Летом 1934 года мы, военные летчики, готовились лететь в Париж. Советская правительственная делегация наносила ответный визит правительству Франции. Для этой цели с трех тяжелых бомбардировщиков ТБ-3 сняли все вооружение, отделали их внутри и снаружи белоснежной краской. На этих молочного цвета самолетах я тренировал все экипажи авиационной группы в производстве полетов вне видимости земли, или, как говорили, слепым полетам.

В один из дней подготовки ко мне подошел высокий подтянутый блондин в военной авиационной форме.

— Штурман флагманского корабля и группы Беляков, — представился незнакомец, отдавая честь.

— Командир флагмана Байдуков, — ответил я и добавил: — Очень рад познакомиться. Мы вас ждем, так как послезавтра должны совершить контрольные полеты покорабельно, а затем в составе эскадры.

— Я поэтому и поторопился, — сказал Беляков и, достав из планшета тетрадь и карандаш, тут же стал что-то записывать.

Внимательно глядя на своего нового члена экипажа, я настороженно думал: «Интеллигент, Красавчик. Да и молод слишком».

И как мне стало совестно, когда я вскоре узнал, что моему штурману уже 36 лет, а мне всего-навсего 27.

Кажется, Амундсен говорил: «Путешествия дали мне счастье дружбы». Забегая вперед, должен сказать, что эти замечательные слова великого полярника подтверждаются примером и нашей с Александром Васильевичем Беляковым совместной работы в авиации, породившей между нами настоящую дружбу, которая продолжалась до конца его жизни.

…Путешествие по воздуху из Москвы в Париж через европейские страны проходило в сложных метеорологических условиях. К тому же воздушные коридоры над территориями Польши, Австрии, Германии и Франции были чрезвычайно узки, что резко повышало ответственность штурманов нашей эскадры и особенно ее флагмана.

Наши три огромных четырехмоторных, «почти гражданских», бомбовоза все время ныряли из одной облачности в другую, не давая штурманам возможности обстоятельно сличить карту с незнакомой местностью. Временами самолеты шли среди гор, снижаясь в туманной и дождливой дымке до нескольких десятков метров от земли, что еще больше усложняло ориентировку.

В этом полете я впервые поразился ювелирной точности исчисления пути штурманом моего самолета, его удивительному спокойствию и самообладанию в чрезвычайно сложной, а точнее сказать, опасной обстановке. И это касалось не только навигаторских способностей Александра Васильевича. Когда мы сели в Вене и я выключил все моторы, в самолете стала слышна отдаленная артиллерийская канонада, пронизываемая частыми очередями пулеметов. А через минуту мы увидели, что корабли наши штурмует австрийская полиция, пытаясь проникнуть в самолеты через нижние люки.

Многие из нас горячились, не понимая, что же происходит в Вене. Тут проявились выдержка и самообладание Белякова. Через боковые створки он на ломаном немецком языке уговорил полицейских отойти от советских машин и срочно организовать заправку их горючим, а также сообщить немедленно в советское посольство о нашем прилете.

И тут Александр Васильевич объяснил нам, что в Австрии произошел переворот — фашисты штурмуют рабочие кварталы столицы, а наше посольство блокировано. Но все же советские машины заправят бензином, чтобы мы поскорее убрались из Вены как нежелательные гости…

На участке Вена — Париж, в районе линии Мажино, погода нас так «прижала», что наши воздушные гиганты чуть ли не задевали за штыки французских солдат, несших вахту на плоских крышах железобетонных долговременных огневых сооружений. Летевшие на нашем самолете члены делегации заволновались, считая, что экипаж потерял ориентировку. Кто-то даже бросился было к штурману выяснять ситуацию, но Беляков спокойно вышел из своей рубки ко мне и дал прочитать запись на планшете: «Идем отлично. Держите прежний курс».

И точно, через полчаса мы вышли в широкую долину реки, зашторенную косыми штрихами нескончаемого дождя, — на контрольный ориентир.

Мне уже нравится Александр Васильевич. Я реже заглядываю для подстраховки в маршрутную карту, начиная верить ему, как, впрочем, и он мне, когда воздушный корабль идет в десяти метрах над вершинами гор.

«Железные нервы», — думаю я, глядя на спину и затылок Белякова, наклонившегося над навигационным визиром, чтобы измерить угол сноса и вычислить воздушную и путевую скорость…

А вот и новый «сюрприз». В Париже Беляков отличился знанием французского языка.

Однако известно, что человек не рождается героем. Все, что есть в кем хорошего, это итог воспитания и образования, влияния общественной среды и многих других факторов.

Александр Васильевич родился 8 декабря 1897 года в деревне Беззубово Ильинской волости Богородского уезда Московской губернии, в семье сельского учителя. Отец — Василий Григорьевич — учительствовал более тридцати лет, а с 1925 года возвратился к крестьянскому труду и в последние годы жизни был членом правления колхоза деревни Починки. Много лет одновременно отец Белякова работал наблюдателем на метеостанции. В 1938 году он был награжден ЦИК СССР грамотой «Герой труда».

Начальное образование Александр Васильевич получил в сельской школе, затем жил у родственников в Рязани, где в 1915 году окончил гимназию. Зарабатывал уроками. Затем поступил учиться в Петроградский лесной институт, который окончить не удалось, так как в 1916 году был досрочно призван на военную службу и направлен в Москву в Александровское военное училище.

1 февраля 1917 года он окончил ускоренный курс военного училища и в чине прапорщика был направлен во Владимир в 215-й пехотный полк младшим офицером. После Февральской революции был выбран в полковой комитет и во Владимирский городской Совет.

В июле 1917 года Белякова направляют на фронт в 4-й Кавказский стрелковый полк младшим офицером саперной команды. На фронте он, двадцатилетний паренек, с радостью встретил Октябрьскую революцию, был избран начальником саперной команды и членом полкового комитета.

Получив закалку в солдатских комитетах, на митингах, в гуще больших событий, Александр Васильевич 1 мая 1918 года вернулся домой и стал работать в Богородском уездном Совете по организации Советской власти на местах.

Но не прошло и года, как Богородский уездный военкомат призвал его в ряды Красной Армии. После краткосрочных курсов 1 мая 1919 года он отправился на Восточный фронт в распоряжение штаба Южной группы, которой командовал М. В. Фрунзе.

Дальше жизненный путь Александра Васильевича слился с путем дивизии, которой командовал легендарный Чапаев. Белякову приходилось видеть Чапаева в бою, в штабе, среди бойцов. Вместе со своей бригадой он дрался с колчаковцами, участвовал в боях против уральских белоказаков.

В январе 1920 года Белякова свалил сыпной тиф. После выздоровления направили в штаб Северо-Кавказского военного округа, где он прослужил до осени 1920 года начальником отделения. С этой должности он был направлен на учебу в Москву в Высшую аэросъемочнофотограмметрическую школу ВВС Красной Армии, которую отлично окончил в 1921 году по курсу аэронавигации.

За блестящие успехи в учебе, высокую точность, ответственность при выполнении заданий, особую аккуратность — качества, которые уже в ту пору составляли стиль работы штурмана Белякова, — его оставили при школе. С той поры, все время учась, совершенствуясь, он воспитывает штурманов, летчиков сначала в должности техника-лаборанта, инструктора, затем преподавателя, начальника отделения, главного руководителя по аэронавигации, помощника начальника учебного отдела.

В 1930 году его переводят в Военно-воздушную академию имени Н. Е. Жуковского на должность преподавателя аэронавигации, а затем начальника кафедры штурманской службы командного факультета.

Вот что я узнал о члене моего экипажа штурмане Белякове, когда мы с ним летали в Париж. Затем в том же 1934 году совершили полет Москва Прага — Варшава — Москва в прежнем составе воздушной эскадры.

Но следующий, 1935 год неожиданно соединил нас в экипаже Героя Советского Союза Леваневского, в который я был назначен в качестве пилота, а Александр Васильевич — ответственным за аэронавигационную подготовку летного состава самолета АНТ-25, на котором мы должны были перелететь из Москвы в США через Северный полюс. Одновременно Белякова зачислили в наш экипаж в качестве запасного штурмана.

В этот раз я на «собственной шкуре» почувствовал всю педантичность и требовательность Александра Васильевича, который в амплуа педагога за два месяца должен был мне «вдолбить» курс аэронавигации во всех ее разновидностях: магнитно-компасную, солнечно-компасную, астрономическую и радионавигацию, с последующей сдачей государственного зачета.

Я еще раз убедился, что Беляков как в полете, так и на земле спокоен, аккуратен, четок и вежлив и обладает немалыми знаниями, в особенности в области математики.

Но он не только учил нас штурманской тактике и стратегии в полете через Ледовитый океан. Беляков много положил сил, чтобы экипаж Леваневского имел на борту АНТ-25 новейшие навигационные приборы, обеспечивающие полет в любых метеорологических условиях, даже в условиях магнитных бурь в районе «полюса недоступности».

Разработка и создание солнечного указателя курса, установка на АНТ-25 первых в мире гидромагнитных компасов, издание таблиц предварительных вычислений положения сомнеровых линий Солнца и Луны в зависимости от времени, изготовление новых карт для прокладки маршрутов, разработка обменных и метеорологических кодов для телеграфной связи по радио экипажа с землей и многие другие важные мероприятия, касающиеся прямо или косвенно штурманской службы, — все это было сделано лично Александром Васильевичем Беляковым на высоком научном и практическом уровне благодаря знаниям и энергии.

К сожалению, мечта Леваневского не осуществилась. Он вынужден был возвратиться с маршрута из-за неполадок в маслосистеме двигателя. Но идее этого замечательного полета не суждено было умереть. В 1936 и 1937 годах мы с Александром Васильевичем под командованием Валерия Павловича Чкалова совершили два перелета, о которых и рассказывает Беляков в своей книге.

В перелетах через Ледовитый океан сначала на Камчатку, а затем из Москвы в США через Северный полюс особенно наглядно проявились высокая дисциплинированность и ответственность перед партией и народом штурмана чкаловского экипажа А. В. Белякова, показавшего образец самоотверженности и величайшего самообладания, товарищества и дружбы и, конечно, великолепного владения штурманским искусством.

После перелета из Москвы через Ледовитый океан на Камчатку Чкалов говорил: «Штурман?.. О нем можно сказать как о человеке бесконечно скромном и молчаливом, не знающем страха».

Валерий Павлович относился к своему штурману прямо с каким-то детским обожанием. В клубе «Амторга» в Нью-Йорке, рассказывая о полете через Северный полюс, Чкалов заявил: «Без Саши я и летать не мыслю далеко. Вот жизнь моя — Саша да Егор. Не повидаю их утречком — нет у меня дня. Когда Саша дает мне курс, я окончательно спокоен. Держусь Сашиного курса — и все в порядке!»

Однажды, во время посещения редакции газеты «Известия», командир АНТ-25 так характеризовал штурмана: «Ну что тут толковать… Мы с Егором, в общем, грубая сила… А вот Беляков — наша ученая сила… Вот мозговит человек!»

Естественно, что Александр Васильевич был таким же неугомонным мечтателем, как и его друг и командир Чкалов. Беляков собирался слетать с Валерием Павловичем и вокруг «шарика», и через Южный полюс.

15 декабря 1938 года не стало нашего легендарного командира В. П. Чкалова, трагически погибшего при исполнении служебного долга. Тяжело, но мужественно переживал Беляков смерть друга и соратника и поклялся почтить его память полетом по новому небывалому маршруту над нашей планетой. Однако началась война, и все мечты о перелетах рухнули. Все помыслы были направлены на защиту Родины. А. В. Беляков формирует Рязанскую школу штурманов ВВС и, являясь ее начальником, готовит и выпускает для авиации дальнего действия ночные экипажи. Затем находится на фронте в должности заместителя командующего воздушной армией и главного штурмана.

После Великой Отечественной войны Беляков возвращается в Военно-воздушную академию и руководит штурманским факультетом до 1960 года, до момента ухода в отставку.

Однако мало пришлось отдыхать Александру Васильевичу. По просьбе группы ответственных работников Беляков соглашается стать проректором по научной и учебной работе в Московском физико-техническом институте и приказом министра высшего и среднего образования назначается на эту должность 25 января 1961 года.

Затем Александр Васильевич организовал военную подготовку студентов МФТИ и перешел на должность начальника военной кафедры, на которой трудился до конца своей жизни.

Александр Васильевич неутомимо совершенствовал свои знания, непрерывно учился, хотя сам полвека являлся педагогом. Его знаменитые тетрадки для заметок постоянно находились в полевой сумке, летном планшете или портфеле. В них были записи о последних достижениях в астрономии, физике, метеорологии, математике, моторостроении, самолетостроении, о музыке и литературе. Встречу с новым интересным человеком А. В. Беляков начинал с того, что доставал из портфеля тетрадь и карандаш, открывал чистую страницу и записывал число, месяц и год. Ибо для него это была не просто встреча, а новые возможности познания.

В книге Белякова центральное место отводится описанию полета Чкалова на АНТ-25 из Москвы через Северный полюс в США. В описании этого исторического полета читатель прочувствует величие подвига советского народа, который под водительством Коммунистической партии в период первых пятилеток сделал огромный прыжок из нищеты, разорения, безграмотности в мир технического прогресса.

Чкалова не смутило, что АНТ-25 имеет только один мотор, хотя и знал: известный американский пилот Вилли Пост погиб на четырехмоторном самолете при попытке перелететь через Северный полюс.

Валерий Чкалов беспредельно верил советским рабочим и конструкторам, знал, что они способны создать безотказный мотор, и поэтому на сомнения Сталина, что АНТ-25 все же одномоторная машина, отвечает с русским юмором и находчивостью:

— Так при полете на четырехмоторной машине, товарищ Сталин, четыреста процентов риска, а на одномоторном самолете — всего лишь сто процентов…

Американцы даже не допускали мысли, что наша молодая страна может создать в короткий срок собственное машиностроение, и поэтому, как только мы сели в США на аэродроме Ванкувер близ г. Портленда, все корреспонденты задавали нашему командиру один и тот же вопрос:

— Мистер Чкалов, скажите, чей у вас мотор: английский, американский или немецкий?

Валерий немедленно раскапотил наш, еще не остывший после 63 часов непрерывной работы мотор, говоря:

— Взгляните, друзья, на эмблему нашего авиационного завода и вы убедитесь, что все здесь нашенское, русское, советское, а зовут его АМ-34Р.

Сконфуженные представители прессы долго фотографировали раскрытый нами мотор, а Валерий Павлович только советовал:

— Не жалейте пленки! Снимайте наши заводские гербы. Многим будет полезно их посмотреть со всех сторон…

Чкалов за границей показал себя умелым дипломатом, блестящим оратором и всегда с неподдельной гордостью и теплотой говорил о своей Родине, о своем народе. Это вызывало особые симпатии к нему со стороны слушателей.

Во время пребывания в Америке нетрудно было заметить, как Чкалов понравился простым американцам. Они с восторгом дали ему и его подвигу высочайшую оценку, попросив оставить свой автограф на уникальном глобусе, где есть имена таких великих исследователей и путешественников, как Нансен, Амундсен, Стефансон, Линдберг, Берд, Пост, Хэтти, Вилкинс, Шмидт, Амелия, Эрхард.

В память о полете Чкалова в США при въезде на аэродром Ванкувер американцы установили мемориальную доску. Говорят, что после обелиска братьям Райт это было второе памятное свидетельство в США, посвященное мировой авиации.

Что же касается советских людей, то интерес и любовь к Чкалову, поистине народному герою, не ослабевают с годами. И это хорошо показано в книге А. В. Белякова. Хочется только еще раз подчеркнуть: Чкалов совершенствовался не только как летчик-испытатель, достигнув вершины мастерства в этой прекрасной и опасной профессии. Он совершенствовался всю жизнь и во всем. Прекрасно разбирался в искусстве, полюбив театр, живопись, музыку, слыл заядлым книголюбом, любил биллиард, теннис, отлично плавал, даже в штормящем море.

Круг его знакомств невозможно описать даже в объемистой книге. Он страстно любил людей и был беспредельно хлебосолен. Несмотря ни на какую занятость, дети всегда оставались главной частью его жизни.

Это был по сущности своей самый добрый рабочий советский человек. Настоящий патриот, коммунист, скромный, безмерно храбрый.

До конца преданный Родине, он и погиб на посту. Для нас он всегда остается живым примером служения народу, родной партии.

Не сомневаюсь, что молодежь эту книгу воспримет с особым интересом.

Перефразируя слова Маяковского, который обращался к юношеству с вопросом «Жизнь делать с кого?», я вместе с автором книги, не задумываясь, скажу: делай ее с товарища Чкалова.

Валерий Павлович Чкалов — коренной волжанин. Великая русская река наложила своеобразный отпечаток широты, простора и силы на характер будущего народного героя. Родился он 2 февраля 1904 года в семье котельщика волжских пароходов Павла Григорьевича Чкалова в селе Василево (ныне город Чкаловск Горьковской области). В этом селе издавна существовал затон — зимняя стоянка речных судов, на которой между навигациями ремонтировались пароходы. Павел Григорьевич был мастером по ремонту судовых котлов.

Валерий учился в сельской школе, рос крепким, энергичным и подвижным. Зимой катался на санках и на лыжах с горы. Дом Чкаловых стоял недалеко от обрывистого берега. Летом с утра до вечера Валерий пропадал на Волге, купался и плавал, как говорят, «не вылезал из воды». Вместе с ватагой мальчишек Валерий встречал и провожал пароходы.

Самым излюбленным упражнением василевских ребят было ныряние под плоты. Нередко огромные длинные плоты останавливались у их берега, и тут начиналось небезопасное соревнование — кто быстрее и дальше проплывет под ними.

— Смотри, Аверьян, не утони! — говаривал ему Павел Григорьевич.

— Нет, батя, я себе не враг! — бойко отвечал Валерий.

Двенадцати лет отец направил сына в город Череповец в ремесленное речное училище, в надежде, что из него выйдет хороший речной техник.

Но время было слишком тяжелое — шла первая мировая война, начиналась революция. Занятия в училище стали нерегулярными, и вскоре Валерий, раздетый и голодный, вернулся в отчий дом.

Тогда Павел Григорьевич взял его к себе в затон молотобойцем.

Валерий оказался на редкость крепким парнем. Пудовой гирей он забавлялся шутя. Но хотелось испробовать силы в настоящем деле, самостоятельной работе, и он перешел кочегаром на землечерпалку.

Тяжела работа в кочегарке. Но обладая настойчивым характером, Валерий проворно «шуровал» в топке, быстро научился «поднимать пары». Голод все более давал знать о себе. Муку, картошку и другое продовольствие приходилось с большими трудностями отыскивать на рынке. Но Валерий не унывал. Тем более, что в его руках появился первый заработок — правда, «керенки», но все-таки по тем временам деньги… Но дороже денег для волжского парня оказалось другое: их землечерпалка расчищала русло реки Волги на мелях и перекатах, и Валерий видел пользу, которую работа их приносила судоходству, людям.

— Да, без нас ни одному пароходу не обойтись, на мель сядет, соглашался с ним его друг, тоже кочегар, Анфимов.

И вот землечерпалка поплыла в Казань. Парни получили новое задание: расчистить дно около пристани, сожженной белыми, поискать на дне оружие.

— А кто такие «белые»? — допытывался Валерий у Анфимова.

— Да видишь… белые — это… — запнулся было Анфимов. — Ну, в общем, которые на нашем рабочем горбу капитал хотят наживать, — объяснил он. — А мы с тобой, Валера, красные. И белых будем бить до тех пор, пока не выгоним с нашей земли. Может быть, и нам с тобой придется повоевать. Я просился, да что толку: молод, говорят…

— А куда хоть гнать-то их будем? — продолжал допытываться Валерий.

— Как куда? Ну, сначала за Урал, — старался Анфимов показать свою начитанность. — Ну, а потом… видно будет!

А в голове молодого Чкалова уже роились дерзкие мысли: податься к красным, в какую-нибудь часть, и вместе с красноармейцами сражаться с врагами.

Вот почему, вернувшись в Василево, Валерий все чаще подумывал переменить профессию, чтобы быть поближе к делам Красной Армии. Как-то встретил его дальний родич, сосед по слободке Володя Фролищев.

— И долго ты еще, Волька, кочегарить собираешься? — полюбопытствовал Владимир. — А вот я в Нижнем авиационным механиком работаю.

И рассказал он Валерию о том, что в Канавине, пригороде Нижнего Новгорода, стоит 4-й военный авиационный парк, где ремонтируют и восстанавливают аэропланы.

— А аэропланы-то ваши после ремонта летают?.. Или вы их на дрова разбираете? — лукаво спрашивал Валерий.

— Обязательно летают! К нам за ними летчики приезжают, — объяснял Фролищев. — Опробуют и улетают на фронт. А нам всем спасибо сказывают за хорошую работу.

— Поедем со мной в Нижний, — уговаривал он Чкалова. — Из тебя толковый слесарь выйдет. Подашь заявление, а я попрошу, чтобы тебя приняли в мою бригаду сборщиков. Ну, как?..

Вот это предложение! Самолеты Валерий иногда видал высоко в небе, слышал треск их двигателей. «А как устроен аэроплан? И что за люди эти летчики? Кто их учит летать? Вот бы самому попробовать!» — мечтал он.

И Валерий решил твердо: еду с Владимиром в Нижний, поступлю в авиапарк, но тут же вкралось сомнение: примут ли? Ведь ему было всего лишь 15 лет…

Шел 1919 год. По стране гремела гражданская война. Наша молодая Советская Республика была окружена врагами. Фронты — с востока, с юга и с запада. Красная Армия ожесточенно сражалась с белыми полчищами Колчака, Деникина и Юденича. Наши авиационные отряды на фронте остро нуждались в исправных боевых самолетах, а их было слишком мало. Вот почему, когда Валерий вместе с Фролищевым явились в 4-й авиационный парк, командир охотно согласился принять парня учеником слесаря-сборщика и зачислил его молодым красноармейцем. Валерию выдали обмундирование и поставили «на довольствие с котла».

Так Чкалов сделал в своей жизни важный и решительный шаг. Он приобщился к авиации, которой затем посвятит без остатка всю свою жизнь.

Для начала — ремонт и сборка «фарманов», «ньюпоров» и «вуазенов» и многих других, пока малоизвестных ему самолетов. Нетрудно было постичь искусство заплетать тросы для расчалок, обтягивать поверхность крыльев перкалем, покрывать его защитной краской и лаком.

Занимаясь ремонтом самолетов, Валерий изучал их устройство. В его обиход по-хозяйски входили новые, ранее незнакомые ему слова: фюзеляж, плоскости, стабилизатор, хвостовое оперение, рули поворота и высоты, элероны, лонжероны, шасси, амортизаторы… Перед Чкаловым раскрывалась внутренняя силовая конструкция аэроплана — этой доселе незнакомой машины, обретающей подъемную силу при движении в воздухе. А вот и пропеллер на валу авиационного мотора — мощного по тем временам двигателя, развивающего до ста и более лошадиных сил. Воздушный винт крутится с бешеной скоростью и дает более тысячи оборотов в минуту. Все это так ново и интересно!

Сметливый и старательный паренек нередко ездил в командировки в авиационные мастерские других городов, там доставал запасные детали и привозил их в свой авиапарк. В работе он был ловок и смекалист, но никто в то время и не думал обучать его полетам. Изредка лишь какой-нибудь летчик возьмет молодого бойца в качестве пассажира при облете самолета после ремонта. Эти недолгие счастливые минуты еще более укрепляли в Валерии твердое намерение стать летчиком.

А пока он, не жалея сил, ремонтировал самолеты для фронта, для Красной Армии, для защиты революции.

Аэропланы улетали в свои боевые отряды, и Валерий, провожая их взглядом, горел желанием поскорее научиться летать. Он все настойчивее осаждал командира авиапарка своими просьбами перевести его в учлеты. И вот в 1921 году сбылась его мечта: за отличную работу на производстве Чкалов был направлен в город Егорьевск в Теоретическую школу авиации. Это была старейшая русская авиационная школа, основанная еще до революции в городе Гатчина под Петроградом. Во время гражданской войны она была эвакуирована в Егорьевск. Вместе с ней из Гатчины прибыли отличные преподаватели, большие знатоки теории и практики авиации. Ученики-летчики окрестили школу «теркой».

Школа разместилась в старинных зданиях монастыря. Учлеты жили в бывших кельях по 4–5 человек. Занятия проходили напряженно, но очень интересно. Молодым авиаторам предстояло освоить основы физики, механики и математики, теорию авиации, ознакомиться с сопротивлением материалов.

Валерий, обладая отличной памятью и способностями к учебе, схватывал и усваивал все легко и быстро, чем удивлял своих учителей. Вот где пригодились знания по устройству самолетов, полученные еще в авиационном парке! Сдавая зачеты и экзамены, Чкалов никогда не получал оценки ниже 10 по существующей тогда двенадцатибалльной системе.

Не забывал Валерий и о физических упражнениях. Его упругое мускулистое тело постоянно требовало движения и физической нагрузки. Он резко и напористо играл в футбол, много времени уделял гимнастике. Любимыми снарядами у него были турник и параллельные брусья.

В свободное время Валерий охотно участвовал в драмкружке, проявляя способности неплохого «артиста». Много читал. Особенно все, что касалось авиации.

И вот в начале 1923 года Теоретическая школа окончена. Всем ученикам присвоили звание красного командира. В то время в Теоретической школе никаких полетов не производилось. Для обучения полетам все выпускники направлялись в другие школы.

Школ летчиков у нас было тогда всего две, и обе в Севастополе: одна для сухопутных самолетов, другая — для гидро. Но к 1923 году в городе Борисоглебске организовалась еще одна школа летчиков, для размещения которой были предоставлены кавалерийские казармы. Учебное поле конницы было превращено в аэродром, а конюшни и манежи переделывались в ангары для хранения самолетов.

Вот в эту Борисоглебскую школу летчиков в 1923 году и был направлен весь выпуск из Егорьевска.

Первая работа учлетов состояла в перестройке одного из манежей в ангар. В ожидании первых полетов Чкалов работал с энтузиазмом. Попутно изучил учебный самолет «Авро». Когда формировалась первая летная группа, в нее зачислили только десять человек, в том числе и Чкалова. Так заветное желание стать летчиком все более приближалось к реальности. Он был зачислен в группу инструктора Очнева в отряде Попова.

По методике того времени путь к первому полету лежал через упражнения в пробежке. Надо было приучить учлета управлять самолетом на земле при разбеге (на взлете) и на пробеге (при посадке). В обоих случаях требовалось строго выдерживать заданное направление, для чего учлет должен был освоить управление самолетом педалями и ручкой. Упражнение выполнялось на специальном самолете, на котором были укорочены крылья и вырезана часть обшивки на них. Самолет при даче газа и увеличении оборотов двигателя бежал по аэродрому, но не отрывался от земли.

Подготовившись к упражнению, Валерий бодрой походкой направился к инструктору. На лице его было выражение уверенности и радости. Вот он остановился и по-уставному четко доложил:

— Товарищ инструктор! Ученик-летчик Чкалов к пробежке готов!

— Занимайте место в передней кабине, товарищ учлет! — услышал Валерий долгожданное разрешение.

Быстро, без суеты он расположился в кабине. Это инструктору понравилось.

Начинаются пробежки — одна, вторая, третья… Инструктор доволен, но требует от Чкалова уступить место следующему ученику. Неохотно Валерий покинул кабину и остался на старте ждать следующей своей очереди. Первые впечатления вселяли уверенность. Самолет его слушается и быстро реагирует на движения педалей и ручки управления. А ведь скоро начнутся учебные полеты на настоящем «Авро» с инструктором. И он к этому готов! Чкалов не скрывал своей радости, делился своими впечатлениями с товарищами, ходил с сияющим лицом. Таким был юный Чкалов. Все учлеты видели в нем доброго и отзывчивого товарища, готового помочь другу в любом трудном деле.

Лето 1923 года прошло в учебных и тренировочных полетах. После соответствующего количества провозных Чкалов был допущен к первому самостоятельному полету. Он ждал этого дня с нетерпением, ожидали его и инструкторы: они видели, что Чкалов отличается от остальных учлетов особой реакцией, сильным и твердым характером.

«Сидишь иной раз в учебном самолете на инструкторском месте, вспоминает Н. Ф. Попов, — и чувствуешь, как этот малец, не налетавший и десятка часов, заставляет машину подчиняться своей воле, властвует над ней».

Однажды в солнечный летний день Валерий, как обычно, явился на аэродром. Инструктор сел в самолет и вырулил с Валерием на старт. После двух провозных по кругу выключил мотор, немного подумал и неожиданно для Чкалова, как-то совсем по-дружески, спросил:

— Ну как, Валера, полетишь сейчас самостоятельно?

— Конечно, полечу, товарищ инструктор! — быстро и радостно ответил Чкалов. — Чувствую себя уверенно.

Инструктор повторил задание на полет: взлет, набор высоты, круг над аэродромом, заход на посадку, планирование и посадка у «Т». Потом положил руку на плечо:

— Будь внимателен, но не напрягайся. Запомни: взлет опасен, полет приятен, посадка трудна.

Чкалов запустил мотор и поднял руку, прося разрешение на взлет. Взмах флажка стартера — и мотору дан полный газ.

Самолет бежит по травяному полю. Вот он поднял хвост, подпрыгнул на неровностях почвы и легко оторвался от земли…

Первый самостоятельный полет Валерий выполнил безукоризненно. Инструктор не скрывал удовольствия, а Валерий… Он был бесконечно счастлив, в груди его пело радостное чувство — наконец-то свершилось!..

Выслушав замечания инструктора, он повторил полет по кругу, затем вылез из кабины и побежал к группе товарищей на старте, спешил поделиться своей радостью.

Все теперь понимали: Чкалов, вылетевший самостоятельно первым в группе, способный и одаренный ученик, летает лучше других. Учлеты по-дружески хлопали Валерия по плечу, мяли ему бока и с интересом слушали его впечатления.

Вторую половину лета Чкалов провел в упорных тренировках, самостоятельных полетах: по кругу, в зону пилотирования и даже по небольшому маршруту. В полетах он был неутомим и выполнял их с большим желанием и высоким летным мастерством.

Особенно Валерий любил полеты в зону: ведь там можно было делать виражи — мелкие и глубокие, когда крен самолета был более 45°. Можно было снижаться спиралью, скользить на левое или правое крыло, разгонять самолет со снижением или, наоборот, резко уходить ввысь… Когда он отлично освоил полеты в зону, инструктор показал Валерию, как делаются «мертвая петля» и переворот через крыло. Это были более трудные упражнения, которые требовали согласованного, точного и быстрого действия ручкой управления, педалями и сектором газа. Валерию по душе пришлись эти сложные фигуры. Вскоре он научился их выполнять безукоризненно и еще больше полюбил послушную «аврушку», как ласково называли учлеты свой аэроплан.

В октябре 1923 года вся программа на учебном самолете была закончена, и Чкалов вместе со своим другом по «келье» Макарским в составе лучшей десятки, завершив обучение, был направлен в Москву, в Авиационную школу высшего пилотажа. Там ему предстояло освоить полеты на боевых самолетах. В аттестации Борисоглебской школы было записано: «Чкалов являет пример осмысленного и внимательного летчика, который при прохождении летной программы был осмотрителен, дисциплинирован».

…В те далекие молодые годы Советской Республики в Москве за Тверской заставой, которая располагалась вблизи Александровского (ныне Белорусского) вокзала, начиналась шоссейная дорога на Петроград.

Собственно, у Петровского дворца по этой дороге кончался город и начинались его предместья. Трамвай № 6 шел из центра до Петровского дворца и делал на кольце трамвайных путей конечную остановку. Здесь, за дворцом, благоухал Петровский парк со своими вековыми липами и соснами, с прудами и лодками, с чистыми песчаными аллеями, удобными скамейками и диванчиками. А напротив, через дорогу, располагалась Ходынка — огромное в то время травяное поле, превращенное в аэродром. По краям поля стояли большие брезентовые палатки для размещения самолетов, а ближе к шоссе приземистые дощатые, тщательно окрашенные ангары — мастерские прежней фирмы «Дукс». В них ремонтировались, а в гражданскую войну и строились самолеты «Ньюпор».

Вот на этом Центральном аэродроме и размещалась Московская авиационная школа высшего пилотажа. Через дорогу, в Стрельниковском переулке, были ее классные помещения и клуб летчиков «Крылья Коммуны».

Инструкторский состав состоял из опытных, передовых и энергичных летчиков, владевших в совершенстве техникой пилотирования боевых самолетов того времени, и в первую очередь самолетов-истребителей. В одной из групп инструктором был М. М. Громов, ставший впоследствии известным летчиком-испытателем.

Валерий был зачислен слушателем и назначен в группу инструктора Александра Ивановича Жукова.

В то время у нас в Красной Армии была только что введена новая форма одежды. Шинель и гимнастерка имели на груди нашивные красивые клапаны из сукна цветом соответствующего рода войск: для пехоты — красные, для авиации — нежно-голубые. Головной убор был в виде старинного богатырского шлема с яркой звездой того же цвета, что и клапаны.

Вот в такой форме и явился Валерий к своему инструктору. На Жукова широкоплечий, краснощекий и крепко скроенный парень в шинели, туго перетянутой поясным ремнем, сразу произвел хорошее впечатление. А на первых же провозных и контрольных полетах на двухместном «фоккере» с двойным управлением инструктор почувствовал огромную силу Валерия и его твердую настойчивость.

— Не зажимай управление, — требовал инструктор, давая очередные указания.

— Ясно. Исправим! — добродушно обещал Чкалов.

Программа высшего пилотажа была сложная и интересная. Жуков показал ему, как выполняется бочка, двойной переворот, пикирование, виражи с переменой рулей и, конечно, «мертвая петля».

Инструктор запомнил Валерия простым, общительным человеком и сильным летчиком, с неуемной жаждой к полетам и особенно к высшему пилотажу «воздушной акробатике», как тогда его называли.

Вскоре Чкалов перешел на другой тип самолета — «Мартинсайд» (английского производства). Летчики окрестили этот самолет «Мартыном». Выполняя самостоятельно многочисленные полеты, Валерий все более чувствовал страстное влечение к овладению самолетом так, чтобы машина выполняла любые фигуры — уставные и неуставные — по воле летчика. На «Мартинсайде» он впервые овладел такой сложной фигурой, как штопор. Надо было освоить ввод в штопор, выполнение точно определенного числа витков и, главное, безопасный и своевременный вывод из него.

Сорвавшись однажды непроизвольно в штопор на «Мартинсайде», Чкалов с трудом вывел его у самой земли, чем вызвал большое беспокойство инструктора.

Но Чкалова близость земли и грозившая опасность, казалось, не волновали. Обладая уравновешенным характером и неимоверно крепкими нервами, Валерий снова набрал высоту и преднамеренно свалил самолет в штопор и, отсчитав несколько витков, плавно вывел из него машину.

Программа полетов подходила к концу, когда в январе 1924 года партия и правительство оповестили наш народ о тяжелой утрате — скончался Владимир Ильич Ленин. Чкалова, как и других слушателей, это известие потрясло до глубины души. Командование школы вместе с другими лучшими слушателями послало Чкалова в Колонный зал проститься с любимым вождем. Он стоял в почетном карауле у гроба Ильича. Сильный и возмужавший, Валерий тогда впервые в жизни заплакал…

В мае Чкалов окончил школу высшего пилотажа. Теперь он умел выполнять все фигуры «воздушной акробатики», предусмотренные программой, но оставался при своем мнении, что не все еще взято от самолета и мотора.

Страстная, органическая потребность Валерия в новаторстве, виртуозном овладении летным искусством вылилась теперь в желание не просто летать, а уметь выполнять молниеносно и четко такие эволюции на самолете, которые были бы недоступны многим рядовым летчикам. Он мысленно рисовал себе в будущем встречу в воздухе с противником. В этой встрече он должен иметь превосходство над вражеским летчиком, и в первую очередь в технике пилотирования. Валерий уже изобретал новые фигуры пилотажа и надеялся их осуществить. При окончании школы он был аттестован «в истребительную». Но прежде чем послать в строевую авиационную часть, Чкалова направили в город Серпухов — в Высшую авиационную школу воздушного боя, стрельбы и бомбометания — «Стрельбом».

Перед отъездом он зашел к своему инструктору и тепло с ним попрощался. Валерий чувствовал, каким новым богатым арсеналом знаний и навыков он овладел в школе.

«Глядя прямо в глаза, как тисками сжал мою руку и сказал: — Александр Иванович! Спасибо!» — вспоминал это прощание А. И. Жуков.

Воздушный бой — это конечная цель подготовки летчика-истребителя. Бой решительный, короткий и стремительный, полный головокружительных пилотажных фигур с единственным намерением — сбить противника, а самому остаться невредимым для следующего вылета и для следующего боя.

На истребителе имелось единственное в то время средство поражения пулемет. Чтобы сбить врага в воздушном бою, надо было зайти противнику в хвост и, прежде чем он успеет предпринять маневр, сбить его очередью с короткой дистанции.

В учебных полетах, конечно, пулеметы не были заряжены. Сначала ученики проводили «бой» с инструкторами, а затем друг с другом. Практические стрельбы из пулеметов боевыми патронами производились на земле — в тире или на стрельбище, в воздухе — по матерчатому конусу, буксируемому на длинном тросе другим самолетом. В полете конус надувался встречной струей воздуха и представлял собой хорошо заметную мишень, летящую от буксировщика на расстоянии 400–500 метров. Прицеливание и ведение огня производились при заходе к мишени под углом, как говорили, под ракурсом. Для стрельбы по наземным целям на полигоне выкладывались цели в виде щитов или полотнищ. Их летчики поражали с пикирования.

В каждом полете Чкалов был неутомимым виртуозом.

— Вот где душу отведешь, — говаривал он после очередной посадки своего «Мартына».

У Валерия была одна особенность характера: он никогда не сомневался в своих силах. Чем сложнее было задание, тем с большим удовольствием он брался за его выполнение. Его не покидала уверенность в победе при любых, порой весьма трудных обстоятельствах. Самое главное схватывал на лету, а свою летную профессию любил и ценил выше всего. Гордился тем, что становится настоящим летчиком-истребителем, а это дело нелегкое и не каждому, даже смелому, по плечу. От летчика здесь требуется способность быстро ориентироваться и в ничтожную долю секунды принимать без колебаний единственно правильное в той или иной обстановке решение.

В Серпухове Валерий освоил еще несколько новых фигур высшего пилотажа. Среди них полупетля с переворотом — иммельман.

Здесь же, в Серпухове, Валерий освоил крутое пикирование. Ведь чем больше угол пикирования, тем точнее летчик может поразить наземную цель из своего пулемета. Трудность крутого пикирования состоит в точном расчете расстояния до земли, которое особенно на последнем этапе сокращается с неимоверной быстротой, а запоздалый вывод из пикирования сопряжен с риском удара о землю…

Чкалов тренировался в выполнении каждой фигуры в отдельности, затем переходил к комбинациям фигур, постепенно сливая одну фигуру с другой. В воздушном бою он не знал сомнений, шел без колебаний напролом и самые смелые решения приводил в исполнение. Все силы его могучей натуры были устремлены к одному — к победе.

В воздушном бою самолеты-истребители близко подходили друг к другу. Всегда оставалась опасность столкновения, хотя каждому пилоту строго указывались меры предосторожности. Но Чкалов был так напорист и смел, что многие весьма храбрые летчики побаивались вступать с ним в «бой». А сам он не умел бояться и блистательным маневром ошеломлял «противника», атаковал его с самой неожиданной стороны и неизменно выходил победителем.

Вот таким и предстал Валерий перед новым инструктором в школе «Стрельбом», Михаилом Михайловичем Громовым, который получил ответственное задание: поставить в новой школе обучение молодежи на прочную методическую основу.

Громов был для этой цели наиболее подходящим человеком, ибо, работая несколько лет в Московской школе, он не только в совершенстве изучил высший пилотаж на новых по тому времени зарубежных аэропланах, но и внес в технику пилотирования много своего нового, отечественного. Михаил Михайлович был одним из самых известных, опытных и всесторонне подготовленных инструкторов-летчиков. В отряде Громова были собраны в основном иностранные самолеты для изучения их качеств и пилотажных свойств.

Михаил Михайлович сразу отметил в молодом Чкалове несомненный авиационный талант. После провозных М. М. Громов предложил ученику выполнить воздушный «бой». Оба — ученик и инструктор — поднялись на «мартинсайдах». На указанной высоте Чкалов первым атаковал инструктора, который сразу же почувствовал смелость захода, молниеносные и точные эволюции и даже несколько пугающую напористость своего «противника».

На земле, разбирая закончившийся полет, М. М. Громов сказал ученику:

— Бой вы ведете искусно и настойчиво, но грубовато. Я вас должен в дальнейшем сдерживать. Дабы не случилось столкновения в воздухе, — добавил он.

— Есть! Учту, товарищ инструктор! — спокойным баском ответил Чкалов.

«Он был не только храбр, но дерзок и напорист, — говорил о Чкалове его инструктор. — Это сказывалось и в технике воздушного боя. Он не знал никаких колебаний и самые смелые решения приводил в исполнение раньше, чем могло бы появиться чувство страха. Чкалов действовал так решительно, что, в сущности, и времени не оставлял для сомнения».

Лето 1924 года было особенно напряженным для Валерия. Он значительно окреп и повзрослел, ясно ощущал свои успехи в полетах и почувствовал себя способным на решение более сложных задач в воздухе, чем ему предлагали в школах. Он рос как могучий борец за стремительное развитие отечественной авиации, за ее боевое превосходство.

Гражданская война закончилась, и применить свою силу и умение в воздушном бою с врагом Валерию не довелось. Предстояла длительная и по-армейски трудная служба в военной авиации. И вот в 1924 году 20-летний летчик Валерий Чкалов едет в Ленинград: он назначен младшим летчиком в 1-ю авиационную истребительную эскадрилью, созданную еще в 1918 году на базе авиационного отряда царской армии, которым когда-то командовал автор «мертвой петли» летчик П. Н. Нестеров.

Эскадрилья занималась боевой подготовкой как в классах, так и непосредственно в полетах. Во глазе эскадрильи был опытный командир, летчик еще с 1916 года, Иван Панфилович Антошин. Он носил густую красивую бороду, за что летчики звали его «батей». Человек он был весьма строгий, особенно в отношении летной дисциплины. Малейшее ее нарушение не оставалось безнаказанным. А запрещалось многое: нельзя нарушать правила полетов и полученные от командира указания, нельзя летать без разрешения на малых высотах, нельзя делать незаданные фигуры и т. д. и т. п. Валерий аккуратно выполнял полетные задания и воздушные бои, стрельбы по мишеням и по шарам-пилотам. Выполнял блестяще, но по своему неуемному складу характера иногда не удерживался и допускал нарушения, за что получал нотации, различные взыскания, в том числе и арест с содержанием на гауптвахте. В лагере этой самой гауптвахты не было, поэтому арестованные ехали поездом в Ленинград «в командировку» и там у коменданта города отсиживали свой срок.

Летный состав эскадрильи с нетерпением ожидал лагерного периода. Еще бы! Можно вдоволь полетать, пострелять и проверить свои силы в воздушном бою.

Чкалов твердо становился на путь новаторства. Получив попервоначалу старенький, потрепанный самолет «Ньюпор-24-бис», он стал выполнять на нем такие фигуры, что от перегрузок самолет мог развалиться в воздухе. Поэтому командир эскадрильи поторопился пересадить Чкалова на другой, более прочный самолет — «Фоккер Д-7».

