть в единую денежную агрегацию, и тогда прозрачные сферы астрала опять придут в равновесие. Ну, это как раз будет не самое трудное.

Он, минуя секретаря, набрал номер на трубке сотового телефона, не здороваясь и не называя себя, звонким голосом сказал в пустоту: «Я приехал», — подождал примерно минуту, пока иссякнет сдавленный панический шепоток на том конце связи, и, дождавшись, ответил все тем же командным, не допускающим возражений голосом:

— Не торопитесь, я вас очень прошу, с этими выводами. Все идет, как намечено, и, видимо, приведет к требуемым результатам. Сейчас самое важное — не делать лишних движений. Буду у вас минут через сорок. Тогда и поговорим.

После чего положил трубку на стол и мгновения три-четыре сидел, удерживая на лице странную, будто приклеенную улыбку.

Сердце у него стучало спокойно и ровно.

Голова была ясной, и он твердо знал, что ему сейчас нужно делать.

Пропуск у него был, как всегда, выписан к Вердигаеву, но у самого Вердигаева, он, конечно, задерживаться не стал: поздоровался с секретаршей, которая уже знала, что ему назначено, прошел в кабинет, где за обширным столом сидел человек, составленный как бы из двух кожистых надутых шаров — один побольше, представляющий собой раздутое тело, а другой поменьше, образующий голову с налепленными на нее раковинами ушей, снова сдержанно поздоровался, подождал, пока Вердигаев крикнет: «Леночка, меня полчаса ни для кого нет!., и через другую дверь, расположенную в противоположном конце кабинета, вышел в сумрачный коридорчик, где две тусклые лампочки в начале и в самом конце едва-едва очерчивали давно не ремонтировавшиеся пол, потолок и стены.

Отсюда он поднялся по лестнице на следующий этаж, где опять попал в коридорчик, являющий собой точную копию предыдущего, с теми же двумя тусклыми лампочками, еле тлеющими в полумраке, и, открыв еще одну дверь, очутился в комнате, залитой грязноватым солнечным светом.

Комната эта использовалась, вероятно, как подсобное помещение; по углам ее громоздились швабры, рейки, обрезки труб, перемотанные старой проволокой; стояло посередине перевернутое ведро, застеленное куском обоев, а на ведре, нахохлившись, точно больная птица, сидел человек в не соответствующем обстановке дорогом сером костюме. Темно-вишневый галстук, уходящий под белый жилет, запонки на манжетах, строгие лакированные ботинки.

Человек увидел вошедшего и торопливо поднялся. Коротко прошипела в банке с водой брошенная туда сигарета. Человек, впрочем, тут же достал из яркой пачки другую и, мгновенно блеснув зажигалкой, втянул и без того хилые щеки.

— Более-менее получается, — торопливо, словно боясь, что его сейчас перебьют, сказал он. — Весь пакет действий должен быть официально одобрен уже на следующей неделе. Во всяком случае он поставлен в план работы правительства. Сначала — первая его часть, снимающая все ограничения с перемещения капиталов, а затем и вторая, где мы, согласно договоренности, отказываемся от жестко фиксированных общенациональных тарифов. В принципе, это уже согласовано со всеми заинтересованными сторонами. Возражают лишь энергетики, ну — опасаются безвозмездного перекачивания энергии из своих сетей. Ведь реальных договоров на фьючерсные поставки у нас нет. Энергетики не очень себе представляют, как это все будет происходить. Однако если выход электроэнергии станет и в самом деле жестко регламентироваться, энергетики тоже, по крайней мере сейчас, подписываются под соглашением. Весь вопрос только в том, когда пойдут первые деньги.

— Деньги пойдут с понедельника, — уверенно сказал он. — К вечеру четырнадцатого числа они появятся на соответствующих счетах.

— Тогда все в порядке, — сказал человек в сером костюме. — Первый пакет проходит. Здесь можно не сомневаться. К концу месяца весь этот координирующий механизм заработает. Но вот что касается предложенного вами второго пакета…

Он опять затянулся и щеки снова ввалились. Сигаретный белесый дым, казалось, впитывался в него без остатка. Во всяком случае, на выдохе ничего видно не было.

— Что такое?

— Нет-нет, и здесь целенаправленная работа, конечно, тоже ведется. Готовится мнение, создаются внутри аппарата соответствующие интересы. Конформация общественного сознания для нас исключительно благоприятна. Все жаждут дел и все жаждут хоть какого-нибудь конкретного результата. Продвижение есть, мы уже получили два весьма положительных заключения от экспертов…

— Тогда в чем дело? — холодно спросил он.

Человек в сером костюме передернул плечами и, похлопав себя по карманам, достал новую сигарету.

Цвет лица у него был какой-то землистый.

— Слишком уж это все… необычно, — сказал он. — «Открытый суверенитет», отказ от исторически признанной территории, границы, которые без документов может пересечь каждый желающий, свободное перемещение денег, товаров и информации. На практике это означает фактическое уничтожение государства. Главное, непонятно, каким образом будет осуществляться реальная власть. Видимо, из Москвы она сместится к мировым финансовым центрам…

— Ну и что? Почему вас это волнует?

— Они нас сожрут, — с отчаянием сказал человек в сером костюме. — Понимаете, я ночью проснулся и вдруг увидел всю эту картину. Мы ведь уже давно не относимся к числу великих держав. Мы, несмотря на размеры, довольно слабая и технологически неразвитая страна. И нам нечего, в общем, будет противопоставить этой экспансии. Лет через пять, через десять мы станем просто сырьевой территорией…

— Ну и что? — опять холодно и как-то высокомерно спросил он.

Человек в сером костюме ужасно заторопился.

— Нет-нет, я понимаю, конечно, что сырьевыми или аграрными территориями станут в конечном счете многие страны. Вероятно, большинство; это исторически неизбежный процесс. В мире вновь начинается разделение на рабов и господ.

— Боитесь оказаться среди рабов?

— Мне не нравится, что решения принимают в каком-то, извините, астрале.

— При чем здесь астрал? — Он даже слегка вздрогнул.

— Ну, в тех сферах, которые недоступны обыкновенному человеку. Астрал в данном случае — просто иносказание. Вы там что-то решаете, а нам после этого — жить или не жить. Неприятно, когда такой вопрос решает кто-то вместо тебя.

— Скажите прямо, что вас беспокоит?

Несколько долгих мгновений в комнате, пахнущей краской, стояла напряженная тишина, а потом человек в сером костюме быстро мигнул и неуловимым движением вынул из внутреннего кармана сложенную четвертушкой газету. Бросилась в глаза заметка на второй полосе, отчеркнутая карандашом.

— Вы это читали?

— Читал.

— И что?

— Была проблема. Теперь она решена.

— Вот то-то и оно, — сказал человек в сером костюме.

Он швырнул догоревшую сигарету в банку с водой.

— Что-то не так?

— Ну, как-то это все получается… неуютно…

В комнате опять возникла напряженная тишина. Еле слышно бурчало в трубах, и в воздухе мелко роились солнечные паутинки.

Точно сытые комары, пищали голоса этажом ниже.

Тогда он немного подался вперед, и его острый взгляд, точно букашку, наколол собеседника.

— Все правильно, — сказал он жутким, почти неслышимым голосом. — Идет новый мир, и он несет с собой новые правила жизни. Вы можете отвергать эти правила, если они вам не нравятся, вы можете игнорировать их и делать вид, что все остается по-старому, вы, наконец, можете вступить с ними в яростную борьбу, хотя лично я полагаю, что это просто самоубийство. И лишь одного вы никогда не сможете сделать: как бы вы ни старались, вы не сможете остановить время. Оно все равно приходит и безжалостно перемалывает опоздавших.

В руках его вдруг оказалась плоская небольшая коробочка размером с ладонь, по картонным граням которой сбегали золотистые иероглифы.

— Вот, чуть не забыл. Возьмите, пожалуйста.

— Что это?

— Презент из Гонконга. Специально для вас. Древнее китайское снадобье из семидесяти высокогорных трав. Одна капля в день, и вы будто рождаетесь заново.

— Какая тяжелая, — опасливо сказал человек в сером костюме.

— Берите-берите. Флакон наполовину из платины. — Он почти насильно вложил коробочку в ладонь собеседника. — Так когда у вас намечено следующее заседание правительства?

— Примерно через неделю.

— Документы успеете подготовить?

— Состав расширенный или обычный?

— Пока обычный.

— Хорошо, — он приклеил к лицу улыбку и мельком посмотрел на часы.

А потом снова глянул на человека в сером костюме.

— Ну, надеюсь, что все будет в порядке, — сказал он.

В машине он опять посмотрел на часы. Светлая минутная стрелка чуть-чуть не дотягивала до одиннадцати.

— Еще секунд сорок, — ответил он на невысказанный вопрос Касима.

— Понятно, — заметил тот и без спешки достал из кармана радиопульт с кнопкой посередине. Передвинул тумблер, по-видимому, включая питание. — И где он, предполагается, будет?

— В шестнадцать ноль-ноль очередная комиссия по финансам. Значит, без пяти он, скорее всего, будет один. Я как-то заходил к нему, проверял: сидит и готовится.

— Беспокоишься о других?

— Лишние жертвы — лишние хлопоты.

— Заметил, куда он спрятал «подарок»?

— В нагрудный карман.

— В другое место не переложит?

— Да нет, не думаю…

— Тогда верняк, — внимательно следя за часами, сказал Касим. — И все-таки зря ты, по-моему, взялся за это дело самостоятельно. Если они захотят, тебя легко вычислят.

— Не успеют, — сказал он, предостерегающе поднимая палец.

— Почему?

— С понедельника начнутся всякие пертурбации. Полетит доллар. Им, скорее всего, будет не до того.

— Ну, как знаешь…

— Время, — сказал он, отрываясь от циферблата.

Касим тут же кивнул и деловито нажал кнопку.

Хлопка на таком расстоянии, разумеется, слышно не было.

— Надеюсь, сработало.

— Если не сработало, я тебе голову оторву.

— Ладно, — сказал Касим. — Договорились. Тогда оторвешь.

Он еще раз, по-видимому, страхуясь, нажал кнопку на пульте. А затем перегнулся вперед и коснулся плеча шофера.

Лицо у него сразу же стало сонное.

— Оторвешь, ну ладно — и оторвешь… Поехали, Миша…

Третье покушение на него было совершено минут через двадцать. Предчувствие вышибло пот, когда машина опять втянулась в кривую узкую улочку неподалеку от офиса. Только на этот раз предупреждение, рожденное интуицией, несколько запоздало, потому что всю тесную, как пенал, проезжую часть впереди уже закупорил выскочивший откуда-то тяжелый лакированный джип. И такой же лакированный джип встал поперек улицы метрах в тридцати сзади. Значит, они буквально за считанные часы перестроились и учли опыт предыдущих неудачных попыток.

Выхода из этой ловушки не было. Он крикнул: «Пригнись!..» — и согнулся так, что почти уткнулся твердым подбородком в колени. По крайней мере, теперь его защищало переднее кресло. Защита слабая, разумеется, но лучше уж слой пластмассы и поролона, чем вообще ничего. Он хорошо помнил правила поведения в таких ситуациях. И Касим, до которого тоже, по-видимому, уже дошло, помнил их нисколько не хуже. Во всяком случае, он точно также быстро и очень ловко пригнулся, выдернул из сиденья щиток, который должен бы, по идее, прикрыть их от выстрелов, поднял этот щиток так, чтобы прежде всего закрыть голову, и одновременно выставил перед собой чудовищной толщины пистолет с коротким стволом: это была какая-то очень редкая, специальная, предназначенная для особых отрядов модель, которую Касим, обожавший оружие, доставал чуть ли не полтора года.

— Выскакиваем!.. Все — на левую сторону!..

Пискнула, точно умирающая, электронная блокировка. Дверцы машины встопорщились, как у жука, грохнувшегося о камень. Видимо, Миша-шофер тоже соображал, что следует делать. Однако никакие соображения, разумеется, помочь уже не могли.

Он рванулся и даже сумел ухватиться за толстую ручку дверцы. Пальцы вцепились в нее, пупырчатая пластмасса пружинила. Спасение, как ему показалось, было уже совсем близко: он видел асфальт, чуть скошенный для стока воды к поребрику тротуара, видел сам тротуар и за ним — распахнутую тихую черноту ближайшей парадной, видел светло-оштукатуренные стены дома вокруг нее. Он видел даже — так ему показалось — ступеньки старой каменной лестницы. Хорошо бы очутиться сейчас на площадке третьего или четвертого этажа. Он видел все это отчетливо, как будто озаренное магнием. Он видел даже сухую твердую грязь, забившуюся в трещины камня. Или, по крайней мере, ему только чудилось, что он все это видит, потому что в ту же секунду удар страшной огненной силы подбросил машину в воздух, перевернул на бок, действительно, как мертвое насекомое, протащил пару метров и опрокинул вверх еще вращающимися колесами. Тонкая металлическая коробка вмялась. Лопнули стекла. Его отшвырнуло обратно в движущуюся тесноту сидений. Он успел заметить еще сыплющийся сверху колючий мусор, запрокинутое лицо Касима, на котором, будто на муляже, свивалась в жгут каждая мышца, увидел заворачивающиеся от жара, черные, точно живые, лохмотья обшивки. Он это также еще успел каким-то чудом заметить. А затем новый удар, такой же огненный и такой же свирепый, как драконья лапа, обрушился на машину сразу со всех сторон, смял ее, крутанул, прочерчивая белые борозды по асфальту, и, безжалостно пожирая все, что еще осталось, яркой вулканической лавой вспыхнул внутри салона…

Это были минуты, всегда наступающие после оглушительной катастрофы. Нападавшие в серых комбинезонах брызнули во все стороны и будто провалились сквозь землю. Смолкли последние распоряжения, отданные, впрочем, вполголоса. Стих проглоченный переулками шум отъезжающих автомобилей. Еще не появилась милиция, вызванная уже, вероятно, жителями ближайших домов, а сами жители, испуганные внезапной стрельбой и взрывами, по-видимому, не рисковали еще показываться наружу. Пустынна была асфальтовая весенняя улица, и пустынны взирающие на нее провалы парадных и подворотен. Никто не видел поэтому, как из стремительно прогоревшей, опять перевернутой и ставшей вновь на остатки колес машины, где и пламени как такового уже почти не было, а был только удушливый едкий дым, источаемый тлеющим поролоном, отодвинув изнутри зазубренные клешни металла, показалась сначала одна черная, как уголь, рука, а через секунду — вторая, далее просунулось из ватного дыма нечто, напоминающее обгоревший капустный кочан, и вдруг странная, как бы спекшаяся наружной коркой фигура отделилась от коптящего остова.

Лицо у нее было тоже не по-человечески черное, остатки одежды еще вскипали на теле сажистыми пузырями, угольные разломы зияли поверх каждого движущегося сустава и оттуда, из раскаленной, по-видимому, огнедышащей глубины исходили завитки серого дыма.

Фигура эта секунду стояла, пошатываясь, как неживая, а затем повернулась и, неуверенно переставляя ступни, двинулась через улицу. Чувствовалось, что каждый последующий шаг дается ей все легче и легче. Голова ее поднялась, сутулые обгоревшие плечи понемногу pacправились, подошвы бывших ботинок перестали волочиться по мостовой, а с безвольно опущенных рук, где вразнобой, как на ниточках, покачивались длинные пальцы, постепенно переставали срываться и падать на пыльный асфальт тягучие смоляные капли…

Дома он прежде всего цыкнул на перепуганную жену, чтобы ни в коем случае не выпускала пока из комнат Демчика и Маришу: незачем детям смотреть на него в таком состоянии; заодно — чтобы не суетилась и не вздумала звонить в «скорую». Вообще — чтоб исчезла куда-нибудь и больше не появлялась. Впрочем, пусть сначала приготовит ему какую-нибудь одежду. Затем он, оставляя черные следы на паркете, прошел в ванную, заперся и включил горячую воду.

Лег он в нее, будто в расплавленное железо. Боль была дикая, и в первый момент он чуть было не закричал во весь голос. Сдержался в основном потому, что не хотел паники в доме, но мучительный жидкий огонь хлынул, казалось, в каждую трещинку. Не было никаких сил терпеть это. Тело согнуло дугой, будто через него пропустили ток высокого напряжения. Хуже всего было то, что он почти ничего не видел. Пальцы его судорожно скребли по белой гладкой эмали.

Впрочем, продолжалось это не слишком долго. Уже где-то через минуту гремучая боль словно вывернулась наизнанку. Она не ушла совсем, но стала как будто совершенно иного рода; так немного приятно ноет и чешется рана перед окончательным заживлением. Тогда он слегка расслабился и вытянулся в ванне. Сразу же четко звякнуло — это вывалились из тела впившиеся металлические осколки. Забрезжил слабый, пока еще сквозь туман, свет в глазницах. Проступили очертания ванной комнаты, одетой голубоватым кафелем. Он не знал, что именно сейчас с ним происходит, но верил: происходит именно то, что и должно происходить. Перемещение свободных энергий остановить нельзя. Астрал бессмертен, и земное его воплощение будет несомненно продолжено. Жалко, конечно, Касима и жалко Мишу-шофера: парень-то уж вообще ни за что попал в этот огонь. Однако не стоило чересчур беспокоиться об отдельной человеческой жизни. Человек приходит сюда и человек отсюда уходит. Человек рождается и человек умирает. Человек исчезает, ничего не оставляя после себя. По-настоящему вечен только астрал. Прикоснуться к бессмертию удается лишь очень немногим.

Он видел, как медленно, словно мокнущая под дождями трава, темнеет и становится бурой аура будущих «Северных территорий», — там последствия финансовой катастрофы должны были сказаться в первую очередь; как она начинает клубиться, словно болотная вода, встревоженная подземными токами, как над ней вздымается коричневая торфяная тусклая дымка, как густеет она и как затем вытягивается в сторону океана. И как то же самое происходит в Южных и Юго-Западных штатах. Подлинного зеленого цвета там уже не было вообще. Преобладали тона распада, которые с каждой секундой становились все гуще и гуще. Ну, не так быстро, подумал он, щурясь на слишком яркую лампочку. Не так быстро, и, вероятно, не так отчетливо. Есть еще целый месяц, а может быть, и гораздо больше.

Часы, встроенные в голубоватый кафель, показывали половину шестого. На другой стороне Земли сейчас было раннее утро. Примерно через час тот, кого называли мистером Ченом, проснется, а еще через час или полтора войдет в стеклянные двери банка. Там он отдаст несколько вполне невинных распоряжений, подпишет несколько ордеров, на первый взгляд ничем не выделяющихся среди других, проведет рутинное совещание, где скажет пару слов о ближайших задачах, и немедленно после этого отбудет самолетом в Европу. Никто, видимо, не догадается, что случится в эти часы. Ни один человек не вздрогнет и не посмотрит с тревогой на небо. Никто-никто, вероятно, не обратит ни на что внимания. Однако именно в эти минуты бесшумно сдвинутся материки, тихий подземный гул прокатится от континента до континента, треснут и распадутся самые основы цивилизации, и громадная селевая лавина почти незаметно тронется с места. Именно так все, вероятно, и будет. Идет новый мир, думал он, неспешно смежая и вновь открывая веки.

В дверь ванной то ли поскреблись, то ли нерешительно постучались.

— Сейчас, сейчас! — крикнул он неожиданно звонким, как будто даже помолодевшим голосом.

— С тобой все в порядке? — встревожено спросила жена.

— Да, конечно!

— Тогда вот — одежда.

— Сейчас, сейчас!..

Следующим утром он, как и было запланировано, вылетел в Анкару, днем провел короткое, но по-деловому успешное совещание в Тегеране, на аэродроме в Дамаске прямо у трапа подписал некоторые особо важные документы, а уже к вечеру того же дня неторопливо ехал по желтоватым, полным сухого зноя, печальным улицам Иерусалима.

Седьмой дом от поворота к озерному кольцу — мое жилище на месяц, в лучшем случае, на два. Если вдруг патруль зеленой зоны поинтересуется, что я делаю в трехэтажном особняке в отсутствие хозяев, то разочарование им гарантировано. Мой чип-код в порядке, а садовника нанял присматривать за поливными машинами добрый хозяин. Его сейчас нет, милосердные господа, он улетел к старой сестре, но скоро вернется. Целую руки благородным стражам!.. Как-то я действительно налетел на охранников. И они не поленились, проверили чип-код, метку локуса и все остальное. Йорген долго смеялся, когда я рассказал ему о досмотре, и попросил в следующий раз отформатировать легенду проще. У меня в тот раз дом числился якобы за блицсемьей перевертышей, причем один из них менял пол четыре раза. Бывали легенды простые, сложные, глупые… Интересное дело, чем глупее легенда, тем она надежней. «Тупые живут скучно, но долго», — любит приговаривать Йорген, вводя в чип-код новое прикрытие.

Здесь хорошие тихие места, можно гулять часами по песчаным тропкам ухоженного соснового бора и не увидеть ни одного строения, а покой заслуженных граждан никто не нарушит, разве что прошелестит где-то над верхушками платформа охранников да блеснет сквозь разлапистые ветки глазок наблюдательной камеры. Через неделю я, отоспавшись и отъевшись, начинаю звереть от безделья, и ноги сами несут в сторону локуса Дрезден-4. Его шестикилометровая колонна, подпирающая могучим стволом облака, сквозь деревья не видна. Но я знаю, что за раздвоенной березой тропа свернет к большой поляне. Оттуда до транспортной развязки идти от силы минут двадцать, а на быстрой тяге еще через двадцать минут тебя домчат прямо к аркам восьмой брамы. А мне как раз туда и надо, потому что утром пришел сигнал несрочного вызова.

Как-то я сгоряча решил прогуляться пешком до локуса. Вышел рано утром, шел быстро, но добрался лишь далеко заполночь. И не потому, что медленно шел или устал, просто на трассе раз десять, не меньше, останавливали патрульные группы и долго выясняли, кто и почему… Понять их можно, я еще слишком молод, чтобы иметь жилье вне локуса, а куртку сезонника всякий может на себя напялить.

На самом деле моей процентовки сейчас хватает, чтобы построить не один и не два, а десятка полтора хороших особняков, да только считается, что дом на природе не купишь ни за какие деньги. Его получают за особые заслуги. Другое дело, что заслуги при известной ловкости и связях можно купить, но риск велик. Поэтому люди состоятельные трижды семь раз подумают, а потом все же решат, что проще выкупить пару секционных этажей в локусе и обставить их сообразно вкусам, здоровым или извращенным.

В нашем локусе восемь жилых ярусов, на каждом — этажей пятьдесят, если не больше. Выше идут технические зоны, службы контроля и обеспечения, ветростанции и много еще чего… За год не обойти все помещения, если в каждое заглядывать на минуту, но я и не собираюсь их обходить. Довелось мне ютиться в свое время среди бетона и гремящего металла технических ярусов. И не найди меня тогда, зарывшегося в гнилую ветошь и подыхающего от лихорадки, старый рекрутер Дзамро, кто знает, может, сейчас мои косточки белели бы в красном секторе, рядом с останками таких же бедолаг, неудачников или беглецов, не сообразивших, как выжить в локусе.

Неудачниками, вот кем мы были с Тенеком, когда семь лет назад удрали из родной деревни. Но делать-то все равно было нечего… Мне сулили недобрую судьбу спившегося отца, Тенеку же полагалось тянуть лямку своего — наливать проезжим и местным брагу да подносить нехитрую закуску. Вот два дурачка, полные надежд, и рванули короткой летней ночью на восход в поисках сладкого куска.

Помню, как мы долго пробирались сквозь болота и заброшенные угодья восточных земель, по ночам крали овощи с огородов унылых фермеров, чуть не сгинули в мангровых лесах, но добрались, голодные и веселые, до Нагорья Ветров. Бьющие со всех сторон воздушные потоки нас чуть было не сдули в ущелье. Но мы сумели, не переломав рук и ног, спуститься к порталу. И тут, как водится, дуракам начало везти: на грузовой площадке оказался лихтер вольных торговцев, раз в два или три года привозивший на Параисо всякое барахло.

Это сейчас я понимаю, что старая техника для вспашки, одноразовые стимуляторы, визоры и прочая дребедень им почти ничего не стоили, может, торговцам еще приплачивали за вывоз хлама, а вот взамен они брали у нас сублимированное мясо, чистое, без всяких добавок. А тогда, в нашей глухомани, в Кущах, мне, Тенеку да и всем жителям деревни даже облупившиеся трубки светильников или наручные экранчики казались фантастическими плодами далекой метрополии, где у каждого есть шанс найти свою судьбу: то есть сделать карьеру, заработать денег, обрести славу и власть… Рассказы стариков о чудесах столичной планеты набивали мусором слабые головы сельской детворы. У Тенека глаза загорались неистовым огнем, когда он пересказывал слухи и сплетни, которыми обменивались посетители корчмы его отца. Он был на два года старше меня, и мозги у него соображали лучше, даже универсальной грамоте выучился по каким-то текстам, которые сохранились в полудохлом настенном экране, висевшем над стойкой в корчме. Скорее всего, прежний владелец забыл очистить память, прежде чем выбросил его на помойку. Тенек сгоряча пытался меня и Венду научить сложению букв и знаков, но у него ничего не вышло. Я немного стал соображать в цифрах, дальше дело не пошло, ну, а у вечно голодной Венды мысли были только о жратве. Про обучающие панели в наших краях даже не слышали. Еще помню, как Тенек долго уговаривал Венду сбежать с нами и почти уговорил, но пока она тупо таращилась на него, ковыряя в носу, за ней явился Винц, старший брат, и пинками погнал домой. Венде сейчас лет шестнадцать, она была на год моложе меня. Что с ней теперь?.. Стала, наверное, деревенской подстилкой, если, конечно, семейка Торгов не продала ее в услужение в приличный дом Уруча, ближайшего городка. Но не припомню я там приличных домов…

Входной сегмент тяги время от времени слабо причмокивал, словно собирался на ходу распахнуть створки. На такой скорости меня и парочку омоложенных старичков, целующихся на заднем сиденьи, из кабины вряд ли выдует, но удовольствия мало. Пару раз я уходил на открытых платформах от чрезмерно догадливых клиентов: сначала здорово, дух захватывает, а потом чувствуешь — еще немного, и мозги напрочь выдавит из ушей мелкими брызгами…

Кабина нырнула под арочный пролет, развернулась и с легким шипением опустилась на платформу. Старички, идиотски хихикая, выбрались на нее и, держась за руки, бодро засеменили вверх по пандусу. Их блестящие от золотых татуировок бритые головы сияли, как нашивки охранников. Я проводил их взглядом, дождался, когда они втянулись в одну из многочисленных вертушек контроля, и только тогда покинул кабину.

После вязкого смолистого духа сосны и ельника, после стерильной пустоты кабины родным показался мне кисловатый воздух локуса, пронизанный запахами металла, пластика, пота и тысячи других ингредиентов, составляющих неповторимую атмосферу башни, нашпигованной сотнями тысяч людей. Почти все они готовы рвать жилы с утра до вечера, чтобы заработать и заслужить к старости право на жилье в пригородных поясах. А по мне так и здесь неплохо. В разных местах довелось побывать, каждое имеет свой неповторимый аромат, но только здесь, в Дрездене-4, я чувствую себя уверенно. Здесь мне знакомы многие укромные уголки, где можно затаиться и переждать неприятности, здесь мне впервые открылась жизнь в метрополии во всей ее красе и ужасах, обрамляющих красу. И здесь, а не в скучных садах и парках, отраде стареньких пердунцов, можно встретить таких красивых, но пока еще недоступных женщин…

Сюда выбросили нас торговцы, и мы с Тенеком, испуганные дети, впервые увидели столько людей сразу. Увидели прозрачные капли подъемников, суетливо скользящие вверх и вниз по стенам внутреннего колодца, а потом заблудились в бескрайних коридорах, на многополосных эскалаторах, в полумраке таинственных переходов и закоулков жилых ярусов. Увидели и восхитились внутренним паркам и прудам, а потом потеряли друг друга — нас растащила в разные стороны толпа, внезапно хлынувшая на широкие улицы-коридоры и так же внезапно растекшаяся по многополосным движущимся лентам… Я его нашел только через три года. Но он меня не узнал.

Вот и сейчас не узнает, хотя последний раз я менял лицо четыре месяца назад, перед тем, как отправиться на орбитальный пакгауз. Там, как выяснилось, великие дела делали. Теперь не делают, но из-за этого очень, очень на меня сердиты.

Когда нас раскидало по бесконечным лабиринтам локуса, Тенеку повезло больше. Судя по обрывкам его несвязных речей, он быстро сообразил, как пользоваться раздатчиками еды и куда можно приткнуться, чтобы не мозолить глаза блюстителям порядка. Тенек неплохо проводил время, осваиваясь на этажах, пока я перебивался какими-то объедками в технической зоне. Потом он встретил какую-то дурную девку, та завела его в компанию шакалов, и тут перестало везти, потому что ему дали нюхнуть пыльного месива, и он сковырнулся с первой же дозы. Позже, когда мы встретились, у меня уже накопились весьма неплохие проценты, и я поместил Тенека в лечебный сектор. Куратор разрешил мне потратить немалую сумму, но без особого успеха. Замес в голове моего бедного друга спекся в камень, мозги пришли в негодность. Проще было заново имплантировать личность, мне даже порекомендовали пару сноровистых модельеров, но на смывку я не мог решиться. Иногда у него бывают дни просветления, редкие дни, и если они приходятся на мои посещения, Тенек узнает меня, вспоминает о деревне. Правда, имен уже не помнит.

Вот и сейчас я решил зайти к нему, перед тем как явиться в Бюро. От сиделки пришло сообщение, что он хочет видеть меня. Наверное, огненный туман в глазах немного рассеялся. Я арендовал для него двухсекционный жилблок. Хоть и на четвертом ярусе, но зато этаж двадцать шестой, вполне приличный. Почему-то даже в первом ярусе местная знать неохотно селится на верхних этажах, хотя там, в блоках, никто не живет — мне попадались квартиры из десяти, а то и больше комнат. Впрочем, глядя на дверь, никогда не догадаешься, что за ней — тухлый клоповник или сверкающие апартаменты. Ну, кто не догадается, а для кого хватит минуты, чтобы по шву, по качеству облицовки или даже по шлицам крепежных винтов определить достаток хозяев. Мне, например, достаточно одного взгляда.

Я не воспользовался подъемниками большого колодца, а сразу вскочил на винтовые площадки и, перескакивая с одной на другую, быстро одолел три яруса. Заскочил в ближайший гаштет перекусить, но сарделька отдавала гидропоникой, дожевать ее так и не смог. Последние два десятка этажей проехал на лестницах. Мне нравится, прислонившись к широким перилам, наблюдать сквозь прозрачное ограждение за вечной суетой в жилых коридорах.

Дверь в блок Тенека оказалась приоткрытой. Гидравлика, наверное, протекает, а может, опять барахлит вентиляция и сиделка продувает комнату. Но когда я встал на пороге, придерживая дверную створку, оказалось, что Тенек не лежит плашмя на топчане, уставившись мутными глазами в потолок и пуская слюну. Напротив, взгляд у него был вполне осмысленным, глаза блестели, и сидел он на стуле. Лежала как раз сиделка, с заклеенным ртом и привязанная к топчану, а в комнате оказалось еще трое крепких парней. Пятнистые куртки с шевронами дежурных по этажу. У одного в глазу мигает красная точка визира. Из тридцати восьми способов избежать опасности лучший — бежать. Ничего не знаю, не туда попал. Пусть достойные простят нерадивого слугу, он просто ошибся дверью. Но я не успел даже раскрыть рта.

— А вот и Мик пришел, — бодро сказал Тенек.

Во время учебы трудную науку уходить от погони вколачивал в наши детские мозги тяжелый на руку господин Качуров. Даже хитрый и злой Дзамро, который вел курс по оценке промышленных сооружений, и тот сочувственно поглядывал на нас, когда его сменял наставник по выживанию. Обучающие панели он не признавал. Бывало поднимет среди ночи, и через полчаса ты оказываешься в логове упыханных шакалов или в парке для заслуженных старичков, на каждого из которых приходится по паре охранников, а то закинет на заброшенную морскую платформу недалеко от Дикого Берега, и если ты полагаешься только на свои быстрые ноги, то их тебе могут быстро оторвать… Кое-кто из моего набора оставался и без головы. Господин Качуров требовал от нас красивых, нестандартных решений. И еще он заставлял нас запоминать системы рабочих коммуникаций локусов, учил, как проползать сквозь лучевые барьеры, а однажды показал, как из большого мешка для мусора и упаковочной ленты склеить подъемный конус. Соорудил, прыгнул в центральный колодец, и воздушный поток унес его в темную высь. Не навсегда, как в глубине души мы надеялись.

С тех пор, приступая к работе, я всегда присматриваю пути отхода. Другое дело, что клиенты иногда попадаются весьма злопамятные.

Вот и сейчас, отгибая в сторону сетку ограждения, я гадал, кому же понадобилась моя голова? Кому-то очень богатому. Услуги так хорошо экипированных ребят дорого стоят.

По всему выходило, что уйти мне они не дали бы. Один мгновенно оказался у двери, у второго визир в глазу вспыхнул зеленым, взяв меня в рамку, а у третьего в руках возник граненый ствол усыпителя. Я отшатнулся, отпустив створку, дверь закрылась. Тот, что прыгнул на меня, с грохотом въехал в нее. У меня в запасе была секунда или две, но на десятки метров вперед и назад по коридору ни одного подходящего укрытия, щели, дыры малой или, на худой конец, людей.

Что мне оставалось делать? Бежать, разумеется. Но тут передо мной словно возник господин Качуров, грозно покачал пальцем и сказал: «Ноги оторву!». Возможно, поэтому я и не побежал, а просто ударил изо всех сил по пластиковому кружку чип-сенсора, да так, что разбил костяшки пальцев в кровь, а сенсор пошел трещинами и рассыпался. Дверь, разумеется, заклинило.

Понятное дело, что они не будут ждать ремонтной бригады, и сами выберутся наружу. Но минуту форы я все же получил и тут же ею воспользовался. Теперь все зависело от того, как быстро я сумею добраться до колодца и вскочить в подъемник. И еще — какие точки наблюдения они могут задействовать. И еще — нет ли у них людей по периметру колодца. И еще… Свернув в первый же проход, я ускорил шаг и перестал считать варианты.

Чем ближе к колодцу, тем больше людей на улицах и тем ярче светились витрины торговых секций. Меня подмывало зайти в ближайшую и сменить одежду, но если охотники подключились к глазкам, то это лишь потеря времени. Ярусом выше уйти было бы проще, там глухие лежбища шакалов, а у них самое веселье: раздавить сенсор, залить, его краской, законопатить липучкой или попросту выжечь камеру. Поэтому с каждым ярусом вверх площадь мертвых пространств расползается, как масляное пятно по воде. Там есть где погулять нищеватым любителям свободы.

Но шакалам, особенно если они в стае, лучше не попадаться. Многие из них были детьми родителей, которых посетил судебный исполнитель, и, попадись я им в руки, да узнай они, кто им попался… В общем-то я их понимаю. Видел я исполнителей при исполнении. Трудное зрелище. Дверь в жилье вдруг испаряется, возникают закованные в броню «черные шлемы», укладывают всех лицом в пол, а потом входит мелкий типчик в цивильном и гнусаво зачитывает, содрогаясь от собственной значимости, постановление о конфискации. А куда после этого деться? Старшие волей-неволей идут на общественные работы, а малые… Не всем попадаются вербовщики вроде Дзамро. Хотя кто может сказать, сколько из наших шакалят по легенде.

До колодца остался последний радиальный прогон. Эти пятьсот метров я мог бы проскочить за пару минут, но что-то мешало рвануть прямо к подъемникам. Я замедлил шаг, пристроившись за широкой спиной ганса в кожаных шортах. На голове у него была смешная шляпа с пером. Куда его занесло! Семьи первопоселенцев живут на Зеленых Островах, а неудачники в Дрездене-1, под опекой Канцелярии. Шляпа крутилась вместе с головой из стороны в сторону, ганс кого-то явно высматривал. Потом он глянул назад, да так резко остановился, что я чуть было не налетел на него. И вот тут я увидел, что эта гадина уже навела на меня визир и сейчас второй глаз пыхнет импульсом.

Времени на раздумья и красивые решения не было, и пусть меня простит господин Качуров, но я просто изо всех сил пнул лжеганса под самый копчик, голова дернулась, шляпа слетела, а импульс слегка оплавил истертый ворс стенной обивки. На перезарядку ему нужно секунд пять. Должно хватить, потому что на третьей секунде я уже был в универсальной секции, а на четвертой — скрылся за зеркальными примерочными кабинками. В больших секциях, как правило, все торговые ряды сквозные — мое счастье.

Но недолгое. В параллельном коридоре высоко, под самым потолком, жужжали подвесные кресла патрульных. Попадись я им, всех дел на минуту — запрос в Бюро, а потом еще извиняться за беспокойство. Но стоит им меня задержать, тут же догонят охотники, и вряд ли их остановят патрульные. Судя по охоте, заказчик серьезный.

Вот и мне стало не до смеха, и если раньше я не очень-то напрягался, то теперь понял, что пора уходить быстро и чисто. Один взгляд на номер этажа, другой — на цветовой код сектора и подсектора. Спокойно пересек неширокий, метров на двадцать, коридор и нырнул в ближайшую нишу с раздатчиками еды. Лишь один шакалистого вида юнец торопливо выгружал из лотка брикеты дармовой жрачки. Настороженно покосился на меня и, прижав к груди пакет, выскочил из ниши. Наверное, иммигрант, подумал я, отгибая сетку ограждения. Из новеньких, недавно здесь, явно нелегал, боится, что поймают и выкинут из локуса. Еще не знает, что сюда как раз вход свободный, а вот наружу — нет. Чтобы не смущал покой заслуженных граждан своей немытой рожей. А при надобности отработает харч на общественных «пятницах».

За сеткой обнаружились, как я и ожидал, смывные люки. Их прикрывают тяжелые замковые крышки. Но если знать код, легко открываются.

Я знаю код.

Вскоре я скользил по спиральной трубе резервного слива, притормаживая локтями о стены. Но все же разогнался так, что чуть не перелетел над страховочной сеткой прямиком в разверстую пасть измельчителя твердых отходов. Все же успел вцепиться с осклизлую проволоку и, медленно ступая по угрожающе постанывающей сетке, перебрался к широкому выступу, а там уже по скобам влез на рабочую площадку.

С дверью пришлось повозиться. А когда я наконец разобрался с замком, то услышал шлепок внизу. Потом еще один.

Осторожно высунулся за перила и увидел в слабом освещении, как быстрыми пауками по сетке в мою сторону движутся три фигуры.

На этот раз я не стал возиться с чип-сенсором, да и нужды не было. В таких местах ржавый засов времен великих реконструкций стоит десяти новейших блоков. С громким скрежетом я задвинул его до упора, а потом для надежности примотал его к дверной ручке обрывком старой, но прочной светоленты, выработавшей ресурс.

Выиграл еще несколько минут, а больше и не надо.

Вскоре я оказался на ремонтных этажах, а там могут при надобности спрятаться хоть сто, хоть тысяча человек, да так основательно, что и сами себя не найдут. Но эти ребята чуть было меня не обнаружили!

Кабина подъемника уже быстро поползла вверх, когда на меня вдруг навалилась, но тут же отпустила сонливость. Я понял, что луч усыпителя задел меня на пределе дальности. Ну, раз они так…

На техническом ярусе, как всегда, было пустенько, но свежо. Вентиляция здесь хорошая, а народу, по сравнению с жилыми ярусами, практически нет. Только откуда-то издалека доносились слабые крики, визг, топот. Наверное, шакалы резвятся. Хотя что им делать в безмолвных коридорах? Они предпочитают людные места. А тут лишь крепкие двери в скучных, без витрин, стенах. И надо знать, за какой дверью тебя ждут неприятности, а за какой — дом родной. Ну, насчет дома это я, конечно, пошутил. Но заблудиться в этих местах можно легко, а помереть — еще проще. Впрочем, сейчас мне было не до воспоминаний. Поэтому я быстро поднялся на четырнадцатый этаж, взобрался по решетчатому настилу к балкончику, опоясывающему ребристые цилиндры ветряков, от гула которых саднило в ушах, и наконец добрался до неприметной двери, одной из многих в плохо освещенном переходе к эскалаторному залу.

Я посмотрел в глазок, а большой палец вставил в щель сканера. Черта с два у нас проверяют зрачок или отпечатки пальцев. Это ловушка для слабоумных. Но если какие-то неведомые ингредиенты дряни, которую ты выдыхаешь, не совпадут с контрольным выхлопом, то останешься без глаза и без пальца. Чтобы в следующий раз не шалил.

На что я рассчитывал? В первую очередь, спустить на охотников людей Йоргена. Возьмут, как положено, незаметно для окружающих, приведут тепленькими в ближайшее отделение Бюро и вытрясут из них все — кто и зачем послал, сколько заплатил, ну и остальные мелкие подробности. Если это старые счеты, к заказчику придется снова посылать мытаря, значит, денежки завелись. Конечно, и мне грозят штрафные начисления за то, что засветился. Предупреждали меня ограничить контакты с Тенеком — не послушался. Впрочем, я готов был списать со своей процентовки даже сотню дебетов, лишь бы посмотреть, как будут выколачивать пыль из моих преследователей.

Но обеднеть на сотню так и не пришлось. Сначала мне даже показалось, что я не туда попал. Пустые комнаты, внутренняя охрана словно испарилась, стены голые — аппаратура тоже исчезла. Лишь в четвертой комнате я обнаружил Йоргена, озабоченно нависшего над монитором, расстеленным по столу.

— Долго же ты добирался, — проворчал он.

Я хотел спросить, куда все подевались, но тут он поманил меня пальцем. Подойдя к столу, я глянул на монитор. Судя по сетке, на нем считывались показания с сенсоров чуть ли не со всего этажа. На срезе план большого кольца напоминал соты больных пчел. А вот и пчелы: желтые точки медленно расползались в разные стороны от темного круга колодца. Йорген коснулся одной точки, другой, третьей… на мониторе по очереди возникали изображения коридоров, переходов, пролетов, и везде шныряли люди в зеленых куртках, в комбинезонах общественных работников и даже в серебристых плащах патруля.

— Сколько их сюда набежало! — удивился я. — Десятка три, не меньше.

Хмыкнув, Йорген лишь покачал головой, свернул монитор в трубку и, сунув его под мышку, ушел в соседнюю комнату. Я пошел за ним, и в следующую минуту тесная кабина служебного лифта несла нас вниз. Слабый шелест, сопровождаемый щелчками, означал, что в шахте срабатывают блокирующие перегородки, и этой линией теперь мало кто может воспользоваться.

— Это я их привел?

Вопрос остался без ответа. Йорген смотрел на меня, моргал белесыми веками и молчал. Ну ладно, скажет, когда сочтет нужным. Но если я стал причиной эвакуации отделения, то Сатян с меня голову снимет или, что хуже, закроет счет. И в день совершеннолетия, когда я получу право свободно распоряжаться своей процентовкой, кроме свободы, у меня ничего не окажется. Нет, не так! Очистить восемь больших комнат отделения за… сколько минут я бегал и прыгал?., нет, невозможно. Значит, не из-за меня. Просто совпало, составилось, схлопнулось. Только это что же получается: еще пара минут, мы разминулись бы, и сейчас я стучался бы в дверь на радость охотникам?

Наверное, это все нарисовалось на моем лице, потому что Йорген похлопал по плечу и сказал:

— Я ждал, когда появишься. Тебя вели еще с транспортной развязки.

— Кто вел?

— Правильный вопрос. Правильный ответ: не знаю. Тебе повезло, что слежку засекла служба сопровождения. Мы подключились к сенсорам, но ты ловко ушел от наших камер.

— Как они меня выследили?

— Наверное, у них лучше система наблюдения. А может, твой сторчавшийся дружок сдал? — кривая улыбка Йоргена показалась мне зловещей.

— Да он ничего не мог рассказать!

— Но ждали тебя у него! Значит, что-то смог.

Я пожал плечами, но возражать не стал. Все равно будет расследование, тогда и наговорюсь вволю. У любого, кому на голову напялят рогатый обруч «правдолюба», язык превращается в помело.

Молча мы добрались до терминала, молча прошли сквозь ряды контрольных арок, а на первом ярусе они чуть ли не на каждом шагу, свернули у парка к подъемникам на служебные этажи и вскоре оказались у неприметной двери, за которой начинались апартаменты нашего филиала.

Не часто наш брат удостаивается высокой чести побывать здесь. Еще реже можно увидеть господ начальников. Каждый из нас работает со своим куратором, от него получает задание, к нему возвращается с отчетом. Или не возвращается.

Моим же куратором был сам начальник филиала благородный господин Сатян. После выпускных испытаний я сразу же угодил в богатую колонию в системе Макари, провел изыскания, определил размер десятины и вызвал исполнителей через две недели, тогда как от меня ждали сигнала через три, а то и четыре месяца. Начальник отметил мое рвение и удачу, взял под личное наблюдение, а потом перевел в особую группу, которая отчитывалась только ему. Это было здорово!

Мог ли я гадать, бесцельно топча грязь на Параисо, что не пройдет и пяти лет, как я стану лицом Значительным, мало того, весьма значительным. Дебетов на моем счету хватит, чтобы содержать безбедно сто человек двести лет, и скоро я смогу тратить, не обращаясь каждый раз за разрешением к куратору… О-о, вот тогда я непременно вернусь в свою родную деревеньку, пусть все посмотрят на Мика Лaвитта, сына пьянчужки Лавитта, и увидят меня в блеске богатства и могущества. И папаша мой тогда подавится своей бранью!

Но стоило увидеть озабоченное лицо господина Сатяна, как блестящая картинка померкла в моих глазах.

От нашего локуса до ближайшего портала несколько минут на воздушной тяге. Но пришлось добираться чуть ли не на другой конец материка, к сожалению, окна совмещений в ближайшее время могли открыться только в портале локуса Бранденбург или же Магистратуры.

Сами переходы мгновенны, но ритмы мерцаний у всех порталов разные. Для того, чтобы быстро перемещаться по ареалу, приходится ждать, пока сойдутся нужные. Два-три прыжка можно сделать практически всегда, а вот когда нужно в конкретное место и конкретное время, тогда возникают проблемы. Да и с очередностью не всегда складно выходит, у нас легенды несолидные, возраст не тот. До Магистратуры в общем-то недалеко, час лета, но я не такая важная фигура, чтобы вламываться с предписанием наперевес к сановным чинам, которые при случае и двери в Канцелярию пинком открывают. Вот и пришлось почти два часа скучать в полупустой кабине, рассекая воздух над зелеными пятнами лесов и парков, поглядывая время от времени на тонкие черные нити каналов, на слабо мерцающие в закатном свете полосы рек… Где-то на полпути подо мной в опасной близости промелькнул темный круг локуса, обрамленный разноцветными огоньками. Интересно, что стало бы с каким-нибудь любителем экстремального полета, если бы он вымахнул в этот миг на конусе из жерла центрального колодца прямиком в воздушную струю тяги? Успел бы раскрыть параплан? Вряд ли. Нас учили в школе искусству подъемов и спусков. Сам господин Качуров недолюбливал богатых бездельников, да и конус считал глупой игрушкой, однако требовал от нас умения использовать подручные средства для ухода от преследователей.

Со мной в кабине летели три девицы в черных мундирчиках орбитальной стражи и немолодой ганс в цивильном. Одна из девиц пару раз глянула на меня и словно невзначай покачала голым коленом. Ну, это лишнее. В другое время я бы охотно поговорил с ними, но сейчас губы, скулы, да и вообще всю физиономию сводило от нестерпимого зуда. После форсированной переделки лица всегда свербит! Сама переделка длится пять минут: облепят твою морду толстым слоем жирной вонючей мази, налепят на нее электродную сетку, введут программу модификации, и тут начнется жуткая щекотка! Ополоснут фиксатором и сам себя не узнаешь. Но щекотка, вот в чем главная подлость, продолжается. И ты несколько часов стараешься не расцарапать в кровь свое новое личико. Чешется так, словно тысячи муравьев бегают по твоим щекам, носу, подбородку…

Но по порядку. Значит, сначала я получил новое задание. Потом Йорген отвел меня к модельерам, и те сменили портрет. И только после них у меня произошел короткий и странный разговор с господином Сатяном.

Трудно собрать мысли, когда мерещится, что твоя кожа вот-вот распадется на клетки. Итак, сперва я доложил начальству о прибытии, хотел рассказать о погоне, но не успел. Господин Сатян грубо перебил меня, заявив, что его не интересует мера тупости сотрудников, затем велел немедленно отправляться на задание.

Задать вопрос — куда? — я тоже не успел. Рядом возник кто-то из сотрудников, надел на мою левую руку инициирующую манжету, и через долю секунды в моем чипе уже сидели новые сведения о моей личности. А еще через секунду короткий укол в ключицу заставил вздрогнуть: это ввели капсулу горячего вызова. Не зря его так назвали: жидкий огонь раскаленными брызгами словно выжег мои нервы, оставив тонкие обугленные нити, в голове все перемешалось, глаза налились едкими слезами. Нейромаяк взведен. С этого момента задание считается оформленным и не может быть никем и ни при каких обстоятельствах отменено.

Пока я адаптировался к новой легенде, развалившись в широком кресле с поддувом, мои мысли вяло шевелились и никак не хотели цепляться друг за друга. Только начал соображать, как Йорген взял меня крепко под локоть и потащил через сквозные кабинеты, переговорные залы, обитые натуральной кожей («нерадивых клиентов», как однажды пошутил господин Сатян, введя какого-то незначительного просителя в ступор), через роскошный внутренний парк для сотрудников филиала (там даже есть пруд десять на двадцать, в котором плавают два искусно слепленных биота, Гензель и Гретхен, приветственно взмахивающие крыльями при виде своих и со злобным шипением клацающие зубастыми клювами на просителей) и привел наконец в подстанцию к модельерам.

Потом я сидел перед господином Сатяном, сцепив пальцы на мертвый ключ, потому что очень уж хотелось разодрать кожу на лице и унять зуд. Вот в такой последовательности.

К расследованию, как выяснилось, никто не собирался приступать. Слабое, но утешение. Пока я утешался этим, начальник филиала навешивал на меня стандартный набор лозунгов и фраз насчет важности нового задания, были слова о высокой миссии, ну, все, как всегда. Я терпеливо ждал, когда закончится ритуальная накачка и мы перейдем к вводным: сроки и специфика задания, уровень риска, местоположение объекта, фискальный потенциал которого надо определить, и, самое главное, кто я теперь по легенде?

Наконец приступили к делу.

