Книга посвящена истории и культуре цивилизаций доколумбовой Америки от проникновения первобытных племен на территорию Нового Света до завоевания Центральной а Южной Америки испанскими конкистадорами. Впервые в отечественной исторической литературе предпринята попытка собрать, систематизировать и изложить в доступной для широкого круга читателей манере многочисленные зарубежные и отечественные публикации по истории доколумбовой Америки.
1.0 — распознавание, вычитка, создание файла mefysto
СЫНОВЬЯМ НИКОЛАЮ И МИХАИЛУ ПОСВЯЩАЮ
Для меня нет интереса знать что-либо, хотя бы и самое полезное, если только я один буду это знать…
О том, что Америку открыл Колумб, знает всякий. Каждый, кто знаком с популярной литературой по археологии и этнографии, может, вероятно, добавить, что заселение американского материка началось примерно 30–25 тыс. лет назад[1], т е. в период, называемый каменным веком, когда на обширных территориях Азии и Европы жили охотники и собиратели. В районе Берингова пролива расстояние от полуострова Сьюард (Американский континент) до мыса Восточный (Азиатский материк) всего 90 км. А расположенные в проливе острова Диомида словно сокращали расстояние между материками, и переход с одного на другой не составлял особого труда. Проникновению человека из Азии в Америку способствовало и то, что в период последнего оледенения уровень воды в океане понизился примерно на 60 м и между материками находился сухой перешеек — Берингия, просуществовавший до того как интенсивное таяние ледников вновь не подняло уровень океанов нашей планеты. Окончательно Берингия погрузилась на дно морское около 10 тыс. лет назад. Но прежде чем эта «дверь» в Америку захлопнулась, через нее успело пройти немало безвестных сибирских охотников и собирателей.
Принято считать, что наиболее благоприятные моменты для проникновения первобытного человека из Азии в Америку по этому сухопутному мосту-перешейку существовали с 28 по 25 тыс. до н. э. и с 15 по 10 тыс. до н. э. В более позднее время, когда берингоморский мост окончательно исчез и уже навсегда разорвалась «пуповина», связывавшая мать-Азию с Нозым Светом — индейской Америкой, существовали, как полагает ряд ученых, отдельные (скорее спорадические) контакты через Тихий и Атлантический океаны, (Подробнее об этом речь пойдет ниже.)
Группа людей, перебравшихся с Чукотки на Аляску, а затем проникших в более южные районы Северной Америки, могла быть небольшой — несколько сот человек. Они, естественно, и не подозревали о том, что, преследуя стада животных, совершают переход с одного континента на другой. Переселенцы из Азии и на просторах Аляски встретили стада мамонтов и овцебыков, чуть южнее — бизонов, диких лошадей. Имея опыт ведения хозяйства, основанного на охоте и собирательстве, люди постепенно начали осваивать безлюдные пространства девственного материка…
Типичной раннеземледельческой культурой Америки были племена индейцев анасази (север Аризоны, юг Юты, юго-запад Колорадо и север Нью-Мексико). Наивысшего расцвета культура Анасази достигла в X–XIII вв. Племена анасази разделяют на западных и восточных, прославившихся необычайно своеобразной архитектурой.
Племена западных анасази жили в скалистых каньонах больших рек на территории современного штата Аризоны, выстраивая каменные или кирпичные поселения (города?) в гигантских пещерах внутри обрывистых берегов из золотисто-красноватого песчаника. Такое расположение делало их неприступными и надежно защищенными от врагов. Пробраться в эти многоэтажные и многокомнатные пещерные поселения можно было только по приставной лестнице. Забираясь внутрь, жители поселения втаскивали за собой лестницу. В таком городе имелось около десятка (иногда и более) круглых подвалов для ритуальных церемоний — кив. Поскольку поселения располагались в огромных пещерах, формы и размеры кив зависели от конфигураций самих пещер.
Наиболее известно пещерное поселение Клифф Пэлис (Скальный дворец)[2]. Оно состоит из 200 помещений и могло вмещать около 400 человек. Несколько уступают ему по размерам Маг Хаус, Бэлкони Хаус, Баджер Хаус, Биг Джунипер Хаус, Фар Вью, Лонг Хаус и Сперс Три Хаус (район Меса Верде), Ботатакин и Киет Сиель (район Навахо Маунтин). Иногда в пещерных поселениях встречаются трехэтажные башни (например, Тауэр Хаус и Сан Темпл).
Вот как описывает эти сооружения английский археолог Жакетт Хоукс;
«…На противоположной стороне каньона… находился висящий в воздухе город. Маленький, бледно-золотистый город с башнями и домами, который открывала нам широкая овальная пещера в скалах. Темные вершины пихт поднимались к самому подножию домов. Густой мрак пещеры обрамлял город огромной дугой. Но фасады домов и башен стояли, залитые ярким солнечным светом. Их мельчайшие детали были высвечены, а двери и окна зияли черными как смоль четырехугольниками. Обрыв каньона походил на рельеф с тончайшим изображением, вырезанным в скошенной овальной поверхности… Золотистый город выглядел таким бесконечно далеким, таким прозрачным и мирным в своей каменной оправе, что воспринимался как сон или мираж, возникший в пустыне».
He менее впечатляющими и еще более внушительными были D- или П-образные постройки восточных анасази (на территории современного американского штата Нью-Мексико), расположенные не по берегам скалистых каньонов, а на равнинах вдоль рек. Каждое поселение такого типа представляло собой единую постройку, возведенную из каменных плит или адобового кирпича[3]. Массивная и толстая внешняя стена такого сооружения, не имеющая ворот и калиток, превращала поселение в неприступную крепость, попасть в которую можно было лишь при помощи приставных лестниц. Внутри поселение напоминало амфитеатр, этаж за этапом спускаясь к центру. Случалось, оно достигало высоты 4–5 этажей (каньон Колорадо, район Меса Верде). Нижний этаж служил местом хранения запасов, его внутренняя стена, выходившая в центр города, была глухой.
С этажа на этаж перебирались при помощи приставных лестниц, Из помещения второго этажа через специальные лазы, используя приставные лестницы, можно было проникнуть в хозяйственные помещения первого этажа. Крыши помещений, особенно расположенных в нижнем ярусе, служили улицей, кухней, местом для игр детей, отдыха жителей поселения и т. д. С каждым этажом площадь жилых помещений и площадок-двориков сокращалась. В центре города располагались ритуальные кивы.