Валерий очень гордился тем, что служит в эскадрилье, хранящей традиции первого исполнителя «мертвой петли» П. Н. Нестерова. Поэтому это упражнение он отрабатывал с особой тщательностью.

«Фоккер Д-7», как и другие самолеты, мог зависать в перевернутом положении в верхней точке петли, но был неустойчив и вскоре сваливался на крыло. Чкалов считал возможным удержать самолет от сваливания на крыло и обратился к «бате» с просьбой разрешить ему выполнить полет вверх колесами так, как будто бы уже… делают во Франции. После некоторого колебания командир эскадрильи разрешил Чкалову провести этот эксперимент. Он полностью удался.

Когда в боевой подготовке летчики дошли до воздушного боя, Валерию больше всего захотелось сразиться со своим командиром отряда, отличным и храбрым летчиком Павлушевым, с которым они во внеслужебной жизни были большими друзьями.

Один из таких боев начался на высоте 2500 метров. «Противники» так ожесточенно атаковали друг друга, что бой закончился на недопустимо малой высоте…

На разборе у комэска Павлушев доложил:

— Чкалов в воздухе неузнаваем. Это отчаянный человек, презирающий всякую опасность. Он не считается ни с чем. И если бы не моя осторожность, — закончил Павлушев, — он просто таранил бы мой самолет…

За этот бой оба летчика получили по взысканию. Но командир эскадрильи И. П. Антошин продолжал высоко ценить Чкалова за его храбрость, простоту и честность. А Валерий платил ему любовью и большим уважением.

Осенью начались большие маневры Балтийского флота. Эскадрилья И. П. Антошина активно участвовала в учении на стороне «красных». Вскоре разведка обнаружила главные силы «противника», готовящего десант. Эти сведения нужно было передать на флагманский корабль «красных» — «Марат», сбросив вымпел на его палубу.

Ввиду важности задачи комэск решил поручить это задание самым хорошим летчикам эскадрильи — Чкалову и Леонтьеву. Погода была нелетной: из низких сплошных облаков моросил дождь. Видимость по горизонту была очень плохая.

Получив задание, летчики запустили моторы, взлетели и скрылись в моросящем дожде.

Полет над морем вообще труден и опасен. А в условиях плохой погоды он становится еще сложнее, и, если даже корабль будет найден, летчику трудно установить — «свой» он или «чужой».

Леонтьев вернулся первым. Горючее в баках его самолета уже кончалось. Уставший и огорченный, Леонтьев доложил: «Марат» он не нашел, а Чкалова потерял из виду в первые же минуты полета.

Время шло, а о Чкалове не было никаких вестей. Горючее у него, по расчетам, давно кончилось, и можно было предполагать что угодно, даже самое крайнее… Командир эскадрильи от волнения уже не находил себе места, когда дежурный по аэродрому подбежал к нему:

— Товарищ командир, вас срочно просят к телефону!

— Батя! Задание я выполнил, но кончилось горючее. Сел около Ораниенбаума, — услышал в трубке комэск бодрый голос Чкалова. — Прошу прислать моториста и бензин.

У «бати» отлегло от сердца.

Наутро Чкалов перелетел с места вынужденной посадки на свой аэродром. Самолет был в полном порядке.

— Долго я искал этого «Марата», — баском докладывал Валерий с нижегородским ударением на «о». — Решил искать, пока хватит горючего. Много мне попадалось кораблей. А как узнать своего «Марата»? Видимости ведь почти никакой. Вот я и летал над самой водой и читал надписи на борту кораблей, пока не нашел флагмана…

А через некоторое время Чкалов, пролетая над Ленинградом, снизился над Невой и пролетел под аркой Троицкого моста. Комэск побранил его за слишком большой риск, но внутренне был восхищен виртуозным мастерством летчика.

…31 октября 1925 года после хирургической операции неожиданно скончался старейший член партии большевиков, пламенный революционер, нарком по военным и морским делам СССР и Председатель Реввоенсовета Михаил Васильевич Фрунзе.

Все мы тяжело переживали безвременную смерть нашего наркома. Он был опытным полководцем и талантливым военным теоретиком. Это он в 1920 году организовал разгром Колчака и белогвардейских войск барона Врангеля, засевших в Крыму.

Гроб с телом М. В. Фрунзе был установлен в Колонном зале Дома Союзов. Для прощания с наркомом у гроба стоял военный караул из командного состава Красной Армии. Я стоял в карауле несколько раз. Во время одной из смен в зал, где формировался караул, прибыла группа авиаторов из Ленинграда. Среди них всеобщее внимание привлекало волевое лицо летчика среднего роста с насупленными бровями и строгим взглядом. Это был Валерий Чкалов, которого я тогда увидел в первый раз, хотя имя это было мне уже знакомо. Слава о нем как о бесстрашном и искусном летчике давно уже ходила среди личного состава авиации.

…Через некоторое время в эскадрилью, где служил Чкалов, прибыл новый командир — опытный боевой летчик Шелухин. Ознакомившись с летной и боевой подготовкой своих летчиков, он твердо решил дать возможность Чкалову усовершенствовать его мастерство, учиться овладевать новой техникой.

В 1926 году Валерий был командирован в одну из школ усовершенствования в полетах. В Гатчину он вернулся, когда на аэродроме шли очередные полеты. Новый командир эскадрильи Шелухин приказал ему продемонстрировать, чему его научили. Валерий понял приказ так: ему разрешается показать все те фигуры высшего пилотажа, какие он только умеет делать. Вот как об этом рассказывает его сослуживец В. В. Брандт:

«Чкалов ответил: „Есть, показать“, — и, щелкнув каблуками, направился к своему самолету.

Через несколько минут его желтая „пятерка“ была в воздухе.

Набрав необходимую высоту, машина выполнила каскад фигур высшего пилотажа, как всегда, по-чкаловски стремительно и четко. Все шло очень хорошо, командир и все мы с удовольствием наблюдали за полетом.

Вдруг самолет начал пикировать на ангар. Пикирование выполнялось с большим углом, мотор работал на полных оборотах.

Машина с ревом неслась к земле, как раз к тому месту, где стоял командир. Все присутствующие недоуменно смотрели на стремительно падающий самолет, не зная, что будет дальше.

Примерно на высоте 50 метров машина начала выход из пикирования и, продолжая снижение, пронеслась над самой землей в непосредственной близости от ангара. В кабине был отчетливо виден Чкалов в шлеме и очках он смотрел на командира.

В следующее мгновение летчик пошел круто вверх с явным намерением идти на петлю.

Но ведь делать петлю на такой высоте — самоубийство!

Все замерли… Набрав высоту около 150 метров и показав зрителям „спину“, Чкалов плавно и четко повернул самолет на 180° вокруг продольной оси, продолжая полет на набранной высоте. Вот это здорово! На минимально возможной высоте летчик выполнил фигуру Иммельмана!..

Вот чему он научился, будучи в командировке! Но там, как было известно, он летал на более мощной машине — „Фоккер Д-13“, а ведь это „Фоккер Д-11“, на котором иммельман не получается. Как правило, машина в верхней точке при попытке совершить переворот сваливается в штопор. А вот у Чкалова не свалилась. Но какой риск!

Однако Чкалов думал иначе. Он уверенно повторил эту фигуру пять или шесть раз, причем совершенно стандартно: крутое пикирование с мотором, вывод у самой земли, резкий бросок на петлю и четкий переворот на высоте 150–200 метров.

Закончив свою программу, Чкалов начал заход на посадку, но и здесь зрителей ждал сюрприз.

Подходя к границе аэродрома, летчик сделал переворот и продолжал планирование вверх колесами. Когда до земли оставались считанные метры, машина совершила второй переворот и тут же приземлилась на три точки. Что это такое? Замедленная бочка, выполненная при планировании на посадку. Это второе, чему научился Чкалов в командировке. Ну что сказать? Отлично! Такое наверняка еще не видел гатчинский аэродром! А он многое видел! Но чем все это кончится?

…Чкалов подрулил к ангару, неторопливо вылез из кабины, снял шлем, надел фуражку, подтянул ремень на кожаной куртке и не спеша направился к командиру эскадрильи.

Шелухин долго смотрел на приближающегося Чкалова, молчал.

Как летчик он, конечно, очень доволен полетом, но как командир!..

Чкалов подошел, щелкнул каблуками, взял под козырек и глуховатым баском доложил:

— Товарищ командир, старший летчик Чкалов ваше приказание выполнил.

После некоторой паузы, в течение которой и командир, и Чкалов как бы впервые рассматривали друг друга, Шелухин сказал:

— Товарищ Чкалов, вы нарушили целый ряд пунктов наставления по полетам… Но, в общем, я вас благодарю. — И пожал Чкалову руку.

Но оказалось, что это не конец: к ангару быстро приближался автомобиль командира бригады.

Комбриг, не вылезая из машины, крикнул:

— Кто летал?

— Старший летчик Чкалов, товарищ комбриг!

— Двадцать суток ареста на гауптвахте и двадцать суток отстранения от полетов!

Автомобиль развернулся и уехал.

Так закончился этот своеобразный „отчетный“ полет, в котором Валерий попытался показать „чему его научили“…»

В 1927 году Валерий Чкалов женился на ленинградской учительнице Ольге Эразмовне Ореховой. В том же году осенью, когда его эскадрилья уже находилась в Гатчине, Валерий полетел вместе с другими летчиками в Москву. В честь 10-летия Октябрьской революции был намечен большой воздушный парад — первый в истории нашей авиации.

Для перелета в Москву и участия в параде эскадрилья готовилась очень тщательно. Валерий — с особым рвением. Свой «Фоккер Д-11» вместе с механиком он осмотрел до винтика, изучил маршрут и лично участвовал в определении девиации — устранении ошибок в показаниях своего компаса.

Перелет с одной промежуточной посадкой прошел хорошо, но воздушный парад не состоялся по погодным условиям.

Зато на следующий день, 8 ноября, была отличная погода, и на Центральный аэродром в Москве прибыли руководители партии и правительства. Предстояла праздничная демонстрация личных достижений летчиков.

Когда очередь дошла до Чкалова, то он, в общем, повторил в воздухе свою «гатчинскую» программу. Аэродром рукоплескал летчику, а приказом наркома обороны Чкалову была объявлена благодарность и выдана денежная награда. Приказ был зачитан на торжественном собрании в Большом театре. Чкалов радовался как ребенок. Еще бы! Первый раз в жизни его рискованные номера получили одобрение.

Вернувшись домой, Валерий с большой гордостью рассказал Ольге Эразмовне о награде.

— Знаешь, Лелик, — говорил он, — все так называемые недозволенные фигуры, которые я делаю на самолете, нужны летчику-истребителю обязательно! И это понимают наши руководители. Но, видимо, не все…

Вскоре у Валерия родился сын-первенец. Чкалов стал отцом — нежным и любящим. Ребенку дали старинное русское имя Игорь.

Летная работа Валерия продолжалась. Позже Чкалов напишет об этом периоде своей жизни:

«В течение ряда лет я работал в авиачастях военно-воздушных сил. И здесь не могу не рассказать о том ошибочном пути, по которому я шел некоторое время, воображая, что этот путь и есть подлинный героизм, не видя, что за моей „смелостью и отвагой“ по сути дела кроется недисциплинированность.

После первой сотни часов, которые я пробыл в воздухе, мне стало скучно. Казалось слишком однообразным и обыденным часами летать в общем строю самолетов. Зачастую я ловил себя на желании „пикнуть“ вниз к земле, сделать какую-нибудь замысловатую фигуру, „удивить“, как мне тогда казалось, храбростью и риском своих товарищей. Лишь позже я понял, что настоящий риск основан на точном расчете, знаниях и ничего общего не имеет с моим, попросту говоря, „авиалихачеством“.

Но понял я это позже, а пока зачастую самовольно уходил на своей машине в сторону от аэродрома и там „накручивал“ одну фигуру за другой, вводил машину в штопор, делал резкое „пике“, неожиданно переворачивал самолет и летел вниз головой. Часто я ставил и себя, и машину в рискованные положения. Достаточно сказать, что однажды в течение сорока минут я сделал двести пятьдесят „мертвых петель“.

И вот, продолжая этот ложный путь, в погоне за новыми „подвигами“, как-то в Ленинграде я проделал даже такие „трюки“: пролетел под мостом, едва не коснувшись колесами воды, а в следующий раз, увидев два дерева, расстояние между которыми было меньше размаха крыльев, я поставил машину на ребро и проскочил узкое место…»

В то время производство отечественных самолетов в нашей стране только начиналось. В 1924 году по английской лицензии был собран авиационный мотор М-5 в 400 лошадиных сил. А в следующем году началось строительство двухместных разведывательных и бомбардировочных самолетов Р-1. Это были деревянные бипланы: крылья, фюзеляж и оперение были обтянуты полотном и окрашены в защитный зеленый цвет.

Но самолеты-истребители мы покупали за границей. В числе их были «Фоккер Д-7» и «Фоккер Д-11», очень хорошие и прочные самолеты, на которых и летал Валерий.

Проделки Валерия, видимо, достаточно надоели его командирам. Тем более что летал он всегда на одноместном самолете и в полетах, по сути дела, был бесконтрольным.

Как-то в Белоруссии он на своем «фоккере» шел над лесом на малой высоте. За лесом начиналось обширное поле, и можно было еще убавить высоту. «Брея» поперек поля и воображая, как это он внезапно выскочит на «вражескую» цель, Валерий заметил дорогу, вдоль которой стояли деревянные телеграфные столбы.

«Нырну под проволоку! — рассказывал мне потом Валерий. — И вдруг на близком расстоянии вижу, что проволока опустилась почти до земли. Удар! и я лежу на земле в обломках. Оглянулся. Часть плоскости оторвана и повисла на проволоке».

Чкалов отделался ушибами и царапинами. Но самолет был разбит, и Валерия списали из боевой авиации. Он переживал свое лихачество, но в то же время отчасти оправдывал себя: ведь полеты на одноместном самолете-истребителе были опасны только для него одного. Другое дело, если бы с ним был экипаж, пассажиры…

И вот Чкалов откомандировывается в Осоавиахим, Это было Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР. Впоследствии оно было преобразовано в ДОСААФ.

Чкалов поступил в распоряжение Ленинградской организации. Здесь он получает небольшой пассажирский цельнометаллический самолет «Юнкерс-13» немецкого производства. Поверхности крыльев, фюзеляжа и оперения были покрыты тонкими волнистыми листами дюраля. Весь самолет был «гофрированный». В воздухе он был весьма устойчивый, послушный в управлении. Однако запас его прочности был невелик, и потому самолет не был предназначен для фигур высшего пилотажа. «Мертвая петля», штопор, иммельман, переворот и другие фигуры для Чкалова ушли в прошлое… В основном он должен был «катать» пассажиров. Такая невеселая перспектива виделась ему поначалу.

Когда же Чкалов окунулся в работу Осоавиахима, перед ним развернулась широкая картина участия народа в создании и развитии отечественной авиации. С изумлением взирал он на организацию поистине массового авиационного спорта, открывающую молодежи прямую дорогу в большую авиацию. Как увлекательно шли занятия ребят в авиамодельных кружках! Каким задорным огоньком загорались их глаза во время состязаний летающих моделей! В этих кружках детская мысль впервые осознавала великую тайну полета.

Валерий охотно посещал ребячьи кружки, рассказывал об увлекательной профессии летчиков. Кружки напоминали ему юность, его работу в авиационном парке и учебе в авиашколе.

Молодые осоавиахимовцы — планеристы, летчики и «конструкторы» — с интересом, огромным уважением, а нередко и с трепетом встречали крепко и ладно скроенную фигуру Валерия Чкалова. Среди них уже ходили рассказы и легенды о мужестве и отваге, о невероятной смелости и чудесном летном мастерстве инструктора Чкалова, работающего теперь в Ленинградском аэроклубе.

Однажды молодые кружковцы собрались в главном здании аэроклуба. Когда-то в этом здании помещалось царское военное министерство. В большом зале висела красивая люстра. Посреди зала Валерий, окруженный группой осоавиахимовцев, рассказывал о том, какими физическими и моральными качествами должен обладать молодой человек, намеревающийся стать летчиком. Среди кружковцев был планерист Олег Антонов. Он уже видел Чкалова в Дудергофе на очередном испытании планера. Кружковцы, затаив дыхание, слушали объяснения опытного летчика-истребителя. Зашел разговор о вестибулярном аппарате человека и его значении в работе летчика.

— А вот говорят, что многие люди, когда плавают на морских судах, то «ездят в ригу». Отчего это бывает? — спросил один из кружковцев.

— Да и на самолете тоже с некоторыми бывает плохо… — поддержал другой.

— Бывает, бывает! — пробасил Чкалов. — А во всем виноват этот самый вестибулярный аппарат. — И Валерий принялся подробно излагать причины «морской болезни».

— Для летчика очень важно, чтобы его органы равновесия не влияли на его поведение и не вызывали «морской болезни». Вот я вам сейчас предложу простой опыт. И каждый может на нем проверить себя, — продолжал Валерий. Вот видите люстру? Становитесь по очереди под люстру и смотрите на нее. Затем сделайте десять полных оборотов на месте — ну, конечно, не волчком крутиться, а так, попроворнее. Когда сделаете десять оборотов, остановитесь и идите прямо в выходную дверь.

Многие осоавиахимовцы не могли сделать и десяти оборотов — кружилась голова. Олег Антонов после десяти оборотов шел к двери не прямо, а выписывал такие виражи, что ему самому было смешно. В конце «опыта» Валерий подошел к люстре, поднял голову, сделал двадцать оборотов и совершенно точно пошел к двери, чем вызвал восхищение присутствующих.

Олег Антонов, узнав, что Валерий катает на «юнкерсе» пассажиров, стал проситься на «воздушное крещение».

— Ну, что же, если есть большое желание, приходите на аэродром во вторник к девяти утра, — сказал ему Чкалов.

В назначенный день Олег пришел на аэродром раньше срока. Вскоре появился Валерий, у самолета стали собираться пассажиры. Валерий посадил Антонова в кабину на правое сиденье, а сам устроился на левом. На правом сиденье, как полагается, было второе управление самолетом. Когда разместили пассажиров, взлетели и набрали высоту, Валерий решил испытать Олега, как он ориентируется?

— Откуда мы взлетели? Покажи рукой, — спросил Валерий.

Олег уверенно показал в сторону аэродрома. Самолет перешел в режим горизонтального полета. И тут новое задание Олегу:

— А ну, бери управление и веди самолет! Будь повнимательнее. Особенно следи за горизонтом.

С замиранием сердца «второй пилот» взялся за штурвал и осторожными движениями старался удержать самолет в заданном направлении. Самолет тянуло влево, новичку не хватало решимости более энергично вывести его из крена. Валерий добродушно положил свои сильные руки на штурвал и сказал:

— Ну, что же ты смотришь? Машина валится, уходит с курса, а ты не реагируешь. Вот как надо! — и решительным движением выровнял самолет.

Не знал тогда Чкалов, что из молодого планериста Олега Антонова впоследствии выйдет талантливый авиационный конструктор, автор многих современных самолетов, в том числе знаменитого «Антея», победно бороздящих воздушные просторы не только нашей Родины, но и далеко за ее рубежами.

Валерий горячо разделял массовое желание молодежи научиться летать, Вот почему, работая в Ленинградской организации Осоавиахима, он стал инструктором школы планеристов. Безмоторный планер имеет те же органы управления, что и самолет. Это была первая и необходимая ступень летного мастерства. Под руководством Чкалова практические полеты на планерах производились в Дудергофе. Впоследствии многие наши летчики приходили в авиацию через Добровольное общество. В том числе такие известные, как Н. Ф. Гастелло, А. И. Покрышкин, И. Н. Кожедуб и другие. А Центральному аэроклубу в Тушино под Москвой было присвоено имя В. П. Чкалова.

Увлекательная была работа в Осоавиахиме, но… орлу было тесно в этом, относительно спокойном, гнезде. Возить пассажиров, давать молодым «крещение» в воздухе, слушать их восторженные отзывы о полете было приятно, но могучие силы Чкалова были выше этого. Его тянуло снова в истребительную. Да и как не стремиться туда, где за эти годы начали нарождаться новые, более совершенные самолеты с невиданными скоростями и потолками. Самолеты Григоровича, Поликарпова, Туполева удивляли мир своими техническими данными и требовали искусных мастеров для их испытания и освоения.

Расширялся Научно-испытательный институт ВВС (НИИ ВВС). На Центральном аэродроме в Москве ему стало тесно, и для института было начато строительство нового мощного комплекса. Там требовались грамотные и смелые летчики-испытатели.

По ходатайству ряда авиационных работников начальник ВВС П. И. Баранов и его заместитель Я. И. Алкснис решили вернуть Чкалова к прежней деятельности и назначить в НИИ ВВС.

Так Валерий становится летчиком-испытателем. Он сразу же начинает сознавать, что нужен Родине, что с его силами и умением он может сделать для советских людей гораздо больше, чем делал до сих пор. Надо было отплатить своему народу за выучку, за возможность работать в авиации, использовать весь свой талант на укрепление обороноспособности социалистического Отечества. И Чкалов с головой ушел в летную испытательную работу.

Образец нового самолета рождался в то время на авиационных самолетостроительных заводах, где были сравнительно небольшие конструкторские бюро. Новый самолет испытывался на заводе по очень несложной программе. Важно было установить, что самолет летает и слушается рулей, что двигатель и оборудование работают нормально. А затем самолет передавался в Научно-испытательный институт Военно-Воздушных Сил, где он проходил длительные всесторонние испытания. Эти испытания назывались государственными, так как в случае положительных результатов самолет принимался на вооружение и правительством определялась цифра заказа на его серийное производство. В 1930 году НИИ ВВС размещался на Центральном аэродроме в Москве с весьма скромным оборудованием, но через 3–4 года институт был переведен на другой аэродром, где он стал обладателем богатого оборудования для исследования самолетов — стендами и лабораториями. В институте появились вполне современные с бетонным покрытием взлетно-посадочные полосы, рассчитанные и для легких, и для тяжелых самолетов. Для измерения скоростей самолета использовалась мерная база с оптическими визирными устройствами.

Фюзеляж с крыльями, шасси и оперением, или, как его называли, планер, испытывался отдельно на прочность и регулировку. В соответствующей лаборатории ЦАГИ крыло и другие части самолета нагружались до излома, чем определялся запас прочности.

Таким же образом в НИИ ВВС отдельно испытывался двигатель и вся винтомоторная группа самолета, на соответствующем стенде определялась сила тяги винтов при различных режимах работы двигателя. Вместе с этим заблаговременно испытывались в лабораториях навигационно-пилотажное оборудование самолета и его вооружение. Ко всем этим работам привлекался и летчик-испытатель, который уже на земле готовился к комплексному испытанию самолета в воздухе.

Этот далеко не полный перечень работ показывает всю сложность испытания нового самолета, сложность, требующую участия многочисленного коллектива инженеров, техников и полного доверия к ним летчика. Пока идут испытания на земле, опасность еще никому не угрожает. Главное здесь скрупулезно точная и бескомпромиссная исследовательская работа наземного коллектива для того, чтобы свести к минимуму возможность неудачи в небе.

Но вот наземные работы окончены. Испытан планер, двигатель, все приборы и механизмы. Оружие отстреляно в тире и на полигоне. Конструкция сверена с чертежами. Летчик приступает к комплексному испытанию.

Как новая машина будет вести себя в воздухе? Будет ли устойчива в различных режимах полета или вдруг неожиданно сорвется в пикирование или штопор? Разбежится ли прямолинейно или начнет разворачиваться? Прикоснется ли при посадке легко на три точки или начнет «козлить»?

В общем, новый самолет — это сумма неизвестных. Летчик-испытатель должен быть очень осторожен и осмотрителен и вместе с тем смел и решителен. Все эти качества у Валерия были в избытке, а что касается доверия к людям, то Чкалов был всегда оптимистом и старался видеть в окружающих прежде всего хорошее. Он считал, что даже капля необоснованного недоверия — это оскорбление.

Программа летных испытаний была весьма обширная. Испытания самолетов начинались с рулежки и пробежки по аэродрому. В то время все самолеты были винтовые, с поршневыми двигателями, мощность которых не превышала 600 700 лошадиных сил. Самолеты имели фанерную и перкалевую обшивку, хвостовой костыль и двухколесное шасси.

Если пробежки закончены благополучно, то летчик-испытатель приступает к полетам в районе аэродрома. Простейшее задание — полеты по кругу, которых Чкалов за свою жизнь совершил не одну тысячу, состояли в следующем: взлет, набор высоты, маршрут вокруг аэродрома в виде коробочки с четырьмя разворотами на 90°, посадка. И здесь незнакомый новый самолет подчас готовил для летчика непредвиденную опасность. Прежде всего было необходимо, чтобы мотор работал бесперебойно, как и во всяком полете. Но если, например, мотор сдаст на наборе высоты после взлета, то нужно молниеносно решить, где приземлиться. Хорошо, если за пределами аэродрома есть ровные поля. А если их нет? Тогда — крутой разворот на 180° и посадка на аэродром. Но хватит ли высоты? И каковы препятствия на границе аэродрома? Иногда такая посадка превращалась в поистине цирковой опасный номер.

На первом же году работы в НИИ ВВС Чкалову было поручено продолжение испытаний истребителя И-5 конструкции Григоровича. Самолет был строгий, с многочисленными недоработками. Он имел тенденцию разворачиваться после приземления, как раз в конце пробега, когда эффективность рулей сильно ослабевает. При таком развороте самолет обычно капотировал. Подобный «капот» пережил в то время зам. начальника ВВС Я. И. Алкснис, тренировавшийся на И-5. Чкалов, полетав на И-5, дал ряд ценных рекомендаций, и группа инженеров во главе с летчиком И. Ф. Петровым этот дефект устранила.

Сначала авиационная бригада НИИ ВВС базировалась в Москве на Центральном аэродроме. Недалеко от летного поля торчали две высокие стальные мачты широковещательной радиостанции. Высота мачт была порядка 200 метров. Летчики давно жаловались на то, что эти мачты создают дополнительные трудности и опасности в полете, особенно при испытаниях самолетов.

В то время И. В. Сталин, внимательно следивший за развитием авиации, имел обыкновение периодически созывать в Кремле совещания авиационных работников. Его особенно интересовали результаты испытаний опытных самолетов. Чкалов, бывший на одном из таких совещаний, резко высказался о помехах, которые создают мачты радиостанции. В то время никто не решался потребовать сломать или перенести эти мачты в другое место. Сталин выслушал внимательно жалобу летчика и сказал:

— Сломают, сломают, товарищ Чкалов!

Это обещание в скором времени было выполнено.

За полетами по кругу следовала многообразная программа испытаний на производство фигур высшего пилотажа на всех высотах. В том числе и на малых. Чкалов не боялся давать самолету в воздухе предельные перегрузки при выполнении глубоких виражей, выводе из пикирования или петли Нестерова.

— На фигурах лучше всего определяется прочность самолета! — говорил Валерий.

А затем следовала обширная программа испытаний на боевое применение. Здесь были задания на воздушный бой, фотографирование, стрельбу и бомбометание. Попутно проверялась радиосвязь — новое по тому времени оборудование.

В бригаде НИИ Чкалов крепко подружился со своим командиром звена Сашей Анисимовым. Это был замечательный летчик, ни в чем не уступавший Валерию в искусстве пилотирования.

Однажды при возвращении с задания между Чкаловым и Анисимовым возник воздушный «бой» в районе аэродрома. Чкалов был на самолете И-5, Анисимов на И-4.

Началось с того, что Чкалов на снижении дал «горку» и оттуда спикировал на Анисимова. Но тот, зорко наблюдавший за Чкаловым, быстрым маневром вышел из-под удара и сам решительно перешел в атаку. «Бой» продолжался до слишком малых высот, что было нарушением правил полетов. В то время новаторство Чкалова нередко давало и положительные результаты. Достаточно сказать, что Чкалов был изобретателем ряда новых фигур пилотажа, как например: замедленная бочка (т. е. медленный поворот самолета вокруг продольной оси на 360°), двойная и даже тройная бочка на наборе высоты, перевернутый штопор.

Командир бригады А. А. Туржанский, наблюдавший за этим «боем», знал, что в НИИ Чкалов уже имел взыскания за свои действия, выходившие за рамки правил. Среди взысканий были и гауптвахты. Следовательно, эти воспитательные меры уже не действуют. И тогда Туржанский решил сыграть на самолюбии Чкалова. Подозвав к себе летчиков после посадки, Александр Александрович спокойно им сказал:

— Наблюдал я ваш «бой». Нет настоящей лихости и напористости. Мало инициативы. Дозаправьте самолеты горючим и повторите «бой», но проведите его, как на войне! Высотой не ограничиваю, но обязательное требование быть осторожнее, не мешать другим самолетам, а в остальном — полная инициатива.

Летчики переглянулись. Ответили «Есть», но на лицах их было недоумение. «Бой» они повторили с новой дерзостью и изобретательностью, но… на заданной высоте.

Опыт командира бригады удался. Больше эта замечательная крылатая пара грубых нарушений в полете не имела.

…Кожаный реглан, туго перетянутый поясом, шлем, очки, планшет с картой и ремешком через плечо, зимой теплый комбинезон и собачьи унты — в такой одежде остался в нашей памяти неутомимый, смелый и настойчивый, простой и общительный летчик-испытатель Валерий Чкалов. Он летал на многих типах самолетов и днем и ночью, «выжимая» из машины все, на что она способна. Валерий выполнял на самолетах фигуры высшего пилотажа. И предусмотренные уставом и не предусмотренные… Свою летную работу испытателя он любил больше всего на свете и пребывание на аэродроме не ограничивал никакими часами. Чкалов и его командир звена Анисимов вскоре стали лучшими летчиками в бригаде. Им поручались наиболее рискованные полеты. Одной из новых машин, подлежащих испытанию, была «этажерка» В. С. Вахмистрова. На крылья тяжелого самолета-бомбардировщика устанавливались два самолета-истребителя. Инженер В. С. Вахмистров отработал систему крепления истребителей к «матке», систему возможного питания их горючим из баков «матки» и систему сбрасывания самолетов-истребителей. На взлете работали все моторы, затем двигатели истребителей выключались.

Идея «этажерки», т. е. составного самолета, заключалась в следующем: на истребителях подвешивались тяжелые авиационные бомбы по 250 килограммов. Летчики были натренированы в сбрасывании бомб с пикирования, что позволяло, метко поражать даже малоразмерные цели. «Матка» относила истребителей в район целей на расстояние до 1000 километров от базы. Там истребители отделялись от «матки», производили бомбометание и на своем горючем возвращались на базу или на ближайший доступный свой аэродром. «Матка», освобожденная от груза, также возвращалась на базу.

Инженерная и аэродинамическая трудность составного самолета заключалась в правильном выборе места самолетов-истребителей, разумном подборе угла их тангажа и безотказной системе крепления и сбрасывания. Предприятие было дерзко опасным. Крепление шасси и костыля истребителя к крылу «матки» должно было быть достаточно прочным. Вместе с этим замки крепления во всех точках должны были открываться одновременно. Нарушение синхронности замков в воздухе было чревато катастрофическими последствиями. Если, например, один самолет отделится, а другой останется, то «матка» потеряет равновесие, получит опасный крен и может свалиться в штопор.

Если у одного самолета откроются замки крепления шасси, а замок костыля останется закрытым, то этот самолет может перевернуться, выломать замок и удариться о хвостовое оперение «матки». Возможные последствия ясны без слов.

…Самолет-звено в воздухе. Залевский и летчик Козлов на «матке», Чкалов и Анисимов — на крыльях, в истребителях. Во время полета «матка» начинает поворачиваться то вправо, то влево. Это Чкалов и Анисимов то прибавят, то убавят газ своим двигателям.

— Балуются газом! — определяет Залевский и грозит кулаком летчикам. Кричать бесполезно: связи с ними нет.

Впоследствии В. С. Вахмистров использовал в качестве «матки» четырехмоторный самолет ТБ-3, на котором три истребителя стояли сверху и два подвешивались под крылья.

Первые испытания «этажерки» показали разнообразные дефекты в конструкции, и В. С. Вахмистров продолжал доработку своей системы. Чкалов не дожил до результатов этих испытаний.

А они закончились созданием специального авиационного полка «носителей» и подготовкой летно-технического персонала на каждую «этажерку». Полк базировался в Крыму. После нападения гитлеровской Германии на СССР полк бомбил объекты в районе реки Дуная. В результате этих действий в 1941 году был обрушен железнодорожный мост через Дунай у городка Черновода.

…Однажды, будучи на аэродроме, я наблюдал, как в пилотажной зоне кто-то испытывал бомбардировщик на разворотах. Тяжелый самолет с поразительной легкостью выполнял глубокие виражи с креном, для него вряд ли допустимым. Через некоторое время самолет приземлился и подрулил к стоянке. Из кабины вылез Валерий Чкалов. Я подошел и с нескрываемым любопытством спросил, что он, Валерий, там на высоте делал?

— А что ты не видел, что ли? Учил бомбардировщик летать.

В этом ответе был весь Чкалов — простой, смелый, остроумный и веселый…

Комбриг Туржанский, между тем, нуждался в пополнении авиационной бригады НИИ хорошими летчиками. С этой просьбой он и обратился к Я. И. Алкснису, ставшему в 1931 году — после ухода П. И. Баранова в промышленность — начальником ВВС. Яков Иванович предложил Туржанскому проехать по частям ВВС с инспекцией и во время проверки присмотреть летчиков. Это было мудрое решение, ибо какой командир добровольно отдаст хорошего летчика.

А. А. Туржанский побывал в частях, присмотрел подходящих, по его мнению, летчиков и представил их список Начвоздуху. Все летчики были назначены в НИИ ВВС. Среди них был и Георгий Филиппович Байдуков.

Туржанский определил Байдукова в звено Анисимова. В первый же летный день командир звена поручил Валерию проверить технику пилотирования новичка.

Поздоровались. Узнав имя и фамилию молодого пилота, Чкалов пробасил:

— Значит, Егором будешь? Вон стоит Р-1, садись в переднюю кабину и выруливай. Я сяду в заднюю — буду проверять!

Георгий уже наслушался о характере и обычаях своих новых сослуживцев, об их мастерстве, храбрости и изобретательности. Поэтому он решил сразу же показать себя в наилучшем виде. На взлете он слегка прижал самолет, дал ему набрать побольше скорости и на наборе высоты заложил такой вираж, что аж самому стало не по себе. Затем сходил в зону, безукоризненно выполнил ряд фигур и посадку.

Чкалов вылез из кабины, вынул ручку второго управления и сказал:

— Ну и летай теперь, как хочешь! Мне нечего тебе показывать. Сам умеешь…

И ушел.

Так началась многолетняя дружба Чкалова и Байдукова. Много совместных испытаний провели они в НИИ ВВС. Вскоре Георгий вылетел самостоятельно на истребителе и почувствовал свои успехи в его пилотировании, освоил все фигуры высшего пилотажа. Правда, при Анисимове и Чкалове он еще долго чувствовал себя птенцом, но время брало свое. Постепенно он сходится с Чкаловым, а затем с Анисимовым, и они «признают» Георгия летчиком.

Анисимов очень настойчив и требует от Байдукова выполнения фигур не на высоте 2000 метров, а на необыкновенно низкой — 100 или даже 50 метров от земли.

— Не надо бояться земли! — наставлял его Саша Анисимов. — Только на малой высоте ты научишься в совершенстве владеть самолетом. И фигуры, и все движения будут точные. Тогда и в бой будет не страшно идти…

«Если не угроблюсь, то уж наверняка выучусь», — думал Георгий.

…Над самой крышей здания начальника Центрального аэродрома проносится крошка-истребитель, его пилотирует Чкалов. От ревущего двигателя дрожат стекла в окнах здания. Вот четвертая по счету бочка и затем крутой подъем.

— Нет! На это я, пожалуй, не способен, — говорит Георгий Анисимову.

Но тот ругается и дает немедленно Байдукову задание — идти в зону и пилотировать самолет на 100-метровой высоте.

— Но так, чтобы тебя отсюда с аэродрома не было видно! — добавляет он.

Слегка волнуясь, Егор отправляется к самолету. Проделав ряд фигур, в том числе и штопор, на высоте 500 метров, Георгий осмелел. Набор высоты делал иммельманами, боевыми разворотами и двойными переворотами. Затем вновь снизился до высоты 100 метров.

«Ох как мало в этих метрах настоящих метров, — писал впоследствии в „Дневнике пилота“ Георгий Филиппович Байдуков. — Уж очень близко проходила под крыльями труба кирпичного завода. От мачт радиостанции я должен был отвернуть. Они были выше линии моего полета. Я разогнал машину и сделал иммельман. Одинарный переворот вновь осадил мой самолет на 100 метров. Я добавил скорость, мой двойной переворот вышел очень хорошо. Я чувствовал себя уверенно и поэтому сделал еще несколько бочек и иммельманов».

Что поделаешь! Такова суровая необходимость риска и бесстрашия в профессии летчика-испытателя.

А через некоторое время Чкалов и Байдуков вылетели самостоятельно и на бомбардировщиках. Так расширялся диапазон их техники пилотирования. Надо было уметь летать и на вертком, быстроходном истребителе, и на неповоротливом тяжелом корабле. Впрочем, и здесь не обходилось без происшествий. На двухмоторном ТБ-1 конструкции А. Н. Туполева Валерий проводил испытания новых тяжелых авиационных бомб, для чего полетели на юг. Там вблизи моря однажды отказал один мотор. Чкалов, спасая дорогостоящую опытную технику, мастерски произвел вынужденную посадку у самой береговой черты с бомбами на борту.

Тем временем в НИИ продолжались полеты на истребителях. Однажды Чкалов получил задание провести воздушный «бой» с Байдуковым. Он предложил использовать лобовую атаку. Это был новый, смелый эксперимент. Они взлетели и на заданной высоте разошлись в стороны. Сближение началось с расстояния около двух километров. Встречные скорости огромны, с каждой секундой расстояние между самолетами сокращалось. А они все шли и шли лоб в лоб.

«Я сжал крепче ручку, готовясь отвалить влево вверх, — описывает Байдуков. — Вспомнил пространство смерти, когда никакие эволюции не спасают самолет от столкновения, и взглянул налево. В тот же момент, чтобы перепрыгнуть через самолет Чкалова, я полез на петлю и в верхней ее точке сделал переворот. Получился классический иммельман. Спустя мгновение я потерял из виду Чкалова и быстро сел».

Наблюдавшие с земли рассказывали, что самолеты одновременно полезли вверх, идя вертикально, они сходились все ближе и ближе, едва не коснувшись колесами друг друга.

После посадки Чкалов был несколько взволнован:

— Дурак! Так убьют тебя! — сказал он Георгию. — У тебя такой же упрямый характер, как и у меня. Мы с тобой обязательно столкнемся. Лучше ты, Байдук, отворачивай первый, а то так, по глупости, и гробанемся!

В 1933 году Валерий Чкалов был переведен на должность летчика-испытателя в промышленность. Теперь он — заводской летчик. Он первый облетывает самолет, еще ни разу не поднимавшийся в воздух. После каждого полета — беседа с конструктором. На основе доклада летчика-испытателя вносятся изменения в конструкцию. Каждый такой испытательный полет — это схватка с коварной неизвестностью, смелая борьба человеческого разума со стихией.

Обогащенный практикой в пилотировании и в испытаниях боевых самолетов, летчик Чкалов был, по общему мнению, «большим приобретением» для самолетостроительного завода, куда его направило Главное управление авиационной промышленности. Этот Главк входил тогда в состав Наркомата тяжелой промышленности, а наркомом был уже известный Чкалову старый большевик и член Центрального Комитета партии Григорий Константинович (Серго) Орджоникидзе.

Назначение на завод Чкалов воспринял как признание его незаурядных качеств летчика-испытателя и как призыв своей Родины принять активное участие в создании новых грозных самолетов для укрепления оборонной мощи Советского Союза. Валерий с величайшим энтузиазмом принялся за новое, ответственное дело.

На заводе уже существовало опытное конструкторское бюро, которым руководил известный в нашей стране авиационный конструктор Николай Николаевич Поликарпов. В ту пору (1933 год) ему уже «стукнуло» сорок.

Обладая блестящими способностями, Н. Н. Поликарпов в 1916 году окончил Петроградский политехнический институт, а попутно и воздухоплавательные курсы. Еще в 1910 году в Орле Николай Николаевич впервые видел полеты авиатора Уточкина. С тех пор мечта посвятить себя авиации не оставляла его, и он с гордостью сообщил своим родным и знакомым, что, выйдя из Политехнического института, получил место заведующего производственным отделом Русско-Балтийского завода в Петрограде у известного конструктора самолетов Сикорского. На этом крупнейшем в России предприятии тогда строились первые в мире четырехмоторные самолеты «Илья Муромец».

— Мне повезло, — рассказывал Поликарпов. — После института я стал учиться искусству самолетостроения. Меня включили в работу по пуску в серию истребителя С-16, а потом в проектирование всех типов «Ильи Муромца».

Сикорский ценил способности молодого инженера, хвалил его за смелость, инициативу и изобретательность.

В 1918 году Н. Н. Поликарпов перешел на московский завод «Дукс», национализированный Советским правительством. Завод в то время строил и выпускал по лицензиям самолеты «Фарман-30», «Ньюпор-17 и 24», «Де-Хавиланд-4» для Красной Армии в условиях гражданской войны.

Работая на заводе, Николай Николаевич не только освоил в совершенстве производство серийных самолетов, но и пришел к смелой мысли об опытном строительстве отечественных аэропланов. По окончании войны в 1922 году Поликарпов приступает к осуществлению своей заветной мечты — к разработке самолета-истребителя собственной конструкции, Вопреки мнению многих авиационных авторитетов, он считал перспективной монопланную конструкцию в отличие от господствовавшей системы биплана. В этом его поддержал наш известный авиаконструктор А. Н. Туполев.

Путь Поликарпова был нелегким. Построенный им новый истребитель-моноплан И-1 разбился при первом же вылете, что едва не стоило жизни летчику А. А. Арцеулову. Второй вариант И-1 он уже построил с учетом продувки модели в ЦАГИ, и в 1924 году И-1 был принят к производству в серии. Этот самолет испытывал прежний инструктор Чкалова по Московской высшей школе летчиков Александр Иванович Жуков, который предупреждал Поликарпова о трудностях вывода И-1 из штопора. Действительно, однажды М. М. Громов, выполняя штопор на самолете Поликарпова, вынужден был выброситься на парашюте.

В 1925 году Н. Н. Поликарпов занимался доводкой самолета Р-1 и улучшением его конструкции для серийного производства. Росло мастерство Н. Н. Поликарпова как авиационного конструктора, укреплялся коллектив конструкторского бюро. И вот в 1927 году он выдал опытный экземпляр учебного самолета — биплан У-2 с мотором М-11 в 100 лошадиных сил. Самолет испытывал М. М. Громов. Это был первый и заслуженный успех Николая Николаевича. Знаменитый У-2 (впоследствии По-2) изготовлялся серийно на протяжении 25 лет и дал путевку в небо тысячам летчиков. На нем отважно сражались наши пилоты в Великую Отечественную войну, используя его в качестве ночного бомбардировщика.

В 1929 году прошел госиспытания новый прекрасный самолет Поликарпова — полутораплан смешанной конструкции. Это был двухместный разведчик и ближний бомбардировщик Р-5. В многочисленных сериях он вышел более чем в шести тысячах экземпляров и на протяжении многих лет оставался основной машиной наших ВВС.

…В 1934 году в Арктике затонул ледокольный пароход «Челюскин». Экипаж и ученые выгрузились на лед. Их спасли и вывезли на берег семь летчиков, из них трое летали на Р-5. Летчики стали первыми Героями Советского Союза, а авторитет авиационного конструктора Поликарпова еще более укрепился.