— Первые сигналы обработали три года назад, — господин Сатян указал пальцем себе за спину, туда, где этажом выше располагались аналитические службы дознавателей. — Но тогда сведения были недостоверными, какие-то слухи, обрывки подслушанных разговоров, непонятные смещения финансовых потоков… Полгода назад пришел горячий вызов с Новой Вестфалии. Вызов оказался ложным, однако выявились следы крупных переводов, вроде как на закупку большой партии строительных машин, но концов так и не нашли, ни одного дебета втемную…

Он подробно объяснил мне, где и в каких точках ошибся разведчик, а я слушал его, кивал понимающе головой и пару раз к месту вздохнул, а сам в это время соображал, кому так не повезло? За ложный вызов, как правило, следует отчисление, а в итоге неудачник быстро оказывается на общих ярусах без денег, без знакомых, без жилья… «Безработный мытарь — практически покойник», — любил говаривать Дзамро и был, к сожалению, прав. Не любят нас бедные люди, видя в мытарях источник своих бед. Это несправедливо. Но богатые не любят нас еще больше, поскольку мы выясняем, платят они честную десятину или злостно уклоняются от исполнения священного долга. Богатеи, в отличие от бедняков, иногда норовят не просто убить выявленного разведчика. Они, такие злодеи, изо всех сил стараются направить его по ложному следу, запутать, скомпрометировать…

На орбитальном пакгаузе я чуть не попал в хитроумную ловушку, запрятанную в бухгалтерских файлах. Вызови я тогда исполнителей на ложные номера, кончилась бы моя карьера в один горестный миг. Но только неопытный разведчик полезет сразу в местную сеть, чтобы получить неопровержимые улики. А опытные знают, что неопровержимые доказательства не таятся в закодированных массивах и не лежат под многослойными экранами сейфов. Надо доверять своей интуиции, и тогда все окажется на виду. Мое первое задание было на Крафтверке, и провел я его с блеском, даже близко не подойдя к архивам, библиотекам или кварталам аристократов. Хватило месяца работы помощником составителя рецептур в санитарной бригаде наемной армии одного удачливого авантюриста, пару недель походил в напарниках у смотрителя ассенизационной помпы в столичном городе и еще месяц гулял по местным тратториям, выдавая себя за беглого донора.

А на пакгаузах я выявил девять тайных складов, в каждом из которых можно спрятать чуть ли не треть локуса. И теперь на меня очень злы хозяева складов, братья Хагены, настолько злы, что, по всей видимости, крупно заплатили за мою голову охотникам.

Господин Сатян явно был чем-то озабочен. Вместо того, чтобы сразу дать вводные и вытолкать на задание, он долго, с ненужными подробностями демонстрировал кривые сходимости, таблицы разброса и прочую хренотень, которая наверняка не понадобится. Я терпеливо ждал.

И дождался.

Стены кабинета ушли в пол, вместо них нас окружили десятка два ливрейных из Канцелярии, а среди них сам герр Власов. Его изображение я видел много раз, а теперь довелось воочию. Странные дела…

Насколько странные, я понял, когда герр Власов сухо отрешил господина Сатяна от должности до особого распоряжения. Тут же последовало особое распоряжение, и он низверг Сатяна из господ в гражданство. Потом обвел ледяным взором застывших сотрудников и великодушно процедил: «Без ущемления достоинства и конфискации трети нажитого».

Все произошло очень быстро. Реакции мои были еще замедленны, а когда пришли в норму и чесотка чуть поутихла, обнаружилось, что начальником отдела стал господин Йорген.

Он был краток. Подтвердил задание, хотя этого не требовалось. Мытарь на задании не подчиняется даже самому герру Власову. Потом с него могут снять кожу узкими полосками, если вызов окажется ложным. Или станут гонять по такими тухлым и благопристойным миркам, что десятина не оправдает затрат на ее изъятие. Но вряд ли господин Йорген, ныне протягивающий мне зеркало, захочет лишиться такого добычливого мытаря, как я.

В зеркале возникло лицо, напоминающее о каком-то полузабытом человеке. Прищурившись, я разглядывал широкие скулы, прямой нос и тонкие губы. Если прибавить лет тридцать, вылитый папаша Лавитт в редкие трезвые минуты. Модельеры попросту восстановили мое лицо, только лет на семь старше. Даже родинку под левым глазом вернули! А когда я спросил, какая теперь легенда, настала очередь удивляться господину Йоргену.

— Так он тебе не успел сказать? — вскинул светлые брови новый начальник филиала. — Никакой легенды, ты — это и есть ты, Мик Лавитт. Так указано во вводных, а причина теперь несущественна, разбирайся сам. Кстати… — он наклонился ко мне и продолжил вполголоса: — Герр Власов намекнул, что в случае отказа по болезни санкция не последует. Так что смотри…

Ну да! Чтобы почетно списали в утиль и выкинули на свалку! Не припомню, чтобы в здравом уме кто-то из наших добровольно ушел с задания. Господин Йорген хоть и тихий, но хитрый. Мало ли на что намекал герр, да еще без записи. Я хоть и редко бываю в апартаментах, но про интриги здешние наслышан еще со времен обучения. Поэтому изобразил непонимание.

— На какой площадке мне работать?

— Вот направление.

Он кинул мне через стол пластинку трафика. Я бегло просмотрел длинный список индексов промежуточных порталов, глянул в конец и насторожился. Портал 224, надо же! Мало кто в памяти держит привязки порталов к мирам, но это число было вырезано черным по серому на круглой площадке, окруженной рядами невысоких блестящих столбиков. Сверху, со стороны лесистого склона, в кустах которого затаились мы с Тенеком, число казалось совсем маленьким, маленьким показался и лихтер, возникший в мареве перемещения.

Стало быть, я отбываю на Параисо.

Сам прыжок от портала к порталу, как известно, длится миг неуловимый, а то и меньше. Да только каждый портал имеет свои интервалы готовности, которые зависят от положения местного светила и массы планеты. Рассчитать совпадения двух, трех, четырех интервалов точек можно хоть в уме, но и с каждой точкой возрастает общее время. Держать в голове частоты нескольких сотен порталов, чтобы прикинуть хитрые трассы, сокращающие время ожидания, бессмысленно, для этого есть машины.

На регистрации меня пообещали доставить на место за три, в крайнем случае, за четыре дня, если быстро управятся с погрузкой-разгрузкой и вовремя пройдут окна синхронизации.

Лихтер был похож на огромный пучок связанных вместе длинных баллонов из-под сжатого воздуха… После контроля и досмотра стюард провел меня к каюте, которая находилась где-то в середке этой связки. Пассажирская секция напоминала большую трубу, выложенную изнутри сотами кают. Идти пришлось пешком. Пандус спиралью уходил вверх и терялся в слабой подсветке. Под ногами мерзко поскрипывал дешевый истертый ковроплен, шум, топот ног, щелчки дверей, голоса детей и взрослых сливались в тяжелый гул. Знакомая картина…

Скоро все пассажиры, а их не меньше пяти, а то и шести сотен, разбредутся по своим каютам и начнут весьма разнообразно коротать время в пути. Одного или двоих придется отскребать с нижней палубы, потому что всегда найдется ловкач, который обязательно протащит литра три шнапса в банках из-под детского питания. Длинные перегоны могут тянуться неделю, две недели, а на путешествие лайнером не всякий изыщет лишние дебеты. Вот и убивают время как могут. Иногда убиваются с перепоя.

У каюты стюард вернул мне пластинку трафика и, прежде чем уйти, сказал, что среди пассажиров кто-то тоже сходит на Параисо.

Забавно! Года два назад во время отдыха я специально потратил день на архивные массивы и выяснил, что на Дрездене с моей незабвенной родины никого, кроме меня и Тенека, нет и не было в последние тридцать лет. Любопытно, кому еще понадобилось лететь в забытую Богом и налоговой службой дыру? Может, охотник увязался за мной? Откуда узнал? Не затаился ли червяк в нашем филиале, а то и выше, не протекает ли защита? Что, если бывший начальник замешан в этих дела? Интересно, где он сейчас?..

Вопросы роились, как желтые мушки в гноище, но ответ на последний я получил, не успев закинуть сумку с вещами в лоток над узкой кроватью.

— А я как раз в соседней каюте, — раздался знакомый голос за спиной.

И мне стало ясно, что три или четыре дня моим попутчиком будет гражданин Сатян. Наверное, это будет очень интересный полет. Вскоре я понял, что ошибся: к концу первого дня он успел зашнуровать мне мозги насухо.

К старшим всегда отношусь уважительно, но Сатян, по-моему, сильно сдал после разжалования. Только я успел ему немного рассказать о своей беготне по локусу, как он вдруг взмахнул руками и начал говорить сам. Он не мог остановиться, а прервать было неудобно, хотя когда он пошел по третьему кругу, я не выдержал, зевнул и повалился на койку.

А он, не обращая на меня внимания, сидел на откидном стуле и, уставившись в невидимую точку, продолжал бесконечную историю о тонких взаимоотношениях между Канцелярией и Фиском, об интригах между филиалами Фиска и склоками начальства, большого и малого, уважительно отозвался о герре Власове, который, хоть не из первопоселенцев, но выслужился благодаря талантам, потом вдруг вспомнил о задании и снова принялся мусолить непроверенные слухи о подозрительных богатствах, которые якобы скапливаются у некоего могущественного Речного Старца, а за ним явно стоит Федерация, тайно ведущая подкоп под финансовое благополучие Анклава; и на Параисо, очевидно, промежуточной точке трансфертов и грузопотоков, он выявит истинное место их получателя, и тогда мне следует, не тратя времени на эту аграрную дыру, двигаться с ним вместе дальше, к возвышению и преуспеянию…

Мне стало ясно, что задание он для меня придумал впопыхах, ему был нужен мытарь на задании, чтобы иметь под рукой горячий вызов. Себе, однако, ввести капсулу с марабутином Сатян не смог или не захотел. В школе поговаривали, что каждый вызов стоит якобы пяти-шести лет жизни. Наверное, пугали, но встряска нервной системы, срабатывающей, как нулевой диполь, не каждому старичку по силам. Пробирает крепко. Не забуду, как на учениях из одного широкоплечего караима все харчи со свистом и треском вылетели, когда он запустил вызов. Мы долго приставали к нему с вопросом, что быстрее долетит до штаба исполнителей — сигнал или его завтрак?

Заснуть под монотонное жужжание Сатяна не удавалось, я дремал, и в полузабытьи передо мной проплывали лица Тенека, дурочки Венды, весельчака Дробыша, с которым мы подружились на первых занятиях, но потом нас раскидало по курсам, и больше я его не видел; вспомнил, как Дзамро притащил меня, полудохлого, в приемник школы, где еще с полсотни таких же бездомных, беспризорных голодранцев принялись мыть, кормить и лечить одновременно…

И еще вспомнилось, как наставники в беседах ласковых и в разговорах спокойных легко и незаметно вытрясли всю нехитрую историю моей жизни. Потом доходчиво объяснили, в чем причина моих горестей. Мне и невдомек тогда было, что колотушки, которыми угощал пьяный отец, смерть матери от сепсиса при моем рождении и даже возня с грязевыми запрудами вместо достойной учебы не судьба и случай. А всему виной жлобство чванливых технобаронов, засевших на шести планетах системы Идальго, скупость толстомясых биомагнатов, процветающих в третьем Поясе Обломков, злодейство и беззакония наглых буканьеров, глубоко затаившихся в своих разбойничьих гнездах и тоже, разумеется, забивших болт на десятку…

Я истово кивал, соглашался, и, кажется, праведный гнев разгорался в моих глазах. Хотя поначалу был уверен, что эти пустые слова ничего не значат, а папаша лакал, потому что пил его отец; дед Лавитт же, по рассказам самых трухлявых стариков, гулял так, что небеса содрогались и скалы осыпались мелкими камешками. Я тоже сопьюсь, если не буду осторожен с хмельным. Так уж моему роду положено…

Но вот серые плоские коробки — обучающие панели — впихнули (пока я спал) в мою тупую голову чертову уйму премудрости. Я быстро поумнел и понял, что такое индекс генетического риска, как выправить наследственность и, главное, сколько это будет стоить. Потому что в первую очередь, во вторую очередь и во все остальные очереди мы изучали базовую дисциплину — криптономику, — хитрую науку определять истинную ценность вещей, выявлять скрытые доходы, определять экономический потенциал как маленьких факторий, так и могущественных миров. Я узнал, что мытари — не такие, как все. Невидимые и неслышимые, проходят они везде, нет им преград, их тайное служение — высокая честь, доступная лишь избранным. Нас распирало от новоявленной силы, — мир стал прозрачным, — одежда человека, прическа, татуировка, даже его походка говорили о том, сколько он стоит на самом деле и на какую сумму хочет выглядеть. Пара дней гульбы в местных забегаловках выявляла средний уровень скрытых доходов жителей какого-либо городка быстрее и точнее, чем ковыряние официальных представителей в отчетных файлах. Вскоре я стал так здорово разбираться в высоком искусстве, что мог без магнитометрии, просто на ощупь, отличить подлинную скульптуру мастера Шамо от матричной копии, или на слух — штучный зонг Вуленвейдера от тиражного. Но Метрополия не снисходила до таких мелочей, ее заботили дела миров, которые норовили зажать десятину, и порой это им удавалось годы и десятилетия. Но когда руки доходили до таких злостных неплательщиков, то кнут, а не пряник был в этих руках, вся недоимка бралась полностью, до последнего дебета, до последней гнилой нитки. Пара-тройка процветающих миров из-за жадности своих правителей в итоге перешла под управление Канцелярии, и миллионы жителей надолго забыли о роскоши и озаботились хлебом насущным. Эти назидательные истории радовали нас…

Наверное, я все же заснул, потому что меня разбудили дробные удары в стену и чей-то слабый крик, тут же оборвавшийся. Дверь была закрыта, на откидном стуле, привалившись головой к стене, тонко всхрапывал Сатян, так и не ушедший в свою каюту. Наверное, стук и крик мне приснились, решил я, но что-то беспокоило… Я отодвинул шторку, прикрывающую санблок, ополоснул лицо, вернулся. Что же изменилось? За правой стеной — тихое семейство жаков; они, я так понял, добираются транзитом до ближайшего нейтрального портала, а оттуда в сектор Федерации. За левой — каюта Сатяна. Так, а это что такое?!

Левая стена была покрыта мелкими волдырями, словно тонкий металл переборки внезапно пошел пупырчатой сыпью. Уродливые вздутия беспорядочно разбросаны по стене, у одной световой наклейки даже отлип уголок.

Сатян вдруг громко всхрапнул и раскрыл глаза.

— Мы уже на Параисо? — бодро спросил он.

— Почти, — ответил я.

После того, как нас заперли в каюте, Сатян меланхолично заявил, что теперь вряд ли насладится гостеприимством моих земляков. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Удержать двух мытарей в этой конуре — смешнее не придумаешь! Правда, если вахтенный сообразил поставить у двери кого-то из команды, уйти будет нелегко. Нам было обещано во всем разобраться спокойно и беспристрастно… после того, как недели через две вернемся в Метрополию.

Занесли ящик с брикетами путевого рациона, кинули надувной матрас для Сатяна, а вахтенный посоветовал меньше дергаться и больше спать.

Мне показалось, вахтенный не очень удивился тому, что кто-то в форме стюарда проник ночью в каюту Сатяна, чтобы подложить ему под подушку шрапнельного ежа. Но то ли он задел спусковую железу, то ли еж проснулся не вовремя, превратив лжестюарда и все, что было в каюте не из металла, в решето. Я много повидал за годы учебы и работы, а Сатян еще больше, но при виде разлохмаченного в кровавые ошметки тела, обсыпанного перьями, меня замутило. Мой бывший начальник тоже, наверное, представил, во что он мог превратиться, и закатил глаза. Разумеется, через минуту мы были в норме. Но вежливая просьба вызвать капитана почему-то не понравилась вахтенному, и он распорядился изолировать нас.

И вот я сижу на стуле, а Сатян — на кровати, мы ухмыляемся, как два обкуренных идиота, а между тем легкая дрожь корпуса возвещает о том, что лихтер прошел сквозь очередной портал.

— До Параисо восемь окон, так ведь? — Сатян вдруг перестал улыбаться.

— Сейчас посмотрю… — Я достал пластину трафика. — Да, так оно и есть. Но какое окно мы сейчас одолели, третье или четвертое? Кажется, третье.

— Кажется — или третье? — брюзгливо спросил он.

Отцепив пальцы Сатяна от лацкана моей куртки, я сказал, что шестой портал точно не пропустим, там, на пляжи Караима, выйдет не менее половины пассажиров, услышим.

— А что это за название такое — Параисо? Кажется, на языке буканьеров означает «райское местечко»…

Я пожал плечами. Меня интересовало другое.

— Нам повезло, что охотник перепутал каюты. Но когда он успел попасть на лихтер?

— Кто сказал, что перепутал? — нахмурил кустистые брови Сатян.

— Ты до сих пор думаешь, что они за тобой бегали по этажам локуса?

«Не за тобой же, старая ты развалина!» — чуть не брякнул я, но сдержался. Не складывается картинка. Меня и впрямь раза три могли взять или зашибить, но я как-то уходил от охотников. Не слишком ли мелкая дичь для такой большой облавы, задумался я. Братья Хагены, конечно, очень сердиты на меня, но начальник отдела, что ни говори, более ценная дичь. Это что же получается, меня использовали для наводки?

Наверное, мои мысли отразились на лице, потому что Сатян покачал пальцем и сказал:

— Ты вообще ни при чем. Они гнались за тобой, чтобы выкурить отделение, а Йорген попался на эту дешевую уловку и чуть не привел их к филиалу. Я мог бы вызвать дополнительную охрану, но Канцелярия не любит, когда ей создают проблемы. Было у меня подозрение, что я на верном пути, а теперь точно знаю, — здесь замешаны люди Речного Старца.

— Кого-кого? Ах, да, вы что-то ночью говорили…

Он уставился на меня бешеными глазами, дернул кадыком и медленно выдохнул.

— Большие деньги, мальчик, очень большие деньги ходят где-то рядом, — прошептал он. — Все очень просто, или мы первыми выйдем на того, кто контролирует потоки, и крепко тряханем его, или он нас трахнет во все дыхательные и пихательные! Мне еще полгода назад аккуратно предлагали закрыть кое-какие дела, не копаться сверх надобности в некоторых файлах, не трогать братьев Хагенов…

— А что Хагены?! — вскинулся я. — Взяли чисто, девять черных складов накрыли.

— Накрыли, — согласился мой бывший начальник. — Хорошая работа была, хвалю.

Я сморщился. Орбитальный пакгауз для меня вроде отдыха, разминка между серьезными делами. Когда на твоем счету пяток тяжелых индустриальных миров и две глубоко ушедшие в тень системы, такие задания могут показаться оскорбительными. Но кто оспаривает приказы, тот долго не живет.

— Только склады оказались пустыми, — продолжал между тем Сатян. — Что там было на самом деле, куда перегнали, так и не выяснилось. По файлам якобы костная мука для биофабрик на Кранахе. Но там гражданская война, и проверять — себе дороже.

Он помассировал себе виски, потом сказал, что копать под него стали раньше, чуть ли не в позапрошлом году, после рейда исполнителей на какую-то аграрную дыру, с которой еле-еле наскребли десятину. Среди конфиската оказалось несколько сотен тонн свинцовой проволоки, неизвестно кем и для кого туда завезенной. Вот с тех пор он заметил пристальное к себе внимание, мелкие неприятности потянулись одна за другой и привели, в итоге, сюда, в запертую каюту, в то время как нам обязательно надо оказаться на Параисо. Поэтому он готов спорить на все свое оставшееся добро, что именно там мы получим наводку на портал мира, в котором засел этот чертов Старец. И даже если мир этот находится, как он подозревал, в секторе Федерации, то все равно Сатян твердо решил добраться до него и выяснить, кто так ловко его сковырнул.

Мне, впрочем, показалось, что он горячится. На вторжение в Федерацию без пары сотен тяжелых рейдеров решится тот, у кого в мозгах светлячки завелись. Хотя, кто знает, вдруг Сатян в молодости был исполнителем? Я испытующе глянул на него… Нет, непохоже. Плешивый коротышка, да и лет ему не менее сорока. Староват, чтобы на вражеской территории орудовать. К тому же наше дело — разведка. При случае можем дать по соплям или уйти от погони, этому нас крепко выучили. Из запертых помещений выбираться тоже…

Так что мы покинули каюту сразу же по прибытии на Параисо. Господин Качуров был бы очень недоволен тем, как неизящно это было проделано.

Лихтер вздрогнул, пройдя сквозь портал, пол мелко завибрировал. Это, как всегда, поворотный круг разворачивал прибывших к разгрузочным докам, освобождая площадку на случай, если через портал случайно пройдет другое судно. Такое, говорят, произошло лет двести тому назад из-за сбоя управляющих машин. Взрывом разнесло в мелкую пудру корабли, площадку, а заодно и планету.

Вибрация прекратилась, и в этот миг я отколупнул световую наклейку, затолкал ее в щель воздушного сенсора и поджег. Стойкий пластик загорелся с трудом и тут же погас. Но вонищи успел напустить…

Пожарный сигнал и дверная автоматика сработали одновременно. Вахтенный все же догадался поставить у двери дежурного. Тот, ни о чем не подозревая, мирно прислонился к панели, и когда она резко ушла в стену, кувырнулся прямо нам под ноги.

Через минуту он сидел со связанными руками и носком во рту в тесном закутке санблока, а мы спокойно вышли на пандус и смешались с возбужденной толпой путешественников, спешащих размяться на свежем воздухе, пока идет погрузка-разгрузка. Знали бы, что их ждет, не спешили бы так, злорадно подумал я. Горячий ветер, пыль, безлесые горы со всех сторон, облепленные ползучим бурьяном стены перевалочных складов, и никаких развлечений. Отсюда никто не отбывает из-за бедности, и сюда никто не приезжает без особой нужды.

На выходе никого из команды не было, нас никто не остановил. Мы, не суетясь, покинули лихтер и ступили на суровую землю моей родины.

Ошибка!.. Неправильно сосчитал переходы и промахнулся… Где же мы теперь? Зеркальные окна многоэтажного рестхауза, гофрированные ангары воздушных большегрузов, каскадом возвышающиеся друг над другом складские мобили… Нет, совсем не похоже на мой захудалый мирок, где раздрызганная колесная тяга владетельного хозяина городка Уруч, раз в два месяца проезжающего с грохотом и лязгом через нашу деревеньку, казалась чудом из чудес. Часть пассажиров направилась к зданию, над которым светился шар миграционной службы с черно-желтым коршуном Анклава. Мимо нас к грузовым секциями лихтера прошелестели огромные разгрузчики. Хорошая техника, не изношенная, дорогая. Вообще-то порталы на балансе Канцелярии, все же предварительную оценку сделать можно. Хотя зачем?

Горы, правда, слегка напоминают те изрезанные расщелинами склоны, с которых чуть не сдуло меня и Тенека. Но все остальное…

— Вспоминать детство золотое будешь после, — зашипел Сатян и больно ткнул меня пальцем в бок. — Быстро уходим, пока нас не хватились! Где тут у вас развязка быстрой тяги?

«Быстрого транспорта на Параисо никогда не было, — подумал я, — но ты, дедок, уже приехал! Прямо сейчас и прямо здесь будет тебе плохо, как только узнаешь, что мимо дырки шарик ухнул».

Промолчав, я огляделся в поисках местных жителей. Высокий парень в синем комбинезоне соскочил с подножки разгрузчика и подошел к открытой решетке подъемника. Слегка качаясь и морща лоб, я направился к нему.

— Ну и крепким же пойлом вчера угостили, — сообщил я, моргая, словно от рези в глазах. — Где это мы, друг, как называется ваша планета, номер портала, если нет названия?..

Парень уставился на меня, долго что-то соображал.

— Любезный господин, неужто ты впервые здесь? медленно, словно пережевывая слова, проговорил он.

— Вы уж простите моего непутевого племянника, — голос Сатяна заставил аборигена перевести взгляд мне за спину, — долгая дорога изрядно нас утомила, а номер портала отсюда не виден.

— Ага… — парень снова принялся разглядывать мое лицо, прищурился, почесал нос мизинцем.

Вот черт, знакомый жест!

— Что — ага? — осведомился Сатян. — Забыл, как планетка твоя называется?

По-моему он начинал сердиться.

— Номер портала у нас будет двести двадцать четвертый, — невозмутимо сказал парень, — название мира я помню, но вот чего не припомню, так это чтобы у тебя, Мик, дядя был. Или он такой же пропащий бухарик, как папаша Лавитт?

Если он рассчитывал меня сильно поразить, то ошибся. Я мог забыть его бараньи глаза, не помнить шепелявый выговор, но от привычки чесать нос мизинцем старший брат Венды так и не отучился.

— Много ты знаешь о моих родственниках, Винц? — спокойно ответил я, но сдержать улыбки не смог.

Все же мы добрались до Параисо! После школы я нечасто вспоминал моих земля ков-голодранцев, а когда в памяти всплывали детские обиды и горести, то и вовсе гнал их из головы. Но сейчас почему-то накатило умиротворение, показалось, что все теперь пойдет гладко. Такое ощущение возникло не только у меня. «Кажется, первый круг неприятностей мы проскочили», — пробормотал Сатян. В этот момент кто-то из пассажиров чихнул. Надо было четырежды поплевать себе под ноги, но я не верю в приметы.

На контроль и досмотр мы не потеряли ни минуты. Это Винц расстарался, провел через служебный рукав, шепнув что-то скучающему в кресле у барьера охраннику. Охранник приложил палец к козырьку лихо заломленной смешной фуражки и, зевнув, выключил барьер.

Служебный рукав оказался чудовищно длинным. По пути мы лишь пару раз встретили грузовые тележки, наполненные под завязку. Винц пояснил, что тоннель проходит под скалами, обрамляющими портал, и ведет к стоянке. Он поминутно хлопал меня по спине, радостно скалил прекрасные белые зубы, а на мои аккуратные вопросы отвечал сумбурно и нескладно, так что понять его было трудно.

Мы вышли на открытое пространство. Стоянка с десятком кабин воздушной тяги примыкала к небольшому строению без окон. Еле заметное в утреннем свете мерцание щита над его куполом выдавало силовую установку. Я завертел головой, сомнения не покидали меня. Когда это успели поставить новенькую мощную подстанцию, уместную для процветающего индустриального мира? И вот что еще меня смущало: расклад судьбы обещал Винцу путь его семейки, и ему надлежало быть тупым пейзаном и по уши в навозе. Ну, мозгов у него явно не прибавилось, но был он чисто выбрит, пах хоть и дешевым, но одеколоном, а вовсе не прелым кизяком. Судя по всему, крупно повезло парню, устроился на хорошую работу. Если бы в детстве кто сказал… Когда угорел помощник истопника в доме владетельного хозяина городка Уруча, то на его место из сотни претендентов со всех ближайших деревенек отбирали. А больше Уруча пять или шесть городов было на всем Параисо, и приобрести их можно было за сотню тысяч дебетов, причем со всем добром, с людьми и хозяевами. Я, например, сейчас легко мог скупить, если бы не запрет на свободное распоряжение процентовкой до совершеннолетия.

Сатян же был доволен тем, что мы благополучно выбрались с территории портала, и не обращал внимания на мою скованность. Винц привел нас к стоянке, усадил в кабину шестиместной воздушной тяги, а сам взялся за управление.

— Твоя тяга? — спросил Сатян, откидываясь на мягком сиденьи.

— А чья же! — ответил Винц. — Ну, полетели в Кущи.

Дорогая техника, отделка тоже недешевая. Очень интересно.

Сколько же ему платят и почему до сих пор не убили? Помнится, у нас в Кущах иногда загадочно исчезали постояльцы корчмы, у которых водились денежки. Деревенский староста пару раз начинал долгие разговоры с отцом Тенека, но тот стоял на своем — ушли поутру и даже не заплатили. Подозревали старого Кима, что жил на выселках и поставлял в корчму мясные закуски, но у него сил едва хватало на то, чтобы забивать собак, которых мы с Тенеком приводили к нему.

Почему-то раздражал тот факт, что Винц, которому явно не стукнул двадцать один год, имеет леталку. Водить я умею хорошо, по одной из легенд даже был дальнобойщиком. Но чтобы купить собственную тягу, мне надо дождаться совершеннолетия. Зато, неожиданно подумал я, в любой миг можно проверить счета Винца, и мы еще внимательно посмотрим, какая у него фискальная история. Эта мысль заставила встряхнуться и сбросить с себя вязкое недоуменное оцепенение, сковавшее меня сразу по прибытии. Неужели сбился ориентационный рефлекс, испугался я, но в тот же миг ввел себя в рабочий режим, осмотрелся и увидел, что мы зависли над мозаикой разноцветных крыш, увидел сады, окружающие дома, обложенные каменными плитами водоемы, широкие прямые дороги. А когда мы сели во дворе большой усадьбы, я спросил, как называется этот богатый город.

— Клянусь рогатым зайцем! — удивился Винц. — Ты что, родную деревню не узнал? Ну-у, долго же здесь тебя не было, парень…

Все изменилось. От старых развалюх не осталось и следа, ручей, на котором мы ставили грязевые запруды, исчез, сгинули худосочные карагачи, пропала гордость деревни — мощенная булыжниками площадка между трактом и корчмой, пропала и корчма… Если бы не Полосатый Утес, торчащий огромным зубом на востоке, я бы решил, что Винц обманул нас и завез в другую деревню. Но отродясь не было на Параисо таких ухоженных деревень!

Выйдя из кабины, Сатян с любопытством осмотрелся, потом спросил, есть ли поблизости рестхауз. Винц, улыбаясь, сказал, что если мы не останемся у него, то это будет серьезная обида, и придется снова, как встарь, сделать Мику выволочку… «Когда это ты мне выволочку делал», — сердито спросил я, но он только рассмеялся и махнул рукой. «Послезавтра начнется самое веселье, — добавил он, — гостей хоть и будет много, но если старые друзья Венды такие свиньи, что в день ее свадьбы…»

— Чьей, чьей свадьбы? — наверное, глаза у меня полезли на лоб, потому что Винц снова хохотнул.

— Хорошего парня ей нашли, из приличного дома, сын бывшего хозяина Уруча…

— А-а…

Вопрос застрял у меня в глотке, потому что на крыльцо высыпала чертова уйма народа — дети, взрослые, старики, а впереди, размахивая чем-то синим, бежала высокая девушка. Не обращая внимания на меня с Сатяном, она сунула Винцу под нос ткань и закричала так, что в ушах звякнуло:

— В этом тряпье я не пойду под венец! Если ты сейчас же не купишь мне…

— Уймись, не позорься перед гостями! Что о тебе подумают Мик и его дядюшка?

Неужели это Венда? Сопливая замарашка Венда, у которой всегда гноились глаза, с репьями в волосах, ходящая в драных обносках, превратилась в статную, красивую невесту; ее каштановые волосы струились по плечам, а большие зеленые глаза… Нет, не узнать. Да и она, судя по нетерпеливому, короткому взгляду, тоже меня напрочь забыла. Потом на миг сдвинула густые брови и спросила:

— А Тенек тоже приехал?

Значит, не совсем забыла.

Не помню, сколько было народу в семействе Торгов в годы моего детства, но сейчас, за обедом, собралось человек двадцать, не меньше. Старый Густав Горг, седой, как мехак-трава, сидел во главе стола и что-то бормотал себе под нос, налегая на вино. На гостей не обратил внимания. После обеда нам предложили отдохнуть под навесом в саду, в тенечке. Мы расположились на широкой скамейке, Сатян, откинувшись, перевел дыхание.

— Хлебосольные у тебя земляки, что и говорить.

— Когда как, — только и ответил я.

В последние дни за суетой так и не удалось как следует поесть. Зато сейчас на меня навалилась сытая вялость. Впрочем, минут через десять я буду готов действовать. А вот Сатян работал. То непринужденно в беседе спросит, надолго ли хватает сменных блоков питания для полевой техники, то поинтересуется, хорошо ли продается кунжутное масло, которое давят в усадьбе, и легко ли его вывезти на другие миры; а вот рекомендует продавать его на Кранах, там всегда дают хорошую цену, между делом посоветовал старому Густаву отдохнуть на морском курорте. Было интересно наблюдать, как Сатян ходит кругами, проводя стандартный эконометрический тест. Сразу видно, старая школа. Мне хватило одного взгляда на бархатную ракушку, сувенир с караимских пляжей, да и приправа к мясу отдавала контрабандной розовой солью.

Все оправдывало подозрения Сатяна. Возможно, отсюда и впрямь можно нащупать направление потоков, а там, глядишь, и добраться до его Старца. Но мое задание касалось только Параисо, а разжалованный начальник хоть и сулил великие блага, но пока от него были одни неприятности.

За обедом Винц спросил, где я пропадал столько лет. Я невнятно отшутился. Он с сожалением заметил, что если бы мы с Тенеком остались дома, сейчас стали бы большими людьми…

Ха, знал бы он, кто я сейчас!

К нам подбежал какой-то мелкий детеныш из многочисленной родни и позвал на церемонию обмена подарками.

Во время долгой и утомительной церемонии я шепнул Сатяну, что теперь можно тихо и незаметно покинуть дом Торгов. «А разве ты не хочешь повидаться с отцом?» — так же тихо отозвался Сатян.

Ну да! Папаша небось давно уже стал кормом для червей, не дожив до подозрительно светлого будущего. «Он, мне сказали, устроился на работу садовником», — продолжал между тем Сатян.

Я вытаращил на него глаза. Быть того не может, чтобы кто-нибудь на трезвую голову доверил отцу что-то ценнее лопуха. Но и врать нет нужды, разве что посмеяться надо мной.

Когда все закончилось и гости потянулись к столам, я поймал Винца и прямо спросил насчет папаши.

— У него хорошая работа, — ответил Винц. — Присматривает, за садом досточтимого господина Управляющего.

— Какого еще Управляющего?

— Ну, Уруча.

— А хозяин куда делся?

— Теперь Управляющий следит за городом, а хозяин вон он, рядом с женихом сидит. Он Венде четыре золотых кольца подарил. Теперь он и не хозяин вовсе. Но дядька толковый.

Толковый дядька тряс необъятным животом, смеясь какой-то шутке. Венда держала жениха за ухо и что-то говорила будущему свекру.

— А что Управляющий, из наших или городской? — поинтересовался я.

— Вообще пришлый. Объявился в Уруче… когда же это было?.. Да вот как вы сбежали, он и объявился вместе с торговцами. Добра всякого привез, много раздал, еще больше нажил. С тех пор у нас все на лад пошло, работа появилась, деньги… Строиться начали, порядок навели, ну, сам видишь, живем нормально.

— Вижу, неплохо живете. Так он, стало быть, новый хозяин Уруча?

— Да не хозяин, а Управляющий, — с легкой досадой сказал Винц.

— Люди его выбрали после того, как он все скупил и раздал.

— Что — скупил и раздал? — спросил я.

— Ну, ты тупой, — заржал Винц. — Я же тебе говорю — все. Уруч, Гаймас, Заречье, Донник, Ферно… Все города.

Концы связались. Теперь не надо широким веером тыкаться в стороны: эмиссар, через которого сюда дебеты закачиваются, выявлен. От него и потянется ниточка к искомому Старцу. Только я уверен, что нет никакого Старца, а на самом деле это черный конгломерат, аккуратно скупающий миры. Да-а, если выйти на него, процентовка набежит такая, что выкуплю Параисо и назначу себя хозяином-управляющим!

В глазах у Сатяна, когда он узнал про расклад, пыхнуло огнем. Он тут же уговорил Винца отвезти нас в Уруч, поскольку он истосковался по своему родному брату и ему невтерпеж обнять его.

На подлете к городу я разглядел тянущиеся вдоль излучины длинные корпуса. Видны разделительные метки на крышах, значит — сборочные цеха. Что бы там ни собирали, ресурсы только на строительство задействованы весьма впечатляющие. Если такие объекты обнаружатся хотя бы еще в трех-четырех местах, индекс можно смело увеличить на порядок.

Город утопал в зелени. Тяга резко пошла вниз, я успел заметить арочный мост через реку, мелькнувший под нами, и мы сели на ровную площадь перед большим зданием, украшенным странными и бесполезными на вид столбами. Чуть позже память подсказала слово — колонны. Сразу же вспомнился прайс на стилизации, и я мысленно удвоил индекс. Это вовсе не безобразное сооружение, а оформленный под «архаик» дворец. «Давно ли отец работает садовником», — спросил, вылезая из тяги. «Лет пять», — ответил Винц, махнул рукой в сторону лестницы из белого камня, опустил шторку кабины и улетел. Папаша мог бы поискать меня, с досадой подумал я. Одинокий прохожий с клюкой, держась в тени, медленно обошел нас и, ковыляя, скрылся за углом. Старые дома окружали площадь с трех сторон, их опоясывала балюстрада пустых балконов. Издалека раздавались переборы на струнном инструменте: кто-то учился игре. Судя по чистоте звучания, инструмент дорогой.

Мы поднялись к резным дверям. Дворец Управляющего если и охранялся, то незаметно для посторонних глаз. Одна из створок была приоткрыта. Медные петли даже не скрипнули, когда я толкнул тяжелую плиту из мореного падуба.

Внутренний дворик тоже обрамляли колонны, там же мерцала зеленоватая вода неглубокого квадратного бассейна, с выложенным цветными плитками дном. Из тенистый прохлады донесся тихий смех, голоса, зашлепали быстрые шаги. Я придержал Сатяна за рукав и быстрым шепотом попросил не называть меня племянником. У папаши Лавитта память от выпивки становилась только крепче, так что от самозваного брата он отречется сразу и громко.

К нам выбежали три девушки в белых длинных и, как мне показалось, очень неудобных одеяниях. Наверное, из прислуги, подумал я.

— Вы кто? — улыбаясь, спросила одна из них. — Приходите завтра или подождите немного…

— Не надо, я уже иду, — из-за колонны появился немолодой служащий, в такой же белой накидке, но только подпоясанный шнуром н виде бычьего хвоста с кистью на конце.

Стряхивая с бороды крошки и утирая губы краем одежды, он приблизился к нам и, откашлявшись, звучно спросил:

— Чем могу быть полезен в такую жару? Не желаете ли разделить со мной скромную трапезу?

При мысли о еде меня слегка замутило. У Торгов перекормили, да и в воздухе слегка укачало. Я учтиво потупил взор и развел руки в подобающем для младшего чина приветствии.

— Прошу вас, любезный друг, засвидетельствовать наше уважение досточтимому господину Управляющему, а также передать садовнику Лавитту, что его сын хотел бы с ним встретиться.

Искоса глянул на Сатяна и от злости чуть не скрипнул зубами. Вместо того, чтобы так же выказать любезность и не привлекать к себе внимания, он выпрямился, как угорь на вертеле, и уставился прямо в лицо служащему.

— Так вам Управляющий нужен или садовник? — спросил бородатый.

Девушки почему-то страшно развеселились и, громко смеясь, убежали, сверкая босыми пятками. Я обратил внимание на то, что служащий не смотрит на меня, а тоже внимательно разглядывает Сатяна. Не успел я раскрыть рот для ответа, как он снова заговорил.

— Да это и неважно! Управляющий — это вроде как я. А твой отец сейчас в саду. Но мне кажется, Мик, ты не очень спешил с ним повидаться. Мы ждали тебя с утра. Тебя и твоего попутчика. Говорят, у тебя еще один дядя объявился? Впрочем, если бы я знал, что с тобой прибудет мой старый друг Ншан Сатян, я бы организовал торжественную встречу.

— Кто бы в этом сомневался, Теодор, хитрый ты бесяра!

И с этими словами они крепко обняли друг друга. Я смотрел на их лицемерные улыбки, не понимая, что происходит.

— Не ожидал тебя увидеть, — продолжал между тем Сатян, — но нее же рад. И вдвойне рад, что ты присматриваешь за здешними местами. Много откидывают на жизнь?

— Ты это о чем? — продолжая улыбаться, спросил Управляющий.

— Брось, какие тайны между старыми друзьями. Я-то знаю, что тебя сюда поставил Речной Старец.

Я чуть не взвыл от досады. Сатян вел себя, как сопливый школьник первого дня обучения. Разве можно так, нахрапом?!.. Теперь нас вышибут отсюда быстро, и, скорее всего, частями.

— Ничего ты не знаешь, — добродушно ответил Теодор. — С какой стати меня будет кто-то сюда ставить? Сам, кого хочешь, по местам расставлю. Речной Старец — это я. Дурацкая, однако, кличка.

Костяное дерево растет в недоступных горах Таураса, это один из форпостов Анклава. Белая, чуть просвечивающая древесина, свет на ее отшлифованной срезе играет мириадами зеленоватых и золотистых чешуйчатых блесток. К вывозу запрещена, торговцы иногда небольшими полешками привозят на богатые миры. По слухам, перекупают у буканьеров. Три года назад мне довелось увидеть перстень из костяного дерева на руке скромного бухгалтера сталелитейной компании. А за ним потянулся след к таким делам, что потом исполнители три месяца вывозили десятину с Айласера.

Сколько же стоит столешница из костяного дерева, два на полтора метра и толщиной в четыре пальца? Надо ли сбросить цену из-за того, что древесина заляпана присохшими объедками, сильно поцарапана, изрезана ножом и, вообще, в безобразном состоянии? Такие вот глупые мысли вертелись у меня в голове, и я никак не мог сосредоточиться на странном разговоре, который вели мой бывший начальник Сатян и не-поймешь-кто Теодор. Тем не менее я наконец перестал тупо разглядывать бесценную столешницу и поднял глаза.

— Если бы я знал, что это ты по моей тени топчешься, — говорил Теодор, — поверь, у тебя не было бы неприятностей. Но ты же знаешь, что бывает, когда рвение перевешивает разум. Приказа устранить я не давал, это не мой стиль. Шрапнельный еж… боги, какая пошлость! А вот с должности, прости, сковырнули мои люди. На своем посту ты просто обязан был предпринять фискальные действия!

— Может, я их сейчас и провожу, — кривая улыбка Сатяна испугала меня.

Он явно нарывается на активное сопротивление. Но меня зачем втягивает? Мало ему, что засветил! Если вернемся живыми обратно, сдам его герру Власову с потрохами. Впрочем, Теодор вроде бы не рассердился.

— Брось, Ншан, какой из тебя мытарь, — рассмеялся он. — Сейчас скажу вина принести, посидим, вспомним дни былые…

— Какие именно дни? — поднял бровь Сатян. — Когда ты присягу давал на верность Канцелярии и Фиску или когда исчез с дебетами отдела?

Ничего себе дела! Оказывается Речной Старец из наших, да к тому же не простым мытарем шнырял, а до казначея дослужился.

— Да, мой грех, большой грех, — бородатый Старец ударил себя кулаком в грудь. Но я готов на все: могу покаяться, возместить ущерб, отработать, покаяться…

— Два раза.

— Что — два раза?

— Ты два раза обещал покаяться.

— Видишь, как глубоко я переживаю…

Сатян свирепо уставился на Теодора, брови его зашевелились, он открыл рот и вдруг расхохотался, да так громко, что в зал вбежали босоногие девушки. Старец махнул им рукой, отсылая, и сам засмеялся.

— Ты отличаешь смешное от несмешного, — сказал Теодор, успокоившись, — значит, не все потеряно.

— Долго казенные дебеты пропивал, старый ты алкаш? — продолжая смеяться, еле выдавил из себя Сатян.

— Я не пью, — перестал улыбаться Теодор.

— С каких это пор?

— Давно… Впрочем, это неважно. Дебеты пошли на благое дело. Хорошее оборудование дешево не купишь, да еще устроиться надо было в тихом месте, таком, как это.

— Только не говори, что все это на казну отдела скупил!

— Да я и не говорю. Прибыль моя в другом… О, смотри, как Мик насторожился! Да-а, были и мы такими янычарами, и нас, бездомных щенков, здорово натаскивали. Ему бы сейчас за девками бегать, а он гроши чужие считает.

— Оставь его в покое, — проворчал Сатян. — Лучше скажи, как под себя столько добра подмял?

— Очень просто. Я просил, мне давали. Ну, вернее, за меня просили.

— Буканьеры?

— Как можно! Это же разбойники, воры! Я посылал моих девочек с просьбами — и ни в чем не знал отказа. И сейчас не знаю.

Врет старичок. Мне известны цены на живой товар и на деликатные услуги. Ему своими девочками тысячу лет торговать, чтобы на одну такую столешницу заработать.

Сатян тоже засомневался. Устало вздохнул и сказал, что слышал много интересного о Речном Старце, но чтобы тот был мелким сутенером, ну, просто поверить не может. Теодор не обиделся. Он терпеливо пояснил, что к девушкам относится как к дочкам, неволить и понуждать их к непотребству никому не позволит. Не для того он вырастил такое сокровище, чтобы всякие грязные толстосумы лапали их своими жирными пальцами.

— Это когда же ты их вырастил, — прищурился Сатян.

— Да как тебе сказать… — замялся Теодор. — Лет шесть, наверное, прошло.

Глаза у Сатяна округлились, он прошептал какое-то многосложное проклятие, а потом тихо спросил, где он раздобыл клонаторы и не пахнет ли здесь, не за столом будет сказано, генетической модификацией? В ответ Речной Старец хлопнул в ладоши. Снова появились девушки. Повинуясь движению его руки, они уселись на длинную скамью вдоль стены, чинно сложив руки на коленях. Старец предложил внимательно посмотреть и сказать, есть ли в них хоть малый изъян или намек на уродство.

Намека не было.

Красивые девушки. Очень хорошо сложены. Но даже в самых дорогих борделях Федерации, куда, по слухам, буканьеры продают украденных женщин, они стоят ровно столько, столько стоят. А я готов был поклясться, что скамья, на которой они сидели, тоже была из костяного дерева.

Между тем Сатян жарко обличал беззаконные эксперименты по модификации, сыпал параграфами и указами, обещавшими кары земные и небесные за недозволенную возню с геномом, а Теодор лишь помаргивал, слушая его. Когда же мой бывший начальник выдохся, Старец принялся ласково втолковывать ему, что только тупые честолюбцы экспериментируют с девятнадцатой и двадцать первой хромосомами, пытаясь создать сверхчеловека для своих мелких надобностей. Он знавал безумных гениев, которые пытались найти участки, отвечающие за психокинетические способности, и реплицировать их. Тысячу лет занимаются в тайных лабораториях этой ерундой, и еще тысячу будут, но у них ничего, кроме дурного мяса, из клонаторов не выйдет. А вот он не стал ломиться в открытые двери Природы.

— Я выделил участки, отвечающие за весьма специфические свойства, — с этими словами он хитро прищурился. — У животных они проявляются в пестром оперении, весенних трелях, причудливых телодвижениях. А в социуме трансформировались в искусство, в чувство прекрасного, в предметы и объекты эстетики…

— Не надо о прекрасном, — сморщился Сатян. — Если ты любитель красоты, зачем тебе так много богатства и власти?

— Много власти не бывает, — с достоинством ответил Старец, оглаживая бороду. — С местными князьками я управился в два счета, с торговцами пришлось повозиться, но реально я пока управляю только на тридцати двух планетах.

Мне захотелось немедленно запустить горячий вызов, но я сдержался. Очень уж невероятно это звучало. Можно недолгое время держать в тени пару миров, но чтобы три десятка! Сатян, казалось, не был удивлен.

— Как же ты управился с ребятами из Канцелярии?

— Как только появились хорошие деньги, местные представители Канцелярии были куплены сразу, со всеми потрохами и с потрохами их детей и внуков…

— Ну, и сколько еще ты хочешь подмять под себя? — поинтересовался Сатян. — Десяток планет, два десятка?

— Зачем мараться о такую мелочь, — усмехнулся Речной Старец. Она не стоит хлопот. Есть дела забавней. Кто строит большой дом, тот не считает кирпичи. Мне нужны все полторы тысячи обитаемых миров Анклава. Без исключений. Потом займусь Федерацией.

Двухместная тяга шла над пиками Восточного хребта. Рядом со мной сидела Хора, прижавшись к моей ноге теплым бедром. Я внимательно следил за трассой, хотя больше всего мне хотелось обнять Хору, зарыться в ее блестящие мягкие волосы…

Если бы несколько часов назад кто-то мне рассказал, какие неведомые силы и чувства таились в моем теле и, что важнее, в прекрасном теле Хоры, я бы рассмеялся ему в лицо. И пояснил бы, что до совершеннолетия только простолюдины и локусовское быдло предаются соитию, тогда как мытари, избранные и особые… Э-э, какой только чепухи бы я ни наговорил!

А ведь тогда ничто не предвещало бури, прошедшей сквозь меня. Мы спокойно сидели за дорогим столом. Речной Старец мирно излагал Сатяну свои великие планы, рассказывал, как он будет обустраивать Вселенную.

— Ты помнишь, сколько планет входило в Анклав Дрезден в эпоху процветания? — спросил он. — Около трех тысяч! Федерация откололась во время смуты, но все равно половина-то осталась. Где они, я спрашиваю? Под реальным управлением Канцелярии всего 238 миров, это точное число. Одни планеты время от времени трясут наши кон-фискадоры, на другие махнули рукой и вспоминают о них, когда те чуть-чуть жирка нагуляют. Если все это пустить на самотек, то Анклав развалится в клочья прямо на наших глазах в ближайшее время. И не надо уповать на мягкую инвазию Федерации, у жаков такие же проблемы, как и у нас. Не придут и не спасут.

— Чем же ты собираешься крепить Анклав, — поднял брови Сатян, — кровью, железом или любовью? Будешь строить рейдеры или запустишь клонаторы на непрерывный цикл?

— Не железом, а красотой, — ответил Речной Старец. — Будет красота, будет и любовь. Ты думаешь, я моих красавиц подкладываю под нужных людей? Ошибаешься! Танец, слово, песня, стих, мелодия стоят десятка тяжелых рейдеров. Властитель Гольбаха, к примеру, отдал свою планету в мое управление на девяносто девять лет за один танец Хоры.

Что-то похожее я слышал… задумался Сатян. Какая-то очень старая история. Я люблю музыку, но не уверен, что из-за великолепной мелодии я потеряю голову…

— Смотря кто ее исполнит, — вкрадчиво произнес Старец. — Давай попросим Рато сыграть что-нибудь простенькое…

При этих словах девушка, сидящая с краю скамьи, поднялась с места и приблизилась к нам. Сатян испытующе посмотрел на нее, покачал головой, улыбнулся.

— Верю на слово, — сказал он. — Возможно, я выслушаю ее чуть погодя. Если она действительно владеет неконтактным воздействием, то мне не хочется повторить судьбу одного древнего правителя. Он так любил музыку, что однажды не смог удержаться и пустился в пляс при всех, за что и был проклят каким-то свирепым жрецом. В общем, там все кончилось плохо, царь потерял корону и голову… Хотя я тоже кое-что потерял из-за тебя.

— Потерял суету и мелкую возню в отделении, а пойдешь вместе со мной, приобретешь Вселенную. Впрочем, у тебя всегда не хватало воображения. Ты и сейчас не видишь разницы между производственной линией и произведением искусства?

— Вижу, — ухмыльнулся Сатян и потер большой палец об указательный, тайный знак мытаря. — Разница в цене. Причем, линия может быть гораздо дешевле.

— Тебя что, все еще на бромидной затормозке держат? — воскликнул Старец.