В наиболее крупных посэлениях такого типа (например, Пеньяско Бланко, Уна Вида, Кин Бинеопа, Каса Чикита, Пуэбло Альте, Кин Клетсо, Ханго Пави, Кин Наасабас, Пуэбло дель Арройо, Четро Кетл, Сэлмон Руин, Пуэбло Ацтек[4] — все из района Чако; Паако, Гуисева, Куауа, Гран Кивира, Пинди Пуэбло, Сепави, Уншаги, Отови, Тсанкави, Навави — все из района Рио Гранде) могло обитать до тысячи и более человек.
Самым известным поселением такого типа был знаменитый пятиэтажный Пуэбло Бонито, имевший 800 помещений. В нем могло проживать около 1200 человек. Это подлинный шедевр древнеиндейского зодчества. Он занимает такую же площадь, как здание Капитолия в Вашингтоне.
Именно такие исполинские постройки, воздвигнутые в результате коллективного труда индейцев, имел в виду В.В.Маяковский, когда писал:
В конце XIII в. наступила Великая засуха (1276–1298), поразившая юго-запад современных США. «Золотая эпоха» поселений типа пуэбло миновала. Задолго до первого контакта с европейцами многие из них опустели и начали разрушаться…
Сохранились лишь единицы, например Пекос в долине реки Рио-Гранде. Вот каким увидел в 1540 г. Пекос (тогда Кикуйе) Кастаньеда — летописец первой завоевательной испанской экспедиции, возглавляемой Ф. де Коронадо:
«Кикуйе — это город. В нем насчитывается около 500 воинов, которые держат в страхе всю округу. Он стоит на скале и имеет форму четырехугольника. В центре четырехугольника расположен большой двор, или площадь, где находятся кивы. Все дома одинаковы и имеют по четыре этажа. По крышам домов можно обежать весь город… По коридорам, опоясывающим первые два этажа, как по улицам, можно пройти в любую часть города… Внизу дома не имеют дверей. Широко используются лестницы, которые можно втягивать наверх… Город опоясан невысокой каменной стеной. В городе есть родник, из которого можно брать воду. Жители очень гордятся тем, что никто не в состоянии овладеть городом, тогда как сами они могут по своему усмотрению покорить любую деревню».
Другим оригинальным видом архитектуры восточных анасази были галлинские «башни» — круглые или прямоугольные строения до 9 м высотой с массивными, двухметровой толщины стенами в поселениях в районе Таллина на востоке современного штата Нью-Мексико (США). Обычно они располагались в центре селений на вершинах утесов, что делало их очень похожими на средневековые европейские рыцарские замки. В ХII–XIII вв. здесь, на территории площадью 56480 км, насчитывалось около полутысячи таких башен-замков. Войти в них можно было, только поднявшись по приставной (веревочной?) лестнице на крышу, а затем через люк спустившись вниз по внутренней каменной лестнице.
Неприступные башни были весьма удобны для обороны. А обороняться жителям этих селений, очевидно, приходилось часто. Жуткое зрелище представляли 16 трупов, погребенных в разных позах под обломками деревянной крыши одной из таких башен. Эти люди умерли не естественной смертью. Сначала от зажигательных стрел вспыхнула крыша, затем огонь перебросился на лестницы, и на сражающихся защитников обрушились балки потолка…
Один из первооткрывателей таллинских «башен» американский ученый Ф.Хиббен так описал ужасающее зрелище следов мучительной смерти защитников этой «башни»:
«Здесь на спине лежал о тело молодой женщины… Его раздавила обрушившаяся каменная стена, но тело удивительно хорошо сохранилось и на приплюснутом лице еще видны следы агонии. Грудь и живот женщины пронзили шестнадцать стрел с кремниевыми наконечниками и обуглившимися концами. Левая рука сжимала лук, с одного конца которого свисала часть тетивы. Это был короткий и крепкий лук из дуба…
На полу в центре башни лежали один поперек другого двое мужчин, сорвавшихся с крыши. У одного из них в руках три лука, два из дуба и один из можжевельника, и связка из 27 стрел. Надо полагать, что этот мужчина собирался передать оружие и стрелы незадолго до того, как был убит.
Другого воина тоже постигла ужасная участь: зазубренное лезвие каменного топора наполовину вонзилось в его череп и торчало над левым глазом…»
В дымоходе исследователи обнаружили труп пятнадцати-шестнадцатилетнего подростка. Очевидно, он остался жив, упав с обрушившейся крыши. Напрягая последние силы, он попытался спрятаться в узком дымоходе и на беду свою — застрял. От горевших бревен нижняя часть его тела обуглилась. В бедре еще торчала стрела, пущенная снизу в дымоход. Как пишет Ф. Хиббен:
«Через столетия после того, как мальчик заполз в дымоход, пытаясь спастись от жара, на его высохшем мумифицированном лице еще можно было прочесть выражение ужаса и боли».
Вo многих башнях археологи наблюдали одну и ту же картину: все разрушено огнем и всюду останки защитников с оружием в руках, очевидно, сражавшихся до последнего. Что же здесь произошло? Кто напал на местных жителей и перебил их?
На востоке от Галлины жили воинственные индейцы прерий. Взаимоотношения с ними не всегда были мирными. Иначе зачем галлинам строить поселения с такими «башнями» на труднодоступных горных кряжах?
Следы кровавых событий в Галлине и явно оборонительный характер других типов поселений индейцев культуры Анасази свидетельствуют о том, что время было неспокойное и случалось всякое…
Как и везде на земном шаре, первые крупные цивилизации в Америке возникли в районах с наиболее благоприятным климатом и природными условиями. В Новом Свете это были территории Мезоамерики и Андский горный массив в Южной Америке, Хотя по своим размерам они составляли только 6,2 процента общей площади Северной и Южной Америки, но именно здесь к моменту появления в 1492 г Христофора Колумба и его спутников проживало около двух третей населения Нового Света. Население одной только Мексики насчитывало 4,5 млн человек, Это была индейская ойкумена — колыбель всех высокоразвитых культур и цивилизаций доколумбовой Америки: ольмеков и теотиуаканцев, майя и ацтеков, чавина и мочика, инков и др.
Исследование древнеамериканских культур продолжается до сих пор. К большому сожалению, отрывочность и неполнота наших знаний о многих интересных и самобытных доколумбовых культурах Америки не позволяют подробно рассказать о них, поэтому мы рассмотрим лишь наиболее яркие и изученные культуры и цивилизации Нового Света.