В 1930 году Поликарпов и конструктор Григорович предъявили на испытание новый образец одноместного самолета — истребителя И-5, со скоростью горизонтального полета до 280 километров в час. Самолет пошел в серийное производство, но вскоре Николай Николаевич приступил к проектированию более совершенного истребителя И-15 с мотором М-22. Этот полутораплан имел очень малый радиус виража и на высоте 1000 метров выполнял его за восемь секунд! В 1935 году на И-15 с трубокомпрессором летчик В. К. Коккинаки достиг высоты 14 575 метров. Это был мировой рекорд!

Однако идея создания нового, более совершенного самолета-истребителя по схеме моноплана — И-16 не оставляла Николая Николаевича, и он приступил к его проектированию.

Вот в этот период и прибыл на завод новый летчик-испытатель Валерий Павлович Чкалов. Директор завода встретил его очень дружелюбно.

— Валерий Павлович! Мы рады видеть вас! Нам очень нужны такие летчики, как вы! Смелые, решительные, опытные и предприимчивые. Мы вас направляем в конструкторское бюро Поликарпова. Он сейчас занят изготовлением опытных образцов и проектированием новых, отвечающих всем современным требованиям истребителей. Мы надеемся, что вы поможете ему в ответственной работе.

— А я давно мечтал работать испытателем в промышленности, — ответил Чкалов. — Интереснее, да и запретов меньше. Задания можете поручать любые. А машины бить не буду! — заключил Валерий.

Так для Чкалова началась новая жизнь. Валерий, конечно, знал Поликарпова не столько лично, сколько по его самолетам, и был очень высокого мнения о них. Большое удовольствие ему доставлял небольшой, неприхотливый и очень надежный У-2. На нем можно было летать буквально в метре от земли, «перепрыгивать» через препятствия, сделать крутой вираж вокруг колокольни, сесть на небольшую площадку в поле и благополучно взлететь оттуда… А если «брить» над лесом — соседние вершины деревьев иногда бывали выше самолета, а зеленые кроны под самолетом мчались с бешеной скоростью. Ну а зимой на лыжах этот самолет просто незаменим садись на любом поле!

«На войне очень нужен такой самолет! Годится и для связи, и для доставки боеприпасов», — думал Чкалов, и на заводе оставаясь военным летчиком.

…Из кабинета директора завода Чкалов направился в Центральное конструкторское бюро. Рабочая комната Николая Николаевича Поликарпова была увешена различными чертежами. На столе книги, справочники и опять чертежи.

Николай Николаевич уже знал о назначении Чкалова и встретил его радостно.

— Вам бы, Валерий Павлович, давно надо перейти на завод. Будете участвовать в создании новых самолетов! — заговорил Поликарпов. — Нам в ЦКБ как раз нужны опытные летчики. Я на вас надеюсь, Валерий Павлович, и рассчитываю поручить вам первые полеты на всех очередных самолетах. А работы у нас — по горло. Еле успеваем, хотя все работаем не только днем, а иной раз и ночью. Задания получаем самые спешные — начать немедленно и выполнить в самый короткий срок!

На столе среди книг Валерий заметил томик В. Г. Белинского с закладкой.

— А это вы что же, Николай Николаевич? Белинским для отдыха занимаетесь? — спросил Чкалов.

— Да нет, Валерий Павлович. Не для отдыха, а потому, что Белинский мне, например, оставил такое наставление, которым я руководствуюсь во всей моей жизни. Вот почитайте, — Поликарпов открыл томик на закладке и подал Валерию.

«Условные вехи, столбы и станции на бесконечной дороге жизни — в сущности ничего не дают… Для каждого лучше всего измерять свое время объемом своей деятельности или хоть своих удач и своего счастья. Ничего не сделать, ничего не достигнуть, ничего не добиться, ничего не получить в продолжение целого года — значит потерять год, значит не жить в продолжение целого года», — прочитал Чкалов.

— Это, дорогой Валерий Павлович, девиз нашего ЦКБ — не прожить ни одного года без ощутимых результатов… Беречь каждый час и каждую минуту, — добавил Поликарпов. — Сейчас мы заняты проектированием и постройкой двух самолетов-истребителей И-15 и И-16. Самолет И-15 (ЦКБ-3) скоро будет готов. Изучайте его и приступайте к летным испытаниям. А И-16 (ЦКБ-12) мы рассчитываем выкатить на аэродром в конце этого года. Так что готовьтесь, Валерий Павлович. В самолете много нового, и в первую очередь — убирающееся шасси. Это моноплан с низко расположенным крылом. Да вы успеете еще подробно изучить его в процессе постройки, — закончил Николай Николаевич, поглядывая на часы.

Валерий попрощался. Придется теперь и свою работу пересмотреть — не терять ни одного часа и не прожить года без результатов. Здорово это написано у «неистового Виссариона», думал Чкалов.

Разговор с Поликарповым произвел на Валерия глубокое впечатление. Еще никто не намекал Чкалову о его способностях к подвигу. Правда, он не раз шел на риск, бывало, что и затевал «игру со смертью». Но это еще — не подвиг. А вот теперь в коллективе создателей новых самолетов — разве он не способен отдать все силы, умение, а понадобится — и жизнь на испытание новой техники, на укрепление оборонной мощи своей Родины?..

На следующий же день Валерий окунулся в творческую, напряженную работу ЦКБ. Он внимательно изучил конструкции И-15 и И-16 по чертежам. Что было непонятно — обращался к Николаю Николаевичу и ведущим конструкторам групп, а их уже стало много: группа общих видов, группа винтомоторная, группа фюзеляжа, группа оборудования и еще несколько.

Особый интерес Валерий проявлял к будущему истребителю И-16: очень короткий тупоносый фюзеляж, прочное убирающееся шасси, плавные обтекаемые формы всего самолета, прочные лонжероны и обшивка крыльев и фюзеляжа, мотор воздушного охлаждения — «однорядная звезда» — и отличное вооружение создавали впечатление стремительности и мощи.

Приближался конец года. Все сотрудники ЦКБ работали не покладая рук. Надо было выполнить правительственное задание в срок. Накануне Нового года, 31 декабря 1933 года, Валерий Чкалов произвел на И-16 пробежку по аэродрому, а затем первый взлет и посадку. Первый и чрезвычайно ответственный полет Валерий выполнил хладнокровно и с большим мастерством. Самолет был устойчив в полете, хорошо слушался рулей. Сотрудники ЦКБ страшно волновались за свое детище и после его посадки кричали «ура!» и качали летчика. А Николай Николаевич крепко обнял Чкалова и расцеловал.

В следующем году производились дальнейшие испытания И-16 в воздухе. Первый образец самолета весил всего 1354 килограмма. При замере скорости он показал 454 километра в час — на сотню километров больше, чем имели в ту пору зарубежные истребители. Это за счет убирающегося шасси и хорошей обтекаемости. Самолет И-16 Поликарпова стал замечательной победой отечественного самолетостроения. В этой победе был весомый вклад и летчика-испытателя Валерия Чкалова.

В процессе испытаний самолет подвергался доводке, улучшалась его конструкция и летные качества. Надо было подготовить его к суровым испытаниям у военных в НИИ ВВС. Много раз поднимался в воздух Валерий на И-16. Если не все было ладно в полете, Валерий шел к «папане». Так называли Поликарпова его сотрудники. Чкалов высоко ценил боевые качества И-16: летчик спереди был надежно защищен мотором от пуль противника, а сзади — бронеспинкой; самолет обещал быть весьма живучим, что вскоре (в 1936 году) было подтверждено в боевой обстановке. Но вот со штопором не ладилось. Из-за малой площади его рулей и вертикального оперения в ЦАГИ даже было сделано отрицательное заключение. Чкалов это воспринял болезненно.

— Развели разговоры! — ворчал он. — Я на И-16 делаю плоский штопор и вывожу из него машину, действуя рулем высоты. Короче говоря, вывожу ее из плоского штопора на нос. Чего же еще надо?

Вскоре заключение ЦАГИ было изменено. Так Валерий спасал свой И-16.

Но в испытательных полетах случались и другие отказы. Однажды при посадке вышла только одна нога шасси. Другая застопорилась в полувыпущенном состоянии. Валерий набрал высоту и начал выполнять фигуры пилотажа, вызывающие большую перегрузку. Резко выводил из пикирования, так что даже у самого темнело в глазах. После многих эволюций нога все-таки вышла. Опытная машина была спасена…

— Можно было бы выброситься с парашютом, — говорил Чкалов. — Но неуправляемая машина наверняка была бы разбита до основания и тогда никто не смог бы докопаться, по какой причине случился «отказ». А причину эту чрезвычайно важно знать конструктору.

Самолет И-16 прошел государственные испытания и поступил в серийное производство. Поликарпов продолжал совершенствовать машину. В содружестве с известным конструктором оружия Б. Г. Шпитальным была значительно усилена огневая мощь самолета, решена сложная задача пушечного вооружения истребителя. Коллектив ЦКБ разработал установку двух автоматических пушек калибра 20 миллиметров (ШВАК) и двух пулеметов. В воздухе их испытывал, как и сам самолет, Валерий Чкалов.

Во всех комиссиях и инстанциях Чкалов обоснованно и горячо защищал самолет И-16. Не боялся отстаивать его на совещаниях у самого наркома Серго Орджоникидзе. Когда самолет прошел госиспытания, Валерий с удовольствием подумал: «Год у меня не прошел даром!»

Чкалов все глубже вникал в технику испытания новых самолетов. Его особенно интересовала управляемость самолета во всех видах и режимах полета. Теперь скорость самолета, скороподъемность и высота перестали быть для него частными отвлеченными понятиями. Все это представлялось в едином, накрепко связанном узле взаимозависимости, который, в конечном итоге, решал боевые качества зарождающегося нового самолета. В этой борьбе за качество новой отечественной техники Чкалов-испытатель не раз встречался лицом к лицу с грозной опасностью.

На одном из авиационных заводов был подготовлен новый скоростной самолет. Он предназначался для будущего рекорда скорости. В одном из полетов Чкалову требовалось на нем проверить максимальную скорость у земли. Здесь и случилось непредвиденное. Вот как рассказывает об этом полете сам Чкалов:

«Участок для испытания был выбран вдоль шоссе Горький — Москва. Дорогу было хорошо видно — она у меня под левым крылом. А кругом лес сплошной, тенистый. Погода теплая, ясная.

Снизился до высоты пятьдесят метров и начал разгонять самолет. Подо мной бешено проносятся кроны огромных деревьев — хвойных и лиственных. Стрелка указателя скорости перешла уже за деление „четыреста“. На двигателе держу максимальные обороты. Вдруг самолет неестественно завибрировал, и я увидел, как у моего звездообразного мотора начали отлетать в стороны цилиндры и детали капота.

Моментально убрал газ, выключил зажигание. Скорость резко упала. „Что делать? — вихрем проносятся мысли в голове. — Сажать самолет на лес! другого выхода нет“.

Проходят считанные секунды. Вершины деревьев совсем близко под самолетом. Рулем высоты стараюсь уменьшить снижение. Скорость доходит до посадочной. Самолет, задев за верхушку дерева, опрокидывается на спину, и я чувствую, что лечу вниз головой. Второй удар пришелся хвостом в очередную верхушку. Самолет снова перевернулся в нормальное положение. Но впереди — густая крона следующего дерева. Что-либо сделать уже поздно. Удар! Последнее, что услышал, — треск и грохот…»

К счастью, ушибы и ранения были незначительными, и Валерий, недели две походив с забинтованной головой, снова вернулся к испытательной работе.

В это-то время его и посетил старый друг по НИИ ВВС летчик Георгий Филиппович Байдуков. Он рассказал ему о возможности грандиозного беспосадочного полета через Северный Ледовитый океан. Затем друзья все чаще и чаще возвращались к этой теме: Валерий «заболел» Арктикой. Перелет можно было произвести на новом самолете конструкции А. Н. Туполева и П. О. Сухого АНТ-25, обладавшем огромной дальностью. Чкалова увлекла идея с помощью авиации добраться до недоступных по тому времени просторов в районе высоких широт и Северного географического полюса. Поэтому Чкалов считал необходимым не только изучить самолет АНТ-25, но и подробно изучить все имеющиеся материалы об Арктике. Он перечитывал дневники и книги отважных исследователей полярного бассейна — русских и иностранных, восторгался беспримерным мужеством и смелостью Амундсена и Седова.

Однако, мечтая о дальних полетах, Чкалов не оставлял испытательную работу в авиационной промышленности. Сотрудничая с Н. Н. Поликарповым в ЦКБ, Валерий продолжал испытания и доводку И-17, а за ним в 1936 году самолета ВИТ-1 — воздушного истребителя танков. Двухмоторный цельнометаллический самолет с убирающимися шасси и моторами жидкостного охлаждения М-103 развивал скорость до 450 километров в час. Он имел мощное вооружение: две пушки Шпитального калибра 37 миллиметров, одну пушку ШВАК — 20 миллиметров и один пулемет ШКАС. Самолет поднимал две бомбы по 500 килограммов на наружной подвеске и имел экипаж всего из двух человек. Это был пикирующий бомбардировщик — новый тип боевого самолета, предназначавшийся для поражения малоразмерных целей, в том числе и танков на поле боя.

Создание самолета ВИТ-1 было очередным достижением Поликарпова. Конструктор по прочности А. А. Тавризов так вспоминает о его первом полете.

«Загородный аэродром. Готовим к первому взлету двухмоторный красавец ВИТ-1 — воздушный истребитель танков с двумя пушками Шпитального…

К самолету подходят Поликарпов и Чкалов. Николай Николаевич что-то взволнованно говорит Валерию Павловичу. Слов мы не слышим, но нетрудно догадаться, о чем они говорят: ведь сейчас он передает летчику кусочек своего сердца!

Но вот полет проведен успешно. С трудом сдерживая радость, Николай Николаевич встретил смелого испытателя. Он обнял и поцеловал Валерия».

В 1938 году Чкалов подробно изучал конструкцию и участвовал в строительстве нового истребителя Н. Н. Поликарпова И-180. Самолет имел самый мощный по тому времени двигатель воздушного охлаждения — двухрядную 14-цилиндровую звезду М-87, впоследствии М-88. По расчетам, на высоте 7 километров он должен был развить максимальную скорость 585 километров в час, что значительно опережало лучшие зарубежные образцы: самолет И-180 был спроектирован с учетом опыта боевых действий в Испании.

К этому времени наряду с испытательной работой Чкалов со своим экипажем на самолете АНТ-25 уже выполнил легендарный перелет Москва Северный полюс — Америка. Этому предшествовала серьезная и длительная подготовка, а также предварительный полет по гигантскому маршруту на территории Советского Союза. Впрочем, об этих событиях читатель узнает в последующих главах.

— Вот что, други мои, Егор и Саша, — говорил нам Чкалов, — если мы хотим летать в Арктике, надо ее сначала изучить подробно, по всем имеющимся материалам. Отныне нет нам покоя. Ищите эти материалы и людей, знающих Арктику. Ты, Саша, в первую очередь изучай географию и погоду, а тебе, Егор, надо осведомиться о различных экспедициях, проникавших в Арктику. Будем собираться почаще и делиться сведениями, — заключил он.

Такой метод дал свои результаты. Что же мы узнали об Арктике и ее исследованиях?

Северный Ледовитый океан, или, как его иногда называют, Северное Полярное море, представляет собой акваторию полузакрытого типа площадью около 13 миллионов квадратных километров. На востоке он соединяется узким Беринговым проливом с Тихим океаном, с запада его выход в Атлантический океан достаточно широк — около 1300 километров.

Значительная часть Северного Ледовитого океана покрыта дрейфующими льдами. Движение льдов возникает под суммарным влиянием сравнительно постоянных морских течений и довольно быстро меняющихся воздушных течений. В середине океана расположен Северный географический полюс — точка пересечения оси вращения Земли с ее поверхностью.

Вдоль западного побережья Скандинавского полуострова стабильно существует теплое течение Гольфстрим. Оно несет в Ледовитый океан огромную массу сравнительно теплой воды, чем освобождает значительную часть Баренцева моря от льдов и обеспечивает незамерзаемость северного порта в городе Мурманске.

А вдоль восточных берегов Гренландии из Ледовитого океана вытекает холодное восточно-гренландское морское течение, что создает в полярном бассейне своего рода круговорот воды и покрывающих ее льдов в общем направлении против хода часовой стрелки.

Поскольку Ледовитый океан расположен севернее Полярного круга, т. е. выше широты 66°33′, то здесь мы имеем периоды незаходящего солнца («полярное лето»). Уже на широте 68° солнце не заходит в течение 53 суток, на широте 80° — 139 суток, а на Северном полюсе смена дня и ночи происходит всего два раза в год. Вместе с сумерками полярный день продолжается более полугода.

В полярную ночь поверхность океана значительно остывает и на морской воде образуются обширные площади сплошного льда. Толщина его постепенно увеличивается и за несколько лет может достичь 3–4 метров. Такой лед называют паковым. Однако под влиянием течений и ветров паковый лед разрушается. Он разделяется на отдельные сравнительно небольшие ледяные поля, которые в процессе своего движения сталкиваются друг с другом и создают зоны сильного сжатия. В районе этих зон возникают хаотические ледяные нагромождения высотой до 8–12, а иногда и до 25 метров, весьма различного размера в длину и в поперечнике. Они называются торосами. В середине полярного лета во многих местах льды покрыты мелкими озерами пресной воды, образовавшимися в результате таяния снега и частично льда. Под влиянием передвижения поверхность льдов испещрена многочисленными трещинами и разводьями. Эти последние могут достигать обширных размеров сотни метров в поперечнике и до нескольких километров в длину. Под влиянием морозов в разводьях образуется молодой (годовалый) лед, вначале имеющий весьма ровную поверхность и толщину, выдерживающую даже садящийся на него самолет.

Вся эта безбрежная северная равнина льдов покрыта слоем снега, уплотненного лучами солнечного света, таянием и ветрами и испещренного застругами. И только черные зигзагообразные трещины, а также полыньи и разводья напоминают нам о том, что весь этот экзотический пейзаж расположен на поверхности океана.

Лед имеет удельный вес меньший, чем несущая его вода. Поэтому по льду могут безопасно передвигаться люди и различные транспортные средства. Пример тому — собачьи упряжки людей, живущих на побережье и островах. В наше время на льду испытаны и другие средства — тракторы и автомобили. Однако передвижение по торосистому льду крайне затруднено, а полыньи и разводья делают его часто совершенно невозможным.

Весь этот полярный район коротко называют Арктикой (от греческого слова «арктос» — медведица) потому, что он как бы расположен под созвездием Большой Медведицы.

Людей давно тянула к себе неизведанная Арктика, и для наземного наблюдателя оставалось тайной все, что происходило за пределами горизонта. Поэтому вполне закономерно, что многие полярные исследователи стремились к разгадке заманчивой северной пустыни. Предпринимались многочисленные попытки достичь Северного полюса или того района, который получил наименование «Полюса относительной недоступности», расположенного как бы на равных расстояниях от берегов и островов. При этом применялись самые различные средства передвижения, в том числе дирижабли и самолеты.

Исследованию Арктики в определенной степени помогает наличие в ней многочисленных островов. Крупнейший из них и самый большой остров в мире это датский остров Гренландия. Его площадь более 2 миллионов квадратных километров, а северный берег его расположен от географического полюса на расстоянии всего около 600 километров.

Гренландия покрыта мощным слоем льда. Вершины ее ледяных куполов достигают высоты 2000–3000 метров. Редкие населенные пункты расположены по побережью лишь на южной половине острова.

Целый архипелаг островов расположен у северных берегов Канады. В большинстве они необитаемы и покрыты льдом. В районе этих островов на широте 74° по западной долготе 92° невидимо существует магнитный полюс.

На выходе из Арктики в Атлантический океан между параллелями 76–80° северной широты лежит норвежский архипелаг островов Шпицберген, почти полностью свободный от льда. В южной части этого архипелага производится добыча каменного угля. Архипелаг населен и доступен для морских судов.

В советской части Арктики, ограниченной меридианами 32°04′ и 168°49′ восточной долготы, имеется несколько архипелагов. Наиболее северный архипелаг — Земля Франца-Иосифа, 90 процентов островов покрыты ледниками. В летнее время некоторые острова этого архипелага доступны для морских судов, совершающих рейсы по Баренцеву морю. В бухте Тихой на острове Гукера с 1932 года работает постоянная советская полярная станция. Несколько южнее и восточнее расположен длинный узкий остров (вернее, два острова) Новая Земля. Северная ее часть покрыта ледником; вершины ледникового купола достигают высоты 1000 метров.

Вдоль северного побережья азиатской части СССР расположены еще несколько групп островов: Северная Земля, Новосибирские острова и остров Врангеля. Все они доступны, но многие из них покрыты льдом и безлюдны.

Обилие островов в Северном Ледовитом океане всегда было основой для изучения Арктики. Однако огромное водное пространство, покрытое дрейфующими торосистыми льдами, с низкими температурами воздуха, сильными ветрами, снегом и туманами, издавна было труднодоступным для человека.

Одними из первых путей человека в центр Арктики и к Северному полюсу были пути по льду. История помнит экспедиции английского мореплавателя Парри (1827 год) с острова Шпицберген и герцога Абруцкого (1899 год) с острова Рудольфа (Земля Франца-Иосифа). Обе экспедиции окончились неудачей. И лишь упорный труд американского полярника Роберта Пири позволил ему в 1909 году достичь Северного полюса на собачьих упряжках. Отправным пунктом был мыс Колумбия (83° северной широты) на острове Земля Гранта. Экспедиция состояла из 24 человек. Она имела 19 саней, 133 собаки и была разделена на 6 партий. Из них 5 — вспомогательные для прокладки пути и устройства остановок. Лишь одна партия достигла цели. Пири потратил почти 20 лет своей жизни в труднейших подготовительных «путешествиях в полярную пустыню» и потому имел огромный опыт. «Поверхность Ледовитого океана зимой совершенно чудовищна, — писал он. — Мне кажется, нет слов, которые могли бы ее описать. По меньшей мере девять десятых поверхности океана между мысом Колумбия и полюсом состоит из развороченных ледяных масс». Забегая вперед, скажу, что неизменный спутник Пири во всех его экспедициях негр Хенсон в 1937 году присутствовал во время приема экипажа Чкалова в Клубе исследователей в Нью-Йорке, и мы имели возможность с ним познакомиться.

Другой способ исследования Арктики предполагал использование дрейфующих льдов. Он состоял в том, что путешественники позволяли своему кораблю, снабженному всем необходимым на несколько лет, вмерзнуть в лед и передвигаться по воле его дрейфа. Наиболее солидным предприятием такого рода была экспедиция норвежского исследователя Фритьофа Нансена, который на корабле «Фрам» начал свой дрейф летом 1893 года к северо-западу от Новосибирских островов. Дрейф закончился через три года выносом корабля в Атлантический океан между Гренландией и Шпицбергеном. Нансену не удалось достичь Северного полюса, однако во время дрейфа «Фрам», двигаясь севернее Земли Франца-Иосифа, достиг 83°39′ северной широты.

Экспедиция Нансена во время дрейфа вела обширные океанографические, гидрологические, биологические и метеорологические исследования. Было установлено, что глубина океана в его центральной части местами превышает 4 километра, что в этот океан глубинным течением из Гренландского моря проникают сравнительно теплые и соленые атлантические воды, что льды в своем общем движении с востока на запад отклоняются от направления ветра примерно на 30° под влиянием вращения Земли. «Фрам» был первой дрейфующей научной полярной станцией.

Русские экспедиции на судах в 1912–1914 годах ставили своей задачей не только достижение Северного полюса, но и обследование прохода судов по Северному морскому пути от Новой Земли до Берингова пролива. Однако итог этих путешествий был зачастую трагичным. Экспедиция лейтенанта Брусилова на судне «Св. Анна» погибла. Только два человека добрались до Земли Франца-Иосифа. Экспедиция геолога Русанова на корабле «Геркулес» погибла полностью, и причина трагедии так и осталась неизвестной. Мужественно вела себя экспедиция полярного исследователя Г. Я. Седова на судне «Св. Фока». Сам Седов умер по пути к Северному полюсу. Остальная команда на судне «Св. Фока» вернулась через два года в Мурманск.

В дальнейшем для изучения Арктики применялись аэростаты, дирижабли, самолеты: началось исследование Арктики с воздуха.

В 1897 году попытки достичь Северного полюса на воздушном шаре предпринял отважный шведский исследователь Андрэ. Но его экспедиция в составе трех человек погибла. Останки их были найдены лишь через 33 года на острове Белом — это к северу от Шпицбергена на широте 83°.

Изучая подробности этой неудачной экспедиции, Чкалов начал возмущаться:

— Какая авантюра! — горячо говорил он. — На неуправляемом воздушном шаре лететь к Северному полюсу. Совершенно недопустимый риск!

— Конечно, авантюрный момент, может быть, здесь и имел место, но подготовка экспедиции Андрэ была продумана во всех подробностях, возразил ему Байдуков. — Воздушный шар «Орел», наполненный водородом, имел богатое по тому времени оборудование и приспособления для частичного управления в свободном полете — три паруса и три волочащиеся по земной поверхности гайдропа. Андрэ их опробовал и доказал, что направление полета шара можно изменить на 25–30°. К тому же следует учитывать, что экспедиция-то была в конце прошлого века.

Я тоже был не согласен с резким суждением Валерия.

— Ты почитай дневники Андрэ и его спутников, — говорил я Чкалову. Неизвестно, чего бы еще достигли смельчаки, если бы не эти непосильные испытания, выпавшие на их долю. Воздушный шар, пробыв в воздухе всего три дня, 14 июля 1897 года, попав в туман и изморозь, обледенел. Исследователи сели вынужденно на лед и с неимоверными трудностями 16 сентября добрались до острова Белого, где прожили до середины октября. «Они уснули, и холод прикончил их». Так определила комиссия, нашедшая их останки в 1930 году.

В 1914 году русский летчик Нагурский производил полеты на самолете в Арктике в районе Новой Земли в поисках морских экспедиций Седова, Русанова и Брусилова, о которых уже два года не было известий. Следов этих экспедиций Нагурский не нашел, но его полеты по тому времени были необычайно смелыми и рискованными.

Через 11 лет, в 1925 году, новую попытку достичь Северного полюса на двух гидросамолетах предпринял известный норвежский полярный исследователь Амундсен. Экспедиция стартовала от берегов Шпицбергена и вернулась после вынужденной посадки в разводье на широте 88°, так и не достигнув полюса.

Более удачным был полет на самолете американца Ричарда Берда в 1926 году. Он поднялся из той же бухты на Шпицбергене и через 14 часов 40 минут вернулся обратно, сделав над полюсом круг в воздухе. В этом же году более обстоятельная экспедиция Амундсена в составе 16 человек пересекла всю Арктику от Шпицбергена до Аляски на дирижабле «Норвегия», который пролетел над Северным полюсом в 1 час 30 минут по гринвичскому времени 12 мая 1926 года. Путь экспедиции по воздуху составил около 6000 километров.

Новая попытка исследования полярного пространства была сделана в 1928 году итальянским воздухоплавателем Нобиле на дирижабле «Италия». 24 мая около двух часов экспедиция была над полюсом, но при возвращении на подходе к Шпицбергену потерпела катастрофу. Часть экипажа, выброшенная на лед, была спасена советским ледоколом «Красин». Но во время поисков пропавшей экспедиции погиб со своими спутниками на самолете «Латам» норвежский исследователь Амундсен.

Советские экспедиции в Арктике были в основном направлены на «всестороннее и планомерное исследование северных морей, их островов и побережий». Такая задача была поставлена нашим полярникам в декрете СНК от 16 марта 1921 года за подписью В. И. Ленина при учреждении Плавучего морского научного института. Начиная с 1924 года в Арктике неоднократно летали советские летчики. Сначала Чухновский, а за ним — Томашевский, Михеев и Бабушкин.

Планомерное изучение Арктики началось после 1932 года, когда Советское правительство организовало Управление Северного морского пути под руководством академика О. Ю. Шмидта.

В 1934 году беспримерное мужество показали советские летчики при спасении команды раздавленного льдами советского ледокольного парохода «Челюскин». Было учреждено высшее звание — Герой Советского Союза. Первыми его получили семь летчиков, спасавшие челюскинцев.

Арктика сурова. Она требует от человека упорного труда, твердой настойчивости, смелости и мужества. Лишь несгибаемая воля на пути к достижению поставленной цели дает ощутимые и ценные результаты. Побеждая стихию, невзирая на таящиеся в ней опасности, а порой и жертвуя своей жизнью, люди изучают Арктику в интересах всего человечества.

Вот как характеризовал Арктику полярный исследователь Амундсен:

«Сколько несчастий годами и годами несло ты человечеству, сколько лишений и страданий дарило ты ему, о бесконечное белое пространство! Но зато ты узнало и тех, кто сумел поставить ногу на твою непокорную шею. Кто сумел силой бросить тебя на колени. Но что ты сделало со многими гордыми судами, которые держали путь прямо в твое сердце и не вернулись больше домой? Что сделало ты с отважными смельчаками, которые попали в твои ледяные объятия и больше не вырвались из них? Куда ты их девало? Никаких следов, никаких знаков, никакой памяти — только одна бескрайняя белая пустыня!»

Среди исследователей Арктики было немало настоящих героев-оптимистов. К их числу принадлежит и канадский полярный исследователь Вильямур Стефансон. Возглавляя канадскую арктическую экспедицию в 1913 году, Стефансон свыше 5 лет провел на островах Бенкса, Патрика, Мельвиля и других. Добравшись до 80° северной широты, он пришел к выводу, что человек может существовать на севере за счет «местных ресурсов», т. е. охоты на птиц, животных и морского зверя. Свою книгу об экспедиции он назвал «Гостеприимная Арктика».

Забегая вперед скажу, что, будучи в 1937 году в Америке, экипаж Чкалова встречался с этим отважным полярным исследователем и беседовал с ним об освоении Арктики. На память Стефансон подарил нам свою книгу «The friendly Arctic».

Здесь уместно сказать, что еще до полета через Северный полюс экипаж Чкалова внимательно изучил материалы исследователей Арктики. Нас особенно интересовало состояние погоды в этом районе земного шара, особенно по временам года — весной и летом, когда там стоит полярный день. Кроме того, много внимания мы уделили изучению ледовой поверхности океана и возможности посадки самолета на лед. Помогали нам многочисленные и интересные рассказы полярных летчиков и штурманов. В этих беседах принимал участие Чкалов. Его особенно интересовали рассказы Отто Юльевича Шмидта о прокладке Северного морского пути от Мурманска до Владивостока, о ледовой разведке летчика Бабушкина, который первым отважился произвести посадку на льдину еще в 1926 году. Эпопея же спасения челюскинцев в 1934 году, подробно поведанная нам Шмидтом, вызывала у Чкалова восхищение героями-летчиками.

Тридцатые годы нашего столетия были годами бурного развития отечественной авиационной промышленности. Один за другим появлялись новые образцы самолетов. Они активно внедрялись в серийное производство, а начиная с 1930 года, наша авиационная промышленность стала полностью удовлетворять потребность военной и гражданской авиации и мы прекратили закупку самолетов за границей. Быстро росли скорости, высоты и дальности самолета, выводя советскую авиацию на одно из первых мест в мире. Наши летчики и штурманы, парашютисты и планеристы завоевывали мировые авиационные рекорды.

В это время конструкторское бюро А. Н. Туполева, существовавшее в качестве филиала ЦАГИ (Центрального аэрогидродинамического института), получило правительственное задание на постройку самолета, обладающего дальностью беспосадочного полета порядка 10 000 километров. Самолет должен был иметь спортивный характер — на нем не предусматривались вооружение и перевозка пассажиров. Коллектив А. Н. Туполева блестяще справился с поставленной задачей, и вскоре машина АНТ-25 была готова к испытаниям. Для проверки дальности полета мне было поручено изыскать в пределах Советского Союза замкнутый маршрут. В то время я работал преподавателем кафедры аэронавигации Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского. По моему предложению был утвержден маршрут Москва — Свердловск — Симферополь Москва. Два таких треугольника давали 10 000 километров. Дополнительно в районе Москвы был выбран малый треугольник на 500 километров.

В 1934 году летчик-испытатель М. М. Громов произвел испытания АНТ-25 на дальность по замкнутому маршруту. Без всякого дополнительного снаряжения и оборудования самолет продержался в воздухе 72 часа и покрыл расстояние свыше 12 000 километров. Теперь предстояло обдумать, как испытать машину на дальность по линии кратчайшего расстояния между точкой взлета и посадки, иначе говоря, пролететь по «ортодромии», т. е. по дуге большого круга на земном шаре. Для этого надо было иметь отрезок пути, равный по длине одной четверти меридиана или экватора. Такого отрезка на территории Советского Союза уложить нельзя.

Первым инициатором подобного испытания был Герой Советского Союза полярный летчик-челюскинец С. А. Леваневский. Учитывая качества самолета, он предложил маршрут из Москвы до города Сан-Франциско в США. Это предприятие поддержал В. В. Куйбышев, и по его докладу было поставлено задание на подготовку и осуществление такого полета.

Зимой 1934/35 года в академию для усовершенствования знаний была принята группа полярных летчиков — в их числе был и Леваневский. На занятиях по аэронавигации, которые я вел в группе, мы решали новые задачи вождения самолетов в Арктике. Разрабатывая теорию этого самолетовождения, я рассчитывал на практическую поддержку летчиков-полярников, на подкрепление теории полетов в Арктике опытом слушателей.

Однажды после занятий Леваневский остался в лаборатории. Он интересовался вопросами радио- и астронавигации в Арктике. На кафедре было немало заграничных приборов, в том числе солнечный указатель курса фирмы «Герц», изготовленный для экспедиции Амундсена и использованный в полете 1925 года. После длительной беседы Сигизмунд поделился со мной проектами большого беспосадочного полета через Арктику и предложил мне участвовать в его подготовке. Через некоторое время пришло правительственное решение о подготовке и осуществлении дальнего беспосадочного полета Леваневского, и я был назначен инструктором и вторым штурманом экипажа. Теперь уже возникла необходимость подробной практической разработки и тщательного изучения трансарктического маршрута для дальнего беспосадочного перелета. В качестве второго пилота я рекомендовал Леваневскому слушателя академии летчика Г. Ф. Байдукова.

Для выполнения полета предоставлялся опытный самолет АНТ-25. Поскольку этому самолету впоследствии суждено было сыграть видную роль в становлении отечественной авиации, расскажу о нем более подробно. Это был цельнометаллический моноплан с размахом крыльев в 34 метра, внушительной была и площадь крыла — 88 квадратных метров. Крылья имели обшивку из гофрированного дюраля, поверх которого было наклеено полотно, покрашенное и отполированное для уменьшения лобового сопротивления. В целях сокращения веса баки для горючего были размещены в крыльях таким образом, что стенки баков являлись и конструкцией крыла. Практически туда можно было залить более 7500 килограммов горючего. Питание двигателя горючим производилось через расходный бак вместимостью 120 килограммов, расположенный под ногами летчика.

Для хранения запаса масла в центроплане располагался бак емкостью 350 килограммов. Питание двигателя маслом производилось тоже через расходный бак, расположенный за приборной доской летчика. С помощью ручного насоса расходный бак по мере надобности пополнялся из основного.

12-цилиндровый двигатель водяного охлаждения конструкции А. А. Микулина (АМ-34Р) на взлете развивал мощность 900 лошадиных сил. На валу мотора — металлический винт, трехлопастный, изменяемого шага. Шаг устанавливался на земле путем поворота и закрепления лопастей вручную. На лопасти винта возле втулки был установлен капельник для антиобледенительной жидкости.

Фюзеляж обшит по шпангоутам дюралевыми листами. Центроплан был достаточно широким для крепления стоек убирающегося шасси, что являлось большой новинкой того времени. Ширина колеи — около 7 метров обеспечивала хорошую устойчивость самолета на разбеге и пробеге. Каждая стойка шасси имела масляную амортизацию и несла два колеса. Уборка и выпуск шасси производились с помощью системы тросов и лебедки небольшим электромотором.

Мотор АМ-34Р был не высотным. Это означало, что по мере набора высоты он уменьшал свою мощность прямо пропорционально уменьшению атмосферного давления и плотности воздуха. Вследствие этого потолок самолета наступал довольно быстро и тем быстрее, чем больше весил самолет. Потому в начале пути потолок тяжелого самолета был мал, а по мере расходования горючего он увеличивался, достигая 7000 метров. Запас горючего, кроме того, ограничивал и возможность посадки. Шасси самолета выдерживало посадку самолета с общим весом не более 7,5 тонны. Поэтому в случае посадки с весом самолета более 7,5 тонны экипаж обязан был слить излишек горючего в воздухе. Слив производился через специальные круглые отверстия в днище бензобаков.

Самолет имел богатое по тому времени оборудование авиационными приборами. В кабине первого пилота были часы, высотомер, авиагоризонт, указатель скорости, указатель поворота и скольжения, вариометр, гирополукомпас (впоследствии был добавлен гиромагнитный компас). За работой мотора следили тахометр, измерители температуры воды в системе охлаждения, температуры масла, температуры топливной смеси, давления масла и бензина. На приборном щитке имелись многочисленные выключатели аэронавигационных огней, обогрева трубки Пито — приемника указателя скорости, там же были и включатели кислородных приборов и подкрыльных осветительных ракет на случай посадки ночью.

Особенный интерес по тому времени представляла из себя новинка прибор альфаметр. Стоял он на приборной доске летчика и показывал качество топливной смеси. Качество смеси определялось по теплопроводности выхлопных газов. Пользуясь этим прибором, можно было подобрать оптимальное качество смеси и, следовательно, оптимальный расход горючего.

Для раскручивания гироскопов в авиагоризонте, указателе поворота, гирокомпасе на борту самолета стояли три мощные отсасывающие трубки Вентури. Теперь подобное устройство кажется анахронизмом.

Итак, самолет был рассчитан на высококвалифицированный экипаж, владеющий пилотированием и самолетовождением днем и ночью, в простых и сложных условиях полета. К тому же для вождения на большие расстояния он имел солнечный указатель курса, радиокомпас, авиационный секстан и прибор измерения путевой скорости и угла сноса.

В процессе доводки и испытаний самолет был приспособлен к полетам над морем и в Арктике. С этой целью ему была придана плавучесть за счет помещения внутри крыльев резиновых баллонов, наполненных воздухом. В случае вынужденной посадки на воду самолет мог продержаться на плаву достаточное время для того, чтобы экипаж успел выгрузить надувную лодку, запасы продовольствия и необходимое имущество.

В результате испытаний был разработан режим полета для достижения наибольшей дальности. Рекомендовалось первые 8 часов лететь на высоте 1000 метров, от 8 до 28 часов — 2000 метров и далее до окончания полета — на высоте 3000 метров.

Как известно, попытка С. А. Леваневского совершить дальний беспосадочный полет через Арктику в 1935 году на самолете АНТ-25 окончилась неудачей. По причине неполадок в системе маслопитания двигателя экипаж вернулся от Баренцева моря на территорию Советского Союза и произвел посадку в районе Ленинграда. На комиссии, разбиравшей причины неудачи, Леваневский заявил, что одномоторный самолет не подходит для подобного перелета.

На некоторое время репутация самолета оказалась «подмоченной». Работы по его доводке прекратились, и машина была задвинута в дальний угол цаговского ангара. Однако оружие в борьбе за полет через Северный полюс не было сложено. Самолетом заинтересовался летчик-испытатель Валерий Чкалов. Большую энергию при этом проявил второй летчик экипажа Леваневского Георгий Байдуков. Этому способствовало и то обстоятельство, что Чкалов и Байдуков хорошо знали друг друга еще по совместной работе в НИИ ВВС.

Чкалов подробно ознакомился со всеми данными самолета АНТ-25, получил разрешение его опробовать в воздухе и остался очень доволен машиной. Больше всего ему понравилась отменная устойчивость самолета, легкость управления и богатое оборудование. Вместе с Байдуковым он подробно изучал маршрут, вникал во все тонкости испытания и доводки самолета. Вскоре Валерий пришел к твердому убеждению, что АНТ-25 — отличная машина и при некоторых доделках вполне пригодна к дальнему арктическому полету.

В начале 1936 года мои друзья — Чкалов и Байдуков, обуреваемые страстным желанием снять незаслуженное пятно с такого отличного творения отечественной авиационной мысли, как самолет АНТ-25, обратились к тогдашнему наркому тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе. Они изложили ему все свои соображения и просили разрешить еще раз испробовать АНТ-25 в дальнем рейсе.

Главное управление авиационной промышленности в то время входило в состав наркомата Орджоникидзе, который тоже считал, что самолет забраковали необоснованно.

На просьбу моих друзей Серго ответил, что сам он подготовку к полету разрешить не может, но обещал представить их Сталину.

И вот на одно из совещаний правительства были приглашены Чкалов и Байдуков. Сталин выслушал соображения Орджоникидзе и летчиков и сказал:

— Зачем летать обязательно на Северный полюс? Зачем рисковать без надобности? Вот вам маршрут для полета: Москва Петропавловск-на-Камчатке.

Так родился новый вариант маршрута. Серго Орджоникидзе издал распоряжение о подготовке перелета. Командиром экипажа АНТ-25 был назначен Валерий Чкалов, вторым летчиком Георгий Байдуков, штурманом экипажа автор этих строк.

Что можно сказать о моих друзьях? Это были опытнейшие летчики-испытатели. Чкалов по своему мастерству, по своей смелости и настойчивости был отличным командиром экипажа и организатором перелета. Байдуков в совершенстве владел слепым полетом — техникой пилотирования вне видимости естественного горизонта, по приборам. В то время в нашей стране еще не было автопилотов, и Георгий был надежным и очень нужным помощником Чкалова.

Ну а штурман? Мои товарищи считали меня вполне подготовленным для вождения самолета на предельно большое расстояние — над землей, над морем, над льдами Арктики, днем и ночью. Аэронавигация — моя специальность с 1921 года. В 1934 году мне довелось совершать большие полеты по Западной Европе. Я был штурманом группы тяжелых самолетов и штурманом на корабле, где командиром был летчик-испытатель Байдуков. Здесь мы хорошо узнали друг друга и прониклись взаимным уважением.

В начале мая 1936 года многие из наших летчиков были награждены орденами и медалями. Годом раньше за испытательную работу орденом Ленина был награжден Чкалов. Я получил орден Красной Звезды за полеты по Европе и за длительную подготовку кадров в академии.

После вручения орденов нас всех собрали в Центральном Доме Красной Армии. В зрительном зале стояли накрытые столы. Присутствовали многие руководители партии и правительства, в том числе Сталин и Ворошилов. Нас поздравляли тепло и дружественно. Выступая, Сталин сказал, что в ближайшее время правительство организует беспосадочный полет из Москвы на Дальний Восток.

Эти слова ободрили нас и вместе с тем напомнили, что с подготовкой медлить нельзя. Весь наш экипаж вместе с бригадой ЦАГИ по доводке и подготовке самолета переселился ближе к аэродрому.

В процессе подготовительных работ мы должны были доложить в правительство об уточнении маршрута. Явились с картами. Чкалов изложил подробно северный вариант, по которому маршрут пролегал через Землю Франца-Иосифа в Арктике, острова Северной Земли, устье Лены, Петропавловск-на-Камчатке и далее — на материк в направлении Николаевска-на-Амуре и Хабаровска. Мы предлагали именно этот вариант, так как видели в нем генеральную репетицию к основной нашей цели — полету через Арктику.