К моему удивлению, Сатян немного растерялся, бросил на меня короткий взгляд, неопределенно пошевелил пальцами и пробормотал себе под нос что-то вроде «Боже упаси». Теодор задумчиво огладил бороду, внимательно и, готов поклясться, сочувственно посмотрел на меня.

— С этим безобразием я покончу в первую очередь, — сердито сказал он. — Сразу же, как только прибуду на Метрополию…

— Там тебя герр Власов и встретит, — хмыкнул Сатян. — С цветами.

— А Власова я к стеночке поставлю, — посулил Теодор. — К ближайшей. Чтобы, значит, молодым парням нейроблоки не ставил.

Понятно, что речь идет обо мне. Но из-за чего старичок распалился, было неясно. Ну да, есть много людей, готовых к случке в любое время и в любом месте. Это постыдно, неразумно и вредно. Особенно для мытаря. А в двадцать один год, когда каждый из нас сможет распоряжаться своей долей, как раз и зрелость наступит.

Я попытался в нескольких словах втолковать Речному Старцу суть исповедей мытаря, но под его насмешливым взором смешался, обор-нал себя на полуслове.

— Не надо мне, юноша, — ласково сказал Теодор, — пересказывать устав школы юных фискалов. У меня он в ливере сидит, по самые почки. Ты хоть знаешь, от чего тебя оберегают? Понимаешь, какой красоты лишился?

— Красоты? — мой смешок, надеюсь, был в меру учтив. — Я разбираюсь в красоте. И неплохо разбираюсь. Могу оценить любую вещь но дворце, сам дворец, планету…

— Да-да, — пробормотал Теодор, — приблизительно это я имею в виду.

Потом он обернулся к девушкам.

— Ну что, красавицы, кто из вас растолкует молодому человеку, в чем заключается истинная красота?

— Можно мне, — выступила вперед немного полноватая девушка с длинными волосами, собранными в пучок. — Он такой смешной.

— Попробуй, Хора.

Она взяла меня за руку.

— Пойдем, я буду танцевать для тебя.

Сатян улыбнулся и подмигнул мне. Возможно, это своего рода испытание. Ну, я-то не подведу. Но оставлять его наедине с Теодором не хотелось. Вдруг сговорятся, а меня…

— Танцуй здесь! — сказал я внезапно осипшим голосом.

— Здесь тесно, — она пожала плечами, — мало воздуха и нет деревьев. Можно и в доме, но тогда придется долго танцевать, устану. Иди за мной…

Мы прошли сквозь анфиладу комнат и оказались в тенистом парке, заросшем кустарником и травой. Неужели она собирается прыгать и скакать между тесными рядами облачных пальм, чьи стволы усеяны мелкими, но очень острыми колючками? Тогда ее белые одеяния превратятся в лохмотья. Но она, не отпуская моей руки, бодро топала босыми пятками по еле заметной тропинке. Пальмы неожиданно сменились ельником, потом мы продирались сквозь покрытые мохнатыми листьями кусты водоцвета, перебрались через ручей по каменным плитам, разложенным в искусном беспорядке, долго поднимались по скрипучим деревянным ступеням к восьмигранной беседке. Там ненадолго остановились, она достала из-под скамьи круглую сумку, а потом начали спуск по крутой просеке, и вскоре мы вышли к березовой опушке на склоне холма.

Город отсюда не был виден. Склон плавно нисходил к реке, петляющей внизу. Тот берег был круче, а за изъеденными ветрами и временем причудливыми скалами далеко на горизонте поднималась заснеженная вершина горы, имени которой я не помнил, а может, и не знал. Из густой, но невысокой травы кое-где выступали мшистые валуны. В высоком дереве, что росло наособицу, я признал по тонкому стволу и длинным, похожим на шнуры, ветвям бременскую листвянку. Не сравнится, конечно, с костяным деревом, но тоже редкое.

Пока я рассматривал окрестности, девушка присела на один из валунов и полезла в сумку. Извлекла оттуда бубен. Неплохая работа. Одна инкрустация на сотню дебетов потянет, а бубенцы, судя по хрустальному звуку, ручной доводки.

В сумке кроме бубна оказалась простенькая чаша из обожженной глины. Я уставился на нее, но ни одного прайса вспомнить не смог. Ну, бывают, наверное, здесь и просто дешевые предметы… Вслед за чашей появилась прозрачная фляга, тоже особой ценности не представляющая. Разве что напиток чайного цвета в ней — редкий контрабандный коньяк мастера Покро с Парижа-100, доставленный прямиком из Федерации по дипломатическим каналам.

Но это оказался не коньяк. Девушка плеснула немного на донышко, сделала глоток, протянула мне. Я пожал плечами, повернул слегка чашу…

Жидкость на вкус оказалась похожей на крепкий бальзам из многих трав. Глоток теплым комом упал в желудок, приятная слабость разлилась по телу, ноги на какой-то миг ослабли, я уселся прямо на траву, привалившись спиной к валуну.

Девушка улыбнулась, потом медленно обвела сосредоточенным взором все вокруг, словно запечатлевая картину. Взяла в правую руку бубен, слегка встряхнула и словно ненароком прошлась пальцами по натянутой коже. Левую руку подняла, странно растопырив пальцы.

И начала танцевать.

О чем мне теперь говорить, слепому, обманутому щенку…

Она медленно, плавно кружилась на месте, иногда делая маленькие, еле заметные шажки в разные стороны. Бубен выбивал какой-то простой ритм, но я не чувствовал ритма в ее движениях, они сливались друг с другом. Это было не похоже ни на один знакомый мне танец, а ведь я посетил немало дансплацев на разных мирах: там много интересного можно услышать, а по одежде подростков… Мысль об оценке вдруг показалась неуместной. А движения танцовщицы между гем становились… чем? Не знаю, слова почему-то стали терять смысл, а образы, напротив, наполнились им.

Она летела по траве, едва касаясь ее пальцами стройных ног, вдруг замирала, а порой словно исчезала, сливалась с природой, но от меня спрятаться не могла, я видел, вот она — составлена изгибом листвянки и облаком, нет, сейчас она соткана из тени скалы, что нависает над рекой, и плеса, серебрящегося под этой скалой, через миг ее тело образуется из шелестящего ветра и вскрика испуганной птицы; но вот снова она кружится на поляне, а бубен рокочет в моей голове, и с каждым ударом одна за другой с мироздания срываются мутные вязкие пленки, и наконец, все предстает передо мной в невыносимой яркости и чистоте. Я закрываю глаза.

Потом открываю.

Она стоит передо мной, дыхание ее легко, а тела аромат сводит с ума. Мне кажется, что я сейчас умру, разорвется сердце, обрушится небосвод, солнце испепелит землю и воды, смешав тьму и свет… Хора улыбается, и губы ее расцветают тысячью загадок, она приближается ко мне, торжественно спадают с нее одежды…

Я мог ослепнуть от ее красоты.

Потом время остановилось и продолжило свое течение, когда мы лежали на мягкой траве, отдыхая.

Мне казалось, что я умер и родился, причем неоднократно.

Но когда мы вернулись обратно, к двум старикам, ведущим неспешный разговор, я, преисполненный гордого спокойствия, вдруг заметил, что оцениваю тонкую резьбу на арфе, но не по прайсу, а как-то иначе, соразмерно удовольствию, которое мне доставляет ее созерцание. Игра блесток костяного дерева забавляет своей неповторимостью, а девушка, сидящая рядом с арфой, весьма красива, но не столь прекрасна, как Хора.

Раньше я и подумать не мог, что сравнение тоже бывает приятным.

Следующая мысль была уже не очень приятна. Я открыл, было, рот, но тут заговорил Речной Старец:

— Смотри, как наш парень сияет! Вижу, сладилось дело. Ну как?

— Зверь! — коротко ответила Хора и погладила меня по голове.

Почему-то захотелось опрокинуть ее на пол и содрать одежды…

— Вот видишь, Ншан, — продолжал Старец, — мир открылся ему с другой стороны! А всего-то — разбудили подавленные половые инстинкты! Теперь ты понял, из чего на самом деле произрастает чувство прекрасного? Сняв нейроблок, мы изменили, высвободили пафосное, аффектированное отношение к миру. С помощью танца мы инициировали его, и теперь перед ним откроется истинная ценность искусства.

— Не надо горячиться, — усмехнулся Сатян. — Совратили парня, ну и ладно. Только вот онтологию не надо разводить, твоя философия немного спермой забрызгана.

Теодор тяжело задышал, руки его заелозили по столу, и он медленно покачал головой:

— А ведь стоит ей моргнуть, как он тебе кишки выпустит и на твою упрямую голову намотает!

Сатян с большим интересом уставился на меня, долго разглядывал, а потом спросил:

— Неужели намотаешь?

Я молчал. Они говорили не о том, надо их предупредить, если дадут слово вставить. А за Хору не только Сатяна, я весь Параисо вырежу быстро и легко. Нет, что-то не так, кровь, трупы — омерзительное зрелище, нельзя красоту поганить смертью…

— Убивать — некрасиво, — наконец выдавил я из себя.

— Ха! — вскричал Старец. — Это ты сейчас так думаешь. Но я рад, безмерно рад! Истинное искусство побуждает к лучшему образу действия, оно апеллирует к высоким чувствам, а не к порокам. Убедить, а не заставить, обольстить, а не принудить — вот в чем моя сила. Мику открылось прекрасное, он стал другим. Я подарю всем людям красоту, спасительную красоту!

— Да ради Бога, — протянул Сатян. — Хороший дом ты хочешь построить, крепкий. Но мне почему-то кажется, что от такой любви к искусству кровищи поболе будет, чем от доброй войны.

— За красоту надо платить. И вы будете платить, — сухо ответил Речной Старец.

— Вряд ли в локусах приживется твоя красота.

— Ну, города ваши поганые придется слегка порушить, — расплылся в нехорошей улыбке Теодор. — Признайся, какая тебе радость жить в этих тесных, удушливых клоповниках? Мои девоньки там посеют зерна распада, бурно взойдет жатва раздора. Да так, что сами жители их и разрушат. А потом я напишу об этом поэму.

— Не знаю, что там у тебя взойдет, но почему-то из поэтов-неудачников произрастают самые вонючие тираны, — процедил Сатян. — Только вот расплачиваются за них люди, далекие от поэзии.

Вот сейчас Речной Старец прикажет убить моего бывшего начальника. Это лишнее. Живой Сатян полезнее мертвого. Да и незачем Хоре смотреть на склоку двух старых петухов. Пора вмешаться.

— Платить нечем будет, — громко сказал я, виновато скосил глаза на Хору и добавил: — Скоро по горячему вызову сюда явятся исполнители и все вытрясут.

Я был уверен, что они вскочат с мест, засуетятся и наконец перестанут задирать друг друга. Но, к моему удивлению, они лишь переглянулись, а потом дружно рассмеялись.

— Да, вот этого я не учел, — отсмеявшись, проговорил Старец. — Полное раскрепощение, контроль вдребезги, нейромаяк срабатывает без всякой команды, и теперь сигнал идет через трансляторы от портала к порталу. К вечеру можно встречать гостей…

— Хорошо, — перебил его Сатян, — я понимаю, что у тебя есть сообщники в Канцелярии. Их можно купить, но ненадолго. Я знаю этих крыс. Ты думаешь, что используешь их, а на самом деле они грызутся между собой, используя все и вся. А потом сделают свое дело и выбросят тебя в утилизатор, хорошо, если мертвым.

— Ты не понимаешь, — ответил Старец. — Люди хотят перемен. Им надоела мышиная возня в Метрополии, им надоела ползучая разруха, им надоело делиться с бестолковой властью своими кровными.

— Э-з, — разочарованно протянул Сатян, — вот ты как заговорил. Старые песни. А больных и стариков чем кормить будешь без десятины? Песнями и плясками? Ну а если завтра налетят буканьеры, кто тебя защитит? Прекрасная арфистка?

— Не передергивай! Разве я призвал не платить десятину? Вопрос в том, кому платить? Кто лучше ею распорядится?

— Уж не ты ли? — неестественно удивился Сатян.

— Да хоть бы и я. Сколько дебетов растаскивается в Канцелярии одними только мелкими чиновниками? А высшее руководство? Воры, одни воры! Погоди, доберусь до них, тогда посмотрим, кто кого использует! Всех разгоню!

— Так ведь новых придется набирать…

— Не без того, — согласился Теодор.

— Ну, тогда и мы без дела не останемся. Красота и все прочее, это, конечно, хорошо, да только человек всегда кушать хочет и не всегда готов куском поделиться. А значит, мытари будут нужны всегда, без дела они не останутся, и даже есть у меня смутное подозрение, что дел-то в твоем царстве прекрасного как раз прибавится.

— Умная власть умеет делиться, — кивнул Теодор. — Вот мы с тобой и договорились.

— Пока вы договариваетесь, транспорт с исполнителями уже, наверное, на подходе, — вмешался я в их разговор.

— Не так быстро, — сказал Теодор.

Кряхтя, он поднялся с места и подошел к стене, шевельнул ладонью; панно с изображением нагих пастушек отъехало в сторону, открылся большой монитор. Вытянулись разноцветные столбики сетевого графика окон совместимости, их вытеснила сводная таблица. Мне было интересно, сколько у нас времени, но я боялся даже на шаг отойти от Хоры. Вдруг она уйдет, исчезнет, как же тогда мне быть?..

— Ну, у нас есть еще целый час, чтобы подготовиться к достойной встрече дорогих, очень дорогих гостей, — с этими словами Старец вернулся к столу.

— Догадываюсь, как ты их встретишь, — понимающе улыбнулся Сатян. — Девушки им песни споют или танцами утешат?

Мне не понравились его намеки. Лучше бы ему не обижать Хору, а то ведь и я могу не стерпеть…

— Ладно, я пошутил, — Сатян перестал улыбаться. — Но могут быть неприятности, если их действительно не встретить.

— Какие еще неприятности? Согласно третьей директиве…

— Третья директива отменена, работают по четвертой.

— Когда это успели отменить? — удивился Старец.

— Неделю назад. Что, не успели тебе доложить?

— Бюрократы! Всех, всех под корень… Что же, теперь они не обязаны представиться главе местной администрации, представителю Канцелярии, зачитать постановление о конфискации, наконец?

— Нет. Сейчас могут сразу начать фискальные действия…

— Кто же продвинул новую директиву, не ты ли?

— Ну, извини, — с легким злорадством ответил Сатян.

Я не разбираюсь в тонкостях работы исполнителей, но видел, как лихо оперируют «черные шлемы». Одновременный налет на силовые подстанции, все города и селения отрубаются от связи и энергии, глушатся коммуникаторы на всех частотах, на транспортных развязках высаживаются регулировщики. И, самое главное, опечатываются все склады, хранилища, емкости и помещения, где может храниться мало-мальски ценное. То есть все, что имеет стены и крышу. Потом начинается подсчет десятины, и не успевают жители придти в себя и вернуться по домам, как обнаруживают, что остались практически ни с чем. Хорошо, если жилье не разберут по кирпичику.

Был такой случай на Лайбахе, там в стройматериалах в качестве наполнителя использовали никелистый колчедан. Вывезли все подчистую, потом еще вернулись, чтобы проверить, не забыли ли случайно какую-нибудь конуру.

Случись такое на Параисо, даже всемогущему Речному Старцу долго придется разгребать дерьмо и объяснять, что к чему, кого можно брать за вымя, а к кому и близко нельзя подходить. Пока он будет теребить своих влиятельных ставленников, у него планету из-под ног выгребут.

— Есть, правда, разъяснение к директиве, — задумчиво сказал Сатян. — Если пославшему вызов разведчику местная власть оказывает содействие, тогда действия начинаются по согласованию с означенной властью, но не позднее чем через шесть часов. Для этого разведчик должен предъявить полномочия эмиссару до начала действий. То есть фактически сразу же по прибытии транспорта.

— Что же, это упрощает дело, — Старец внимательно посмотрел на меня. Если Мик встретит их и сообщит, что я готов завалить их конфискатом по самое не могу, то мы выиграем время. Много не надо, двух-трех часов хватит, их отзовут. Ну, вперед, юноша, порадуйте своих братьев по фиску!

— Я… я… — голос мой противно задрожал.

— Извини, — поднял ладонь Старец, — я совсем забыл, что пару дней у тебя будет мертвая вязка. Не бойся, Хора полетит с тобой, она будет рядом, ты уж постарайся ради нее.

Все это было немного странно и даже глупо, но я не мог справиться с собой. Хотелось лишь одного — чтобы она всегда была рядом и я мог вечно прикасаться к ней, обнимать ее, ласкать… При этом я трезво понимал, что все эти пляски на лужайке могли быть лишь приправой к любовному напитку, разбудившему во мне похотливого зверя. Минутами на меня накатывал жгучий стыд, тем не менее смешанный с гордостью, когда я вспоминал, что вытворял с Хорой в траве, на валунах, в беседке на обратном пути, на ступеньках крыльца…

Где это во мне таилось, в каких безднах? Я знал ответ, но лицемерил сам перед собой. Даже сейчас, когда танец Хоры все еще свеж в памяти, маленький человечек, который сидит в глубине моей души на корточках, с тонким стрежнем в руке и глиняной табличкой на коленях, может подсчитать с точностью до сотки дебета стоимость визуальной работы Барнаби на открытии ежегодного Отчета Канцелярии, выступление голдмахера Дро на конкурсе ювелиров или коллекции редких афродизиаков из наследства первых переселенцев. И вот этот человечек подозревает, что его хотят очень тонко обмануть, причем так искусно ему набивают баки, что и этот обман имеет свою цену как произведение высокого искусства.

Мы добрались до портала задолго до прибытия транспорта. Я предложил Хоре забраться в один из номеров рестхауза и немного покувыркаться на свежих простынях. Она покачала головой. Заметив, что я насупился, Хора поцеловала меня, сказав, что сил просто нет, совсем ее измочалил, такой крепкий мужичок оказался. Мне приятно было это слышать.

Прогуливаясь, мы обошли пустые залы контроля и досмотра. Я встретил охранника в смешной фуражке. Он узнал меня, рассказал старый анекдот про бронзового мытаря, я вежливо хохотнул. Потом он сказал, что окно откроется через полчаса, но раньше чем через час вряд ли начнется перемещение.

На самой площадке было жарко, тени от закатного солнца хоть и лежали на стальных плитах, но за день они так раскалились, что ходить по ним было нелегко. Мы немного походили вдоль периметра.

Я спросил Хору о других девушках, которых видел у Старца. Она нехотя сказала, что это ее сестры, и даже больше, чем сестры. Ограждения у площадки портала на Параисо не было, скалы начинались сразу за штырями сигнальных огней. В нескольких местах к ним лепились контейнеры с упаковочным хламом. Я рассказал Хоре, как в детстве мы с Тенеком пробирались узкими щелями к порталу, а злые ветры, бившие сквозь щели, пытались сбросить нас вниз, на камни. Ущелье, что за скалами, перехватывало воздушные потоки, скручивало их и выдавливало сквозь дыры и расщелины.

— Вон там, наверху, — вспомнил я, — мы прятались от прожектора, а из щели воздух бил вверх с такой силой, что можно было, наверное, на нем сидеть.

— Как же вы спустились вниз? — удивилась Хора.

— Ну, здесь не так уж и круто… За этим выступом камни осыпались так, что составили нечто вроде ступенек. Можно подняться метров на двадцать, оттуда видна все площадка.

— Сейчас посмо-о-о-трим, — засмеялась Хора, не успел я сказать даже слова, как она, легко перепрыгивая с камня на камень, исчезла ча выступом. — Ну, что же ты, — голос ее раздался уже сверху.

Я пошел за ней, потом вернулся к контейнерам, где уже присмотрел более или менее чистый кусок нетканки, прошитой крепкими шнурами. Такую материю используют для ограждений во время ремонтных или строительных работ. Доводилось видеть большие дома-памятники на реставрации, закутанные нетканкой. Подобранный кусок еще не успели разрезать для утилизации. Хорошая толстая материя, на ней гораздо удобнее, чем на жестких камнях и даже на траве! Я аккуратно скатал ее в трубу, обвязал шнуром и полез на утес.

Вскоре мы сидели высоко над площадкой портала, свесив ноги со скал, любовались в общем-то неприглядным пейзажем. Хора спросила, есть ли у меня дом, на что я долго и с шуточками рассказывал, в каких роскошных особняках довелось жить.

— Нет, не это, — настаивала она. — Свой дом, свой очаг, своя семья. Почему ты убежал из дома? Может, пора вернуться, пока чужие своды не обрушились на твою голову?

— Ты — мой дом, — ответил я и осторожно потянул ее за плечи назад.

Она не сопротивлялась, но только мы легли на белое полотнище, как взвыли сирены оповещения. Я выругался и вскочил. Транспорт прибывает минут через десять. Кому-то невтерпеж запустить лапы в наше добро! Хора тоже поднялась, мы приготовились спускаться, но гут в воздухе резко запахло озоном, стержни совмещения, редкими часовыми окружающие портал, заискрились, и в радужном мареве возник транспорт с исполнителями. Загудел поворотный круг, транспорт, большая металлическая коробка высотой с четырехэтажный дом, встал на свободную площадку.

Неплохо, подумал я, разглядывая старую, всю в зеленых и рыжих потеках обшивку транспорта. В нескольких местах она была изрядно помята. Хорошая маскировка. А вот сейчас будет сюрприз, и глаза обслуживающего персонала полезут на затылок при виде десанта черных бронекостюмов.

Но полезли на лоб мои глаза! Изумлению не было предела, когда тяжелые люки, откинувшись, превратились в сходни, и по ним хлынула пестрая толпа, одетая в немыслимые цветные одежды. Среди них торжественно вышагивали медленной поступью люди в силовых панцирях.

— Это еще кто? — непроизвольно вырвалось у меня, хотя я уже знал ответ.

— Буканьеры, — лаконично отозвалась Хора, пристально вглядываясь вниз.

Как же они здесь оказались? Я знал, что, в принципе, можно перехватить сигнал горячего вызова. Но, насколько известно, у разбойников, недолюбливающих технику, раньше не было сканирующей аппаратуры. Значит, теперь появилась.

Хора отступила от края назад и пояснила, что те, в цветных одеждах, — не буканьеры, а члены их семей. Они порой сопровождают разбойников в набегах, они гораздо опаснее и кровожаднее, чем сами бойцы.

И еще она сказала, что долго безобразничать на Параисо им не дадут. Но если они хорошо подготовились, то покуролесить успеют. А на прощание могут заложить бомбу под портальные машины.

Я потрогал серьгу коммуникатора. Тихое жужжание вместо ответа подсказало, что буканьеры разжились ко всему еще и глушилками.

Предупредить не сможем, — сказал я. — Надо пробираться к стоянке…

И замолчал.

Высыпавшая на площадку орда уже втягивалась в здание терминала. Значит, там не пройти. Не успел я подумать о служебном рукаве, как оттуда выбежало десятка два охранников, среди которых был и тот, в смешной фуражке. Пыхнули красные огоньки парализаторов, буканьеры, отставшие от своих, упали на плиты.

Если бы охранники ворвались вслед за бандитами в зал, думаю, в давке и тесноте все быстро бы кончилось. Но пока они раздумывали, что делать, переглядывались и о чем-то спорили, размахивая руками, из терминала вышел буканьер в силовом панцире и одним импульсом сжег всех охранников. Неуклюже развернулся и пошел обратно.

Большое стекло рестхауза покрылось сеткой трещин и беззвучно рассыпалось. Сквозь черный квадрат выскочили пестрые, одни из них побежали к складам, другие — к служебному рукаву. Плохо дело… Если сумеют отключить барьер, то доберутся до стоянки раньше нас.

Хора прижалась ко мне.

— С тобой я ничего не боюсь, ты знаешь, что делать, — шепнула она, — Мой герой…

Ничего я не знал. Но глаза ее сияли таким восторгом ожидания подвигов, что во мне тут же проснулся… нет, не зверь, домогающийся плоти, а хитрый расчетливый мытарь, который не так давно ушел легко и непринужденно от погони на Рейнметалле, сбежал от братьев Хагенов, выбрался из облавы в локусе… От этих дикарей и подавно уйду! Но меня учили выживать в одиночку, а без Хоры я и шагу отсюда не сделаю.

Наверное, ей хватило одного взгляда, чтобы прочесть мои нехитрые мысли. Она крепко обняла меня, а потом зашептала:

— Не бойся, я буду с тобой всегда, мы расстанемся лишь на краткий миг, ты знаешь, что делать, не бойся, мы встретимся до заката, поспеши, а я здесь побуду и все устрою, ты истинный герой, а потому не надо смертельных подвигов…

От ее горячего шепота у меня слегка потемнело в глазах, возник и исчез слабый звон в голове. Все стало ясно. Нельзя, неприлично постоянно цепляться за руку любимой, так ведь ничем ей не поможешь, а вот помешать…

— Я отключу силовую подстанцию, — голос мой был суров, решителен, — и тогда они застрянут до тех пор, пока не разберемся с ними. Нет, не годится! Надо достать оружие, я устрою здесь такую охоту… Не годится. Проберусь к ним на корабль и взорву батареи…

Хора выслушала, как я перебираю вслух варианты, улыбнулась и прижала ладонь к моим губам.

— Лучше живым и невредимым отправляйся в Уруч и жди меня там. Прошу тебя, не надо жертв. Ты нужен мне целый, а не кусочками…

— Но я…

— Сказано, ты — герой, никто не сомневается, но теперь слушай меня и делай, как я говорю.

— Я сделаю все, как ты скажешь!

Маленький человечек во мне тихо удивился странному разговору. Я на самом деле это говорю или кто-то шевелит за меня языком? А как же подвиги?! Доблесть? Слава?

— Вернись в Уруч. Не беспокойся обо мне. Передай, что Рато может не тратить времени и сил на этот вшивый сброд. Мне не составит труда умиротворить их, так и скажи. Успею вернуться к ужину.

Много позже я сообразил, почему Хора отослала меня. Просто она не хотела, чтобы я видел ее среди буканьеров. Да, я бы не стерпел, прикоснись хоть один из них даже к краю ее одежды. Погубил бы и ее, и себя.

Но как она сумела уговорить меня, не понимаю до сих пор. Почему вдруг испарился герой и снова возник хитрый мытарь? Негромкий голос Хоры превращал меня в домашнего сурка. Интересно, в кого превращались магнаты и правители, складывая свои регалии к ногам Речного Старца?

Выбраться отсюда я могу, только перебравшись через скальную гряду. Когда-то двум маленьким беглецам это удалось. Но мы потратили на лазание по скалам целый день, а сейчас почти сумерки. Уходить надо иначе, красиво, как учил господин Качуров.

Что у меня есть? Зажигалка, карманный резак, коммуникатор… Шнуры, большой кусок нетканой материи… Сделать параплан и сигануть на головы буканьеров? Они все поумирают. Со смеху. Да и невысоко здесь, это не колодец локуса с его восходящими потоками, к отраде бездельников, любителей полетать на конусе, да и потоки…

Конус! Вот оно. Привет господину Качурову, этому он нас тоже выучил. Сварить подобие конуса из этой тряпки можно легко, батарейка в зажигалке свежая. А сильный злой ветер, бьющий из расщелины, что неподалеку за нашими спинами, тоже к моим услугам. Да и тянет он в сторону гряды. Если перенесет через скалы, там до стоянки недалеко.

Хора с интересом наблюдала, как я набросился на материю с ножом, выдирая шнуры, прикидывая на глазок места креплений… Мне показалось, что прошло много времени, но пыльный шар солнца все еще проглядывал сквозь ущелье, к которому примыкали склады. Крики, шум и треск доносились из помещений терминала, буканьерская орда разгулялась не на шутку.

— Конус может поднять двоих, — сказал я, но Хора лишь покачала головой.

— Торопись, они еще не добрались до машин.

Я обвязался крепежными шнурами, растянул конус, свернул в гармошку и двинулся по камням к расщелине. Посмотрел назад. Хора уже пробиралась к спуску. Махнула на прощание рукой, легкое движение, и она исчезла, оставив за собой слабый шорох осыпающихся камней.

Не дойдя до края нескольких шагов, я остановился. Даже отсюда чувствовался напор, сила воздуха, бьющего из огромной щели. Много лет тому назад дыра была меньше, помню, недалеко от нее росло деревце. Никаких следов. В сезон пылевых бурь свирепые ветры истирают камни похлестче наждака. Вот и сейчас видно, как песчинки срывает с края и уносит вверх…

Сколько так простоял, не знаю. Я не герой и не воин духа, чтобы очертя голову прыгнуть в бездну с пустыми руками. Но делать-то нечего…

Шум, идущий со стороны площадки, стих. Значит, Хора уже внизу и ее увидели. Ладно, руки у меня не пусты, а сжимают связку шнуров, а насколько глубока эта бездна, лучше узнать сразу.

Я сделал шаг вперед и вбросил гармошку конуса в воздушный поток.

За секунду или две, пока ветер его раскрывал, я успел обругать себя наимерзейшими ганзейскими ругательствами и в короткий миг озарения понял, что большего идиота мир не видел и, скорее всего, больше не увидит, поскольку здесь мне и раскинуться косточками по острым камешкам. Но тут конус с громким хлопком раскрылся и так сильно рванул вверх, что мне чуть руки не вырвало из плеч. Не успел я сосчитать до трех, как уже парил высоко над круглой площадкой портала. Ветер сносил меня в сторону скального барьера, глаза заливало потом. Меня поднимало все выше и выше, пот наконец высох, я перевел дыхание, посмотрел вниз и увидел, как неспешно идет Хора по серым плитам, как струятся ее белые одежды чистым потоком среди грязной пестроты буканьеров, медленно окружающих ее, берущих в кольцо…

Но тут ударил боковой порыв ветра, я рефлекторно вытянул шнур, продетый сквозь прорези, подтянул крайние, и уродливый конус, превратившись в безобразный параплан, быстро перенес меня через гряду. Немного подергал шнурами. Удивительное дело, моя нехитрая самоделка оказалась вполне управляемой.

Спланировал прямиком на стоянку тяг, но в последний миг пара-план вышел из-под контроля, и я крепко приложился плечом к ажурной ограде. Хорошо, что она не оказалась под током. Обрезав шнуры, освободился от перевязи. Глянул на подстанцию. Можно выключить силовую установку или разбить управляющие блоки. А смысл?

Я пожал плечами, зашипел от боли в ключице и подошел к ближайшей кабине. Она, разумеется, была заперта, но что мне замки после таких приключений!

Подняв тягу, я с большим трудом удержался от соблазна подлететь на низкой высоте к порталу, спикировать прямо на поле и, подхватив Хору, улететь победителем. Да-а… Один меткий выстрел, и нет победителя. А стрелять эти разбойники умеют. К тому же велено мне было отправляться в Уруч, а не совершать подвиги.

Вот я и не стал геройствовать. Так захотела она.

И я улетел. Вскоре выяснилось, что впопыхах я забрался в старую тихоходную машину. Но тем не менее я без приключений добрался до города, а когда ввалился во дворец Управляющего, то мне показалось, что я и не покидал его. Сатян и Теодор по-прежнему сидели за столом. Впрочем, теперь его покрывала скатерть с золотистой бахромой. Емкая бутыль, укутанная благородной пылью винных подвалов, была почти пуста. Из-за этого, наверное, у старичков слегка заплетались языки, когда они радостно приветствовали мое появление.

Речной Старец велел мне подсаживаться, а Сатян щелкнул ногтем по бутыли и подмигнул. Но, выслушав мой рассказ о вторжении буканьеров, оба мгновенно отрезвели.

— Черта с два они перехватили твой вызов! — грозно зарычал Теодор и опустил на скатерть могучий кулак. — Это какая-то двуличная сука из Фиска на сторону играет. Я выясню, кто навел этих головорезов, и полетят головы, одна, две, много голов…

— Не надо считать головы, — взмолился я. — Там Хора осталась, ей нужна помощь!

Старец замер с полуоткрытым ртом, выпучил глаза, а потом спросил испуганно:

— Она просила ей помочь?

— Ну, не то чтобы просила… — замялся я.

— Так смени штаны и не пугай меня больше, — он шумно выдохнул, а потом обратился к Сатяну: — Каков нахал, а! Собрался моим девочкам помогать.

Пошевелив бровями, Сатян плеснул себе вина, повертел бокал, любуясь игрой алмазной грани, отпил.

— Похвально, когда молодой человек беспокоится о девушке. Не понимаю, что в этом плохого.

— Извини, Михель, — Теодор улыбнулся, — трудный день, тяжелый характер, много событий сразу… Это я виноват, напустился на тебя. Забудь. О Хоре не беспокойся. Думаю, там уже все в порядке. Сейчас посмотрим…

Снова панно отъехало в сторону, открыв монитор. Старец велел дать ему картину портала. Секундная рябь сменилась испуганным лицом служащего, который сообщил, что связи нет, идут помехи.

— Глушилка, — сказал я.

— Слышал? — рявкнул Старец. — Там глушилка, разберись.

— Сейчас включу защищенный канал, — торопливо пробормотал служащий.

Несколько минут ничего не происходило. Теодор сердился, обещал кары, одну страшнее другой, но я не замечал беспокойства за Хору. Наконец появилось изображение. На мониторе возникли картинки сразу с нескольких десятков камер, размещенных в залах, переходах, аппаратных и на площадке.

— Вот эту, — указал пальцем Теодор.

Теперь на мониторе застыло лишь одно изображение. Сатян, тихо подошедший к нам, выронил бокал. Звонко разлетелся хрусталь, но я даже не обернулся.

— Там что, резня была? — тихо спросил Сатян.

Площадку освещали мощные светильники. В их теплом желтоватом свете было видно, что буканьеры не выбрались с территории портала. Бойцы в силовых панцирях, женщины, долговязые подростки и, кажется, дети, все они так и остались на поле. Вряд ли кто уцелел в транспорте, его металлический корпус чернел из-за огромных пробоин, а в одном месте рваный металл был выворочен наружу, по-видимому, взорвались батареи…

Тела лежали повсюду. Бойцы, заваленные трупами в пестром рванье, старая женщина, мертвой хваткой вцепившаяся в оторванную ногу бойца, дети и взрослые, пронзенные клинками, раздавленные и размазанные внутренности на стальных плитах… В зале терминала мертвых было не так много, но кровь на стенах выглядела страшнее.

— А где же Хора? — прохрипел я. — Я не вижу ее тела.

Легкие шаги за спиной и ее голос:

— Так я тебе что, мертвая больше нравлюсь?

И рассмеялась.

Нам отвели прекрасную четырехкомнатную каюту. Я подозреваю, что капитан уступил свою. Ну и славно.

В мягком кресле сидеть очень удобно. Ключица еще немного побаливает. Небольшую ссадину я залил антисептиком и больше о ней не думал. Да, это не тесные кельи лихтера, на котором Сатян и я прибыли сюда. Загрузка идет быстро, скоро откроется окно, и через полдня мы окажемся на месте. Всего два дня на Параисо, а теперь снова в Метрополию. Но не жалким беглецом, а на роскошном лайнере. Из соседней комнаты доносится слабый шум. Это Хора переодевается к обеду. Сейчас зайдет Сатян, и мы вместе пойдем в обеденный зал.

Теперь все хорошо.

А вот вчера был один страшный миг, когда я рассматривал тела буканьеров и с холодным отчаянием ждал… Но она пришла, и все стало хорошо.

Разумеется, я тут же вцепился в нее, требуя немедленно рассказать, какая сила покарала негодяев. Хора смеялась, просила дать ей хотя бы полчаса, смыть с себя пыль и перекусить, но я был неумолим. Теодор добродушно посмеивался и велел ей не дразнить меня.

— Я видела, как ты перелетел через скалы, — сказала Хора. — Никогда бы не решилась, скорее, умерла бы от страха. А вот это, — грациозный взмах руки в сторону монитора, на котором застыла картина площадки, усеянной мертвыми телами, — это, поверь, нетрудная работа.

— Ты их убила? — только и спросил я.

— За кого ты меня принимаешь?! — Хора капризно надула губы, но потом улыбнулась. — Нет, конечно. Я и жука обидеть не могу. Они сами друг друга поубивали.

Сатян и Теодор переглянулись. Кажется, и я догадываюсь, какие силы скрываются под нежным обликом моей подруги.

— Ты показала им танец смерти, — я понимающе покачал головой.

— А разве есть такой танец? — искренне изумилась Хора. — Впервые слышу о такой гадости!

Речной Старец с большим интересом уставился на меня.

— Твои идеи меня немного пугают, мой мальчик, — сказал он. — Немного гуманизма в твоем образовании не повредит, я так думаю.

— Какой это был танец? — продолжал настаивать я.

— Никаких танцев, — строго ответила Хора. — Танцы не для всякой швали. Им достаточно песен. Вот я и спела. Целых четыре баллады. О храбром воине, который завоевал любовь богини в неравной схватке и сам стал равен Богу, о десяти любовных подвигах буканьера Роха Вильи, о предательской любви двух семей, а когда пропела о сыне храбреца Зал кара, они словно взбесились… Устала, сил нет. Рато обошлась бы двумя-тремя куплетами.

— Но ведь тебя могли случайно…

— Что ты, они как раз защищали меня друг от друга.

Хора зевнула, прикрыв рот ладошкой, извинилась и ушла.

Все это следовало обдумать. Но мысли опять не хотели цепляться друг за друга, я принялся ходить по залу, кружил под колоннами, мне почему-то стало не хватать воздуха. Я вышел на площадь перед дворцом и уселся на ступени. Вскоре я заметил, что с двух сторон рядышком со мной пристроились Теодор и Сатян.

Вечер. Окна домов ярко освещены. Тишина. Ночная птица в саду пробует голос. Мимо нас ковыляет одинокий прохожий с клюкой. Кажется, я его уже сегодня видел.

— Ну хорошо, — вдруг заговорил Сатян. — А если твоя могучая девица не справится с разбойниками. Что тогда, ансамбль песни и пляски на них натравишь?

— Яду в тебе много, — ответил Теодор. — Надо бы тебя на караимские пляжи отправить: отдых, не поверишь, такие чудеса творит!

— Или нагрянут исполнители, а ты не успел добраться до начальства, — не унимался Сатян. — Стишок им прочитаешь собственного сочинения?

Старец только крякнул.

— Стишок, говоришь, — обещающе протянул он. — Будет тебе сейчас стишок!

Он поднес ладонь ко рту и что-то тихо сказал в нее. Я успел лишь заметить на его указательном пальце перстень многополосного коммуникатора, и тут вдруг такое началось…

Балюстрада на балконе напротив распалась на штыри, а штыри удлинились, изогнулись и составили параболическую решетку экранной защиты, которая тут же замерцала в небе над Уручем. Со стороны парка на площадь с густым урчанием выкатилась тяжелая бронетяга, башня ее ощерилась во все стороны грозными жерлами генераторов плазмы. У «одинокого прохожего внезапно выпрямилась спина, стремительное, еле заметное глазу движение, и вот прикрывает нас своей клюкой, чудесным образом превратившейся в двуствольный лучемет дальнего боя.

А после того, как над домами со свистом прочертили огненные линии набирающие высоту орбитальные бомберы, Речной Старец, искоса глянув на Сатяна, дал отбой учебной тревоги и поблагодарил всех за отличную службу.

Через полминуты, а может, и того меньше, дворцовая площадь снова приобрела тихий, захолустный, мирный, одним словом, вид. И даже одинокий прохожий, как ни в чем не бывало, продолжил свою долгую прогулку. До очередной тревоги, я так полагаю.

— Все, — сказал Сатян. — Сдаюсь. Ты меня победил. Твой довод королей просто неотразим. То есть красота, конечно, страшная сила, но пара пушечек никогда не. помешает. Чисто из эстетических соображений, разумеется.

— Ну а для чего нам оружие, если не для эстетики, — хохотнув, отозвался Речной Старец.

Они немного помолчали.

— И все-таки не понимаю, — задумчиво протянул Сатян. — При такой силе к чему тебе долгие разговоры. Для чего ты потратил на нас столько времени? Разве мало у тебя друзей-приятелей или просто купленных? Ты же нас мог размазать одним движение брови!

— Времени у меня мало, — ответил Теодор. — Но это не повод, чтобы тратить его на имитацию работы. Для меня главное — запустить машину, и если она эффективно работает, то не надо соваться во все дыры с руководящими указаниями. А насчет движения брови… Ну зачем мне тебя размазывать? Во-первых, в молодости мы помогали друг другу, а я не забываю это и ценю. Во-вторых, я тебе очень благодарен за то, что ты присматривал за моим племянником и доставил его к порогу родного дома целым и невредимым.

— Какого племянника? — вскинулся Сатян.

— Так ведь Михель — мой племянник, — пояснил Теодор и ласково потрепал меня по плечу.

Боль в ключице смазала торжественный момент. Что за ерунда? С каких это пор у меня появился дядюшка? Впрочем, о родне я ничего не знал или не помнил.

Пока Теодор рассказывал Сатяну, как долго он искал меня, как он сожалел, что мы разминулись буквально на минуты, и какая блестящая судьба была мне уготована, не удери я тогда с Параисо, в голове моей опять зазвенело, но сейчас это были фанфары. До меня дошло наконец, что с таким забойным дядюшкой мне и братья Хагены не страшны. Что мне братья, возликовал я, но тут мысли пошли кривыми путями, картины, рожденные воображением, были необычными, и я вообще перестал связно рассуждать. Просто сидел, тупо глядя перед собой. Между тем разговор между Сатяном и Теодором неожиданно перешел на другую тему, и я насторожился.

— А девушки, случайно, не твои дочки, — спросил Сатян. — Я имею в виду, генетические.

— Нет, я проверил исходный материал до восемнадцатого колена…

— Ну, со времен Расселения сколько архивов утеряно.

— Индексы в норме, это главное.

— Но зачем тебе… — слабый кивок в мою сторону.

— В нем все дело. Я хочу зафиксировать линию нашего рода. Причем, естественным путем, уже без вмешательства в геном. Если все пойдет нормально, у него будет девять жен.

— Я видел только пятерых. Ты думаешь, он справится с таким гаремом?

— Четверо решают кое-какие проблемы, — сказал Теодор. — Они скоро вернутся на Параисо. Трудностей не предвижу, у них гормональная совместимость только с ним. Вот это был самый ответственный тест, но все прошло успешно.

Я так понял, что дядя намерен мне сосватать всех девиц оптом. Вот так подарок! То не было даже мыслей о том, чтоб забраться к какой-нибудь шлюшке в постель, то вдруг сразу изобилие… Я представил себя в окружении девяти прекрасных женщин. Очень возбуждающая мысль. Что он имел в виду насчет гормональной совместимости, любовный напиток, что ли?

— Насколько я знаю, — с сомнением протянул Сатян, — даже неофициальное многоженство допускается лишь в самых высших кругах Канцелярии.

— Ну и что?

— Ах, вот как… Неплохой свадебный подарочек. Я бы даже сказал, радикальный.

— Ты быстро соображаешь. Я сделаю Мика своим наместником в Метрополии. Для начала. Завтра же отправлю вас туда. Назначаю тебя его советником, регентом, консортом, ну, сам придумай название. Защиту обеспечу, остальное — тоже.

— Осталось главное, уговорить невесту, — пробормотал Сатян. Звучит заманчиво, но вряд ли Канцелярия встретит эту новость с восторгом.

— С вами полетит Хора. Проблем не будет. Через несколько дней пришлю Рато и Лию, остальные прибудут, когда ты наведешь порядок в Метрополии.

— Да-а, — задумался Сатян. — Порядок я наведу. Тем более с такими девицами. Что ж, рад за Мика, он славный парень и будет, надеюсь, славным… Кстати, как мы его назовем: Верховным Правителем, Великим Канцлером, Примасом Анклава?..

— Не надо цинизма, — проворчал Теодор. — На месте разберетесь. Имена ничего не значат, а принципы управления я тебе изложил. Начнешь резвиться… Лучше не шали. На твое место сразу же появится великое множество претендентов, ждущих вакансии.

— Насчет имен — вопрос тонкий. А место… Нет такого места, за которое я цеплялся бы зубами.

— Знаю. Потому и ценю… И терплю твои шуточки.

— Хорошо. Самый последний вопрос: почему сам не явишься в блеске и славе? Ведь Анклав перед тобой на тарелочке лежит, протянул руку — и он твой. Может, устал?

Теодор долго сопел, хмыкал, потирал нос, словом, вел себя совершенно неподобающе для могущественного дядюшки. Как-то несерьезно, между прочим, он вдруг взял и назначил меня хозяином Метрополии, словно вспомнил о дне рождения и подарил подвернувшуюся под руку недорогую безделушку. Я решил, что все это какой-то грандиозный розыгрыш, но кто кого разыгрывает и для какой цели. Вряд ли штабеля трупов на площадке портала являются частью веселой шутки. Хотя что мы знаем о шутках судьбы?

— Я не достоин, — заговорил наконец Теодор. — Не знаю, окажется ли достойным Мик, ему еще предстоят испытания и искушения, но мои грехи перевешивают добрые дела. Власти не боюсь, она для меня — инструмент. Будь я очередным в династии, не было бы проблем. Но для сакрализации власти основатель должен быть безгрешен. А в царстве красоты — вдвойне. Пусть даже поначалу он не различает добро и зло. Чистая доска, что может быть лучше!

— Мытарь на троне, — хмыкнул Сатян. — Такого еще не бывало. Впрочем, если мытарь собирает долю властителя, то рано или поздно он потребует свою долю мытаря. Далась, однако, тебе эта красота! Между прочим, за что тебя прозвали Речным Старцем?

— Ты уже задал самый последний вопрос.

— Прости, если допустил бестактность.

Теодор долго молчал, а я все думал: когда же он узнал о моем существовании? Кстати, прав-то, наверное, оказался я, а не Сатян: облава в локусе шла на меня. Волшебная история в современном исполнении: оборванец превращается в богача одним движением пальца старого чародея.

— Я же говорю, много на мне грехов, — тихо, почти шепотом, сказал Теодор. — Моя работа… Грязная работа, что и говорить. Знал бы ты, какую я проводил селекцию клонов на эмбриональной стадии!.. Что делать, отбор — беспощадная штука. Вот и пришлось методом проб и ошибок портить тысячи, десятки тысяч в месяц… Все заработки шли на клонаторы. У меня не хватало средств даже на утилизатор.

Отработанные эмбрионы я спускал в реку, и ее кровавые воды долго пугали кротких пейзан.

Меня в те дни лихорадило от обилия впечатлений, я не до конца понял суть работы Теодора. Расплачиваться за непонимание пришлось много позже. А тогда события стремительно рванули вперед, и вот пассажирский лайнер скоро доставит нас к цели.

Пришел Сатян. Мне было забавно видеть его в долгополом черном сюртуке из настоящей шерсти. Он был похож на советника влиятельного торгового дома. Если подумать, приблизительно так оно и было.

Из своей комнаты выпорхнула Хора. Она покружилась перед зеркалом, спросила, как ей идет платье с глубоким вырезом. Мы с Сатяном, не сговариваясь, закатили глаза и протянули обморочное «О-о-о». Действительно, хоть ей и очень шло белое, в красном она была убийственно неотразима. Словно живой огонь окутывал ее тело. Сердце мое вдруг защемило от беспричинного страха, но в следующий миг я выбросил из головы дурацкое предчувствие беды.

— Я быстро закончу, — сказала она и снова исчезла в своей комнате.

— Быстро? Так у женщин не бывает.

Сатян улыбался, но как-то натужно. Мне показалось, он чем-то озабочен. Ясное дело, столько событий, столько невероятных падений и взлетов меньше чем за неделю. К тому же ему теперь по чину следует быть озабоченным, хотя название чину мы еще не придумали.

— Кажется, я что-то упустил из виду. — Он почесал переносицу. — Теодор всегда был хитер на выдумку. У него в любом плане меньше трех, а то и четырех ловушек не было. Слишком все быстро и просто сейчас утряслось, не его стиль. И вот еще… Ты не помнишь, как полное имя Хоры.

— Разумеется, помню. Терпсихора — ее полное имя.

— Та-ак, — мрачно протянул Сатян. — Лия — это Талия?

— Ну… Да, а что?

— Так, так… Стало быть Эрато, Эвтерпа, Каллиопа, Мельпомена, Урания… Забавно, он даже имена подобрал соответствующие. Как, они тебе нравятся?

— Еще бы! — я самодовольно ухмыльнулся. — Всех пока не видел, но вот Мена, скажем, очень хорошенькая…

— В какой-то старой книге я прочитал о том, что от брака Мельпомены и речного бога Ахелоя родились сирены.

— Кто такие сирены?

— Не знаю.

— К тому же я не речной бог.

— А вот это точно! — он рассмеялся.

Тут явилась Хора в сиянии изумрудов и сапфиров на пламенеющем одеянии, и мы отправились в обеденный зал.

Мне нравилось внимание, которое мы к себе привлекали. Обед был великолепен, но я пока еще не научился на практике оценивать тонкость вкуса суфле из контрабандных трюфелей, а стоимость полусухого «Шамполиона» поражала лишь воображение, но не желудок. Со временем научусь. Все вдолбленное в меня холодное знание прайсов на произведения искусства, на редкие и ценные предметы, все, что было раньше содержимым обучающих панелей по товароведению, теперь, слившись с чувством прекрасного, которое не поддается оценке, сделает жизнь мою богаче, полнее.

После обеда мы послушали музыкантов, главным достоинством которых было то, что они очень старались. Я удобно расположился в. обитом натуральной кожей кресле и, прикрыв глаза, пытался вспомнить: а что же я упустил из виду?

Во мне еще с утра вызревали слабые ростки беспокойства, медленно крепло ощущение, будто оставил на Параисо какой-то пустяк. Надо было сделать, узнать, разглядеть, и тогда, возможно, вся цельность, ясность нынешнего положения станет очевидной во всем совершенстве и красоте. Но ухватить за кончик нити все не удавалось. И чем больше я размышлял, тем меньше красоты находил в событиях последних дней. Немного раздражало, признаться, новое чувство, сбивающее привычную систему оценок. Правда, мироздание стало ярче, сочнее; обостренное восприятие знакомых сочетаний образов и звуков сейчас могло привести к неожиданному выплеску эмоций, новые глубины смыслов обнаруживались в словах, на которые прежде я бы не обратил ни малейшего внимания. Фальшь? Неискренность? Обман? Не было этого в словах и поступках дядюшки Теодора. Случись такое, Сатян первым бы унюхал неладное. Жизнь моя раньше была простой и ясной, а теперь внезапный дар порождал мелкие трещины сомнений. Я искал и находил в событиях последних дней что-то некрасивое, незавершенное, возможно, постыдное…

Ко всему еще, когда вздрогнул лайнер, доставив нас в Метрополию, поднялись щиты, и грянул приветственный марш, подобающий встрече лайнера первого класса, я вспомнил, что так и не повидал отца…

В комнату вошла пара башмаков.