Одна из древнейших и самобытнейших культур — загадочная культура ольмеков с юго-восточного побережья Мексики (штаты Веракрус и Табаско). Здесь, во влажных и жарких тропических низменностях, в 1-м тысячелетии до н. э. жили ольмеки (в переводе с ацтекского — «жители страны каучука» или с майяского — «люди рода Улитки», что вернее). Мексиканские легенда связывают их появление с пришельцами, неожиданно приплывшими сюда на лодках вдоль побережья Мексиканского залива с севера. Как все было на самом деле, сегодня установить трудно. Своего расцвета культура ольмеков достигла в VIII–IV вв до н. э.
Мало чем уступал им и
Огромный интерес вызывают многочисленные ольмекские стелы и статуи. Весьма знаменита 50-тонная, 4,5-метровая стела из Трес-Сапотеса, изображающая мужчину европеоидного типа с высокой худощавой фигурой, длинным орлиным носом и узкой «козлиной» бородкой, в шутку прозванного археологами «дядюшкой Сэмом». Именно европеоидность «дядюшки Сэма» породила множество фантастических гипотез… вплоть до его средиземноморского происхождения!
Некоторые статуи поражают не только реалистичностью исполнения и своими размерами, но и возможным наличием подвижных рук (это безрукие статуи со специальными углублениями на плечах для «приставных» рук), другие же — миниатюрностью и уродливостью. Наибольшей известностью пользуются огромные мужские головы, вырубленные из черного базальта. Первая встреча с этими гигантскими головами просто потрясает. Высота их колеблется от 1,5 до 3 м, вес от 5 до 40 т. (!). Из-за широкого, как бы расплющенного носа, толстых, чуть приоткрытых губ и миндалевидных глаз в литературе за ними закрепился термин головы «негроидного» или «африканского» типа. Периодически именно их «негроидность» вызывает массу сенсационных догадок и фантастических домыслов, чаще всего бездоказательных.
В то же время есть и заслуживающие уважение мнения по этому вопросу, например, известный российский историк-майявед Г. Г. Ершова считает, что эти эффектные изваяния могли быть связаны со своеобразными религиозными представлениями ольмеков о возрождении душ умерших соплеменников.
Интересно, что. несмотря на их колоссальный вес, они сделаны не там, где были найдены. Расстояние от места их изготовления до места установки значительное: так, каменоломни, где добывался базальт, находились иногда за 40–50 и даже за 100 км. А ведь ольмеки не знали и не имели тягловых животных. Перемещение таких тяжестей требовало высокого уровня общественной организации, ведь доставить такие скульптуры можно было лишь при объединении усилий сотен и тысяч людей, которыми кто-то должен был руководить.
Величественные каменные колоссы, словно сфинксы, молча смотрят на нас из глубины веков. Если бы они вдруг могли заговорить, то, бесспорно, поведали бы много интересного о жизни создавшего их народа.
Ольмеки в совершенстве овладели мастерством резьбы по камню, особенно нефриту, столь ценимому в древней Америке зеленовато-голубому минералу. Многие их творения (статуэтки, изображающие пухлых карликов, голых людей-уродцев с удлиненными головами, жрецов, хищников из семейства кошачьих и др.) вызывают изумление и восхищение. Мастерство ольмеков не менее совершенно, чем мастерство китайцев эпохи Чжоу (2-е тысячелетие до н. э.}, искуснейших камнерезов Старого Света.
Редкие образцы ольмекской живописи сохранились в большой пещере Оштотитлан, расположенной на севере территории ольмеков. Увидеть эту роспись можно лишь при специальном освещении. Тем не менее она поражает своей грандиозностью и красочностью. Не исключено, что когда-то под руководством ольмекских мудрецов здесь было создано изображение-макет легендарной «прародины» ольмеков, имевший, несомненно, ритуальное значение. В пещере, в районе Хуштлауаки обнаружены настенные рельефы, изображающие совокупление божественного ягуара с земной женщиной, — так ольмеки представляли свое происхождение.
Значительны культурные достижения ольмеков: они применяли агроклиматический календарь, были знакомы с основами письменности, астрономии, возможно, математики и астрологии, создали удивительные архитектурные памятники Вопрос о влиянии культуры ольмеков на развитие культуры соседних народов и на дальнейшее культурное становление Мезоамерики носит спорный характер и однозначно ответить на нею затруднительно.
Столь же сложно говорить и о судьбе ольмеков: внезапно появившись, ольмеки столь же неожиданно в III в. н. э. исчезают. Скорее всего, они растворились среди новых племен, пришедших в эти места:
Когда в Старом Свете под сокрушительными ударами бесчисленных орд свирепых и воинственных кочевников, нахлынувших из бескрайних азиатских степей, некогда могучий Рим шаг за шагом сдавал свои позиции, на другой половине земного шара — в Новом Свете — достиг своего наивысшего расцвета Тэотиуакан (по-ацтекски — Город богов), сего величественными пирамидами, храмами с настенными росписями, дворцами, мощеными улицами.
Это одно из древнейших государств Мексики 1-го тысячелетия н. э. возникло в благоприятных природно-климатических условиях обширной долины Мехико. В южной ее части сегодня находится столица современных мексиканцев — Мехико, построенный в XVI в. испанскими конкистадорами на развалинах ацтекского Теночтитлана. Высокие горные цепи окружают долину почти со всех сторон. А на юго-востоке, словно два гигантских недремлющих стража, возвышаются вулканы — покрытый вечными снегами Попокатепетль (Курящаяся гора) и его спутница Икстасихуатль (Белая женщина). Есть здесь и другие вулканы — помельче. Некоторые постоянно действующие. Другие же молчат уже многие столетия.
Долина Мехико издавна манила к себе людей. Ее обнаружили и освоили еще первобытные охотники на мамонтов около 23–21 тыс. лет назад. В то время эта долина и прилегающие к ней районы должны были казаться первобытным охотникам и собирателям настоящим раем. Климат был влажным и умеренным. Почти всю площадь долины занимала цепь мелководных озер с болотистыми, топкими берегами, густо поросшими растительностью — травами и кустарниками. Богатая флора, в свою очередь, давала превосходную пищу крупным стадам животных ледниковой эпохи — мамонтам, мастодонтам, бизонам, лошадям, оленям, верблюдообразным, а также мелкой дичи и водоплавающей птице. И вот в этот заповедник непуганых зверей пришел человек. Пришел навсегда.
Позднее, в 1-м — начале 2-го тысячелетия н э., сюда вновь и вновь врывались с севера орды диких кочевых племен, вытесняя или порабощая более ранних обитателей, уже достигших уровня цивилизации. Каждый народ, каждая культура оставляли после себя руины городов и селений. И поэтому долина Мехико — средоточие древних памятников самых разных эпох. Одним из ярчайших, безусловно, является Теотиуакан.