Этот маршрут одобрили, а в июле экипаж и самолет были готовы к вылету. В одном из подготовительных полетов у самолета при выпуске шасси не вышла одна нога. Устранить неисправность в воздухе не удалось. Поэтому Чкалов производил посадку с неисправным шасси, на одну ногу.

Виртуозная посадка сравнительно тяжелого АНТ-25 практически была спасением самолета. Расчет посадки на этот раз для Чкалова был очередным испытанием мужества, знаний, мгновенной реакции и самообладания. Мы, естественно, немного волновались. Но Чкалову, очевидно, было не до этого. Приземление прошло отлично. Восхитительное мастерство при посадке еще более укрепило уважение и доверие к летчику.

Для удобства самолетовождения весь северный вариант маршрута был разделен нами на этапы. Расстояния на каждом участке были тщательно проверены на картах и рассчитаны как ортодромические, т. е. кратчайшие на поверхности Земли, вычисленные по правилам сферической тригонометрии. Необходимость таких расчетов вызывалась большой протяженностью маршрута. Вот таблица расстояний (в км):

Москва — Харловка (Кольский п-ов) — 1410 км

Харловка — о-в Виктория (на широте Земли Франца-Иосифа) — 1287 км

О-в Виктория — Северная Земля — 1017 км

Северная Земля — бухта Тикси — 1341 км

Бухта Тикси — Петропавловск-на-Камчатке — 2523 км

Петропавловск-на-Камчатке — Николаевск-на-Амуре — 1184 км

Николаевск-на-Амуре — Хабаровск — 625 км

Всего: 9387 км

По предварительным подсчетам, на участках маршрута до Рухлово, Читы или до Иркутска возможны дополнительно до 2500 километров пути, т. е. упомянутый ранее режим полета оптимальной дальности существенно будет зависеть от метеорологических условий, с которыми придется встретиться в этом продолжительном перелете.

Чкалов настойчиво обращался к метеорологам. Он многократно рассматривал карты погоды на Главной авиаметеорологической станции ВВС у ее начальника В. И. Альтовского, слушал консультации в Бюро погоды метеорологической службы СССР. Особенно были важны сведения о возможном обледенении самолета и направлении и скорости ветров.

Попутный ветер увеличит путевую скорость и уменьшит время прохождения пути. Встречный ветер — наоборот. Вот почему Чкалов очень настойчиво требовал «подобрать» такую погоду, при которой тормозящее действие ветра было бы минимальным. Валерий заставлял меня много раз делать расчеты на отдельные участки пути при различной скорости и направлении возможного ветра с тем, чтобы быть готовыми к любым переменам в навигационной ситуации во время выполнения задания.

Так, например, встречный ветер, имеющий скорость 40 километров в час, за 50 часов полета может уменьшить фактическую дальность на 2000 километров.

Итак, самолет АНТ-25 при всей своей совершенной по тому времени аэродинамике и конструкции обладал скромным, в современном понятии, потолком и такой же скромной скоростью — 150–185 километров в час. Причиной этому была сравнительно небольшая мощность авиационного мотора, хотя она по тому времени была пределом в авиационном моторостроении.

Мы должны быть готовы к обходам и пробиванию облачности, изменениям курса с тем, чтобы сохранить ортодромическую дальность полета, т. е. поневоле нарушать предписанный режим полета и идти на перерасход топлива. Все это весьма заботило нашего командира. Он часто ездил к конструкторам самолета и двигателя за разъяснениями и консультациями.

Чкалов хорошо знал Георгия Байдукова, надеялся на него и не раз говорил:

— В случае захода в облачность Егор мне поможет лететь вслепую…

Я, как штурман, был занят подготовкой карт, навигационными расчетами и оборудованием самолета. Кроме того, должен был подготовить второго летчика Байдукова в качестве второго штурмана с тем, чтобы он мог меня заменить в часы моего отдыха. Георгий Филиппович изучал все штурманские расчеты, измерение путевой скорости и ветра в полете, расчет курса для соблюдения заданного путевого угла, учет магнитного склонения и девиации компаса, использование радиомаяков и наземных радиопеленгаторов, вождение по радиокомпасу, определение своего места по наблюдению небесных светил прежде всего солнца и луны — и учился водить самолет с помощью солнечного компаса. Мой ученик оказался на редкость способным и быстро постигал тонкости штурманской науки.

Но, помимо этого, я и Егор должны были знать самолетную радиостанцию и овладеть приемом на слух и передачей радиограмм по азбуке Морзе, чтобы сообщить в адрес штаба перелета сведения о местонахождении самолета, о высоте и направлении полета, о запасе горючего и о работе матчасти.

Подготовка самолета к полету в Арктику шла весьма интенсивно. И инженеры КБ А. Н. Туполева и отдела летных испытаний ЦАГИ работали не покладая рук, не считаясь со временем. Двухлопастный винт был заменен на металлический трехлопастный изменяемого шага, что несколько уменьшило расход бензина на километр пути. Плавучесть самолета на случай посадки на воду была повышена за счет более вместительных прорезиненных баллонов, хранившихся в крыльях и под капотами мотора. Экипаж в случае необходимости мог наполнить их сжатым воздухом. Плавучести Чкалов придавал большое значение, ибо сухопутный самолет АНТ-25 должен был пролететь не одну тысячу километров над морем.

Однажды Чкалов поехал в Главсевморпуть к О. Ю. Шмидту.

— Отто Юльевич, скажи, дорогой, много ли там в Арктике льдов? — басил Валерий.

— В июле месяце, — разъяснил наш известный полярный исследователь, Баренцево море, как правило, свободно от льда. Лишь начиная с 76-й параллели на поверхности моря будут плавать отдельные льдины. А в августе морские суда доходят до Земли Франца-Иосифа. Ну а восточнее — там льдов много, но на их полях будут озера пресной воды. Это работа полярного солнца!..

Валерий крепко жал Отто Юльевичу руку и благодарил за полезные сообщения. Оставалась, таким образом, основная опасность в полете вынужденная посадка на воду, на лед или в необжитом районе островов или материка. Чкалов обдумывал, что мы в этом случае будем делать, чем питаться. По его просьбе на самолет был погружен небольшой бензиновый движок с динамо-машиной для радиостанции, складная антенна и палатка. В случае вынужденной посадки я и Егор должны были установить связь с наземными радиостанциями и сообщить свое местонахождение. Кроме того, на самолет погрузили концентрированное питание на трех человек с запасом на месяц. Оно было разделено на небольшие порции и хранилось в прорезиненных мешках — каждый мешок на 2–3 дня.

Но эти приготовления на случай вынужденной посадки были скорее моральным фактором, ибо Чкалов и все спутники твердо верили в безотказную работу самолета и мотора и меньше всего думали о вынужденных посадках.

Когда все было готово, испытано и проверено, Чкалов и его экипаж снова отправились в Кремль — доложить о готовности к полету руководителям партии и правительства. Доклад Чкалова был выслушан с большим вниманием. Нам сказали, что разрешение на вылет будет дано по погоде. Когда мы уже уходили, Сталин остановил нас и еще раз спросил:

— Скажите, нет ли у вас какого-либо червяка сомнения в благополучном совершении полета? — При этом он рукой покрутил у себя на груди.

Мы дружно ответили:

— Никаких сомнений у нас нет, к полету готовы!

Первый дальний беспосадочный полет АНТ-25 начался рано утром 20 июля 1936 года. Во время короткой июльской ночи экипаж отдыхал, а все, кто подготавливал и обеспечивал полет, были заняты окончательной загрузкой самолета, заправкой бензином, подогретым маслом, проверкой оборудования и различных механизмов.

Имея вес более 11 тонн, самолет, естественно, будет долго бежать по бетонной дорожке, пока не наберет нужную для взлета скорость и не оторвется от земли. Мотор будет работать на максимально дозволенных оборотах.

Это серьезное испытание для двигателя. Разбег будет производиться по бетонной дорожке шириною всего 50 метров. Для ускорения разбега в начале дорожки была построена небольшая бетонная горка. Вот на ней и стоял готовящийся к вылету АНТ-25. Авиамеханик Бердник опробовал мотор, и Чкалов занял свое место. Он всматривается в лежащую впереди серую полосу бетона. Конца не видно, ибо длина ее более 1800 метров. В противоположном краю аэродрома полоса кажется узкой ленточкой. Посредине полосы, во всю ее длину, нанесена черная линия. Она будет указывать летчику, не уклоняется ли самолет от прямолинейного взлета. Удержать самолет строго прямолинейно на разбеге — большое искусство летчика. Дать ему оторваться на достаточной скорости и умело перевести в набор высоты — не менее важный фактор взлета, и мы считаем, что хороший взлет — это половина дела…

Взвилась ракета, разрешающая взлет. Чкалов плавно дает газ до максимального. Самолет постепенно ускоряет бег строго посредине полосы. Вот уже поднят хвост, а самолет все еще бежит. На своем штурманском сиденье я чувствую, как погромыхивают листы обшивки от толчков на неровностях, которые хотя и мало заметны для глаза, но все же имеются на бетонной дорожке. Но вот толчки прекратились. Самолет оторвался от земли, пробежав более 1500 метров. Время 2 часа 45 минут по Гринвичу, московское — 5 часов 45 минут. Но все навигационные записи ведутся по гринвичскому времени — это удобно для астрономических определений.

Байдуков сзади первого летчика полулежит на масляном баке. Он убирает шасси, для чего включает электролебедку. Погода нам благоприятствует. Затем Георгий перебирается на сиденье штурмана.

Первые шесть часов он будет навигатором, а я лягу на бак отдыхать. В длительном полете будут работать постоянно один летчик и один штурман-радист, третий член экипажа должен отдыхать.

Мы летим вдоль 38-го меридиана на север. Чкалов уже набрал высоту 1000 метров и убавил обороты двигателя. Температура наружного воздуха плюс 10°, путевая скорость 164 километра в час.

Пройдя реку Мологу, Чкалов был вынужден увеличить высоту, так как появилась облачность. К 7 часам в нарушение графика мы идем на высоте 2000 метров.

Но все ли у нас в порядке на самолете? В нашем небольшом двухзначном коде для связи по радио есть фраза: «Все в порядке». По коду это будет 38. Георгий и я пользуемся этой цифрой часто, почти в каждой передаче на землю. Однако уже появились тревожные сигналы: при нормальной работе мотора вдруг происходит выхлоп в карбюратор. На фоне совершенно ровного гула, к которому ухо привыкает так, что как будто и не замечаешь работы мотора, раздался сильный хлопок, значительно превосходящий шум двигателя: начиная с высоты 2600 метров, Чкалов немедленно начал пользоваться обеднением и подогревом смеси. Хлопки прекращены. Чкалов постепенно опять доводит обогрев и обеднение смеси до предписанной нормы. Кажется, все обошлось благополучно. Это ободряет нас: отечественный мотор не подвел.

Над Кольским полуостровом Георгий определил скорость и направление ветра по трем углам сноса — это стандартный способ в штурманской практике. Ветер — 40 километров в час, встречно-боковой. Путевая скорость уменьшилась и стала 158 километров в час. Через 9 часов полета мы вышли на северный берег Кольского полуострова — далее перед нами безбрежное Баренцево море. Вода темная. Мы летим в том самом отроге высокого атмосферного давления, который, по мнению метеорологов, обеспечит нам спокойный вход в Арктику. Не прошло и получаса, как море стало закрываться туманом и низкой облачностью. Мы летим выше белых облаков, поверхность которых ярко освещена солнцем. Надеваем очки со светофильтрами. Однообразная картина полета над молочной поверхностью облаков сопровождает нас на всем протяжении Баренцева моря почти до широты 80°. Льдов и поверхности моря не видно.

Баренцево море от мурманского побережья до Земли Франца-Иосифа до нас еще не пересекал ни один самолет. Над ним пролетали лишь дирижабли «Норвегия» и «Италия» — экспедиции Амундсена и Нобиле, которые направлялись на Шпицберген. Здесь же летал дирижабль «Цеппелин», который в 1931 году пересек море от Архангельска до Земли Франца-Иосифа. Чкалов смело прокладывает новый воздушный путь — да еще на сухопутном самолете! Валерий сидит за штурвалом с момента взлета уже более 10 часов. Он устал и просит смены. Я сажусь на штурманское место, а Георгий по масляному баку пробирается к Чкалову. Валерий на своем сиденье первого летчика отодвигается влево и, придерживая штурвал рукой, переносит обе ноги на левую педаль. Егор протискивает свои ноги правее летчика и ставит их на правую педаль. Затем Чкалов откидывается назад и вылезает из передней кабины. Смена летчиков трудна, но что делать — так был устроен наш сверхкомпактный АНТ-25. Впоследствии смена повторялась неоднократно, и Байдуков уверял, что это даже интересно — отвлекаешься от однообразного длительного полета. А однообразие полета плюс кислородное голодание клонят ко сну. Внимание летчика притупляется, и бывали случаи, когда первый летчик «клевал носом». Самолет при этом тоже клевал носом и тем выводил летчика из сонного оцепенения.

Мы продолжаем полет над мощным слоем облаков, Наше местонахождение определяю расчетом времени и астрономическими наблюдениями. С помощью секстана беру высоту солнца и, пользуясь таблицами, которые для нас изготовил Астрономический институт имени Штернберга, наношу на карту линию ровных высот (линию Сомнера). Расчеты показывают, что мы уже достигли острова Виктория, хотя его и не видно из-за облаков. Мы находимся в пути уже 16 часов 15 минут. Пролетели 2700 километров, путевая скорость 168 километров в час. Тормозящее действие ветра незначительное. Это нас всех радует. Пишу записку Чкалову, сидящему за штурвалом. В записке — новый курс на восток. Валерий улыбается, указывает рукой в сторону Северного полюса.

— Чешем напрямую, через полюс, в Америку! — шутит он.

Но самолет теперь летит в направлении Земли Франца-Иосифа. Высота 3200 метров, температура за стеклами кабины минус 10°. График полета несколько нарушен, но мы все довольны и приступаем к завтраку. Баренцево море на сухопутном самолете преодолено!

Около 20 часов по Гринвичу облачность стала редеть и под нами открылся редкой красоты пейзаж Земли Франца-Иосифа.

Многочисленные острова были во многих местах занесены снегом, проливы между островами забиты сплошным льдом. И только черные скалистые очертания кромки берегов показывали, что под нами действительно острова. Суровая пустыня простиралась кругом. Никаких признаков жизни. Вот она, Арктика… Сколько усилий потратили различные экспедиции и отважные исследователи при изучении этого непокорного архипелага!

Чкалов снял шлем и обнажил голову, думая о могиле Седова, который пытался идти к Северному полюсу на санях по льду и погиб недалеко от острова Рудольфа, о погибших участниках экспедиции Брусилова на судне «Св. Анна» и о многих других отважных полярных исследователях, отдавших свою жизнь во имя науки и прогресса.

Он подозвал меня:

— Доставай скорее, Саша, твой фотоаппарат. Фотографируй Землю Франца-Иосифа, а то ее опять закроют облака.

Я и сам уже готовился к этому, быстро достал ФЭД и запечатлел на пленке общий вид островов. Особенно хорошо впоследствии проявились на снимках отдельные возвышенности в виде небольших гор столового и башеннообразного типа. Их вершины были покрыты снегом и льдом, а круто обрывающиеся склоны чернели и были хорошо заметны.

Земля Франца-Иосифа простирается до широты 82°. Отсюда до Северного полюса всего около 900 километров. А есть и другие острова — в канадском секторе, от которых до полюса всего 600 километров. Поэтому издавна эти острова, как и остров Шпицберген, представляют собой удобный трамплин для всех исследователей внутренней части Арктики.

Пройдя острова, мы продолжали путь над ярко освещенной водной поверхностью. Стали появляться отдельные льдины, а затем и ледяные поля, за ними туманы и низкая облачность. Мы летим в условиях полярного дня и незаходящего солнца. Вскоре появился верхний слой облаков и стал закрывать солнце. Это нас весьма обеспокоило. Налицо были признаки приближения мощного циклона. Временами мы входим в облака, летим по приборам. В облаках неспокойно. Пытаемся обойти циклон с севера. Изменяем курс 19 раз. Земли не видно. Летчики часто меняются. Я работаю без отдыха. Арктика подвергает и машину, и экипаж жестокому испытанию. Точное местоположение самолета вследствие частого изменения курса при неизвестном ветре я теряю. Приходится терпеливо дожидаться окна в облачности для восстановления ориентировки. С помощью визира можно будет определить угол сноса и внести поправку в курс.

Начался новый день — 21 июля. Все же мы двигались на восток к островам Северной Земли. Вся наша энергия была направлена на преодоление циклона, который сделал полет в этом районе чрезвычайно трудным. Магнитный компас даже при небольших кренах самолета уходил вправо и влево на 10 20°. Зато гиромагнитный компас работал отлично и на крены не реагировал.

В 1 час 28 минут 21 июля, продолжая слепой полет, мы достигли высоты 3700 метров. Началось легкое обледенение. Байдуков, сидевший за штурвалом, пошел на снижение. Пробив несколько слоев облаков, мы вышли из них на высоте 1200–900 метров. Внизу шел дождь, сильно болтало, видимость плохая, ниже нас — обрывки облаков. И вдруг справа мы увидели скользкий мокрый ледяной горб, обрывающийся крутым коричневым склоном земли. Это был один из островов Северной Земли.

В 3 часа 11 минут проглянуло солнце. Я определился астрономически. Мы в районе мыса Ворошилова. Чкалов решил через пролив Вилькицкого выйти на побережье Таймырского полуострова и лететь дальше к устью реки Лены.

Циклон остался позади. Вести самолет стало легче. Около берегов сплошные ледяные поля. Пересекли широкую ленту реки Лены, летим над просторами Якутии. Высота 4000 метров. Внизу сизая дымка при незаходящем низком солнце. Появились горы.

Чкалов стремился кратчайшим путем лететь к Петропавловску-на-Камчатке. Мы идем с опозданием на три часа. Они ушли в основном на борьбу с циклоном. Пересекаем хребты Кулар, Бао-Хой и Черского.

В 13 часов 10 минут Байдуков передал на землю подробную радиограмму: «Все в порядке. Пересекли Лену. Идем на Петропавловск. Высота 4400 м. Сегодняшний день отнял большую часть энергии экипажа в борьбе с Арктикой. Сильные лобовые ветры, облачность 3–4 ярусная с обледенением заставили нас потратить много времени и горючего для выхода с острова Виктории на Землю Франца-Иосифа и мыс Челюскина. Все это прошло, идем с закатывающимся солнцем на Петропавловск. Все устали, поэтому поочередно отдыхаем. Мы убедились сегодня в коварности Арктики, узнали, какие трудности она несет и какие вместе с тем сказочные прелести таит она в себе. Неуклонно выполняем Сталинское задание, трудности нас не пугают. Всем привет. Байдуков».

Под нашим крылом — Якутия. Болотистая тундра, многочисленные горные хребты, тайга и суровый климат сильно затрудняют освоение этого края человеком. А между тем в недрах гор и долинах рек таятся несметные неизведанные богатства…

— Это здесь академик Обручев отыскивал платину? — спросил меня Чкалов.

— Да, именно здесь, — ответил я, показывая на горы мощного хребта. Эти горы Обручев и назвал хребтом Черского по имени исследователя, погибшего при изучении реки Колымы, — добавил я.

К 23 часам в разрыве облаков мы видим берег моря — это залив Бабушкина в бурном Охотском море. В это время по радио была принята радиограмма в адрес экипажа Чкалова от руководителей партии и правительства:

Эта радиограмма влила в нас новые силы, придала энергии. Особенно был рад Валерий Павлович. Чкалов понимал, что дальний беспосадочный полет его экипажа совершается не для личной славы, а во имя горячо любимой Родины. Успех нашего полета в глазах трудящихся всего мира будет успехом страны социализма.

Начался новый день — 22 июля. Мы продолжаем полет выше облачного слоя, который на Камчатке поредел, а затем и вовсе кончился к нашему общему удовольствию. В 3 часа по Гринвичу 22 июля самолет АНТ-25 достиг города Петропавловска на восточном побережье Камчатки. Сбросив вымпел над городом и бухтой, мы взяли курс на запад. Весь путь от Москвы до Петропавловска занял двое суток. За эти 48 часов из-за непогоды мы имели небольшой перерасход горючего.

Дальнейший путь лежал вдоль 53-й параллели. До Николаевска-на-Амуре 1184 километра. Вскоре землю снова закрыла сплошная облачность. Радиограмма из Хабаровска гласила: «Холодный фронт смещается к юго-востоку». Метеорологические сведения были неутешительными, а для полета опасными. Мы знали, что такое «холодный фронт». Он несет дожди, мощную, неспокойную и грозовую облачность, сильный порывистый ветер. Так оно и оказалось в действительности.

Нам светило солнце, а внизу над водой была низкая облачность. По мере приближения к острову Сахалину погода стала ухудшаться. Появились облака, они часто застилали солнце. Чкалов решил снижаться. Северную часть Сахалина мы пересекли на высоте всего в 100 метров и к 9 часам утра 22 июля вышли к Татарскому проливу. Читатель, однако, должен иметь в виду, что местное время на Сахалине отличается от гринвичского на 11 часов и теперь на Сахалине было 20 часов. До наступления темноты оставалось немногим более одного часа.

В Татарском проливе облачность прижала нас до 50 метров. Начался дождь, видимость ухудшилась. Под самолетом бушевали волны. Чкалов, опасаясь возвышенных берегов материка, делает смелую попытку идти с набором высоты, рассчитывая выйти выше облаков. Эта попытка окончилась неудачей. В облаках качалось обледенение самолета. В этих тяжелых условиях мы решили садиться на одном из островов в устье реки Амур. Чкалов выполнил это со свойственным ему мастерством. Самолет, увязая в мокром песчаном грунте, приземлился на острове Удд (ныне остров Чкалова), пробыв в воздухе 56 часов 20 минут. Мы прошли без посадки 9374 километра. И какого пути!..

Самолет неподвижен, двигатель остановлен. Чкалов вылезает из своей кабины и спрыгивает на землю. Мокрая от дождя морская галька шуршит под его унтами. На ее поверхности следы пробега самолета, увязшего в грунте и чудом не вставшего на нос. Рядом лежит отбитое с правой стойки колесо. Валерий садится около него на корточки и внимательно осматривает ось, стараясь разобраться в причинах поломки.

— Эх ты, голубушка! Не выдержала! А что мы с тобой будем делать? — сокрушается Чкалов.

Недалеко виден берег и на нем несколько домиков. Оттуда бегут люди. Это нивхи, или, как прежде звали эту малую национальность, гиляки. Мужчины носят косы. Они живут и работают в колхозе на рыбном промысле. У них мы нашли первый приют и отдых после трудного и утомительного полета. Экипаж самолета расположился в домике начальника лова Тен-Мен-Лена и его хозяйки Фетиньи Андреевны Смирновой.

Быстро наступила ночь, и мы уснули как убитые.

Рано утром на остров прилетели пограничники. Их доставил маленький самолет-амфибия Ш-2 конструкции Шаврова. На этом самолете я отправляюсь в Николаевск-на-Амуре — это по прямой всего 45 километров. Оттуда по телеграфу сообщил в Москву о посадке самолета АНТ-25 на острове Удд, а когда вернулся, то к рыбозаводу уже подошло советское сторожевое судно, и моряки предложили нам свою помощь. Прежде всего они вместе с населением острова вытащили увязший в грунте самолет на более твердое место. Затем привели в порядок ось на правой стойке шасси.

Остров Удд оказался отлогой узкой косой, выступающей из воды всего на 8–10 метров. Длина острова около 18 километров. Поверхность — галька и песок, растительность — скудная. На рыбозаводе человек 80 рабочих, в основном нивхи. Климат суровый, ибо остров омывается холодным Охотским морем. Зимой залив Счастья, где расположен остров Удд, замерзает. Сообщение с материком на собаках. Поэтому многие жители острова держат лаек. Нивхи объединены в рыболовецкий колхоз, носивший название «Томи» (дельфин).

25 июля Чкалов предпринял попытку взлететь. Для этого жители перетащили с помощью канатов и веревок наш самолет на более ровную площадку. Но здесь была такая же вязкая галька. Руление и взлет оказались невозможными. Чкалов предложил для взлета устлать досками полосу длиною хотя бы 400 метров и с такой просьбой обратился к маршалу Блюхеру, находившемуся в Хабаровске.

День 25 июля был знаменательным не только потому, что мы всем островом работали по перетаскиванию самолета. Этот день останется у нас памятным днем на всю жизнь еще и потому, что руководители партии и правительства прислали нам в Николаевск-на-Амуре незабываемую телеграмму:

Этот документ доставил на остров Удд гидросамолет.

29 июля заботами маршала В. К. Блюхера на острове началось строительство взлетной полосы из бревен и досок. Потребовалось около 12 тысяч кубометров пиломатериалов. Их доставляли к острову баржами. Нижнеамурские партийные и советские работники, руководители лесопромышленных и транспортных предприятий, все труженики острова были охвачены желанием помочь экипажу самолета АНТ-25 в его обратном пути к Москве.

1 августа площадка была готова. Узкий настил из досок шириною 50 метров и длиною в полкилометра требовал искусного взлета. Самолет был освобожден от части грузов, и 2 августа Чкалов с непревзойденным мастерством поднял наш АНТ-25 в воздух. При плохой погоде мы пролетели более 600 километров и опустились на аэродроме в Хабаровске. Дальневосточные жители тепло встретили наш экипаж. Среди встречавших маршал В. К. Блюхер. На аэродроме состоялся митинг, а после обеда — второй митинг в парке культуры и отдыха. Все желали повидать экипаж и послушать наш рассказ о перелетах.

Герой Советского Союза Валерий Павлович Чкалов, легендарный летчик, комбриг, депутат Верховного Совета СССР. 1938 г.

Герой Советского Союза Александр Васильевич Беляков, известный штурман, ученый-географ, автор этой книги. 1937 г.

Герой Советского Союза Георгий Филиппович Байдуков, летчик-испытатель, участник чкаловских перелетов. 1936 г.

В. П. Чкалов — инструктор школы летчиков-планеристов Осоавиахима.

Валерий Чкалов (средний во втором ряду) в Борисоглебской школе летчиков. 1922 г.

На этом самолете В. П. Чкалов летал в Осоавиахиме.

А. В. Беляков. 1935 г.

1929 год. Самолет Н. Н. Поликарпова Р-5. На нем Чкалов совершил немало испытательных полетов.

Штурман А. В. Беляков на своем рабочем месте ведет бортовой журнал. 1937 г.

Прославленный советский истребитель И-16. Путевку в жизнь ему дал В. П. Чкалов.

В. П. Чкалов у карты с маршрутом своего беспосадочного перелета Москва — Петропавловск-на-Камчатке. 1936 г.

Самолет при посадке на острове Удд остановился у береговой черты. 1936 г.

Местная жительница Ф. А. Смирнова разместила в своем доме героев-летчиков.

А. В. Беляков и Г. Ф. Байдуков (справа) знакомятся с бытом островитян-нивхов.

С помощью местных жителей — на взлетную позицию.

Легендарный экипаж АНТ-25: Г. Ф. Байдуков, В. П. Чкалов, А. В. Беляков.

Москвичи горячо приветствуют чкаловский экипаж при возвращении его с острова Удд.

Экипаж на фоне своего самолета АНТ-25. Обращает на себя внимание размах крыльев — 34 метра.

Радостная встреча героев на улицах Москвы после завершения перелета Москва — Северный полюс — Америка. 1937 г.

В. П. Чкалов после посадки на аэродроме Ванкувер у начальника авиабазы.

Впервые на американской земле. Аэродром Ванкувер. Июнь, 1937 г.

Встреча с известным полярным исследователем Вильямуром Стефансоном. Нью-Йорк.

М. И. Калинин вручает В. П. Чкалову орден Ленина и грамоту ЦИК СССР о присвоении звания Героя Советского Союза. 1936 г.

В. П. Чкалов со своими друзьями — народным артистом СССР И. М. Москвиным и писателем А. Н. Толстым.

Всегда с молодежью: В. Л. Чкалов — главный судья соревнований. 1938 г.

38 лет спустя: Герои Советского Союза Г. Ф. Байдуков и А. В. Беляков с борта лайнера Ил-62М наблюдают момент пролета Северного полюса. 1975 г.

Новая улица в Америке — улица Чкалова. Честь ее открытия предоставлена сыну великого летчика Игорю Валериевичу.

Ванкувер. Монумент в честь героического беспосадочного перелета экипажа АНТ-25 в июне 1937 года по маршруту Москва — Северный полюс — Америка.

На приеме у президента США Джеральда Форда (в центре). Слева — И. В. Чкалов, Г. Ф. Байдуков, справа — А. В. Беляков.

Нам очень хотелось из Хабаровска лететь в Москву без посадки. Это 7000 километров. Самолет АНТ-25 легко бы преодолел их, но указания Серго Орджоникидзе требовали посадки в Чите, Красноярске и Омске.

На следующий день Чкалов вылетел из Хабаровска, имея на борту инженера и специального корреспондента «Правды» — нас стало 5 человек. Под нами сопки и тайга. Летчики меняются местами. Байдуков преодолевает холодный фронт — мощные кучево-дождевые облака с молниями, громом, дождем и градом. Озеро Байкал пересекли при хорошей погоде и вскоре прибыли в Красноярск. Теплая встреча и отдых на берегу исполинского Енисея освежили наши силы, и в 6 часов утра следующего дня Чкалов вылетел дальше.

По мере продвижения к Новосибирску гористая местность постепенно переходит в Западно-Сибирскую равнину с полями, лесами, озерами и болотами. Эти места и особенно путь от Новосибирска до Омска вызвали много воспоминаний у Байдукова. Здесь он родился в 1907 году в семье железнодорожного рабочего на разъезде Тарышта, начал учиться в школе, затем в Барабинском интернате. В Омске окончил профшколу. В 1925 году добровольно вступил в Красную Армию, учился в школе летчиков в Каче близ Севастополя, в 1927 году совершил свой первый самостоятельный полет…

А сейчас под нами — его любимое озеро Убинское. По радио нам сообщили, что отец и брат Байдукова вылетели в Омск. Георгий с волнением ожидал этой встречи и жалел, что не увидит свою мать Ирину Осиповну. Вот уже река Омь, за ней полноводный Иртыш и на его берегах город Омск. Волжанину Чкалову было приятно взглянуть на могучую сибирскую реку.

Посадка в Омске… На аэродроме митинг. Затем поездка в центр города, где почти все его жители — от мала до велика — вышли встречать Чкалова.

На следующее утро мы поднимаемся в воздух, чтобы завершить последний этап перелета. До Москвы осталось 2248 километров. Самолет АНТ-25 может их пролететь за 13–14 часов, Прошли Свердловск, затем Казань. Штаб перелета предупреждает, что самолет должен сесть в Москве точно в 17 часов. Почему такое загадочное требование? Мы подсчитываем время. Ветер нам помогает, поэтому мы прилетим в Москву ранее 17 часов. Чкалов просит сообщить на землю: «Ввиду избытка времени разрешите до посадки дать круг над Москвой». Через некоторое время получаем ответ: «Вас встретит эскадрилья легких самолетов у станции Черусти. Можете зайти на Москву. Ждем вас к 17 часам».

Скоро нас встретила группа самолетов, мы прошли над Москвой и повернули вдоль шоссе на аэродром. Сбавляем газ, делаем большой круг над аэродромом, выпускаем шасси и заходим на посадку. Сердце у всех стучит быстрее, глаза горят, на лицах радостная улыбка. Посадку производит Чкалов. Пробег у нашей машины порядочный, тормозов нет, поэтому надо терпеливо ждать остановки самолета. Дюралевые листы обшивки и баков звучно похрустывают. Мотор на малом газу работает совсем тихо. Но вот самолет останавливается.

Перелет окончен…

Все мы, кроме Чкалова, выпрыгиваем на землю, чтобы легче было рулить. Сейчас подбежит техник с колодкой под колеса, без чего самолет не может развернуться.

Около здания поста управления на границе аэродрома видим множество людей, встречающих нас.

Но что это? От ворот аэродрома отделяются легковые автомобили, их несколько; и очень хорошие. Автомобили быстро движутся по летному полю и направляются к самолету. Вот первый из них останавливается рядом с самолетом, открываются дверцы и оттуда показывается фигура Серго Орджоникидзе. Затем выходят К. Е. Ворошилов и И. В. Сталин. Мы были потрясены: Сталин приехал на аэродром встретить Чкалова и его экипаж!..

Валерий в это время еще стоял на крыле самолета. Увидев приехавших, он быстро скользнул по гладкой обшивке крыла и легко спрыгнул на землю. Поправил свою короткую куртку, принял по-военному подтянутый вид и, твердо шагая, быстро подошел к Сталину.

Чкалов пытается рапортовать, но Сталин, весело и дружески улыбнувшись, широко раскинул руки, крепко обнял его и расцеловал.

Мы все идем к трибунам. Среди встречающих наши близкие: жены, сестры, отцы, братья и дети. Все настолько изумительно, что мы задумываемся — не сказочный ли это сон? Но это не сон. Это наша великая Родина, необъятная Страна Советов встречала своих пилотов, на долю которых выпала величайшая честь, величайшая радость — выполнить ответственное задание нашего правительства и Коммунистической партии.

Митинг открывает Серго Орджоникидзе. После поздравительных речей выступает Валерий Чкалов.

— Мне здесь хочется сказать, — громко раздается его голос, — что нас не три человека, а нас тысяча человек, Которые также могут выполнить любой маршрут по заданию Родины.

Его слушают и ему аплодируют приехавшие на митинг летчики, инженеры, техники и радисты Научно-испытательного института, в котором Валерий работал несколько лет.

Митинг окончен. Нас везут в Москву в автомашинах, украшенных гирляндами цветов. В столице нас приветствуют многие тысячи москвичей. Тысячи и тысячи приветственных листовок, словно снег, сыплются на улицы с крыш, балконов, из окон верхних этажей.

В Наркомате тяжелой промышленности на площади Ногина мы гости Серго Орджоникидзе. Накрыты столы. С нами наши близкие, работники наркомата, корреспонденты. Здесь же присутствует Сталин. Все поздравляют и слушают наши бесхитростные рассказы о трудностях законченного полета.

Через несколько дней Председатель ЦИК СССР Михаил Иванович Калинин вручил Чкалову и его экипажу грамоты о присвоении высокого звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина. Чкалов с волнением сказал слова благодарности, обещал приумножить славу нашей авиации: «Награда Родины слишком высока, и я со своими друзьями могу и должен совершить более трудный подвиг, не откладывая его до будущих времен».

Радио и печать всех городов сообщали о всеобщем восхищении советского народа результатами далекого беспосадочного полета.

Через некоторое время руководители партии и правительства организовали в Кремле в Георгиевском зале многолюдный торжественный прием по случаю завершения экипажем Чкалова дальнего полета по Советскому Союзу. Выступая с благодарностью за высокую оценку его достижений и обращаясь к Сталину, Чкалов сказал: «За великую награду, за такую высокую оценку разрешите нам повторить дальний беспосадочный полет».

Чкалов думал о более трудном маршруте из СССР в Соединенные Штаты Америки через Арктику, к этому готовился.

Мы подводили итоги, придирчиво разбирали удобства и неудобства работы экипажа в самолете, выявленные качества самолета и его оборудования, составляли отчет. Чкалов особенно требовал, чтобы аргументированно было выражено наше восхищение безотказной работой двигателя АМ-34Р, которому мы фактически вверяли свою жизнь, а также героическим трудом рабочих и инженеров, создавших и построивших самолет АНТ-25. Мы побывали в ЦАГИ и на заводе при КБ А. Н. Туполева, отчитывались перед работниками авиационной промышленности.

Людей, организаций, предприятий и городов, желающих послушать и повидать Чкалова, было так много, что он вместе со своим экипажем мог удовлетворить едва сотую долю запросов.

В сентябре нам был предоставлен отдых. Мы с семьями поехали на юг в санаторий и старались набраться сил для новых полетов. В соседнем санатории отдыхал М. И. Калинин. В один из дней его помощник явился к Чкалову с сообщением, что И. В. Сталин, находившийся на отдыхе на одной из правительственных дач, приглашает Чкалова и его экипаж приехать к нему на обед.

В назначенный час М. И. Калинин заехал за нами и мы с женами тронулись в путь. Чем ближе подъезжали к даче, где отдыхал И. В. Сталин, тем больше росло наше волнение. К этому примешивалось и другое: каждый надеялся, что, может быть, удастся в подходящий момент еще раз повторить нашу просьбу о перелете в Америку.

Сталин встретил нас в саду. С ним был Жданов. Осмотрев сад, мы направились к столу. Чкалов уже успел справиться у Сталина о событиях в Испании и просил послать его туда в качестве добровольца. Но ему было сказано, что там добровольцев уже достаточно. Валерий не сдавался. И мы понимали его. Вся его летная жизнь мысленно промелькнула перед нами. Он виртуозно владеет самолетом, летает на всех скоростях и на всех высотах. А сколько он за свою жизнь выполнил фигур высшего пилотажа: «мертвых петель», переворотов, виражей, бочек, штопоров! А сколько еще он выполнил фигур, не предусмотренных уставами и наставлениями, фигур, им, Чкаловым, изобретенных и выдуманных! Сколько раз он смотрел смерти в глаза, выполняя головокружительные каскады фигур на предельно малой высоте, вызывая восхищение всех наблюдавших. Сколько стрельб, бомбометаний и учебных воздушных боев закалили его энергию для того, чтобы неизменно выходить победителем! Чкалов знает все наши новые самолеты, он их испытывал или в НИИ ВВС, или на заводах. И вот этому Чкалову нельзя поехать добровольцем в Испанию. Там в боях за республиканское правительство он преподал бы фашистским молодчикам боевой урок!

Но Сталин с явным сочувствием ласково ответил:

— Для Чкалова есть другое задание: в конце 1936 года перегнать самолет АНТ-25 во Францию на международную авиационную выставку и там демонстрировать его посетителям. Пусть европейцы подивятся достижениям советской авиационной промышленности.

Приглашенные разместились за длинным обеденным столом. За обедом шел непринужденный разговор, который постепенно вернулся к теме дня — о полете из Москвы на остров Удд. Чкалов посчитал, что наступило удобное время поговорить о дальнейших делах. Он встал и в обстоятельной форме и обоснованно изложил Сталину просьбу разрешить нам в будущем году беспосадочный полет через Северный полюс в Америку. Видимо, Сталин и сам в душе этого хотел, ибо слушал Чкалова внимательно. Но все же стал отговаривать Чкалова, ссылаясь на то, что самолет одномоторный и что мы не знаем, какую погоду встретит экипаж в центре Арктики.

Тогда Чкалов, ища поддержки у своих товарищей, торжественно обратился к нам:

— Саша, Егор! Вставайте! Давайте попросим еще раз Иосифа Виссарионовича!..

Мы встали и хором поддержали просьбу, но Сталин ее отклонил.

Тогда меня осенила мысль. Сталин ссылается на то, что мы не будем знать погоду в центре Арктики. Но мы уже слышали, что Главсевморпуть готовит экспедицию для создания полярной станции на Северном полюсе. Ведь тогда погода будет обеспечена!

Я еще раз встал и обратился к Сталину:

— Можно ли надеяться, что после этого нам будет дано разрешение на полет в Америку?

Сталин помолчал, а затем неожиданно для нас сказал:

— Мне об этой экспедиции ничего неизвестно.

Так мы и уехали домой, не получив даже обещания.

После отдыха Чкалов и Байдуков возвратились к своей прежней работе заводских летчиков-испытателей. Я же вернулся на должность флаг-штурмана соединения тяжелой авиации. В это время готовили самолет АНТ-25 к международной выставке. И вот мы отправляемся во Францию.

Погода плохая, осенне-зимняя. Первый участок пути Москва Кенигсберг, главный город Восточной Пруссии. Гитлеровские власти поставили условие: посадка в Кенигсберге для таможенного досмотра. Посадка в Кельне — с той же целью. При отлете из Германии — то же.

В Кенигсберге Чкалова и его экипаж встретил наш советский консул. Бросилось в глаза на улицах большое число малолитражных автомобилей. На одном из них едем в гостиницу. На стеклянных дверях отеля выпуклыми буквами что-то написано по-немецки.

— Саша! Что это там? — спросил меня Валерий.

Я перевел: «Евреи для отеля нежелательны». Вот она, гримаса фашизма. Мои товарищи призадумались. Таможенник опечатал у Чкалова даже пачку папирос, сказав, что печать снимут в Кельне, куда мы и прибыли на следующий день.

В Париже садились на аэродроме Ле-Бурже. Аэродром этот был тогда весьма скромных размеров. Обзаводимся прекрасно изданным авиационным справочником с описаниями аэродромов Европы и других частей света.

Нас встречают представители нашего полпредства и сообщают, что самолет будет разобран и перевезен по частям в авиационный салон выставки. Мы размещаемся в гостинице на берегу реки Сены.

Чкалов отправляется в полпредство. Там он был представлен нашему полпреду В. П. Потемкину. Я и Георгий помнили этого обаятельного человека еще по 1934 году, когда мы прилетали во Францию на трех тяжелых самолетах. Владимир Петрович подробно объяснил Чкалову весь распорядок выставки. Теперь мы ежедневно с утра являлись в павильон, давали объяснения по самолету АНТ-25 и сами осматривали другие экспонаты. Наша авиационная промышленность выставила еще несколько новых самолетов, которые Чкалову были хорошо знакомы. Поэтому он с жаром окунулся в изучение иностранных машин, их оборудования и наземной техники, выставленной в салоне. Широко была представлена промышленность Фракции.

Я и Георгий Филиппович подробно ознакомились с аэродромным оборудованием и оснащением воздушных линий. Были здесь новинки: резиновый антиобледенитель на кромке крыла, система вождения самолетов с помощью наземных радиопеленгаторов, радиосистема захода на посадку в сложных метеоусловиях и при плохой видимости и многое другое. Мне представилась возможность поупражняться в разговорном французском языке…

Чкалов выходил на международную арену. Он теперь уже видел зарубежные аэродромы, иностранную авиационную технику и европейские города. Мы осмотрели Париж и его предместья, Стену Коммунаров, богатейшие культурные сокровища Лувра, гробницу Наполеона, Эйфелеву башню, собор Парижской богоматери и многое другое. На выставке Чкалов познакомился с пресс-атташе полпредства А. А. Игнатьевым. Бывший граф жил во Франции с 1916 года и очень тосковал по России. В 1938 году он вернулся в СССР и долго работал в системе военных академий. Теперь многие знают А. А. Игнатьева по его книге «50 лет в строю».

Затем мы слетали на французском самолете из Парижа в Марсель и обратно для практического знакомства с радиооборудованием на французских воздушных линиях. Выставку посетили наши многочисленные авиационные работники, в том числе А. Н. Туполев, который помог Чкалову в изучении иностранных экспонатов.

По окончании выставки самолет АНТ-25 был снова разобран, перевезен на аэродром и собран для обратного полета в Москву. Французская зима была пока бесснежной, но с отвратительной сырой погодой: низкой облачностью и моросящими дождями.

Стоял декабрь. На обратном пути нам предстояла промежуточная посадка в Берлине. Чкалов со своим экипажем несколько раз приезжал на аэродром Ле-Бурже, но каждый раз не было разрешения на вылет по погоде. Наконец мы перелетели в Берлин. Остановились в нашем полпредстве. Осмотрели город. Так же как и в Париже, метро показалось нам бедным, грязноватым и неуютным. В Москве уже начали строить метро, и оно будет значительно лучше. В Берлине осмотрели Тиргартен, Трептов-парк и другие памятные места.