Нет, не то слово. Пара модных элегантных туфель с закрученными штопором носками и семигранными каблуками. Туфли ступали легко, слегка даже пританцовывая, хотя несли на себе пару толстых ног, на которых держалось весьма массивное тело, обладавшее полным набором рук (две) и головой, чьи волосы остались где-то в прошлом. Голова была укомплектована парой глаз, чей взгляд не назвать было иначе, как нахальным, а также губами; в данный момент они активно шевелились, заставляя воздух вибрировать так, чтобы получались более или менее различимые слова:

— Эй, если ты еще жив — докажи это как можно быстрее.

Вместо ответа Ястреб снова закрыл глаза, надеясь, что Листвен — всего лишь призрак, который, не получив на свой призыв никакого отклика, незамедлительно рассеется в воздухе. Упование оказалось тщетным. Туфли четким перестуком обозначили свой путь, остановились рядом с диваном, вслед за этим одеяло взлетело в воздух, чтобы приземлиться где-то у противоположной стены. Это заставило Ястреба испустить жалобный стон:

— Дай человеку выспаться! Я только в четыре часа вернулся! Ну, пожалуйста! Должна же у тебя быть хоть толика совести…

— Она-то мною и движет, — объяснил Листвен, ухватил Ястреба за плечи и таким образом привел его в сидячее положение. — Беспробудный сон сотрет в тебе и последние признаки человеческого, останется одно птичье. Поставить тебя на ноги? Или отнести в ванную и окунуть? Воду я уже пустил. Ледяную.

— Слушай, неужели…

Листвен не дал Ястребу продолжить, сказав лишь три слова — с которых, собственно, и следовало начать: их бы вполне хватило.

— Младой ждет. Тревога.

— А будьте вы все прокляты, — пожелал Ястреб, окончательно просыпаясь.

В конторе «Прозрачного мира», частного сыскного агентства с достаточно высокой репутацией, и в самом деле физиономии у всех были кислее квашеной капусты.

Чего это вы так? поинтересовался Ястреб. Может, все перешли на лимонную диету? Или закрывают наконец нашу контору?

— Сейчас бы это меня порадовало. — Младой попытался усмехнуться, но у него это не очень получилось.

— Тогда и подавно незачем было вытаскивать меня из кровати!

— Сочувствую, — сказал Младой, постукивая ногтями по столешнице. — Более того, жалею. Но помочь не могу.

— Пожалел волк кобылу, — пробормотал Ястреб.

— Я ведь работал Триглазого, — хмуро напомнил Ястреб. — Двое суток не спал ни минуты. Еще каких-нибудь пару часов — и я проснулся бы в лучшей форме, и до вечера его закогтил бы. А если вы станете меня отрывать — как бы не пришлось начинать все сначала: его к вечеру наверняка и след простынет. А я его неделю пас…

— Кого? — спросил Младой с мягкой укоризной в голосе. — Кого, спрашиваю? Кто таков Триглазый? Мелочь! Не много ли для него чести, чтобы его Ястреб когтил? Не бойся, никуда он не денется. Его перенял Виталич и возьмет сразу же, как только Тришка выведет на деньги. То была, как говорится в народе, службишка, не служба. От безделья рукоделье.

Младой любил цитировать старинных авторов вперемежку с поговорками.

— Какая же будет служба? — не удержался от вопроса Ястреб. Хотя и старался не проявлять явного интереса.

— Смоляр.

Ястреб только присвистнул сквозь зубы.

— Вы что, заболели? Случай массового помешательства? Но я тут ни при чем, у меня здоровье в порядке. Разве что хронический недосып — но это никак не повод…

— Уймись, — посоветовал Младой. — Если кто и спятил, то не мы. Час тому назад позвонил Президент. И просил заняться этим делом. Все понял?

— Понял, — проговорил Ястреб, помолчав.

— Да, — сказал Младой. — Вот так-то.

— А может, — проговорил Ястреб задумчиво, — мне сразу подать в отставку? Не теряя времени?

— Ты что, — едва ли не испуганно вопросил Младой, — и в самом деле не выспался?

— Разве нет у нас поговорки: «Послать на Смоляра»? Когда приходит пора от кого-то избавиться? Задание на засыпку.

— Нет, — сказал Младой и даже руку приложил к сердцу в знак полной искренности. — Все не так. Если кто-то и может взять его, то только ты. Поверь, мы долго перебирали, каждого подсада разобрали по косточкам. Ты — и никто больше.

— А зачем? — Ястребу очень не хотелось браться за предложенную задачу. — Смоляр вроде бы сидит тихо, ни у кого давно уже не вызывает головной боли… Зачем будить спящую собаку?

— Ты успокойся, — посоветовал Младой. — Подумай о чем-нибудь приятном, а потом я тебя введу в курс дела со всеми подробностями. Выпьешь чего-нибудь?

Синильной кислоты с тоником, — ответил Ястреб, пытаясь прийти в себя. Но вместо этого принялся вспоминать все, что было известно о Смоляре.

В «Прозрачном мире» Смоляр уже много лет был притчей во язы-цех. О нем знали, кажется, все — и никогда ничего не могли доказать. Ему приписывалась разработка и организация самых крупных преступных операций за последнюю четверть века, но ни по одному из дел не было найдено ни намека на соучастников и ни единого свидетеля. Сам Смоляр уверял, что все слухи о его участии распускаются завистниками.

Профессионалы были уверены в его виновности во многих и многих крутых делах хотя бы потому, что методом исключения были отсеяны все другие подозреваемые — им выполнение проектов такого масштаба было просто не по силам. Например, мгновенное — за неделю — разорение могучего «Треста-92», владевшего тремя четвертями добываемых в Галактике уранидов. Акции Треста обрушились после того, как все средства информации опубликовали сверх-достоверные сообщения о катастрофах с трагическим исходом на самых продуктивных разработках; скатившиеся ниже номинала ценные бумаги были мгновенно скуплены «Галактинвестом», о котором было известно, что принадлежит он Смоляру, хотя юридически это недоказуемо. Как только акции скупили, начали приходить опровержения: никаких катастроф не произошло, и якобы погибшие люди свидетельствовали о своем полном здравии. Произошедшее, впрочем, квалифицировали просто как злостное хулиганство, автор сообщения получил условный приговор и был с позором изгнан из журналистики, но не застрелился, как ожидали некоторые, а приобрел издательскую фирму и процвел. Да, все прочие авторитеты третьей власти (какой, рядом с властями государственной и общественной, издавна была власть теневая, правонарушительская) находились, по сравнению с супертяжеловесом Смоляром, в категории «пера».

Не удивительно, что Смоляр давно уже всеми был признан Императором Братства, то есть третьей власти, и в президентский кабинет входил, что называется, без стука. Так же свободно (хотя и соблюдая все полагающиеся по протоколу знаки почтения) входил он и в обитель самого Омниарха. И — по странному совпадению — в те часы и минуты, когда совершалось очередное ограбление, ликвидация конкурента, банкротство мешающей фирмы, похищение бесценного полотна или слишком уж рьяного розыскника, Смоляр находился на виду у всего мира — поскольку ни один визит его на самые верха не проходил мимо внимания средств информации. Так что подозреваемому не надо было доказывать свое алиби, и не находилось ни малейшего основания даже пригласить его для допроса.

И в то же время… В то же время на месте каждого преступления, где никогда не оставалось следов, неизменно обнаруживали золотую пластинку размером с визитную карточку, на которой были выгравированы изящным старинным шрифтом (где толстые нажимные линии плавно переходили в тончайшие волосные) следующие слова:

С сердечным приветом — всегда ваш Смоляр, Император Мира.

На обороте же пластинки постоянно находилась запись древней песенки «Гоп со смыком» в исполнении, как уверяли аналитики, лично Императора Всех Братков (как называли Смоляра законопослушные граждане).

Конечно же, представители правоохранительных служб после обнаружения каждой новой пластинки с песенкой и автографом вежливо просили Смоляра дать объяснения этому факту. Нет, это был ни в коем случае не допрос, а просьба; у слов этих корень один и тот же, но смысл весьма различен. И Император ни разу не отказывал; объяснения же его отличались друг от друга не более, чем одна пластинка от другой. Он вещал:

— Как вы знаете, количество недоброжелателей у каждого человека возрастает пропорционально кубу его жизненного уровня, а значит, определить количество моих врагов не сможет даже компьютерный центр, поскольку мой уровень во всех отношениях может быть обозначен лишь математическим символом бесконечности, не так ли?

— То есть вы утверждаете…

— Утверждать и подтверждать — это ваше дело, не мое. Я лишь официально заявляю: действие совершено моими врагами и, скорее всего, вовсе не из наших кругов — хотя и среди нас, наверное, есть завистники, но они не осмелились бы. Изготовить же такую пластинку, скопировать подпись и голос сегодня может любой школьник.

— Но все же…

— Работайте, господа; если раздобудете какую-то информацию, убедительно прошу сообщить мне. Если понадобится какая-то помощь с моей стороны, готов оказать ее в любой миг.

На этом разговоры заканчивались — без всякой пользы для следствия. В самих же органах всякий раз возобновлялись споры и воскресали старые противоречия.

— Да, конечно же, это не он: с какой стати привлекать к себе внимание снова и снова? Известности ему не хватает? Да он и так — самый известный человек ъ обеих галактиках!

В этом-то все и дело! возражали оппоненты. Человек всем может нажраться до тошноты; но уж если есть в нем потребность славы и власти — этого никогда не будет достаточно. Он в Галаксии, надо думать, самый сильный, богатый, значительный, однако не единственный! Не по-одному, так по-другому кого-то можно поставить рядом с ним: Президента Федерации, например, или Президента Всеобщей Космотранспортной, или… А он желает, чтобы рядом никого не было! Ради такого человек пойдет на что угодно. А что он сам об этом звонит — самому себе доказывает, что выше, умнее и богаче всех: мол, я это сделал — и как же вы меня остановите? Приучает нас к тому, что все в его власти, а все наши попытки для него — детская возня, не более. И когда он объявит себя главным во Вселенной — никто даже не удивится особенно: мы ведь на самом деле к этой мысли уже наполовину привыкли. Осталась вторая половина — и вот ее-то он понемногу и прибирает к рукам…

Такие вот разговоры велись даже и очень ответственными лицами во всех без исключения Службах — и в «Прозрачном мире» в том числе.

— А после «Треста» он учинил дело еще более лихое, — сказал Младой невесело. — Вот только что. Из-за чего все и засуетились. До тебя, может, еще и не дошло…

— Чем меньше знать, тем легче дышать, — откликнулся Ястреб, стараясь, чтобы голос прозвучал весело. — Ну так что на этот раз?

— Дело такое: был план перенести Материнский Трансгалактический Космостарт с нынешнего места, с Угры, на Аргенор.

— И чего им на месте не сиделось? — удивился Ястреб.

— Ну, на то и начальство, чтобы выдумывать разные штуки. Рабочие места, и все такое прочее. Правда, аргументы действительно были: Угра уже совсем зашивается, грузопоток за последнюю декаду увеличился в два с лишним раза… Короче, проект разработали, а когда собрались приступать — было это как раз вчера — Аргенор пропал. Не оказалось его на месте, и все тут.

Ястреб засмеялся.

— Тебе весело, да? — поинтересовался до сих пор молчавший Листвен. — Ну повеселись: на орбите остался маячок, а в нем нашли… что? Попробуй догадаться.

— Золотую визитку?

— Ее.

— А что Смоляр?

— Старая песня. Ему, мол, эта планетка совершенно без надобности, а зря тратиться он не любит. Но в обитаемых мирах просто нет другого человека, который смог бы провернуть такую операцию. Как он это сделал, куда вообще девал планету? Загадка.

— А в самом деле — зачем ему Аргенор?

— Не понимаешь? — удивился Младой. — Да просто, чтобы показать, кто в Галаксии хозяин.

— Лихой мужик, — признал Ястреб. — Ладно, а от нас чего же хотят?

Младой склонил голову к плечу, высоко поднял брови:

— Насколько я понял Президента, речь не о том, что Смоляр уже сделал, а о том, что собирается сделать. Верхи считают, что его надо пресечь раз и навсегда. Любой ценой.

— Ну, устроили бы ему аварию — на планете или в космосе. Но это ведь не наша специальность.

— Думаешь, не пробовали? Авария точно состоялась, только погибли агенты, а не он.

— Понятно. Что же он на сей раз задумал?

— Президент расскажет при личной встрече.

— Он собирается заехать на чашку кофе?

— Юморист. Президент ждет нас через сорок минут.

— Надо понимать — всю команду?

— Нас с тобой. У Листвена — другая задача.

— Какая честь! — сказал Ястреб и зевнул.

— Времени у тебя в обрез, чтобы одеться поприличнее. Давай беги. Подхвачу тебя у твоего дома.

Двигаясь в сопровождении камер-стражей по анфиладе президентского дворца, Ястреб, оказавшийся тут впервые, лишь крутил головой и щелкал языком: все вокруг было в золоте и самоцветах, парча чередовалась со светящейся синтетикой, ноги увязали в коврах по щиколотку. Вероятно, за ними наблюдали; во всяком случае Президент Стойк, поднявшийся из-за стола навстречу вошедшим, после того какой и остались вчетвером (четвертым был его секретарь), начал со слов:

— Похоже, наша резиденция вам понравилась?

Младой лишь почтительно улыбнулся. Ястреб же сказал серьезно:

— Производит впечатление. Наверное, обошлось недешево?

— Можете быть уверены, — сказал Президент. — Все делалось на века. Жаль, что простоит так недолго.

— А что? — безмятежно поинтересовался Ястреб. — Подпочвенные воды? Или ожидается землетрясение страшной силы?

— Я рад, — сказал в ответ Стойк, — что вы в хорошем настроении. Жаль, что придется его испортить.

— Надо ли? — спросил Ястреб.

— Могу вас успокоить: ни воды, ни природные катаклизмы нам не грозят, — сказал Президент. — И огорчить: нас ожидает нечто худшее. Есть вероятность, что в недалеком будущем все это разлетится вдребезги.

— Такая роскошь?..

— Если бы речь шла только о дворце, я не стал бы отвлекать вас от ваших дел, безусловно, важных.

Ястреб только поднял брови, ожидая продолжения.

— Уничтожение грозит всей планете. Всей Матери.

Ястреб позволил себе слегка улыбнуться:

— Вы полагаете, это возможно?

Президент Стойк вздохнул:

— Это обещано мне человеком, до сих пор неуклонно выполнявшим все угрозы. И я не думаю, что на сей раз он шутит.

— Вы имеете в виду Смоляра?

— Никто другой не решился. бы… — Президент не договорил.

— Похоже на банальный шантаж, — сказал Ястреб. — Чего же он хочет?

— Вот этого.

И Президент похлопал ладонью по полированной поверхности стола.

— Он хочет сменить мебель?

— Не время для шуток, — проговорил Президент грозно (Младой даже вздрогнул). — Он хочет получить этот пост. Стать Президентом Галаксии. Законным. Он может получить легитимность, если я официально назначу его моим преемником, а потом подам в отставку. Вы знаете, что по закону это равносильно всеобщему избранию.

Откровенно говоря, Ястреб этого не знал: высокая политика его никогда не интересовала. Однако он кивнул головой.

— А потом, — продолжал Президент Стойк, — он объявит себя Императором. Не только всей шпаны. Всей Галаксии. И никто не сможет помешать этому.

— Не люблю самодержавия, — сказал Ястреб. — Придерживаюсь демократических взглядов.

— Тогда вас не надо убеждать в том, что ему необходимо помешать. Как выяснилось, в этом деле мы можем рассчитывать только на вас.

Ястреб ухмыльнулся:

— Вот уж не знал, что мы сильнее Вооруженных Сил. Значит, военный министр теперь будет приветствовать меня первым?

Уймись, Ястреб, — не выдержал Младой. — Дело более чем серьезное. Простите его, Президент, он любит прикидываться дурачком, но на самом деле…

— Знаю, — сказал Президент. — Хотя и должен заметить, Ястреб, вы ведете себя…

Он махнул рукой:

— Хорошо, вернемся к делу. Думаю, у вас успели возникнуть вопросы.

— Если вы действительно полагаете, что задача нам по силам, то введите нас в курс дела полностью. Он грозит взорвать планету? Это реально?

— Для него — да.

— Какой же сверхвзрывчаткой можно уничтожить такой солидный объект, как Матерь? И куда ее надо заложить? А кроме того — как можно провернуть это в одиночку? Ведь Смоляр до сих пор не имел соучастников, верно?

— Они не понадобятся ему и сейчас. Не нужно много сил, чтобы произнести несколько слов — если знать, что это за слова, а также время и место.

— Ах, вот что… Пресловутая Триада Куранта! Но я всегда думал…..что это легенда, понимаю. Я и сам до недавнего времени так полагал.

— Что же вас разубедило? Постойте-ка… Аргенор?

— Его исчезновение. Он вовсе не был уведен с орбиты, как мы вначале предположили. Его даже не разнесло в пыль. Он просто исчез.

— И вы думаете, что это — действие Триады?

— Триаду можно услышать на звуковой дорожке: мне прислали запись. Больше не было смысла держать ее в тайне: ведь у каждой планеты — своя триада, три формулы, на которые отзывается только она.

— А на звуковой дорожке, кроме этого…

— Да, были и другие слова. Предупреждение: «Следующий — Горм. За ним — Матерь».

— А голос…

— Нет, конечно: голос искусственный.

— Как он получил доступ к этой самой триаде? Почему он, а не вы? Где вообще эти формулы хранились?

— Как получил? Это неизвестно. Но вы, наверное, даже не знаете, как и когда они возникли. И кто такой — Курант.

— В моем образовании зияют большие пробелы, — ответил Ястреб хладнокровно. — Но помню, что в школе этого не проходили.

Президент вздохнул.

— Вкратце: Курант жил пятьсот с лишним лет тому назад, в Век Больших Открытий, и по образованию был вакуум-физиком, а по службе монахом в Великой Обители.

— Это в той, что здесь, рядом с Капитом?

— Не перебивай Президента! — прошипел Младой. Ястреб только отмахнулся.

— В ней, — подтвердил Стойк. — Тогда там находилась резиденция Омниарха… Итак, Курант занимался теологией и физикой пустоты; возможно, старался перебросить между ними какие-то мостки, этим в разные времена увлекалось немало народу. Не знаю, каковы были бы его успехи, не возникни перед Матерью угроза уничтожения.

— А что — тогда тоже жил какой-нибудь Смоляр? Не предок ли нашего?

— Угроза заключалась в приближении небесного тела — оно обладало кометной орбитой, но представляло собой монолит, весьма и весьма увесистый. Столкновение с ним привело бы к катастрофе, во всяком случае — к гибели всего живого на Матери, и столкновение это представлялось неизбежным; у человечества не было способов не только уничтожить тело, но даже отклонить его орбиту. К счастью, тело было замечено, когда до столкновения оставалось еще около года.

— А Курант…

— Похоже, он поверил в свою миссию спасителя человечества. На идею его натолкнули древние апокрифы, потому что в канонических текстах о подобных формулах говорится очень мало и невразумительно. Я специально консультировался по этому поводу с Омниархом. Что же касается вакуум-физики, то в этом он ушел дальше своих современников; в Обители тогда существовали прекрасные лаборатории. Так или иначе — ему удалось сконструировать триады. Они каким-то образом выводились из параметров небесного тела. Он применил триаду — и угрожавшее Матери тело исчезло, как если бы его и не существовало вовсе.

— Куда же оно девалось?

— Как говорят специалисты — перешло в пустоту, такую, какой мы не знаем, в подлинную, не ту, которой она нам представляется.

— Как сейчас Аргенор?

— Видимо, да.

— Интересно: как человечество отблагодарило своего спасителя?

— Пока оно раздумывало, какие почести ему воздать, Курант покончил с собой. Коллеги-богословы обвинили его в занятиях магией и астрологией, что противоречит вероучению. И сколько Курант ни доказывал, что без этого было не обойтись, его отлучили от церкви. После этого он наложил на себя руки, триады же было велено забыть, все документы подверглись уничтожению, его лабораторию разгромили…

— Зависть?

— Догмы… Так вот, пятьсот лет считалось, что триады утрачены — и никто не старался их восстановить. Но оказалось, что они сохранились. Вам предстоит выяснить, как они попали к Смоляру.

— Зачем — если они уже у него?

— Кроме комбинации звуков, нужно еще — разве я не сказал? — знать время и место их произнесения. Если еще живы люди, обладающие этой информацией, и если вы сможете найти их, задача намного упростится.

— Вы располагаете информацией, где находится Смоляр?

— Сразу же после уничтожения Аргенора он исчез. И где Смоляр сейчас, неведомо.

— После уничтожения. А во время? Есть у него и на этот раз пресловутое алиби?

— А вы как думаете?

— Алиби проверено?

— В этом не было нужды. В этот день, час и минуту Смоляр находился в моем кабинете. Сидел на том месте, где сидите вы.

— Значит, задача такова: найти его, выяснить время и место. Я правильно понял?

— Совершенно правильно.

— Сколько у меня есть времени?

— Это вы узнаете сами, как только найдете обладателей знаний.

— Ясно, — кивнул Ястреб. — Дело становится все интереснее.

Откланявшись и выходя, он мысленно похвалил себя за то, что во время разговора успел «снять» церебральные поля Президента Стойка.

Вернувшись в контору, они сразу же принялись за дело.

— Отказаться от этого предложения невозможно, — заявил Младой категорически. — Методика нам понятна, не так ли?

Ястреб кивнул. Методика у него была для всех случаев одна.

— Вопрос только в том, где взять его частоты?

— Запросить Министерство безопасности?

— Если у них и есть, пройдет уйма времени, пока мы получим что-либо. А ведь это не главное и не единственное. Тут идеальным был бы личный контакт. Но для контакта надо найти Смоляра. А чтобы найти, нужно знать частоты. Давай-ка думать быстро: время уже пошло.

Однако они не успели и начать, как ожила связь.

— Тебя, — сказал Младой несколько удивленно, передавая трубку Ястребу. — Ты вдруг стал невероятно популярным.

— Есть же на свете справедливость, — хмуро откликнулся Ястреб, поднося трубку к уху.

Голос Ястребу не то чтобы не понравился, но сразу же вызвал странное ощущение опасности: как будто кто-то зашел за спину и теперь неторопливо прицеливается ему в затылок.

— Вы — Ястреб?

— Гм, — произнес названный глубокомысленно. — С точки зрения зоологии, я не уверен в точности этой характеристики. Если же рассуждать об устоявшейся привычке, я бы даже сказал, традиции…

— Вы — шутник. Постарайтесь быть серьезным. С вами говорит Смоляр.

— Нет, — сказал Ястреб, стараясь по возможности не выказать овладевшей им на миг растерянности. — Шутник — вы.

Собеседник рассмеялся. А потом сказал:

— У вас есть возможность проверить это. Я хочу встретиться с вами для непродолжительного разговора. Гарантирую полную безопасность.

Ястреб почувствовал, как сердце непроизвольно перешло в другой режим работы.

— Согласен. Время и место?

— За вами заедут через… пятнадцать минут. Вы будете один.

— И без оружия, разумеется?

— Я не ставлю ненужных условий; можете взять с собой даже стратегическую ракету. Только она не понадобится — повторяю, вам не будет угрожать никто и ничто.

— Хорошо. Где я — вы, видимо, знаете. Итак, через пятнадцать минут…

— Теперь уже через четырнадцать.

— Предложение принято.

— Жду с нетерпением.

Ястреб загонял в память под давлением, чтобы уж не забыть никогда.

Рост — сто семьдесят пять. Телосложение хрупкое. Худощавый. Волосы черные, зачесаны назад, приглажены. Гладко выбрит или вообще растительность на лице выведена. Уши небольшие, правильной формы, прижаты к черепу. Брови горизонтальные, сросшиеся у переносицы. Нос небольшойузкий, спинка вогнута (возможно, в прошлом перелом). Глаза большие, черные, чуть навыкате, взгляд уверенный. Рот маленький, губы узкие, изгиба почти нет. Особых примет не видно. Лицо, в общем, легко запоминающееся, отличимое без усилий. Далее: жестикуляция — сдержанная, движения выверены. Речь гладкая, свободная, без слов-паразитов и пауз — речь хорошо образованного человека. Богатые интонации. При разговоре смотрит прямо в глаза. Часто откидывает голову, полуопустив веки…

— Ну что же? — прервал молчание собеседник. — Закончили словесный портрет?

— Практически да, — ответил Ястреб, не улыбаясь.

— Зря потратили время. Моих фотографий — целые альбомы в каждом полицейском участке, есть и живописные портреты неплохих, должен сказать, мастеров — один из них в Президентской галерее, кстати. Мой дар. Так или иначе, я продолжу. Думаю, вы уже поняли: страхи, которыми с вами поделился уважаемый глава нашего государства, существуют лишь в его воображении. Меня не нужно разыскивать: я здесь, перед вами, и если есть хоть какие-то законные основания для того, чтобы задержать меня — пожалуйста, вот телефон, номера соответствующих служб вам известны. Далее: я намерен с вашего позволения, разумеется — передать вам расписание моих действий на ближайший месяц. Обладая этим документом, вы сможете контролировать все мои передвижения — и даже, если угодно, сопутствовать мне; разумеется, я не обещаю посвящать вас во все подробности моих дел, промышленные и коммерческие тайны останутся тайнами, не взыщите. Согласитесь, однако, что в такой ситуации мне бы-10 бы чрезвычайно трудно, я бы даже сказал — невозможно исчезнуть с планеты, чтобы совершить то, в чем меня подозревают и что, скажу нам откровенно, мне вовсе не по силам: уничтожить планету, на которой мы с вами сейчас находимся и предполагаем оставаться и в дальнейшем. Так вот, если вы хоть на минуту всерьез задумаетесь над скаанным мною…

Ястреб, однако, в эти мгновения думал совершенно о другом. Выставив хорошую защиту, он, всем своим обликом выражая уважительное внимание, настроился наконец на церебральные поля Смоляра и сейчас закончил их анализировать. Теперь оставалось лишь произвести подсадку.

…Должен сказать — вы убедили меня если не на сто, то на девяносто пять процентов, — ответил он собеседнику. — И опасения Президента сейчас не кажутся мне совершенно обоснованными. Конечно же, я очень благодарен вам за предоставление плана ваших ближайших передвижений и встреч…

— Вы возьмете его, не так ли?

— Было бы бестактно не воспользоваться вашей любезностью.

— О, я думаю, вы уже поняли: при этом я преследую и свою выгоду. А именно: мне предоставится прекрасная возможность разобраться в способах, какими вы будете меня контролировать. Ведь если они окажутся обычной полицейской методикой — наружное наблюдение, прослушивание, жучки и тому подобное, — я просто начну думать о вас хуже, чем думаю сейчас, и тогда, возможно, захочу пересмотреть наше соглашение. Вы меня поняли?

— Вполне.

— Это меня бесконечно радует.

— Благодарю вас. Могу ответить лишь тем же самым.

За этим последовали поклоны и улыбки. И обратный путь — сперва в сопровождении двоих непонятно кого: на типичных телохранителей они не очень походили, но и на домашнюю прислугу — тоже; скорее всего, их можно было бы принять за ассистентов профессора. Зато водитель лимузина, доставивший Ястреба обратно в контору «Прозрачного мира», был похож именно на шофера и ни на кого больше.

Так или иначе, главное я сделал — подсадку произвел. Пусть теперь он разбирается, какими способами мы будем его контролировать…

— И ты ему поверил? — спросил Младой; каждое слово просто щетинилось иглами сарказма.

Ястреб пожал плечами:

— Он предложил правила игры — я их принял. А дальше посмотрим, насколько честно он будет их выполнять. Главное-то я сделал — подсел в него. Так что в любой миг могу определить его место и проследить за его действиями.

— К примеру, сейчас?

— Это нужно?

— Непременно.

— Ну, коли так…

Ястреб расслабился в кресле. Закрыл глаза. Стал настраиваться. При этом он ожидал коварного подвоха: Смоляр мог, например, ощутив подсадку, выставить крепкую защиту, какой-нибудь непробиваемый блок — а в том, что у наблюдаемого таких был целый арсенал, Ястреб не сомневался. Но опасения не оправдались: настройка прошла без помех, и он стал видеть, не открывая своих глаз — потому что сейчас воспринимал мир глазами Смоляра. В этом и заключался дар Ястреба: подселившись, то есть открыв для себя канал в сознание другoro человека, — видеть его глазами, слышать его ушами и даже обонять его носом.

— Ну, что ты видишь? — нетерпеливо спросил Младой.

Ястреб, однако, его не услышал: слух его тоже был, как и зрение, и все прочие чувства, отдан сейчас Смоляру. Он выждал, пока не рассеется неизбежный туман перед глазами; а когда аккомодация закончилась — увидел часть просторной комнаты, не той, в которой разговаривал со Смоляром, но смежной, в которую успел заглянуть тогда через полуоткрытую дверь. В отличие от первой, гостиной (как условно определил ее Ястреб), это был, скорее, кабинет, и в той его части, которую сейчас наблюдал Ястреб (и сам Смоляр тоже), располагался длинный стол, уставленный приборами и аппаратурой, относящейся к связи, ближней и дальней, акустической и графической. Стол начал приближаться — то есть это Смоляр, конечно, направился к нему; проходя мимо зеркала на стене (зеркала у Смоляра были, похоже, в каждом помещении), мельком повернулся к нему, чтобы оглядеть себя; так Ястреб смог убедиться в том, что действительно он видит сейчас глазами Смоляра и канал не переадресован кому-то другому. В следующее мгновение перед глазами оказалась клавиатура, но только на секунду; затем — экран. Смоляр работал профессионально, не глядя на клавиши, так что Ястребу не было видно, что именно набирает хозяин дома; можно было лишь определить, что текст шифруется сразу же: на экране, перед глазами, возникали одни лишь точки. Ястреб попытался услышать, как работает клавиатура — иногда это помогало определить хотя бы среднюю длину слова, из чего можно было уже сделать предположение о языке, на котором делалась запись. Но на сей раз не было слышно ничего. Потом глаза резко панорамировали па дверь; в ней стоял человек — один из тех двоих, что провожали Ястреба. Губы вошедшего шевелились; он что-то произносил, но Ястреб не услышал ни слова, как не донеслось до его ушей никакого другого тука. Смоляр, вероятно, ответил на реплику — вошедший кивнул, повернулся и вышел; но из сказанного Смоляром Ястреб не слышал ничего. Выходит, слух наблюдаемого оказался защищенным от подсадки лучше, чем зрение. Да и не только слух — пальцы Ястреба тоже ничего не ощущали, а ведь кончики их должны были чувствовать прикосновение к клавишам; это, кстати, порой тоже помогало расшифровать текст: у профессионала каждый палец ведает строго определенной группой знаков… И обоняние равнялось нулю: Ястреб понял это сразу же, как только Смоляр, прежде чем возобновить работу, вынул из ларчика на столе длинную, тонкую сигару, понюхал ее (она оказалась прямо перед глазами, как и державшие ее пальцы), обрезал кончик, раскурил.

Подсадка оказалась весьма ограниченной. Но это еще не причина для уныния: зрение, как известно, самый важный источник информации. Значит, Смоляр все-таки принимал меры предосторожности, но на зрение их не хватило. Ну что ж, неплохо: собеседник, надо полагать, усмотрел в Ястребе достойного противника.

Смоляр снова работал. Теперь уже не с текстом; вместо точек на мониторе появился он сам, словно в зеркале; губы изображения шевелились, видимо, то была запись какого-то обращения или выступления, и Смоляр, перед тем как направить ее адресату, хотел проверить и, возможно, отредактировать. За спиной Смоляра — не в фокусе, несколько размыто — виднелось несколько человек в лабораторных комбинезонах, столы, на которых вроде бы работали с какой-то химией… Люди двигались; вдруг в помещении появился еще один человек, совершенно голый, остальные окружили его, но Смоляр на экране даже не повернул головы в его сторону. Ястреб попытался прочитать по движениям его губ, что же он говорит; но то был, наверное, язык, которого Ястреб либо не знал вообще, либо же не сумел опознать. Текст оказался коротким; через двенадцать секунд Смоляр убрал изображение и не стал загружать ничего нового.

Не очень-то много информации; однако главное было установлено! — так сформулировал свое впечатление Ястреб, выйдя из контакта и ощутив себя в привычной обстановке.

— Ну, что там? — Младой по-прежнему ждал ответа.

— Все по правилам. Он у себя дома — как и предполагалось по его плану. Вечером он собирался на званый ужин, адрес указан; проверим его и там.

— Очень интересно… — пробормотал Младой.

— Да что тебя беспокоит? — Ястреб был уже готов не на шутку рассердиться.

— Погляди.

Младой щелчком перебросил по столу сложенный пополам бланк донесения. Ястреб развернул. Прочел.

СВУ. Сегодня двадцать шестого восемнадцать тридцать две с четырнадцатого скрытно стартовал «Сатир-8» с Омегой на борту. Установлено личным наблюдением. Вероятность 100 %. Листвен.

Листвен, как и Ястреб, являлся головным агентом «Прозрачного мира», а СВУ означало — секретность высшего уровня. «Омега» — такое кодовое имя со вчерашнего дня носил не кто иной, как Смоляр.

— Ну? — спросил Младой.

Ястреб пожал плечами:

— Кто-то ошибся. Листвен или я. По-моему, Листвен. А по-твоему?

— Возможно, вы оба правы.

— Очень интересно…

— А ты не допускаешь, что разговаривал с двойником?

Ястреб поджал губы. Покачал головой:

— Конечно, как говорил тот аббат, «чувства могут нас обманывать, но Аристотель никогда не ошибался». Только чувства здесь ни при чем. Мы получили его «карту» из Президентской команды, верно? Я уверен, что каждая характеристика в ней соответствует истине. Так вот, я общался с человеком, который полностью соответствует «карте» — по всем девятнадцати позициям.

Младой помолчал. Потом пробормотал:

— Первая ошибка в послужном списке Листвена? Невероятно.

— Но он-то вряд ли мог сделать анализ по девятнадцати?

— Не мог. Но и ошибиться не мог! Значит, на «Сатире» улетел двойник? Куда, зачем? Чтобы совершить уничтожение номер два? Думаешь, Смоляр рискнул бы передать ему формулы триады?

— Есть разгадка попроще.

— Слушаю тебя.

— Это не Листвен. Демонстративная подставка Смоляра — как его визитки.

— Хочешь сказать, что некто владеет нашим шифром этого дня и часа, причем шифром самого высокого уровня? С поправкой на стояние планет?

— Сообщение пришло именно так?

— Естественно. Иначе я не стал бы даже читать его.

— Не знаю, — сказал Ястреб после паузы. — А куда ушел «Сатир»?

— Ищем. Пока не обнаружен. И власти шарят — с тем же результатом.

— Что будем делать?

— Думать — что другого остается? Думать и искать. Где-то же должны храниться и сами триады, и условия их применения — раз уж Смоляр разыскал их…

— Допускаю, что все это уже в его личном архиве.

— Хранители такой информации редко не оставляют ее копий. Будем искать копии. Мы ведь не коллекционеры, нам нужен текст — пусть он даже будет записан на нестираной портянке. Обозначим это как направление-один. Предлагай теперь ты.

— Надо полагать, где-то у властей имеется достаточно точный реестр всего, чем владеет Смоляр?

— Я уже спрашивал. Такой есть. Немалая коробка кристаллов — названия, расположение, характеристики и все прочее.

— Это нужно достать.

— Надеешься…

— Да ни на что я не надеюсь. Но надо же что-то делать!

— Надеешься. На удачу.

На этот раз Ястреб промолчал. В свою удачу он верил всегда. Но никогда в этом не признавался.

Главное — система. Ястреб всю жизнь исповедовал это правило, и если бы не оно, он вряд ли извлек бы какую-то пользу из той кучи кристаллов, какую представлял собой реестр собственности Смоляра, поскольку на всех без исключения обитаемых мирах Галаксии ее было очень, очень много. Промышленные предприятия. Финансовые. Торговые. Научные. Юридические. Строительные. Транспортные. Развлекательные. Добыча, обработка, переработка, перевозка, продажа изделий, технологий, территорий и вообще всего, что только можно купить и продать по закону, а если по закону не получалось — Смоляр не унижался до его нарушения: он просто-напросто добивался принятия нового закона.

То есть, — размышлял Ястреб, с лихорадочной быстротой просматривая то один, то другой кристалл, — Смоляру принадлежало уже восемь-девять десятых всей собственности, какая вообще существовала в Галаксии; даже некоторые из небольших планет находились в его полной собственности: в свое время он ссужал власти деньгами под залог этих небесных тел; возвратить долги властям оказывалось не под силу, и залоговые объекты в соответствии с законом переходили в его собственность. Создать такую империю невозможно на протяжении одной жизни; на самом деле Смоляр лишь продолжил дело, начатое давным-давно многими Домами и Семьями; самому же ему удалось лишь объединить все кланы в единый организм. Поэтому из всей гигантской номенклатуры собственности непосредственно на его имя было записано не так уж много; однако аналитики Служб без особого напряжения проследили все связи и убедились в том, что от великого множества компаний, трестов, концернов, холдингов и групп нити неизбежно приводили в одну и ту же точку, и в этой точке всегда находился Смоляр, и никто другой.

Было лишь одно, чего он до сих пор не смог купить официально: полная и законная власть. Будь Смоляр к этому времени постарше, он, возможно, удовлетворился бы тем, что фактическая-то власть все равно в его руках. Но он был в расцвете лет и сил, еще в возрасте актера, а не постановщика; и ему, кроме прочего, хотелось еще и оваций, и букетов.

Но покупая поодиночке и целыми пачками депутатов и министров, генералов и прокуроров, он никак не мог стать собственником того, чем все они вместе взятые владели официальной признанной власти. Потому что для этого следовало или быть назначенным в качестве официального преемника, либо же победить на всеобщих выборах. Смоляр, надо полагать, понимал, что второй путь успеха ему не принесет, сколько бы денег он ни вложил в избирательную кампанию, эффекта не будет. Рядовой гражданин не любит супербогачей, сколько бы добра они ему ни сделали и чего бы ни сулили; не любит и потому, что завидует, и еще по той причине, что убежден: таких денег честным трудом не нажить, значит, неизбежным было воровство, а гражданин воров не любит, потому что его самого не раз, так или иначе, обкрадывали. В былые времена магнаты на выборах пользовались успехом; но с тех пор людям надоело разочаровываться. Так что вложи он деньги — их возьмут, пообещают, но проголосуют против, если даже к каждому избирателю приставить своего парня. Не было бы проблемы, если б подсчет голосов велся людьми, но этим с давних пор занималась электроника, а она находилась под контролем Служб, они же (если говорить не об отдельных работниках, а об организациях в целом) воспринимали Смоляра как изначальное зло и постоянный упрек. Те же в Службах, кто мыслил «реалистически» и вовсе не отворачивался от возникавших искушений, прекрасно понимали, что золотые ручейки текут в их сторону лишь до тех пор, пока Смоляр не пришел к власти. Поэтому их вполне устраивал статус кво, и если они не очень стремились уничтожить Смоляра, то во всяком случае никак не хотели возводить его на престол.

Так что оставался лишь путь номер один: стать наследником, преемником. Для этого и купить-то надо было самую малость: президента и его ближайшее окружение; окружение — затем, чтобы президента не ликвидировали в тот миг, когда станет ясно, что он собирается сделать, поскольку из этого круга людей каждый видел преемником самого себя, у людей такого уровня вирус власти быстро справляется даже с микробом жадности.

Однако микроб жадности никогда не умирает, он может закапсулироваться до поры до времени, но создай ему нужные условия — и он оживет; его носитель начнет все более убеждаться в том, что хорошо откормленная синица, переданная из рук в руки, на самом деле куда предпочтительнее тощего журавля в небе, которого одновременно с тобой выцеливает еще дюжина охотников. Так что Смоляр купил бы всех или, по крайней мере, большинство — если бы не вмешивались личные чувства. Они-то и были тем порогом, преодолеть который для Смоляра было невозможно. В общих чертах об этом знали все, хотя детали не были известны никому; говорилось только, что корни взаимного неприятия, чтобы не сказать — ненависти, уходили в прошлое — чуть ли не в студенческие еще времена; именно тогда, по слухам, один из нынешних властителей — а именно Смоляр — нанес второму смертельное унижение. И теперь, вынужденные время от времени официально встречаться, соблюдая все протокольные требования, они никогда не могли договориться, для Президента Стойка это было решительно невозможно. Так что убедить Президента Смоляр не сумел бы, даже пообещай он взамен все, чем уже владел, и все, чем овладеть еще только собирался.

И вот он нашел единственно возможный путь: если ты не хочешь отдать мне власть над миром — тогда я этот мир уничтожу. Не сразу, но часть за частью, и выставлю свои условия — тогда посмотрим, долго ли люди будут терпеть у власти человека, который не способен защитить их от гибели. Народ не любит воров, верно; но слабаков он просто не переносит, считая их из двух зол — большим…

Все это так, продолжал размышлять Ястреб в то время, как глаза его не отрывались от скользящих по экрану названий и цифр, но Смоляр не может не понимать простой вещи: он припер Стойка к стене, и у Президента просто не остается другого выхода, как уничтожить противника. И что бы сделал на месте Смоляра я? Засел бы в самом надежном убежище и не вылезал бы оттуда даже за самым лакомым куском. А Смоляр разгуливает и разъезжает, словно неуязвимость ему дарована свыше.

Какой же вывод? Только один: тут какая-то хитрость, в которой я еще не могу разобраться. Не вижу системы; ее-то мне пока и не хватает.

В чем можно наверняка не сомневаться? Прежде всего в том, что разгуливает как раз Смоляр, а не двойник: девятнадцать совпадающих признаков — это убедительнее даже, чем Писание. Дальше? Он продолжает активно работать: Ястреб сам видел, как Смоляр обращался к сотрудникам некоей… лаборатории? Причем было это до того, как некто, принятый нашим агентом за Смоляра, вылетел куда-то и растворился в пространстве. Что, кстати, представляет собой лаборатория? Что-то связанное с химией или биологией… Ну-ка, какая в его собственности находится химия? Ага: семнадцатый кристалл. Поставим его.

Зададим ключевые слова. Ну, скажем — столы, реторты, халаты, баллоны, все прочее. И пусть дают картинки. А мы тем временем еще разок полюбуемся на будущего императора. Узнаем, насколько он соблюдает правила игры…

Смоляр соблюдал. Он сидел за клавиатурой, словно для него работа продолжалась круглые сутки. А может, так оно и было: во всяком случае, человек он незаурядный — чего доброго, и во сне не нуждается, иначе как бы он совершил все то, что успел? Если бы он треть жизни проводил во сне, как обычный смертный, то в одиночку наверняка не справился бы — потребовалось бы двое, а может, даже и трое таких, как он, чтобы одновременно вершить столько дел — и добиваться таких блестящих результатов.

Ну-ка, чем, интересно, занимается он в столь поздний час?

Перед глазами Ястреба оказался экран, на котором возникал текст. Хотя нет, то был уже не текст — адрес. Смоляр составил ка-кое-то послание и сейчас собирался отправить его. Не по общей сети, понятно: у него имелась собственная, точно так же раскинутая по всем уголкам Галаксии. И система адресов, разумеется, своя собственная — судя по тем знакам, которые он сейчас набирает… Ястреб на ощупь нашарил ручку, стал вслепую записывать, не рассчитывая только на память: она нередко подводит, когда знаки не подчиняются вроде бы никакой логике, как это и происходит в шифрах. Так. Записано. Адресат? Странная фамилия или кличка. Корень. Хотя у Листвена или Младого тоже не проще… Ну, а где же сам текст? Ага, вот он!

Только радоваться было нечему: текст был предельно краток и не содержал никакой полезной информации:

Весьма срочно. Прилагается сообщение № 86. Уважительно — Лист.

Само же сообщение, естественно, не появилось, ушло файлом.

С одной стороны, все-таки была установлена немаловажная вещь: Смоляр выполнял обещанное и благополучно находился на планете, в этом городе и даже в своем доме. Ну да: вечеринки обычно начинаются где-то к полуночи и продолжаются до утра. Ладно, попозже побываем с ним и на вечере. Сейчас мы все-таки выудили одну-другую тему для размышления.

Первая: куда ушло послание? Не составило бы труда установить сетевой адрес, будь это открытая, общедоступная сеть… Существует ли реестр адресов этой сети — смолярской? Раз это сеть, то ею пользуется некоторое количество работников Смоляра. Его империя огромна, и людей в ней — множество. Им могут понадобиться самые разные адреса. Вывод: такой каталог есть. Вопрос: где он находится и как до него добраться, чтобы установить, кому Смоляр отправил столь важное послание. Обычное сообщение пошло бы в дневные часы и не с пометкой «Весьма срочно»… И кстати — «Уважительно». Вот это действительно любопытно. Чтобы Смоляр — уважительно?! Кто в мире может стоять выше самого Смоляра — по его собственному мнению? Таких людей в Галаксии просто не может существовать.

Пока оставим. А что там наковыряла для нас железяка?

Ястреб вернулся в собственное зрение. И приуныл. Более полусотни названий. Попросить у Младого людей? Он даст человек пять — всех, кто сейчас не в разбеге. А толку? Ведь никто из них не видел той обстановки, в которой находился Смоляр из подсмотренной Ястребом записи. Только он сам может опознать место. Дал бы Младой не пять, а пятьдесят агентов, выход информации все равно останется нулевым.

Однако что-то эти люди сделать могли бы. Ну, например, разыскать список сетевых адресов Смоляра. У Младого есть пара неплохих хакеров. Пусть пошарят по сети. Можно было бы, конечно, ночью совершить простой налет, на любую контору, входящую в систему Смоляра, и выкрасть реестр оттуда. Пусть Младой против таких методов — неважно… Но ясно, что это не даст результатов: адреса эти вряд ли существуют на бумаге, только на кристаллах. Украсть кристаллы? Но сколько часов, а то и дней понадобится, чтобы среди них отыскать нужный — адресную книгу?

Ястреб позвонил Младому. Тот пообещал немедленно вызвать хакеров и усадить их за работу.

Одно дело сделано. Теперь посмотрим хоть что-нибудь из отобранных картинок…

Картинки, выловленные железякой, оказались из тех, которые хоть раз пропускались через сеть. Через общую сеть, а то, что видел Ястреб, шло через закрытую. Так что именно ту обстановку он увидеть и не рассчитывал. Но хоть что-нибудь похожее. Для установления профиля того предприятия. А кроме того — ведь какая-то часть этих предприятий не всегда принадлежала Смоляру, а значит, раньше могла попадать и в общую сеть.

Он запустил просмотр. Картинки запрыгали — каждая задерживалась всего на несколько секунд. Нет, непохоже… Нет… Нет… А вот это что-то близкое… но не то. Сделаем закладку. Дальше. Нет… Нет… И снова нет. И снова…

Стоп.

Ястреб всматривался в экран.

Кажется, и в самом деле повезло. Необходимо вытащить все, что об этой картинке известно.

Вытащил. Внимательно прочитал.

Намечалось что-то очень интересное. Мысль вертелась где-то рядом, но пока еще никак не формулировалась. Нужно основательно подумать…

Но это как раз и не получилось.

Младой, оказывается, все еще не заснул.

— Ястреб, внимательно и срочно. Только что удалось договориться с Духовным Управлением. У тебя появилась возможность поработать в Великой Обители — в Библиотеке древних рукописей. Уговорить их смог только сам Президент. Немедленно лети туда. И не выходи, пока не найдешь того, что нам нужно.

— Постой. Может, они нам просто дадут записи, кристаллы…

— Нет никаких записей. Они никого со сканером и близко не подпускают, дрожат за сохранность документов. Да и в самом деле… Ты учти — там у тебя за спиной будут стоять и хватать тебя за руки. В общем, веди себя тише воды, ниже травы — иначе просто выгонят взашей.

Понял, ответил Ястреб без особой радости: почувствовал вдруг, что устал, пришло желание полежать, расслабиться, подумать о чем-нибудь нейтральном и приятном. Но тут выбирать не приходилось: по сути дела, это была такая же удача, как и то, что удалось по картинке установить не только предприятие, его профиль, но и местонахождение. Так что вместо отдыха приходилось настраиваться на новую работу — самую, может быть, важную. Если только нужное там действительно есть. Требуется еще одно везение, настоятельно требуется…

Машину пришлось оставить по эту сторону настоящей крепостной стены, окружавшей старинные строения Обители; при всей древности укрепления его и сегодня взять штурмом оказалось бы очень нелегко: в старину любили строить основательно. У ворот Ястребу популярно объяснили, что никакой транспорт в пределы Обители не допускается; только пешком, медленно, достойно, с каждым шагом все более проникаясь чувством святости. Пришлось идти, ощущая, как из дырявого мешка жизни падают и исчезают крохотные, звонкие горошинки времени, запаса которых никто не в силах пополнить. «Кроме Господа» — беззвучно отвечали ему на это молчаливые башни, в которых светились лишь редкие окошки — узкие, как амбразуры.

Дорога от ворот шла в горку, и с каждым шагом все большая часть монастырской территории открывалась взгляду. Становилось ясным, что не везде царили мгла и безмолвие; самый дальний край освященной земли, похоже, и среди ночи продолжал жить другой, не свойственной башням жизнью. Яркие ртутные лампы на высоких мачтах освещали громадный прямоугольник строившегося здания, доведенного уже до четвертого этажа и, похоже, еще не собиравшегося остановиться в своем стремлении ввысь, к небу. Если вслушаться, можно было уловить и звук моторов: работали краны, поднимая на верхний уровень новые дозы материалов, и к поднятым платформам тут же устремлялись люди в рабочих комбинезонах и касках — да, то явно не были подрясники и клобуки. Работа кипела. Ястребу захотелось даже остановиться на секунду-другую, чтобы увидеть и запомнить как можно больше — просто так, на всякий случай. Однако сопровождавший его от ворот монах поторопил:

— Здесь нельзя останавливаться, сын мой. А чем оглядываться без пользы, лучше бы молились.

— Расширяетесь? — все же не утерпел Ястреб.

— Возводится новый корпус — с благословения его святости Омниарха.

— Богато живете.

Проводник не сказал больше ни слова — только слегка нажал на плечо, заставляя идти дальше. Ястреб повиновался.

Он рассчитывал, что его примет отец настоятель: как-никак Ястреб оказался здесь с благословения самого Президента Галаксии. Однако здесь шкала ценностей явно не соответствовала мирской. И провели Ястреба всего лишь к отцу библиотекарю, не старому еще мужчине с внушительной фигурой и уверенными движениями; лицо его затенял монашеский капюшон, видны были лишь глаза светло-голубые, пристальные, холодные.

— Ступай к себе, брат! — Это было обращено к проводнику. А к Ястребу: — Благословен твой приход. Мое имя — отец Исиэль, твое мне известно. Садись, сын мой, и изложи дело, приведшее тебя в нашу Обитель. По возможности сжато и конкретно.

Смешение речевых стилей заставило Ястреба улыбнуться но только внутренне, конечно, на лице же он сохранял выражение покорной смиренности. Чтобы изложить дело, ему понадобилось две минуты и не более полусотни слов. Отец библиотекарь выслушал его внимательно, не перебивая. Когда Ястреб умолк, библиотекарь не промедлил с ответом даже секунду:

— Я искренне сожалею, сын мой. Но святая Обитель ничем не в состоянии помочь твоим исканиям.