В городе были возведены два грандиозных здания — Храм Солнца и Храм Луны. Оба храма размещались на усеченных вершинах ступенчатых пирамид. Пирамида Храма Солнца представляет собой колоссальное пятиярусное сооружение, высота которого достигает 64,5 м (по другим данным — 72 м), длина сторон прямоугольного основания 211, 207, 217 и 209 м, общий объем— 993 тыс. куб. м. Стены пирамиды облицованы камнем и оштукатурены, но сама пирамида сложена из необожженного кирпича. Ее строили, вероятно, не менее 20 тыс. человек в течение 20–30 лет!
Преследуя двойную задачу — создать впечатление массивности сооружения и скрыть от зрителей, находившихся у подножья пирамиды, то, что происходит на ее вершине, — строители пирамиды придали ее сторонам разный уклон, В результате собравшаяся многочисленная толпа видела лишь уходящие ввысь крутые ступени массивного подъема, исчезающего в пространстве. Когда по лестнице поднималась на вершину обрядовая процессия, по замыслу архитекторов, она должна была исчезать для глаз собравшейся у подножия толпы где-то в вышине — в Поднебесье!
Высота пирамиды Храма Луны 42 м, длина каждой стороны основания равна 225 м, что сравнимо с основанием пирамиды Хеопса в Египте. Обе пирамиды и сегодня продолжают доминировать над Теотиуаканом. Они огромны и величественны. Жрецам, вероятно, было отнюдь нелегко подниматься на их высокие вершины. С верхних площадок этих усеченных пирамид им открывался восхитительный вид города и бескрайнего неба.
Эти величественные памятники и по сей день передают людям сквозь пространство и время послание тысячелетней давности о небывалом величии их гениальных творцов. В свое время руины Теотиуакана настолько поразили воинственных ацтеков, что не имея ни малейшего представления о том, кто построил этот город и кто обитал в нем в дни его славы, они сочли, что здесь могли жить лишь боги, и нарекли его «Городом богов»…
Близ пересечения «проспектов», в самом центре города, расположены здания, получившие название Цитадель (Сьюдадела), — это вершина теотиуаканской архитектуры. Среди зданий этого комплекса общей длиной около 400 м следует выделить Храм бога Кецалькоатлй (Пернатого Змея) — всемогущего бога ветра, покровителя культуры и знаний[6], сооруженный на шести постепенно уменьшающихся кверху каменных платформах. Фасад храма украшен каменными скульптурами Кецалькоатля и бабочками — символами бога воды и дождя Тлалока (Тот, кто способствует произрастанию растений)[7].
Изображения эти первоначально были выкрашены, в частности, зубы «пернатых змеев» расписывались белой краской. Некоторые из бабочек до сих пор глядят на посещающих руины Теотиуакана туристов со всего мира глазами из блестящего обсидиана. От всего сооружения веет внушительностью и массивностью.
Правитель, жречество и представители знати жили во дворцах из камней, скрепленных цементом (Атетелко, Тититла, Тепантитла, Яяуала и др.). Их низкие плоские крыши, полутемные комнаты без окон свидетельствуют о том, что дворцы первых владык Центральной Америки своим убранством и внешним видом во многом уступали дворцам древневосточных правителей.
Простые горожане, земледельцы и ремесленники жили в глинобитных одноэтажных многокомнатных домах без окон с плоскими крышами. Дверь, служившая единственным источником воздуха и света, вела во внутренний дворик, а на улицу выходили глухие стены. Районы с такой застройкой окружали центр города со всех сторон. Каждый дом состоял из жилых помещений, кладовых, «кухни», «зала» и даже небольших семейных храмиков (часовен). В жилище могло размещаться от 60 до 100 человек.
Скопления домов образовывали кварталы, в которых нередко жили люди одной профессии: гончары, мастера, изготовлявшие украшения из перьев, резчики по раковинам и камню или дереву, торговцы и др. Всего в Теотиуакане насчитывалось около 600 различных мастерских. В западной и восточной частях города, вероятно, жили иноземцы — майяские, сапотекские, то-тонакские и др. послы, торговцы и паломники.
Умерших горожане хоронили под полом жилищ или во дворе (кладбища не было).
Улицы и площади Теотиуакана были покрыты твердым, как камень, цементным раствором. Под «вымощенной» поверхностью пролегали многочисленные каменные желоба и водостоки, отводившие дождевую воду в специальные бассейны и каналы. Мусор и отбросы вывозили за пределы центральной части города на специальные свалки.
Перед центральными храмами находились рынки, куда стекались товары из самых отдаленных районов Мезоамерики. Главный городской рынок располагался неподалеку от Цитадели. В отличие от большинства древних и средневековых городов Старого Света Теотиуакан не имел внушительных оборонительных укреплений, кроме нескольких каменных стен на западе и севере, да естественных препятствий в виде реки с крутыми берегами — на юге и востоке. Не исключено, что внутри города мощные дворцовые стены и высокие пирамиды храмов служили надежными «мини-крепостями» и при необходимости могли надолго задержать натиск неприятельской армии или толпы восставших горожан, ремесленников и земледельцев. Следовательно, Тестиуакан был отнюдь не беззащитен перед внешним врагом, а его «открытость» весьма условна.
В древности долина Мехико была богата рыбой, водоплавающей птицей, черепахами, оленями, зайцами и другими животными. Охота, рыбная ловля и собирательство давали ее обитателям дополнительные продукты питания. В основном этим занималось население подчиненных Теотиуакану селений и поселков.
Развитие ремесел (гончарного, резьбы по камню, дереву и др.) среди теотиуаканского населения способствовало расширению торговли с соседями. Так, драгоценные зеленые с изумрудным оттенком перья птицы кецаль получали из Гватемалы, бобы какао — из Гондураса и Табаско, нефрит и раковины — с побережий Атлантики и Тихогоокеана и т. д. Благодаря оживленной торговле город быстро богател, рос вширь и застраивался великолепными дворцами и храмами.
В доколумбовой Мексике не было вьючных и тягловых домашних животных, а значит, отсутствовал и колесный транспорт. По суше грузы теотиуаканских купцов переносили носильщики. За день с грузом около 25 кг они проходили до 20 км. Не меньшее значение придавалось и речной торговле: на лодках и плотах по каналам, озерам и рекам. Именно благодаря торговле влияние Теотиуакана — своеобразного Карфагена Нового Света — распространилось на всю Центральную Америку — от Северной Мексики (северной «периферии» мезоамериканской ойкумены) до Гватемалы и Гондураса на юге, т. е. на территории более 2 млн кв. км.