В городе было туго с продовольствием, ибо правительство Гитлера много средств тратило на вооружение. Мы видели небольшие киоски, торгующие продовольствием в расфасованном виде на принципе лотереи. Плати одну марку и тяни билет из вращающегося барабана. Выиграл — получай пакет с едой. Не выиграл — твоя марка пропала.

Совершив еще одну промежуточную посадку в г. Ковно (Каунас), мы прибыли, наконец, в Москву. Самолет АНТ-25 был поставлен в ангар ЦАГИ для дальнейшего усовершенствования. По мере различных доделок и переделок Чкалов и Байдуков продолжали испытание самолета в воздухе. Однако никаких распоряжений о полете в Америку пока не было, хоть мы и ждали благополучной высадки дрейфующей полярной станции на Северном полюсе.

В апреле 1937 года такая экспедиция состоялась. На тяжелых четырехмоторных кораблях под руководством академика О. Ю. Шмидта 25 мая на полюс была доставлена группа исследователей: И. Д. Папанин, П. П. Ширшов, Э. Т. Кренкель и Е. К. Федоров. Их оставили там на льдине с запасом продовольствия и научными приборами на много месяцев. Льдина с лагерем исследователей начала дрейфовать к берегам Гренландии. Э. Кренкель передавал систематически сведения о погоде.

Однажды Чкалов и Байдуков были вызваны в Кремль. Разрешение на подготовку к полету через полюс было дано.

Но у нас к тому времени она была уже по сути дела закончена. Оставалось выполнить лишь несколько полетов на испытание дополнительного оборудования.

Руководители партии и правительства выслушали подробный доклад Чкалова о предполагаемом маршруте. О самолете докладывал руководитель авиационной промышленности. Казалось, все было хорошо, но Сталин все же в чем-то сомневался.

— Так вы говорите, что выбор самолета правилен? — спросил он у Чкалова и добавил: — Все-таки один мотор… Этого не надо забывать.

Здесь-то Чкалов, ободренный ходом совещания, и сказал свой каламбур, так понравившийся Сталину: «Один мотор — сто процентов риску, а четыре мотора — четыреста».

После этого, однако, Сталин несколько раз повторил:

— Экипаж обязан в случае неблагоприятной обстановки сделать посадку в любом пункте Канады.

Выслушав указания, Чкалов пообещал в точности их выполнить.

Наш маршрут пролегает от Москвы по 38-му меридиану восточной долготы, а после Северного полюса пойдет по 123-му меридиану западной долготы. Предполагалось, что при благоприятных условиях мы можем долететь до города Сан-Франциско. Значительная часть пути будет проходить над водной поверхностью и льдами Арктики — более 3500 километров в малоизведанном районе.

Если облачность не помешает, мы увидим полярную станцию И. Д. Папанина. Дальнейший путь пролегает вблизи магнитного полюса. На этом участке магнитные компасы работать не будут, необходимо пользоваться солнечным компасом.

Выйдя на острова, расположенные у северных берегов Канады, а затем и на территорию самой Канады, мы будем пересекать многочисленные горные хребты и возвышенности. На территории США мы воспользуемся радиомаяками воздушных линий, и осуществлять аэронавигацию станет легче.

Чкалов настойчиво интересовался, как мы определим момент достижения полюса.

— Ты, Саша, штурман. Вот и расскажи, как установишь пролет полюса, если лагерь Папанина не будет виден? — требовал он от меня конкретного ответа.

— Мы берем с собой на самолет таблицы высот солнца для заранее выбранных точек на маршруте, — излагал я ему порядок астрономических определений! — Будем определять высоту солнца секстаном и наносить на карту линии равных высот. Пересечение этих линий и укажет нам, где мы находимся относительно географического полюса.

— Да! Северный полюс — заветная мечта многих исследователей. Жаль только, что мы не первыми будем над «макушкой» Земли, — грустил Валерий. Но тут же оживлялся: — Зато беспосадочный перелет через полюс никто еще до нас не совершал!

Утром 17 июня 1937 года Чкалов и Байдуков уехали в Москву. Я остался на аэродроме и занялся приведением в порядок американских карт, которые были получены только накануне. На них были обозначены все аэродромы западного побережья США, радиосветовые маяки и их сигналы, а также маркеры — маленькие наземные радиостанции, автоматически излучающие в эфир одну или две буквы по азбуке Морзе.

По телефону мне сообщили: дано разрешение вылетать завтра. Самолет поставили под заправку горючим. Продовольствие и снаряжение уже отправлены к ангару и укладываются в отсеки.

Днем приехали из Москвы Валерий и Георгий. Втроем пошли в столовую. Сейчас уже не хотелось говорить о технических деталях перелета. Важно, чтобы голова немного отдохнула; завтра начнется настоящая напряженная работа.

Обед сегодня — неважный. По предписанию врача нас угощают каким-то жиденьким бульоном. Валерий ест с аппетитом. Он считает, что самое главное сделано — получено разрешение на вылет. Байдуков также весел. Рассказывает, как уговаривал метеорологов:

— Когда мы с Валерием приехали в Бюро погоды, то метеорологи в один голос заявили, что погода для вылета неблагоприятная: на пути будет много циклонов, циклончиков и фронтов. Начали спорить. Метеорологи в конце концов согласились с тем, что лететь можно.

Действительно, было одно обстоятельство, которое заставляло нас торопиться с вылетом. Последние дни в районе Москвы стояла прохладная погода: по утрам, несмотря на июнь, температура не поднималась выше 10°. Это благоприятствовало вылету, так как мотор на нашем самолете при температуре воздуха выше 15° обладал способностью перегреваться на большом числе оборотов. Между тем по всем синоптическим картам выходило, что через два-три дня средняя европейская часть Союза будет охвачена мощным теплым воздушным потоком. Тогда установится жаркая погода, а при температуре 18 20° взлет будет весьма труден.

Кроме того, 18 июня весь участок нашего пути до 75° северной широты предполагался свободным от всяких фронтов. Небольшая облачность намечалась только на Кольском полуострове.

В некоторых пунктах Новой Земли зимовщики должны были отметить пролет нашего самолета и тем самым выполнить обязанности спортивных комиссаров. Но от захода на Новую Землю, над которой мы предполагали пролететь при условии видимости земли, пришлось отказаться. Новая Земля будет закрыта мощным слоем облаков.

Покончив с обедом, мы вернулись в свою комнату. За дверью, в коридоре, раздавались гулко шаги. В соседних комнатах радисты, инженеры и врачи о чем-то спорили, перекладывая с места на место наше имущество. На учете был каждый грамм. На столе я увидел раскрытую книгу Стефансона «Гостеприимная Арктика». Брать ее с собой или оставить? Положил ее на сверток, предназначенный к полету. Валерий в это время был занят проверкой своего рюкзака. Его беспокоило главным образом, положены ли туда спички, табак и трубки. Кое-что он перекладывал из рюкзака в карманы кожаных штанов. Все лишнее долой! Это относилось также и к моим ботинкам и к черным брюкам, в которые я был одет. Но, вспомнив о том, как в прошлом году на острове Удд мы оказались без подходящей для земной жизни одежды, я незаметно от товарищей положил в мешок кое-какие вещи, не предусмотренные расписанием. Чкалов и Байдуков делали втихомолку тоже самое. Кто знает, может быть, ботинки еще и понадобятся.

Вошел в комнату врач и начал уговаривать нас лечь в кровати. До вылета оставалось еще шесть часов. Я решил перед сном побриться. Во время полета о бритье нечего и думать. Валерий и Георгий бриться не стали.

— Отращу бороду, — шутил Байдуков, ложась в кровать, — буду отпугивать на льду любопытных медведей.

Но как трудно уснуть! Чкалов и Байдуков лежат на кроватях и курят. Валерий испытывает свою новую трубку.

— На Новую Землю заходить не будем, — говорит он, обращаясь ко мне.

— Знаю. Георгий мне говорил об этом еще два часа назад, — отвечаю я, стараясь скорее уснуть.

— Значит, чешем прямо на Землю Франца-Иосифа, — продолжает Чкалов, выпуская струйку дыма. — Настроимся на радиомаяк Рудольфа, оттуда пойдем по солнечному указателю курса.

Валерий хорошо усвоил разнообразные приемы воздушной навигации, которые нам придется применять в полете.

— Спать, ребята! — говорит Чкалов командирским тоном и натягивает на себя одеяло.

Но я отлично вижу, что он возбужден, и ему, как и мне, не спится. Каждый из нас понимает всю важность и сложность полета. Завтра мы начнем дело всей страны…

Наше правительство позаботилось о всех мерах по безопасности перелета. Радиостанции Северного морского пути приведены в действие, и их радисты будут самым внимательным образом слушать сигналы нашего самолета. Ни одно тире и ни одна точка не пропадут в эфире бесследно. Все радиограммы передадут в штаб перелета в Москву. Здесь их сличат, отбросят все сомнительное и точно установят текст, переданный с борта самолета.

Пароходы и ледоколы Северного флота приведены также в готовность и, если понадобится, окажут нам немедленную помощь.

В Канаде и США подготовлена сеть радиостанций для приема наших радиограмм и для передачи нам сведений о погоде. Народный комиссариат иностранных дел обо всем подробно договорился с представителями США. Из Нью-Йорка в Сиэтл выехал советский инженер. Он будет дежурить на радиостанции и отвечать на наши вопросы.

Что касается самолета, то в нем мы уверены. В прошлом году перед полетом по маршруту Москва — остров Удд он безотказно поднялся в воздух с весом в 11 250 килограммов. И хотя на этот раз его взлетный вес меньше на несколько десятков килограммов, все же момент подъема очень ответственный.

Я думал обо всем этом, а усталость с каждой минутой все больше наваливалась на меня. Чкалов и Байдуков уже спали.

…Коротка июньская ночь. За окном тихо шелестел березовый лес и было совсем еще темно, когда я проснулся от громкого крика Георгия Филипповича. Он кричал на всю комнату:

— Саша, Валерий, вставайте!

Я поспал бы еще с наслаждением: предстартовые работы на аэродроме, вероятно, не были еще закончены. Но пришлось подчиниться властному зову Георгия.

Укладываю в чемоданчик карты, бортовой штурманский журнал и радиожурнал. Штурманский журнал — толстая книга из ватманских листов в красивом красном переплете. Бортовой радиожурнал — в еще более красивом, голубом. Приятно держать их в руках. Еще два-три дня, и каждый из них станет важным историческим документом.

Стараюсь не забыть мелочи: резинки, карандаши, транспортир, циркуль. С особой осторожностью укладываю кварцы для радиостанции — небольшие черные эбонитовые кубики со штепсельной вилкой. Кварцы — важная вещь. Для того чтобы наша бортовая радиостанция передавала точно на выбранной волне, необходимо, как принято говорить, волну стабилизировать кварцем. На каждом кварце цифрой отмечена длина волны в десятых и сотых долях метра. Кварцы мы испытали в тренировочных полетах и убедились в их превосходной работе.

Минуты бегут.

Валерий торопится к самолету.

— Я поеду вперед, надо проверить, закончена ли подготовка самолета, говорит он.

— Автомобиль-то не задерживай, — кричит Байдуков ему вдогонку. Скорей присылай машину обратно.

Начало рассветать. На горизонте заалела тонкая полоска зари. Пелена предутреннего легкого тумана местами низко лежала над притихшей землей.

Мы с Георгием Филипповичем уже одеты в летное обмундирование. Шелковое белье облегает тело. Поверх него — тонкое шерстяное. На ногах шелковые и шерстяные носки, высокие сапоги из нерпичьей кожи с мехом внутри. Кроме того, на мне фуфайка, шлем, толстые кожаные штаны и куртка на гагачьем пуху. Впервые чувствую, как сильно греет эта одежда. Куртку приходится снять.

Сели в автомобиль и поехали к месту старта. Команда красноармейцев уже тянула перегруженный самолет за шасси по ровной, прямой, как стрела, дорожке, выложенной шестигранными плитами, на бетонную горку.

Иногда самолет останавливался. Остановки были необходимы для очередного осмотра. Чкалов, слегка переваливаясь, тяжело ступал в высоких унтах и наблюдал за работой бойцов. На его поясе висела финка в чехле, на голове — серая кепка.

Инструктор-радист в последний раз напомнил мне правила передачи:

— Самое главное, не торопитесь! Сигналы давайте четко и медленно. Повторяйте радиограмму не менее двух раз.

Грузиться в самолет еще нельзя. Решаем поехать в столовую позавтракать.

На аэродроме много народа. Одни направляются к бетонной горке, на которой скоро будет установлен самолет, другие толпятся у ангаров. Некоторые пытаются с нами заговорить. По дороге встречаются корреспонденты и фотографы. У нас на счету каждая минута, и мы вежливо уклоняемся от встреч.

В столовой, к нашему счастью, было безлюдно. Мы выпили по стакану крепкого чаю, съели по бутерброду и позвали метеорологов. С ними еще раз разобрали последние карты и сводки погоды. По сравнению со вчерашними условия мало изменились. Но ждать нельзя. В ближайшие дни в Москве наступит жара — тогда взлетать будет труднее.

Солнце еще не взошло, когда мы приехали к самолету. Около него столпились провожающие. Я проверил по списку вещи — не позабыто ли что-нибудь, — и по лесенке взобрался в кабину.

Прежде чем описать старт, расскажу, как была оборудована кабина нашего самолета и что она собой представляла.

Кабина похожа на длинную металлическую овальную трубу. Ее основу составляет металлический каркас из дюралевых шпангоутов и стрингеров. Снаружи каркас обшит также дюралем, внутренние же стенки обшиты тонкой шерстяной тканью, которая скрадывает звук и делает кабину похожей на маленькую, длинную, хотя и тесную, но уютную комнату с оконцами и двумя люками.

Один люк находится над сиденьем второго летчика. Другой, передний, открывается над головой первого летчика. Чтобы влезть в кабину через задний люк, нужно приставить к борту самолета лесенку. Через передний люк нужно взбираться также по лесенке, поставленной к крылу около мотора. Но делать это надо осторожно, так как можно продавить ногами скользкую полированную обшивку плоскости.

Переднее сиденье летчика имеет откидывающуюся спинку. Летчик, управляя самолетом, может облокотиться. На сиденье лежит парашют. Когда летчик должен смениться, он сначала откидывает спинку, тем самым освобождая пространство, чтобы мог пролезть другой летчик.

За спиной первого летчика, на уровне его сиденья, находится масляный бак. Он протянулся в кабине более чем на метр. К нему приделана откидная полка. Бак и полка — это место для лежания в самолете, оно крайне необходимо: без капитального отдыха в сверхдальнем перелете не обойтись.

Непосредственно за сиденьем летчика на стенке кабины укреплена небольшая металлическая черная коробочка. Называется она РРК. Это распределительно-регуляторная коробка электрического самолетного хозяйства. Электричество вырабатывается динамо-машиной, установленной на моторе. Кроме нее имеется аккумулятор емкостью на 65 ампер-часов. Электрическое оборудование устроено хитро. Если динамо-машина вырабатывает ток с избытком, то ток через реле идет на дозарядку аккумулятора. Если, наоборот, динамо-машина дает тока недостаточно (а это может быть, например, при электрифицированном подъеме шасси), то реле часть тока берет дополнительно от аккумулятора. В этой же коробке расположены предохранители.

Я и Георгий Филиппович очень внимательно изучили эту черную коробочку. Кто знает, в полете могут возникнуть перебои мотора, и они приведут к резкому падению напряжения тока. В полете Москва — остров Удд у меня была такая неприятность: прекратилась подача тока на радиостанцию. Но так как мы хорошо знали устройство самолета, то быстро обнаружили неисправность и устранили ее.

За масляным баком в кабине стоит высокая прямоугольная рама, на ней закреплена приемно-передающая радиостанция. У нас один передатчик для волн от 20 до 40 и от 50 до 80 метров. Приемников два. Один — прошлогодний, выдержавший испытания, — супергетеродин; он дает устойчивый, мелодичный прием земных станций. Другой — новый, поменьше, но зато всеволновый. Он принимает волны от 15 до 2000 метров. К нему мы еще не привыкли, но взяли его запасным.

Возле радиостанции проходят тяги от элеронов. Здесь надо осторожно двигаться. Георгий Филиппович уже не раз одергивал меня за ногу, чтобы я не наступил на них.

А дальше — штурманская кабина с четырьмя оконцами по бокам. В полете я буду, вероятно, открывать их шторки. Над моей головой — целлулоидный полусферический колпак. Через него солнце ярко освещает самый важный прибор на нашем самолете — солнечный указатель курса, или, как его называют сокращенно, СУК. Этот прибор напоминает теодолит, в который дополнительно вмонтированы часы. Они всегда должны показывать среднее солнечное время, соответствующее меридиану, на котором в данный момент находится самолет. Это мое штурманское дело следить за тем, чтобы часы показывали правильное время, для этого я должен знать долготу, на которой находится самолет, и переставлять стрелки часов. Солнечный указатель курса позволит вести самолет вдоль любого выбранного меридиана. В районе Северного полюса мы значительно приблизимся к магнитному полюсу. Магнитные компасы будут работать все хуже и хуже, давать неверные показания. Самолет, уклонившись от правильного пути, может занять неизвестное для экипажа положение. Из-за этого дальнейший учет магнитного склонения будет неправильным, самолет может уклониться от курса. Плохая работа магнитных компасов особенно скажется на участке от Северного полюса до берегов Канады. Вот тут-то нас и выручит солнечный указатель, по которому мы будем выдерживать курс.

На самолете была установлена и новинка того времени — радиополукомпас (РПК). С его помощью можно было лететь в направлении наземной радиостанции, не видя земли и небесных светил. Дальность действия РПК зависела от мощности наземного передатчика. Вождение самолета АНТ-25 по радиокомпасу нам пригодилось в основном на территории Америки.

Кроме того, для облегчения штурманской работы на территории Советского Союза были установлены коротковолновые радиопеленгаторы.

Мое штурманское сиденье — это небольшой цилиндрический бак вроде ведра. В нем 30 литров воды с примесью спирта. Эта смесь нужна нам на тот случай, если в радиаторе и в системе водяного охлаждения мотора воды окажется недостаточно.

Я буду сидеть на круглой кожаной подушечке, положенной на крышку ведра. Водой я не заведую: подкачивать ее будут летчики с помощью небольшого альвейера — ручного насоса.

Справа от меня к стенке кабины прикреплен откидной столик. На нем большой медный ключ для радиостанции. Ключ мягок в пользовании и очень удобен для радиопередачи. На столик, когда мы взлетим, я положу бортовой штурманский журнал. В него я буду время от времени записывать курс, часы, местонахождение самолета, воздушную скорость, высоту полета, обороты мотора, температуру наружного воздуха, показания бензосчетчика. Впоследствии эти записи нам пригодятся для тщательного и всестороннего анализа полета.

Под моим столиком лежит оптический визир. Иногда я буду открывать круглое отверстие под ногами, вставлять в него визир и производить измерение. Так я узнаю, с какой скоростью летит самолет и в какую сторону его сносит ветер.

Но визиром я могу пользоваться только если видно землю. Если же ее не видно (а это в дальних перелетах бывает часто и на продолжительное время), то свои координаты я буду определять с помощью секстана. Мне придется для этого сделать несколько наблюдений солнца. Секстан хранится в специальном ящичке позади моего сиденья. Тут же, поблизости, на кронштейне укреплен другой ящик, в котором на резиновых подушечках покоится хорошо выверенный хронометр. Штурман должен знать точное время. Наш экипаж будет жить по гринвичскому времени, которое отстает от московского времени на три часа.

В моей кабине, кроме того, имеются высотомер и указатель скорости. Немного далее, ближе к хвостовой части, в стенке кабины сделаны карманы и сумки. В них уложены пронумерованные карты.

А еще ближе к хвосту самолета находится кабина второго летчика. Так же, как и передняя, она оборудована приборами для пилотирования самолета вне видимости земли. Это — авиагоризонт, вариометр, указатель поворота, магнитный компас, высотомер, указатель скорости, часы. Здесь же помещен аварийный агрегат — бензиновый моторчик с динамо-машиной. Если мы совершим вынужденную посадку вдали от населенных пунктов, то, поставив мачту и питая ее электрическим током от аварийного агрегата, сможем передавать и принимать радиограммы.

Снаряжение наше размещалось в крыльях. Там лежали в прорезиненных мешках продовольствие на полтора месяца, спальные меховые мешки, рюкзаки, ружья, револьверы, патроны, примус, не гаснущий на ветру, кастрюли, сковородки, канадские лыжи, топорик, лопата, альпеншток, электрические фонарики, шелковая палатка.

Резиновая надувная лодка в сложенном виде лежала на сиденье второго пилота. А под сиденьем — прорезиненный мешок с запасной питьевой водой. Кроме всего этого, еще были шесть термосов, наполненных черным кофе и горячим чаем с лимоном.

Часть пути нам придется лететь на большой высоте. Поэтому на самолете установили три кислородных прибора. Запас живительного газа рассчитан на девять часов непрерывного пользования.

Самолет наш отапливается. Наружный чистый воздух, проходя по трубам, будет нагреваться коллектором выхлопных патрубков и, не смешиваясь с выхлопными газами, поступать в кабину.

Во время полета, вероятно, можно даже загореть: яркие лучи полярного солнца будут врываться в нашу кабину. В прошлый рейс я часто снимал шлем и мои виски обожгло солнцем.

Для предохранения от солнца у каждого были очки со светофильтром.

Вот с таким оборудованием и снаряжением мы и отправились в далекий путь.

…В то памятное утро 18 июня 1937 года наших семей среди провожавших не было Так лучше. Все приготовления к старту закончены. Авиамеханик уже сидит на сиденье первого летчика. Громко и четко он подает команду:

— К запуску!

Трехлопастный металлический винт делает два-три пусковых оборота, и мотор начинает работать на малом газе. От мотора к фюзеляжу передается ровная, приятная дрожь. Авиамеханик постепенно прибавляет обороты и следит за стрелкой термометра воды. Когда стрелка дойдет до 50°, он опробует мотор на полных оборотах и после этого уступит место летчику.

Валерий стоит неподалеку, прислушивается. Ровный рокот без перебоев вот что нужно услышать. Но он небрежно попыхивает папироской и делает вид, что все происходящее вокруг его совершенно не интересует. Это у него вошло в привычку…

Утренние сумерки отступают перед пробуждающимся днем, и небо розовеет. Авиамеханик заканчивает пробу мотора. Я прошу его убавить газ, чтобы вылезти через задний люк и проститься с провожающими. Недовольный голос Байдукова заставляет меня остановиться:

— Куда ты! Сейчас вылетать будем!

Конечно, из-за меня не следует задерживать вылет. Я наглухо закрываю задний люк. Но мысль о том, что многие приехавшие на аэродром друзья и знакомые могут подумать, что я умышленно скрылся от них, не покидает меня еще несколько часов после взлета.

Авиамеханик уже вылез на крыло и уступил место Чкалову. Валерий внимательно осматривает приборы, проверяет краны, затем не спеша закрывает над своей головой люк и начинает всматриваться в лежащую впереди ровной лентой бетонную двухкилометровую дорожку. Конца ее почти не видно. У самолета она кажется широкой — целых 50 метров, а дальше, в перспективе, сужается и становится похожей на нитку.

Провожающие нестройной гурьбой спешат вдоль дорожки ближе к выходу с аэродрома. Каждому хочется увидеть, как самолет оторвется от земли и пойдет в воздух.

Из кабины я не вижу сигналов для взлета, но Валерий знает их и выжидает. Байдуков — на масляном баке. Он приготовился убирать шасси. Я достаю бортовой журнал и слежу за часами. Чувствую: мотору дан полный газ. Путь свободен! Самолет сначала тихо, затем все быстрее и быстрее бежит по бетонной дорожке.

Наш самолет весит 11 180 килограммов. Это значительно превосходит нагрузку на конструкцию, дозволенную обычными нормами. Если на разбеге что-нибудь случится с колесами шасси, то вследствие большой инерции может произойти серьезная поломка самолета. Мы пережили уже этот ответственный момент взлета в прошлом году. Тогда все было в порядке, и каждый из нас уверен, что и сейчас наша отечественная техника окажется на высоте. Но все же…

Край дорожки мне хорошо виден из окна. Ее плиты мелькают ровно с каждой стороны: самолет бежит посередине.

Когда мы находились против главного входа на аэродром, я почувствовал, что самолет на мгновение оторвался, а затем, еще раз легко прикоснувшись колесами к бетонной поверхности, повис в воздухе и начал набирать высоту. А. Н. Туполев и работники ЦАГИ стояли недалеко от полосы и махали руками.

Байдуков быстро убирал шасси. Я записывал в бортжурнал: «Взлет — 1 час 04 минуты по Гринвичу 18 июня 1937 года. Температура наружного воздуха плюс 8 градусов. Начальное показание бензосчетчика 3500 литров».

Перелет начался. Впереди путь из СССР в Америку. Краснокрылая птица, освещенная лучами восходящего солнца, легла на курс к Северному полюсу.

В прошлом году для полета по маршруту на восток мы установили следующий порядок: каждый должен был двенадцать часов подряд работать и затем шесть часов отдыхать. Это оказалось невыполнимым. На этот раз мы решили работать по восемь часов и отдыхать четыре часа. Чкалов будет пилотировать первые восемь часов. Г. Ф. Байдуков четыре часа вести штурманскую работу, затем четыре часа отдыхать. Я буду отдыхать первые четыре часа, затем восемь часов вести наблюдения и держать связь с землей.

Байдуков после взлета и уборки шасси занимает штурманское место. Я лезу на бак и укладываюсь отдыхать. На масляном баке лежит меховой спальный мешок. Я стараюсь заснуть. Но холодный воздух, идущий откуда-то сбоку (наверное, у Валерия открыта боковая форточка), дает себя знать. Прошу у Георгия кожаную куртку, укрываюсь потеплее. В окно вижу Волгу и город Калязин. Вспоминаю: у меня со школьниками Калязина переписка. Они обещали в этом году показать на переводных экзаменах отличные знания по математике и русскому языку. Надо бы побывать у них, но теперь — ни о чем не думать и скорее заснуть.

В 5 часов по Гринвичу я сажусь на свое место. Самолет идет к северу. Находимся в районе Лекшм-озеро. За это время Байдуков связался по радио с Москвой и передал несколько радиограмм о местонахождении самолета. Мы уже набрали 1300 метров высоты. В 5 часов 10 минут передаю свою первую радиограмму:

«Нахожусь Лекшм-озеро. Высота 1370 метров. Все в порядке. Беляков».

Погода отличная, землю видно хорошо, солнце светит ярко. Настроение бодрое и спокойное. Георгий Филиппович, сидя на баке, о чем-то переговаривается с Валерием. Затем он принимается качать масло. Я припоминаю, что за все время полета нам надо подкачивать масло всего два раза. Хочется спросить, зачем Георгий качает масло. Но некогда: я занят радиостанцией. Что-то уж очень долго он качает, а масло в главном баке горячее, и идет оно очень легко. Затем я вижу, что Георгий ложится отдыхать.

Скоро Белое море. Пока самолет еще над сушей, надо измерить углы сноса и определить ветер. Достаю визир и открываю небольшой круглый люк возле моих ног. Воздух врывается теплой струей и брызжет чем-то в лицо. На полу около люка замечаю капли масла. Крышка, которую я вынул, оказалась также вся в масле.

В голове вихрем проносятся мысли: «Масло течет. Откуда? Неужели нам придется возвращаться?!» Около радиостанции сквозь щель в полу начинают продавливаться внутрь самолета густые черные струйки. Это тоже масло. Кричу Георгию:

— Течет масло!

Но он и сам это заметил…

Теперь прежде всего — спокойствие! Необходимо выяснить, откуда оно может течь. Просовываю визир глубоко вниз, и осматриваем брюхо самолета. На нем во всю ширь — слои масла. Под влиянием воздушной струи масло передвигается мелкими волнами к хвосту самолета. Георгий режет на тряпки какой-то мешок. Вытираем масляную лужицу у радиостанции, но она появляется снова. Советуемся, что делать дальше. Решаем: полет продолжать и следить за маслом.

Георгий Филиппович в глубоком сомнении. Он подкачивал при показании масломера 80 килограммов. Это почти половина расходного бака. При таком показании надо обязательно подкачивать. Но сколько он ни старался добавить масла в расходный бак, прибор упорно показывал 80 килограммов. Стало быть, масломер не работает и, очевидно, в баке масла гораздо больше нормы. Мы добавили туда излишки, которые теперь вытекают через дренажную трубку. Но как это проверить? Георгий Филиппович поворачивает краны масляной магистрали и начинает перекачивать масло из расходного бака в главный. Наконец течь уменьшается. Теперь Георгий может лечь отдохнуть.

В 6 часов 00 минут получили по радио метеосводку. В наушниках сильный треск. С трудом принимаем: «В квадратах 1 и 2, т. е. на Кольском полуострове, ложбина — холодный фронт, малоподвижный. Рекомендуется идти прямо. Прогноз погоды — в квадрате 2 дождь, видимость удовлетворительная, температура плюс 15°, облачность сплошная, слоистая, высотой 400 метров».

Итак, впереди погода готовит свои сюрпризы. Ее препятствия мы должны преодолеть. Спокойствие и выдержка…

В 6 часов 30 минут минуем небольшой городок Онегу и выходим в Белое море. Передаю на землю:

«№ 5. Вашу радиограмму № 2 принял. Мешают атмосферные разряды. Бензосчетчик 4400, высота 1430. Все в порядке. Нахожусь г. Онега. Беляков». О течи масла умалчиваю: зачем зря беспокоить людей. Может быть, все это окажется пустяками. В 8 часов 00 минут выходим на южный берег Кольского полуострова. Немного сносит вправо. Я несколько раз вытираю масло. Как будто стало течь меньше. Самолет постепенно подлезает под верхний слой облаков. У нас уже 2000 метров. До Онеги путевая скорость была 165 километров в час. Неплохо для начала. На Кольском полуострове землю застлали низкие облака. Итак, мы между двумя слоями облаков. Не очень приятно, да и горизонт впереди туманный.

В 9 часов по Гринвичу летчики меняются. Валерий интересуется течью масла, но тоже укладывается отдохнуть. Температура наружного воздуха минус 4°. Возможно обледенение. Это Байдукова беспокоит. Он старается найти лазейку справа и слева, но облака окружают самолет, и в 9 часов 36 минут начинается слепой полет.

Через 15 минут замечаем первые признаки обледенения. Передние стекла в кабине летчика сделались матовыми. Боковые стекла возле моего места также тускнеют. Начинается тряска.

Георгий тормошит Валерия — требует пустить в ход антиобледенитель на винт. Валерий работает насосом. Потянуло запахом спирта. Жидкость растекается по лопастям винта, размывая кристаллы льда.

В 10 часов 10 минут передаю по радио: «№ 9. Все в порядке. Слепой полет. Нахожусь: широта 69°10′, долгота 38°00′, высота 2600. Впереди просветы, Беляков». Вспоминаю, что после девятичасового полета следует переходить на другую волну. Для этого надо смотать десятиметровую антенну и оставить пятиметровую. При сматывании обнаруживаю, что вся моя антенна в масле и что поверх масла осели кристаллы снега. «Вот еще не хватало, подумал я, — антенна в масле, да еще обледенела. Какая же у меня теперь будет передача?» Настраивая передатчик, я, однако, убедился, что ток в антенне нормальный — все в порядке.

Самолету прибавлен газ, обороты увеличены, и мы медленно, но настойчиво набираем высоту. В 10 часов 24 минуты в облаках начинаются разрывы, проглядывает солнце, и снова у нас хорошая погода. У меня в журнале радостная запись: «Ура! Впереди ясно!»

Облачная вата, окутывавшая самолет, остается внизу. На ее поверхности много светлых бугров и темных впадин. Облака ярко освещены солнцем. Надо надеть очки, чтобы не испортить глаза.

Земля — северный берег Кольского полуострова — где-то под облаками. По моим расчетам, самолет уже вошел в Баренцево море. Куда сносит неизвестно. Не вижу ни земной, ни водной поверхности, поэтому нельзя измерить снос. Итак, первый фронт пройден. Все обошлось благополучно. Берусь за секстан. Он должен мне помочь определить место самолета. Пузырек уровня долго не появляется. Неожиданно чувствую знакомый запах жидкости. Этого достаточно, чтобы понять, что с уровнем в секстане не все в порядке — вытекает жидкость. «Вот еще затруднение, — подумал я, — неужели надо было брать запасной секстан». Однако, несмотря на неисправность, пузырек в уровне все же появляется, и я определяю высоту солнца.

Проходят положенные четыре часа, Байдуков уступает место Чкалову. Мы уже двенадцать часов в полете. Я отработал свои восемь часов и хочу отдохнуть. Но Байдуков тоже нуждается в отдыхе. Он не спал сначала из-за масла, а затем вел самолет вслепую. Это не легко. Через некоторое время договариваемся, и я сдаю Георгию Филипповичу свою вахту. Мы идем над Баренцевым морем, закрытым облаками. Погода хорошая. В 11 часов по Гринвичу в облаках появились небольшие разрывы. Показалась темно-синяя рябь морской поверхности и морское судно, направляющееся на северо-запад. Передаю об этом на землю по радио.

Утвердившись на штурманском месте, Байдуков тоже берется за секстан. К счастью, течь в мембране оказалась менее сильной, чем я предполагал. Ему удается взять высоту солнца в 14 часов 42 минуты и в 15 часов 42 минуты. Обе линии положения показывают, что мы уклоняемся вправо — сносит встречно-боковой ветер.

Облака под самолетом поднимаются все выше и выше. К 14 часам по Гринвичу Валерий набрал уже 3000 метров высоты. Это совсем не по графику. Мы явно перерасходуем горючее. В 15 часов 40 минут высота самолета 3400 метров. У нас еще огромный вес — около 9,5 тонны. Самолет набирает высоту очень неохотно. По графику его потолок при этом весе всего 4200 метров. Сейчас у нас скороподъемность не более чем 0,6 метра в секунду. Облака становятся перед самолетом стеной. Справа видны голубые полоски горизонта: там облачность ниже, и Валерий начинает обход облачности к востоку. Лезть внутрь облаков ни у кого из нас желания нет.

Георгий будит меня, дергая за ногу.

— Начинаем обход облачности, — говорит он.

Я прошу его записывать курсы. Более часа самолет идет ломаными курсами на восток. Мы в Арктике. Тут полярный день, солнце не заходит. Представление о времени суток исчезает.

В 16 часов 10 минут — самый разгар борьбы с облачностью. Мы искусно обходим «противника». Но график нашей работы неумолим. Надо передавать по радио. На штурманском столике укреплен большой, очень хороший ключ. За него мы не раз мысленно благодарим радиста, который установил нам его перед полетом. Георгий мягко выстукивает: «Нахожусь приблизительно на широте 76° и долготе 44°. Обходим облачность курсом 60° (компасный). Масло в порядке. Мотор работает хорошо. Стало холодно. Идем в направлении острова Рудольфа. Будем налаживаться на маяк. Передавайте на волне 34,4 метра. Байдуков».

Он не знал, передавал ли я на землю о течи масла и на всякий случай решил «успокоить» штаб, сообщив, что «масло в порядке». Я соображаю, что будут теперь думать в штабе перелета?..

Сейчас 17 часов по Гринвичу. В Москве теперь 8 часов вечера. Валерию надоело обходить облака, да и курс истинный все время 80–90° ведет нас на восток. Мы все меняемся местами. Теперь Байдуков на первом сиденье, я на штурманском. Валерий может отдохнуть.

Проверяю, продолжает ли течь масло. Остатки его еще видны на крыше отверстия для визира, но новые пятна нигде не показываются. Георгий давно уже поправил масломер. Оказалось, что стекло придавило стрелку, и теперь прибор показывает верно. Мы работаем альвейером только для того, чтобы убедиться, что расходный бак наполнен маслом более чем наполовину.

Байдуков, усевшись на место первого летчика, оценивает обстановку. Мы идем между двумя слоями облаков. Дальнейший обход становится бесполезным. Надо пробиваться к Земле Франца-Иосифа. Курс на север, по компасу 343°.

В 17 часов 15 минут самолет снова погружается в облачное молоко, начинается слепой полет.

Я тороплюсь передать по радио: «№ 14. Все в порядке. Идем слепым полетом. Высота 4080 метров. Бензосчетчик — 6009. Обледенение легкое. Беляков».

Температура наружного воздуха минус 24°. В кабине стало холодно. По теории — обледенение маловероятно.

Но теория оказалась несостоятельной. Сначала стекла, а затем кромка стабилизатора и крыла, расчалки и рамка радиокомпаса начинают покрываться слоем непрозрачного белого льда. Валерий не спит и снова работает антиобледенителем на винт. Обледенение, казавшееся сначала легким, стало интенсивно увеличиваться. Снова тряска в моторе и вздрагивание хвостового оперения.

Минуты кажутся часами. Жутко подумать о возможных последствиях. Скорей бы проскочить опасные слои! Мотору — полный газ! Впереди начинает светлеть. Двадцать две бесконечно длинные минуты слепого полета.

Мне хорошо видно рамку радиокомпаса. В лучах солнца она играет переливами нового ледяного кольца, которое появилось за время нашего, хотя и короткого, но богатого впечатлениями, пребывания в облачном месиве. Эта ледяная корка, появившаяся при температуре минус 24°, долго держится на самолете. Теперь у нас высота 4000 метров. Идем поверх облаков. Тряска мотора постепенно исчезает. Мотору дается нормальный газ.

За полчаса до подхода к Земле Франца-Иосифа получаю сообщение от летчика: отказал термометр воды. Теперь будет очень трудно следить за правильным охлаждением мотора. Его можно перегреть, тогда вода закипит. И, наоборот, можно остудить — это еще хуже.

Уже недалеко до Земли Франца-Иосифа. Пробую настраиваться на радиомаяк, но принимать невозможно, потому что обледенели рамка и антенна.

Облака поднимаются все выше. В 18 часов 00 минут делаем большой круг для набора высоты. В 19 часов 10 минут высота 4250 метров. Мотор легко дает 1800 оборотов. За окнами кабины — бескрайняя Арктика. Температура минус 25°. В кабине также по-полярному прохладно — минус 6°. Мотор довольно часто дает выхлопы в карбюратор. Поэтому держим обеднение смеси по альфаметру 0,82 вместо положенных 0,76. Записываю показания бензосчетчика — 6377 литров.

Обход облачности к востоку и борьба с циклоном, заставившие нас пойти на обеднение, сильно задержали самолет в Баренцевом море. Свежий северо-западный ветер силой до 50 километров в час принудил нас потратить лишние три часа, чтобы добраться до Земли Франца-Иосифа. В 18 часов 00 минут мы получили по радио метеорологическую сводку из Москвы: «Рекомендуется идти в направлении на бухту Тихую».

Сообщалось также, что в 17 часов 13 минут по Гринвичу радиопеленг на самолет, взятый из Мурманска, был 22°. Я наношу пеленг на карту. Обходы и борьба с обледенением окончательно спутали наш порядок смены для работы и отдыха. Летчики менялись чаще. Байдуков слезал с первого сиденья усталый и ложился отдыхать. Высота более 4000 метров давала себя знать. Мы уже «посасывали» кислород. Температура в кабине опустилась до минус 8°.

Я старался отдыхать, как только представлялась возможность. Если место на баке было занято, то я ложился прямо на пол около своего сиденья. После циклона и обледенения мы пытались позавтракать. Пищу глотали с трудом: абсолютно никакого аппетита. Для пищеварения тоже нужен кислород, а его было недостаточно.

В 20 часов 20 минут в разрыве облаков увидели острова с возвышенностями, покрытыми снегом.

— Земля, земля! — закричал Валерий, как мореплаватель, не видевший землю несколько недель.

Знакомая чарующая картина! Вот они, острова Земли Франца-Иосифа. Наконец-то! Давно мы вас ждали. Хорошо, что видно землю, а то бы, не заметив островов, так и прошли над облаками. Приятное совпадение: в прошлом году во время полета по восточному маршруту острова тоже были видны.

Передаю по радио, что мы достигли Земли Франца-Иосифа. Справа облака застилают остров Гукера. Жаль, не видно бухты Тихой. Высота 4300 метров. Валерий с 19 часов на переднем сиденье. Он в темных очках, иногда попыхивает трубкой. Георгий должен отдыхать, но он вместе с нами любуется полярной природой. На островах, как и в прошлом году, — небольшие возвышенности столового типа покрыты сверху льдом и снегом. Местами коричневая земля. Проливы забиты льдом. Вода видна только к западу и к северо-западу.

Вынимаем крупномасштабную карту Земли Франца-Иосифа и стараемся определить острова. Мешают облака, к востоку от самолета все закрыто. Устанавливаем, что вышли на мыс Баренца острова Нордбрук. Теперь принимаюсь за радиомаяк. До него не более 200 километров. На острове Рудольфа зимовщики для нас не жалеют двигателя радиомаяка, заставляя его работать беспрерывно несколько часов подряд. На этот раз прием удовлетворительный. По пропадающим буквам определяем, что острова мы опознали правильно. Теперь курс по границе облачности, чтобы выйти на 57-й меридиан. Проходим мимо острова Луиджи. В 21 час 25 минут даю радиограмму: «№ 17. Все в порядке. Находимся остров Луиджи. Беляков». Радиомаяк и остров Рудольфа, закрытые облаками, остаются справа от самолета.

В 21 час принимаем метеорологическую сводку из Москвы на волне 53,24 метра. Расстояние до Москвы почти 3000 километров, но слышимость удовлетворительная, и только вследствие треска разрядов нельзя полностью принять радиограмму. Высота 4100 метров. Голова работает вяло. Хочется сидеть не двигаясь, ничего не делать. Нужно усилие, чтобы расшифровать радиограмму: «Ожидаемое давление на уровне моря 761 миллиметр, температура минус 2 градуса. В квадрате № 5 и 54 (это как раз в районе полюса) область пониженного давления, фронтов нет. Рекомендуется идти прямо. Ожидаемая погода: снег, туман».

Это не страшно, так как мы летим выше облаков. Идти прямо — так и будем делать.

В 22 часа 42 минуты по радиомаяку определяем, что вышли на меридиан острова Рудольфа. Теперь прямо на север к полюсу и берегам Канады. Курс устанавливаем по солнечному указателю курса. Можно немного отдохнуть. Слышимость маяка быстро ослабевает. Очевидно, это результаты обледенения антенны и попадания на нее масла.

С 23 часов 18 июня и до 1 часа 19 июня Валерий и я спали. Байдуков один вел самолет по заданному курсу на север. Безбрежное море облаков расстилалось под самолетом. Оно по-прежнему было ярко освещено солнцем.

Самолет приближается к заветной цели, привлекавшей в течение стольких лет отважных исследователей, к Северному полюсу. Советские люди первыми обжили его, и теперь Папанин и его соратники — Федоров, Кренкель и Ширшов — управляют «светофором» на полюсе. Нам, во всяком случае, путь через полюс открыт.

Истинный курс по солнечному указателю — 0°. Я должен поставить часы солнечного указателя курса на местное время меридиана, по которому мы идем. 58° восточной долготы — это значит, что к гринвичскому времени, которое я беру с хронометра, надо прибавить 3 часа 52 минуты. Доворачиваем самолет так, чтобы изображение солнца — яркий зайчик — пришлось в перекрестие нитей солнечного указателя курса. Для этого проверяю установку на широту, верно ли поставлено склонение солнца и верно ли прибор стоит по уровню. На магнитном компасе штурмана 340°.

Это и есть курс к Северному полюсу. Летчик замечает курс по гиромагнитному компасу и ведет самолет до новых моих поправок. Сейчас у нас наступил период «ювелирной работы».