Тут Ястреб позволил себе выпустить улыбку и на лицо:

— Позволь не согласиться, отец. То, о чем я говорю, хранится именно у вас. Может быть, конечно, об этом известно лишь немногим посвященным…

— Здесь нет ничего, во что я не был бы посвящен, — после секундного молчания ответил монах. — Тем более, если дело касается каких-го текстов, включая и древнейшие, и самые священные. Поэтому могу заявить с полной ответственностью: мы не обладаем формулами переосуществления.

И, не дожидаясь возражений, повторил — уточняя:

— Более не обладаем. И должен сказать: утратив их, каждый из нас испытал чувство облегчения, ибо слишком страшная мощь таилась в них, сила, каковую нельзя было доверять людям.

Подобного Ястреб не ожидал.

— Ты говоришь, отец, что эти тексты были у вас — и исчезли? Украдены? Значит, они сохранились после гибели Куранта пятьсот лет назад? Но ведь тогда должны были остаться хоть копии!

Библиотекарь покачал головой:

— Никаких текстов никогда не было. Это ложный слух.

— Но формулы были!

— Несомненно. Церковь не любит выбрасывать что-либо. Однако существовали они лишь в изустной передаче. В стенах Обители всегда был человек, знавший формулы на память. Живая запись, если угодно. Лишь чувствуя приближение конца, он брал ученика и в течение некоторого времени передавал ему сокровенное знание. Только в это время в Обители существовало два обладателя формул. А потом снова оставался один. Единственный. Так шло веками и тысячами лет. Так оно было еще и совсем недавно.

— Это же был громадный риск — без подстраховки…

— Известно: что знают двое — знают все. Даже если бы у них не возникло ни малейшего желания выдать тайну еще кому-нибудь, они не могли бы удержаться от желания поговорить о ней хотя бы друг с другом. Всякая тайна время от времени требует проветривания, ей начинает казаться, что она залежалась и плесневеет; а любой разговор может быть подслушан — при современном-то уровне электронной слежки…

— Ты неплохо разбираешься в этом, отец?

В глазах библиотекаря промелькнула улыбка:

— Прежде, в миру, я служил в Двойке…

«Вот оно что! — подумал Ястреб. — Ну, здравствуй, коллега!»

— Тогда тем более ты должен знать, — сказал он, — с одним человеком всегда что-нибудь может произойти…

— Посвященный — защищенный, так говорят у нас. Говорили…)тот человек — отшельник даже среди нас. Он давал обет молчания. Никогда не встречался ни с одним мирянином. И его келья проверялась ежедневно — ежедневно, понимаешь? Я сам проводил эту проверку, причем аппаратура была новейшая. А перед тем, как получить благословение на знание, он проходил через заочную проверку — до седьмого поколения.

— И все-таки что-то произошло?

— Увы. Мы лишь предполагаем, а Господь располагает. Все очень просто. Посвященный просто вышел на ежедневную прогулку, после которой, как всегда, уединился в нашей церкви и молился. Но оттуда не вернулся в свою келью, а поднялся на звонницу. Никто не мешал ему: наверху никого не было. Со звонницы он, ни на миг не задерживаясь, просто бросился вниз. Пятьдесят метров — и гранитные плиты внизу. Без причин. Без какого-либо мотива. Еще накануне он был совершенно здоров и в своем уме. Почему он покончил с собой — до сих пор никто из нас не понимает. Мгновенное помрачение ума? Именно с этой звонницы бросился вниз Курант — может быть, и это сыграло роль…

— В результате вы остались без формул?

— Да. И, как я уже сказал, мы испытываем облегчение.

— Вы — может быть, — пробормотал Ястреб. — Только не мир. Скажи, отец Исиэль, а эта ваша новостройка — к ней он не имел никакого отношения?

— Совершенно никакого. Я ведь сказал уже: он не соприкасался с миром. Если не считать участием его присутствие на встрече с человеком, ссудившим Обитель средствами на строительство.

Ястреб насторожился.

— Это был Смоляр, не так ли?

— Его благотворительность воистину не знает пределов.

— На каких условиях он кредитовал вас?

— Он не выдвигал никаких условий.

— Смоляр сталкивался с Посвященным лицом к лицу?

— М-м… Возможно, когда расходились, на миг возникла легкая сутолока. Но только на миг, гарантирую.

— Ты после этого бывал в келье?..

— Посвященного? Не раз. Ежедневно.

— После этой встречи там не возникло ничего нового?

— Разумеется, нет. Хотя, как ты понимаешь, я ведь не обыскивал келью. Пользовался лишь аппаратурой для обнаружения чужих систем.

— А каким было финансовое положение Обители до получения ссуды от Смоляра?

— Скажем так: не блестящим. Здесь, — он повел рукой, — как ты мог заметить, давно уже требуется серьезный ремонт. И мы просили, собственно, только на ремонт. Но он предложил намного больше: мы смогли начать строительство нового корпуса, а перебравшись туда, реставрировать древние стены. Очень широкий жест, верно?

— Конечно. Ну что же, тема, кажется, исчерпана… Но кстати: а условия применения триады — время и место — они тоже передавались из уст в уста?

— Нет, это невозможно, слишком много специальных составляющих — и стояние небесных тел, и положение самого оператора, и точный миг галактического времени, — вряд ли все это можно запомнить, а ошибка перечеркивает все прочее. Эти данные действительно существуют в записях.

— И я могу получить к ним доступ?

— Ну, поскольку вас послали люди весьма авторитетные… Только к чему вам условия применения, если применять нечего? И зачем вам нужно и то, и другое? Надеюсь, вы не собирались уничтожить какое-нибудь небесное тело? Вроде бы ни одному из миров Галаксии ничто не угрожает — а ведь формулы эти существовали только для того, чтобы снова спасти мир, если ему будет угрожать столкновение с другим небесным телом. Но сейчас — а мы тут внимательно следим за космической обстановкой — ничто нам не грозит…

— Ты так полагаешь? — ушел от ответа Ястреб. — Знаешь, что я сделал бы на твоем месте? Внимательно осмотрел бы келью покойного. А если там ничего не окажется — тот мусор, который вынесли.

— Ты подозреваешь Посвященного? Напрасно. Он был истинным сыном нашей Обители…

— В том-то и дело… Но сейчас я хотел бы поскорее увидеть то, о чем мы говорили: условия применения.

— Что ж, идем. Но ты понимаешь: ни листка с собой. Этим рукописям пять тысяч лет…

— Достаточно будет сфотографировать их.

— Что ты! Никаких вспышек!..

— Никаких вспышек не будет.

Когда они вернулись из подземного лабиринта, в котором хранилось архивное богатство Обители, отец Исиэль, облегченно вздохнув, отворил одну из книжных полок, оказавшуюся фальшивой, достал внушительную бутылку и два стаканчика:

— Не откажешься?

Ястреб не отказался. Отсалютовав друг другу, выпили.

— Вы, наверное, давно ушли из Службы? — спросил Ястреб.

Глаза под капюшоном усмехнулись:

— Разве из Службы уходят?

Ястреб улыбнулся в ответ. Вслух же сказал:

— Отец Исиэль, могу я тут у тебя на несколько минут расслабиться?

Была половина четвертого утра, и раут, интересовавший его, сейчас должен был находиться в самом разгаре.

— Ну конечно же, сын мой. — Он понимающе кивнул. — Я тебе помешаю? Могу выйти.

— Вовсе нет.

— Тогда займусь делами. Я не стану шуметь.

Он уселся за стол и занялся какими-то бумагами.

Ястреб закрыл глаза, чтобы через несколько секунд посмотреть на мир глазами Смоляра.

Первым, кого он увидел, был Президент Стойк.

По-прежнему Ястреб ни слова не слышал, прочесть же по губам ничего не удавалось: на уровне рта Президент удерживал высокий, почти полный коричневатой жидкости стакан. Зато глаза над стаканом были видны прекрасно; сейчас они смотрели прямо в глаза Ястребу-Смоляру. Во взгляде этом можно было прочесть куда больше, чем удалось бы понять из слов. Это был очень интересный взгляд.

Друг напротив друга, лицом к лицу, стояли два заклятых врага, два соперника, конкурента, наверняка ничего в жизни не желавшие сильнее, чем скорой и бесповоротной кончины собеседника. Это не должно, разумеется, выражаться в словах, которыми они сейчас обменивались. Но как бы ни старались смертельные враги, глаза вынуждены — пусть только мгновениями говорить правду; ненависть должна вспыхивать в них, как молния в ночном мраке. Однако ни ненависти, ни страх&, ни торжества в глазах Президента не было. Взгляд выражал спокойную, равнодушную доброжелательность — пожалуй, со слабым, едва уловимым оттенком иронии.

Это было против правил!

Тогда Ястреб сделал то, на что в других обстоятельствах не решился бы. Он подстроился к полям Стойка, чтобы увидеть то, что сейчас видел сам Президент.

То есть глаза Смоляра.

Он обнаружил ту же самую понимающую доброжелательность, с тем же оттенком иронии.

Друг на друга смотрели два человека, понимающие нечто, чего не ведают другие и что касается прежде всего их обоих. Взгляд каждого выражал: «Я знаю, что ты знаешь это, и знаешь, что я знаю то же, что и ты; но это знание — только наше и ничье больше».

Кажется, Ястреб при обратном переходе от Президента к Смоляру применил слишком большое усилие — просто потому, что волновался. Расстояние было минимальным, и можно было обойтись небольшой тратой энергии. Ястреб же явно перестарался. И получилось что-то непонятное.

Он снова должен был увидеть Президента: ведь всего лишь две-три секунды прошло. Глазам же открылось совершенно другое.

Большая, комфортабельно обставленная комната, скорее, даже зал — без единого человека. Низкий потолок. Стены не вертикальные, а заметно наклоненные вовнутрь. Два широких окна. За ними — темнота. Но не полутьма городской окраины, а плотный мрак Пространства, густо засеянного звездами. Источник явно искусственного желтого света снаружи — где-то наверху, возможно, на крыше; луч его рассекает темноту, не размываясь, не дробясь: за стенами, скорее всего, нет атмосферы. И упирается луч в стоящий в нескольких десятках метров корабль, застывший на широко раскинутых посадочных лапах. Это, надо полагать, не населенный людьми мирок, один из множества блуждающих в Галактике.

Изображение исчезло, на миг снова перед глазами оказался Президент — теперь удаляющийся.

Ястреб медленно открыл глаза. Отец Исиэль участливо смотрел на него:

— Утомился?

— Все в порядке, — сказал Ястреб.

— Стаканчик?

— Подойдет. И сразу же поеду.

— Может быть, стоит отдохнуть? Найдем тебе келью, подремлешь, силы вернутся…

— Спасибо, в другой раз. У вас приятно и спокойно. Ты не забыл — я просил посмотреть в келье покойного?

— Можем вместе.

— Нет времени. Пожалуйста, если что-то найдешь, немедленно сообщи мне.

Ему хотелось сразу же уединиться в своем чулане, который по чьей-то фантазии назывался кабинетом, отключиться от связи, запереться на ключ и какое-то время спокойно и отрешенно подумать, выстраивая в логические ряды все факты и догадки, которых к этому времени накопилось немало. А перед тем заложить в железяку то, что ему удалось скопировать в Обители при любезном содействии отца Исиэля, и к этому прибавить тот звездный пейзаж, который он наблюдал считанные секунды.

В таком настроении он приехал из Обители — и сразу же пришлось перестраиваться на другой лад. Потому что первым, кто вторгся в его кабинет, был Листвен, сразу заявивший свои претензии:

— Ты что, и в самом деле считаешь, что я мог спутать Смоляра с кем-то другим?

Вид у Листвена был весьма воинственный.

Ястреб не успел еще и рта раскрыть, как к нему не вошел, а просто ворвался Младой, протягивая в вытянутой руке коробочку с кристаллом. Вид у него был такой, словно он только что выиграл миллион по номеру своего телефона.

— Получай! — провозгласил он торжественно.

— Ну, что у тебя? Полное признание Смоляра и отказ от всякой деятельности?

Младой только ухмыльнулся:

— Похлестче! Ребята все-таки хакнули смолярскую систему.

— Да погоди ты, шеф, — попытался остановить его Листвен. — Тут речь идет о моей репутации…

— Подожди, — попросил Ястреб. — Дай сосредоточиться. Шеф, кидай сюда адреса — очень кстати.

Обоих пришлось выталкивать чуть ли не взашей — только после этого наступила наконец желанная тишина. Вводить данные в машину пришлось с великим тщанием: ошибка на один знак, и все пропало. На эту операцию ушло полчаса. И лишь после этого он предался любимому делу: из кусочков информационной смальты начал складывать правдоподобное изображение.

Когда работа — в первом приближении, конечно, в картине еще зияли белые пятна — была закончена, Ястреб глянул на часы и покачал головой: время словно кто-то украл. Он еще не знал, сколько именно минут, часов или дней оставалось в его распоряжении; но интуиция подсказывала, что очень мало. Впрочем, не одна только интуиция.

Теперь стало возможно откопать адрес. Ястреб почти сразу нашел его в похищенной адресной книге. И не удержался, чтобы не присвистнуть протяжно: вот, оказывается, в чем было дело… Молодцы ребята, что справились ко времени. Большое белое пятно на картине закрылось — и все сразу связалось в единую схему.

Но этот свист его словно послужил сигналом: в дверь не то чтобы постучали, но грубо заколотили. Приелось отворить. Опять это оказался Младой:

— Тебе еще долго?

— Что стряслось?

— На Горме объявлена эвакуация. Распоряжение Президента. Весь флот направляется туда. Прилегающий район уже контролируется военными кораблями. А мы все копаемся. Похоже, на нас больше и не надеются.

Ястреб только пожал плечами:

— Это уж как им угодно.

— А ты…

Как раз в этот миг железяка стала выдавать результат. Ястреб успел лишь отмахнуться:

Младой вроде бы и сам понял: происходит что-то важное. Умолк. Даже отступил в сторонку, наткнулся на стул и сел на него с видом мученика.

Ястреб скользил глазами по строчкам и схемам, незаметно для самого, себя, приговаривая лишь: «Так… так… вот, значит, как…» Выдача шла пятнадцать минут. Она еще не закончилась, как зазвонил телефон — не кабинетный, отключенный, а трубка в кармане. Морщась, Ястреб нашарил ее. Поднес к уху:

— Перезвоните позже… Отец Исиэль? Да, что у вас?

Он слушал, продолжая изучать монитор.

— Понятно… Да, заберу… Только попозже. Сейчас совершенно нет времени, не обижайся. — Вспомнил нужный оборот: — Благослови тебя Господь. — Усмехнулся. Положил трубку. Задал распечатать. И, не дожидаясь исполнения, повернулся к Младому:

— Шеф, нужен корабль. Срочно.

— По этому делу?

— Нет, повезу девочек кататься!

— Куда?

— В район Иринеи.

Младой опешил:

— Туда-то зачем? Он же угрожает Горму, а Иринея на кой тебе сдалась?

— Нам ведь нужен тот, кто взрывает, а не то, что он собирается уничтожить. Он к Горму и не сунется, да это ему и не нужно. Ему требуется быть в исходной точке. Туда и полетим.

— Много людей с собой?

— Думаешь, станем брать его на абордаж? Допустим. Ну и что? Я спрашиваю: что мы сможем ему доказать? В очередной раз — ничего. А брать его надо с поличным. Только так.

— Как же мы его возьмем?

— Есть способ, — сказал Ястреб. — Но уже не остается времени. Потому что по этим данным, — он ткнул пальцем в очередной листок распечатки, — у нас осталось меньше двенадцати часов.

— Ну, до Иринеи мы и быстрее дойдем.

— Да. Но перед этим корабль нужно еще подготовить. Требуется кое-какая техника. Я буду диктовать, а ты — отдавать распоряжения. Если сразу — то есть шансы успеть.

Младой только покачал головой.

Ястреб вынул «киллер», положил на столик перед собой и сказал, обращаясь к присутствовавшим тут Младому, Листвену и командиру «Болида», который только что уравновесился в искомой точке Пространства:

— Сейчас вы все умрете. — И, усмехнувшись, пояснил: — Это метафора — пока. Но если кто-нибудь хоть шевельнется, пока я буду работать, я уж не говорю о звуках — застрелю. Повторяю: вы, капитан, следите за приборами и мониторами: они должны показывать именно то, что показывают сейчас, и вы будете медленно и плавно менять изображение по моим командам… Ребята, ну а ваша задача, поймав «Сатир», непрестанно сканировать его и писать все, что на нем будет происходить: картинку и звук… звук даже важнее. Это будет продолжаться никак не меньше часа, а закончится ровно в тринадцать двадцать пять и тридцать две секунды по условному времени Галаксии. Тогда вы, шеф, подаете сигнал силам захвата. Есть вопросы?

— Я был бы очень признателен, — сказал Младой не без язвительности в голосе, — если бы ты объяснил…

— Ну вот еще! — ухмыльнулся Ястреб. — Тогда вы скажете: «Надо же, как просто!..» А мне нужны овации зрителей. Так что потерпите.

— И уже серьезно: — Давайте сперва выполним задачу. Нет больше вопросов? Тогда начали!

Он откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Напрягся: на этот раз расстояние было предельным, и Ястребу надо было собраться со всеми силами.

На ходовом экране звезды медленно перемещались: «Сатир» появился в назначенном районе. Смоляр в пилотском кресле напевал что-то себе под нос, время от времени окидывая взглядом приборы и экраны. Все шло по плану. Настолько, что он, кажется, на несколько секунд — а может быть, даже минут — забылся. Задремал. За последние дни он устал. Да и нервы были взвинчены. Но теперь все в порядке, и опасаться нечего.

Очнувшись, он оглядел приборы и невольно чертыхнулся. За время его бездействия корабль успел по какой-то причине отклониться от заданного курса. Вообще такого не должно было случиться; возможно, но сне он сам изменил курс: киберпилот «Сатира» был настроен, кроме прочего, и на сенсорику Смоляра, и такое с ним раз-другой уже случалось.

Он быстро восстановил нужный курс, и больше уже не спускал взгляда с экранов. Но корабль вел себя идеально. Неудивительно: это же был его корабль! Все, принадлежавшее ему, всегда работало идеально. Скоро и всей Галаксии придется переходить на такие рельсы. Совсем уже немного осталось. Меньше часа.

Где-то в верхнем углу левого обзорного экрана было заметно несколько точек, которые компьютер обозначил красными стрелочками. Это означало, что то были не небесные тела, но корабли. Военные. Это не удивило Смоляра: корабли явно перекрывали направление на Горм. Смоляр усмехнулся: курс его был проложен вовсе не туда. Сам Горм был виден дальше, на верхнем обзорном. Пока еще его можно было наблюдать; но это продлится очень недолго, какие-то минуты — а потом планеты вовсе не станет. Пожалуй, они не успели эвакуировать всех людей — правда, их на Горме и не так много, планета не жилая, а лишь промышленная, работают вахтами — там большая химия громадного концерна «Менд АО», никак не желавшего налаживать нормальные отношения со Смоляром — иными словами, отдать контрольный пакет. Интересно: что-то будет с ними на бирже завтра? Вот где сейчас настоящая паника: в правлении «Менда». Они все понимают, но сделать ничего уже не могут. Думать всегда надо вовремя! Это, кстати, относится и к Стойку: согласился бы на выдвинутые условия — и спокойно досидел бы свой срок. Теперь же он уже политический покойник.

Кстати, не забыть о записанном заранее обращении к нему и оставить на орбите бывшего Горма кристалл в маячке вместе с традиционной визиткой: все равно доказать ничего не удастся, а текст разойдется по всей Галаксии. Результат он увидит, как только вернется домой. Теперь уже скоро. Он успел даже соскучиться по дому.

Загудел зуммер: это означало, что пора готовиться к действию. Смоляр снова мысленно проговорил формулы Триады, выведя их на экран, чтобы были постоянно перед глазами: непростительно было бы ошибиться или хотя бы сбиться с ритма, в котором следовало произнести формулы. Смоляр не задумывался над могучими и таинственными механизмами и процессами, какие включались при произнесении этих звуков; логика тут не помогала: звук, как известно, не распространяется в пустоте, и тем не менее… Впрочем, еще и сегодня люди до конца не поняли, что такое пустота; да и могли ли понять?

Он включил реверс. Подождал, пока «Сатир» не уравновесился относительно далекого Горма. Здесь — нужная точка. Только в ней должны быть произнесены формулы. А сейчас — последняя подготовка: круг… звезда… двойной крест… Сделано.

Теперь он следил уже за секундной, а не минутной стрелкой. Наверное, слишком напряг зрение: заболели глаза. Ничего, он выдержит.

Вот он, миг истины!

Смоляр глубоко вдохнул. И начал произносить. Глаза его не отрывались от Горма на экране: хотелось видеть, как планета обратится в ничто. Она не взорвется — просто исчезнет. Итак… итак…

Он закончил. Подождал секунду-другую.

Горм по-прежнему безмятежно светился вдали.

Не может быть!

На всякий случай он повторил формулу еще раз. Хотя и понимал уже: не получилось. Почему-то не вышло.

Горм был неподвижен. А вот группа кораблей переместилась. Огоньки со стрелками расползлись по экранам. Теперь они виднелись уже со всех сторон.

На мгновение у него затуманилось в глазах. А когда прояснело, Смоляр механически провел взглядом по экранам и потряс головой, отказываясь верить.

Обстановка вокруг корабля была совсем другой. Он находился далеко от нужной точки. Очень далеко. И никакая триада тут не могла подействовать.

Как он оказался здесь?

Потом, потом. Сейчас надо скрываться. Военные корабли приближаются со всех сторон. Но еще можно выскользнуть. Включить двигатели на максимальное ускорение, и…

Голос ворвался в приемник — хриплый, командный, армейский голос:

— «Сатир»! При попытке стартовать будете уничтожены: вы на прицеле у каждого корабля эскадрильи.

Ладно. Они, как всегда, ничего не смогут доказать… Они никогда и ничего не докажут!

— Ну что же, — сказал Ястреб. — Все снято и записано, включая обстановку, что показывали приборы, и формулы, которые он произносил вслух дважды — хотя, полагаю, для суда хватило бы и одного раза.

Младой скептически поджал губы:

— Интересно — а как ты докажешь, что это именно формула уничтожения, а не просто набор звуков? Думаю, проводить следственный эксперимент, уничтожая Горм, никто не станет.

— Доказательства есть в Обители, — сказал Ястреб спокойно. — У отца Исиэля. Вполне уважаемый свидетель. Или, скорее, эксперт.

— Ты же говорил, что у них нет и не было этого в записи!

— До последнего «носителя». Но покончивший с собой Посвященный был патриотом своего монастыря. И не мог умереть, не оставив записанным то, что иначе с ним исчезло бы невосстановимо. Он записал и спрятал у себя в келье. Знал, что будут искать — и найдут.

— Патриот! — сказал Младой иронически. — Продал тайну!

— Не для себя. Ради Обители! Так они получили деньги и на новое строительство, и на реставрацию. Он не верил, что кому-то может прийти в голову использовать формулы в деле. Вероятно, Смоляр представился ему страстным исследователем, каковым, кстати, и является — в своей области.

— Но ведь на приборах записана совсем не та обстановка, в которой он находился в действительности?

— Это пусть решают судьи. Думаю, запись его обращения к Президенту перевесит. Так или иначе, свое дело мы сделали.

Младой поднял свой стаканчик. Выпил. Вытер губы.

— Ладно, — сказал он. — Благодарные зрители аплодируют и жаждут услышать объяснение фокуса.

Ястреб пожал плечами:

— Собственно, и фокуса-то не было. Как мы провели Смоляра — тебе известно: я подключился к нему, но вместо того, чтобы смотреть его глазами, заставил его видеть моими. Так что он усердно разглядывал те приборы и экраны, на которые смотрел в тот миг я — и видел обстановку вокруг «Болида». Он был уверен, что вышел в нужную точку — а на самом деле в ней находились мы и, контролируя его картинкой на наших экранах, уводили все дальше оттуда — и все ближе к группе захвата.

— Но как ты вообще вошел в него? Где взял формулу его полей?

— То есть как? Снял с него при встрече. А подтверждение нам дали Службы. Забыл?

— Прости: они дали нам карту не настоящего Смоляра, а того, кого мы здесь за него принимали. Двойника.

— Это вовсе не был двойник. Потому и карты у них были одинаковы. Это клон. У него все идентично — кроме уровня информации, разумеется.

— Я всегда говорил, что не мог ошибиться, — вставил Листвен.

— Как ты понял, что общался всего лишь с клоном?

Было несколько обстоятельств. Он отправлял донесения. Кому? Перед кем стал бы отчитываться Смоляр? Первое сомнение. Доклад Листвена — второе: наш коллега ведь и в самом деле никогда не ошибался, даже и в более сложных ситуациях. Третье: его встреча с Президентом на вечеринке. Они общались как коллеги, а не враги. Ничего удивительного: оба знали, что они — лишь клоны. И у них-то не было никаких причин ненавидеть друг друга. Кстати, случайно там удалось подсесть в поля настоящего Смоляра и увидеть обстановку, в которой он находился. Это дало нам в конечном итоге его координаты — поэтому искать его долго не пришлось.

— Постой. Ты сказал — Президент тоже?..

— Помнишь, как сложно было попасть к настоящему даже и по его приглашению? Сколько всякой защиты наворочено. Он знал, что один из противников будет убит при малейшей небрежности. Смоляр и Президент — они оба прятались, а на публике прекрасно работали клоны. Помнишь его оговорку: он сказал нам, что Смоляр исчез. Так вот, Президент имел в виду настоящего.

— Откуда же взялось столько клонов?

— А вот тут нужно сказать спасибо твоим хакерам. Как только я увидел адрес, по которому клон послал свой отчет, все встало на свои места. Потому что адрес этот принадлежал Центральной Генетической лаборатории — акционерному институту, в котором контрольный пакет первоначально был у государства, но Смоляр постепенно, через третьи фирмы, выкупил часть его, поскольку у государства периодически возникали денежные сложности…

— Это мы все знаем…

— И кроме казенных заказов — на президентских клонов, в частности — это учреждение стало работать на бизнес-верхушку. И естественно, на самого Смоляра. Это учреждение, как вы наверняка слышали, несколько лет назад разработало технологию ускоренного развития клонов. Тогда-то Смоляр и начал осуществлять самые крупные свои проекты. Потому-то и вменить ему в вину ничего не могли: его клон был на виду, всегда обладал стопроцентным алиби. На этом все, ребята. Остальные вопросы — завтра. Надеюсь, я заработал хотя бы право выспаться? Тех, кто думает иначе, прошу воздержаться от обсуждения.

— А вдруг снова вызовет Президент?

— Прежде чем будить меня, потребуй доказательств, что это действительно Президент, а не клон. Иначе я пошлю к нему моего клона, как только обзаведусь — и пусть беседуют себе на здоровье… Но вы меня все равно не найдете. Потому что спать я собираюсь не дома.

— Где же?

— Так я вам и сказал!

— Ястреб! Хоть намекни! А то…

Ястреб усмехнулся:

— А знаете, в Обители такие уютные кельи…

Дорогие читатели мужского пола! Вспомните, сколько раз вы снисходительно усмехались, услышав исполненный ужаса женский возглас: «Господи, ну и морда у меня в этом зеркале!.. Зря усмехались, зря. Женщины вообще приметливее мужчин. И это их восклицание — лишнее тому свидетельство. Да! Представьте себе, что из каждого зеркала на вас и впрямь взирает совершенно иное отражение. Видите, какая разная складка губ, линия лба, рисунок морщин наконец? Собственно, так и должно быть. Одно отражение — талантливо, другое — не очень, а третьему вы просто не нравитесь… Любители бесчисленных историй о том, как некий персонаж, пройдя сквозь зеркало, оказывается в симметрично опрокинутом мире, где логика становится абсурдом, а добро — злом, вероятно, будут разочарованы истинным положением дел. Не такой уж он и опрокинутый, этот мир, а зеркальную грань, что бы там ни утверждал мистер Доджсон, человеку преодолеть не дано.

Разве что с помощью молотка.

Запомните это накрепко.

Почему-то принято считать, что миров всего два: один по ту сторону стекла, другой — по эту, хотя с помощью пары зеркал легко убедиться в существовании бесчисленной череды Зазеркалий, каждое из которых (здесь вам придется поверить мне на слово) пребывает в точно такой же изоляции.

Все они, как говорят, устроены примерно одинаково, поэтому ограничусь кратким описанием ближайшего к нам мира.

То, что мы с вами наблюдаем в раме «говорящего правду стекла», именуется рабочим или пограничным Зазеркальем. Внешне оно — копия нашей реальности, однако по сути представляет собой лишь внутренность расцвеченной скорлупки, за которой начинается собственно Зазеркалье (или глубокое Зазеркалье), куда уже взглядом не проникнешь при всем желании.

Живописать эти незримые для нас области — задача весьма неблагодарная, поскольку с каждой новой подробностью картина делается все менее представимой.

Однако попробую.

Освещение там — как в пасмурный день, когда стальное солнце едва проглядывает сквозь ровный тонкий слой облаков. Ничего конкретного: все смазано, размыто. Подчас трудно понять, где верх, где низ. Единственный ориентир — радужный и как бы дымящийся шар, некое подобие громадного светила, которое, впрочем, не светит. Если поглядеть на него подольше и попристальнее, станет заметно, что тускло-радужный гигант шевелится на манер муравейника, меняет форму, оттенки, выбрасывает протуберанцы — все это, конечно, с чудовищной медлительностью…

Именно так выглядит издали биржа отражений. Сравнение с муравейником страдает неточностью — скорее, она похожа на плотный пчелиный рой. Каждый день на Земле умирает чертова уйма народу, бьется не меньшее количество зеркал — и осиротевшие отражения тут же устремляются на биржу в поисках новой работы. Как ни странно, для них это тоже вопрос жизни и смерти, ибо в отрыве от зеркала долго не протянешь.

Наблюдать биржу можно практически отовсюду. Считается, что местоположение ее приблизительно соответствует центру глубокого Зазеркалья. На самом деле кипящий страстями шар постоянно и незаметно кочует по непредсказуемой траектории. Точь-в-точь как магнитный полюс Земли.

Кроме старожилов, толкутся на бирже и отражения с улицы: из прудов, колодцев. Удивительно, что при таком наплыве жаждущих работы псевдосветило еще не разбухло до размеров Вселенной. Этому феномену есть два объяснения. Не берусь судить, насколько они противоречат друг другу. Первое: иные физические законы, когда большее со всеми удобствами умещается в меньшем. И второе: вместе с биржей расширяется и само Зазеркалье…

Прочие объекты не столь величественны. В огромное и вроде бы запыленное пространство вмонтированы в беспорядке сложные геометрические тела преимущественно прямоугольных очертаний — то ли отлитые из металла, то ли отштампованные из тусклой фольги, — каждое размером с комнату. Собственно, это и есть отражения комнат. Гак они смотрятся извне.

При всей своей мнимой неприступности данные образования (здесь их принято называть павильонами) не более чем обман зрения. В любой из них можно шагнуть прямо сквозь стенку, хотя обычно за подобные проделки наказывают.

Окрашены все павильоны одинаково — в ртутно-серые тона, поскольку расцвечивать их снаружи, согласитесь, нет никакого смысла. Вокруг каждого в беспорядочном изобилии разбросаны призраки окурков, картонных коробок, даже зонтиков. Скажем, вышло отражение человека из отражения комнаты в глубокое Зазеркалье. В руках — авоська. Ну и оставило ее где попало. Конечно, авоська наверняка еще понадобится при возвращении, но в том-то вся и тонкость, что незримому техническому персоналу проще отразить неодушевленку заново, нежели искать, куда она, зараза, подевалась. Только что ведь была!..

Неподалеку от строгой, почти кубической формы павильона стоял (а вернее — просто располагался в светло-серой дымке) полуразвалившийся кухонный столик, в реальности давно уже не существующий. Месяца три назад он был выброшен вместе с прочим хламом, а вот отражение его, как видим, пригодилось. Как, кстати, и отражение старой колоды игральных карт.

Играли по обыкновению в дурака, поскольку преферанс — дело долгое. Один из партнеров в данный момент отсутствовал. Он исполнял роль хозяина квартиры, поэтому со свободным временем у него всегда было туго, чего никак не скажешь о двух прочих картежниках. Оба отражения бывали заняты в зеркале от случая к случаю, ибо друг детства в гости к хозяину забредал редко, а сын от первого брака — еще реже.

— Взял, — ворчливо сообщила зеркальная копия друга детства, полного мужчины лет сорока, и сгребла карты. Помятое лицо, под глазами — устрашающие мешки угольного цвета… Разумеется, на досуге отражение могло бы выглядеть и попрезентабельнее, однако бытует мнение, что, даже покинув павильон, из образа выходить не стоит.

Из слепой серебристо-серой скорлупы кубических очертаний временами слышался напряженный повелевающий голос невидимого распорядителя. Судя по характеру команд, хозяин квартиры с минуты на минуту собирался выползти на свежий воздух:

— Внимание! Открывает дверь! Пошел сквозняк… Третий! Колыхнул паутиной! Еще раз! Пятый, занавеску! Занавеску вздуй!

— Елы-палы! — молвило в сердцах отражение атлетически сложенного юноши (сына от первого брака). — Ну вот что ты прикажешь делать! Хоть бы один козыришка!..

В серой стене павильона открылась прямоугольная брешь, явив часть интерьера небрежно обставленной комнаты, и во внешнее Зазеркалье вышло, пошатываясь, сильно похмельное отражение Василия Полупалова, одетое по-уличному: ботинки, лыжная шапочка, пальтецо, из кармана которого выглядывает край пластикового пакета… Прикрыв за собой дверь, отражение постояло немного в невеселом раздумье, затем приблизилось к играющим.

— Кранты тебе, дядя Семен! — ликующе объявил юноша. С маху выложил на кухонный столик три карты подряд, а потом вдогонку еще одну. — Понял, как мы вас? Без единого козыря! — Повернулся к задумчивому отражению хозяина квартиры. — Ну чего, Вась, спровадил? Садись, перекинемся…

— Только и осталось… — буркнул тот, но все же присел на свободное отражение табуретки. — Опять за пивом побежал! — сварливо сообщил он. — Сейчас обратно припрется… Если, конечно, менты не загребут по дороге. — Помолчал и добавил угрюмо: — Совсем спивается, придурок…

— Зеркало-то протер? — поинтересовался юноша, сдавая карты.

— Да лучше б он его не протирал! — вспылил хозяин. — Так, пыль только тряпкой размазал… Ну вот как в такой мути работать, я вас спрашиваю!

Проигравший толстяк заглянул во вновь полученные карты, насупился.

— Сам виноват, — недружелюбно заметил он.

— Я?! — возмутилось отражение хозяина. — У него в доме бардак, а я, выходит, крайний?

— А то кто же? Я, что ли? Мы ведь их не просто должны отражать, мы их воспитывать должны…

— Ну, завел! — с досадой сказал юноша. — Слышь, дядя Семен, уймись, а? Давай ходи лучше…

Недовольный дядя Семен зашел с червей, однако уняться так и не пожелал.

— Ты прости меня, конечно, Вася, — покряхтывая, молвил он, — но без души ты его отражаешь… с холодком. Технично, не спорю, но без души. А ты его так отрази, чтобы ему жить захотелось, пить расхотелось, зеркало как следует захотелось протереть…

— А вот до хрена там! — ощерилось отражение хозяина. — Ишь! Романтика нашел… Нет уж! Реалистом был — реалистом останусь. Пусть видит свою морду — как она есть!.. Бито.

— Шестеркой, — шепнул у него за плечом некто незримый. — Шестеркой, Вася! Он десяткой покроет, а ты ему… У тебя ж вон две десятки!

— Цыц! — не оглядываясь, бросил хозяин. — Еще обслуга мне тут подсказывать будет! Иди вон штору колыхай…

— А чего ее колыхать? — обиделся незримый. — Смотреть-то на нее все равно некому! Ушел твой орел и дверь запер…

— А распорядитель? — надменно полюбопытствовал юноша.

— И его нет. Сразу на биржу увеялся…

Все невольно взглянули на радужный шар биржи. Кроме дяди Семена. Хмурился дядя Семен. Опять проигрывал.

— Гляжу я на вас, на молодежь… — с недоброй усмешкой проговорил он, сгребая отражения карт в отбой. — То вам не так, это вам не эдак… Пыль ему, видишь ли, помешала! А вот мы в ваши годы, представь, не ныли, не привередничали… Ты вообще знаешь, где я первый раз в зеркале отразился?

— Знаю, — буркнул хозяин. — В Коринфе…

— О! — сказал дядя Семен и потряс занесенной картой. — Коринф!

— с наслаждением выговорил он, кроя короля козырной семеркой. — А потом еще в Афинах поработать успел… Да что там в Афинах! По всему, считай, Пелопоннесу. Да-с, это вам, господа лицедеи, не нынешние времена… Золотой век! Эллада! Античность! И ведь в чем отражались-то? В полированной бронзе, черт знает в чем! А какую культуру отразили!

— Да уж лучше в бронзе, чем в луже…

— А сам ты откуда взялся? Не из лужи, что ль?

— Лужа луже рознь. Однако опять ты дурак, дядя Семен…

Дядя Семен крякнул и, бросив карты, неприязненно оглядел тонущие в пасмурном полусвете пыльные глубины Зазеркалья. Кое-где серая однотонность нарушалась цветными пятнами: там громоздились свалки отыгравших полуразрушившихся отражений комнатной мебели, ныне приспособленных для нужд обитателей сумеречного мира — в основном, для настольных игр.

— М-да, непруха… — вынужден был признать ветеран. — Может, еще разок?

— Да нет, не успеем… — Хозяин поднялся и оглянулся на слепой ртутно-серый куб павильона. — Хотя… Что-то он задерживается, соколик мой! До киоска вроде рукой подать…

— Внимание! — негромко, но внятно прозвучало не поймешь откуда. — Отражение Василия Егорыча Полупалова восемнадцать тридцать шесть — срочно к зеркалу семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один!

— Ну точно, опять в вытрезвитель загребли! — желчно сообщил хозяин. — Зла не хватает…

— А разве в ментовке зеркала бывают? — усомнился юноша. — Что-то я о таком даже и не слышал… Может, он в магазин зашел, а ты сразу: вытрезвитель, вытрезвитель!

— А!.. — Хозяин с досадой махнул рукой. — Что ж у них там, в магазине, статистов нет? Отразить некому? Делов-то! Мелькнул — и свободен… Нет уж, раз на гастроли вызывают — значит, серьезное что-то…

— И неуловимым цветным бликом скользнул в смутные серые бездны

— туда, где должна была располагаться изнанка неведомого зеркала за номером семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один.

То, что труженики Зазеркалья, любящие при случае блеснуть выуженным из реальности словцом, гордо именуют гастролями, выпадает на их долю нечасто. Допустим, пригласили человека в дом, где он еще не был ни разу. А там, естественно, зеркало. Конечно, местный распорядитель может не глядя взять в труппу первого безработного, но в приличных зеркалах так не делают. Следует вызов. Прибывает гастролер — желательно, отражающий данного человека не первый год. И пока он исполняет гостя, кто-то (чаще всего сам распорядитель) присматривается к его работе, а затем отправляется на биржу, где, исходя из увиденного, подбирает нечто подобное — на будущее.

По сути, вызов — это еще и признание твоего мастерства, так что недовольство Василия было, без сомнения, напускным. Польщен был Василий…

— Мужики! — жалобно позвал некто незримый. — А можно я тоже с вами разок в картишки сгоняю? — И рядом со столом робко возникло нечто бледное, вполне человекообразное, хотя и лишенное каких бы то ни было индивидуальных черт. Оно колебалось и подрагивало, готовое растаять в любую минуту при первом возражении.

— Слышь!.. — сказал юноша, нервно тасуя карты. — Еще я с обслугой в дурака не играл! Партнер, блин!

Призрак смутился, стушевался… Вообще, следует заметить, что отражения людей (или как они себя именуют — персоналии) к невидимым своим помощникам, этому пролетариату Зазеркалья, относятся несколько пренебрежительно. Если кого и уважают — то только распорядителя. Ибо распорядитель, хотя и незрим, а отвечает за отразиловку в целом. Поэтому ссориться с ним не стоит. Он ведь имеет право и от зеркала отлучить…

С прочими же невидимыми тружениками — теми, что ведают неодушевленными предметами — персоналии в большинстве своем не церемонятся.

— Да я — ничего, я — так… — пробормотал призрачный пролетарий, истаивая окончательно. — Пока, думаю, нет никого…

— Не в этом дело, — хмуро заметил дядя Семен. — Просто незачем тебе к видимости привыкать. Ну вот сыграл ты с нами в карты разок, другой… А потом, не дай Бог, забудешься да и проявишься по старой памяти — прямо в павильоне! Да еще в таком виде! Это ж разрыв сердца патентованный…

В отличие от более молодых собратьев по ремеслу, толстый дядя Семен с обслугой беседовал запросто. Учитывая древность своего происхождения, ко всей этой юной поросли, зримой и незримой, он относился совершенно одинаково.

— А что, и такое было? — поинтересовался юноша.

— Ты это насчет чего?

— Н-ну… забылся — и проявился…

— Еще как! — всхохотнул ветеран Зазеркалья. — На моей только памяти — раза четыре, если не больше! Все эти байки о привидениях, думаешь, откуда пошли? Обслуга шкодила.

— И что им за это?

— Вышибут из Зазеркалья — и все дела! Иди вон облака по озеру взад-вперед таскай… Ладно, сдавай.

Юноша раздал карты.

— Ну, нас тоже за такие штучки гоняют… — заметил он с важным видом. — Только на святки и оттянешься… — Что-то, видать, вспомнил и ухмыльнулся от уха до уха. — Прибегают под Рождество с соседнего стеклышка. «Слышь, — говорят, — там у нас хозяйка на старости лет совсем ума лишилась, суженого хочет в зеркале увидеть. Иди, покажись». Ну, я — чего? Пошел, показался. Смеху было! Представляешь: семьдесят лет карге — и вдруг моя морда…

— На святки — можно… — глубокомысленно подтвердил дядя Семен, изучая карты. — Ну-с, а вот мы вам сейчас…

— С туза… — отчаянно прошелестело сзади. — С туза зайди.

— А ты, чем советы давать… — веско молвил дядя Семен, заходя с девятки треф, — лучше столом займись, если делать нечего. От ножек скоро вон одно воспоминание останется…

Действительно, кончики ножек уже начинали понемногу таять и распадаться. Да и углы столешницы тоже. Изъятая из зеркала неодушевленка долго не живет.

Ветеран Зазеркалья наконец-то выиграл — и повеселел.

— Отыгрываться будешь?»— спросил он.

— Хватит, надоело… — Юноша отложил колоду. — Дядя Семен! А как там оно было… в Элладе?

— Н-ну… — Ветеран в затруднении огляделся. — Как тебе сказать, Егор?.. Зазеркалье — оно и в Древней Греции Зазеркалье. Поменьше, правда, помутнее, да и отлив другой. Такое, знаешь, смугловатенькое… Зеркала-то из чего делали? Медь, бронза…

— Да нет, я не о том! Кого ты там отражал-то?

— Хм… — Ветеран с самодовольным видом огладил черные мешки под глазами. Словно усы расправил. — Отражал, Егорка, отражал… Кого только ни отражал! Люди были — нынешним не чета. Аминокл, сын Кретина — слыхал про такого? — Сдвинул брови, покосился на радостно осклабившегося Егора. Да ты не скалься, не скалься! Смешно ему!.. Этот Аминокл, между прочим, когда флот Ксеркса разбился, такое состояние нажил, что другим и не снилось…

— И ты его отражал?

— Ну, не совсем его… — уклончиво отвечал дядя Семен.

— А кого?

— Раба его…

— А-а… — Егор был явно разочарован.

Ветеран обиделся.

— Ты это чистоплюйство свое брось! — прикрикнул он. — И вообще, запомни: не бывает плохих людей — бывают только плохие отражения. Уразумел?

Помолчали. Конечно, жизненный опыт их был несопоставим. У Егора — первое зеркальное воплощение, а у дяди Семена — трудно даже сказать, какое. Похоже, он и сам уже сбился со счета. Честно сказать, с памятью у отражений еще хуже, чем у нас. И хотя дядя Семен заговаривал об античности часто и с удовольствием, мало что в нем осталось от древнего грека. Да и немудрено: вон сколько веков прошло…

— Ты вот, чем тут со мной в картишки резаться, лучше бы на биржу заглянул… — посоветовал вдруг ветеран. — Посмотри, потолкайся, распорядителей поспрошай: как, что? Очередь займи…

— Успею еще, — беспечно отвечал Егор. — Какие наши годы!

— Ну это как сказать! — зловеще ухмыльнулся дядя Семен. — Человек, он, знаешь, сегодня есть, завтра нет. Вот пришибут твоего Егорку дружки — что делать будешь?

Юное отражение тревожно задумалось на секунду.

— Ага! Пришибут! — презрительно проговорило оно. — Как бы он их сам не пришиб! Ничего! Здоровый. Отмашется.

— А наркоты переберет?

На этот раз юноша задумался надолго.

— Или Васенька наш, не дай Бог, зеркало расколошматит по пьянке, — продолжал травить душу ветеран. — В осколочники ты не пойдешь — ты уже к большому формату привык… Так?

Егорка мрачнел на глазах.

— Если расколошматит — всем нам кранты, — угрюмо сказал он.

И тебе тоже…

— За меня не волнуйся… — насмешливо, с превосходством заверил дядя Семен. — Не пропаду… На бирже меня тыщу лет знают, и потом

— я ж характерный! Бомжа отразить? Пожалуйста… Панка? Запросто… Да хоть самого туркменбаши!

— А путану?

Ветеран покряхтел.

— Нет… — признался он со вздохом. — Путану, пожалуй, не смогу. Женщины для меня, Егорушка, до сих пор загадка.

Егор покусал губу.

— А вообще, часто приходилось без работы болтаться?

— Да сплошь и рядом! Я же о чем с тобой толкую-то? Не замыкайся, не замыкайся ты на своем Егорке! Выпало свободное время — одного попробуй из себя слепить, другого… А иначе — придешь на биржу, там тебе скажут: «Покажи, что умеешь!» Ну, ты им, понятно, Егорку… «Ну что? — скажут. — Хороший Егорка! Нормальный Егорка! А ну-ка еще кого-нибудь? Хотя бы в общих чертах…» Вот тут-то ты и скис… Это, знаешь, как называется? Отражение одного человека. Скорчил рожу — да при ней и остался! Ох, сколько я их таких перевидал… Он бы и рад кого другого отразить — не может, Егор, не может! А то бывают еще такие, которые и могут, да не хотят…

— Это как?

— Самый тяжелый случай… — помолчав, хмуро молвил дядя Семен. — Привяжется отражение к человеку — и больше никого уже знать не желает. Человек умер давно, а отражение так и бродит себе по Зазеркалью. И ладно, если просто бродит! А то ведь еще и в зеркало влезть норовит.

— Ух ты! — Егор зябко передернул плечищами. — Это, пожалуй, покруче будет, чем с обслугой! И что с ними потом — с такими?

— То же самое. Персоналия нон грата! Слыхал такую хохму? Под зад коленом — и привет!

— Да нет… Я про тех, которые в зеркало не лезут, а просто бродят…

— Стол видишь? — спросил дядя Семен.

Егорка моргнул, потом опасливо покосился на расплывшийся, подтаявший угол столешницы — и как-то сразу осунулся, видимо, представив, что нечто подобное происходит с ним самим. Жутко все это. Рыба тухнет с головы, отражение распадается с лица. А главная жуть в том, что само-то оно этого не замечает…

Интересно, сколько времени можно продержаться, не подходя к зеркалу? Год? Два?.. Во всяком случае, не больше…

Из тягостного раздумья Егора вывел голос дяди Семена.

— Ну что? — задумчиво промолвил ветеран, поглядывая на заметно сместившийся сплюснутый шар биржи. — Мнится мне, что Васятку нашего забрали надолго. Пойдем, Егор, кое-что покажу… И, встав, направился к серой коробке павильона.

Егор растерянно посмотрел ему вслед.

— А бугор вернется? — спросил он.

— Вряд ли, — не оглядываясь, отозвался ветеран и шагнул в павильон прямо сквозь стенку.

Отражение комнаты было, и вправду, мутновато. Если бы не старый стеллаж с пропылившимися книгами — типичная берлога алкоголика: строй готовых к сдаче пустых бутылок под окошком, свесившийся с дивана матрас, затоптанный и прожженный в нескольких местах ковер…

— Да… — с сожалением констатировал дядя Семен. — Со стеклышком он, конечно, того… зря…

Изнанка новенького зеркала смотрелась удручающе: двойные размашистые разводы, оставленные влажной тряпкой, успели засохнуть и теперь отражение воздуха в пограничном Зазеркалье казалось слоистым.

— Ну вы, ребята, совсем обнаглели! — жалобно проскулил кто-то из невидимой обслуги. — Куда ж вы в павильон? Да еще сквозь стену! Не положено ведь… Дядя Семен! Ну ты-то вроде постарше! Нам же за нас влетит…

— Примолкни, — вполне дружелюбно посоветовал дядя Семен, и жалобный голосок примолк.

Егорка боязливо поглядывал на пустой прямоугольник зеркала. Дико ему было и непривычно находиться в павильоне просто так, не видя напротив своего двойника, все движения которого следует незамедлительно угадывать и повторять.

— А чего мы сюда, дядя Семен? — спросил он полушепотом.

Вместо ответа тот нагнулся, кряхтя, и извлек из-под стола отражение крупного зеркального осколка, похожего на лезвие ятагана.

— Ух ты! — сказал Егор. — Это откуда? Дай глянуть!

— Все, что осталось от старого зеркала, — пояснил дядя Семен. — Я так думаю, что Васька его незадолго до нас долбанул. Остальное-то стекло вынесли, а это вроде и на виду лежит, а проглядели…

— Вот попомни мои слова… — злобно шептались в пустом углу. — Нарочно потом на место не положит…

Там колыхалась похожая на рваный чулок паутина.

Бережно приняв зеркальный ятаганчик обеими руками, Егорка с трепетом заглянул в него и увидел свою сведенную гримасой физиономию.

— Слушай… — потрясенно выдохнул он. — А нас-то там кто отражает?

Дядя Семен крякнул, поскреб в затылке.

— А хрен его знает! — ответил он со всей искренностью и забрал стекло. — Штору задерни. Сам в угол отступи. Вон в тот, в правый…

Егор повиновался. В комнате совсем потемнело. Сиял лишь прямоугольник настенного зеркала. Окошко в реальный мир.

Дядя Семен передвинул стул и, присев к зеркалу спиной, стал смотреться в осколок. Смотрелся долго. Губы его шевелились.

— И чего? — спросил наконец Егор.

Ветеран недовольно на него покосился, но стекло опустил.