Гибель Теотиуакана имела для народов Центральной Америки самые серьезные последствия. Была потрясена до основания вся система политических союзов, объединений и государств, складывавшихся на протяжении многих веков. Началась своеобразная цепная реакция — непрерывная полоса походов, войн, переселений, нашествий варваров, — сдвинувшая многие народы с обжитых мест…
Вскоре весь этот пестрый конгломерат различных по культуре и языку этнических групп покатился, словно гигантский морской вал — цунами, на юг, к западным границам индейцев майя. Силы сопротивления последних были небезграничные — эпоха военных побед и триумфов осталась в прошлом, и когда с запада двинулась очередная волна завоевателей, то дни майяских городов были сочтены… Но это уже другая история…
Когда в Старом Свете победоносные легионы императора-завоевателя Траяна завершали покорение свободолюбивых даков и слывшая неприступной столица Сармизегетуза уже пала, по другую сторону Атлантики, далеко на западе, в Мексике расцвела одна из наиболее ярких и самобытных цивилизаций доколумбовой Мезоамерики 1-го тысячелетия н. з. Она возникла на территории современного западно-мексиканского штата Оахака в густонаселенной плодородной долине Саачила, субтропический климат которой необычайно благоприятен для земледелия.
Исключительно выгодное географическое положение Оахаки — на стыке важнейших сухопутных и морских торговых путей между Теотиуаканом и городами-государствами майя, — и постоянные контакты с ними привели к появлению здесь оригинальной древнеиндейской культуры — цивилизации сапотеков (в переводе с сапотекского, а затем с ацтекского — «заоблачный народ»). Сегодня от ее былого великолепия остались лишь величественные руины главных городов: Монте-Альбана, Ягуля, Митлы и др.
Одним из таких центров был главный город сапотеков — знаменитый Монте-Альбан в вытянутой на 70 км долине Оахаки с высокими пирамидами на ступенчатых платформах, стадионами для ритуальной игры в мяч (тлачтли или пок-та-пок), просторными площадями, дворцами, оригинальными (крестообразными в плане) склепами знати с фресковыми росписями и неповторимыми скульптурами в виде глиняных урн с изображением богов или правителей с пышным налепным орнаментом в форме головного убора. В Монте-Альбане периода расцвета могло проживать около 10–12 тыс. человек, а население государства сапотеков по некоторым данным составляло чуть ли не 500 тыс. человек.
Дворец сапотекского города Митла является самым большим крытым строением в доколумбовой Центральной Америке. Бесконечные залы, портики, переходы, подземные и полуподземные помещения напоминают лабиринт. Геометрическим орнаментом в виде отдельных резаных каменных пластин покрыты не только внешние, но и внутренние стены дворцовых помещений. Издали повторяющиеся геометрические узоры похожи на богатую ковровую ткань, покрывающую стены. Этот дворец является самым большим крытым строением в доколумбовой Центральной Америке
В пантеоне сапотеков наиболее важную роль играли бог дождя и молнии Косихо-Питао и благодетельный бог кукурузы Питао-Кособи, имевший вид летучей мыши. Божество Питао-Шоо, владыка земли, пещер и землетрясений, держал на своих плечах населенный мир. Когда он шевелился, земля двигалась и происходили землетрясения. Креме этих божеств, сапотеки почитали бога удовольствий и наслаждений Пишее, бога примет и предзнаменований Питао-Пихи, бога бедности и неудач Питао-Сих, покровителя домашней птицы Коки-Лао, бога сновидений Питао-Пекала и др.
В сапотекской религии практиковались человеческие жертвоприношения. Когда происходило затмение, сапотеки, чтобы предотвратить катастрофу, приносили в жертву карликов, считавшихся детьми солнца.
Чудесен и многолик мир сапотекских мифов и преданий. Одна из редких, чудом сохранившихся легенд сапотекско-ацтекского времени «Чонталь-великан» так повествует об одном из ключевых, можно сказать, критических моментов в богатой событиями истории сапотеков:
«Из всех живших в горах на западе Древней Мексики великанов Чонталь считался самым жестоким. Как своего вождя почитали его местные племена. Его излюбленным местом были закутанные в облака высочайшие скалы — там великан проводил свой послеобеденный отдых.
Чонталь пожирал всех животных подряд — будь то кролик или ягуар. Черные зрачки его глаз, привыкшие обозревать бескрайние горизонты, метали молнии. Его вздернутый, как у волка, нос чуял добычу на расстоянии от вершины горы до самой отдаленной долины. Его мощные грубые руки были способны поднимать скалы и накрывать ими целые индейские армии, Он запросто вырывал огромные деревья и забивал ими вход в пещеру, где прятал добычу Его длинные ноги были столь легки, что походили на крылья. Упругие мышцы позволяли ему прыгать со скалы на скалу. Из ущелья на склон, из глубины черной пропасти на терявшуюся в синеве неба вершину.
Там, наверху, его очень любили орлы — он одаривал их остатками добычи, которую не мог съесть целиком. Его появление в долинах заставляло в панике разбегаться диких зверей и наводило страх на людей. В широких реках он одолевал страшных кайманов с хвостом, одетым в броню. Их кожей, словно панцирем, он укрывал свою грудь, чтобы уберечься от стрел миштеков, сапотеков и ацтеков. Своим как гром разносившимся по горам голосом созывал он подданных, которые сбегались из горных селений и оттуда, где могучие реки несли свои воды в ревущее море.
И потому все — отважный миштек, мудрый сапотек и воинственный ацтек — боялись великана Чонталя.
Однажды случилось так, что великана во время его послеобеденного сна обвила длинная змея и укусила в грудь. Чонталь вскочил, закричал от боли и бешенства и в ярости разорвал змею на куски. Но знал великан, что яд той змеи смертелен. Спасти его жизнь могло лишь одно чудесное растение — оно росло в долине на берегу далекой реки. Огромными прыжками Чонталь бросился бежать напролом через лес, в один миг покрывая огромное расстояние. Попадавшиеся на пути люди и звери испуганно разбегались в стороны. Настала ночь, но великан, воя от боли, продолжал свой страшный и стремительный бег. В сумерках он почувствовал первые признаки горячки, но упорно, уже ползком продолжал свой путь к реке. Новый день застал великана в дороге, но уже совсем обессиленного, умирающего…
Наконец добрался Чонталь до желанных берегов, покрытых великолепными цветущими садами. Бросился было искать среди кустов и листвы нужное растение, но всегда стол ь зоркие зрачки его подернулись пеленой, и впервые в жизни его одолела усталость и тоска.