Пропустил срок приема метеосводки с земли (в 24 часа) и вместе с этим пропустил наступление нового числа (19 июня). Но в Арктике день продолжается круглые сутки, и этот пропуск имеет значение только для штурманских расчетов. В журнале же у меня все записано, и я спокоен. Отдых действует благотворно, настроение бодрое. В 1 час 10 минут передаю радиограмму № 20: «Все в порядке. Нахожусь широта 85°10′, долгота 58°00′. Бензосчетчик — 7180. Погода отличная. Беляков».

Байдуков уступил место Чкалову и ложится отдыхать. Наш порядок смены и отдыха спутался — меняемся по мере необходимости. Валерий жалуется, что ноет нога. Когда-то в детстве он сломал ее, и теперь это неожиданно дало о себе знать.

Однако надо проверить, как мы расходуем горючее. К моменту последней записи мы израсходовали 7180 минус 3500, это будет 3680 литров. К этому времени самолет продержался в воздухе уже 24 часа 06 минут. Раскрываю книжку графиков. Там 12-й график, называется «Расход в литрах по часам». Нахожу, что 3680 литров горючего мы должны были израсходовать в полете за 26 часов, а мы его сожгли за 24 часа. Итак, перерасход в 300 литров. Облака, излишний набор высоты и уменьшение обеднения съедают преждевременно нашу дальность. В моем журнале короткая, но горестная запись: «Перерасход на 2 часа».

На всякий случай заглядываю в другой график: «Путь по расходу в литрах». Нахожу: израсходовали 3680 литров и прошли по своему заданному маршруту 3750 километров. Ставлю в графе точку № 1. Она приходится между черной и красной линиями и указывает, что дальность в 10 тысяч километров еще достижима.

Байдуков на нашем спальном месте. Но в распорядке, принятом на самолете, отдыхающий обязан подкачивать масло. Я замечаю, что Байдуков движет ручкой масляного альвейера довольно медленно. Сказывается высота…

Справа от нас, почти от самой Земли Франца-Иосифа, горизонт затянут высокими облаками. Временами вершины громоздятся под самолетом, заставляя нас еще и еще набирать высоту. В 2 часа 10 минут передаю по радио: «№ 21. Все в порядке. Нахожусь широта 86°20′, долгота 60°. Будем обходить циклон слева. Беляков».

Валерий разворачивает самолет к западу для обхода облачности. Высота 4100 метров. В 2 часа 42 минуты беру высоту солнца. Мы уклонились влево от маршрута уже более чем на 80 километров. В 3 часа 35 минут обход закончен. Снова доворачиваем самолет по солнечному указателю курса, чтобы идти параллельно 58-му меридиану. Перед этим пытаюсь принять землю по радио ничего не слышу. Лед все еще держится на рамке радиокомпаса, на стабилизаторе и растяжках. Внутри кабины, обогреваемой яркими лучами солнца, становится заметно теплее — плюс 1°. Снаружи — минус 23°.

Мы приближаемся теперь к району Северного полюса, где Папанин и его товарищи работают на льду, почти за тысячу километров от ближайшей зимовки.

Жаль, что их не будет видно. Облака мощным слоем отделяют от нас земную поверхность. Наверно, там, внизу, идет снег, а может быть, и дождь. Вероятно, пасмурно и холодно.

Вот что записал И. Д. Папанин в опубликованном впоследствии дневнике дрейфующей полярной станции:

«19 июня. Необычайно напряженный день. Всю ночь напролет Эрнст[1] дежурил на радио, следил за полетом Чкалова… Мы встали. Через некоторое время я услышал шум самолетного мотора и закричал: „Самолет, самолет!..“ Женя[2] выскочил на улицу — ничего не видно. Но тут же прибежал обратно и кричит мне через дверь: „Да, это Чкалов, но самолета не видно, сплошная облачность. Мотор слышу отчетливо… Все выскочили. Послали тысячу проклятий облакам“.

В 4 часа 15 минут по Гринвичу мы находимся в районе Северного полюса на широте 89°. Ничего не видно, кроме облаков, ослепительно белые громоздящиеся вершины которых мы рассматриваем сквозь темные очки.

Однако облачность вскоре уменьшается и начинают проглядывать льды. В 4 часа 30 минут под нами необозримые ледяные поля. Я давно уже не имел возможности измерить путевую скорость. Теперь — скорее визир на место! Замеряю: 4200 метров прошли за 1 минуту 23 секунды. Ого! Путевая скорость 180 километров в час. Снос влево. В 4 часа 42 минуты удается „вызвать“ пузырек в секстане. Замер показывает, что самолет уже за полюсом. А курс по прибору СУК у меня еще 0°, т. е. на север. Широта 90°. Пора изменить курс на 180°. Ведь теперь мы идем на юг, к берегам Канады.

От Северного полюса любое направление ведет на юг. Надо направить самолет так, чтобы он шел вдоль 123-го меридиана западной долготы. Это наш заданный маршрут. Решаю переставить СУК на местное время 123-го меридиана в момент, когда по Гринвичу будет ровно 5 часов 19 июня. Расчет не очень сложный: 123-й меридиан к западу — значит, надо отнять от гринвичского времени 8 часов 12 минут… 5 часов 00 минут минус 8 часов 12 минут будет 20 часов 48 минут. Кручу стрелки часового механизма и поворачиваю головку прибора на 180°. Зайчик на приборе СУК снова приходит в перекрестие нитей — значит, все в порядке. Итак, в 5 часов утра 19 июня по Гринвичу наш СУК стал жить по тихоокеанскому времени, и оказалось — 20 часов 48 минут 18 июня. Время пошло назад. Теперь наши сутки удлинились до 33 часов. Сплошные метаморфозы!

В 5 часов 35 минут компас штурмана ходит почти кругом. Сказывается близость магнитного полюса. Предупреждаю летчиков, чтобы пользовались только гиромагнитным компасом.

В 5 часов 40 минут наша путевая скорость — 195 километров в час. Это подбадривает, так как погода вообще нас не балует. Под нами сплошные белые ледяные поля, испещренные в разных направлениях черными трещинами и длинными валами торосов, которые покрыты снегом. Между ними много ровных белых площадок, вполне пригодных для посадки самолета.

Никаких признаков жизни. Красивый зимний солнечный пейзаж, но любоваться им некогда: у Валерия и Георгия много хлопот — определить хотя бы приближенно, какова температура воды в системе охлаждения мотора. Время от времени мотор трясет и в ясную погоду. Вероятно, вода остыла больше, чем нужно, но по температуре масла этого сразу не обнаружишь. Периодически подкачиваем воду (спиртовую смесь) из резервного бачка, на котором я сижу. Справа от самолета облачность разметалась космами по всему горизонту.

Надо напрячь силы. Честь нашей Родины мы не уроним. В 7 часов 10 минут наши чувства вылились в радиограмму:»

Человек проникал в Арктику, имея базы на островах или на берегу материка. Если учесть это обстоятельство, то будет ясно, что самые недоступные места Ледовитого океана лежат не у Северного географического полюса, а немного в стороне от него, как бы сдвинуты к берегам Аляски и Берингову проливу. Этот район, который еще до сих пор на многих картах изображается в виде белого пятна, получил название «полюс относительной недоступности».

В 7 часов 42 минуты еще раз измеряю путевую скорость: 4000 метров пройдены за 1 минуту 12 секунд. Скорость 200 километров в час. Нам помогает легкий попутный ветер. Это нас радует, так как до Северного полюса мы потеряли много времени на обходах и из-за встречных ветров. Мы должны были бы достичь полюса через 21 час после вылета, а потратили на это 27 часов. Наша путевая скорость до того, как мы достигли полюса, была в среднем всего 146 километров в час. Борьба со стихией нам стоила недешево. Если учесть, что в первые 20 часов истинная воздушная скорость самолета была 185–190 километров в час, то встречные ветры уменьшили нашу скорость в среднем на 40 километров в час.

Заглядываю в график предельной дальности при штиле. Для взятого горючего она — 12 540 километров. Теперь эта цифра уже сократилась до 11 000 километров. Если трудности и препятствия не будут увеличиваться, то пока нам можно быть спокойными.

Почти 5 часов мы идем при безукоризненно ясной погоде. Но вот снова низкая пелена серых облаков затягивает льды. Высота их постепенно увеличивается, и мы снова «бреем» по волнистой поверхности облачного моря, и снова набираем высоту. В 8 часов 40 минут у нас уже 4850 метров, а мы еще переваливаем облачные хребты и отроги. Последнюю радиограмму в Союз я отправляю в 8 часов 10 минут: «№ 27. Все в порядке. Перехожу на связь с Америкой. Путевая скорость 200 километров в час. В 10 часов 40 минут рассчитываю достичь острова Патрик. Беляков». В 9 часов 00 минут стараемся настроиться и принять американские станции, в первую очередь Анкоридж, который находится на южном берегу Аляски. Там мощная 10-киловаттная коротковолновая станция. Но все мои старания напрасны. В 9 часов 25 минут знаки Морзе нашей радиостанции адресованы в Анкоридж. Его позывные WXE: «Как вы меня слышите?» (по коду это будет ЩРК). Я заметил, что у моего передатчика слабая отдача в антенне, и не понял, в чем дело. Надо найти причину неполадок, земля нас наверняка не слышит.

У Валерия ноет нога. Он просит частой смены. В 10 часов 00 минут высота у нас 5100 метров. В 10 часов 25 минут — 5300.

Мотору дан полный газ. В 10 часов 45 минут — 5500 метров. Обходим горы облаков. Мы надели очки и кислородные маски. Магнитный компас штурмана «нервничает». Даже при незначительных кренах он уходит вправо и влево на 40–50°, а во время обходов облачных вершин его картушка поворачивается почти на полный оборот. Однако к моменту относительного спокойствия, когда амплитуда колебаний уменьшилась, по компасу можно было отсчитать средний курс.

В 11 часов 25 минут мы набрали 5700 метров. Снаружи мороз минус 30°, но в кабине при усиленной работе мотора всего минус 1°. Обороты — 1760 в минуту.

Справляюсь в графике: наш полетный вес через 34 часа после старта 7,5 тонны, потолок 5750 метров. Следовательно, мы взяли все, что можно было взять от самолета. На потолке он часто проваливается и плохо слушается рулей. Указатель скорости показывает всего 130 километров в час.

После того как в Баренцевом море при температуре минус 24° самолет обледенел, у Байдукова и Чкалова нет никакого желания еще раз забираться внутрь облаков. В 11 часов 45 минут облака поднимаются выше нашего потолка. Самолет беспомощно разворачивается и некоторое время идет обратно к полюсу. Мы определяем это по солнцу: если стать на правильный курс к берегам Канады, то солнце будет у нас позади и слева. Каждый час занимаюсь астрономией. Пузырек в секстане угрожающе растет. Скоро нельзя будет им пользоваться.

Высота 5600 метров — и самолет отказывается карабкаться вверх. Выхлопы в карбюраторах не прекращаются. В 12 часов 00 минут снова выводим самолет на истинный курс 180°. Если теперь нырнем в облака и солнце не будет просвечивать, то одна надежда на гиромагнитный компас. Прошу Чкалова заметить его показания, так как здесь магнитное отклонение очень велико и малодостоверно.

Через несколько минут на высоте 5700 метров мы начинаем пробивать отдельные вершины и гряды облаков. На указателе скорости — 130 километров в час. Значит, истинная скорость — 170 километров в час. В кабине 0°.

Наши запасы кислорода быстро убывают. Байдуков, хотя и в кислородной маске, но скоро устает. Напряжения хватит еще на полчаса. Больше нет сил, и самолет погружается в облачную вату. Чтобы проскочить быстрее слой облаков, мы почти пикируем 2500 метров. Опять удары, и опять стекла становятся непрозрачными. Но облака не очень густые и обледенение слабое. Байдуков все же беспокоится и, обернувшись, тормошит Валерия. Я вижу, что стекла передней кабины совсем замерзли, как окна трамвая в морозный день. Валерий подает Байдукову нож, и тот, просунув руку в боковое окно кабины, прочищает снаружи во льду небольшую щелку. Оказывается, из мотора выбросило воду, и она, попав на стекла кабины, моментально образовала на них корку.

Мотору совсем не полагается выбрасывать воду, а тем более в Арктике. Поплавок сразу понизился, показывая, что в расширительном бачке мало воды. С помощью насоса добавляем воду в радиатор из резервного бачка. Сейчас 3150 метров. Я приоткрываю боковое окно и с радостью устанавливаю, что облачный слой кончился и что где-то далеко внизу есть второй рваный слой облаков. Сквозь него ясно вижу темно-коричневые возвышенности земли, местами покрытые снегом.

Очищаем стекла. Самолет идет горизонтально. Куре держим по гиромагнитному компасу. Как странно: самолет идет будто бы на северо-запад, а фактически продвигается на юг. Впереди просветы в облаках. Очень скоро опять можно будет вести самолет по СУК. Под нами острова. Проливы и заливы забиты льдом. Вынимаем карту островов. Она в проекции Меркатора. Поэтому в больших широтах конфигурация несколько искажена. Погода заметно улучшается. Беру с помощью секстана линию равных высот по солнцу. Она проходит через Землю Бенкса.

Теперь все ясно. Позади остров Мельвиля. Его мы только что прошли и сейчас пересекаем широкий пролив Мак-Клюра — он весь покрыт льдом. Впереди желто-коричневое плато. Это Земля Бенкса. Слева она отделена проливом Уэльского от огромного, тянущегося вдоль нее острова Виктории.

Отмечаю время и место. В 13 часов 27 минут вышли на Перкер-Пойнт (северо-восточный берег Земли Бенкса). Остров Патрик остался справа и сзади. Под нами светло-коричневая земля в виде огромной равнины. Только у берегов она как бы обрывается в море, и можно понять, что она выше моря на 100–200 метров. Земля освещена солнцем, которое просвечивает сквозь верхний слой высококучевых облаков. Воздух прозрачен, как кристалл. Видимость исключительная — более 200 километров. Вот где настоящий «арктический» воздух.

Поверхность островов испещрена многочисленными оврагами, речушками и озерами. В оврагах лежит снег. Озера затянуты грязновато-зеленым льдом. Часть речушек темно-синяя, почти черная, — снег, по-видимому, тает. Светло-коричневая тундра очень бедна растительностью. Местами встречаются поля снега. Все проливы, куда ни взглянешь, забиты льдом. Поверхность льда ярко освещена солнцем, и хорошо видно ее мозаичное строение. Лед как бы склеен из огромного количества небольших неправильных кусков разных оттенков. Есть куски голубоватые, зеленые, почти прозрачные. Есть куски с остатками снега.

Чистую воду — большое круглое озеро среди льдов — мы видели только к югу от Земли Бенкса. Идем на высоте 3000 метров. Наша жизнь быстро входит в норму. Возвращается аппетит. Мы с Байдуковым достаем мешки с продовольствием. Наш завтрак — яблоки и апельсины. Жаль только, что они замерзли.

За три часа полета мы пересекли все острова, расположенные к северу от Канады.

На высоте 3000 метров совсем легко дышать. Голова проясняется, работоспособность возрастает. Георгий Филиппович пытается передать на землю длинную радиограмму. Но в антенне опять малая отдача. Приемники включены, но не слышно ни одной наземной станции. После небольшого отдыха я решил всерьез заняться ремонтом радиостанции. Сначала мы предположили, что в передатчике неладно с лампами. Сменили все лампы. Отдачи опять нет. И только в 19 часов обнаруживаю незаметный при внешнем осмотре обрыв в проводнике, идущем от антенной катушки к радиостанции. Обрыв устранен, и теперь снова в антенне полная мощность. Наверное, на нас в претензии земля — почему мы столько времени молчали?

В 16 часов 15 минут вышли на берег Канады. Ура! Мы уже в Америке. Под нами Пирспойнт — пункт, который я сотни раз просматривал на карте, готовившись к полету.

При очень хорошей погоде, отдыхая на высоте 2700–3000 метров, мы дошли до Большого Медвежьего озера. Озерное побережье Канады по виду мало отличается от Земли Бенкса. Равнинная желто-коричневая тундра, испещренная многочисленными озерами, уходила в безбрежную даль.

Но вот видимость стала ухудшаться. В воздухе появилась сизая муть, застлавшая горизонт. По-видимому, внизу тепло, но Большое Медвежье озеро еще покрыто льдом, и только у берегов синяя вода. Под самолетом проплывает Большая Медвежья река, бурная и порожистая. Впереди начинают расти шапки кучевых облаков.

Теперь у нас есть связь с Америкой. В 20 часов 05 минут самолет выходит на реку Мекензи. Наша широта 64° и долгота 124°. Немного сносит вправо. Маршрут идет далее прямо на юг. Но высокие вершины облачных гор снова преграждают нам путь. Даем мотору еще раз полный газ в нарушение всяких графиков. Наш самолет послушно полез вверх. Высота 4400 метров, затем 5700. Сначала лавируем между громадами облаков, но они уже почти сомкнулись и образуют внизу сплошной слой. Земли не видно. Влево, т. е. к востоку от самолета, весь горизонт затянут высокими облаками, которые еще тысячи на две метров выше нашего самолета. Решаем, что будем обходить облака справа, т. е. к западу.

Когда мы поворачивали от реки Мекензи на запад, никто из нас не думал, что обход заведет так далеко. Предполагали, что часа через полтора мы снова вернемся к основному направлению, т. е. пойдем на юг.

Магнитный компас, начиная от Медвежьего озера, работал удовлетворительно. В компасе штурмана и первого летчика, несмотря на длительное пребывание на большой высоте и в низкой температуре, до сих пор не образовалось пузыря. Я мысленно благодарю завод за тщательную подготовку прибора.

Уточняю градусы и веду прокладку на карте. Временами в просвете облаков под самолетом проглядывают горы. Они угрюмые, серо-стального цвета. На склонах ярко выделяются белые полосы снега. Мы пересекли горы Мекензи. Облачность окончательно сомкнулась, и, казалось, самолет плыл по огромным застывшим волнам океана. Снова вершины облаков начали подбираться к самолету.

Мы стремимся на запад, туда, где видна голубая полоска неба. На юг свернуть нельзя. Там все занято высокими облаками разгулявшегося циклона.

В 22 часа 20 минут еле переваливаем облака на высоте 5700 метров. Кислород быстро убывает. У меня осталось только 20 атмосфер. Пишу об этом записку Байдукову, который сидит в пилотской кабине. Он неодобрительно покачивает головой. В 22 часа 35 минут высота 6150 метров. Из мотора выбрасывает воду. Ему много раз подбавляли воды из резервного бачка. Но в 22 часа 50 минут обнаруживаем, что альвейер уже не забирает воду из бачка. Байдуков поднимает шум — «давайте воды!». Я пошел проверить, действительно ли бачок пуст. Отвернул пробку, опускаю линейку. Она суха. Сейчас добавим воды из резинового мешка. Валерий помогает мне его достать. Мешок с самого старта стоит вертикально у заднего сиденья. Более 54 часов мы не переставляли и не перекладывали его — и вот результат: мешок холодный и твердый — вода замерзла. Но где-то внутри слышно бульканье. Финкой режем мешок пополам, и литров пять холодной воды течет в бачок. Байдуков работает альвейером, и мотор на время утоляет свою жажду. Надолго ли? Лед из мешка разбиваем на мелкие кусочки и кладем на вогнутую крышку бачка под мое сиденье. Тает он очень медленно.

В 22 часа 55 минут высота 6100 метров. Указатель скорости снова показывает только 130 километров в час. Обороты мотора напряженные — 1750. Самолет выше не поднимается. Мы снова на потолке. Временами заходим в облака и ведем слепой полет. Температура наружного воздуха минус 20°.

Начинается новый день — 20 июня. Недостаток кислорода сказывается со всевозрастающей силой. Пропускаю прием по радио в 24 часа и два очередных срока передачи. В 0 часов 40 минут у меня и у Валерия кислород почти иссяк. Байдуков знаками требует карту, просит показать местонахождение самолета. Я ползу на четвереньках к первому сиденью, но силы мне изменяют. Тошнота, головная боль, соображаю с трудом. Ложусь беспомощно на масляный бак. У Валерия из носа показалась кровь, но свой кислород он передает Георгию.

По расчету, мы уже достигли побережья. Теперь можно снижаться. В 0 часов 48 минут начинаем пробивать облака вниз. Через 12 минут вздох облегчения; самолет вынырнул из облаков на высоте 4000 метров. Внизу второй слой облаков и в просветах темнеет вода. Теперь путь уже ясен: немного к берегу и вдоль него на юг и юго-восток. Мы — над Тихим океаном.

В 2 часа 10 минут передаю по радио:

Временами сквозь облака проглядывают прибрежные острова. У берегов рябь и буруны. Белая пена, как кружево, окаймляет суровые темные скалы. У нас высота 3500 метров, можно жить и без кислорода. В 3 часа принимаю Анкоридж. Длинная радиограмма со сведениями о погоде. В горах она плохая. Но теперь это нам не страшно, так как горы слева, а над водой препятствий никаких нет.

Вдоль западного берега Канады идем между двумя слоями облаков. Первый слой очень низкий и хмурый. Седые хлопья на девять десятых застилают воду и землю. Берег нам видится огромным количеством темных скалистых островов, что-то вроде финских шхер. Очертания островов нельзя разобрать. Дальше на берегу горные цели с дикими и угрюмыми вершинами и снегом по склонам. Населенных пунктов не видно.

Пробую измерить путевую скорость и ветер через «окна» в облаках, но не удается. Жаль, что нет солнца, оно закрыто облачностью. Без него скорость не могу определить и астрономически. В 3 часа 40 минут повторяю радиограмму, сообщающую, что мы пересекли Скалистые горы и идем вдоль побережья. Теперь у меня в радиожурнале запись идет русскими словами, но латинскими буквами. Мои клиенты — это WXE — Анкоридж, WVD — Сиэтл и MVY Сан-Франциско. Объясняюсь с ними по-русски, а также с помощью нашего небольшого кода. Небо сверху начинает проясняться. Солнце все более и более склоняется к западу, предупредительно напоминая о том, что скоро наступит ночь. Справа впереди появляется серп луны. Удачное соотношение. Надо постараться взять две сомнеровы линии: одну — по солнцу и другую — по луне. Тогда наше местонахождение будет определено совершенно точно.

Секстан совсем не хочет работать. Пузырька никакого нет, так как жидкости в уровне меньше половины. Воздух прозрачен, и в сторону океана виден естественный горизонт. Трудно только определить, водяной он или облачный.

4 часа 42 минуты. Наступил срок астрономических наблюдений. Теперь надо изловчиться взять секстаном высоту солнца и луны по естественному горизонту. Открываю верхний люк и высовываюсь из самолета. Поток холодного воздуха обжигает нос и щеки. Пальцы в перчатках быстро стынут. Надо работать проворнее. Наконец с большим трудом высоты измерены: солнце совсем низко у горизонта. Ищу на карте положение точки, для которой вычислена высота солнца и луны. Вот она, точка № 25, для нее вычислены высоты. Две линии положения на карте дают позицию самолета у островов Королевы Шарлотты.

Вместе с Валерием рассматриваем землю и без труда узнаем северо-восточную оконечность островов Грахам. Передаю по радио: «№ 43. Все в порядке. Находимся у островов Королевы Шарлотты. Бензосчетчик 10 462. Беляков». Доходит ли наше донесение до Москвы? Если доходит, то сообщения о показаниях бензосчетчика, наверное, ждут в штабе с нетерпением.

Хватит ли нам горючего, чтобы продержаться до утра? Смотрю снова в график. Наш ресурс — 1000 литров. Если считать с навигационным запасом в 20 процентов, то хватит на десять часов. Беру по карте расстояние до Сан-Франциско. 1900 километров! Долететь можно только при исключительно благоприятных условиях. Надо идти строго по графику, т. е. экономить горючее и стараться, чтобы ветер не препятствовал, а помогал.

Просторные карманы на бортах фюзеляжа набиты запасными картами, справочниками, календарями и инструкциями. В последнем кармане должен быть астрономический календарь на 1937 год. Он мне сейчас нужен для подсчета, сколько времени для нашего самолета будет продолжаться ночь. Подсчет довольно хитрый. Самолет за ночь продвигается на другую широту и долготу. У меня приготовлен график времени наступления темноты и рассвета на 15 июня по местному среднему времени. На нем наношу предполагаемый путь самолета. Первая точка — острова Королевы Шарлотты. Вторая предполагаемое место через шесть часов полета. Через эти две точки провожу прямую — предполагаемый путь самолета. На этом пути темнота наступит в 21 час 25 минут по местному времени и рассвет в 3 часа 20 минут. Но по нашим часам темнота наступит в 6 часов 05 минут и закончится в 11 часов 40 минут.

Итак, впереди ночь продолжительностью около шести часов. Надвигается она быстро и в 6 часов 30 минут наступает полностью. Заря еще долго остается на северо-западе и севере. Теперь уже плохо различимы границы облаков. Впереди и справа сквозь влажную пелену тускло просвечивает луна. Валерий вечером успел немного отдохнуть и теперь снова сменил Байдукова. Самолет набирает высоту. В кабине светло и уютно. Высота — 3950 метров, но недостатка кислорода не чувствуем. Мой столик и радиостанция ярко освещены кабинными электрическими лампами. На переднем сиденье почти темно. Валерий гасит все огни, чтобы лучше вглядеться в темноту. Временами по вздрагиванию самолета и по отсутствию луны замечаю, что самолет прорезает облака. Слепой полет, да еще ночью…

Мы с Байдуковым верим Валерию. Я стараюсь помочь ему выдерживать курс. По гиромагнитному компасу надо держать 128°. Магнитное склонение здесь еще очень большое. Но на выручку приходит радиокомпас. Настраиваюсь на Беленгейм. Это мощная наземная радиостанция вблизи Сан-Франциско. Теперь указатель радиокомпаса работает, идем по ортодромии в направлении на Сан-Франциско, постепенно приближаясь к берегу.

Я как будто уже научился отдыхать урывками. Приближается очередной срок связи с землей. Надо сообщить о своем месте, а для этого предварительно сделать прокладку на карте от последнего виденного места. В 6 часов 00 минут я пытался принять метеосводку от WXE (Анкоридж), но он ничего не передавал, кроме просьбы самолету работать на волне 55 метров. В сумерки наступают помехи, называемые феддингами. Слышимость Анкориджа была очень неравномерна, временами сигналы совершенно пропадали.

Меня беспокоит, какая погода ожидает нас утром, когда мы выйдем на побережье. Несколько раз передаю: «Сообщите погоду в Сиэтле и Сан-Франциско на утро». Хорошо слышу WVY (Сан-Франциско). Отчетливо принимаю от него несколько радиограмм: «Слышу самолет хорошо. Где вы находитесь?» В 7 часов 42 минуты еще раз подсчитал горючее. Будем садиться между Сиэтлом и Сан-Франциско. Надо об этом сообщить по радио на землю, чтобы не ждали там, где не надо. Передаю радиограмму: № 44. Посадку будем делать утром. Если не хватит бензина до 78 (Сан-Франциско) — сядем на одном из аэродромов между 76 и 78 (т. е. между Сиэтлом и Сан-Франциско). От WVY получили поздравление экипажу. Подпись «Атташе». Сначала не понял. Очевидно, наш военный атташе находится в Сан-Франциско.

Самолет понемногу поднимался вверх. В 8 часов 15 минут уже 4500 метров. Снаружи минус 20°. В кабине стало холодно — минус 9°. Бензосчетчик в 8 часов 22 минуты показывает 10 742. Если в этой цифре нет ошибки, а она могла быть, так как счетчик имел гарантию в показаниях два процента, то у нас осталось 718 литров, т. е. на семь с половиной часов полета. Посадку будем делать между 16 и 17 часами 20 июня. Плохо, если счетчик действительно дает ошибку: ведь два процента — это 140 литров…

Стрелка радиокомпаса успокоительно помахивает своим хвостиком на доске первого летчика. Если надеть наушник, то хорошо слышна музыка. Настройка на 440 килоциклов подтверждает, что самолет идет правильно. Стоит ли объяснять, как все это ободряюще действовало на нас.

Скорее надо передавать на землю просьбу, чтобы широковещательная станция Беленгейм не прекращала работать всю ночь. В 8 часов 47 минут работаю ключом вне расписания: «№ 45. Просим Беленгейм работать всю ночь. Идем по радиокомпасу в облаках».

Мы все сильно утомились. Мало сна, сильно недостает кислорода.

Наконец в 9 часов принимаю целую страницу: погода на участке Сиэтл Сан-Франциско — сплошная облачность, высота в футах: Медфорд — от 2000 до 5000, Ванкувер — от 1000 до 3000. Мало утешительного. Светлая полоска зари переместилась на север и постепенно скользит к северо-востоку. Через верхний люк иногда вижу звезды. Чувствую непреодолимое желание лечь, хотя бы прямо на пол, и заснуть.

Утро 20 июня наступило для самолета незаметно. Предрассветные сумерки заходили откуда-то сзади и сбоку и смешивались с бледным сиянием луны. Побережье начало постепенно оживать. Еще ночью морской маяк мигал на горизонте. На наших часах по Гринвичу 12 часов, а по местному времени около 4 часов утра. Облака вверху и внизу. Становится почти светло. В разрыве облаков проглядывают холмы и возвышенности побережья. Слабо мерцают огни населенных пунктов. В глубь берега вдается большой залив. В прихотливых изгибах бухты стараемся разглядеть город Сиэтл. Не удается: до города слишком далеко, более 30 километров. Да и облака опять закрывают землю.

Мигают красные вспышки светового маяка на трассе воздушной линии. Подсчитываю путевую скорость, которую мы имели от островов Королевы Шарлотты. Всего 135 километров в час. Ветер опять не помогает, а наоборот, задерживает. Берег теперь где-то под самолетом, но из-за сплошной облачности береговой черты не видно. Указатель радиокомпаса перестал работать. Беру наушники — музыки не слышно. Значит, широковещательная станция закончила работать. Она честно волновала эфир всю ночь, как мы ее и просили, а теперь, утром, очевидно, тоже решила отдохнуть.

Поворачиваю ручку настройки радиокомпаса, чтобы поймать какую-либо другую станцию, и вдруг мелодичный тон повторяет уверенно букву А. «Здравствуйте, мистер радиомаяк! Рады с вами познакомиться».

Сколько килоциклов в настройке? 242? Скорее навигационную карточку! Странно, 242 килоцикла — это радиомаяк в г. Окленде близ Сан-Франциско.

Прошу Байдукова надеть шлем с наушниками и включаю его на радиокомпас. Теперь мы слушаем оба. Через каждые 30 секунд маяк дает позывные SA, что означает Сиэтл. Байдуков доворачивает самолет вправо, чтобы получить по указателю радиокомпаса ноль. Ввожу девиацию и магнитное склонение. Самолет идет на юго-запад. Проверяем действие указателя. Заключаем, что идем от радиомаяка. Но почему же все-таки 242 килоцикла, а не 260, как это записано у меня на карте? Пробую настроиться на другие маяки — не слышно. В 13 часов 35 минут передаю по радио: «Облака затрудняют ориентировку. Слышу маяк с позывными SA на 242 килоцикла. Считаю его за Сиэтл. Не слышу маяков Портленда и Медфорда».

Прежде чем я успел получить ответ на мой вопрос, самолет уже вошел в зону слышимости маяка Портленда. Тут все сходится: 332 килоцикла, позывные PD и сведении о погоде передают по-английски ровно в 55 минут каждого часа. Доворачиваем самолет, идем на радиомаяк. Истинный курс получается 150°. Слышно одну букву А. В 14 часов 00 минут начинаем путь на Портленд.

Теперь все понятно. Облака больше не затрудняют ориентировку. Лишь бы они были не до земли. У нас 3000 метров. Сверху второй слой облаков, но он нам ничем не угрожает. Пока мы с Георгием разбирались в радиомаяках и шли курсом то 200, то 130°, Валерий на нас негодовал. Он считал, что мы путаем и что лучше идти на побережье, снизиться к воде и идти вдоль берега. Но где это побережье? Его не видно из-за облаков. Надев наушники, Валерий убедился, что самолет идет по радиомаякам. В 14 часов 12 минут бензосчетчик показал 11 239. Если он не врет, то бензина осталось всего 220 литров, т. е. на два с четвертью часа полета. Сообщаю об этом Чкалову. Ему, конечно, как и нам с Байдуковым, хочется пролететь как можно дальше. Он идет к бензиномерному стеклу, чтобы по его показанию проверить остаток горючего в центральных баках. Там 500 килограммов, не считая расходного бака, в котором еще 120 килограммов. В воздухе мы находимся уже час.

— Хватит до Сан-Франциско и дальше! — заявил нам Валерий.

Я усомнился в его словах и решил сам посмотреть показания на бензиномерном стекле. С помощью специальных кранов эта стеклянная трубка может быть соединена или с центральными баками или со средним. Дренаж бензиномерного стекла выведен наружу за борт самолета. Действуя кранами, я получил в трубку уровень бензина в центральных баках более 500 килограммов, т. е. то же, что и Валерий. В это время Байдуков, чувствуя по усилению слышимости маяка приближение к Портленду, решил снизиться под облака и проверить, действительно ли самолет по маяку и радиокомпасу выходит к этому городу. С 2300 метров мы пробивали облака до 300 метров. Внизу шел дождь, но были видны город Портленд и река Колумбия. Это мы проверили по карте. Теперь сомнений нет. Мы идем правильно и, даже находясь за облаками, сумеем найти Портленд или другой какой-либо пункт с радиомаяком.

Мы с Валерием ломали себе головы над тем, откуда могли взяться лишние 300–400 килограммов горючего. Сначала возникла теория, что взятое нами горючее имеет удельный вес, сравнительно меньший, чем в прошлом году, и что, дескать, поэтому бензосчетчик мог делать ошибку и насчитал больше, чем нужно. Но эта теория оказалась несостоятельной, потому что бензосчетчик отмеривал горючее не по весу, а по литражу.

Затем возникло предположение, что, может быть, перед отлетом залили нам избыток горючего и ничего об этом не сказали. Но и это казалось маловероятным…

Пока мы занимались рассуждениями, Байдуков, пройдя Портленд, набирал высоту и слепым полетом шел в облаках дальше по трассе воздушной линии Сиэтл — Сан-Франциско.

Самолет идет вслепую вдоль трассы воздушной линии, а в кабине еще продолжается спор о количестве бензина. Я помогаю Байдукову оценить рельеф местности. Надо срочно набирать высоту, иначе самолет врежется в какую-нибудь возвышенность. Когда мы опускались к Портленду, я видел высокие холмы, ощетинившиеся темным густым лесом.

Но сейчас мотор работает с особенной четкостью. Его 12 цилиндров и винт поют победную песню, словно каждой своей деталью прославляя труд наших советских рабочих, инженеров и ученых.

Мягко врезаемся в облачную мглу. Самолет идет уверенно и твердо. Наберем высоту до 3000 метров и тогда наверняка выйдем из облаков.

Прислушиваемся к сигналам радиомаяка Портленда. Они понятны. Сейчас слышу знакомую букву А. Надо изменить курс градусов на 10–15 вправо. Постепенно слышимость буквы А пропадает, и в наушниках устанавливается ровный спокойный тон, прерываемый периодически позывными.

Байдуков пробует выйти из зоны вправо. Тогда начинает «прослушиваться» буква Н. Если же самолет идет в зоне одного сплошного тона, это значит, что мы продвигаемся строго по трассе воздушной линии.

Но тут неожиданно появились новые неприятности: в расходном баке под ногами первого летчика стал понижаться уровень бензина.

Если в центральных баках еще остался бензин, то с помощью альвейера можно взять горючее и наполнить им расходный бак. Байдуков работает альвейером, но качает только воздух. Георгий показывает знаком, просит Валерия помочь. Но и это напрасно. «Может быть, в бензопроводе воздушная пробка, и при быстрых движениях альвейером бензин все-таки потечет в расходный бак», — подумал я, берясь также за альвейер. Произошло короткое совещание в облаках на высоте 2500 метров.

Если даже и есть бензин в центральных баках, мы не можем подать его в расходный бак. Можно ли лететь дальше?

— Нельзя, — говорит Валерий.

Тем временем в расходном баке бензиномер дошел уже до зеленой отметки. Значит, осталось всего 90 килограммов. Если с таким «запасом» горючего пробивать облачность вниз, продвигаясь на юг, то можно врезаться в какую-нибудь возвышенность. Решаем вернуться в Портленд.

В 15 часов 41 минуту делаем разворот по радиомаяку. Самолет, снижаясь, идет обратно к месту посадки.

В справочнике об американских аэродромах ищу снимки и описание городов Портленда и Ванкувера, расположенных на берегах реки Колумбии. Военный аэродром в Ванкувере по двум огромным мостам через реку легче отыскать. Передаю снимок аэродрома Чкалову и Байдукову. Его признаки настолько характерны, что я совершенно спокоен за посадку. Байдуков выведет самолет по радиомаяку на реку, а затем по двум мостам найдет военный аэродром. На нем, вероятно, больше порядка, чем на гражданском, да и оснащен он намного лучше.

Теперь я свободен и хочу навести порядок в кабине. Следы нашего почти трехдневного пребывания в ней слишком заметны. Убираю различные вещи и карты. Ненужную мелочь выбрасываю за борт.

Самолет уже вышел из облаков. Под нами окрестности большого города, постройки, фабрики. По улицам ползут стайки автомобилей. Необычно большое их количество сразу же бросается в глаза.

Высота нижнего слоя облаков всего 100 метров. Идет слабый дождь. Дороги и поля мокрые. Все же мосты различаем хорошо. Слева на берегу зеленое поле, ангары и несколько самолетов. Разбираемся в размерах аэродрома и подходах к нему. Американский аэродром явно маловат для нашего самолета — даже самая длинная его полоса всего около 700 метров.

Байдуков полого снижает машину и ведет ее почти у самой земли. Надо приземлиться у края аэродрома, иначе АНТ-25 обязательно прокатится до забора или до ангаров. Садиться же на аэродром «с треском» желания нет.

Наконец прикосновение. Отлично!.. Зажигание выключено, но тяжелый трехлопастный винт продолжает еще вращаться по инерции. В конце пробега Байдуков снова включает зажигание, и мотор послушно работает на малых оборотах.

Замечаю время — 16 часов 20 минут 20 июня 1937 года. Первый в мире беспосадочный перелет СССР — США завершен!

Мы пробыли в воздухе 63 часа 16 минут. За это время самолет прошел по воздуху (с учетом встречного ветра) 11 340 километров; если считать по земле, учитывая все изгибы и обходы, то наш путь был равен 9130 километров. Расстояние же по дуге большого круга от Москвы до города Ванкувер, входящего в штат Вашингтон, — 8582 километра.

Чкалов не спеша пробирается к заднему люку, открывает его и спрыгивает на американскую землю.

И в Москве, и во время полета мы много думали о том, как, не зная английского языка, будем объясняться в Америке.

Овладеть языком в короткий срок не представлялось возможным. Я немного знал французский, где-то в глубине моей памяти сохранились кое-какие немецкие слова. Но английским никто из нас не владел.

Что касается связи по радио, то здесь мы считали себя обеспеченными. Разработанный нами небольшой код был своевременно отправлен в Америку. С помощью его можно было договориться обо всем, что нужно в полете. Кроме того, в Сиэтле находился представитель Амторга, присутствие которого вселяло полную уверенность в поддержании связи.

Когда самолет находился над Канадой и мы начали работу с американскими станциями, возникла необходимость передать кое-что и не содержащееся в коде. Я написал радиограмму русскими словами, но латинскими буквами, передал ее азбукой Морзе и через некоторое время получил ответ. Итак, нас поняли! Стало ясно, что в Америке вполне можно обходиться русским языком — понимают!

…Наш самолет появился над аэродромом неожиданно для всех: видимость была настолько плохая, что служащие аэродрома заметили нас только в момент, когда самолет пошел на посадку. Сейчас же от ворот аэродрома отделилось несколько автомобилей. К нашему самолету поодиночке и группами начали подбегать люди. Мы с Байдуковым медлили вылезать из кабины, предвкушая удовольствие посмотреть, как Чкалов с помощью жестов будет объясняться с американцами.

Но ничего особо интересного не произошло. Наш номер не удался. Минуты через две Валерий постучал нам и крикнул:

— Ребята, вылезайте, генерал нас приглашает завтракать!

Генерал, по фамилии Маршалл, высокий и сухощавый блондин с обветренным лицом и седыми висками, был первым представителем властей Соединенных Штатов Америки, с которым нам пришлось иметь дело. В его штабе оказался рядовой Козмецкий, по происхождению поляк, который говорил немного по-русски. Генерал привел его с собой, так как опознавательные знаки севшего самолета и особенно его красные крылья не оставляли сомнений в том, кому он принадлежит.

Мы с Байдуковым быстро выпрыгиваем из самолета, знакомимся с хозяином аэродрома, но от завтрака, небритые и усталые, мы пытаемся отказаться. Я через переводчика прошу отправить нас в гостиницу — не действует. Генерал Маршалл и слышать ничего не хочет.

Собирается толпа. Но вокруг — полный порядок, и у самолета никакой толкотни. Аэродром все-таки военный. Впрочем, если не считать нескольких суетящихся фотографов, спешащих «увековечить» наши небритые физиономии.

Генерал Маршалл установил около самолета караул и быстро отвез нас к себе домой, где мы вымылись и побрились.

Несмотря на воскресный день (а в воскресенье в Америке магазины закрыты), генерал быстро заказал для нас костюмы и обувь.

Наконец мы уселись завтракать. Очень хочется пить. Взятые нами на самолет запасы воды замерзли, и мы изредка глотали куски льда. Во время полета мы ели мало, поддерживали силы в основном чаем. Поэтому теперь с большим аппетитом приступили к столь гостеприимно предложенному завтраку.

Весть о нашей посадке распространилась чрезвычайно быстро. Приветственные телеграммы начали поступать одна за другой. Президент США даже нарушил традиционный воскресный отдых, чтобы прислать нам свое поздравление.

Но, безусловно, самой радостной телеграммой для нас явилось приветствие из СССР. Руководители партии и нашего 170-миллионного народа по-отечески и любовно писали нам:

Значит, страна довольна нами! Что может быть лучше этого?! Всю усталость как рукой сняло. Мы снова были готовы выполнить любое задание партии и правительства.

Завтрак окончен. Мы собираемся отдохнуть, и вдруг телефонный звонок. Просят Байдукова… из Москвы.

Вот тебе и Америка! Словно мы не летели тысячи километров, а сидим у себя дома.

— Алло! — кричит Георгий в телефонную трубку. — Слушаю… Говорите громче.

Вначале слышимость была плохая. Ведь разговор велся с другим полушарием. В Москве на Центральном телеграфе у аппарата был начальник авиационного Главка. Из Москвы разговор передавался в Лондон, из Лондона в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Портленд.

— У телефона Москва. Привет из Москвы. Поздравляем с успехом… Как вы себя чувствуете?

— Все здоровы, — волнуясь, отвечает Байдуков, — сели благополучно. От имени экипажа передаю привет партии, правительству и всей нашей социалистической Родине.

— Мы все вас обнимаем, целуем, шлем горячий привет!

Разговор окончен. Оказывается, Москва совсем близко!..

Если к этому прибавить, что в это же время наш полпред в США А. А. Трояновский уже летел на пассажирском «Дугласе» из Сан-Франциско к нам в Ванкувер, то станет понятно, какие чувства мы испытывали в первый день своего пребывания в Америке. Однако усталость давала себя знать. Несмотря на утро, мы ложимся спать, и генерал Маршалл с военной строгостью обеспечивает нам нужный отдых.