— Значит, так, — сказал он, поднимаясь. — Вот загулял твой Егор, вторую неделю носа не кажет… Тогда что? Тогда приходишь сюда, когда нет никого, закрываешь штору, садишься и смотришь… А сам ругай его, ругай по-всякому… Понял?

— И что будет?

— Иногда ничего. А иногда, глядишь, и объявится вскоре.

С огромным сомнением юноша взял осколок и сел. В светлом кривом стекле обозначился темный очерк коротко стриженной головы с оттопыренными ушами.

— Ты! Козел! — неуверенно сказал Егор своему отражению.

Тут же заподозрил, что дядя Семен просто его разыгрывает, хотел было встать, как вдруг стекло подернулось рябью — и Егор увидел прямо перед собой исковерканное злобной радостью незнакомое женское лицо. Отпрянул. Лицо исчезло.

— Чего там? — с любопытством спросил дядя Семен.

Егорка моргал.

— Баба какая-то… — пробормотал он.

— Баба? — озадаченно переспросил дядя Семен. — Хм… Любопытно. Ну-ка, дай…

Каждый повторил опыт по разу, но ликующая фурия в осколке так больше и не появилась.

— М-да… — разочарованно произнес дядя Семен. — Зазеркалье, заЗазеркалье… Черт ногу сломит!

Положил осколок на стул и, покачивая головой, двинулся к выходу.

— Видал? Нет, ты видал, что творят? — прошелестело в углу. — Раскидали все — и пошли, будто так и надо…

— Дядь Семен! — растерянно окликнул Егор.

Тот обернулся.

— Слушай! — Юное отражение, таинственно округлив глаза, тыкало пальцем в светлую изнанку настенного зеркала. — Мы-то думаем: реальность, тоси-боси… А вдруг они там тоже кого-то отражают?

Ветеран задумался на секунду.

— Да наверняка, — бросил он, покидая коробку павильона.

Впечатлительный Егор долго не мог прийти в себя. Карты из рук валились. Мысль о том, что кто-то в Зазеркалье-2 точно так же подшутил над ним, как он сам прикололся под Рождество над суеверной старушенцией, явившись ей в качестве суженого, наводила оторопь.

— Дядя Семен, — спросил он с неловкостью. — А сколько вообще зазеркалий?

— До чертовой матери и больше, — компетентно отозвался тот. — Помню, беседовал я в Александрии с отражением одного гностика…

— Чего? — не понял Егор.

— Ну так Зазеркалье-то крохотное было, не то что теперь! — тоже не уловив сути вопроса, пояснил ветеран. — С каждым общаешься запросто, вроде как в деревне. Так вот он мне все это, Егор, оч-чень подробно изложил… До чертовой, говорит, матери, Деметрий! Меня тогда Деметрием звали…

Егор хотел выспросить о веренице зазеркалий подробнее, но тут что-то заставило обоих собеседников вскинуть глаза.

— Ну, вот и наш гастролер, — промолвил дядя Семен.

И ошибся.

Стремительный цветной блик, метнувшийся к ним из размытых глубин сумеречного мира, обернулся вовсе не Василием, а приятным мужчиной лет опять-таки сорока — лысоватым, с бородкой, в очках.

— А, дядя Леня! — с трудом скроив улыбку, приветствовал его Егор. — Ну и как там, на бирже?

Вновь прибывший, горестно прищурясь, оглядел картежников, затем перевел глаза на металлически отсвечивающий павильон, внутри которого таилось отражение комнаты, принадлежащей отсутствующему в данный момент Василию Полупалову.

— Да ужас какой-то! — вполне искренне ответил он, снова поворачиваясь к собратьям по ремеслу.

Это было отражение Леонида Витальевича Арчеды, еще одного задушевного друга Василия.

Как ни странно, но труппа состояла всего из четырех персоналий. Случай, надо признать, уникальный. Дело в том, что единственное зеркало, украшающее собой комнату недавно овдовевшего Василия Полупалова, было подарено ему под Новый год (то есть месяца три назад) другом детства Семеном. Распаковывали и обмывали покупку вчетвером: хозяин, даритель, Леонид Витальевич и Егорка. И вот с тех самых пор, кроме них, в зеркале этом не отразилась еще ни одна зараза.

За истекшие три месяца Семен заходил к Василию дважды, Егорка — единожды, а вот Леонид Витальевич Арчеда — пропал бесследно. В конце концов его зеркальный двойник не на шутку встревожился и просто вынужден был задать себе вопрос: а жив ли, собственно, тот человек, которого он отражает? Тем более что разговоры во время обмывания подарка, помнится, велись самые зловещие.

Очертя голову, кинулся искать Арчеду по всему Зазеркалью. Предприятие довольно рискованное, особенно если учесть, что узлом сети оповещения, которую здесь еще величают аукалкой, является именно зеркало, но не персоналия… Иными словами, если ты болтаешься неизвестно где, а тут твой выход, то тебя даже предупредить об этом не сумеют. В лучшем случае кто-нибудь из товарищей выручит, подменит, а в худшем — ахнуть не успеешь, как возьмут на твое место новичка. Тем более что желающих — пруд пруди.

Потому-то персоналии и предпочитают даже в свободное от отражаловки время держаться поближе к своему павильону.

Нельзя сказать, чтобы поиск совсем ничего не принес. Удалось выяснить, в каких еще зеркалах мелькал Арчеда, поговорить с другими его двойниками, тоже сильно встревоженными внезапным исчезновением Леонида Витальевича. Ничего определенного они сообщить не смогли, но каждый полагал, что пора подыскивать новую работу…

— Ужас какой-то! — повторил бедолага, присаживаясь на край табуретки.

— Толпа? — сочувственно спросил дядя Семен.

— Не то слово! И если бы просто толпа… Слушай, Семен, куда мир катится? Какое-то, прости меня, кругом… торжество ликующей бездарности! Андеграунд этот пресловутый! Из лужи еще не вылезли, а в зеркало прутся! Главное, ни техники, ни таланта — наглость одна! И что самое потрясающее: берут их, Семен, берут!

— Н-ну… все мы когда-то с прудов да с луж начинали, — примирительно заметил дядя Семен.

— Сравнил! Мы над собой работали, мастерство оттачивали! Не то что о зеркалах — об осколочке зеркальном мечтать не смели! Босяк какой-нибудь рядом с лужей упадет — так ты мордень его фиолетовую до ссадинки, бывало, отразишь, до щетинки. Горький иззавидуется! А этим — что забор отражать, что бомжа под забором… Честное слово, зла не хватает! — Тут он заметил насупленные Егоркины брови и, спохватившись, сбавил тон. — Нет, ну, случаются, конечно, и среди них исключения. Взять хотя бы Егора! Тоже ведь без году неделя, а залюбуешься, как работает… Но остальные-то, остальные!

Подхалимаж, однако, не помог.

— Слышь!.. — набычась, вступился Егор за ровесников. — Дядь Лень! Не по делу наезжаешь… Сам же говоришь: берут их в зеркала прямо из витрин, из луж… А знаешь, почему?

— По блату! — огрызнулся Арчеда. — Пробьется один в распорядители — и давай в труппу дружков своих набирать! Из родной лужи…

— Да?.. — Егор играл желваками. — А ты видел, сколько отморозков лет тринадцати по подъездам тусуется? Придет он домой, к родителям: кто его отражать будет? Ты?..

— Еще бы я уродов этих отражал! Нарком-маны!

— Да слабо их тебе отразить! Ты же их не знаешь! Откуда тебе их знать? Не обижайся, дядь Лень, но оторвался ты от жизни. Жизнь, она где? Думаешь, в зеркале? Фиг там — в зеркале! На улице — в лужах, в витринах…

— Это я от жизни оторвался?! Да я полторы недели в Чечне воевал, пока трюмо снарядом не разнесло!

— Ну, завелись, завелись… — вмешался дядя Семен. — Было б чего делить… Вы прикиньте, сколько сейчас зеркал в мире производят! Всем работы хватит.

— Не всем! — упрямо сказал Арчеда. — В том-то и дело, Семен, что не всем. Вот послушай. Познакомился я сейчас на бирже с одной персоналией… женской… Полгода пристроиться не может! А персоналия, я вам доложу… — Леонид Витальевич мечтательно закатил глазки и причмокнул. — Посмотрел я ее последнюю работу: ну прямо как живая. Этакий м-м, знаете, цветочек… Рыжая, миниатюрная…

— Короче… — остановил его дядя Семен. — Предложения были?

Арчеда увял, поскучнел.

— Зеркало в баре… — глухо кашлянув, сообщил он.

— Большое?

— Три на четыре.

— Так это же здорово! Что тебя не устраивает-то?

— Да оно не сплошное. Из отдельных квадратов…

— Ну и что? Ты ж у нас вроде не суеверный…

— На потолке оно… — нехотя признался Арчеда.

— А-а… — Дядя Семен помрачнел. — Да, это уже хуже… А кого отражать? Бармена?

— Если бы! На бармена я бы сразу согласился! Завсегдатая одного… Ну и случайных посетителей, когда свободен…

Егор с возрастающим интересом прислушивался к их беседе.

— Лысины, затылки… — с неудовольствием промолвил дядя Семен.

— Это, знаешь, только квалификацию терять. А соколик твой так и не отыскался?

Отражение Леонида Витальевича Арчеды с унылым видом сняло отражение очков и, протерев, снова водрузило на переносицу.

— Да отыскался… — страдальчески произнесло оно. — В Москве. Три дня назад. Мелькнул, потом опять исчез. Где сейчас — не знаю…

— Эх, ничего себе! — засмеялся Егор. — Скрывается, что ль, дядь Лень?

— Взял кредит — два миллиона… — ни на кого не глядя, расстроенно ответил тот и вдруг взорвался: — Козел он! Одно слово — козел! Ведь прекрасный был инженер, работник — золото! Ну и сидел бы, занимался своим делом! Нет, понесло его в этот чертов бизнес!.. Два раза чудом выкрутился! Ну, теперь точно пришибут…

— Может, обойдется, дядь Лень?

— Ага! Жди! — плачуще выкрикнул дядя Леня, вскакивая с табуретки. — А ты знаешь, что мне у него на дому сказали? Причем два отражения сразу! Один его пятый год уже корчит, второй — полгода…

— Что сказали?..

— А то! Долгов нахватал на триста тысяч! Потому и кредит взял! А головой он своей подумал, как он все это возвращать будет? — И Леонид Витальевич Арчеда умолк, хрипло дыша и держась за сердце. Потом полез за сигаретами. Нервно чиркнул отражением зажигалки и, глубоко затянувшись, пустил в серое туманное ничто отражение табачного дыма.

Ветеран Зазеркалья дядя Семен давно уже не сводил с него скорбных внимательных глаз.

— Зря… — вымолвил он наконец.

— Так и я говорю, что зря!

— Я не о нем. Я о тебе, — сказал дядя Семен. — Ты чего за грудь держишься? Это ж у него сердце слабое, а не у тебя. Ты еще корвалол прими! А закурил зачем? Ну да, ну да! Чтобы из образа не выходить… За женскими персоналиями принялся ухлестывать… — Вздохнул, сокрушенно покачал головой. — Ой, берегись, Леня! Ой, берегись! Пропадешь… Присохнешь к образу — так при нем и останешься! Мы с Егором только-только об этом говорили… И чем он тебя так присушил, этот Арчеда, не пойму! Лысый, очкастый…

Отражение Леонида Витальевича Арчеды смешалось и выкинуло едва начатую сигарету.

— Ну так… — жалобно произнесло оно. — Как же иначе-то? К ним же привязываешься. Помню, после финской войны… — На лице его обозначилась беспомощная искательная улыбка. — Отражал я одного комсомольца, бывшего беспризорника. Техникум с ним одолели, до прораба доросли…

Леонид Витальевич совсем загрустил и, безнадежно махнув рукой, умолк.

— Здравствуйте!

Егор обернулся — и вздрогнул. Рядом с коробкой павильона стояло отражение хрупкой женщины неопределенного возраста, одетое неброско, но современно. С виду незнакомке можно было дать и двадцать пять, и сорок с небольшим. Фигура подростка, рыжеватые волосы, бледненькое грустное личико без каких-либо следов косметики. Хотя левая бровь вроде бы слегка смазана.

В первую секунду Егорке померещилось, что именно это лицо явилось ему в осколке старого зеркала, хотя утверждать что-либо наверняка он бы, пожалуй, не рискнул: черты в прошлый раз были искажены, да и длилось-то видение миг, не больше…

Всмотрелся тревожно. Нет, кажется, все-таки не та. Точняк — не та…

— А-а!.. — вскричал, оживая, Леонид Витальевич. Вызвав неодобрительное покашливание дяди Семена, выкатил грудь, приосанился, сверкнул очками. — Позвольте представить! Мои, так сказать, сокамерники… Семен Малахов — ветеран, герой Коринфа. Егор — наше молодое дарование. А это Тома, о которой я чуть было вам не рассказал, но вы, мерзавцы, меня, как всегда, перебили… Тома. Моя, в некотором роде, товарка по несчастью…

— По которому? — осведомился дядя Семен. — У тебя их сейчас, по-моему, как собак нерезаных.

Очень был недоволен.

— Ну как же? — удивился воскресший Леонид Витальевич. — По самому главному! Тоже, как бы это выразиться, потеряла себя.

Дядя Семен с Егором переглянулись и посмотрели на Тому с сочувствием. Действительно, нет ничего хуже, когда твой оригинал исчезает, не оставив следов, и поди пойми, на каком ты теперь свете…

— Давно пропала? — спросил женщину дядя Семен.

— Скоро полгода, — отрапортовал Леонид Витальевич, за что удостоился еще одного неприязненного взгляда.

Егор присвистнул. Его собственный стаж работы в зеркале, как уже было сказано, едва перевалил за три месяца.

— Чтобы женщина за полгода ни разу на себя не поглядела? — с сомнением проговорил ветеран Зазеркалья. — Ох, не верится… А другие ее отражения что говорят?

— Других нет… — с едва уловимой картавинкой печально произнесла Тома. — Все уже устроились. Кто кем…

— И правильно сделали… — проворчал дядя Семен. — У тебя, девонька, между прочим, бровь поплыла…

— Эта? — испуганно спросила она, вскидывая руку.

— Нет, левая…

— Спасибо… — С сосредоточенным видом Тома принялась оглаживать левую бровь. Восстанавливала.

Егор пригляделся и понял с содроганием, что косметика тут и впрямь ни при чем. Отражение распадается с лица… И стало Егорушке не по себе. Отвел глаза, хотя лучше бы он этого не делал, поскольку взгляд его натолкнулся на расплывшуюся ножку стола. Может, в самом деле, на биржу сходить? Пока не поздно… А то, действительно, переберет наркоты… или от дружков не отмашется…

— Ну, а к нам-то вы в гости или по делу? — не отставал дотошный ветеран.

— В гости, — сказал Арчеда.

— Нет, скорее, по делу… — сказала Тома, все еще нервно оглаживая бровь. — Леонид упомянул… там, на бирже… что ваш ведущий исполняет Полупалова. Василия Полупалова.

— Верно. И что?

— Понимаете… — волнуясь, заговорила она. — Тамара Истрина… — осеклась, испуганно всмотрелась в лица, — та, которую я отражаю… отражала… Словом, год назад она встречалась с неким Василием Полупаловым. И вот я подумала… Может быть, это один и тот же…

— Истрина… Истрина… — забормотал, потирая лоб, дядя Семен. — Тамара Истрина… Нет! — решительно проговорил он наконец. — Не слышал. В разговорах не мелькала.

— Ни разу? — недоверчиво переспросила она.

Дядя Семен посмотрел на Егора и Арчеду. Оба с виноватым видом помотали головами.

— Ну, это еще ни о чем не говорит, — поспешил утешить он озадаченную Тамару. — Труппа мы молодая, работаем всего три месяца… Это тебе надо, Тома, по таким зеркалам побегать, которые уже несколько лет висят. Может, там что скажут.

— Но хотя бы взглянуть на него… — и рыженькая Тамара умоляюще покосилась в сторону серебристо-серой коробки павильона. Павильон висел в безликом пространстве — тусклый, тихий. Затаившаяся обслуга прислушивалась к разговору.

— На Василия? Зачем? Полгода назад Василия здесь тоже не было.

— Я понимаю… Мне только посмотреть: он или не он.

Отражения переглянулись.

— Да точно не он! — сказал Егор. — Кто бы с ним таким встречаться стал!

— Пьет? — быстро спросила Тома.

— Без просыху.

— А как бы на него все-таки взглянуть?

— Нету его, — объяснил дядя Семен. — Вызвали куда-то.

— Куда — не сказали?

— В вытрезвитель, скорее всего. Зеркало семь эр-ка шестьсот… шестьсот… Егор, у тебя вроде память получше!

Юноша наморщил лоб.

— Да нет… — сказал он. — По-моему, восемьсот, а не шестьсот… Восемьсот тридцать… Нет, не помню.

— Да он скоро вернется! — вмешался Леонид Витальевич. — Если желаете, в картишки пока перекинемся…

Машинально оглаживая вздернутую бровь, рыженькое отражение Тамары Истриной с несчастным видом смотрело в серую неопределенность Зазеркалья, собирающуюся местами в причудливо-однообразные слитки павильонов. Вдали вдруг косо воздвиглось — и заметалось, затрепетало нечто бесформенно-огромное, слегка напоминающее серебристый обмякший аэростат. Не иначе, какое-то зеркало вынесли из дома, и оно отразило целый пейзаж.

Тамара очнулась, вздохнула.

— Я тогда попозже к вам загляну, — сказала она. — Если вы, конечно, не против…

…Три мужские персоналии долго смотрели вслед цветному блику, скользнувшему в пыльное бесконечное никуда.

— Понял, о чем я тебе толковал? — ворчливо осведомился дядя Семен, обращаясь то ли к Егору, то ли к Арчеде. — Вот ведь угораздило бедняжку. Главное: талант, талант! Полгода к зеркалу не подходила, а ты погляди, как образ держит! Так-то вот, ребятки, — с горечью заключил он. — С бездарями небось ничего подобного не стрясется…

Домой Василий Полупалов так и не вернулся. Настала ночь. В павильонах, разумеется. Что же касается глубокого Зазеркалья, то здесь определить навскидку время суток — задача довольно сложная. Освещение одинаковое, серенькое. По бирже тоже не очень-то сориентируешься. Пожалуй, единственное отличие: днем более пустынно, поскольку все при деле. Зато по ночам персоналии покидают отражения темных комнат — и тут уж всяк развлекается в меру сил и способностей. Подчас можно подсмотреть забавные сценки: там бывший статист аттракциона кривых зеркал на потеху толпе вытворяет свои малоприличные дешевые трюки; здесь, пока хозяин с хозяйкой дрыхнут без задних ног, их копии, воровато озираясь, выносят из павильона отражение персонального компьютера и сразу же начинают яростно спорить, кто первый будет резаться в «Героев»…

Компьютера в квартире Василия Полупалова, как нетрудно догадаться, не водилось, поэтому дядя Семен, Егорка и Леонид Витальевич, ожидая возвращения загулявшего Василия, по старинке коротали время за картишками. В павильоне шепталась незримая обслуга. Голосов они старались не повышать — и не потому что боялись разбудить обитателей реального мира. Даже если какой-либо звук проникнет сквозь стекло, мы его все равно не услышим, поскольку в Зазеркалье он имеет совершенно иную природу. (Бряцание холодного оружия, якобы напугавшее Борхеса, видимо, не более чем поэтический образ.) Просто за трепотню на рабочем месте может влететь от распорядителя. Да и от персоналий тоже.

— А я вот по деревне скучаю, — признавался со вздохом кто-то из невидимых тружеников. — Ночью, в пруду… Бывало, звездочкой пошевелишь, так она задрожит вся, отзовется. А кругом-то, братцы вы мои, тишь… Луна еще не вставала. На небе — ни облачка… Благодать.

— Ну вот и оставался бы в пруду! Чего ж ты в зеркало-то полез?

— По культуре, братцы, истомился, по культуре! А теперь вот гляжу на бутылки эти пустые, на занавески нестираные и такая подчас тоска берет… Что я вообще отражаю! Эх…

— Эй, там, в павильоне! — сердито сказал Егор, которому на сей раз сильно не везло с картами. — Потише можно?

В серебристо-серой коробке испуганно замолчали, потом свели голоса до мышиного шороха и зашушукались снова:

— Вам, городским, этого не понять. К вам и луна-то в лужи не заглядывает. Одни фонари…

— Ну ты насчет луж — полегче. Я, если хочешь знать, вообще не из лужи.

— А откуда? Из гидранта, что ли?

— Выше бери! Из бассейна перед бывшим обкомом. Колоннаду отражал. При Андропове! Это тебе, кореш, не звездочками в пруду шевелить! Знаешь, какая ответственность? Чуть исказишь колонну — смотришь, а вокруг бассейна уже из КГБ ходят, к отражениям приглядываются. Того и гляди, воду сменят — с тобой вместе…

— Да уж… — отозвались, покряхтев. — При Андропове с этим было строго. Зато и порядок был!

— Вы заткнетесь там или нет? — повысил голос Егор.

— Да что, мы вам мешаем, что ли? — плаксиво спросили из павильона.

— Думать не даете.

— А чего думать, если играть не умеешь?

— Ох, вы у меня дождетесь! — пригрозил Егор, и обслуга примолкла вновь.

Близилось утро. Праздно блуждающих персоналий наблюдалось заметно меньше. Из соседнего, накрененного под углом в сорок пять градусов павильона, располагавшегося чуть ли не над головами играющих, уже доносился бодрый, как из репродуктора, голос тамошнего распорядителя:

— Потянулся, потянулся… Хор-рошо! Зацепил будильник! Шестой! Ты что, уснул? Будильник — на пол!

Там, надо полагать, с трудом пробуждался кто-то, кому уже к семи надлежало быть как штык на работе.

— Что ж с Василием-то? — задумчиво спросил Арчеда. — Неужели все-таки в ментовку загремел?

— Вернется, — успокоил дядя Семен.

— Да как сказать… Сейчас ментовка такая, что, бывает, и не возвращаются.

Женский визг в отдалении отвлек внимание игроков. Бросив карты, обернулись со скукой на шум. Тоже ничего из ряда вон выходящего — в одном из павильонов шел утренний супружеский скандал.

— Тварь, тварь! — придушенно рычало вдалеке. — Жизнь ты мою заела!

— Ну чего ты врешь?! — визгливо летело в ответ.

— Да-а… — завистливо вздохнул Леонид Витальевич. — Вот, я понимаю, занятость! С утра до вечера… Темперамент-то, темперамент! Есть, с чем работать… Дай мне волю — ух, как бы я скандалиста этого раздраконил! — Снова погрустнел, закручинился. — Где-то сейчас мой Арчеда обретается?

Дядя Семен гулко кашлянул.

— Отражал я одного режиссера, — многозначительно молвил он. — Ну, не его самого, конечно… Осветителя.

— В Коринфе? — не преминул поддеть Егор.

— Нет, в Ленинграде, — глазом не моргнув, спокойно продолжал дядя Семен. — Так вот он говаривал, что у актера бывает только два состояния: опустошенность от недогрузки и усталость от перегрузки. Третьего не дано. Прямо как о тебе сказано, Лень…

— Да лучше уж перегрузка…

— Вот и он так считал.

— Чего они орут? — поморщился Егорка. — Наверно, уже в других павильонах слыхать! Главное, вопить-то зачем? Губами шевели — и все дела.

— В образ вошли… Погоди-ка!

Все трое вскочили. В следующий миг отдаленный павильон, в котором и происходила утренняя склока, как бы взорвался, разлетелся на бесчисленное множество собственных подобий, и показалось, что подобия эти заполнили разом все Зазеркалье. Затем, словно всосанные невидимой воронкой, серебристо-серые кубы стремительно втянулись в бесконечно удаленную точку, где, надо думать, располагались так называемые осколочные пространства. На месте исчезнувшего павильона остались лишь две злобно озирающиеся персоналии — мужская и женская.

— Гля-а! — в восторге завопил Егор. — А ты еще, дядь Лень, им завидовал! Зеркало грохнули, козлы!

— Они-то тут при чем? — хмуро одернул его дядя Семен. — Что было, то и отразили.

— А воспитывать? — не удержавшись, снова поддел Егор.

— Воспитывать… — недовольно повторил ветеран. — У нас в Элладе, знаешь, как говорили? «Сначала отражать и лишь потом уже поучать… Так-то вот. — Он снова повернулся к месту катастрофы. — Однако труппа у них большая была… Куда ж остальные подевались? В осколочники, что ли, сразу подались?

— Труппа-то большая, — заметил Арчеда. — А уровень, прости, невысокий. Конечно, в осколочники… Вот эти двое — да! Это школа! Ничего не скажешь, хорошо работали.

Те, о ком шла сейчас речь, горестно покручивая головами, негромко толковали меж собой. Первое потрясение уже прошло, и теперь трудно было даже поверить, что это именно они пару минут назад столь артистично изображали грызущихся супругов. Женщина растерянно улыбалась, мужчина ее успокаивал, утешал, трогал за плечо. Они долго еще говорили… Наконец взялись за руки — и двойным стремительным бликом унеслись в сторону биржи.

— Василия так и нет? — прозвучал рядом начальственный суховатый голос.

Услышав его, Егорка непроизвольно подтянулся, как салага при виде сержанта. Арчеда надменно отворотил нос. Дядя Семен остался равнодушен.

Голос принадлежал невидимому распорядителю. Вообще-то распорядители бывают всякие: и видимые, и невидимые. Это уж смотря из кого он в начальство пролез: из персоналий или из технического состава (иными словами — из той же обслуги). Если из персоналий, то, кроме общего руководства, он обычно кого-нибудь еще и отражает. В своем, конечно, зеркале.

Этот, как видим (точнее, как не видим), был из технарей.

— Нет, — оглянувшись на старших товарищей, нехотя ответил Егор. — Нету его…

— Кстати, давно хотел спросить… — несколько скрипучим голосом осведомился Леонид Витальевич, высматривая что-то в бесконечной дали. — Вы по-прежнему не намерены обеспечить меня работой?

Незримый болезненно крякнул.

— Леонид! — сказал он. — Ну что опять за выпады?

— Выпады? — удивился тот. — Когда я устраивался к вам в зеркало, что вы мне обещали?

— Что я вам обещал?

— Вы обещали мне частого гостя! Ну и где он, этот ваш частый гость? Я его отразил, вы меня посмотрели, сказали, что проба удалась. И что дальше? Три месяца простоя… Три месяца!

— Да кто же знал, что так получится! — уже нервничая, проговорил незримый распорядитель.

— Нет, позвольте! Я, как дурак, срываюсь с места, гоняю по всем зеркалам, ищу этого Арчеду… Рискую, между прочим!

— Побойся бога, Леонид! — попытался урезонить его распорядитель. — Чем ты рисковал? По-моему, мы с тобой договорились: если что — я тебя кем-то временно подменю…

— Не об том речь! Я что, обязан был этим заниматься? Я вам что, мальчишка?

— А кто был обязан этим заниматься? Я?

— Да, вы! Вы распорядитель! Вы здесь за все отвечаете!

— Здесь — да! Но не там! В реальности я не хозяин!

— Да вы и здесь не хозяин!

— Послушай, Леонид, что за тон! Чего ты, собственно, от меня хочешь? Рекомендацию?

Последнее слово прозвучало несколько угрожающе, и Арчеда вспыхнул:

— Да меня и без рекомендации везде с руками оторвут! Вы что же думаете, на вашем пыльном стеклышке свет клином сошелся? Меня вон в бар Союза писателей приглашают! Зеркало — три на четыре, а я еще, дурак, думаю… И попрошу мне не тыкать! — взвизгнул он вдруг.

— Что за амикошонство!

— Я не намерен продолжать разговор в подобном тоне, — проскрежетал, сдерживаясь из последних сил, распорядитель. — Собрались уходить? Ну что ж — ваше право! Насильно никого удерживать не стану…

Далее голос его возник уже в павильоне.

— Что за бардак?! — сдавленно осведомился он. — Почему занавеска не на месте? Не видишь, что ее сквозняком вправо откинуло? Продерите глаза — утро на дворе! Вот-вот хозяин вернется!

Бедная обслуга…

— Пережимаешь, — по обыкновению ворчливо заметил Леониду Витальевичу дядя Семен. — Смотри, как бы в самом деле без места не остаться. — Хмыкнул, подумал. — Не нравится мне, что и он на биржу зачастил…

— Кто?

— Кто-кто!.. Распорядитель. Не к добру это, Леня, ох, не к добру…

Егорка помалкивал, поглядывая с уважением и робостью на бедового дядю Леню.

Василий Полупалов заявился лишь к полудню. Отражение его прибыло на полчаса раньше, что вполне естественно, поскольку расстояний в глубоком Зазеркалье, можно сказать, не существует и перемещение происходит, по сути, мгновенно, — не в трамвае трястись.

— Здравствуй, Васенька! Что-то долгонько ты, свет наш…

Отражение Василия Полупалова обвело очумелым взглядом собратьев по ремеслу и, присев к столу, надолго задумалось.

— Чистенький, глаженый… Откуда ж ты такой?

— Ну, не томи, не томи! Где был-то?

Отражение подняло голову.

— Знаете, ребята… — несколько глуховато произнесло оно. — А этот мой Василий, оказывается, штучка. Я-то думал, обыкновенный алкаш…

— Обыкновенных алкашей не бывает, — мудро заметил дядя Семен. — Только необыкновенные… Ты рассказывай давай!

— Да что рассказывать! — с горечью сказал Василий и жалко скривил рот. — У дамы был. Там и заночевал.

— Неужели на проспекте снял?

— Нет. Старая знакомая.

— А чего тормознутый такой?

Отражение Василия Полупалова нахохлилось — и вдруг ни с того ни с сего грянуло кулаком по хлипкому отражению стола.

— Бездарь! — рявкнуло оно, страшно раскрывая глаза. — Гнать таких в три шеи! В статисты! В осколочники!

— Э! Э! Ты чего завелся?

— На штампиках! — ядовито изрыгал Василий. Лицо его подергивала судорога. — На ужимочках выехать решил! Мебель тебе отражать, а не живых людей! — Застонал с ненавистью и снова приложился кулаком — на этот раз к собственному лбу.

— Васенька! — отечески ласково обратился к буяну дядя Семен. — Ты подробнее можешь?

Василий с трудом взял себя в руки и нахохлился вновь.

— Ну, в общем… — начал он еще глуше. — Прибыл, куда было велено, смотрю — ничего понять не могу. Мало того, что не ментовка: ни одного бродяжки в труппе — сплошь приличные люди… Ага, думаю, накладка… Хрен там — накладка! Слышу: «Василий Полупалов, ваш выход!» Подлетает партнерша… — С каждым словом отражение делалось мрачнее и мрачнее, того и гляди опять кулаком шандарахнет.

— Бабе лет под сорок… Холеная, вся в коже, воротник норковый. Причем не из этих, не из торгашей — культура чувствуется… Иду я с ней, дурак дураком, к павильону, а сам думаю: если у Васьки моего такие знакомые, то это что же получается? Получается, никакой он не алкаш! Совсем недавно с нарезки слетел.

— А я тебе о чем с самого начала твердил? — не устоял перед соблазном назидания дядя Семен. — С двойным дном твой Василий! У меня глаз наметанный, я не ошибусь! Вот если бы ты сразу прежней его жизнью поинтересовался…

— А как бы я это сделал? Он же мне свободной минуты не давал! Если выйдет на улицу, то до киоска — и обратно.

— Ну а ночь-то на что?

— Так он и ночью все время вскакивал, свет включал.

— Да ладно тебе, дядь Семен! — вмешался Егор. — Дальше гони, Вась!

Василий болезненно зажмурился, помотал головой.

— Стыдуха! — сдавленно признался он. — Позорище! Ну не было еще со мной такого… Черт бы драл эту старую знакомую! Как подменили Васятку моего! Я по эту сторону зеркала бомжа леплю, а он по ту сторону — интеллигента! Представляешь, Леня: в ритм попасть не могу!

Не зная, что ответить, Леонид Витальевич полез было снова за сигаретами, но, взглянувши на дядю Семена, спохватился и спрятал пачку.

— Самые лучшие бомжи как раз из интеллигентов, — с неловкостью проговорил он ни к селу ни к городу. Возможно, хотел утешить.

Судорожно вздохнув, Василий возвел покаянные глаза к дяде Семену:

— Короче, прав ты был, Сеня. Прав во всем. Тут не просто отражать — тут воспитывать надо.

Егорка взгоготнул. Дядя Семен насупился.

— Тоже смотри не переборщи, — сурово заметил он. — А то был уже случай. Взялся один такой воспитывать. Да кого! Сергея Есенина! Еще и в белой горячке…

— И что? — жадно спросил Егор.

— Ну, тот смотрел-смотрел, а потом как схватит трость — да по морде набалдашником! Зеркало, разумеется, вдребезги! Воспитатель! Такое место потерял!.. На бирже его с тех пор иначе как «Черный человек» и не звали.

— Почему черный?

— Потом объясню. У вас этого в лужах не проходили… Но ты, Вась, все-таки подробнее давай. Нас-то ведь твои дела тоже касаются…

Отражение Василия Полупалова покивало, сосредоточилось.

— В общем, из беседы их я так понял, — проговорило оно медленно и мрачно, — что запил мой Васек сразу же, как только жену схоронил. Запил, зеркало грохнул…

— Ага… — соображая, пробормотал Леонид Витальевич. Пальцы рук его танцевали, словно ощупывали какой-то незримый предмет. — Ну вот уже кое-что прорисовывается… То-то я думаю: неужели у него раньше в квартире ни одного зеркала не было?

— Грохнул нечаянно или нарочно? — уточнил дядя Семен.

— Нарочно. Померещилось ему что-то по пьянке.

— А что?

— Не знаю. При ней он говорить не захотел.

— При ком?

— Ну, при старой знакомой этой! У кого он сегодня ночь провел.

Отражения переглянулись, задумались.

— А вдруг… — замирающим голосом начал Егорка — и все обернулись к нему. Сглотнул, облизнул губы. — А вдруг он в зеркале жену увидел?

— Хм… Это в смысле — покойницу? — Василий и Арчеда озадаченно посмотрели на дядю Семена.

Тот мыслил. Губами жевал.

— Всяко бывает… — нахмурившись, молвил он наконец. — Если, скажем, зеркало занавесить забыли или простыня с него как-нибудь случайно соскользнула… Словом, если покойник в нем хоть раз отразился… тогда — да…

— И что за это? — мигом вклинился Егор, которого, по обыкновению, интересовало не столько преступление, сколько наказание.

— Ничего. Занавешивать надо. А вот если и занавесили, и простыня не соскальзывала, а отражение покойника все равно потом в зеркало влезло, тут уже серьезно. Тут — скандал. За такое вмиг квалификации лишат и из Зазеркалья вышибут…

— Куда?

— На улицу! Куда еще вышибают? И к бирже потом даже не приближайся — не пустят… Иди вон морды с ведрами в колодце отражай!

Василий вдруг забеспокоился, закрутил головой.

— Бугра бы нашего кликнуть! — озабоченно предложил он. — Разговор-то — по делу. Всех касается.

Персоналии оглянулись на коробку павильона, где вовсю шла подготовка к появлению хозяина квартиры.

— Ну что за освещение? Что за освещение? — раздавался изнутри раздраженный голос распорядителя. — Почему все такое блеклое? Оттенки — теплее. Еще теплее! Он же не с пьянки, он от женщины возвращается! Может быть, даже от старой своей любви! На всем должен лежать особый свет!

— Нет, не стоит, — решил дядя Семен. — Попозже.

— А что такое?

— Да Леня с ним опять повздорил. Вздернутый он сейчас. Лучше как-нибудь потом… Скажи, Вася, а не было намека, что соколик твой сам женушку в гроб вогнал?

Тот оторопел, заморгал.

— В смысле — пришиб, что ли?

— Нет. Если бы пришиб, он бы сейчас отражался не здесь. Он бы сейчас отражался в местах не столь отдаленных… время от времени… Как у них вообще с супругой в последние годы жизнь складывалась?

— Да хреново!

— Точно или догадываешься?

— Н-ну… когда о ней речь зашла, о жене его бывшей, эта его за лацканы хвать! Смотрит в глаза, зрачки у самой по семь копеек — и твердит, как заведенная: «Запомни: ты ни в чем не виноват! Ты ни в чем не виноват!» Значит, виноват в чем-то…

— Слушайте, господа! — с неожиданной бодростью в голосе произнес Леонид Витальевич. — А ведь у нас, оказывается, не все так скучно, как представлялось! Семейная драма, скелет в шкафу…

— Кстати… ночевали-то, надеюсь, не в разных койках? — кашлянув, спросил дядя Семен, чем сильно рассмешил Василия.

— Сень! Да у них полгода назад роман был! Васятка мой, оказывается, на развод подавал! Потом, правда, заявление забрал.

— То есть жена обо всем знала?

— Понятия не имею!

Помолчали. Тихий ангел пролетел. Или, как еще говорят, мент родился… Хотя, учитывая место действия, речь в данном случае могла идти лишь об отражении ангела. Или мента.

— Детей у них не было, — помыслил вслух дядя Семен. — Егорка — он от первого брака… Кстати, Вася, а как зовут эту старую любовь?

— Тома.

Все с интересом повернулись к Василию.

— А фамилия? Не Истрина, случайно?

— Спроси, чего полегче! — огрызнулся тот. — Что ж они, по-твоему, в постели друг к другу по фамилии обращались?..

— А у партнерши ты, конечно, выяснить не мог! Потом уже, после того, как отработали?

Василий крякнул и снова потупился.

— Да понимаешь… Не до того мне было. Стыдуха! Ни разу с таким треском не проваливался! Гастролер!.. Статист — и тот бы его лучше отвалял…

— Ну хорошо, а внешне эта Тома что из себя представляет? Рыженькая, худенькая?..

— Н-нет… Дама такая рослая, в теле, волосы — взбитые, цвета пакли. Но не рыжие…

— Бабник узкого профиля, — прокомментировал Арчеда. — Специализировался на одних Тамарах.

— Ребята, вы о чем?

Вопрос Василия остался без ответа.

— Полупалов, в павильон! — скомандовал негромкий голос распорядителя. — Ваш выход…

Дядя Семен и Леонид Витальевич Арчеда сидели у тронутого распадом стола вполоборота к павильону. Сумрачный дядя Семен крутил в пальцах отражение бубнового туза. Леонид Витальевич наблюдал за Егором, который, в свою очередь, наблюдал за тем, что творилось внутри серебристо-серого куба.

Подглядывать за происходящим в павильоне не возбраняется, просто надо уметь это делать. Егор умел. В данный момент он стоял у задней или — как еще принято говорить — зеркальной стороны коробки, погрузив в нее физиономию по самые уши. Нам с вами заметить такого наблюдателя можно, лишь резко припав щекой к зеркалу и направив взгляд почти параллельно отражению стены, на которой оно висит. Но, во-первых, никому в реальном мире не придет в голову совершить столь странный поступок, а во-вторых, стоит вам приблизиться к стеклу, как соглядатай тут же отпрянет.

Вот если бы он сунул свой любопытный нос в какую-либо из трех прочих стен, тогда, конечно, другое дело… Однако за подобные штучки, как было сказано выше, наказывают строго.

— Колоду бы обновить… — молвил со вздохом дядя Семен.

— А?.. — отвлекся Леонид Витальевич.

— Карты, говорю, уже прозрачные. Масть сквозь рубашку просвечивает. — И дядя Семен предъявил ему бубновый туз.

Действительно, масть просвечивала.

— Да, скоро конец картишкам, — с сожалением согласился Арчеда. — Я уже к обслуге обращался…

— И как?

— Говорят, что без оригинала восстановить не смогут. А оригинал — в тумбочке.

— Все они могут, — проворчал дядя Семен. — Вредничают просто.

Многострадальную эту колоду добыл с благословения старших товарищей три месяца назад все тот же Егорка. Когда обмывали зеркало, Егоркиному двойнику вздумалось показать карточный фокус. Фокус не удался, колоду немедленно вернули в ящик, а отражение ее незаметно оказалось в кармане юного дарования. Однако с тех самых пор заветный ящичек больше не открывался.

— Поет, что ли? — спросил вдруг недоверчиво Арчеда.

Оба прислушались. В самом деле, из ртутно-серой коробки павильона доносился приглушенный, но бодрый голос Василия. Напевалось нечто бравурное, чуть ли не «Прощание славянки».

Распорядитель молчал. Отражаловка, надо полагать, шла без сучка без задоринки: запуганная обслуга работала, как часы, и на всем лежал особый свет…

Спустя некоторое время Егор отлип от стенки, явив сидящим у стола свою восторженно ухмыляющуюся физию.

— Чего он там распелся? — полюбопытствовал дядя Семен.

— Перековывается! — глумливо поделился Егорка. — Шторы снял, зеркало протер! Полы моет. — И снова сунулся мурлом в павильон.

— Ты мне вот что скажи, — повернулся Леонид Витальевич к дяде Семену. Темные глаза его за стеклами очков беспокойно помаргивали.

— Как же так вышло, а? Обмывали они зеркало. Предыдущее разбито при загадочных обстоятельствах. Гостей — трое. Каждый о Василии знает всю подноготную. И хоть бы словом кто обмолвился о жене его или о той же Тамаре!.. Даже за упокой не выпили. Тебе это странным не кажется?

— Нет, — буркнул дядя Семен, по-прежнему разглядывая отражение бубнового туза. — В доме повешенного о веревке не говорят.

— Ладно. Допустим… А как тебе нравится поведение этой Томы? Вся в коже, в норке — при свидетелях, средь бела дня хватает прямо на улице грязного опустившегося типа и везет к себе!

— Стало быть, любит…

— Так любит, что за три месяца ни разу к нему не зашла?

— Она женщина, Леня, — напомнил дядя Семен. — Ты что, последовательности от нее ждешь? Увидела, ахнула, мигом все простила.

— Что простила?

— Откуда я знаю! Меня другое беспокоит. Две Тамары… И с обеими он встречался пол года назад…

— Что ж тут необыкновенного? — Леонид Витальевич привскинул плечи. — Отражал я, помню, одного присяжного поверенного — так тот сразу с тремя Жанеттами амурился.

— Бывает, бывает… — со скрипом согласился дядя Семен. — Только тут ведь еще, сам говоришь, и развод, и похороны, и разбитое зеркало! Как-то все больно одно к одному… Нет, Леня, что-то с этими Тамарами не так. Нутром чую…

Со стороны павильона подошел разочарованный Егорка.

— А ну его! — объявил он, присаживаясь на свободное отражение табуретки. — Надоело. Моет, драит… А чего вы не играете?

Дядя Семен молча показал ему карту. Егор всмотрелся — и, приуныв, поцокал языком. Вскоре тусклая боковина павильонной коробки разверзлась, и в глубокое Зазеркалье ступило потное раскрасневшееся отражение Василия Полупалова — взъерошенное, в пальто нараспашку и с полным мусорным ведром в руке.

— Ты чего там пел? — насмешливо спросил Арчеда.

— Разве я пел? — удивился вошедший. Вернее — вышедший.

— Еще как! Мы аж заслушались…

— Вась! — встрепенулся Егор, осененный блестящей идеей. — Картам-то кранты приходят.

— Ну… — отозвался тот.

— Ты бы там… это… когда он до тумбочки доберется…

— Попробую, — обнадежил Василий, вытряхивая отражение всевозможного домашнего сора прямо в серую неопределенность сумеречного мира.

— Куда ж ты рядом с павильоном! — искренне возмутился Леонид Витальевич.

Так уж вышло, что в своей творческой жизни он в основном отражал присяжных поверенных, студиозусов, нерепрессированных интеллигентов. Вот и поднабрался культурки.

Василий — тот больше пролетариев ваял. Карьеру начал аж в октябре 1917-го. Если не врет, то участвовал в массовке взятия Зимнего. До сих пор те зеркала вспоминает.

— Ничего! — отрубил он по-буденновски. — Обслуга уберет! А то совсем уже обленились. Да само распадется! Со временем… — Василий повернулся, но тут его окликнул дядя Семен:

— Слышь, Васенька… А скажи-ка адрес!

— Чей?

— Ну, где ты вчера отражал?

— A-а… Погоди, сейчас припомню… — Василий наморщил лоб. — Зеркало семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один. А зачем тебе?

— Так… Интересовались.

— Возвращается! — недовольно известил распорядитель. — Открывает дверь… Пошел, Василий!

Василий пошел.

Арчеда и Егорка с недоумением смотрели на ветерана.

— Не понял, — сказал Егор. — Дядь Семен! Мы ж насчет его баб все уже перетерли… Это ж разные Тамары!

Умудренный многовековым опытом ветеран бросил наконец на стол отражение бубнового туза и, поднявшись, огладил черные мешки под глазами.

— Да я не для нее, я для себя… Ну что? — задумчиво молвил он.

— Думаю, вряд ли к нему сейчас вся орава нагрянет. А если один мой заявится — не сочти за труд, Леня, отсигналь по аукалке! Адрес ты слышал. Лады?.. Ну и славно! А я мигом. — И, пока Арчеда и Егорушка пытались собраться с мыслями, сгинул ветеран стремительным цветным бликом в серых размытых безднах: надо полагать, по только что выясненному адресу.

— Чего это он? — озадаченно спросил Егор, все еще глядя вслед.

— Хм… Может, и правильно… — пробормотал в сомнении Леонид

Витальевич. — Глядишь, разузнает что-нибудь… Только зря он сам этим занялся! Мог бы и меня попросить — мой-то неизвестно где сейчас. Если и появится, то не скоро. — Расстроился, заморгал и, повернувшись к столу, принялся придирчиво рассматривать карту за картой, поворачивая каждую на свет.

— Дядь Лень, — позвал Егор. — А если ночью из тумбочки колоду вынуть, а утром на место вернуть?

— Зачем?

— Или не возвращать, — торопливо поправился Егор.

Отражение Леонида Витальевича Арчеды улыбнулось, огладило плешь, утвердило очки на переносице и, обернувшись, уставило на юного друга аккуратно подстриженную бородку.

— Наивный ты, Егорушка, — произнесло оно чуть ли не с нежностью. — Видишь, что с этими картами стало? Вот и с той колодой то же самое. Она же все три месяца в ящике была!.. Нет, если бы она за это время хоть раз в зеркале обновилась, тогда, разумеется, другой коленкор. А так — сменяешь шило на мыло. Какой смысл?

— Я видел, даже компьютер выносили…

— Сравнил! Компьютер-то — с пылу, с жару, только-только из зеркала, десять минут назад вырубили. И все равно! Час-другой поиграл — и зависает, тащи обратно! В Интернет выйти — лучше и не пробовать. Отражение же!

Из павильона вновь показался Василий с очередным ведром.

— Ну?! — жаждуще спросил его Егорка.

— Не до тумбочки пока, — буркнул тот. — Нестираного барахла навалом, и кровать укрепить надо, расшаталась. — Вывалив мусор, приостановился, покрутил головой: — Загонял, — пожаловался он с кривой усмешкой. — Лучше бы уж не перековывался. Интеллигент недорезанный! А куда Семена дели?

— Ну, ты ж ему адрес дал? Туда и отбыл.

— Чего он там забыл? — Василий встревожился.

— Уточнить хочет.

Отражение с тяжким подозрением уставилось на Арчеду:

— Что уточнить? Как я вчера облажался?!

— Господь с тобой, Вась! Насчет Тамары твоей…

Побагровев, Василий со злобой шваркнул пустое ведро себе под ноги.

— Нет, но зачем же за спиной-то козни строить? — заорал он. — Я ему — по-дружески, а этот…

— Не въехал ты, Вась, — попробовал объяснить Егор. — Без тебя тут одна дамочка приходила, а зовут тоже Томой…

— Ему что, на мое место захотелось? — не слушая, с пеной у рта гремел Василий. — Ну пусть попробует! Потаскает! Шкафы поворочает! Привык в своем Коринфе интриги плести!.. Эмпедокл долбаный! Здесь тебе не Коринф!

— Вася! — вскричал шокированный Леонид Витальевич. — Ты что несешь? Опомнись!

Василий стиснул зубы и подобрал ведро.

— Слышь, — проскрежетал он, остывая, — появится этот древний пластический грек, передай ему…

Страшно даже помыслить, что бы сейчас такое выговорил для передачи дяде Семену уязвленный Василий, но в этот миг вновь послышался сердитый приглушенный голос распорядителя:

— Полупалов, кончайте трепаться! Ваш выход…

Вернулся дядя Семен быстро, как и обещал. К тому времени Василий Полупалов, обессиленный долгим запоем, бурной ночью и чрезмерными физическими нагрузками, изнемог и уснул, упав поперек не-застеленной кровати. Что же касается хмурого его отражения, то, покинув павильон, оно сидело теперь за тающим помаленьку столом и недоверчиво слушало сбивчивые объяснения коллег.

При виде дяди Семена все смолкли.

— Вот так-то, ребятки, — сказал он. — Чутье меня еще никогда не обманывало. Истрина ее фамилия. Истрина.

Напряженная тишина сменилась оторопелым молчанием.

— Ничего не п-понимаю… — заикаясь, выговорил наконец Арчеда.

— К-как Истрина? А эта рыженькая тогда кого отражает?

— Боюсь, уже никого, — покашливая и хмурясь, отозвался дядя Семен. — Внешность ее, конечно, я там обрисовал… в общих чертах…

— Приостановился, вздохнул, посуровел. — Хотите верьте, хотите нет, но из всей этой бывшей компании так выглядела только вторая Васькина жена Ирочка. Рыжеватая, бледненькая, хрупкая.

— Покойная? — спросил Леонид Витальевич.

— Вот именно, — угрюмо отозвался дядя Семен. — Так что, выходит, самым догадливым из нас оказался Егор. Да уж, беда — откуда не ждали…

— Оповестить по аукалке! — ахнул незримый распорядитель (он тоже принимал участие в разговоре).

— И что это даст?

— То есть как? — В голосе распорядителя звучал страх. — Семен!

Очнись! Да если она проникнет в павильон, он же зеркало грохнет! Мы тогда все без работы останемся! Все! И я в том числе!

— Почему в прошлый раз не проникла?

— Да потому что там Василия не было! Неужели непонятно?

Ветеран подумал.

— Нет, оповестить, конечно, недолго, — молвил он. — А толку? Какие к ней могут быть претензии? Где вообще сказано, что персоналия имеет право принимать только облик живых людей?

— А предыдущее зеркало? Само разбилось?

Дядя Семен поморщился:

— Да не горячись ты… Там тоже дело темное. Ну сам подумай: если бы эта рыженькая тогда незаконно в него влезла — духу бы ее сейчас не было в Зазеркалье! А она здесь. Стало быть, ничего такого не натворила.

— Ждать, пока натворит?.. — Конец фразы как-то смазался — распорядитель метнулся к серой коробке павильона. — Всем зеркалам серии тринадцать эр-ка! Всем зеркалам серии тринадцать эр-ка! — послышался оттуда его задыхающийся голос. — Объявилась покойница, Ирина Полупалова… Может также назваться Тамарой Истриной… Сообщаю приметы…

— Эх! — сказал вдруг Егорка. — Зря мы тогда с тобой, дядя Семен, ее по тому адресу не направили! Пусть бы он там стеклышко грохнул.