Великан понял, что сейчас умрет и уже никогда не испытает счастья быть сильным, не увидит бескрайних горных пейзажей, не сможет бороться и побеждать. Он вспомнил о гнездах орлов, услышал плеск волн и в тот же миг прямо у своих ног обнаружил спасительное растение. Сорвал его и приложил к ране, из которой сочилась черная отравленная кровь. Но силы вконец оставили его, и он упал…
Койоликацин, дочь легендарного ацтекского правителя Ауисотля, ныне супруга правителя сапотеков Косихоесы, в то утро вопила погулять по саду одного из своих загородных дворцов Сегодня готовился большой праздник с обедом и охотой в честь прибывших от ее отца ацтекских послов. Несколько служанок, готовых исполнить ее малейшую прихоть, сопровождали ее.
Во время прогулки они неожиданно натолкнулись на распростертое на земле огромное тело сраженного страшным недугом Чонталя. Увидев, как он пошевелился от терзавшей его боли, прекрасная правительница изумленно вскрикнула. Но поскольку она была столь же добра, как и красива, то не побоялась подойти поближе. Увидела прикрывавшие рану листья и поняла, что бедняга пытался лечиться, и тогда своей рукой она натерла ему грудь нужным растением. Изнуряемый лихорадкой Чонталь открыл глаза и с благодарностью взглянул на свою добрую спасительницу. А та приказала перенести его в хижину, где о нем должны были позаботиться мудрые лекари.
Но каково же было изумление сапотекского правителя, его военачальников и послов ацтекского «императора», когда они обнаружили Чонталя скорченным на циновке, под присмотром лишь старухи-знахарки! Страшный Чонталь лежал в плену у жестокой горячки. Он испытывал мучительные боли, как будто ему переломали все кости, а крики его были так ужасны, что их гулкое эхо еще долго звучало в самых далеких горах. Все с изумлением взирали на грозного великана, которого за содеянные раз бои давно собирались сурово наказать. Косихоеса хотел воспользоваться случаем, но ему с достоинством возразила его обожаемая супруга Койоликацин:
— Это невозможно. Он не был захвачен в честной борьбе. Пусть сразится, как это принято в моей стране, с пятью самыми отважными воинами. Если победит, то будет освобожден, если нет — казнен!
Заботы придворных сапотекских знахарок спасли жизнь Чонталю. Велико же было изумление дикаря, когда он впервые увидел все дворцовое великолепие, изящнейшие циновки, хлопковые ковры, украшенные перьями колибри, а также творения художников. Но больше всего его поразило милосердие посещавшей его правительницы. Он был так слаб и обессилен, что при виде прекрасной Койоликацин неожиданно почувствовал незнакомую доселе нежность и умиление…
Вскоре ему передали о предстоящем сражении с пятью самыми сильными воинами: двумя миштеками, двумя майя и одним сапотеком. Знать, жрецы, воины, простой люд — все собрались вокруг небольшого возвышения, где должна была состояться битва!
Койоликацин и Косихоеса в сопровождении ацтекских послов устроились под хлопковым навесом, расшитом жемчугом, перламутром, раковинами, золотыми блестками и чудесными перьями.
Только что закончилась дворцовая охота. Слуги тащили тяжелые корзины, переполненные богатой добычей. По окончании боя предполагалось устроить пир…
Недолго длилось сражение. Моментально были повергнуты все пять противников Чонталя. Зрители перепугались, а великан улыбался.
— Теперь ты должен выполнить обещание, — прошептала Койоликацин на ухо мужу.
— Скажите ему, что он свободен и может отправляться к себе в горы. Но пусть поостережется спускаться оттуда — второй раз мы его уже не отпустим, — приказал Косихоеса одному из своих приближенных.
Великану так и передали, но тот воскликнул:
— Я хочу быть верным слугой правителя. У меня больше сил и ловкости, нежели у сотни ваших воинов. Я могу со скоростью орла переносить носилки правительницы. А если не согласны взять меня на службу, лучше убейте.
Трудно было поверить в такое скорое преображение злодея, и Косихоеса велел запереть его пока во дворце. Но через несколько дней случилось невероятное: исчезла Койоликацин!
Все были поражены. Однако ее исчезновение совпало с отъездом ацтекского отряда из 25 воинов — они якобы сопровождали посланников, приезжавших просить у Косихоесы разрешения для ацтекских войск Ауисстля пройти по лежащей на территории сапотеков долине. Стало ясно, что, похитив свою дочь, коварный Ауисстль собирался напасть на сапотеков!
Мудрый Косихоеса прекрасно понял этот маневр, но пускаться в погоню было уже поздно. Да и как преследовать похитителей, если те наверняка уже успели соединиться с основными силами ацтеков? Только чудо могло помочь несчастному Косихоесе! И тогда он вспомнил о Чонтале! Что, если обратиться к великану? И тот не заставил себя долго упрашивать — тут же собрался в дорогу.
Все потаенные тропинки в горах были прекрасно известны Чонталю. Он летел как на крыльях и не останавливался даже, чтобы поесть, — семимильными шагами догонял великан ацтекский отряд. Наконец, с радостью учуял аромат духов, которыми обычно пользовалась повелительница. И ориентируясь по запаху, ночью он настиг расположившийся у горного склона конвой. Стволом дерева сокрушил все препятствия, добрался до шатра дочери Ауисотля, схватил ее на руки и благополучно отправился в обратный путь.
Гордый и счастливый Чонталь возвратил Косихоесе самое большое его сокровище, лелея при этом надежду, что заслужил наконец право переносить разукрашенную золотом и жемчугом повозку правительницы.
От испуга Койоликацин потеряла сознание и так и не поняла, как Чонталю удалось ее спасти.
Косихоеса был счастлив безмерно, убедившись, что любовь к нему Койоликацин оказалась сильнее привязанности к отцу — хитрому и воинственному «императору» ацтеков Ауисотлю.
Счастлив был и Чонталь, которому дозволили стать смиренным слугой правительницы, своей добротой и нежностью отучившей его от жестокости. Страшный великан, гроза кайманов и друг орлов, с гордостью теперь служит трону сапотекских правителей».
У сапотеков, как и у других культурных народов древней Мезоамерики, очевидно, были и свои «книги» на коже либо бумаге, но, к сожалению, ни одна из них не уцелела до наших дней.
Прошли годы, века — в Мексике наступило время властителей Ангуака — неукротимых и свирепых ацтеков, своего рода суперсолдат доколумбовой Мезоамерики, а потом сюда пришли испанские завоеватели…
Первым индейским народом, с которым столкнулись в Центральной Америке испанские конкистадоры, были майя — одна из вечных загадок древней Америки. Если ольмеки — по крайней мере по современным сведениям, были первой ступенью лестницы высоких индейских культур в Мезоамерике, то, майя, безусловно, представляли собой ее высшую ступень.