Разбудил нас небольшого роста штатский человек в просторном светлом костюме. Говорит тенорком, и только седеющие виски выдают в нем человека, который много повидал на своем веку. Это полпред СССР в США А. А. Трояновский, старый большевик и подпольщик.

Маевки в Киеве, арест и ссылка в Сибирь, годы борьбы в подполье — вот университет жизни, который подготовил этого мужественного, уравновешенного и вместе с тем очень душевного человека к такому ответственному посту.

Примеряем полученные из магазина костюмы — как будто все в порядке. На обеде знакомимся с семьей генерала Маршалла. Принимаем репортеров и фотографов, которые терпеливо ждут нас уже несколько часов. На улице дождь. Телефонные звонки с разных концов и расстояний превратили квартиру генерала в своеобразный штаб.

В конце дня состоялось наше первое официальное выступление. Мы говорили по радио, а Трояновский переводил.

В этот первый день, проведенный на американской земле, мы долго не ложимся спать. За ужином вспоминали Москву и, наконец, фотографировались с товарищем Трояновским и генералом Маршаллом.

День 21 июня начался с разных формальностей, связанных с самолетом. Надо было снять опечатанные барографы и передать их американским спортивным комиссарам. Снова появились газетные репортеры, возобновилось бесконечное фотографирование. В этот день мы должны были разобрать вещи на самолете, побывать у мэра города Ванкувер, у генерала в его «офисе», у мэра Портленда, для чего нам надо было переехать через реку Колумбию. Затем была назначена наша встреча с местным гарнизоном.

Поездка в Портленд надолго останется в памяти. Америка — страна автомобилей и прекрасных дорог. Автомобилей так много, что приходится буквально расчищать себе путь. Эту миссию выполняли сопровождавшие нас виртуозы своего дела — полисмены-мотоциклисты. Одни с диким завыванием сирен неслись впереди нашей автоколонны, другие сновали вдоль нее, наводя порядок.

В Портленде в Торговой палате был устроен завтрак. Произносились прочувственные речи. Пришлось выступать и нам. Нашим переводчиком опять был товарищ Трояновский. Возвращение на аэродром в Ванкувер надолго останется в нашей памяти и не столько из-за приветствовавших нас людей, сколько из-за одной встречи.

Огромная толпа окружила нас, стремясь прорвать цепь. Вдруг отчетливо слышим совершенно явную русскую речь:

— Да пустите же меня к ним, я ведь вятская!

Смотрим — стоит «американка». Мы попросили пропустить ее к нам.

— Родимые мои, да я же ваша, русская… Двадцать шесть лет здесь живу, но говорить еще не разучилась. Дайте хоть посмотреть на своих земляков! — говорит женщина, бросаясь от Чкалова к Байдукову и ко мне.

У Валерия сегодня вообще радостный день. Он получил от сына, отдыхавшего в пионерском лагере «Артек», телеграмму. Игорь, сын Чкалова, не стесняясь расстоянием, приглашал всех нас на пионерский костер:

Была и другая телеграмма, взволновавшая нас. С успешным завершением перелета нас поздравляла Фетинья Андреевна Смирнова, жена начальника лова рыбозавода на острове Чкалова (о-в Удд).

Невольно мы вспоминаем наш прошлогодний перелет по восточному маршруту, радушную хозяйку, приютившую нас и заботившуюся о нас, пока мы готовились в обратный путь.

Фетинья Андреевна не только поздравляла нас с новым перелетом, но и сообщала, что свое обещание — ликвидировать собственную неграмотность она выполняет. Этот год и для нее не прошел бесследно. Ф. А. Смирнова переехала в Николаевск. Совет жен ИТР и хозяйственников Амургосрыбтреста помог ей. К «нашей хозяйке» прикрепили двух учительниц — по русскому языку и арифметике. Сейчас Ф. А. Смирнова уже хорошо читает и пишет, втягивается в общественную работу…

Автомобильный гудок прерывает воспоминания. Экипаж не на острове Удд, а в США. Надо торопиться. Мы много думали над тем, куда деть запасы продовольствия. «Выручили» нас солдаты местного гарнизона. Они попросили оставить им на память какие-нибудь сувениры. Мы раздали им наши банки с консервами.

Уже после, в Нью-Йорке, один американец, узнав об этом, упрекал нас в том, что мы упустили хороший бизнес.

— Можно было разложить все консервы в маленькие пакетики и продавать их как сувениры, скажем, по пятьдесят центов, — советовал он.

Такое «деловое» предложение долго служило для нас предметом веселых шуток. Но американец говорил об этом серьезно.

Здесь уместно, забегая вперед, вспомнить, что М. М. Громов, перелетевший вслед за нами в США, сел на поле вне аэродрома. Подобная посадка нам казалась малоприятной: сбежавшиеся люди вытопчут посевы, а кто будет платить? Напрасное беспокойство! Оказалось, что фермер огородил участок, где сел самолет, и взимал с посетителей плату: около этой ограды вырос городок — будки с напитком «кока-кола», мороженым и прочей снедью. Фермер вскоре не только окупил все убытки, но и пошел дальше: неоднократно давал интервью репортерам, снимался, выступал по радио, его портреты печатались в газетах. Он стал известным человеком.

И в этом, как в капле воды, вся деловая Америка.

В Сан-Франциско, вернее в Окленд, мы с А. А. Трояновским должны были лететь на самолете «Дуглас». Репортеры и тут не оставили нас в покое. Так, давая интервью на высоте 3000 метров, мы и летели, любуясь исключительно красивым видом гор.

Наш экипаж — почетные гости пассажирского общества «Юнайтед Эйрлайнс». Мы сидим в удобных креслах самолета, пьем кофе. Стюардесса принесла огромный торт с флагами Советского Союза и США. На торте выведена надпись на русском языке: «Привет советским летчикам!».

Теперь мы летим, не думая ни об углах сноса, ни о запасах горючего.

В Окленде, куда мы прибыли после трех с лишним часов полета, нас ждали местные власти и громадная толпа: были фотографы, кинооператоры, репортеры — словом, прием был по всем американским правилам. Аэропорт украшен флагами — нашими и Соединенных Штатов.

Затем поездка из Окленда в Сан-Франциско с полицейским эскортом и сиренами. Что поделаешь: еще в Портленде мы уже стали «настоящими дипломатами». Наша жизнь начала состоять из непрерывной цепи завтраков, обедов и приемов. Мы теперь «рашэн флайерс» — русские летчики, а Валерий «чиф-пайлот» — шеф-пилот.

Сан-Франциско встречает приезжающих двумя огромными висячими мостами через залив — замечательное достижение техники! Вот что из достопримечательного больше всего осталось в памяти от этого южного города Тихоокеанского побережья Соединенных Штатов. И еще — знаменитая тюрьма, где сидел король бандитов Капоне, осужденный за… неуплату подоходного налога.

В Сан-Франциско особенно трогательной была встреча с русскими поселенцами, бежавшими от царского гнета в 1910–1912 годах. Большинство из них — рабочие. Широкие русские лица и фигуры. Но по одежде они смахивают уже на американцев. Взрослые говорят по-русски чисто, хотя и в их лексиконе много английских слов.

В общем, мы пробыли здесь недолго и даже не успели как следует осмотреть город: Трояновский торопился в столицу США — Вашингтон.

И вот скорый поезд мчит нас с запада на восток. В среднем он делает 100 километров в час. За ночь проехали самые красивые места — горы Сьерра-Невада. За горами начинается пустыня того же названия. Действительно, поселков мало, растительность чахлая. Жарко и днем и ночью. Спасает охладительная система, устроенная в вагоне. Воздух поступает в купе, проходя над ящиком со льдом, который набирается на крупных станциях. Лед, конечно, искусственный.

В Чикаго поезд стоит шесть часов. На вокзале — огромная толпа, состоящая преимущественно из русских рабочих и работниц. Теперь начинаем понимать: Америка — это французы плюс англичане, плюс негры, плюс еще энное количество национальностей. Надо видеть, как остро переживали и радовались наши прежние земляки успехам молодого социалистического государства. Многие одобрительно хлопали нас по плечу. Много рук тянулось для пожатия. Одна старушка, сильно напоминавшая мне мою мать, бросилась нас обнимать и целовать. После этого она еще долго спешила за нами, всхлипывая: «Какие же они здоровые, молодые!» И еще чего только не приписывала она нам, соскучившись по родному языку, по стране, которую покинула лет тридцать тому назад.

Наконец и цель нашего путешествия — Вашингтон. Жарко как в пекле, так как город лежит почти на широте Константинополя. В этом районе берег Атлантического океана по климату похож на климат Батуми. Жарко, влажно и душно. Город утопает в зелени и состоит из правительственных учреждений. Здесь нам предстояло встретиться с президентом США Рузвельтом.

Уже на вокзале нас встретила большая толпа, представители городских властей, сотрудники полпредства СССР.

Прямо же «с корабля» мы попали «на бал». Во вторую половину дня генерал Вестовер, начальник авиационного корпуса армии США, устроил в нашу честь прием.

Время наше строго регламентировано. Завтра утром едем к президенту США Рузвельту, в полдень банкет в Национальном клубе печати, вечером прием у начальника штаба армии США генерала Крейга. Послезавтра мы должны уже быть в Нью-Йорке на обеде, организуемом Клубом исследователей и Американо-Русским институтом культуры. Кроме того, нам хочется побывать в метеорологическом бюро, на заводах и т. д.

Словом, ни одной свободной минуты. Описывать здесь все эти посещения нет нужды. Но о том, как мы были у Рузвельта, рассказать все же следует.

Белый дом, где работал президент, открыт для доступа всем желающим. Внутри дома и около него много туристов — своих и иностранных — и просто любопытных. У секретаря Рузвельта — большой письменный стол. На нем две-три книги, письменный прибор и единственный телефон. Непривычно показалось видеть стол, не заставленный телефонами.

Рузвельт — плотный, выше среднего роста человек, с умным энергичным лицом. Он уже второй раз подряд избран президентом. Вероятно, его работоспособность значительно снижена из-за тяжелой болезни, которую он стоически переносит уже не первый год. Мы застали его сидящим в круглом кресле за светлым столом, заваленным книгами и документами. С нами он был очень приветлив, шутил, поздравлял. Сказал, что полет будет «записан в историю», что он надеется на скорое установление воздушной связи между СССР и США через Арктику.

Наше пребывание в Вашингтоне закончилось приемом в полпредстве, на котором были члены дипломатического корпуса во главе со старшиной корпуса английским послом, министр торговли, министр труда, начальник штаба армии США генерал Крейг, начальник авиационного корпуса армии генерал Вестовер, почти 70 членов конгресса, помощник государственного секретаря, начальник дальневосточного отдела государственного департамента, директор бюро гражданской авиации и многие другие.

На этом наша «дипломатическая работа» в Вашингтоне закончилась, и мы поехали в Нью-Йорк.

Сан-Франциско, Чикаго, Вашингтон подготовили экипаж к Нью-Йорку, и он не ошеломил нас. Пожалуй, только некоторое время спустя мы начали отдавать себе отчет во всей грандиозности этого города-гиганта.

В Нью-Йорке мало садов и зелени, много каменных громад и автомобилей. Мы, как все «нормальные» туристы, забирались на крышу знаменитого 102-этажного дома, ездили по воздушной дороге, но все же как следует города не осмотрели: свободного времени не было у нас в Нью-Йорке.

В первый же день в огромном зале нью-йоркского отеля «Валдорф Астория» Клуб исследователей и Американо-Русский институт культуры устроили в честь советской авиации торжественный прием.

Виднейшие путешественники, географы, военные и гражданские летчики, исследователи, научные деятели собрались в отеле. Здесь были люди, известные и в советской стране, — Вильямур Стефансон, президент Клуба исследователей, одним из немногих почетных членов которого состоял наш академик О. Ю. Шмидт, летчики Хэтти и Маттерн, летавшие через СССР, участник экспедиции Пири к Северному полюсу негр Матью Хенсон, участник экспедиции Эльсворта летчик Кенион и многие другие.

Недаром один из видных американских журналистов, характеризуя участников вечера, сказал, что это было «собрание знаменитостей» и что о каждом из них можно было бы написать отдельную книгу.

Обстановка была очень торжественная. Прежде всего нас подвели к большому глобусу Клуба исследователей, который испещрен нанесенными на него маршрутами наиболее выдающихся путешествий.

На глобусе были автографы Нансена, Амундсена, Стефансона, Линдберга, Бэрда, Поста, Хэтти, Вилкинса, Чемберлена, Амелии Эрхарт и других исследователей и путешественников.

От Москвы до Ванкувера был нанесен новый маршрут.

— Наш полет! — удивился Чкалов.

— Да, — ответил Стефансон и попросил нас расписаться на этом, своего рода единственном, глобусе.

Семьсот приглашенных аплодисментами выразили свое одобрение по этому поводу.

Когда, наконец, стихли аплодисменты, слово получил Чкалов.

Валерий заговорил о самом дорогом, о нашей Родине.

— Совершая полет из Москвы через Северный полюс в вашу страну, мы на крыльях нашего самолета несли привет от 170-миллионного нашего народа великому американскому народу, — начал Чкалов. — В моей стране поют песню. В этой песне есть такие слова: «Как невесту, Родину мы любим, бережем, как ласковую мать». Вот мысли моего народа.

Садясь в самолет, мы, три человека, имели в своих сердцах 170 миллионов сердец, и никакие циклоны и обледенения не могли нас остановить, ибо мы, выполняя волю своего народа, несли дружбу вашему народу. Примите же от 170-миллионного советского народа привет и дружбу, которые мы вам принесли на своих крыльях.

После Чкалова слово было предоставлено мне. Я нанес на большой карте красным мелом наш маршрут и рассказал, как мы «прорубили окно» из Европы в Америку через Северный полюс.

Собрание закончилось, и мы приступили к своему обычному делу — начали подписывать автографы для сотен гостеприимных американцев.

После этого собрания мы смогли еще лучше познакомиться с известным полярным исследователем доктором Стефансоном.

Простой в обращении, неприхотливый в жизни, доктор Стефансон истинный друг молодой социалистической страны. Мы имели ряд продолжительных бесед, в которых он проявил поразительные знания не только своей, американской, но и советской Арктики. Уже пожилой, Стефансон держался бодро и уверенно, был полон надежд на окончательное освоение Арктики и установление регулярного сообщения через нее между СССР и Америкой. Стефансон собирался к нам в Советский Союз. Его книга «Гостеприимная Арктика», содержащая отчет об экспедиции 1914–1918 годов, переведена на русский язык и издана у нас в Союзе. Она во многом помогла нам при подготовке к перелету.

Но не только со Стефансоном мы установили дружеские отношения. Мы убедились, что американская общественность с первых же дней проявила к нашему перелету немалый интерес. Не было газеты, которая не писала бы об экипаже Чкалова. В большинстве случаев наш перелет оценивался как неоспоримое достижение Советского Союза в области авиации и авиационной техники. Даже пресса Херста, которая до этого времени лила всяческие помои в адрес Советского Союза, даже эта пресса оценивала перелет с положительной стороны.

В Америке выходит большое количество газет, многие из них по нескольку раз в день. Можно с уверенностью сказать, что в США не осталось ни одного американца, который не знал бы о нашем перелете. Если к этому прибавить усиленную работу радио, оповещавшего о перелете и передававшего наши выступления, то станет ясно, что перелет Чкалова сразу и на довольно продолжительное время приковал внимание 120-миллионного американского народа к Советскому Союзу. И это очень важно: рядовые американцы еще мало знали о нашей стране.

Но, конечно, каждая из общественных групп Америки относилась к нам по-своему.

Трогательно и глубоко переживали перелет русские переселенцы, которые когда-то бежали из России от гнета царского режима. Они были рады видеть в перелете величие обновленной страны, которая для них была когда-то мачехой.

С большим энтузиазмом нас приветствовали рабочие, ибо они видели в этом перелете величие рабочего класса, стоящего у власти.

С неподдельным восторгом отзывались о полете научный мир и интеллигенция. Эти люди считали перелет неоспоримым фактом прогресса и высокой культуры молодой социалистической страны.

Очень бурно выражали свой восторг друзья Советского Союза. Их в Америке немало. И мы надеялись, что после нашего рейса и последующего перелета М. М. Громова число этих друзей значительно возрастет.

В первые дни нашего пребывания в Америке все относились к нашему перелету как к явлению сверхъестественному. Нам пришлось потратить немало сил, чтобы убедить американцев в том, что в Советском Союзе таких летчиков и штурманов, как мы, много. Американцев поражало наше утверждение, что через Северный полюс могут перелететь в Америку многие советские летчики.

— Если мы зададим нашим летчикам вопрос: «Хотите ли вы лететь через Северный полюс?» — они все как один ответят: «Хотим!». Это показывает, что наши летчики не хуже нас, — часто говорил Чкалов новым американским знакомым и друзьям.

Симпатии американского народа к советским летчикам особенно ярко проявились во время грандиозного митинга в манеже 71-го полка, на который собралось 15 000 человек.

Еще за несколько часов до начала митинга у билетных касс выстроились огромные очереди людей, желавших выразить свои горячие чувства представителям советской авиации.

«Привет советским летчикам!», «Вперед, к организации регулярных транспортных рейсов!», «Америка приветствует советских пионеров воздухоплавания!» — эти и целый ряд других подобных плакатов украшали огромный манеж, размеры которого позволяют проводить в нем футбольные соревнования.

Трибуны были украшены флагами СССР и США. Оркестр исполнил «Интернационал». Председатель митинга — руководитель Хайденского планетария доктор Кингсбери — свою речь начал на русском языке:

— Добро пожаловать, товарищи! — И затем он объяснил: — Линдберга в СССР приветствовали, как товарища. Мы так же приветствуем вас. Мы вас любим, потому что вы помогли нам лучше узнать Советский Союз. Вы не только победители арктических пространств, но и носители человеческой правды, закончил председатель митинга.

Представитель мэра Нью-Йорка Фаулер зачитал приветствие в наш адрес:

— Вы — гости нашего города, и я надеюсь, что в следующий раз вы прилетите прямо к нам, в Нью-Йорк, и мы будем встречать вас на аэродроме.

Президент Клуба исследователей Стефансон говорил об огромной научной работе СССР на Севере. Известный летчик Кенион и другие прославленные авиаторы Америки также поздравили нас.

На трибуну поднимается Трояновский. Его появление встречено бурной овацией.

Полпред страны социализма рассказал наши биографии.

Как только председатель объявил, что слово имеет Чкалов, кто-то на английском языке запел «Авиамарш». Песню подхватили тысячи голосов.

С большим трудом Чкалову удалось, наконец, начать.

— Советский Союз идет вперед от победы к победе. Я прошу своих американских друзей извинить меня, если мы их опередили на несколько лет, — говорит, волнуясь, Валерий. — Наш полет принадлежит целиком рабочему классу всего мира. Мы, три летчика, вышедшие из рабочего класса, можем творить и работать только для трудящихся. Мы преодолели все затруднения во время арктического перелета, чтобы передать приветствие американскому народу.

Не меньший успех выпал на долю Байдукова. Георгий сказал:

— Наша страна молода, и жизнь нашей страны похожа на жизнь молодых людей — юношей, девушек, полных энергии и желания непрерывно творить и достигать намеченных целей. Мы развиваем промышленность. Возьмите, например, авиацию. Несколько лет тому назад мы почти не имели авиационной промышленности, а сейчас у нас есть превосходные самолеты, прекрасные моторы и неплохие летчики. Моторы, сделанные из нашей собственной стали и собранные руками наших молодых рабочих, так хороши, что профессор Шмидт смог совершить полет на Северный полюс.

Полет, подобный нашему, не походит на обычную воздушную прогулку. Трудно было преодолеть различные метеорологические препятствия, особенно обледенение самолета. Это требовало с нашей стороны величайшей бдительности и смелости. Но советские летчики так и воспитаны, чтобы всегда бороться до конца и разрешать проблемы, выдвинутые нашим народом. Таких героев, какими являемся мы, в нашей стране может быть сотни и тысячи. Что бы ни говорили против нас те или иные государства и что бы они ни думали о нас, наша решительность в выполнении нашей цели — создать счастливую жизнь во всем мире — нисколько не будет этим поколеблена.

Вы, друзья Советского Союза, примите приветствия нашего народа, приветствия, которые мы вам принесли на красных крыльях нашей стальной птицы.

Затем наступила моя очередь. Я говорил о том, что никогда еще не был так свободен человек, как он свободен теперь в Советском Союзе. А также отметил значение освоения Арктики и дружбы между народами.

— Каждый имеет возможность развивать свои способности в нашей стране, — говорил я. — Разве наш полет из Москвы через Северный полюс в США не может служить наилучшим доказательством всего этого? Мы выполняем поставленную перед нами задачу во имя прогресса, во славу нашей Родины. К тому же наш полет способствует сближению великих народов — американского и советского. Наши страны разделены Тихим и Атлантическим океанами, но мы стремимся установить более близкий путь сообщения. Мы считаем, что это можно осуществить через арктические пространства. Американский ученый Стефансон указал, что Арктика доступна для человека. Мы разделяем эту теорию и осуществляем ее на практике. Советский Союз осуществляет мечту человечества о Великом Северном морском пути. В результате работ по освоению Арктики мы получили возможность совершить наш полет.

Мы весьма счастливы приветствовать всех наших друзей, присутствующих на этом митинге. Со всех концов страны мы получаем приветствия. Да здравствует дружба народов СССР и США! — закончил я свое выступление.

После нас выступил известный канадский летчик Кенион, который сопровождал Эльсворта во время его трансарктической экспедиции.

Кенион сказал:

— Совершив ряд полетов в арктических и антарктических областях, я могу себе представить, какое искусство и выносливость потребовались от трех советских летчиков, чтобы совершить этот перелет — один из величайших в мировой истории.

Я с величайшим удовлетворением передаю приветствие от имени сотен канадских летчиков и жму руку этим героям. Да здравствуют герои!

Председатель митинга зачитал приветственные послания от многих выдающихся лиц. Известный исследователь стратосферы майор Стивенс прислал следующую приветственную телеграмму:

«Полет через Северный полюс опять обратил внимание всего мира на мощь Советского Союза, на храбрость и искусство советских летчиков и на превосходное оборудование их самолетов. Их перелет, который совершался в очень неблагоприятных атмосферных условиях, был бы самым трудным подвигом даже в условиях прекрасной погоды».

Под возгласы всеобщего одобрения на митинге было принято следующее приветствие:

«Благодарим Героев Советского Союза за послание доброй воли, которое так красноречиво было выражено сегодня на этом собрании. Передайте народам Советского Союза чувства нашей дружбы. Ваше посещение США укрепляет дружбу между двумя странами и содействует укреплению всеобщего мира».

…Этот незабываемый митинг окончен. Публика окружила нас плотным кольцом, и мы с трудом пробились к выходу.

— Наши машины стоят за углом, туда не пробраться, давайте быстрее в такси, — прокричал нам консул.

Но это оказалось не таким простым делом: толпа плотным кольцом смыкалась вокруг нас. Из нее тянулись к нам руки, раздавались приветствия.

К Валерию подошел неизвестный человек. Мешая русские и английские слова, он сказал:

— Товарищ Чкалов, спасибо тебе, дорогой товарищ, за то, что ты сделал для Родины! — Слезы блестели у него на глазах. Он обнял и поцеловал нашего командира.

«Товарищи, братья, друзья!» — долго еще неслось вдогонку нашим автомобилям.

Наконец 2 июля наша «дипломатическая работа» как будто подошла к концу. Теперь мы смогли хотя бы бегло ознакомиться с американскими авиазаводами. Времени, к сожалению, было уже мало: 14 июля отходил в Европу наш пароход. Оставалось посмотреть только те заводы, которые расположены в восточной части Соединенных Штатов. Как ни заманчивым казалось наше путешествие на западный берег, в Лос-Анжелес, где расположены основные крупные авиационные заводы, — от него все же пришлось отказаться.

Для начала едем на завод «Глен-Мартин». Посмотрели огромную строящуюся воздушную лодку, размах крыльев у которой 47 метров!

Я же торопился побывать на заводах, изготовляющих навигационное оборудование для самолетов. Гироскопические приборы в современном самолете играют огромную роль. На принципе гироскопа устроены авиагоризонт, указатель поворота, гирополукомпас, гиромагнитный компас и автопилот. Теперь гироскоп начал продвигаться дальше. Мне демонстрировали измеритель путевой скорости и сноса с гироскопическим уровнем и секстан с таким же приспособлением.

Но самой интересной проблемой навигационного оборудования являлась тогда перспектива перехода самолетов на устройство электропитания в 110 вольт переменного тока. Это должно было произвести полный переворот в устройстве гироскопических приборов: все гироскопы будут приводиться в движение электротоком, что значительно повысит качество их работы.

Потом мы знакомились с аэропортом Нью-Арк, расположенным на окраине города. Это — самый оживленный в мире аэропорт. Сюда прибывали и отсюда отправлялись до 150 самолетов в день! Отсюда брали начало шесть маршрутов. Если посмотреть карту воздушных линий тех лет, то видишь, что она вся испещрена лучами радиомаяков.

Специальных радистов на пассажирских самолетах в США не было. Связь с землей летчик держал по радиотелефону. Каждый радиомаяк, давая направление по системе букв А и Н, через каждые 30 секунд передавал свои позывные. Этот же маяк в определенные минуты каждого часа сообщал летчику погоду по радиотелефону. Радиомаяки работали автоматически круглые сутки. Прекрасно налажена диспетчерская служба. Вот почему воздушные сообщения в Америке уже тогда были просты, надежны и регулярны.

Я бы не сказал, что в нью-йоркском аэропорту было очень чисто, что там нет пыли на аэродроме, что его ангары новы. Но нужное для бесперебойного и безопасного сообщения оборудование имеется, и оно используется полностью.

Чкалов и полпред А. А. Трояновский обсуждали план возвращения на Родину. Было решено, что мы отправимся из Нью-Йорка морским лайнером «Нормандия». Путь через Атлантический океан от Нью-Йорка до французского порта Гавр займет около пяти суток. При этом «Нормандия» сделает непродолжительную остановку в порту Саутгемптон, на южной оконечности британских островов. А дальше — железной дорогой через Париж, Берлин, Варшаву.

Но прежде чем мы успели отплыть на «Нормандии», в мире произошло новое важное событие: 14 июля 1937 года в районе небольшого населенного пункта Америки Сан-Джасинто закончился новый дальний беспосадочный полет советских летчиков М. М. Громова, А. Б. Юмашева и С. А. Данилина. Они шли через Арктику на втором экземпляре самолета АНТ-25 конструкции А. Н. Туполева. И Чкалов, и мы, его экипаж, чувствовали законную гордость за свою отечественную авиацию и немедленно послали экипажу Громова горячее приветствие и поздравление. Сан-Джасинто расположен южнее города Сан-Франциско, и, следовательно, экипаж Громова установил новый мировой рекорд дальности беспосадочного полета.

Через несколько дней мы получили сообщение, что новый рекорд советских летчиков составляет 10 148 километров по ортодромии.

Экипаж М. М. Громова состоял из весьма известных в нашей стране авиаторов. Командир экипажа М. М. Громов — один из старейших советских летчиков — проявил себя блестящим летчиком-испытателем. Особенно плодотворна была его совместная работа с А. Н. Туполевым. На его машинах Громов совершал известные рейсы через сибирские просторы в Китай, полеты на пассажирском трехмоторном самолете АНТ-9 по Западной Европе и многие другие.

Второй летчик А. Б. Юмашев также был опытным летчиком-испытателем НИИ ВВС.

Штурман экипажа С. А. Данилин — мой однокашник по аэросъемочно-фотограмметрической школе. В одной группе мы вместе окончили в 1921 году аэронавигационный курс этой школы. Ко времени полета в 1937 году С. А. Данилин стал организатором испытания всех новых приборов, предназначавшихся для оборудования самолетов, и штурманское дело знал в совершенстве.

Самолет АНТ-25 Громова мало чем отличался от нашего. Конструктивно обе машины были одинаковые, но для полета Громова были внесены некоторые улучшения в оборудование. Учитывая опыт Чкалова, экипаж которого испытывал недостаток в кислороде, в самолете Громова был установлен большой запас жидкого кислорода. Это позволило экипажу длительное время идти на относительно больших высотах. Кроме того, М. М. Громов, глубоко веря в безотказную работу мотора, пошел на дальнейший риск: с машины было снято все, по его мнению, лишнее, в том числе резиновая лодка и баллоны для придания самолету плавучести. За счет этого они взяли дополнительно полтонны бензина.

Погода в общем благоприятствовала М. М. Громову, и они стартовали с подмосковного аэродрома 12 июля 1937 года в 3 часа 21 минуту по Гринвичу.

— Егор! Вот видишь, как быстро Громов достиг Северного полюса — всего за 24 часа! — говорил Чкалов Байдукову.

— А мы? Саша! Посмотри-ка по своим записям в бортовом журнале, требовал от меня Валерий.

— А мы потратили на это 27 часов, то есть на три часа больше, говорю я, заглядывая в бортжурнал. — Кроме того, у нас к этому времени был и перерасход горючего — около 300 литров.

Посадка Громова произошла на рассвете 14 июля, т. е. в день нашего отплытия из Нью-Йорка. Чкалов был искренне рад успеху Михаила Михайловича. Он всегда отзывался о нем, как об одном из самых лучших и вдумчивых инструкторов, уважал его за выдержку, настойчивость и смелость.

Итак, мы возвращаемся на Родину. Народная пословица говорит: «Как ни хорошо в гостях, а дома лучше». И вот мы на пути в Европу. До свидания, Америка, страна, в которую мы проложили воздушный путь и которую… как следует не посмотрели.

— Ничего, ничего, — утешал Чкалов. — Сейчас дела много, домой надо, а туристами сюда всегда успеем приехать.

Туристами нам так и не удалось стать, но мы никогда не забудем горячих проявлений дружбы и симпатий со стороны американского народа к нам, летчикам Страны Советов.

Многое сделали американские и канадские власти по обеспечению нашего перелета. Они безвозмездно обеспечивали экипаж сводками погоды и поддерживали с самолетом непрерывную связь с момента приближения его к материку Северная Америка. Метеорологические службы обеих стран работали усиленным темпом, предоставив в распоряжение организаторов перелета свою радиосеть.

Надо, конечно, оговориться, что даже самое лучшее содействие не может изменить того факта, что на северном побережье Североамериканского материка в то время не существовало густой сети радиосвязи, зимовок, метеорологических станций, столь широко покрывшей за две пятилетки советскую Арктику.

И все-таки в пределах возможного было сделано все. Мощная коротковолновая радиостанция военного ведомства в Анкоридже на Аляске главная станция двусторонней связи с самолетом во время его прохождения в районе от острова Патрика до пересечения 60-й параллели — начала принимать наши сообщения с борта самолета еще задолго до того, как мы достигли Северного полюса. Связь Аляски через Сиэтл с Вашингтоном была налажена так хорошо, что наше приветствие партии и правительству СССР было получено в Вашингтоне для ретрансляции через полчаса после отправки его с самолета.

Через 20 часов после отлета из Москвы радиостанция в Анкоридже начала по заранее установленному расписанию давать самолету в первые 12 минут каждого третьего часа с полуночи по Гринвичу метеорологические сводки. И до самого момента посадки органы и учреждения связи работали безукоризненно.

…Но сейчас и у нас, и у них все это позади. Покачиваясь на океанских волнах, мы плывем на пароходе «Нормандия». Два дня понадобилось нам на то, чтобы обойти это огромное судно и разобраться, где что расположено и куда ведут входы и выходы.

«Нормандия» — это один из крупнейших пассажирских кораблей мира. Он принадлежит обществу трансатлантического сообщения «Фрэнч Ляйн» и совершает регулярные рейсы между Нью-Йорком и Гавром.

«Нормандия» — это 84 000 тонн веса, четыре сверхмощные паротурбины, четыре винта по 5 метров в диаметре. Скорость парохода до 50 километров в час, экипаж и пассажиры — 3000 человек.

Если начать осмотр парохода сверху — с капитанской палубы, то под ней размещена открытая палуба, «солнечная», ниже — крытая палуба для прогулок, затем нечто вроде бельэтажа с наилучшими каютами. Потом идут этажи А, В, С, Д. Все эти восемь этажей связаны лифтами.

Середина парохода занята двумя огромными, в два этажа, залами рестораном и гостиной. Убранство обоих залов — роскошное.

Мы едем в первом классе. Тут свои порядки: вечером нельзя появиться без смокинга или черного костюма. Еще перед отъездом эта тема была предметом жаркого спора среди нашего экипажа. Байдуков решил «бастовать»: для меня, говорит, обычаи капиталистического мира не обязательны, а потому «токсиду» — так там именовали смокинг — покупать не буду!

Валерий, как «чиф-пайлот», ведал у нас «международными вопросами». В споре его тон был высокоторжественный. Егора в конце концов уговорили, и «токсида» наконец была приобретена. Вообще с Егором произошло немало «осложнений» по части внешности. Еще в Нью-Йорке Байдуков наголо постригся. Наш военный атташе долго ахал, уверяя, что в Америке стриженный наголо человек — это сумасшедший или только что выпущенный из тюрьмы.

Пароход из-за своих огромных размеров почти не чувствовал волн, да и море было довольно спокойное. Лишь во вторую половину пути он стал раскачиваться, медленно накреняясь градусов на 20. Затем он как бы застывал на несколько секунд в наклонном положении, и тогда стулья, кресла и прочие предметы приходили в движение. Впрочем, скоро все подвижные предметы прикрепили к полу специальными приспособлениями.

Капитан парохода, добродушный француз и старый «морской волк», был с нами весьма любезен, показал управление «Нормандии». Нас особенно интересовали приборы и способы навигации в океане. Эта любознательность была удовлетворена. Я и Байдуков даже попробовали определить высоту солнца морским секстаном.

Мы отправились из Нью-Йорка 14 июля в 18 часов 26 минут и должны были прибыть в Гавр 19 июля в 5 часов 12 минут.

3146 миль наш пароход покрывал за 106 часов 46 минут. Недаром «Нормандия» имеет голубую ленту за наибольшую скорость плавания через Атлантику.

На пароходе мы опять «столкнулись» со временем. «Нормандия» на своем пути пересекает различные часовые пояса. Поэтому через каждые два часа все пароходные часы переводили на 5 минут вперед. Сначала мы раболепно подражали этой традиции, но вскоре сбились со счета и бросили: верти не верти, решили мы, а пароход и без этого идет в Европу, и Москва приближается к нам с каждой минутой.

В короткий срок Чкалов стал известен всему населению парохода. Особенно трогательно относились к нам пассажиры третьего класса.

На пароходе ехала известная кинозвезда артистка Марлен Дитрих. Говорят, что мы ей «испортили поездку». На этот раз она не была в центре внимания. Но знаю, насколько это верно, но к нам она относилась хорошо и в последний вечер, когда все пассажиры первого класса были в зале, артистка обратилась к каждому из нас за автографом.

В Гавр наш экипаж прибыл около двух часов дня по местному времени.

Мы невольно обратили внимание на то, что гаврский порт победнее нью-йоркского, что автомобилей в городе меньше. Одним словом, мы прибыли в Европу. Прекрасный поезд быстро доставил нас в Париж — один из самых красивых городов в мире, который был нам знаком по прошлому году.

На вокзале нас встречали советский полпред, представитель французского министра авиации, представитель французского генерального штаба, вице-председатель авиационной комиссии палаты депутатов Вайян Кутюрье, сотрудники полпредства, торгпредства и участники Второго конгресса международной ассоциации писателей — Михаил Кольцов, Луи Арагон, Агния Барто и другие.

Уже на парижском вокзале нас ожидала триумфальная встреча. Перрон переполнен встречающими. Нас буквально засыпают цветами, на нас наседает туча фотографов и кинооператоров.

На вокзале я выступил с краткой речью, передававшейся по радио.

Исключительным вниманием мы были окружены и в пути. По дороге из Гавра до Парижа публика буквально не давала нам ни минуты покоя, требуя автографов.

«Оправившись» от новой встречи, на следующий же день мы посетили Международную выставку и прежде всего, конечно, павильон СССР. О нем уже много писали, и я могу только подтвердить, что он производил замечательное впечатление. Кстати, только в нашем павильоне давались объяснения, а в остальных — нет. Объехали выставку на специальном автопоезде. Исключительное зрелище представляла выставка по вечерам, залитая светом разноцветных огней. Особенно запомнился фейерверк, имитирующий водопад.

Дворец авиации еще не был открыт. Нам показали его по распоряжению министра авиации, и мы были поражены смелостью замысла и блестящим художественным оформлением этого дворца. Что касается экспонатов, то они частично были знакомы нам уже по прошлым выставкам.

Прошло два дня. Общество друзей СССР организовало в огромных залах «Ваграм» встречу Чкалова и его экипажа с трудящимися Парижа, которая вылилась в мощную демонстрацию теплых чувств французского народа к Советскому Союзу.

Уже за час до начала митинга залы были переполнены. Митинг проходил под почетным председательством французского министра авиации Пьера Кот. Представители многочисленных секций Общества друзей СССР преподнесли нам цветы. Наше появление было встречено возгласами: «Да здравствует Советский Союз!», «Советы — повсюду!».

Генеральный секретарь французской организации «Мир и дружба с Советским Союзом» в своей вступительной речи подчеркнул, что наш перелет сейчас же был повторен экипажем летчика М. М. Громова.

— В этом — свидетельство необычайного успеха советской техники, закончил он свое выступление под аплодисменты собравшихся.

Дружественную речь произнес представитель парламентской комиссии Боссутро. Он летчик, бывал у нас в Союзе, знакомился с нашей авиационной промышленностью.

— Когда мы отправлялись в СССР, — сказал он, — нам многие говорили, что авиации в Союзе нет, что самолеты не летают, моторы есть, но винты не крутятся. Я это опровергаю. Советская авиация существует: самолеты летают, моторы работают, и летчики, как вы видите, делают очень неплохие дела.

Весьма теплую речь произнес оратор от союза офицеров резерва. Но еще большее впечатление произвела речь представителя министерства авиации, навигатора по специальности. Он оценил перелет из Москвы в Соединенные Штаты через полюс с точки зрения техники. Оценка была произведена мастерски.

Затем выступил Чкалов, он сказал:

— Наш народ, добившийся двадцать лет тому назад своей свободы, идет от победы к победе. Наша страна, наш народ стараются пробежать в кратчайшее время колоссальный путь. Наша советская авиация служит мирному труду и культуре народов. Естественно, что нас, советских летчиков, тянет туда, где еще не ступала нога человека. Полеты в Соединенные Штаты Америки через Северный полюс зачеркивают белое пятно на карте земного шара. Действуя в интересах человечества, в интересах науки, мы не могли не преодолеть те препятствия, которые встречали на своем пути. Нам не страшны преграды. Я передаю всем здесь присутствующим и неприсутствующим здесь друзьям Советского Союза глубокую благодарность нашего экипажа за оказанное нам внимание. Да здравствует дружба народов двух великих стран Франции и Советского Союза!

После выступления Чкалова генеральный секретарь Общества друзей СССР передал нам приветствие от 70 тысяч членов общества. В своей речи он отметил исключительные достижения Советского Союза во всех областях культурной, хозяйственной и политической жизни. Свою речь он закончил под бурные одобрения присутствующих возгласом: «Да здравствует франко-советский пакт!»

На митинге выступали также представитель министерства авиации и технический директор компании «Эр Франс».

Но наиболее интересным человеком, с которым мы познакомились, был, несомненно, один из руководителей французских коммунистов Вайян Кутюрье. Слегка седеющая голова, приветливо улыбающееся лицо. Оно становилось суровым, когда Вайян Кутюрье говорил о борьбе, которую надо вести рабочим за свое освобождение. Это был страстный, замечательный оратор! Его речь нельзя было слушать без волнения. Неумолимая логика верящего в светлое будущее человека заставляла присутствующих неистово аплодировать члену парламента и редактору «Юманите» Вайяну Кутюрье!

В своей речи на митинге Вайян Кутюрье подчеркнул, что в отличие от фашистской авиации, несущей с собою смерть и разрушение, советская авиация служит мирным целям, служит на пользу и процветание всего человечества и что такого рода перелеты, как перелет Чкалова через Северный полюс, под силу только стране социализма.

Мы расстались, глубоко тронутые мужеством и сердечностью этого человека.

На другой день после митинга мы решили осмотреть места, где жил и работал В. И. Ленин.

Работники нашего полпредства хорошо изучили расположение исторических ленинских мест. Они предложили:

— Сначала — на улицу Мари-Роз.

Вот два оконца комнатки на втором этаже, которую снимал Ильич в 1910–1911 годах. Это был период работы Ленина по организации партийной школы в местечке Лонжюмо в 20 километрах от Парижа. В эту школу партийные организации России командировали рабочих. В частности, там учился и Серго Орджоникидзе. Владимир Ильич вел занятия в этой школе, для чего ежедневно ездил в Лонжюмо на велосипеде.

Теперь мы на отличном «бьюике» едем как раз по той самой дороге, где когда-то шуршали шины велосипеда скромного человека, неутомимого революционера и борца за новое, светлое будущее человечества.

Лонжюмо… Находим домик, где проходили занятия. Сейчас в этом помещении, больше напоминающем сарай, — маленькая слесарная мастерская. Ее владелец — француз встречает нас приветливо. У него изувечена рука — следы войны. Ему было 19 лет, когда в этом самом помещении, принадлежавшем его отцу, действовала партийная школа большевиков.

Через несколько домов находилось общежитие школы. Стипендия курсантов партийной школы в Лонжюмо составляла всего 200 франков. Прожить можно было только при строгой экономии.

В переулке нам показывают небольшой домик, в мансарде которого несколько месяцев жил Ильич. По скрипящим ступенькам поднимаемся наверх. Скромные комнаты. Бедная обстановка. Здесь жил и работал великий стратег пролетарской революции.

Мы возвращаемся в Париж через район Орлеан. Здесь, на улице Орлеан, 100, был ресторан, где в 1909 году происходили заседания редакции газеты «Пролетарий».

На улице Орлеан мы осмотрели и дом, где помещалась типография, в которой печатались большевистские газеты. Нам рассказали, что кинооператоры засняли все эти места и что исторический фильм, посвященный жизни Ильича в эмиграции, уже готов и переслан в СССР.

Приближался день отъезда на Родину. Чкалов выступил с беседой по радио. Затем мы были на приеме в павильоне печати Международной выставки. И, наконец, в посольстве был устроен в нашу честь прием, на котором присутствовали члены французского правительства, виднейшие представители французского политического мира и общественности. На приеме присутствовали также находившиеся в Париже члены советской делегации на Втором конгрессе международной ассоциации писателей.

На следующий день, 24 июля, в 19 часов 15 минут мы распрощались с Парижем. Побежали километры. С каждым оборотом колес мы приближались к родной Москве, откуда вылетели более месяца тому назад по трассе Москва Северный полюс — США.

А наш краснокрылый друг все еще оставался в Америке, где его должны были разобрать и на пароходе отправить в Ленинград.

«До скорого свидания, родная Москва!» — говорили мы, отправляясь в свой далекий и трудный путь. И где бы мы ни были: в полете над суровыми ледовыми просторами Арктики, в шумных городах Америки, на океанском пароходе, возвращаясь в Европу, — всюду мы мысленно обращались к Москве, к столице нашей любимой Родины.

И сейчас, приближаясь с каждой минутой все ближе и ближе к столице, мы с радостью и любовью говорим ей в телеграмме:

Эту телеграмму мы послали нашим великим согражданам, приближаясь к Стране Советов.

Позади остались поля Германии и Польши, короткая, но теплая встреча в Берлине с сотрудниками нашего полпредства.