— Все равно не понимаю, — болезненно морщась, перебил Леонид Витальевич. — Истриной-то она зачем представилась? Что за глупость!

— Глупость как глупость, — проворчал дядя Семен.

Василий молчал и лишь ошалело взглядывал на говорящих.

— Хорошо, а характер? — не унимался Арчеда. — Чего от нее ждать? Что о ней говорят вообще?

— О ком? — язвительно осведомился дядя Семен. — О покойной Ирине или об этой ее персоналии? С которой ты на, бирже познакомился.

Леонид Витальевич смущенно потрогал плешь. Действительно, характер человека и его отражение могут подчас разительно не совпадать. Вообще становление личности в Зазеркалье идет не менее сложно, чем в реальном мире. Взять хотя бы того же Егорку. Пришел из подвала — отморозок отморозком. Ну что такое подвал в подъезде девятиэтажки, объяснять не стоит. Трубы текут, пол с наклоном, в углу — мерзкая непросыхающая лужа. Можно себе представить, чего там Егорка наотражал и каких сцен насмотрелся. Думали, хлопот с ним не оберешься. А оказалось, славный паренек, куда приятнее своего оригинала. Сделаешь ему замечание — посопит, но выслушает… Побольше бы таких!

— О самой Ирине, конечно… — буркнул наконец Арчеда.

Дядя Семен уныло вздохнул, подсел к столу, пошевелил бровями, взял карту, бросил.

— Ирочку, пока та была жива, Тамаркино отражение терпеть не могло, — нехотя сообщил он. — И до сих пор терпеть не может.

— Погоди! — попросил Арчеда, берясь за лоб. — Опять все перепуталось! Кто Тамара, кто Ирина?

— Рослая, в теле — Тамара Истрина, — терпеливо пояснил дядя Семен. — Живая. А хрупкая, рыженькая — Ирина Полупалова… Так вот, Тамаркино отражение, с которым я сейчас говорил, до сих пор слышать не может спокойно про Ирину.

— Про покойную? — не поверил Леонид Витальевич.

— Вражда была, Леня, вражда. Ваську делили.

— Ну интересно! — зловеще всхохотнул тот. — Значит, если я обул тебя в реальности, то мы с тобой и здесь тоже должны стрелку забить?

— Персоналия-то — женская, — укоризненно напомнил дядя Семен. — Сорок с лишним лет одних баб отражала. Вот и нахваталась от них. Короче, ничего доброго об Ирочке этой я от нее так и не услышал. — Усмехнулся и продолжал сварливо: — Во всем она только одна и виновата: стерва, алкоголичка, жизнь Васькину сгубила, а потом еще и умерла — чуть ли не назло. Мужа не понимала, не ценила, талант он из-за нее в землю зарыл… Ну и так далее.

— Талант? — туповато переспросил Егор. — Какой талант?

Ему не ответили. Егорушка хмыкнул и недоверчиво тряхнул головой. Юному отражению, и вправду, трудно было уразуметь, о чем вообще речь. Ну, в Зазеркалье, понятно, без таланта никого как следует не отразишь. А в жизни-то какой может быть талант? Живи — и все. Делов-то!

— Так-перетак в три створки трельяжа мать! — взорвался вдруг Василий, до сей поры не проронивший ни слова. — Чтоб их, гадов, навыворот поотражало! Только-только на человека стал похож, с бухлом завязал, в дому прибрался… Да что ж там за сукины дети такие, в этой реальности! Мало того, что друг другу жизнь исковеркают, им еще и зеркала расколотить надо! Не склока — так революция! Зла не хватает…

Судя по всему, возмущался бы он долго, но тут в разговор опять влез незримый распорядитель.

— Внимание! — послышался его напряженный голос. — Заворочался! Просыпается… Полупалов, ваш выход! Малахову и Арчеде — приготовиться!

Все были настолько поражены последней фразой, что даже не сразу опомнились. Затем отражение Василия стремглав кинулось к павильону. Дядя Семен победно и многозначительно покосился на юного коллегу:

— Вот так-то, Егорка! Что я тебе говорил? Посмотрелся в осколок — и готово дело. Видишь? Явился мой соколик.

— А мо-ой? — разочарованно протянул тот.

— А у тебя, стало быть, не вышло. Я ж говорю: раз на раз не приходится.

Рабочее Зазеркалье теперь ошеломляло ясностью красок и богатством оттенков. Ощущение слоистости пространства исчезло. Правда, общий бардак всвязи с незавершенной уборкой скорее увеличился, чем уменьшился, но это уже был качественно иной бардак. Бардак, внушающий надежду на чистоту и порядок в будущем.

Отразиловка шла в общем и целом без накладок. В унисон. Чуть ли не с порога Василий вкратце поведал гостям о том, что с ним случилось вчера. Рассказ его был выслушан с одобрением.

— Молодец! — гремел, расхаживая по ковру, дядя Семен. — Хвалю! А то помирать он, понимаешь, вздумал!.. Зеркало-то! Смотреть приятно. Глянь, и ковер подмел!

Счастливый Леонид Витальевич Арчеда лучился улыбкой и все ловил момент, когда ему дадут вставить слово. Атташе-кейс, в котором, надо полагать, ждала своего часа выпивка и закуска, он держал обеими руками перед грудью. Рядышком с изнанкой зеркала из отражения стены выдавалась на манер лепной гипсовой маски праздная физия Егора, с тоской наблюдавшего снаружи за происходящим.

— Значит, говоришь, изловила тебя Томка? — громогласно вопрошал дядя Семен. — Молодец баба! Одобряю! Только так с тобой и можно! А то помирать он вздумал!

— Да ладно тебе, — пробормотал хозяин. — С чего ты взял-то?

— С чего? — рявкнул шумный гость. — А кто на Иришкином кресте обещал повеситься? Я те повешусь, козел!.. Правильно, Васька, давай оживай! Какие твои годы!

Он остановился передохнуть, и в разговор наконец удалось вклиниться Леониду Витальевичу Арчеде.

— Ну, ребятишки, — сказал он, ставя атташе-кейс на стол и предвкушающе потирая ладони. — Считайте, кончились наши черные денечки! Отломили мне в Москве кредит. Сколько — не скажу, не поверите. Приму вас обоих на работу, будете в потолок поплевывать и зарплату получать.

С этими словами он открыл атташе-кейс. Противу ожиданий, там не оказалось ни выпивки, ни закуски. Одни бумаги.

— Да пошел ты на угол! — немедленно взревел дядя Семен, успевший к тому времени вновь перевести дыхание. — Слыхали мы это все, слыхали! «У меня крыша! У меня то, у меня се! Еще два дня — и я хозяин города!» Ну сколько можно ловиться на одном и том же? Зуб даю — опять тебя, дурака, подставляют, а ты и рад!

— Ну, верняк на этот раз, Семен!

— И это слыхали!

Кто-то тронул сзади Егора за плечо. Он отпрянул от стены и обернулся. Перед ним стояла давешняя незнакомка, та самая, что представилась в прошлый раз Тамарой Истриной.

Левая бровь как бы слегка смазана.

А была ли она смазана у той яростной рыжеватой фурии, что привиделась недавно в осколке зеркала? Этого Егор не помнил.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Он там? — тихо спросила женщина, указав глазами на ртутно-серую стенку павильона, за которой по-прежнему гремел и бушевал трубный глас дяди Семена.

Растерявшись, Егор промычал нечто нечленораздельное.

— А эта?

— Кто?

Бледное личико выразило легкую досаду.

— А то не догадываешься!

— Догадываюсь, — осторожно промолвил Егор. — Все уже догадались…

Он смотрел на нее и не знал, что делать. Если она сейчас двинется к павильону, ее не задержишь. Одно отражение просто пройдет сквозь другое. Вообще такой поступок считается в Зазеркалье крайним неприличием, но раз уж она решила влезть в коробку да еще и в облике умершего человека, то, значит, и впрямь готова на все!

— Я-то тебе что сделал? — шепотом спросил он.

Рыженькая взглянула на него с таким недоумением, словно с ней внезапно заговорило отражение колоды карт или стола.

— Ничего.

— Он же зеркало грохнет! А у меня это первое воплощение!

— У меня тоже, — безразлично отозвалась она.

Внезапно дядя Семен перестал глушить округу и заговорил нормальным своим негромким ворчливым голосом. Надо полагать, вышел наружу. Егор немедленно выглянул за угол, и оказалось, что коробку покинули все скопом, включая Василия. Ну, слава Богу! В пустом зеркале ей появляться незачем.

— Куда это их понесло? — шепотом спросил Егор вышедших из павильона.

— Да придурок мой всех в ресторан поволок… — сердито сказало отражение Леонида Витальевича. — Кредит обмывать. Деньги карман жгут! А ты чего это шепчешь? — Тут Арчеда присмотрелся к Егору и вскинул брови. — Э! Что с тобой? Случилось что-нибудь?

Далее он осекся — и вместе с прочими уставился, замерев, на выступившую из-за угла павильона женскую персоналию.

Первым, как всегда, опомнился опытный дядя Семен.

— А-а! — завел он с преувеличенным радушием. — Ну и как вас теперь величать прикажете? Ириной или Тамарой?

Не отвечая, незнакомка неотрывно смотрела на отражение Василия Полупалова. Какое-то время казалось, что вопроса она не услышала.

— Ириной, — сказала она наконец, по-прежнему не спуская глаз с Василия. Тот только поеживался.

Женщина стояла в каком-нибудь шаге от Егора, и поэтому он с немыслимой ясностью видел, что бледноватое лицо ее оживает на глазах, делаясь все более подробным, а нечеткая и смазанная левая бровь прорисовывается — волосок к волоску. Впервые в жизни довелось ему наблюдать, как ненависть восстанавливает облик.

— Ну что ж ты на него так, девонька, смотришь? — с ласковой укоризной вопросил дядя Семен. — Он ведь ни в чем не виноват.

— Знаю, — отозвалась она.

— Ну да, ну да… Ветеран Зазеркалья приблизился к Ирине (Егорка посторонился) и, словно прицениваясь, обошел ее кругом. — Виноват тот, настоящий… Так?

— Да!

— А Иришка твоя, конечно, ангел… — Дядя Семен устало вздохнул. — Брось ты себя, девонька, обманывать. И Иришка была не сахар. Пила, истерики закатывала, да и погуливала тоже… Ну было ведь, признайся!

Отражение покойницы резко повернуло к нему исказившееся лицо — и стоящий неподалеку Егорка даже отшатнулся слегка. Она! Точно — она! Та самая, что уставилась на него тогда из осколка. Но почему ее отражение явилось именно ему? Может, думало, что Васька, да ошиблось?.. Егор невольно представил себе, как порожденная в мире людей ненависть раскатывается волнами по бесконечной череде Зазеркалий, и содрогнулся.

— А кто ее такой сделал? — срывающимся голосом начала Ирина.

— Он ее за четыре года изломал, Василий ваш! Вы же не знаете, какой она была раньше! А теперь ее нет! Нет ее! А он живет — и хоть бы что ему.

— Да погоди ты, — беспомощно проговорил дядя Семен, осторожно потрагивая женщину за плечо. — Ну как это — хоть бы что? Он и запил-то — сразу после похорон!.. Да еще, оказывается, на кресте ее повеситься грозился! Значит, любил.

Отражение Ирины Полупаловой усмехнулось, вернее — вздернуло по-звериному верхнюю губу.

— Много вы знаете! — бросило оно. — Запил он!.. Конечно, запил — как меня в зеркале увидел!

После этих слов стало очень тихо.

Где распорядитель? — взвизгнул внезапно Арчеда. Какого черта?! Почему этот придурок всегда смывается в самый нужный момент?

— А ну-ка уверни звук! — прикрикнул дядя Семен. — Еще ты нам тут истерику не закатывал! — И снова повернулся к Ирине. — Он что же, зеркало занавесить забыл?

— Занавесил, да плохо, — равнодушно отозвалась она. — Дырку оставил.

Дядя Семен глядел на нее — и кивал. Лицо его обрюзгло от жалости.

— Дальше-то что делать собираешься?

Ирина не ответила.

— А Тамарой почему назвалась? Истриной?

Дернула плечиком:

— Так… по глупости. Первое, что на ум пришло.

По тускло отсвечивающей стенке павильона гуляли радужные блески. На бирже происходил мощный всплеск — и размывшийся бок радужного шара клубился, подобно гигантской стае пестрых тропических птиц. Зрелище, конечно, грандиозное, далеко не каждый день такое увидишь, а тут никто даже головы не запрокинул. Не до того было.

— М-да… — с прискорбием молвил наконец дядя Семен. — Значит, решила еще раз Ваську пугнуть… А о себе подумала? Про нас я уже и не говорю… Ну, в прошлый раз он сам подставился, тут с тебя спроса нет. А теперь?

Женщина молчала.

— Да плюнь ты на него! Сколько ему осталось жить, Ваське твоему? Ну, тридцать лет, ну, сорок… Неужели так трудно подождать каких-нибудь сорок лет?

— Не собираюсь я его пугать, — враждебно отозвалась она. Голос ее звучал надломленно, и опять прорезалась в нем давешняя едва уловимая картавинка. — Думала, пережила уже… Хотела все сначала начать, на биржу подалась… А там — он! — Кивок в сторону оторопело заморгавшего Арчеды. — Болтал-болтал про себя, про труппу. Есть, говорит, у нас такой Василий Полупалов…

Отражение Леонида Витальевича стояло, впечатав ладони в грудь и приподняв плечи. Дескать, ни сном ни духом! Откуда ж я знать-то мог!

— Ой, не верю я тебе, девонька, ой, не верю, — молвил нараспев дядя Семен. — Знаешь, сколько на бирже отражений толчется? Миллиарды! И надо же! Встречается тебе — совершенно случайно! — именно та персоналия, что работает в зеркале твоего бывшего муженька. А зеркало, что характерно, новенькое. То есть в лицо тебя там не знают… Во совпадение, а?

— Э-э… почему бы, собственно, и нет? — робко проблеял Леонид Витальевич.

— Хорошо! Совпадение, — бодро согласился ветеран. — И что интересно: происходит все это не раньше, заметь, и не позже, а в тот самый день, когда Тамара Истрина ловит на улице Ваську и тащит к себе домой! Опять совпадение?

Ирина Полупалова медленно повернулась к дяде Семену.

— Он все-таки с ней? — не веря, спросила она, и голос ее дрогнул.

— После всего? Подонок! Так я и знала!

В следующий миг ее уже не было — взметнулась и растаяла в серых пространствах.

— Тьфу, старый дурак! — выругался в сердцах дядя Семен. — И черт меня за язык дернул! Главное, почти охмурил уже…

В глубоком унынии маленькая труппа вновь расположилась за доживающим последние дни полупрозрачным отражением кухонного стола. Столешница вся — в проталинах, ножки — того и гляди разломятся…

— В ресторан небось на гастроли не вызовут, — со вздохом сказал Василий, явно думая о другом.

— А!.. — с отвращением откликнулся Леонид Витальевич (тоже весь в каких-то иных мыслях). — Ресторан! Нашел, о чем вздыхать! Зеркала там хорошие, ничего не скажу, а состав — шантрапа! Так отразят, что мама родная не узнает… Но, конечно, работенка у них — не позавидуешь, — помявшись, вынужден был добавить он. — Посетители-то приходят, уходят… За день, бывало, рыл десять скорчишь… одно другого краше…

Умолкли. Радужные блики скользили по стене павильона все медленней — всплеск активности на бирже, очевидно, миновал свой пик и шел на убыль.

— После гражданской войны безработица сильная была, — ни с того ни с сего сообщил вдруг Василий со сдержанной грустью. — Стекла-то много побили… Устроился я в подпольный дом свиданий. А куда денешься — в чем-то отражаться надо! Зеркало в номере… Вот ты не поверишь, Леня: рябое, волнистое, да еще и вогнутое чуток. Так я в нем не то что десятерых — рыл по двадцать в день делал, если не больше. Мастер на все рожи! Вся, считай, клиентура моя была.

— Погоди-погоди… — оторопело прервал его Арчеда. — Клиентура — это в смысле… Ты что же, получается, сразу двух отражал?

— В таком зеркале? Запросто! Тем более — в постели! Что там отражать? Так, бывало, переплетутся — уже и сами не знают, где у них чего… — Снова затосковал, пригорюнился. — Эх… Неужели опять на биржу, а? Только-только устроились, жизнь стала налаживаться…

С недобрыми предчувствиями все четыре персоналии покосились на тускло-радужный шар.

— Странно, ей-Богу… — сказал Арчеда, спеша увести разговор подальше от болезненной темы. — А у меня вот после гражданской с трудоустройством даже и проблем не возникало… Вся интеллигенция в западные зеркала схлынула, мест — навалом.

— А сам чего же?

— Что мне там делать? Нет уж! Здесь отразился — здесь и останусь.

Следует заметить, что для персоналии сменить национальность обычно труда не составляет. В принципе, ничто не мешает вчерашнему отражению африканского негра возникнуть завтра в одном из зеркал Санкт-Петербурга белым человеком. Но это, скорее, будет исключение. На бирже давно все схвачено, и в чужую тусовку влезть не так-то просто. Кроме того, распорядители предпочитают принимать на работу тех, кто уже хорошо знаком с отечественной мимикой, жестикуляцией и шевелением губ. Быть русским в нашей с вами реальности — это, как известно, судьба, а по ту сторону зеркала — не более чем амплуа.

— А может, и зря мы с вами дергаемся, — раздумчиво проговорил дядя Семен. — Если бы Иришка эта захотела (в смысле — персоналия ее), она бы нас еще три месяца назад вычислила. Сразу, как только зеркало повесили. Вот вбили мы себе в голову, что мания у нее…

— Ты в этом сомневаешься? — буркнул Арчеда.

— Сомневаюсь, Леня, теперь уже сомневаюсь. Знаешь, что, мне кажется, ей было надо? На Васькино отражение посмотреть!

— Зачем?

— А ты прикинь самое простое: отомстила баба — и успокоилась. Решила жить дальше. Подалась на биржу. А там ей говорят: «Слышь, девонька! Да у тебя вон левая бровь поплыла. Это что за товарный вид такой? Нет, уж ты пойди сперва марафет наведи». А как его наведешь, если оригинал твой полгода назад помер? Значит, что? Значит, надо найти Ваську, посмотреть на него, вспомнить, какая он сволочь, зарядиться старой ненавистью, а потом — можно уже и на биржу.

— Хм… — Леонид Витальевич и Василий прикинули. Такой расклад им нравился гораздо больше.

— А давайте-ка по порядку! — оживившись, предложил Арчеда. — То зеркало, в котором она явилась Ваське, он разбил, так? Посещать другие зеркала в нынешнем своем виде она не имеет права. Иначе ее тут же выставят отсюда… м-м… на природу… и обратно уже не примут ни при каких обстоятельствах.

— А кто выставлять будет? — с интересом спросил* Егор.

Старшие отражения вроде как поперхнулись.

— Тихо ты! — шикнул Василий. — Разговорился!

Егорка моргал.

— Нет, ну правда, — понизив голос, с недоумением продолжил он.

— Ментовки здесь нет…

— Помолчи, — сурово повелел дядя Семен и, почему-то оглядевшись, тоже понизил голос: — Есть, Егорка, есть. Просто невидимая и никак не называется.

— Не понял! — простодушно признался Егор. — А откуда ты тогда знаешь, что есть?

Тяжелое лицо ветерана помрачнело, набрякло. Не иначе, что-то припомнил.

— Потому что видел, как это бывает, — глухо промолвил он, помолчав. — Не приведи Господь! Отчинит персоналия что-нибудь этакое… серьезное. И — пиши пропало. Пять минут на то, чтобы попрощаться, а потом подхватывает ее — вроде как сквозняком — и выносит к лешему через биржу из Зазеркалья. Иди вон в озере лягушек отражай… Так-то вот, Егорушка.

Несколько секунд юное отражение сидело неподвижно. На лице — испуг.

— А… если она… в смысле, персоналия… сама не знала, что этого нельзя?

— Ну как это не знала! Тебя ж, когда в зеркало принимали, сразу обо всем предупредили, верно? Что можно, что нельзя. Вот и с остальными так же.

— А чего ж ты меня вчера… — Егор ошеломленно оглянулся на павильон. — В пустую коробку… да еще сквозь стену!

— Сравнил! Это запрет административный. Ну влез ты в пустой павильон! Делов-то! Кто тебя там с той стороны увидит? Ну, нарушил, ну, так что ж теперь?.. Распорядитель поругает — и только. А вот в отразиловку самовольно вломиться, да еще и в образе покойника — это ты уже, считай, высший запрет преступил. Высший! Чувствуешь разницу?

Егорка встал. Физиономия его была задумчива. Постоял — и направился к серой коробке павильона.

— Э, ты куда? — окликнул его дядя Семен.

— Сам же говоришь: поругает — и только, — не оборачиваясь, отозвался тот.

Оказавшись в пограничном Зазеркалье, заглянул под стол, но отражения осколка там, естественно, уже не было. Надо полагать, вчера Василий в припадке трудолюбия выкинул его вместе с прочим мусором. Жаль…

Не обращая внимания на возмущенное шушуканье обслуги, Егор покинул павильон и, покопавшись в сваленной у входа груде неодушевленки, обнаружил искомое. Стеклянный ятаган заметно помутнел, однако выбирать было не из чего. Вернулся в отражение комнаты, хотел задернуть штору, но штора отсутствовала. Должно быть, отмокала в ванной. Тогда он просто пододвинул стул и, сев спиной к зеркалу, уставился в осколок. Потом вспомнил, что при этом еще нужно ругаться, и негромко ругнулся.

Честно сказать, Егорушка не столько хотел подманить таким образом своего по жизни двойника, сколько надеялся снова увидеть женское лицо из Зазеркалья-2.

Зачем? А черт его знает, зачем! То ли окончательно убедиться: она или не она, — то ли просто так, из нездорового любопытства.

В осколке смутно отражалась его собственная физиономия и ничьей другой становиться не желала.

Наличие в Зазеркалье ментовки, пусть даже незримой и безымянной, не на шутку встревожило Егора. Ментов он не любил уже в силу своего происхождения, и поэтому загадочная, гонимая персоналия Ирины Полупаловой стала ему теперь ближе и симпатичнее.

А ведь получается, что если бледненькое рыжеватое отражение покойной выставят из Зазеркалья-1, то одновременно из Зазеркалья-2 выставят отражение его отражения, а из Зазеркалья-З — отражение его отражения его отражения… и так далее. Интересно, куда? В предыдущее Зазеркалье?.. Нет. Во-первых, какой тогда смысл выставлять, а во-вторых, они же все, эти миры, друг от друга изолированы! Дядя Семен вроде врать не станет… Проще уж предположить, что отражения естественного порядка тоже как бы слоистые. А то неувязка выходит: в зеркалах их — до чертовой матери, а в воде — всего одно?

Так и свихнуться недолго… Егор опустил осколок и оглядел чистые, освобожденные от паутины углы. Там по-прежнему злобно перешептывались.

— Слышь, ребята, — искательно обратился он к сердитым невидимкам. — А стеклышко подновить никак нельзя?

Шушуканье смолкло. Обслуга всегда чувствует себя польщенной, когда с ней говорят на равных и тем более о чем-то просят. Невидимая рука (или что там у них?) изъяла из Егоркиных пальцев зеркальный ятаганчик, повертела, покувыркала.

— Нет, ничего тут не сделаешь, — прозвучал наконец приговор. — Пара дней — совсем потускнеет. А там и вовсе растает.

— Специалисты вы хреновы! — с досадой бросил он, отбирая осколок.

— А там, между прочим, — прозвучал откуда-то с потолка ликующий голосок, — распорядитель вернулся. Ох, и влетит сейчас кому-то!

— Ага! Гони дальше! — пробормотал Егорка, но на всякий случай поспешил выбраться наружу, причем не через ту стенку, что была обращена к полураспавшемуся столу, за которым они обычно играли в карты, а через противоположную. В крайнем случае можно будет соврать, что гулял вокруг павильона.

Однако зловредный пролетарий, кажется, не соврал. По ту сторону коробки вовсю уже шла разборка. Из общего гама проплавился ядовитый тенорок Леонида Витальевича Арчеды:

— Я хочу знать, в конце концов, есть у нас руководство или нет вообще? У меня вот создается такое впечатление, что нет!

Егор возблагодарил судьбу и, зашвырнув осколок подальше, устремился к месту событий.

— Можно подумать, я по личным делам отсутствовал! — героически отбивался незримый распорядитель. — Что ты себе вообще позволяешь, Леонид?

— Я бы даже осмелился предположить: по шкурным!

— Да дайте же договорить наконец!

— Действительно, Леня, одного только тебя и слышно, — недовольно произнес дядя Семен — и установилась относительная тишина.

— Значит, что мне удалось выяснить на бирже, — сосредоточившись, начал распорядитель. И тут же сорвался вновь: — Между прочим, это ты, Семен, на нас панику нагнал! Накрутил, напугал. Себя она не пожалеет, в павильон она прорвется! И я, дурак, купился: давай по аукалке трезвонить, всю округу зря перебулгачил… А эта самая Ирина, чтоб вы знали, Полупалова, уже три месяца как в списках на новые зеркала значится! В четырех очередях стоит! Мало того: она уже где-то успела поработать — целый месяц! Отморозки так поступают, я вас спрашиваю!

Персоналии переглянулись, лица их просветлели. Однако Василий хотел удостовериться во всем до конца:

— А чего ж она тогда в образе покойницы разгуливает?

— Да какое наше дело, в каком она образе разгуливает?.. И потом, прости, Василий, но на бирже принято показывать лучшую свою работу. Лучшую! Причем никого не интересует, жив этот человек или умер. Уж кто-кто, а ты-то, кажется, знать должен!..

— И как же ты все это выяснил? — подозрительно спросил дядя Семен.

— По своим каналам!

— Ах, по своим…

— Это во-первых, — сухим скрипучим голосом продолжал распорядитель, давая понять, что смута кончена и что впредь он ничего подобного допускать не намерен. — А во-вторых, позвольте вас поздравить. Нашего полку прибыло — вернее, скоро прибудет. Считайте, что отныне труппа состоит из пяти персоналий. Пятая — Тамара Истрина.

Егорка тихо отошел в сторонку. Теперь ему было просто жалко рыженькую бледную Ирину. Потом он вспомнил, что в жизни она приходилась мачехой тому, кого он отражает, и стало еще жальче. Остальные восприняли известие, скорее, с недоумением.

— Позволь, ты что, уже нанял кого-то?

— Да. И очень удачно.

— Не поторопился? А вдруг Тамара эта вообще сюда не заглянет?¹ Возьмет да и пошлет Васятку нашего куда подальше.

Распорядитель выдержал паузу. Авторитет его восстанавливался на глазах.

— По дороге в ресторан они заехали за Истриной, — пояснил он свысока. — Ночевать Василий будет сегодня у нее — зеркало семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один. Исполнителя на роль Полупалова там уже подобрали. А завтра они вдвоем с Тамарой намерены заявиться к нам. Так что готовьтесь, Василий. Бенефис грядет!

Дядя Семен хмурился и в сомнении жевал губами.

— Может, стоило сначала ту ее персоналию на гастроли вызвать? — спросил он. — Все-таки опыт, она ведь ее уже довольно долго отражает. А так ввод с колес получается.

— Ладно, не буду вас дразнить, — сжалился распорядитель. Судя по голосу, очень был доволен собой. — Раскрою свой маленький секрет. Отсутствуя, как тут изволили выразиться, по своим шкурным делам, заглянул я в зеркало семь эр-ка… ну и так далее… Посмотрел эту самую Тамару Истрину, а потом уже подался на биржу. Вдруг гляжу: ба! Что такое? Она! Подруливаю, представляюсь. «Простите, — говорю, — девочка, последнюю вашу работу не Тамарой ли Истриной звали?» Она глазенками — луп-луп! «Ой! — говорит. — А откуда вы знаете? Я ее пару месяцев назад в фирме одной отражала, только она уже оттуда уволилась». А?! Ничего себе находка?.. Так что обойдемся без гастролеров, Семен!

Ветеран Зазеркалья слушал — и лишь головой качал.

— Чудеса… — вымолвил он наконец. — И где ж она теперь?

— Обещала: с халтуркой одной разделается — прибудет.

Трудно сказать, что из себя представляла настоящая Тамара Истрина, но ее отражение Егору не понравилось решительно. Внешность Василий описал довольно точно: дама рослая, в теле, взбитые волосы цвета пакли. Все прочее явилось полной неожиданностью: вульгарная, хриплоголосая, бесцеремонная… Даже к оригиналу своему, судя по первой фразе, персоналия Тамары Истриной ни малейшего почтения не питала.

— Ну и вкусы у нее! — оглядев с головы до ног Василия Полупалова, язвительно выговорила она ярко накрашенными губами.

Затем, подбоченившись, окинула оком окрестности.

— Ну и что это за свалка вокруг павильона? — отрывисто спросила она.

Далее влетело обслуге. Нервная привередливая Тамара заставила незримых тружеников убрать всю распадающуюся неодушевленку до последнего окурочка, а потом еще потребовала вынести из коробки во внешнее Зазеркалье стол и стулья.

Ничего! По новой отразите! А этой рухляди… — брезгливый взгляд в сторону истаявших табуреток и кухонного столика, — чтобы я здесь больше не видела!

В общем-то ничего плохого в распоряжениях Тамары Истриной не было. Добавь она во все это каплю юмора или добродушия — и бесцеремонность ее показалась бы очаровательной. Не желала добавить. Или просто не могла. За неимением.

Полупрозрачная колода карт повергла ее в остолбенение.

— Ну вы совсем уже вообще! Лень у соседей новую попросить? — И решительной мужской походкой — вся в коже, норка нараспашку — двинулась к ближайшему павильону.

— И как вам наше новое приобретение? — искательно проскулил над самым ухом дяди Семена незримый распорядитель. — Колоритна, правда?

Кажется, он уже и сам раскаивался в содеянном.

— Колоритна… — с непонятной интонацией отозвался ветеран, задумчиво глядя, как катаются под вороненой глянцевой кожей плаща, подобно двум ядрам, тяжелые ягодицы. — Ох, колоритна…

— Да? — жалобно, с надеждой переспросил распорядитель. — Ну я тогда в павильон… Сцену готовить.

Некоторое время все молча смотрели вслед Тамаре.

— Васенька, — негромко позвал Арчеда, поправляя очки. — Ты в прошлый раз говорил: культура чувствуется. Или мне послышалось?

Но Василий Полупалов и сам был озадачен не меньше других.

— В том ее отражении — чувствовалась, — недоуменно сказал он.

— А в этом почему-то нет.

— А кто она вообще по жизни? Кем работает?

— Тебе ж сказали: уволилась из какой-то фирмы. Два месяца назад. Где работает сейчас — не знаю.

— Я бы тоже уволился, — подал голос угрюмый Егор. — Разок бы в зеркало взглянул — и уволился.

— Ох, помяните мое слово, господа, — болезненно закряхтел Леонид Витальевич. — Отпугнет она Тамару и от нашего стеклышка. Карикатура ведь.

— Да если бы карикатура! — мрачно заговорил опытный дядя Семен. — Ты посмотри, с какой она тщательностью все ее недостатки выпячивает! Не-ет, это не карикатура, Леня, — это работа. Причем не самая плохая. Только что ж она ее так не любит, Тамару-то свою?.. Ох, бабы, бабы… Загадкой были, загадкой остались.

— Слушайте, а может, все просто? — встрепенулся Арчеда. — Она ведь ее до сих пор только на службе отражала! Знаете, как бывает? Дома — лапушка, а на службе — сволочь сволочью.

— М-м… дай Бог, если так… — промычал дядя Семен. — Может, ты и прав. Присмотрится, обтешется.

Персоналия Тамары Истриной шла уже с добычей обратно. Приблизившись, одарила развратной улыбкой — и сразу стало заметно, что один из передних зубов у нее кривоват, а другой нуждается в починке. Бросила на стол потрепанную, но явно свежеотраженную колоду карт.

— Хотели новенькую всучить, нераспечатанную, — презрительно сообщила она. — Нет уж, говорю, нераспечатанной сами играйте!

— Спасибо, — растерянно поблагодарил культурный Леонид Витальевич, но ответа не получил.

Отражение Истриной скрылось в павильоне, и там вскоре стало шумновато.

— Да нет, не так, не так!.. — слышался ее капризный, с хрипотцой голос. — В том-то и дело, что все должно быть тусклым! До того момента как я войду, все должно быть тусклым.

— Нет уж, позвольте решать это мне, — дребезжал в ответ распорядитель.

Мужчины посмотрели на карты, потом друг на друга.

— Кстати, — сказал Василий, — про Ирину ей говорить?

Призадумались.

— Нет. Ну ее к черту! — мрачно молвил дядя Семен. — Тут же сбежит…

— Может, оно и к лучшему…

Снова задумались.

— Как хотите, а распорядитель наш — придурок редкостный, — подытожил впечатления Леонид Витальевич Арчеда.

Егорка молчал.

А потом наступило утро. В павильоне уже корректировали солнечный луч, падающий из лишенного шторы окна, и ругались насчет пылинок. Затем наконец прозвучало:

— Полупанов, приготовиться!

Василий встал.

— Ну что, — произнес он без особой радости. — Пойдем ломать комедию. — Вздохнул и признался с горечью: — Не представляю, как с ней в паре работать!

Персоналия Тамары Истриной уже стояла возле ртутно-серого куба и скорее лыбилась, чем улыбалась. Косметики на ее лице было отражено в избытке.

— М-милый, — сказала она Василию и вытянула губы хоботком.

Он взял ее под руку.

— Шампанское! Цветы! — скомандовал распорядитель.

Кто-то из невидимой обслуги сунул Василию большую бутылку, а Тамаре — завернутые в целлофан алые розы.

— Внимание! Истрина! Полупалов! Ваш выход.

Василий приоткрыл дверь и ступил в отражение комнаты первым. И то же самое сделал его оригинал в прямоугольном зеркале, висящем на противоположной стене. Брови у обоих одновременно вздернулись, рот виновато скривился.

— Ты извини, Том, — ловя краем глаза малейшее движение губ двойника, торопливо проговорил Василий. — Тут у меня бардак… Начал уборку — и как раз мужики нагрянули…

Безупречно копируя все движения оригинала, он отодвинулся в сторону. Партнерша переступила порожек. Остановилась.

— Господи, ну и морда у меня в этом зеркале!.. — раздался ее хрипловатый возглас, исполненный, впрочем, скорее злорадства, чем ужаса.

Где-то совсем рядом закряхтел недовольный грубовато поданной репликой незримый распорядитель.

— Да ладно тебе… — пробормотал вслед за оригиналом Василий, делая шаг вперед, — и тут случилось то, что поначалу он принял за обыкновенную, хотя и досадную накладку.

— А так? — неожиданно высоким надломленным голосом произнесла у него за спиной партнерша, хотя настоящая Тамара Истрина еще и рта не открывала.

В следующий миг оба лица по ту сторону зеркала исказились — и Василий, уже догадываясь со страхом, что происходит, оглянулся. Отражения умеют делать это стремительно — для людского глаза такое движение неуловимо. Однако сейчас Василий не просто оглянулся. Он оглянулся — и замер, забыв обо всем. Даже о собственном двойнике.

Вместо отражения Тамары Истриной посреди комнаты, устремив в зеркало беспощадные, прозрачно-серые, похожие на плавящийся лед глаза, стояла Ирина Полупалова — хрупкая, болезненно бледная, рыжеватая.

— Ну, здравствуй, — еле слышно выговорила она. — Узнаешь?

А в зеркале тем временем с неотвратимой медлительностью происходило неминуемое. Припадочно закатив зенки, рослая Тамара Истрина тяжко оседала на тщательно выметенный ковер, где уже валялись завернутые в целлофан розы. По сминающейся вороненой коже плаща плыли тусклые молнии отсветов. В глубине комнаты моталось перекошенное, беззвучно орущее лицо Василия, отводящего для броска руку с бутылкой.

Повторять его движения уже не было надобности.

Зеленоватая стеклянная граната угодила в самую середину зеркала. По нему медленно поползли, ветвясь, двойные трещины — и мир взорвался, распавшись на бесчисленное множество комнат с незашторенными окнами.

— Ой, козел я… Ой, козе-ол… — плачуще причитал где-то поблизости голос запоздало прозревшего распорядителя. Остальные потрясенно молчали.

Отражение Василия Полупалова открыло глаза. Павильона, естественно, не было уже и в помине. Все оцепенело смотрели на хрупкую рыженькую Ирину, казавшуюся теперь еще бледнее. Держалась она неестественно прямо, в прозрачно-серых глазах — страх и вызов.

— Эх, девонька… — стонуще, с болью выдохнул наконец дядя Семен. — Да что ж ты с собой, дурашка, сделала!.. Ну мы-то — ладно…

Отражение Ирины Полупаловой вздернуло задрожавшую верхнюю губу и попятилось. И вполне возможно, что точно так же попятилось оно в нескончаемой череде Зазеркалий. Тонкие, как у подростка, руки совершали странные судорожные движения, словно отбиваясь от незримых и пока еще слабеньких прикосновений.

— Думаете, все? — отчаянно выкрикнула она. — Думаете, нет ее больше? Он еще вспомнит! Над колодцем наклонится! К пруду подойдет!

Далее какая-то невидимая сила согнула ее пополам и неумолимо повлекла в сторону биржи. Егорка не выдержал — и так зажмурился, что даже звуки исчезли. В себя он пришел не скоро. Три старших его товарища по-прежнему стояли рядом, запрокинув сведенные страдальческими гримасами лица.

— Как же она ее так смогла отразить? — запинаясь, выговорил Арчеда.

— Как-как… — ворчливо отозвался дядя Семен. — Да она ее наверняка и корчила целый месяц в этой фирме… пока та не сбежала.

— Мало того, что все расколошматят — еще и душу наизнанку вывернут! — злобно цедил Василий. — Воспитывай их!.. Сами кого хочешь воспитают…

Он боялся, что контора окажется похожей на больницу — каким-нибудь невнятным, едковатым запахом, чистотой оттертых стен, строгими одеждами и заскорузлым цинизмом в глазах персонала.

Еще не хотелось попасть в богатенький офис: стандартный и комфортабельный, с натужными постмодернистскими картинами полупризнанных полугениев на стенах, мягкими коврами, кожаной мебелью (и не важно, что кожа обтерлась, обнажая пластиковую изнанку), с вежливыми до приторности девочками и хваткими молодыми менеджерами.

Ну а больше всего он боялся увидеть нечто с «домашней обстановкой», и не дай Бог — в духе «а-ля рус». Книжные шкафы с туго вколоченными книгами (как известно, западные муляжи книг стоят чуточку дороже, чем собрания сочинений многочисленных российских классиков), герань в горшочках, толстый сонный кот на диване, чаек из самовара и бормочущий в уголке телевизор.

Да он и сам не понимал, что его, собственно говоря, устроит. Мрачная пещера ведьмы? Лаборатория алхимика? Церковь?

А как должно выглядеть место, где можно поменять судьбу?

Нет, не снаружи — тут все как обычно. Обычная офисная дверь с видеоглазком, электронным замком и скромной вывеской. Старая московская улица, узенький тротуар и столь же узкая проезжая часть, спешащие прохожие и едва ползущие машины…

Выход был только один — войти. Стоять на улице до бесконечности под пронизывающим сырым ветром и февральскими минус пятнадцатью — удовольствие невеликое. Дотлевшая в руке сигарета уже обжигала пальцы. Видеоглазок, казалось, ехидно следил за ним. Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, синяя… нет, не так. Страшно ли тебе, маленький ослик?

Страшно. Ох, как страшно…

Он нажал кнопку под объективом. Замок сразу же щелкнул, открывая дверь. Помедлив секунду, он вошел.

Лестница на второй этаж, будочка с охранником. Против ожиданий, на вошедшего он даже не посмотрел — с увлечением читал какую-то книгу, все еще неторопливо убирая руку с пульта. Тусклый синеватый экран монитора, демонстрирующий увлекательный фильм «Московская улица зимой», охранника тоже не интересовал.

— Простите…

— На второй этаж, пожалуйста, — сказал охранник, на мгновение отрываясь от книги. — Туда.

Он стал подниматься.

Если предбанник наводил на мысли о «богатеньком офисе», то второй этаж разочаровывал. Больше всего это походило на небогатую государственную контору. Что-нибудь вроде НИИ по проектированию самоходных сноповязалок. Длинный коридор, на полу — протертый линолеум, стены выкрашены коричневой масляной краской и на метр от пола покрыты пластиком «под дерево», на часто натыканных вправо-влево дверях — таблички. ИНЖЕНЕР. ИНЖЕНЕР. СТАРШИЙ ИНЖЕНЕР.

Он обернулся:

— Простите, но…

— Вам во вторую дверь направо, — сказал охранник, откладывая книгу. — Проходите, не стесняйтесь.

— К инженеру? — полувопросительно спросил он.

— К инженеру.

По крайней мере это не походило ни на одну из его догадок.

Вторая дверь направо была приглашающе приоткрыта. На всякий случай он постучал и, лишь дождавшись «да-да, входите», переступил порог.

Сходство с бедным НИИ на полном гособеспечении усилилось. Стол из ДСП, дешевый крутящийся стул, старый компьютер с маленьким монитором и совсем уж неприличный матричный принтер, телефон… Господи, телефон с диском!

Но сам хозяин кабинета, молодой и розовощекий, выглядел куда приличнее. Костюм неброский, но явно не хуже чем «Маркс энд Спенсер», шелковый галстучек баксов за пятьдесят, часы на руке — пусть средняя, но Швейцария.

— Вы не удивляйтесь обстановке, — сказал хозяин кабинета. — Так принято.

— У кого?

— У нас. Вы — Соре, верно? Вы звонили утром. Садитесь…

Он кивнул, усаживаясь на шаткий венский стул. Именно так он и представился, без фамилии и отчества, всплывшим вдруг в памяти латинским словом, умом понимая всю наивность маскировки при звонке с домашнего телефона… и все-таки…

— А меня зовут Иван Иванович, — сказал молодой человек. — Нет, вы только не подумайте, что я шучу! Меня действительно так зовут, вот паспорт. Иван Иванович. Причем Иванович — фамилия. Ударение на предпоследнем слоге. Это важно.

Паспорт был немедленно выложен на стол, но Соре не рискнул взять его в руки. Пробормотал:

— Я не хотел бы называть свое имя… настоящее…

— Разумеется, — с готовностью согласился Иван Иванович. — Для меня вас зовут Соре. Какая разница?

— Ну мало ли… бухгалтерия не пропустит…

Иванович строго погрозил ему пальцем.

— Бухгалтерия вас никоим образом не касается! Мы не вступаем с вами в товарно-денежные отношения.

— А как же…

— Мне как-то неудобно вас звать только по имени, — вдруг заявил Иван Иванович. — Как же мне вас называть? Товарищ Соре — напоминает Щорса. Господин Соре — так это почти Сорос… Можно — месье Соре?

Человек, которого теперь звали месье Соре, согласно кивнул.

— Итак… — молодой человек подпер подбородок рукой, на миг задумался. — А как вы узнали про наше учреждение?

— Из газеты «Из рук в руки»…

— Да-да, вы же упоминали по телефону… — Иванович рассеянно взял свой паспорт, спрятал во внутренний карман пиджака. — Мы занимаемся исключительно гуманитарной деятельностью. По юридическому статусу мы — общественное объединение «От судьбы». Все наши услуги носят некоммерческий характер.

— Знаете, — честно сказал Соре, — когда я слышу про гуманитарную деятельность и некоммерческий характер, то хватаюсь за бумажник.

Иван закивал, грустно улыбаясь:

— К сожалению… так часто самыми благими словами прикрываются… Так вот, месье Соре, все, что мы вам предлагаем — обменять некоторое количество своей судьбы на некоторое количество судьбы чужой. Мы не взимаем деньги ни с одних, ни с других участников сделки.

— Тогда — какой ваш интерес?

— Благотворительность.

Иван Иванович улыбался. Иван Иванович был рад посетителю.

— Хорошо, — Соре кивнул. — Допустим, я вам верю. Объясните, что это такое — сменить судьбу?

Пожалуйста. Допустим, судьба готовит вам какой-либо прискорбный факт… например — упавшую на голову сосульку. Или крупные проблемы в бизнесе… или тяжкий недуг… или ссору с любимой женой… или подсевшего на наркотики сына…

Называя какую-нибудь очередную гадость, Иванович постукивал костяшками пальцев по столу, будто утаптывал ее в смеси опилок и формальдегида.

— Причем для вас наиболее печальными будут проблемы в семье. А для другого человека — его собственное здоровье или коммерческий успех. Для третьего — проигрыш любимой футбольной команды. От судьбы, как известно, не уйдешь, сама неприятность неизбежна… но можно ее заменить. Итак! Вы боитесь, что жена узнает о существовании у вас любовницы. Кого-то другого это совершенно не волнует! Зато он боится провалить важную коммерческую встречу. И вы меняетесь риском.

Последнее слово он выделил голосом настолько сильно, что Соре невольно повторил:

— Риском?

— Именно. Если неприятность еще не случилась, если вы только ожидаете ее — то приходите к нам и говорите: «Я боюсь того-то и того-то, что может случиться тогда-то и тогда-то». Мы подбираем вам взамен совершенно другую неприятность с той же вероятностью осуществления. Вот и все.

— Я могу выбрать эту другую неприятность? — быстро спросил Соре.

— Нет. Вы избавляетесь от какого-то совершенно конкретного страха, понимаете? Взамен у вас будет определенный риск, но совершенно другого плана.

— Как вы это делаете? — спросил Соре.

— А вы долго держались, — Иванович улыбнулся. — Многие начинают с этого вопроса… Скажите, что такое ток? Как работает телевизор?

— Я не физик.

— Но это не мешает вам включать свет, смотреть новости, пользоваться холодильником?

Соре беспокойно заерзал. Чего-то подобного он и ожидал.

— Я понял аналогию. Но мне хотелось бы быть уверенным…

— В чем? Вы верите в Бога? Боитесь, что здесь попахивает дьявольщиной? — Иван Иванович усмехнулся. — Могу вас уверить…

— Тогда в чем дело? Кто вы? Что это, секретные эксперименты?

— Господи, да где же тут секреты? — Иванович развел руками. — Наша реклама по всей Москве, в каждой крупной газете.

— Тогда…

— Только не говорите про космических пришельцев! — воскликнул Иван. — Ладно?

— Тогда вы — аферисты, — твердо сказал Соре.

— Мы не берем денег. Не требуем подписывать какие-либо бумаги. Вам ничто не мешает проверить. Ведь… вы чего-то боитесь?

Соре кивнул. Ах, как все было нелепо. Дурацкое объявление, которое он с удовольствием зачитывал знакомым. А потом этот нелепый страх… и случайно попавшийся на пути офис.

— Мне надо лететь. В Европу. По делам.

— Так, — доброжелательно кивнул Иванович.

— И я боюсь.

— Коммерческие проблемы?

— Я боюсь летать! — выпалил Соре. — Аэрофобия. Это не смешно, это такая болезнь…

— Даже не думаю смеяться, — сказал Иванович. — Билеты уже куплены?

— Да…

— Даты?

Он назвал даты, назвал даже номера рейсов.

— У вас нет врагов, которые могут подложить в самолет бомбу? — деловито осведомился Иванович.

— Да вы что!

— Тогда ваш риск, на самом деле, минимален. Хорошо, мы найдем человека, который поменяется с вами судьбой на эти три часа с четвертью… и обратно три с половиной… итого шесть часов сорок пять минут… давайте учтем люфт в полчаса на каждый взлет и посадку?

— Давайте час, — пробормотал Соре.

— Хорошо. Итак, ничтожный риск, но зато с большой вероятностью гибели, длительностью десять часов сорок пять минут… Можете лететь спокойно!

Соре скептически покачал головой.

— Это вовсе не психотерапия, — обиделся Иванович. — Все, теперь с самолетом ничего не случится! Если вдруг риск и впрямь был — то неприятность настигнет вашего партнера по обмену.

— Какая именно неприятность?

— Откуда мне знать? Отравиться вареной колбасой. Быть укушенным бешеной собакой. Мало ли есть смертельных, но редко случающихся опасностей? Кстати, колбаса — куда более реальная опасность! И на каждый предмет, на любое понятие, поверьте, найдется своя фобия. Кто-то боится дневного света — это фенгофобия. Кто-то боится есть — это фагофобия. Кто-то боится идей — идеофобия, кто-то боится числа тринадцать — тердекафобия, кто-то путешествий в поезде — это сидеродромофобия… — Иванович перевел дыхание и зловеще добавил: — А самая интересная, на мой взгляд, это эргофобия. Боязнь работы.

Соре невольно улыбнулся:

— Вы психиатр?

— Я? Что вы. Я инженер. Просто нахватался за время работы…

— Какой инженер?

— Человеческих душ.

— Вы шарлатаны и аферисты, — сказал Соре. — Честное слово, я не пойму лишь, какую выгоду вы хотите получить…

— Слетаете — и заходите снова, — дружелюбно сказал Иванович.

— Вдруг мы снова понадобимся?

— Если я слетаю благополучно… а так, скорее всего, и будет! — быстро добавил Соре, — это еще ничего не докажет.

— Докажет. Вот увидите.

На этих словах они и расстались. Соре все-таки пожал «инженеру» руку, но говорить «до свидания» было глупо, а «прощайте» — слишком уж выспренно.

Все-таки аферисты… но в чем смысл?

Выйдя в коридор он не удержался, прошел до конца — там обнаружился маленький чистенький туалет, потом обратно — стараясь идти рядом с дверями в кабинеты. Все двери были прикрыты, из-за каждой доносился негромкий разговор. Посетители у общественного объединения «От судьбы» были.

На лестнице ему встретилась женщина с заплаканным усталым лицом. Даже не глянула в его сторону… интересно, что за беду она хочет отвести? Может быть, ее ребенку предстоит операция? Или муж собрался уйти к другой?

Это ведь только от судьбы не уйдешь.

В Шереметьево было грязновато. Хорошо хоть, зима — нет духоты, которую не встретишь ни в одном аэропорту мира, кроме африканских и российских.

Соре стоял с таможенной декларацией в руках и искал глазами, куда бы приткнуться. Слишком людно. Слишком шумно. Слишком грязно. И никто здесь не боится летать на самолетах… только он один…

— Дяденька, — тихонько позвали его со спины. — Подайте, сколько не жалко…

На миг Соре забыл обо всех своих страхах. Уж слишком нелепая была картина — маленькая, лет восьми — десяти девочка, красиво причесанная, дорого и модно одетая, с маленькими золотыми сережками в ушках — и с протянутой рукой.

Хотя чему удивляться? Обычных побирушек из международного аэропорта быстро выдворили бы секьюрити. Это вам даже не «солидный Господь для солидных господ». Это солидные нищие для солидных господ.