Как известно, все великие цивилизации древности возникали и развивались в условиях сухого и теплого климата, в долинах крупных рек, ежегодные разливы которых повышали плодородие почвы и создавали самые благоприятные возможности для земледелия. Так было в Месопотамии, Египте, Индии и Китае. И только майя, словно бросая вызов судьбе, обосновались в негостеприимной центральноамериканской сельве (джунглях)…
Какие только эпитеты не давали ученые этому народу: и «самый выдающийся народ планеты», и «самая завораживающая цивилизаций древней Америки», и «самая великая цивилизация доколумбовой Америки»… Точнее будет сказать, что среди народов доколумбовой Америки майя достигли высшего уровня цивилизации. Математические, астрономические, календарные знания майя, письменность, разнообразие и степень развития искусства ставят их цивилизацию на уровень самых развитых культур древнего мира. Безусловно, цивилизация майя в научном отношении не превзошла в научном отношении цивилизаций шумерийцев и китайцев, египтян и греков, которые достигли знаний, сходных и даже более высоких, за много столетий и даже тысячелетий до появления майя.
Майя создали самый точный в мире календарь, неповторимую иероглифическую письменность и колоритную живопись, причудливую каменную скульптуру и величественные архитектурные памятники. Они использовали в математике понятие нуля раньше индусов и арабов, но так и не узнали преимуществ развитого скотоводства, тягловых и вьючных животных, плуга, колеса, металла (привозные колото и медь не в счет), цилиндрического арочного свода в домостроительстве и многого другого, столь привычного цивилизациям Старого Света. Монументальные строения майя выполнены исключительно мускульной силой человека при помощи примитивных орудий труда из дерева, камня и кости. Кто они, создатели этой неповторимой культуры древней Мексики? «Греки» Нового Света?
О культуре майя, полной парадоксов и противоречий, написано множество книг, но, к сожалению, письменные источники самих майя до нас почти не дошли… Известны лишь несколько экземпляров письменных документов майя и большое число настенных надписей с датами и именами богов и правителей. Из записок испанского монаха Диего де Ланды (XVI в.), побывавшего в майяском городе Мани в 1549 г., мы уз наем, что в городском храме была огромная библиотека, состоявшая из иероглифических рукописей майя, но, по решению католической церкви, все рукописи сожгли. Все, кроме нескольких, по счастливой случайности сохранившихся до наших дней.
Сегодня известно около 1000 различных памятников культуры майя — древних городов, поселений и отдельных сооружений. Поданным археологии, предки майя обосновались в горных районах Чьяпаса (южная Мексика) еще за несколько тысяч лет до н э. Сама великая цивилизация возникла в конце 1-го тысячелетия до н. э., т. е. когда в Старом Свете грозные легионы могучего Рима распространяли его власть по Средиземноморью и за его пределами, и просуществовала до начала XVI в. н. э. (до эпохи Ренессанса в Европе).
В истории майя принято выделять два периода: классический, или Древнее Царство [рубеж н. э.(?) — IX в.], — время расцвета, и постклассический, или Новое Царство (X — середина XVI в.). — майя-тольтекский период.
Племена майя жили в низменных тропических районах Северной Гватемалы, Белиза, западных районах Сальвадора и Гондураса и в Южной Мексике, в частности на полуострове Юкатан (современные штаты Чьяпас, Табаско, Кинтана-Роо, Кампече). Занимаемая ими территория (около 300 тыс. кв. км) была больше современной Италии, но меньше Швеции, на ней проживало более 2 млн человек.
Из старых документов и хроник мы знаем, что жрецы майя очень тщательно устанавливали день выжигания растительности на участках. Если бы их расчеты оказались ошибочными, то был бы сорван важнейший этап полевых работ. Поскольку выжигание производилось в самом конце сухого сезона, смещение сроков, их затяжка стали бы роковыми — ливневые дожди, льющиеся здесь с июня по октябрь, т. е. почти полгода, помешали бы тогда сжиганию деревьев и кустарников на поле.
Астрономические расчеты жрецов майя отличались удивительной точностью. Исследуя руины древнего города майя — Копана в Гондурасе, археологи обнаружили два каменных монумента — стелы № 10 и № 12, расположенные друг против друга на вершинах холмов, которые замыкали с запада и востока долину Копана. Их разделяет по прямой около 4 1/8 мили. Если смотреть от стелы № 12, то можно установить, что солнце заходит прямо за стелу № 10 всего два раза в году: 12 апреля и 7 сентября. Первая дата приходится на самый конец сухого сезона, поэтому ученые предполагают, что 12 апреля определяет начало выжигания растительности на полях майя. Когда вечером 12 апреля солнце заходило прямо за стелу № 10, по всей долине рассылались гонцы, извещавшие земледельцев о том, что боги приказали начать выжигание полей утром следующего дня.
Об исключительном значении агроклиматического календаря в жизни земледельцев майя свидетельствует пример племен, утративших его. Чешский путешественник Норберт Фрид в своей книге «Улыбающаяся Гватемала» приводит один любопытный факт:
«В 1950 году многие мексиканские газеты сообщали об отчаянном положении индейцев-лакандонов в труднодоступных джунглях Хатате и Чулехуице. Им грозила голодная смерть… Спасатели выяснили необыкновенную причину постигшего индейцев бедствия: умер Панчо Вьехо ~ последний из лакандонов, кто разбирался в тайнах календаря и мог по звездам определить сроки полевых работ. После его смерти у племени было два неурожая только потому, что лесную поляну, которую они выжигали, заливало дождем, и индейцы опаздывали с севом».
Главной из выращиваемых культур была кукуруза. Сажали также помидоры, батат (сладкий картофель), тыкву, красную, черную и белую фасоль, какао, стручковый перец, ваниль, ямс, маниоку, малангу, рамон (очень калорийное хлебное дерево), кабачки и некоторые фруктовые деревья, например: дынное дерево, анону, сапот, авокадо, папайю, саподилью, гуайо, фейхоа и др Очень важную роль в питании майя играли плоды рамона, особенно в сухое время года до созревания урожая маиса. Уход за этим деревом несложен, а сбор урожая (собирание упавших плодов) не занимает много времени. Рамон давал до тонны похожих на фиги плодов с гектара, что намного превосходит урожай маиса с такой же территории, Мука, полученная из его перемолотых плодов, использовалась для выпечки лепешек уах или тортильяс. В качестве приправ использовали ваниль, кориандр, амарэнт, шалфей и другие растения Из технических растений майя культивировали табак и хлопчатник, волокна которого шли на изготовление одежды, ачилоте и индиго, используемые как красители, и некоторые другие.