Фашистское правительство Гитлера сделало все, чтобы в Германии поменьше знали о перелете Чкалова. Десятки полицейских в форме и без формы заполнили перрон, когда мы проезжали Берлин.

У пограничной арки парижский экспресс стоит минуту. Польские легионеры покинули поезд.

— Пограничники! — вдруг слышу радостный крик Чкалова.

Оборачиваюсь. Валерий сжимает в своих объятиях первого встретившего нас советского пограничника.

В темном небе вырисовывается наша ажурная арка — граница между СССР и Польшей.

В вагон входят несколько командиров-пограничников, два-три наиболее расторопных репортера. Через несколько минут в окна врывается яркий свет прожекторов и «юпитеров». Поезд останавливается у платформы станции Негорелое.

Масса народа, цветы, плакаты, слова приветствий — мы на родной земле. Мы дома!

Поезд тронулся. Нас окружили милые, симпатичные советские корреспонденты. В вагоне мы отвечаем на их вопросы.

Прежде всего Чкалов отметил четкую работу метеорологов и правильность их прогнозов.

Последнюю тысячу километров мы пролетели в исключительно тяжелой обстановке: в облаках, при интенсивном обледенении, плохой видимости и встречных ветрах. Посадку — и ту произвели в дождь.

Справилась ли со своими задачами метеослужба? Безусловно. Прогнозы, составляемые нашими и американскими метеорологами, в основном оправдывались.

Но составить прогноз — полдела. Его быстро надо передать. Эта задача была возложена на связистов. И надо сказать, что они также с честью выполнили ее. Сведения о нахождении самолета только над островом Луиджи были приняты 14 советскими полярными станциями. Наше сообщение, которое было послано в момент, когда самолет подлетал к островам Северной Америки, было принято 19 советскими полярными станциями. С этой минуты радиообслуживание самолета в основном перешло к канадским и американским станциям.

Таким образом, полет Чкалова подтвердил, что радиосвязь на коротких волнах при перелете через Северный полюс может дать беспрерывное общение экипажа с землей.

С точки зрения аэронавигации полет через полюс показал, что мы неплохо умеем производить сложные расчеты, пользуясь самыми современными приборами и техническими средствами.

Ставили мы перед собой и чисто «географические» задачи. Мы хотели выяснить характер и состояние льдов в районе полюса и за полюсом, на пути к Канаде. Ведь наш маршрут проходил, как известно, через те районы, где никогда не ступала нога человека. Было весьма заманчивым установить, нет ли в этих районах какой-либо земли? К сожалению, эти надежды не оправдались. На участке от Северного полюса почти до самых американских островов мы летели при хорошей погоде. Ярко светило солнце. Видимость была исключительно хорошая. Перед нами открывался изумительный зимний пейзаж. Весь этот участок был покрыт льдами, разделенными черными трещинами. Наши наблюдения показали, что вдоль 120–123-го меридианов никакой земли нет.

…Чкалов рассказал корреспондентам об интересном разговоре, который вел с ним один миллионер на пароходе «Нормандия».

— Этот миллионер, — вспоминает Чкалов, — очень удивился тому, что нам не нужны деньги. Он спрашивает: «Вы богаты?» — «Ничего, — отвечаю я, есть!» — «Сколько?» — «170 миллионов». — «Чего, рублей или долларов?» «Нет, — говорю я, — советских людей: они на нас работают, а мы на них».

Наш норд-экспресс замедляет ход и останавливается в Минске. Перрон полон народа. Снова митинг, снова цветы. Гремит музыка. Раздаются приветствия в честь советской авиации.

Поезд движется дальше к Москве… Уже замелькали дачные платформы Баковка, Кунцево, Фили. До Москвы 7 километров. Вот она видна — столица нового мира, наш родной город, сердце любимой Отчизны. Волнение с новой силой охватывает нас.

Москва! Мы всюду видели твой образ, и ты всегда была с нами во время нашего путешествия. Это твое могучее дыхание помогло нам предпринять и завершить наше дело. Это мысль о тебе помогла нам преодолеть злобу стихии, бури, туманы, холод, неизвестность нового пути.

На площади у Белорусского вокзала многотысячный митинг. Сразу же бросается в глаза отличная организованность и порядок. Этого нам ни разу не приходилось наблюдать за границей. В Нью-Йорке один из митингов чуть не окончился давкой. Здесь, в кашей родной Москве, все стройно. Никакой тесноты.

На митинге Чкалов говорил торжественно и громко:

— Здравствуй, родная страна! Здравствуй, родная Москва! Мы очень счастливы и горды тем, что нам первым пришлось проложить новый маршрут, который лежал через Северный полюс в Соединенные Штаты Америки. Мы горды сознанием, что партия и правительство доверили нам такой маршрут. Никакие преграды, никакие морозы, никакие ветры и обледенения самолета не могли остановить нас. Здесь, перед лицом трудящихся города Москвы, мы обещаем в дальнейшем так же прокладывать пути по неизведанным маршрутам, — закончил он под бурные аплодисменты.

…Митинг окончен. Мы сходим с трибун, чтобы на автомобилях ехать прямо в Кремль, где должны встретиться с И. В. Сталиным, его соратниками и авиационными работниками.

Пионеры засыпают нас цветами. Вокруг летают бумажные самолетики. Сверху, с балконов и крыш, падает дождь праздничных листовок. Отовсюду доносятся приветственные крики, звуки оркестров, аплодисменты.

Но мы спешим в Кремль…

На родине В. П. Чкалов был встречен всем советским народом с огромной теплотой и любовью. Он предпринял ряд поездок с докладами в различные организации, рассказывая о свершенных дальних беспосадочных перелетах, о прекрасных качествах отечественных самолетов и моторов, о самоотверженном труде советских рабочих, инженеров и техников авиапромышленности.

В конце 1937 года в нашей стране происходили выборы в Верховный Совет СССР. Это были первые общенародные выборы на основе Конституции 1936 года. Все мы трое были выдвинуты кандидатами в депутаты высшего органа власти. Чкалов баллотировался в депутаты Совета Национальностей. Его избирательный округ включал в себя всю Горьковскую область и Чувашскую АССР и насчитывал насколько миллионов жителей. Мы с большим чувством благодарности к своему народу посетили множество предвыборных собраний. Будучи избраны депутатами, мы вскоре приняли участие в торжественном открытии первой сессии Верховного Совета. Валерий с головой окунулся в работу с избирателями. Он стал получать огромное количество писем со всех уголков Советского Союза, к нему приезжали многочисленные делегации трудящихся со своими вопросами и предложениями.

Вместе с тем Валерий Чкалов не прекращал деятельной работы в авиационной промышленности. Он продолжал испытания первых образцов самолетов — в основном одноместных истребителей. В его замыслах было немало идей и немало надежд в деле существенного укрепления оборонного могущества нашей Родины.

Но не довелось Валерию Чкалову развернуть во всю ширь свою неисчерпаемую энергию. Прошло всего полтора года. В декабре на авиационном заводе был готов к испытаниям новый мощный самолет-истребитель конструкции Н. Н. Поликарпова с мотором воздушного охлаждения. Валерий Чкалов следил за сборкой самолета и хорошо знал его устройство. Самолет в его руках мог показать новые, невиданные качества. Рождалось новое грозное оружие в нашей авиации.

У Поликарпова продолжались испытания также и нового самолета ВИТ-2. Как и его предшественник ВИТ-1, это был двухмоторный цельнометаллический моноплан, но вооруженный более мощными безоткатными пушками калибра 76 миллиметров и по замыслу должен был поражать прочные малоразмерные цели.

Чкалов восторгался «витом»:

— Ну и головастый же этот человек, — говорил он нам о главном конструкторе. — Такую великолепную машину для поражения малоразмерных целей придумал! Будь это дот или танк, от поражения им не уйти: самолет-то ведь на цель пикирует. Значит, и бомбы должны быть в точке… Новый самолет теперь уже перегнали на полигон. Там я начал его испытание и потребовал, чтобы в качестве мишени поставили «живой» списанный танк и чтобы броня была потолще, да горючим заправлен. Посмотрим, как его разнесет…

Полигон, о котором говорил Валерий, был расположен возле деревни. Когда-то здесь был густой лес. По мелколесью пасли скот. Тут же, за речкой, раскинулась большая поляна, куда пастухи пригоняли скот «наполдни». Сюда приходили женщины доить коров. А теперь, к концу 30-х годов, много леса было повырублено, построен аэродром, а за ним — большой полигон для стрельбы и бомбометания. Сюда и стремился Валерий.

Вот что рассказал мне житель этой деревни:

— Опять какой-то самолет прилетал. И, странное дело, к земле прямо-таки камнем падал. Я уж забеспокоился, не случилось ли что?.. Не знаю, что он там сбросил, только так жахнуло, что в деревне в некоторых избах даже стекла потрескались. Говорят, сам Чкалов прилетал. Ты не знаешь? — допытывался он у меня.

Я предпочел притвориться несведущим. Однако с некоторым беспокойством поинтересовался:

— А как же насчет стекол?

— Пустяки! С полигона пришлют машину со стекольщиком. Тот починит на совесть. Наши мужики не обижаются…

Чкалов был ярым поборником принципиально новых типов самолетов пикировщиков и штурмовиков. Он ясно видел перспективу будущего наземного боя, всевозрастающую роль участия авиации в нем и с присущей ему энергией приступил к испытаниям на боевое применение воздушного истребителя танков. Но довести эту работу ему до конца не удалось. Ему доверили новое, более важное, неотложное дело.

В 1938 году конструкторское бюро Н. Н. Поликарпова с большим напряжением работало над осуществлением чрезвычайно срочного задания правительства — дать стране новый истребитель с мощным звездообразным двигателем воздушного охлаждения. Самолет с маркой И-180 по плану должны были выпустить в первый полет к концу 1938 года.

— Если эксперимент удастся Поликарпову, то это будет самый быстроходный самолет в мире, — говорил Чкалов. — Сталин уже спрашивал у конструктора: «Когда дадите 600?» Поликарпов же обещает скорость только 585. Но я думаю, что выжму все 600, — с уверенностью заключил Валерий.

Чкалов подробно и придирчиво следил за изготовлением И-180, так как понимал всю ответственность возложенной на него задачи: от благополучного первого полета зависела оценка работы всего КБ. Это было делом чести большого коллектива. Все трудились не жалея сил и времени и с большой надеждой взирали на своего летчика-испытателя. Но, кроме того, у Валерия было еще и дополнительное задание — продолжать испытания нового поликарповского самолета СББ, шедшего под кодовым названием «Иванов». Можно себе представить, как был тогда загружен работой Чкалов.

Валерий чувствовал усталость и решил перед ответственным полетом на И-180 немного отдохнуть, отпроситься в счет неиспользованного отпуска съездить в Горький, где у него жили брат с семьей и сестры. А в родном селе Василево на берегу Волги рада была свидеться с любимым сыном старушка мать. Хотелось хоть на короткое время отвлечься, побывать в кругу большой чкаловской семьи. К тому же Валерий Павлович, будучи депутатом Верховного Совета от Горьковской области, надеялся встретиться с избирателями, решить ряд вопросов в обкоме партии и в редакции газеты «Горьковская коммуна». Он чувствовал, что в силу своей неимоверной занятости слишком мало уделяет внимания своим депутатским делам. Он был буквально завален письмами. Многим надо было помочь. И Чкалов чувствовал, что может это сделать. Но время… Его было всегда в обрез. Ольга Эразмовна, исполняя «секретарскую» работу, едва успевала заготавливать тексты ответов на письма. Но письма это только полдела. Вопросы нужно было решать практически.

И вот Валерий в Горьком. Повидался с матерью, встретился с родными, а 21 ноября явился в редакцию «Горьковской коммуны», намереваясь активно заняться общественными делами.

Но постройка И-180 быстро продвигалась к завершению, и уже 3 декабря Чкалова отозвали в Москву.

Валерий по прибытии в столицу сразу же поехал на аэродром. Самолет в то время предъявлялся отделу технического контроля, который составил акт о недоделках и различных отступлениях от технических норм.

Ознакомившись с актом, Чкалов вместе с инженерами и техниками обследовал весь самолет, прикидывая что к чему. Временами, отойдя чуть в сторону, под каким-нибудь ракурсом останавливал свой наметанный глаз на самолете, словно желая предугадать его судьбу: какой она будет?..

А судьба этой машины, последней в жизни Чкалова, была такой.

Основной истребитель наших Военно-Воздушных Сил И-16 к началу 1938 года уже не отвечал новым требованиям. Дальнейшая модернизация этой машины не могла существенно повысить ее боевые качества, и поэтому конструкторский коллектив Поликарпова начал усиленными темпами проектировать новый истребитель. Первый опытный экземпляр самолета был построен и получил название И-180. Его схема мало чем отличалась от И-16. И хотя скорость и потолок его окажутся выше, чем у «ишачка», он тоже не оправдает возложенных на него надежд работников КБ.

В дальнейшем, совершенствуя И-180, конструкторский коллектив Поликарпова в 1940 году построил новый вариант истребителя, получивший марку И-185. На нем был установлен звездообразный двигатель воздушного охлаждения М-82А мощностью 1700 лошадиных сил.

Конструкция И-185 смешанная, очень хорошо отработанная и технологичная. Рассчитывая самолет под новый двигатель, конструктор соответственно увеличил размеры самолета. С этим мощным мотором взлетный вес его достиг 3119 килограммов. Вооружение состояло из двух обычных и двух крупнокалиберных пулеметов, а затем — трех пушек калибра 20 миллиметров.

В ходе испытаний И-185 показал высокую скорость — 680 километров в час, а потолок достиг 10 тысяч метров. К сожалению, испытания его по различным причинам затянулись. А когда они были завершены, заводы ужа приступили к серийному выпуску аналогичных по боевым качествам истребителей конструкции С. А. Лавочкина и А. С. Яковлева. Осваивать серийное производство И-185 стало нецелесообразным. Однако тщательно отработанная и очень технологичная силовая установка И-185 была использована в дальнейшем предприятиями при массовом производстве самолетов Ла-5 и Ла-7, громивших фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны…

Итак, И-180 был почти готов к испытаниям. Валерий со свойственными ему непосредственностью и заинтересованностью вникал в дела проектировщиков и строителей самолета: одно дело — изучить самолет, другое — «ощупать» каждую его часть своими руками. Наверняка этим объяснялось его исчерпывающее знание новой техники, которой ему приходилось давать путевку в жизнь. Он как бы «чувствовал в себе» работу каждого агрегата сложной машины.

Особое внимание летчик уделял контролю за устранением дефектов. Вместе с инженерами он находил наиболее эффективные меры по ликвидации недоработок.

Время не ждало: шел уже декабрь, а до нового года самолет должен был пройти испытания в воздухе. Особенно много хлопот доставили система выпуска и уборки шасси и система регулировки температуры головок цилиндров.

Передача с соответствующим актом самолета от завода на летно-испытательную станцию несколько затягивалась. Все немало переволновались. Но вот наконец на 10 декабря оформляется первое задание: руление по аэродрому. Чкалов выполнил его, поделился с «главным» своими впечатлениями. Результаты были не плохими: самолет слушался рулей и тормозов, мощный двигатель работал исправно.

На 12 декабря было назначено испытание И-180 в воздухе. В соответствии с заданием надо сначала произвести короткий «подлет» и в случае благополучных результатов зарулить снова на старт и выполнить полет по кругу.

В этот день Валерий приехал на аэродром рано и занялся осмотром самолета.

Получив задание, Чкалов вырулил на старт. Но при рулении он неожиданно обнаружил некоторые неполадки в работе мотора. По этой причине «подлет» в этот день не состоялся и задание было перенесено на 15 декабря. На этот раз без предварительного «подлета». «Главный» счел возможным исключить этот промежуточный этап испытательной работы и сразу начать с полета по кругу в районе аэродрома.

За это время погода резко переменилась. Заметно похолодало, повеяло стужей, хотя снегу на земле было мало.

15 декабря 1938 года на Центральном аэродроме было оживленно. Стоял зимний морозный день. С утра — минус 25°. А затем взошло солнце, морозная дымка стала рассеиваться. Начались полеты. Чкалов имел задание — набрать высоту 600 метров, сделать около аэродрома полный круг и со второго круга произвести посадку. Ничто не предвещало несчастья.

Валерий безукоризненно произвел взлет, выполнил задание и вышел на посадочный курс. Стал снижаться, сбавив газ. Но до аэродрома было еще далеко. Необходимо было чуть-чуть «подтянуть». И вдруг при даче газа мотор не «забрал»: очевидно, остыл на сильном морозе. Смерть заглянула Валерию в глаза…

Кругом дома и различные строения. Самолет круто идет к земле. Избегая лобового удара в стену дома, Валерий выбирает двор побольше размером…

Удар пришелся в столб и штабель досок, запорошенных снегом. Пилота выбросило из полуразрушенного самолета на груду железного лома. Перестало биться сердце великого летчика нашего времени — Валерия Чкалова.

Гроб с телом В. П. Чкалова был установлен в Колонном зале Дома Союзов. Бесконечным был поток людей, желавших попрощаться с любимым героем. После кремации состоялся многотысячный митинг на Красной площади. По окончании митинга урна с прахом Чкалова была замурована в Кремлевской стене.

Жизнь и подвиги Валерия Чкалова сделали его любимым героем нашего народа, да и не только нашего. Имя Чкалова хорошо известно людям многих стран, оно стало символом мужества, бесстрашия и горячей любви к Родине.

Чкалов был прирожденным, талантливым летчиком, и его убеждения, мысли и мечты неразрывно были связаны с небом, с защитой Отечества.

«Я понял, что летчик — это концентрированная воля, характер, умение идти на риск», — писал он в своих заметках. А в письме из Брянска еще в 1929 году он утверждал:

«Как истребитель я был прав и буду впоследствии еще более прав. Я должен быть готов к будущим боям и к тому, чтобы только самому сбивать неприятеля, а не быть сбитым. Для этого нужно себя натренировать и закалить в себе уверенность, что я буду победителем. Победителем будет только тот, кто с уверенностью идет в бой. Я признаю только такого бойца бойцом, кто, не колеблясь ни секунды, для спасения других людей пожертвует своей жизнью. И если нужно будет Союзу, то я в любой момент могу это сделать».

Эти слова звучали как клятва своему народу. Они звучали страстным призывом видеть свою Родину могучей, свободной страной социализма и доходили до сердец многих наших летчиков. Еще при жизни Чкалова эти слова заронили неугасимый огонь дерзновенных боевых схваток в сердцах наших смелых летчиков в небе Испании. Летая на испытанных Чкаловым самолетах И-16, многие из них были удостоены высшего звания Героя Советского Союза. Образ легендарного летчика вдохновлял наших соколов и в жестоких схватках с фашизмом в Великую Отечественную войну.

Много ценных мыслей нам завещал Чкалов о работе летчика-испытателя, о той трудной, опасной и интересной работе, которую он в совершенстве изучил на собственном опыте:

«В работе испытателя я нашел себя, свою стихию. Через собственные ошибки нащупал правильный и единственный путь, по которому может и должен идти наш летчик — рисковать и собой, и машиной только тогда, когда это действительно нужно в интересах дела.

Надо приучать себя к смелости, к храбрости, если надо, даже к риску, но в то же время надо беречь и себя, и машину. Ведь конструктор ждет от летчика-испытателя правильной оценки расчетов своей машины. Работа летчика-испытателя чрезвычайно сложна. Тут на „чутье“ не положишься. Требуются большие знания. И законы механики, и физические основы авиации, и сопротивление материалов, и многое другое — все это должен знать летчик-испытатель.

Машина зарождается на глазах летчика-испытателя. Он видит весь процесс ее создания. Первый человек, который садится за рули, летчик-испытатель. В воздухе он остается с машиной один на один, настороженно прислушивается, изучает ее поведение, экзаменует, критикует ее летно-тактические данные. Вот когда он пускает в ход все личное мужество, выдержку и спокойствие! Он ставит машину во всевозможные положения, чтобы еще и еще раз проверить ее качества. Слушается ли она рулей высоты, поворота, какова устойчивость, не „клюет“ ли она носом? Мастерски он схватывает и фиксирует все нормы поведения машины: по мельчайшим, еле уловимым штрихам он создает в своем представлении ее технический образ».

Эти наставления стали содержательным «кредо» всех наших летчиков-испытателей, которых Валерий высоко ценил. Он видел в них людей, способных на величайшие подвиги.

Его помыслы были обращены ко всей огромной армии воздушных бойцов, На митинге в НИИ ВВС 10 августа 1936 года, посвященном нашему перелету Москва — Дальний Восток, Чкалов говорил: «Мне здесь хочется сказать, что нас не три человека, а нас тысячи человек, которые также могут выполнить любой маршрут». И летчики не оставались в моральном долгу перед любимым героем. Летчик-испытатель Герой Советского Союза Г. Мосолов так вспоминает о нашем друге: «Жизнь Чкалова — служение Родине и мужество этого, по-горьковски, Человека с большой буквы, влюбленного в авиацию, — тот благородный эталон, по которому оцениваешь свои поступки».

По-чкаловски сражались наши летчики с врагами в воздухе во время Великой Отечественной войны. У некоторых на самолетах были надписи: «Валерий Чкалов».

Большое уважение к памяти героя проявили авиаторы ДОСААФ, где когда-то работал Валерий. По их ходатайству Центральному аэроклубу в Москве присвоено имя Чкалова. И в этом аэроклубе получили путевку в авиацию многие летчики и парашютисты. Некоторые из них тоже стали Героями Советского Союза.

Твердо хранит память о Чкалове наша авиационная промышленность. Одному из крупнейших самолетостроительных заводов по просьбе работников этого завода присвоено имя Чкалова. Дом культуры работников авиационной промышленности в Москве по улице Правды также носит имя легендарного сокола.

Летчики Борисоглебского авиационного училища, в котором когда-то учился Валерий, обратились к командованию с просьбой присвоить училищу имя Чкалова, и эта просьба была удовлетворена.

За прошедшие сорок лет многое изменилось в авиации. Она бурно совершенствуется. «За эрой самолетов поршневых последует эра самолетов реактивных», — пророчески предсказал наш конструктор и мыслитель Циолковский. И эта эра реактивных самолетов наступила. Резко возросли скорость полета, высота и дальность. Современные боевые самолеты развивают скорость в два-три раза выше скорости звука. Новые самолеты достигают в полете высоты 20 километров и более. От боевых самолетов не отстают и гражданские. Современные лайнеры могут перевозить до 350 пассажиров из Москвы до Нью-Йорка без посадки за 10–11 часов полета.

Чкалову не довелось полетать на реактивных самолетах, но и сегодня в сердцах военных и гражданских летчиков горит огонь желания летать смело, уверенно, не страшась никаких трудностей — по-чкаловски.

Память о Чкалове в народе была настолько велика, что в первые годы после его смерти многие родители давали новорожденным детям имя Валерий. Привлекательность мужественного образа Чкалова была богато отражена в нашей литературе и искусстве. Писатели и поэты с любовью изображали в своих произведениях яркую жизнь и героические подвиги Валерия Чкалова, Писатель Н. Н. Бобров написал о Чкалове большую повесть, выдержавшую не одно издание.

Ярко изображен образ летчика нашими поэтами. В творчестве А. Т. Твардовского рассказано о доступности Чкалова народу и теплых чувствах к своему любимому герою:

Свои стихи Чкалову посвятили поэты Долматовский, Лебедев-Кумач, Светлов, Асеев, Майоров, Шамов, Антокольский и многие другие. Хорошо знавшая семью Чкаловых ленинградская поэтесса Л. М. Попова посвятила Чкалову поэму «Открытое небо».

Подвиги Чкалова вызвали живейший отклик и у работников советского кино. Полетам а 1936 и 1937 годах посвящены документальные фильмы. А затем был создан художественный фильм «Валерий Чкалов», который не сходит с экранов до сего времени.

…В городе Москве улица Земляной вал, на которой жил Валерий Павлович, давно переименована в улицу Чкалова. Это одна из наиболее оживленных улиц столицы. На доме, где жил Чкалов, установлена мемориальная доска.

Впрочем, улицы Чкалова пролегли через многие города кашей Родины. Мысленно представляю их себе, продолжающих одна другую. Это — нескончаемый торжественный путь благодарной памяти народной. И каких бы замечательных высот ни достигла наша авиация, у истоков ее дерзновенного взлета всегда будет во всей своей мощи и обаянии стоять исполинская фигура Чкалова бесстрашного испытателя, Колумба межконтинентальных арктических трасс, настоящего советского человека.

Со времени полета экипажа Чкалова из Москвы в Америку через Северный полюс прошло много лет. За это время советский народ ценою огромных людских и материальных потерь отстоял свою Родину от нашествия фашистских полчищ в Великой Отечественной войне. А после ее окончания еще 25 лет длилась «холодная война» западного империализма, оставшегося недовольным результатами второй мировой войны. И несмотря на все эти чрезвычайные глобальные события, рядовые американцы продолжали бережно хранить память о посадке краснокрылого самолета В. П. Чкалова на западном побережье США.

Первую весть об этом принес комментатор советского телевидения А. Дружинин в 1973 году. Побывав в городе Портленде, он встретил американцев, хорошо помнящих события 1937 года. Дружинин привез мне просьбу редакции газеты «Орегон Джорнал» прислать воспоминания о полете Чкалова, что я охотно выполнил. Вскоре эта газета посвятила полету Чкалова несколько полос, поместив ряд статей с фотоснимками того времени.

На следующий год наши журналисты В. Песков и Б. Стрельников побывали в городе Ванкувере на реке Колумбии и убедились, что американцы хорошо помнят Чкалова. И не только помнят, но и желают увековечить первый трансарктический полет советских летчиков сооружением монумента, для чего был организован общественный комитет под председательством Нормана Смолла. В состав комитета вошел уже престарелый механик Греко, обслуживавший самолет АНТ-25 в 1937 году, а также инженер-строитель Петр Белов, родители которого переселились из России в США в начале XX века. Кроме указанных лиц в состав комитета вошли: Ричард Боун, Алан Коул, Фред Нэт, Кеннет Путткамер, Ллойд Штромгрен, Томас Тэйлор и Гордон Вильямс.

Комитет приступил к сбору пожертвований на сооружение монумента, имея целью открыть его в год 150-летия штата Вашингтон 20 июня 1975 года, т. е. в день посадки Чкалова на аэродроме в городе Ванкувер. Это мероприятие поддержали губернаторы западных штатов — Вашингтон и Орегон, которые и обратились к нашему правительству с приглашением Г. Ф. Байдукова, А. В. Белякова и сына Чкалова — Игоря Валериевича Чкалова — посетить США в июне 1975 года и принять участие в торжествах по поводу открытия монумента.

Наше правительство положительно отнеслось к этому приглашению и предоставило нашей делегации отдельный пассажирский лайнер Ил-62М, на котором мы и отправились в США 18 июня 1975 года. Все мероприятие рассматривалось как очередная и весьма действенная возможность дальнейшего укрепления дружественных отношений между СССР и США.

Министр Гражданской авиации СССР с вниманием отнесся к формированию экипажа Ил-62М. Руководителем всей экспедиции был назначен летчик с большим опытом, Герой Социалистического Труда, начальник эксплуатационного управления международных линий, заслуженный пилот СССР Александр Константинович Витковский. К практическому выполнению сложного рейса был привлечен старший штурман летного отряда.

Опытнейший экипаж в составе командира корабля Ю. И. Зеленкова, второго пилота И. И. Рязанова, штурмана В. К. Степаненко, бортинженера В. И. Кириллова и бортрадиста И. С. Клочко блестяще справился с выполнением огромного маршрута, создал для пассажиров комфорт и точное по времени прибытие в заданный пункт.

Маршрут для нас был установлен беспосадочный — из Москвы в США через Северный полюс, т. е. повторение маршрута 1937 года.

Мы запаслись сувенирами, которые рассчитывали преподнести американцам. Здесь были модели самолета АНТ-25, копии штурманского бортового журнала 1937 года, отлитый в бронзе бюст В. П. Чкалова и другие предметы.

16 июня мы участвовали в пресс-конференции, которую проводил Аэрофлот. Присутствовавшим здесь журналистам были сообщены задачи предстоящего рейса и подробности маршрута. Основная задача нашей делегации, которую возглавлял Г. Ф. Байдуков, — принять участие в торжествах по поводу открытия монумента в городе Ванкувере (штат Вашингтон) в память трансарктического рейса советских летчиков в 1937 году. По договоренности с американской стороной первую посадку мы должны были сделать в Сиэтле, а затем побывать в Ванкувере, Сан-Франциско и столице США Вашингтоне.

18 июня около 10 часов утра Ил-62М поднялся в воздух с аэродрома Шереметьево. В самолете нашу делегацию сопровождали врач, переводчик, три американских летчика-лоцмана и свыше двадцати журналистов, репортеров, кинооператоров и работников радио и телевидения.

В 10 часов 52 минуты московского времени прошли г. Онегу. Высота 10 000 метров, температура наружного воздуха минус 42°. В 14 часов 11 минут самолет достиг Северного полюса. Высота 10 750 метров. Хорошо видна белоснежная ледовая поверхность с трещинами и темными разводьями. Витковский вышел из пилотской кабины и поздравил нас со вторичным в жизни достижением Северного полюса. Георгий Филиппович от нашего имени поздравил американских летчиков: «Пусть этот путь будет дорогой дружбы советского и американского народов», — с чувством провозгласил он.

Послали радиограмму на имя Генерального секретаря ЦК КПСС, а также на дрейфующую полярную станцию СП-22 и на летающую в космосе орбитальную станцию «Салют-4».

Ввиду неполучения разрешения на пролет территории Канады мы от Северного полюса изменили маршрут и вместо 122-го меридиана западной долготы свернули к берегам Аляски по 160-му меридиану, т. е. через центр «полюса недоступности». Именно здесь в 1937 году трагически погиб экипаж самолета С. А. Леваневского.

Но вот наконец и США. Первую посадку в соответствии с планом произвели в 21 час по московскому времени на аэродроме г. Сиэтл штата Вашингтон, где нас встречали члены комитета, губернатор штата Д. Эванс и толпа американцев. Мы были растроганы дружеской непринужденной обстановкой и отвечали на многочисленные вопросы корреспондентов. В пути мы пробыли 11 часов, а в баках нашего «ила» горючего оставалось еще на два часа. Пройденное расстояние — 9515 километров. Средняя путевая скорость порядка 860 километров в час.

Как все изменилось в авиации за эти 38 лет! По сравнению с АНТ-25 рейсовая скорость возросла почти в шесть раз, высота полета позволила идти выше всех облаков, а время с 63 часов уменьшилось до 11 часов, т. е. в шесть раз. Наши сердца были полны восторга за нашу Родину и за отечественную авиацию.

«Георгий Филиппович! Какой парадокс, — говорю я Байдукову. — Мы вылетели из Москвы в 10 часов, а в США сели в 11 часов того же дня (по американскому времени). Кто поверит, что мы летели всего один час».

«Это действительно похоже на парадокс, — ответил Байдуков. — Надо, однако, уточнить, что сели мы в 21 час по московскому времени, что по местному времени в Сиэтле соответствовало 11 часам».

Большое восхищение вызвала комплексная навигационная автоматическая система на Ил-62М. Используя гироскопические и допплеровские устройства, она ведет счет пройденному расстоянию с учетом действия ветра, не требует наблюдения солнца и не боится близости магнитного полюса.

В Сиэтле сначала нас пригласили в аэровокзал, где состоялась пресс-конференция с участием большого числа корреспондентов, журналистов, работников радио и телевидения. В основном мы отвечали на вопросы. Сколько времени летели в 1937 году и сколько в 1975-м? Сколько горючего брал АНТ-25 (6 тонн) и сколько Ил-62М (80 тонн). Г. Ф. Байдуков старался подробно объяснить, почему мы в 1937 году сели в Ванкувере, а не в Портленде — дескать, Чкалов опасался, что на гражданском аэродроме в Портленде наш самолет АНТ-25 растащут «на куски» в качестве сувениров.

19 июня с утра мы уезжаем на осмотр завода фирмы «Боинг», который расположен примерно в 40 километрах от города. Собственно, осматривали мы огромный сборочный цех, площадью, видимо, несколько гектаров под одной крышей. Чтобы увидеть оборудование одного цеха, надо было передвигаться на электрокаре.

— На постройку этого завода ушло два с половиной года, — объяснил нам представитель фирмы. — А с 1969 года мы изготавливаем здесь огромные самолеты-лайнеры «Боинг-747» каждый на 350 пассажиров.

— А какова производительность такого завода? — поинтересовался я.

— При полной нагрузке завод выпускает десять самолетов в месяц, ответил представитель фирмы. — Так что на многих линиях уже есть самолеты Б-747. Но ввиду большого веса самолета существовавшие бетонные полосы оказались недостаточно прочными. Поэтому их усиливают или строят новые. Вначале было мало аэродромов, которые могли принимать Б-747, но теперь положение исправляется — и не только в США, но и в других странах. Ну а что касается современной загрузки завода, то она невелика, — добавил он. Сейчас мы выпускаем только два самолета в месяц. Нет заказов. На заводе было 25 тысяч рабочих и служащих, а теперь осталось только 6 тысяч, — сокрушался представитель фирмы.

«Вот каковы последствия экономического кризиса в США», — подумал я.

В городе Сиэтле среди встречавших был наш консул в Сан-Франциско А. И. Зинчук и его сотрудники вместе с военным атташе В. С. Товма. Они полностью обеспечили нам общение со многими американцами, дружественно настроенными к советскому народу, ибо одной переводчицы, сопровождавшей нас, было недостаточно. В процессе осмотра нам показали цветной фильм об испытаниях «Боинга-747». Поразило устройство шасси — четыре ноги и по четыре колеса на каждой. Размах крыла — 67 метров.

После осмотра завода 19 июня мы направились к основному пункту нашей экспедиции — в город Ванкувер.

За прошедшие 38 лет аэродром в Ванкувере заметно изменился. Теперь он стал гражданским аэродромом с небольшой бетонной взлетно-посадочной полосой. Когда мы высадились из нашего самолета, то увидели большую толпу американцев, жителей города, пришедших вместе с членами комитета и мэром Джимом Галлагером встретить нас и оказать почести советским летчикам. Из состава комитета были Норман Смолл, Фред Нэт, механик Греко, обслуживавший АНТ-25 в 1937 году, инженер Петр Белов.

Появился и приветствовал нас летчик Смит, перевозивший экипаж Чкалова в 1937 году из Ванкувера в Сан-Франциско. Налет Смита 37 000 часов, и теперь он пенсионер.

Многие желали поближе протиснуться к нашей делегации, вспоминали полет Чкалова и даже показывали отдельные предметы, полученные от экипажа Чкалова на память.

— Мы подготовили вам размещение в мотеле на берегу реки Колумбии, объявил внимательный, очень молодой мэр города Д. Галлагер. — Город у нас небольшой, — добавил он, — но ему уже 150 лет. Тогда, в 1825 году, здесь на берегу реки был форт Ванкувер, и мы бережно храним деревянный причал на берегу. Да вы сами увидите это.

Мотель оказался прекрасным. Разместившись, мы поступили в распоряжение комитета.

— Проведем небольшую пресс-конференцию и отправимся к домику Маршалла, — сказал Норман Смолл. — Вы, наверно, помните этот дом. В 1937 году вы были там гостями Д. Маршалла. А сейчас в этом доме помещаются курсы медсестер и дом называется «Кэмп файр герлс» («Лагерь пламенных девиц»), — добавил он.

Слова Нормана Смолла всколыхнули в нашей памяти незабываемые часы далекого прошлого, и мы с большой радостью отправились в домик Маршалла. Это недалеко от аэродрома, деревянная двухэтажная дача. В большом холле на стенах фотографии экипажа Чкалова с Маршаллом и нашим послом Трояновским. Книга для посетителей, куда мы занесли наши теплые воспоминания. Трудно поверить, что со времени тех событий прошло уже почти 40 лет. Фред Нэт напомнил нам о намерении комитета организовать здесь музей в память о первом в истории трансарктическом полете советских летчиков из СССР в США. Затем член комитета Петр Белов объявил:

— Сейчас мы поедем на открытие новой улицы. Она будет названа именем Чкалова.

Петр Белов отлично говорит по-русски, хотя родился он в Америке. Будучи инженером-строителем, он приложил много усилий, чтобы спроектировать и организовать постройку монумента, который мы увидим завтра.

Честь открытия новой улицы имени Чкалова была предоставлена Игорю Чкалову, который при этом произнес прочувствованную речь. На него все наше путешествие в Америку произвело большое впечатление. Он переживал путь, совершенный его отцом в 1937 году, и был растроган теплотой и дружелюбной встречей.

— Я благодарю руководителей штата Вашингтон и города Ванкувер за теплые чувства и добрую память о моем отце, — говорил он на открытии улицы. — Пусть эта улица будет дорогой дружбы советского и американского народов.

Вечером в Ванкувер прилетел наш посол А. Ф. Добрынин и некоторые сотрудники посольства. В 9 часов вечера в ресторане мотеля в честь нашей делегации губернатор штата Вашингтон Даниэль Эванс организовал прием и ужин.

Но вот, наконец, наступил день 20 июня. Для меня и Г. Ф. Байдукова так ослепительно памятен день 20 июня 1937 года, когда краснокрылый АНТ-25 после 63 часов непрерывного полета приземлился на аэродроме Барракс города Ванкувера!

Это было блестящим достижением советского народа, и, как мы убедились сегодня, через 38 лет, этот день прочно сохранен в памяти и американского народа, желающего жить в обстановке мира и согласия между нашими великими державами.

20 июня 1975 года мы стали участниками митинга в честь открытия памятного монумента, воздвигнутого недалеко от аэродрома. В торжестве приняли участие несколько тысяч жителей Ванкувера, а также американцы, приехавшие из других штатов.

Монумент представлял собой невысокую арку, две стороны которой, по замыслу строителей, знаменовали собой дружбу американского и советского народов. На арке надписи на русском и английском языках в память о полете В. П. Чкалова. На лицевой стороне барельеф, изображающий самолет АНТ-25, распростерший крылья над Арктикой. Этот барельеф был изготовлен в ЦАГИ и отослан в Америку. Вокруг монумента — небольшой цветник и площадка для нескольких тысяч зрителей.

Мы заняли места около монумента. Военный оркестр исполнил гимны Советского Союза и США. В своих выступлениях мы выразили глубокую признательность устроителям торжества и всем присутствующим американцам за добрую память о полете В. П. Чкалова, проложившего кратчайший путь из СССР в США через Арктику. Посол А. Ф. Добрынин заверил собравшихся, что воздвигнутый монумент послужит дальнейшему укреплению мира, дружбы и согласия между нашими странами. Каждый из нас передал мэру города Галлагеру сувениры. Георгий Филиппович вручил ему бронзовый бюст Чкалова и ленту художественного фильма «Чкалов».

Понедельник 23 июня 1975 года был для нашей делегации важным днем. У посла А. Ф. Добрынина была договоренность, что в этот день нас примет президент США Джеральд Форд.

Вместе с послом А. Ф. Добрыниным в первом часу дня мы прибыли в Белый дом, который я не видел с 1937 года. Мало что изменилось в нем с того времени, как нас принимал здесь президент Франклин Рузвельт, разве что посетителей стало меньше. В то время доступ в Белый дом был более свободным.

Наш прием был назначен на 12 часов 15 минут, но президент был занят и вышел к нам только в 13 часов. А. Ф. Добрынин представил ему каждого из нас.

Джеральд Форд, — высокого роста, стройный, худощавый, слегка седеющий человек, юрист по образованию. Как нам сказали, он занимается спортом и, в частности, игрой в гольф. Родился он в 1913 году и во время второй мировой войны служил в ВМФ США. После войны был избран в палату представителей и в ней восемь лет был лидером республиканцев.

Поздоровавшись, Форд пригласил всех нас к себе в кабинет. За нами внесли сувениры. Г. Ф. Байдуков, приветствуя президента, преподнес ему отлично изготовленную в ЦАГИ модель самолета АНТ-25 с выгравированной памятной надписью и только что вышедшую в издательстве «Молодая гвардия» свою книгу о Чкалове, Я, как штурман, подарил президенту на память копию нашего бортового журнала 1937 года, отпечатанную на русском и английском языках.

Игорь Чкалов подал Георгию Филипповичу деревянную с художественной хохломской росписью «братину» — продолговатый глубокий ковш с головой коня и к нему двенадцать деревянных ложек, подвешенных на правый и левый борт поровну. Вместе с Игорем они торжественно поднесли президенту эту старинную русскую посудину, которую Форд принял с большой благодарностью. При этом Г. Ф. Байдуков сказал:

— Мы надеемся, что будем пить мед мира и согласия наших народов из общей «братины»!

Тепло приветствуя делегацию, Дж. Форд вывел нас на террасу в саду Белого дома и представил собравшимся журналистам и репортерам. Наша газета «Правда» так описывала эту встречу:

«Вот они появляются на ступеньках. Стрекочут кинокамеры, наши летчики в парадной военной форме с орденами. Президент представляет их репортерам и кратко напоминает об историческом перелете советского самолета АНТ-25 через Северный полюс из Москвы в Америку в июне 1937 года. „Это было знаменательным событием нашего века, — говорит президент. — Весь мир был восхищен смелостью и мужеством советских авиаторов“. В руках у президента копия бортового журнала АНТ-25… Дж. Форд читает репортерам отдельные записи…

— Да, им было тяжело, — говорит президент, — и мы склоняем головы перед их мужеством и стойкостью. Мы очень рады, что жители Ванкувера, где 38 лет тому назад приземлился АНТ-25, создали мемориал, посвященный героическому полету, и пригласили на его открытие советских героев и сына Валерия Чкалова.

Президент говорит, что доброе дело, которое сделали простые граждане Ванкувера, и пребывание в США гостей из Советского Союза убедительно показывают стремление американского и советского народов к упрочению взаимного уважения и доверия».

Но вот прием окончен. Президент, несмотря на свою занятость, смог уделить советской делегации около получаса времени. Теперь мы можем немного осмотреть город. В нем почти нет фабрик и заводов, зато обилие правительственных зданий, садов и парков. Много красивых памятников государственным и политическим деятелям, в том числе и президентам.

В тот же день мы отбыли на нашем лайнере Ил-62М на Родину.

Мы были счастливы сознавать, что ответственное задание партии и правительства по дальнейшему укреплению дружественных отношений между советским и американским народами успешно выполнено. Встречи советской делегации с государственными и политическими деятелями США, представителями общественных организаций и гражданами США показали взаимопонимание, дружелюбие и сердечные отношения простых американцев к советскому народу и нашей миролюбивой политике. Они широко и объемно освещались печатью, радио и телевидением США.

Ответный визит в Советский Союз делегации комитета по сооружению в Ванкувере монумента в память первого беспосадочного трансарктического перелета советских летчиков в 1937 году состоялся в 1976 году. В составе делегации были Фрэд Нэт с супругой, Алан Коул с супругой и Ричард Боун. Делегацию принимал и обеспечивал Совет обществ дружбы с зарубежными странами.

Наши гости пробыли в СССР десять дней. Они присутствовали на трибунах Красной площади в Москве 1 Мая и смотрели демонстрацию. В последующие дни они посетили Кремль, квартиру семьи В. П. Чкалова и некоторые фабрики и заводы. Затем побывали в Ленинграде и Киеве.

Уезжая домой, гости благодарили за дружеский прием и выразили надежду встретиться еще раз в 1977 году на праздновании 40-летия беспосадочного полета экипажа В. П. Чкалова из Москвы в США.

Кренкель — радист.

Федоров — гидролог.