— Шла бы ты в школу, девочка, — проникновенно сказал Соре.

— У нас с девяти часов занятия, — сообщила девочка и, мгновенно утратив интерес, двинулась к следующему потенциальному спонсору.

Соре смотрел ей вслед, разрываясь между желанием сказать что-нибудь укоризненно-ехидное и брезгливой жалостью — к маленькой, совсем не бедной, но уже профессиональной попрошайке.

И тут мир раздвоился.

Он уже отвернулся от девочки. Он нашел кусочек стола и быстро заполнял строчки декларации… оружие… наркотики… валюта… книги… антиквариат… компьютерные носители информации…

Он сидел в темной комнате, а пыльные шторы превращали раннее утро в ночь. Телефон стоял на столе перед ним, обычный старенький телефон от которого нельзя было оторвать взгляд, потому что если сейчас он позвонит… если он позвонит…

Соре прошел на регистрацию, нырнул в пискнувшие воротца металлоискателя (опять забыл вытащить ключи), присел на лавочке в накопителе.

Соре сидел, поглаживая белый матовый пластик телефона. Боролся с желанием снять трубку и услышать гудок, убедиться, что линия исправна.

Соре шел по длинной кишке пристыкованного к самолету трапа.

Соре опустил голову на стол и смотрел на телефон. Как жалко, что на аппарате не написан номер.

С кем он поменялся судьбой? Кто ждет звонка, и чем этот звонок столь страшен?

Неважно. Теперь самолет не упадет. Он поменялся судьбой с тем человеком, кто ждет сейчас звонка. Сменил риск авиакатастрофы на риск звонка… очень маленький риск, если верить Ивановичу…

Он не боялся телефонных звонков. Он вообще терпеть не мог, когда телефон отключен. Соре смотрел на телефон с любопытством и ленивым ожиданием.

А тот, с кем он поменялся судьбой, не боялся летать. Соре смотрел, как уносится вниз земля, как самолет закладывает вираж, как подрагивает кончик крыла.

Когда стюардессы стали разносить завтрак, он сидел и улыбался, глядя на плывущие за иллюминатором облака.

Второй визит дался куда легче. Соре больше не мялся у входа. Коснулся кнопки звонка, открыл приветливо щелкнувшую дверь.

— Проходите, — дружелюбно сказал охранник. Как ни странно, но казалось, что он узнал посетителя.

Соре не стал уточнять кабинета. Вторая дверь направо — она вновь была приоткрыта. Инженер человеческих душ Иванович стоял у окна и смотрел на серый подтаявший снег.

— За вчерашний день два человека сломали ноги на этой улице, — сказал он. — Представляете? Трезвые, нормальные люди. Шел, упал, очнулся — гипс… Здравствуйте, месье Соре.

— Здравствуйте, Иванович.

Руки инженеру он все-таки не протянул. Что-то удержало. Это было словно признаться в полной капитуляции.

— Все прошло нормально? У вас нет претензий?

Иван Иванович вовсе не иронизировал. Смотрел пристально, с любопытством, будто даже надеясь услышать упреки.

Нет, — Соре покачал головой. — Никаких претензий… все, и вправду, работает.

Широко улыбнувшись, Иванович указал на мягкое кресло, занявшее место ветхого стула. Да и телефонный аппарат на столе оказался нормальным «Панасоником». Дела у фирмы явно шли в гору.

— Я что-либо должен вашему… объединению? — спросил Соре, прежде чем сесть.

— Ничего. У нас гуманитарный некоммерческий проект.

Соре сел. Хозяин кабинета занял свое место напротив.

— Так не бывает, — сказал Соре. — Я не понимаю, как вы это делаете… я даже не понимаю, что, собственно говоря, вы делаете! Но бесплатного сыра не бывает. В конце концов, содержание этого офиса…

— Месье Соре, — укоризненно сказал Иванович. — Прошу вас, не надо предлагать нам деньги или услуги. Иначе мы будем вынуждены прервать с вами все отношения.

— Какие еще отношения?

— Будущие. Ведь вы хотите произвести обмен судьбы еще раз?

Врать было бессмысленно. Заготовленная заранее речь: «Мне это не столь уж и важно, но я хотел бы еще раз ощутить, что именно и как вы делаете» — показалась Сорсу до невозможности фальшивой.

— Да. Я хочу… обменять свой риск.

— Опять полет?

— Нет… — Соре замялся. — Это глупо звучит, вероятно…

— Любовь? — негромко спросил Иванович. — Что вы, месье Соре. Любовь — это самое чудесное из человеческих чувств. Сколько прекрасного и сколько трагического сплелись в одном слове. Божественная чистота и низкие интриги, святое самопожертвование и гнусные предательства… Очень, очень часто к нам приходят люди, спасающие свою любовь… Какова вероятность?

— А? — переход от высокого стиля к сухой арифметике был слишком резок. — Какая еще вероятность?

— Того, что вам откажут.

— Я не знаю.

— Расскажите мне все, месье Соре.

О таких вещах говорят либо близким друзьям, либо совершенно незнакомым людям. Но Соре начал рассказывать. Все, без утайки. В какой-то момент он поймал себя на том, что достает из кармана фотографию, а Иван Иванович, участливо обняв его за плечи, кивает и говорит что-то одобрительно-успокаивающее.

История, старая как мир. История, банальная как мир. Он уже год как развелся с женой. Хорошо развелся, по-мужски, интеллигентно. Оставив и квартиру, и машину, позванивая по праздникам и посылая цветы ко дню рождения. Детей не было. Квартирный вопрос не успел его испортить — он хорошо зарабатывал.

Вот только та, ради которой он ушел от умной, красивой и удобной во всех отношениях женщины, не торопилась выйти за него замуж.

Показалось — или глаза Ивановича и впрямь стали оживленно поблескивать?

— Я бы оценил ваши шансы как двадцать — двадцать два процента, — сказал Иванович наконец. — Это такой тип женщин… нет, я не хочу сказать ничего плохого… но семейная жизнь редко их привлекает. Она должна по-настоящему вас любить.

— Вот я и хочу, чтобы она любила.

— Не любовница, а жена, — Иванович кивнул. — Это очень здорово, месье Соре. Это так редко сейчас встречается! Итак — у вас один шанс из пяти. Вы согласны обменять свою судьбу, исходя из этих условий?

Что-то царапало. Что-то смущало.

— Какой риск я получаю взамен?

— Давайте оценим последствия отказа, — неожиданно легко стал объяснять Иванович. — Вы ведь не покончите с собой, если она откажет. Не сопьетесь, не уедете на край света. Вы просто будете страдать — около года, возможно — полтора. Итак, вашим риском станут тяжелые душевные страдания на протяжении полутора лет… впрочем, что я говорю! На протяжении года.

— Почему я буду страдать?

Иванович развел руками.

— Это не болезнь, вероятно, — рассуждал Соре вслух. — Не смерть кого-то из близких… я не прощу себе, если поменяю свое счастье на чужую беду.

— Разумеется, — быстро вставил Иванович. — Мы не затрагиваем других людей. Это исключительно ваш выбор и ваш риск.

— Она будет со мной? — еще раз уточнил Соре.

— Да, — быстро ответил Иванович. — Да.

— Я согласен.

На этот раз все было иначе. Они встретились в ресторанчике на Таганке, в приличном, пусть и шумноватом месте. Едва увидев ее, Соре понял — она знает. Чувствует, зачем он позвал ее сюда, на место их первой встречи (два года, а словно все было вчера, когда он был моложе, то не верил в такие сравнения). Женщины часто чувствуют загодя, когда им должны признаться в любви, а уж предложение выйти замуж почти никогда не застает их врасплох.

Они выпили по бокалу вина, Соре говорил о какой-то ерунде, она отвечала… и все сильнее и сильнее ему становилось ясно, каким будет ответ на еще непроизнесенный вопрос.

А раздвоения не было. Может быть, на этот раз его и не должно было быть, ведь Иванович не спрашивал насчет времени?

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Соре.

Она долго смотрела ему в глаза. Ну что же ты медлишь, — хотелось крикнуть Сорсу. Твои родители спят и видят, как мы поженимся. Твои подруги сходят с ума от зависти. Все твои тряпки куплены на мои деньги. Ты студентка заштатного вуза, а я еще не стар, я обеспечен, я люблю, я обожаю тебя…

Она медленно покачала головой.

В кармане Сорса зазвонил мобильный телефон.

Он выхватил трубку, чтобы хоть как-то оттянуть ее ответ. Изреченное слово становится правдой, но пока оно еще не произнесено — возможно все.

— У нас проблема, — даже не здороваясь, сказал его компаньон. И голос был таким, что сразу становилось ясно — и впрямь проблема. — Вагоны остановили на таможне… что-то не в порядке с декларацией…

Он знал, что именно не в порядке. Знал это и Соре. Но о таких вещах не говорят по телефону.

— Я занят, — сказал Соре.

— Да ты что! — закричал его компаньон, с радостью переходя от уныния к злобе. — Ты понимаешь, что случилось?

Соре выключил аппарат. Снова посмотрел на девушку. И сказал:

— Кажется, моей фирме конец. Допрыгались. Ладно. Ты выйдешь за меня замуж?

— Ты это серьезно?

— Да.

— О фирме?

Соре кивнул. И увидел, как теплеют ее глаза.

— Тогда что ты здесь делаешь? Тебе теперь не до игрушек.

— Ты никогда не была для меня игрушкой, — сказал Соре. И подумал — пораженно, растерянно, что она и впрямь не понимала того, что для него казалось само собой разумеющимся. Она не игрушка, с которой он ездит на теплые тропические острова и ходит по кабакам. Она для него — весь мир. Вся жизнь.

Она взяла его руку в ладони и прошептала:

— Сядешь в тюрьму — разведусь. Понял? Я женщина молодая и горячая.

В тюрьму Сорса не посадили.

До этого было близко. Фирма трещала по швам, бухгалтер пила валокордин столовыми ложками. Сорса вызывали на допросы по два-три раза в неделю. Потом взяли подписку о невыезде — как раз накануне свадьбы. Веселья на свадьбе не было, родственники сидели словно пришибленные, большинство деловых партнеров проигнорировали приглашение, компаньон быстро и умело напился. Арестовали, а потом выпустили бухгалтера. Компаньон внезапно исчез из Москвы, прихватив немногую оставшуюся наличку. Следователь, молодой и энергичный, не то из этой, новой, очень честной породы юристов, не то хорошо имитирующий государственность своего подхода, сказал: «Я бы поставил десять к одному, что вы сядете. Может быть, ненадолго. На год, полтора. Но сядете».

Но Сорса не посадили.

Выходя из двери под скромной офисной вывеской, он поскользнулся на невесть как долежавшем до середины апреля клочке подтаявшего снега, упал и получил тяжелый сочетанный перелом. Боль была дикая, он даже потерял сознание. Его оперировали, соединили сломанные кости таза, посадили на титановый болт шейку бедра, почти полгода он провалялся в больнице — пусть и в дорогой, комфортабельной палате, но все-таки не вставая с койки. Жена приходила к нему каждый день, сразу после института, глупенькая девочка, которая так неудачно вышла замуж за разорившегося бизнесмена. Приносила фрукты, бульон, какие-то неумелые, подгорелые пирожки. Приохотила его к чтению Вудхауса и Гессе. Жаловалась на то, как одиноко и грустно в большой квартире, рассказывала «вести с фронтов».

Следователь утратил интерес к Сорсу. Его компаньон, чьи подписи и стояли под большинством незаконных контрактов, был объявлен в розыск Интерполом. Бухгалтер уволилась. Но фирма кое-как жила, даже приносила небольшую прибыль, и, уходя от Сорса, его молодая жена до поздней ночи просиживала в офисе — пыталась склеить треснутое доверие и связать порванные нити.

Соре лежал на кровати, смотрел телевизор и вспоминал Ивана Ивановича: «Вы согласны поменять судьбу из расчета восьми процентов удачи? В тюрьму вы не сядете, это я гарантирую».

Десять к одному.

Восемь процентов.

Соре улыбался.

Октябрь был теплым, неожиданно теплым для Москвы. Соре оставил машину за два квартала от офиса, у метро, припарковаться ближе было бы трудно, да и врачи советовали ему больше ходить. Поздоровался с охранником и прохромал на второй этаж.

Инженер человеческих душ Иван Иванович (с ударением на предпоследнем слоге) встретил его у двери. Пожал руку, даже сделал попытку подвести к креслу.

— Не надо, — сказал Соре.

Иванович кивнул. Печально сказал:

— С вами было интересно работать. Вы ведь зашли попрощаться?

Соре кивнул. Поинтересовался:

— Всем хватает трех раз?

— Кому как, — уклончиво сказал Иванович. — Нет, ну вы скажите мне, месье Соре, почему всех так раздражают эти два процента? Ведь это совсем небольшие комиссионные. За услуги подобные нашим плата была бы столь высока… я боюсь — не по карману большинству граждан. А тут — всего два процента!

— Я и сам не знаю, — ответил Соре. — Я много думал. Ведь и впрямь — мелочь. Два процента риска. К тому же основное обещание вы выполняете. Но есть в этом что-то…

Иванович напряженно слушал.

— Что-то бесчестное, — кое-как сформулировал Соре. — А сколько получаете вы лично?

— Полпроцента с каждого клиента, — признался Иванович. — Остальное идет выше. Вы же сами понимаете. Как часто сильные мира сего гибнут в катастрофах, болеют неизлечимыми болезнями, теряют близких, попадают в скандальные истории?

— Ну, всякое бывает, — не удержался Соре.

— Эх, вы бы знали, месье Соре, что должно было происходить на самом деле, — таинственным шепотом сказал Иванович. — Что ж… удачной вам судьбы.

— Спасибо, — Соре встал, тяжело опираясь на подлокотник. — И вам счастливой судьбы.

Они пожали друг другу руки вполне по-дружески.

У дверей Соре все-таки остановился и спросил:

— Скажите, Иванович, а приходят к вам счастливые люди? Менять ненужное счастье на нужное?

— Что вы, месье Соре! — Иванович развел руками. — Разве бывает счастье ненужным? Это уже не счастье, это горе. Месье Соре, все-таки рано или поздно…

— Нет, — Соре покачал головой.

— От судьбы не уйдешь, — напомнил Иванович.

— А вы не судьба, — Соре уже шагнул к двери, но все-таки не удержался и добавил: — Вы только два процента судьбы.

Раз в десять или сто лет я устраиваю генеральную уборку, которая постепенно застревает в книгах и бумагах. Как ледокол в вязких льдах. Но до момента, когда я признаю поражение, кое-что появляется на свет Божий, и я сам удивляюсь: как же я мог забыть о таком сокровище!

В последний раз я искал безнадежно утраченное навершие для полкового знамени, вещь громоздкую, потерять которую нелегко даже в Зимнем дворце. И вот, углубляясь в подписьменностолье, я наткнулся на папку, которая хранила рисунки и почеркушки, портреты и шаржи людей знакомых и малознакомых, сделанные во время семинаров, посиделок, заседаний и конференций… И я вдруг пожалел, перебирая их, что почти всегда отдавал портреты своим жертвам, а то и выкидывал. Сумей я разглядеть в них свое Творчество, их сохранилось бы в десять раз больше и они в сумме представляли бы исторический интерес.

И все же я решил: прежде чем папка снова утонет в бумагах, вытащу из нее несколько случайных и не всегда достойных портретов, связанных с моей деятельностью на ниве фантастики. Оправданием их публикации служит лишь то, что они сделаны с натуры, а некоторые герои даже чем-то напоминают самих себя.

Но лучше я подтолкну вас к узнаванию, чтобы потом не разводить растерянно руками. Благо люди эти известны читателям «Если», и за годы существования журнала каждый из них либо печатался на его страницах, либо о нем говорилось.

Первым человеком, с которым я работал в кино, был Ричард Викторов. К тому времени он был известен как режиссер «Отроков во Вселенной» и «Москвы — Кассиопеи» — фильмов, знаменующих новое направление в нашей фантастике. Мы сделали с ним «Через тернии к звездам» и «Комету». К моему горю, Ричард умер, не завершив последнего фильма, а учеников и последователей у него не нашлось.

Владимир Тарасов, человек крупный и громкий, известен тем, что создал на «Союзмультфильме» несколько фантастических короткометражек, свежих и оригинальных, например, «Контакт», «Возвращение». Мы с ним вместе сделали мультфильм «Перевал». Володя наивно гордился тем, что у него в группе работают два доктора наук — сценарист Булычев и художник Фоменко. В результате фильм, на мой взгляд, получился слишком умным.

Георгий Гуревич — один из моих первых кумиров в фантастике. Сразу после войны в 1947 году он опубликовал небольшую книжку «Человек-ракета», в которой поведал о том, как спортсмен достигал вершин в беге, приняв некие препараты. Это было необычно для жалкой фантастики тех лет, к тому же совпало с кампанией против космополитов. В общем, Гуревичу сильно врезали за попытку опорочить советских спортсменов. Я встретил его уже солидным пожилым джентльменом, обогнавшим свое время, но не нашедшим места в фантастике наших дней. Несмотря на это, он всегда сохранял достоинство и порядочность.

В числе первых фантастов, которых я увидел воочию, был Александр Мирер. Это было лет сорок назад в доме переводчицы Нелли Евдокимовой. Мне жаль, что рисунки того времени не сохранились. Я отыскал набросок куда более поздний, десятилетней давности. Читатели «Если» знают А. Мирера по прекрасным переводам в журнале, но на самом деле — это вдумчивый, глубокий писатель.

Там же я встретил Аркадия Стругацкого, но рисовал его куда позже, в Репино. Жаль: кто-то взял у меня пленку, на которой Аркадий с Мишей Ковальчуком, известным под псевдонимом Вл. Гаков, резвились, примеряя у меня каски и кивера. Пленка сгинула, и кажется, единственный отпечаток сохранился у Ковальчука.

С Валентином Берестовым я познакомился в бытность мою в журнале «Вокруг света». Хотя все знают этого милейшего и деликатнейшего человека как детского поэта, я его ценю как фантаста. И если бы мне довелось составить антологию лучших фантастических рассказов всех времен, я включил бы туда его «Алло, Парнас!». Впоследствии только ленивый не эксплуатировал эту тему. Но Валя был первым.

В мае 1991 года молодое тогда издательство «Текст» устроило нечто вроде семинара в Ялте, куда Виталий Бабенко свез многих писателей и редакторов. Заботился обо всех крымский представитель «Текста» молодой фантаст Даня Клугер и его сказочной красоты сестра. Теперь Даня живет в Израиле и пишет в основном детективы.

Там же я в последний раз встретился с милейшим Борисом Штерном. Бывают такие юмористы (чаще всего родом из Одессы): они вас веселят, а глаза всегда грустные. Как-то мы с Геннадием Прашкевичем объявили Борю полковником гагаузской национально-освободительной армии, не подозревая о приднестровском конфликте, до которого еще оставалось несколько месяцев. А вы говорите, что фантасты не умеют предугадывать события! Мы же даже его погоны втроем обмыли!

Мой хороший друг Сева Ревич был бесстрашным критиком и знатоком фантастики в те годы, когда это было опасно. После него осталась книга серьезных и умных статей, которую он посвятил своей жене Тане Чеховской, умершей раньше. А он жил лишь для того, чтобы закончить эту работу. Поставил точку и погиб. И книгу выпустил в свет его сын Юра.

Он был таким большим, красивым и добрым человеком, что судьба его в кино не могла сложиться счастливо. Его лучший фильм «Король-олень» сегодня почти забыт, а наша с Павлом Арсеновым совместная работа «Гостья из будущего» шла с таким трудом, с таким сопротивлением редактуры «Экрана» и так не понравилась на телевидении, что ей даже не дали первой категории… Так же трудно шел и «Лиловый шар». И сердце у Павла не выдержало… В доме, где стоят великолепные, вырезанные им из дерева скульптуры, и сегодня живут две чудесные женщины — его жена и дочь. Мне хочется, чтобы они были счастливы.

Имя Исая Кузнецова обычно связывают с приключенческим кино. Вместе с А. Заком он написал сценарии таких бестселлеров, как «Достояние республики» и «Пропавшая экспедиция». Но в кинофантастике его заслуги очевидны: «Москва — Кассиопея» и «Отроки во Вселенной» принадлежат его перу. Исай написал хороший фантастический роман, который так и не был опубликован.

Для сравнения (а впрочем — ради справедливости) предлагаю вашему вниманию мой портрет, созданный твердой рукой Игоря Масленникова, режиссера, снявшего, в частности, «Шерлока Холмса» с Ливановым и Соломиным. Конечно, мне не хотелось таким быть, но куда денешься…

Я начал писать стихи, когда мне было четырнадцать лет. В моей жизни случилась трагедия: мне должны были вырезать гланды.

А в те времена к такой операции относились серьезно. Для подготовки к ней меня положили в больницу. За день до операции я очень испугался. Ночью я не спал — спешил оставить след на Земле, на случай если операция закончится неудачно.

И я написал героическую поэму. Похожую на «Руслана и Людмилу», только хуже.

С тех пор я подозреваю, что Пушкину тоже вырезали гланды.

К десятому классу я перешел на лирику. На первом курсе института показал их настоящему факультетскому поэту Андрею Сергееву. Андрей стихи оценил невысоко и посоветовал ни в коем случае не показывать их даме сердца, ради которой эти стихи и были созданы. Я подчинился Андрею.

В своей знаменитой и отмеченной Букеровской премией книге «Альбом для марок» Андрей отозвался о моем творчестве снисходительно. За это я на него не в обиде.

Но, кроме того, признался, что ходил на свидания с дамой моего сердца и даже был разочарован социальным составом гостей на ее дне рождения.

Вот это обидно.

В те дни он забыл мне об этом рассказать. С тех пор я не писал стихов много лет. И ничего не писал, кроме статей в стенгазету и автобиографий, впоследствии перешел на научные монографии, с них переехал на фантастику, но завет Андрея блюл и рифму от себя гнал.

Лишь несколько лет назад обнаружил, что в ящиках письменного стола вперемежку с отвергнутыми или рискованными рукописями лежат стихотворные листки. Происхождение их было неясно, но все они были написаны на моей пишущей машинке. Поэтому я счел их своими.

Дело в том, что мы — страна, где все предпочитают заниматься не своим делом. Балерины гордятся тем, что выращивают пингвинов в Каракумах, писатели вырезают поэму Ершова на рисовом зерне, воры занимаются благотворительностью, а благотворители… (можете закончить фразу по вашему усмотрению).

Раз мы страна злостных дилетантов, то я — дилетант-рецидивист. И продолжаю писать стихи.

Очередная новинка издательства «Новая космогония» — роман Алины Лещининой «Путь, уводящий в облака» — оставляет легкое недоумение: на какого читателя рассчитана книга? Потребителя «мэйнстрима» отпугнут очевидные атрибуты жанра фэнтези: поединки на холодном оружии, странные артефакты, попадающиеся героям на каждом шагу, противостояние двух Сил с большой буквы. Горячему же поклоннику фэнтези вряд ли понравится обрывочное изложение, когда каждая история рассказывается с середины и не доводится до конца, а также подмена действия утонченными переживаниями главных героев.

Представители фэндома частенько пытаются пробиться в печать с текстами такого рода, выдавая свое неумение работать над формой и композицией за особенности авторского замысла, если только не за «самую достоверную хронику». При этом антураж этих текстов совсем не обязательно фэнтезийный, это может быть, к примеру, «космическая опера» с сильными аллюзиями на любимый телесериал. Иногда подобные творения удается даже издать (яркий пример — печально знаменитая «Черная книга Арды»), но результат обычно выглядит удручающе.

Итак, роман начинается с того, что главной героине по имени Линн (явное alter ego автора, на что указывает и созвучие имен) аккурат в день девятнадцатилетия подбросили под дверь белую игрушечную крысу с приклеенной к хвосту запиской: «Я очень страшная крыса! Я пришла поиграть с тобой в интересную игру». По почерку Линн опознает свою бывшую лучшую подругу Альриссу и теперь теряется в догадках: что означает сей странный подарок? Из ее размышлений мы узнаем, что мир устроен совсем не так, как нам кажется, что враг тоже человек, а победитель не обязательно прав, что творец всегда в ответе за то, что вытворяет, и лишь совсем обрывочно — о какой-то войне с созданиями Пыли, которая как раз недавно перешла из хронической стадии в острую. В конце концов Линн, положив подаренную игрушку в карман, отправляется гулять под дождем по ночному Городу (Город тоже с большой буквы). Место и время действия романа подчеркнуто не определены. Только через сотню страниц неожиданно выяснится, что «этот город называется Москва».

В парке героиня знакомится с молодым человеком, который говорит, что держать животное в кармане нехорошо — оно ведь и задохнуться может. Линн в растерянности извлекает из кармана живую крысу. Молодой человек сообщает, что зовут его Шелл. Если девушка хочет, может пойти с ним. Линн соглашается, и с этого момента связное повествование уступает место нагромождению обрывочных эпизодов без конца и начала. Довольно быстро выясняется, что Шелл — практически бессмертное существо, «вольный житель городов и дорог» и весьма крутой маг, а Линн теперь его ученица. Неразъясненного и неясного в книге много. Например, откуда взялся и зачем нужен третий член этой компании — менестрель по имени Ласте, который большую часть времени то зажимает рану в боку, то лежит под деревом и бредит. Даже тот факт, что Ласте на самом деле женского пола, читатель узнает не сразу, ибо в тексте прихотливо чередуются настоящее и будущее время, а изложение нередко ведется от второго лица — то ли Линн говорит сама о себе, то ли это уже вклинивается речь Шелла.

Отношения Шелла и Линн — тема отдельного разговора. То и дело поминается немыслимая красота главного героя, особенно в те моменты, когда он поет, сражается на мечах или творит магию, однако о его внешности нам почти ничего не известно: автор ограничивается незначительными характеристиками, вроде «длинные светлые волосы», «лучистые глаза» и т. п. Зато значение его имени — «раковина» — неоднократно обыграно: подчеркивается закрытость героя от мира и некая неведомая даже ему тайна, которую он несет в себе. Какую-то логику в похождениях героев и их блужданиях по разным мирам искать бессмысленно. Линн, недавно рыдавшая по поводу того, что прежде ни разу не держала в руках меч, пару страниц спустя уже с легкостью рубится с посланцем созданий Пыли. Только что герои удирали на армейском грузовике из горящего города — и вот уже пробираются по какому-то подземному лабиринту, попутно рассуждая о продажности местных гномов. Некоторые эпизоды (например, вся история с крылатыми кошками) вообще вставлены в текст лишь ради красивой картинки. Персонажи второго плана уходят в никуда, а потом вдруг упоминаются в самых неподходящих местах.

Однако ближе к концу у всей этой мешанины появляется неожиданная мотивация. Оказывается, Шелл — одно из самых сильных творений Хаоса. Более того, Хаос — цель и основной способ существования Шелла. Сам он, правда, красиво именует это «принципом разнообразия». Создания же Пыли, напротив, склонны все упрощать до состояния полной энтропии, а потому подлежат уничтожению. Что ж, если этот калейдоскоп эпизодов — всего лишь попытка передать мировосприятие абсолютного «хаотика», то нельзя не признать данную попытку по-своему изящной. Но едва для читателя хоть что-то начинает проясняться, как автор снова делает поборот на всем скаку. Оказывается, таинственные Бригады Эрдеми, с которыми герои неоднократно сталкивались раньше, считая их не то пособниками Пыли, не то искренне заблуждающимися, на самом деле исподволь переустраивают мироздание на свой лад. А создания Пыли — всего лишь фальшивка, которую команде Шелла подсунули, чтобы отвлечь от тех, кто действительно занят делом. Все это снисходительно разъясняет героям, попавшим в магическое окружение, женщина в алом с золотом плаще, представитель одной из Бригад. Причем, произнесенная ею фраза «Мы просто поиграли с вами в интересную игру» заставляет предположить, что это и есть Альрисса (и автор подкрепляет это предположение сообщением, что Линн ее узнала).

На этом месте автор попросту обрывает повествование, оставив читателя в растерянности, с массой вопросов. Где же теперь добро, а где зло? Если добро — то, что делают Бригады, то к ним надо присоединяться, но почему-то не хочется… Если Бригады — зло, то с ними надо бороться, но возможно ли это в принципе? В конечном счете появление «Пути, уводящего в облака» лишний раз доказывает, что не следует объявлять постмодернистом любого, кто сам толком не знает, куда заведет его эта бесконечная дорога от одного недоделанного текста к другому…

Михаил ТЫРИН

ТВАРЬ НЕПОБЕДИМАЯ

Москва: ЭКСМО, 2001. — 480 с.

(Серия «Абсолютное оружие»). 13 000 экз.

=============================================================================================

По стопам американцев,

----------------

которые с успехом восстанавливают свои старые фантастические фильмы, последовали российские кинематографисты. Студия им. М. Горького, а также «M-Фильм» решили заново открыть для нашего зрителя известный фантастический фильм покойного Ричарда Викторова по сценарию Кира Булычева «Через тернии к звездам». Осенью этого года в Кремлевском Дворце Съездов состоится премьера «Через тернии к звездам-2», фильма, восстановленного из чудом сохранившейся оригинальной копии, впоследствии сильно порезанной, в основном по идеологическим причинам. Кроме того, лента будет полностью переозвучена, звук будет записан в режиме Dolby Digital, к некоторым сценам пишется новая музыка (часть музыкальных мотивов из фильма затем вошла в известную рок-оперу Алексея Рыбникова «Юнона и Авось»). Возглавляет работу сын режиссера Николай Викторов. Множество материалов было предоставлено вдовой Ричарда Викторова, актрисой Надеждой Семенцовой-Викторовой, скончавшейся от гриппа в феврале этого года. Финансируют проект Министерство Культуры РФ и Всемирный фонд дикой природы.

В последнем номере прошлого года редакция предложила читателям ответить на ряд вопросов, дабы лучше понять интересы своей аудитории и выверить литературную политику журнала. В опросе приняли участие почти все члены Большого жюри, определявшие претендентов на приз «Сигма-Ф», а также читатели, отказавшиеся от голосования, — всего 306 человек, что относительно тиража представляет вполне репрезентативную выборку (конечно, с поправкой на тот факт, как заметили бы строгие социологи, что в опросе участвовала наиболее активная группа респондентов). Анкета была организована по методу перекрестных вопросов, когда один уточняет другой. Однако, уже начиная с первого, редакция столкнулась с головоломкой…

На вопрос, стоит ли продолжать выпуски номеров, посвященных фэнтези, 52 % читателей ответили положительно, 36 % предложили допускать фэнтези в обычные номера (причем многие проголосовали одновременно за две позиции) и лишь 12 % отказались от таких выпусков.

Все бы ничего, но в четвертом вопросе анкеты, по поводу жанровых предпочтений, фэнтези заняла одно из последних мест. На первом по сумме очков уверенно идет «твердая» НФ.

Таким образом читатели поставили редакцию в тупик. Рассудим логически: если человек является поклонником НФ (не обязательно «твердой» — в анкете было перечислено немало поджанров), то интерес к фэнтезийному номеру должен быть по крайней мере снижен. Казалось бы, зачем же терять два номера в году — ведь их всего-то двенадцать… Словом, мы убедительно просим читателей, принявших участие в опросе, вывести редакцию из тупика и прояснить свою позицию.

Ответ на второй вопрос дает преимущество российским авторам.

Три года назад, отвечая на подобный вопрос, в пользу увеличения их присутствия в журнале высказались 31 % читателей. С тех пор число произведений наших писателей в журнале существенно увеличилось, но подрос и процент желающих видеть их еще чаще — 41 %. Лишь 4 % высказываются в пользу зарубежных писателей. Однако большинство читателей — 55 % — устраивает та пропорция между произведениями отечественных и зарубежных фантастов, которая ныне существует в журнале.

А вот реакция на третий вопрос нас, честно говоря, не порадовала. В прошлом году, подводя итоги анкеты (где, правда, не было вопросов, а лишь общая графа — «Ваши пожелания»), мы с некоторым облегчением обнаружили, что половина затронувших эту проблему предпочла бы отказаться от тематических номеров. Теперь же, когда был поставлен конкретный вопрос, картина получилась иная. 78 % читателей предлагают сохранить тематические номера и только 6 % отменить их. Лишь 16 % читателей проявили гуманизм, согласившись ограничиться несколькими материалами в номере, посвященными одной теме.

О читательских предпочтениях в жанре мы уже говорили. Назовем всю лидирующую пятерку: «твердая» НФ, социальная фантастика, альтернативная история, НФ-катастрофа, виртуальная реальность. Замкнули ряд из пятнадцати поджанров фэнтези, мистика, хоррор.

Классические темы, которые в первую очередь интересуют читателей, расположились так: исследование чужих миров, законы Вселенной, путешествия во времени, контакт, судьба изобретения. Далее следуют вопросы, имеющие прямое отношение к журналу. Редакция попросила читателей подумать над тем, какие разделы следует увеличить в связи с выросшим объемом журнала. Оказалось, что все. Что ж, в таком случае будем исходить из конкретного номера, как мы, собственно, сейчас и делаем.

Также и все журнальные рубрики, как выяснилось из следующего вопроса, имеют своих почитателей. Лидерами интереса стали рецензии, новости, история жанра, беседы с писателями, литературные портреты.

И наконец, суровый вопрос: «Какие претензии вы готовы предъявить отечественной фантастике?» Читатели не замедлили это сделать, и в результате иерархия получилась такая. Хуже всего на нашей почве произрастают ИДЕИ. Ну, этот вывод, к сожалению, ожидаемый… Неважно обстоят дела и с ВЫРАЗИТЕЛЬНЫМИ СРЕДСТВАМИ. Читатели ждут от своих кумиров большей ФАНТАЗИИ. Им предлагается лучше прописывать ХАРАКТЕРЫ и больше задумываться о ПОДТЕКСТЕ.

Гораздо меньше претензий по поводу динамики СЮЖЕТА, активности СТОЛКНОВЕНИЙ и близости к РЕАЛЬНОСТИ.

Конечным пунктом анкеты была адресованная читателям просьба назвать тех авторов, «которые почти удовлетворяют вашим высоким требованиям». Приносим свои извинения за то, что не уточнили предложение. Все вопросы анкеты преследуют вполне прагматическую цель: что необходимо учитывать редакции, готовя номера. Соответственно, и здесь мы имели в виду действующих писателей-фантастов, чьи произведения могли бы предлагать читателям. Саймак, Дик, Азимов, Желязны — это и для нас святые имена, но, к сожалению, ничего нового авторы уже не напишут… Хотя вы заметили, что мы стараемся отыскать еще не переведенные на русский язык работы этих писателей, и подчас нам это удается. Следует учесть одно: все лучшее уже опубликовано, а если затерявшееся в сборниках произведение ниже уровня автора, то, право, не стоит… Наши читатели назвали 28 действующих зарубежных авторов, чье творчество готовы считать образцовым.

Назовем первую десятку:

У. Лe Гуин, С. Лем, В. Виндж, Р. Шекли, Д. Симмонс, О. С. Кард, У. Гибсон, М. Суэнвик, Г. Иган.

Нас радует, что все лидеры были представлены на страницах «Если» — и не раз. А Вернора Винджа, ныне триумфально шествующего по российской земле, открыл отечественному читателю журнал «Если», опубликовав два его романа — «Война — миру» (№ 9, 1996) и «Затерянные в реальном времени» (№ 9, 1997).

К российским авторам читатели отнеслись строже, назвав 17 писателей, соответствующих высоким требованиям поклонников фантастики. В «золотой десятке» — С. Лукьяненко, Е. Лукин, Кир Булычев, А. Громов, М. и С. Дяченко, В. Рыбаков, Г. Л. Олди, В. Крапивин, Э. Геворкян, С. Логинов. По сравнению с анкетой трехлетней давности, состав лидирующей десятки изменился почти на треть, а замыкавший ее писатель стал первым.

Не можем не отметить редкое совпадение литературных вкусов редакции и читателей журнала. Большинство названных писателей — частые гости на страницах «Если», а четыре из них входят в Творческий совет журнала.

На этой оптимистической ноте и закончим нашу анкету. Но только на страницах журнала — в редакции анализ продолжается, уточняется литературный курс, а главное — появляются новые идеи.

Так что ваша работа, надеемся, окупится сторицей.

_{Редакция}

Воспользуемся тем, что авторов этого номера журнала мы представляли читателям неоднократно. Так что сегодня в нарушение традиции наша рубрика назовет людей, которые готовят для вас каждый номер «Если». И конечно же, представит самого юбиляра.

Но сначала мы хотим поблагодарить тех, кто в разные годы работал в «Если» и оставил в нем частицу своего таланта. Это журналисты Н. Сафронова, В. Галлай и С. Никифоров, переводчики К. Королев и В. Кулагина-Ярцева, критик и редактор А. Чертков, киновед Д. Караваев, писатель А. Саломатов, дизайнер А. Юрьева, заведующая редакцией Т. Маслова.

Особая роль в становлении журнала принадлежит главному редактору «Московских новостей» Е. Яковлеву, который помог «пилотному» номеру увидеть свет; переводчику В. Баканову, принявшему участие в подготовке первых номеров «Если»; писателю Киру Булычеву, который пришел на помощь журналу в самый критический момент; публицисту Е. Сеславиной, заложившей основы раздела публицистики; универсалу Т. Сычевой, самоотверженно добивавшейся изобразительной логики издания, его выхода в срок и волшебным образом гасившей все компьютерные бури.

У редакции есть и два внештатных сотрудника. Владимир Губарев участвовал в подготовке журнала уже со второго номера, выступая и в качестве публициста (политология и история), и в качестве консультанта, предлагающего материалы для перевода. Ныне В. Губарев — руководитель информационно-аналитического агентства, успешный имиджмейкер, организатор многих региональных избирательных кампаний. И хотя политик победил фантаста, он по-прежнему участвует в жизни редакции.

Михаил Комаровский — один из «отцов-основателей» журнала. Именно его стараниями были изданы первые номера «Если». Ныне М. Комаровский — глава многопрофильной фирмы, занимающейся, в частности, и издательскими технологиями. В силу профессиональных контактов осуществляет связь «Если» с зарубежными издательствами и журналами. А главное — помогает решать многие возникающие проблемы.

Понятно, что сто номеров журнала — это труд не только сотрудников редакции. Мы благодарим всех, кто вместе с нами делал «Если» — писателей, переводчиков, журналистов, художников, критиков, библиографов.

Начиная с майского номера 1996 года, журнал выходит под эгидой издательства «Любимая книга» (ныне — «ЛК пресс»), которое даже в трудные кризисные времена не приостановило выпуск «Если».

АРОЯН Екатерина Робертовна

Москвичка по рождению и разносторонне одаренная личность по жизни. После окончания корректорского отделения полиграфического училища работала в издательстве «Известия» и газете «Водный транспорт», а затем решила попробовать себя в роли бухгалтера в строительной фирме. Но по личной склонности и семейной традиции возвратилась на тернистый путь корректуры.

С 1996 года работает корректором в «Если», где не принимает только одного: когда уже сверстанный номер меняется за неделю до отправки в типографию.

БАЙКАЛОВ Дмитрий Николаевич

Фэндом с азартом наблюдает за давним состязанием Д. Байкалова и В. Васильева по числу конов, на которых они побывали. Пока опережает писатель, но и у критика неплохие результаты: 72 отечественных и зарубежных фестиваля имели возможность насладиться его присутствием. Как при такой насыщенной жизни Байкалов успевает командовать «Видеодромом», вести рубрику «Фантариум», страничку «Если» в интернете и писать собственные статьи — большая загадка.

Родился Д. Байкалов в 1966 году в Москве. Окончил МВТУ им. Баумана. С 1986 года — активный участник КЛФ-движения. Был организатором одного из первых издательств, профессионально занявшихся выпуском фантастики («ТП»), редактором киностудии, попытавшейся оживить российское фантастическое кино. Один фильм студия все-таки выпустила — «Детонатор».

Дебютировал как литературный критик циклом рецензий в журнале «Если» в 1997 году, затем опубликовал ряд статей в различных изданиях и сборниках. Работает в журнале с 1998 года, в 2000 году стал заведующим отделом кинофантастики. Член Союза литераторов РФ.

Лауреат премии «Роскон».

БОСОВСКАЯ Елена Николаевна

Тонкая и трепетная натура, вынужденная исполнять роль требовательного и бескомпромиссного редактора. Родилась в Грозном в семье собкора центральной газеты, а потому детство прошло в разъездах. Лучшими годами жизни считает пребывание в Хабаровске в нежном возрасте. Десятилетний срок в журнале «Если» занимает почетное второе место.

Окончила факультет журналистики МГУ. Работала в «Учительской газете», еженедельнике «Неделя», журналах «В мире книг», «Бизнес», «Реклама». Член Союза журналистов. Автор ряда статей на темы культуры, искусства, книгоиздания, рекламы. Первая публикация в жанре — репортаж с Всесоюзного слета КЛФ, подготовленный для журнала «В мире книг» (1988).

В «Если» — с момента его основания. С 1994 года — заместитель главного редактора. В журнале стоит на страже красоты слога, в частной жизни — изящества окружающего пространства.

ГЕВОРКЯН Эдуард Вачаганович

Один из немногих известных российских фантастов, не замеченный в дезертирстве в иные жанры. Истинным «мэйнстримом» считает фантастику. Эрудит, что часто помогает редакции, но нередко мешает ему самому.

Родился в станице Харанор (Читинская обл.) в 1947 году. Одного образования ему показалось мало, и после окончания физического факультета Ереванского государственного университета поступил на филологический факультет. Закончил филфак, но уже Московского государственного университета. Работал лингвистом в НИИ, на родном факультете в МГУ, в редакции журнала «Наука и религия», редактором в издательствах. В журнал «Если» пришел в 1996 году, через год стал заместителем главного редактора, а в 2000 году — координатором Творческого совета «Если».

Дебютный рассказ в центральном издании — «Храните фотографии любимых» (Изд. «Знание», 1977). Широкую известность автору принесла его первая повесть «Правила игры без правил» (1983), выдвинувшая прозаика в число лидеров так называемой «Четвертой волны» российской НФ. После десятилетия работы в средней и малой форме автор выпустил роман «Времена негодяев» (1995), получивший премию Б. Стругацкого «Бронзовая улитка». В 1999 году вышел роман «Темная гора», заслуживший премию критиков «Филигрань».

С критическими работами по проблемам фантастики начал выступать с конца 70-х годов. Ряд материалов публиковал под псевдонимами.

Лауреат приза «Великое Кольцо», премий «Странник» и «Роскон».

МУРИНА Татьяна Валентиновна

Самая «свежая голова» в редакции, а может быть, и в столице. Поясним: так называется жертва, которой вменяется в обязанность прочитать готовый номер перед отправкой в типографию. (Просим учесть, что появление опечаток в «Если» — свидетельство несовершенства компьютерных технологий и неблагоприятного расположения звезд.)

На редкость самостоятельный человек. Местом рождения выбрала Москву, самостоятельно освоила компьютер, научилась верстке и дизайну. Работала в газете «Дело», издательстве «Известия». Поступив в журнал «Если» в 1993 году, прошла путь от скромной наборщицы до заведующей редакцией.

ХАРИТОНОВ Евгений Викторович

Федор Михайлович Достоевский как-то заметил: «Библиографами не становятся, а рождаются».

Возможно, он этого и не говорил, но мысль глубоко запала в душу юному любителю фантастики, родившемуся в подмосковном городе Железнодорожный в 1969 году. Окончив филологический факультет Московского государственного педагогического университета (МПГУ), поработал учителем, журналистом и обрел себя в роли редактора отдела журнала «Библиография». Вторично обрел себя в журнале «Если», возглавив в 2000 году отдел критики и библиографии.

Первая жанровая публикация в профессиональном издании — статья «Туннель в будущее» в журнале «Четвертое измерение» (1992). Е. Харитонов — один из немногих в России специалистов по истории жанра. Инициатор рубрики «Записки архивариуса» в журнале «Если». Автор фантастоведческих статей, обзоров, библиографических работ в различных изданиях и предисловий к книгам отечественных писателей. Подготовил несколько собственных книг: «Фантастика на страницах периодики: опыт библиографии» (1992), «Женский цех российской фантастики: краткий биобиблиографический справочник» (1995), «Наука о фантастическом: биобиблиографический справочник» (2001).

Публиковал фантастические рассказы и стихи. Известен также как переводчик с болгарского языка и специалист по фантастике Восточной Европы. Член Союза литераторов РФ.

Лауреат премии «Интерпресскон» и Мемориальной премии им. В. И. Бугрова.

ШАЛГАНОВ Александр Михайлович

Родился в 1955 году в Донецке, и хотя провел там всего 12 лет, до сих пор вспоминает этот город с душевной тоской, считая московский климат ниже всякой критики. По сей день наивно полагает, что весна должна начинаться в марте, а зима — в декабре. В письменной речи демонстрирует знание многих хороших и разных слов, но в устном общении вполне обходится двумя фразами: «Это никуда не годится» и «Будем переделывать номер».

По образованию филолог, окончил Московский государственный педагогический институт (ныне — МПГУ). С 1979 года — профессиональный журналист, член Союза журналистов с 1981 года. Работал в ряде центральных изданий, в том числе «Литературной газете», «Труде», «Московских новостях». Автор более полутысячи работ в газетах, журналах и публицистических сборниках (в основном — социальный очерк и материалы на социально-экономическую тему), а также прозаических книг, никак не связанных с фантастикой, — «Тень в зеркале» (1983) и «Расписание на выходной» (1988).

С 1984 года выступает и с критическими работами. Первая публикация в жанре — статья о творчестве братьев Стругацких «Вполне земные заботы» в «Литературной газете» (1986). С 1994 года материалы, связанные с фантастикой, публикует под псевдонимами.

В 1985 году в «Литературной газете» провел дискуссию, поставившую вопрос о необходимости общесоюзного журнала фантастики, и получил резкий отзыв идеологического отдела ЦК КПСС и отповедь СП СССР В 1991 году, будучи ответственным секретарем газеты «Московские новости», создал журнал фантастики «Если», в ноябре того же года полностью занялся его выпуском.

Лауреат премии Московского союза журналистов и премии «Странник».

ШЕЛАМОВА Тамара Анатольевна

Романтик в душе, соавтор (наряду с Жан-Жаком Руссо) лозунга «Назад к природе!» и эксклюзивный автор идеи «Назад к семье!», она была вынуждена родиться не в тихой сельской местности, а в индустриальном районе Москвы и дальнейшую жизнь связать с техникой.

Окончила Московский институт радиотехники, электроники и автоматики. Работала во ВНИИ «Альтаир». В числе первых «ласточек» технического прогресса освоила электронную верстку и перешла на работу в газету «Московские новости». Приняла участие в подготовке номеров «Если», но вскоре отвлеклась на более фундаментальные цели — рождение и воспитание сына. В 2000 году возвратилась в журнал, где занимается компьютерной версткой.

ЩЁКОТОВА Людмила Меркурьевна

Натура противоречивая и порывистая. Обладая логическим умом и аналитическим мышлением, тем не менее способна принимать самые неожиданные (читай — авантюрные) решения.

Родилась в Москве. Поступила на физический факультет МГУ. В середине учебы внезапно перешла на филологический факультет. Закончила самое фантастическое отделение филфака — структурной лингвистики.

Всю «доперестроечную» жизнь работала в МГУ. Опубликовала ряд научных статей, понятных пяти-шести специалистам в Советском Союзе и десятку за рубежом. В начале девяностых годов, когда наука перестала давать даже прожиточный минимум, решительно поменяла профессию. Будучи горячим поклонником и знатоком фантастики, занялась на свой страх и риск переводами зарубежных авторов. Первая публикация в жанре — перевод рассказа Г. Диксона «Корень квадратный из бутылки шампанского» в «Если» № 3, 1994 г.

С той поры регулярно публикует переводы современных авторов и классиков жанра. Получила приз читательских симпатий «Сигма-Ф» за перевод романа Майкла Коуни «Я помню Паллахакси» (2000).

В 1994 году совершила еще один поворот в личной истории, став журналистом. Работала в журнале «Техника — молодежи», готовила научно-популярные книги для различных издательств.

В журнале «Если» — основной «внутренний» рецензент. Анализирует текущую зарубежную литературу, предлагая работы, достойные перевода.

ЕСЛИ, Ежемесячный Журнал

Родился в октябре 1991 года в Москве. В первый год на людях показывался редко. С 1995 года родители сочли возможным выводить ребенка в свет ежемесячно. Оказался довольно капризным и три раза менял внешний вид, пока более или менее не успокоился.

До 1996 года «Если» имел подзаголовок «Журнал фантастики и футурологии», поскольку публиковал научно-популярные и публицистические материалы с непременным элементом прогноза. Модель журнала состояла в том, что следующая за рассказом или повестью статья ученого, политолога, журналиста раскрывала тему, заложенную в художественном произведении. Фантастам «предписывалось» не ограничивать себя никакими рамками, комментаторы же были обязаны придерживаться строгой науки.

Затем научно-популярные материалы стала теснить критика, история жанра и появившийся в 1996 году раздел «Видеодром».

В том же году «Если» поменял формат А4 на близкий к «покету». В течение года журнал увеличился в объеме в полтора раза по сравнению с «дореформенным». В 1999 г. в связи с переходом на отечественную полиграфию формат был несколько увеличен, а с нынешнего года выросло и число страниц. Сейчас «Если» — самый «объемный» среди ежемесячных журналов фантастики в мире.

За десять лет журнал опубликовал более 600 рассказов, повестей и романов 372 авторов, причем более трети из них впервые пришли к российскому читателю со страниц «Если». В журнале было напечатано 625 критических и публицистических материалов, обзоров и интервью, предложено читателям 368 книжных рецензий и 196 рецензий на новые фантастические фильмы.

Литературные пристрастия журнала можно определить по числу публикаций отдельных авторов. Здесь явные лидеры — Клиффорд Саймак и Кир Булычев (по десять публикаций). В числе зарубежных авторов лидируют Р. Лафферти, Р. Шекли (по восемь произведений), Ф. К. Дик, Р. Желязны (по семь), Г. Диксон, Г. Гаррисон (по шесть), М. Коуни, Д. Браннер, Г. Бенфорд (по пять); в числе отечественных — Е. Лукин (шесть), С. Лукьяненко, М. и С. Дяченко (по пять), А. Громов, Л. Кудрявцев (по четыре).

Немало произведений, опубликованных в «Если», ждала счастливая судьба. Их авторы получили девять премий «Странник», семь премий «Интерпресскона», четыре «Бронзовых улитки», три АБС-премии, шесть премий «Сигма-Ф».

Рассказы и повести зарубежных фантастов, отобранные для публикации среди необъятного моря западной фантастики, позже получили три премии «Хьюго», четыре «Небьюлы», две премии имени Артура Кларка, две — имени Филипа Дика, три — имени Джона Кэмпбелла и одну Всемирную премию фэнтези.

В прошлом году на «Евроконе-2000» российский журнал «Если» был признан лучшим журналом фантастики в Европе.