К сельскохозяйственным работам приступали во второй половине мая — в июне, после первых дождей. Причем сеяли сразу в нескольких местах, чтобы в случае неурожая либо недорода на одном участке возместить с другого. Во время сева применялась палка с заостренным и обожженным концом — шул, или коа. Иногда такие палки расширялись на конце и напоминали лопаты. [Орудий из металла майя не знали.) С помощью шула крестьяне делали в шахматном порядке на расстоянии двух коротких шагов углубления в почве, бросали туда несколько (обычно 5–6) зерен кукурузы, часто вместе с семенами черной фасоли и тыквы, которые носили в плетенной из растения хенекен сумке или в полой тыкве за спиной. Затем яму пяткой засыпали землей.
Сочетание посевов кукурузы с бобовыми и тыквенными было гениальным изобретением майя. Корни этих растений собирали в почве азот и тем самым обогащали ее. Всходы пропалывали один или несколько раз в зависимости от плодородия почвы и от того, как долго эксплуатируется участок. Посевы стерегли от птиц и зверей, поручая это детям (днем) либо подросткам (ночью).
Созревающие кукурузные початки наклоняли вниз, чтобы птицы не клевали зерна и внутрь початка не попадала вода, тогда зерна созревали быстрее. Через месяц созревшие початки собирали. Обычно это происходило с ноября до марта в зависимости от сорта кукурузы: сорт с большим початком созревал за 6–7 месяцев; особо скороспелые — через 2 месяца; использовались и сорта с перемешанными белыми и черными зернами. При сборе урожая початки ломали или отрезали ножом из рога оленя. Стебли оставляли на поле для образования перегноя. Все работы в основном выполняли мужчины. Собранный урожай хранили в амбарах, подземных хранилищах или просто в углу крестьянской хижины.
На обрабатываемых полях — мильпах почва быстро истощалась и можно было получить не более трех-четырех урожаев. Поэтому земледельцы оставляли ставшие неплодородными участии и искали новые. Лет через шесть — десять заброшенный участок зарастал буйной тропической растительностью и плодородие почвы частично восстанавливалось. Тогда майя возвращались на старый участок и снова его засевали.
Возле каждого дома имелся приусадебный участок с огородами, рощами фруктовых деревьев и т. д. Последние не требовали особого ухода, но давали значительное количество пищи.
По последним данным агроботаники и археологии, в некоторых районах, в частности на низменных лесных территориях штата Кампече, майя применяли и более интенсивные способы земледелия, напоминавшие чинамговое земледелие ацтеков.
Территория майя отличалась необычайным разнообразном природных условий, и в некоторых районах (особенно в долинах крупных рек — Усумасинты, Мотагуа, Улуаидр) плодородие почвы сохранялось постоянно благодаря ежегодному обновлению во время паводков, наличию подпочвенных вод, вулканических почв и т. д.
Высокоразвитое земледелие майя способно было давать достаточно продуктов для содержания знати, государственного аппарата и других групп населения, не занятых непосредственно в сфере производства продуктов питания.
Основной пищей майя были маисовые лепешки, съедобные только горячими, так как в холодном виде, по выражению испанского монаха-хрониста Ф. Хименеса, они становились «твердыми, как подошва ботинка, и безвкусными», а также похлебка из фасоли, тыквы и томатов. Из маиса готовили разнообразные блюда: жидкую квшуатоле (разведенный в горячей воде растертый сырой маис), безалкогольный напиток пиноле (разведенная в холодной воде мука из поджаренного маиса) и др. Кабачки обычно ели жареными а из различных частей агавы получали что-то вроде сахара, уксус и опьяняющие напитки. Майя ели очень много фруктов и ягод. Особой популярностью пользовался придающий бодрость горячий шоколад из бобов какао.
Главный алкогольный напиток бальче готовили из коры одноименного дерева. Он был столь крепкий и вонючий, что испробовавшие его конкистадоры приходили в страшный ужас. Столь категоричная оценка неприхотливой солдатни говорит о многом.
До прихода европейцев майя не имели развитого животноводства. Домашними животными у них были только маленькие немые «бесшерстные» собачки, мясо которых шло в пищу, и прирученные носухи (зверьки из семейства енотовых), игравшие роль своеобразной кошки, а домашней птицей — утки и гуахо-лоте (индюшки). (Кстати, об индюшке европейцы узнали только после открытия Америки.) Изредка приручали барсучков и оленей. Последних, по свидетельству испанского хрониста Диего де Ланды, женщины даже кормили грудью, и они вырастали ручными. Главным образом мясо этих немногих выращиваемых животных и птиц сохранялось для празднеств, подношения в качестве дани или подарка знати либо для приношения в жертву богам.
Мясо майя добывали и на охоте[12]. Оружие и приемы охоты зависели от вида животных. Вооружившись копьями и дротиками с копьеметалками[13], охотники майя добывали в тропических зарослях оленей, тапиров, ягуаров, пуму, коати (или носуху), барсуков, пекари, опоссума, кроликов и др. Если мелких зверьков промышляли преимущественно в одиночку, то на крупных (в частности на оленя) охотились большими группами — от 50 до 100 человек. Охотник, застреливший зверя, получал одну ногу, голову, шкуру, желудок и печень; остальное делилось между другими участниками.
Основным промысловым животным был олень[14]. Охотились на него дважды в год: весной (в марте) и осенью (в сентябре — октябре). При этом нередко использовали особый охотничий прием: полым стеблем, который назывался манок, имитировали крик заблудившегося маленького олененка, зовущего мать-олениху. Обычным охотничьим приемом была хорошо известная аборигенам Америки «заслонная лошадь». Перед охотой обязательно исполняли ритуальный охотничий танец с масками оленей, чтобы смягчить гнев богов — покровителей лесных зверей — за предстоящее убийство животных. В некоторых мифах майя-охотники для восстановления поголовья оленей совокуплялись с их самками.
В реках и озерах сетями и крючками ловили рыбу и черепаху, с гарпуном, привязанным к поплавкам-тыквам, охотились на крокодила и ламантина (водоплавающее млекопитающее отряда сирен). В приморских районах промышляли различных рыб: от акул до анчоусов. Как писал Диего де Ланда, устраивались большие рыбные ловли, благодаря которым ели и продавали рыбу по всей стране. Добычу жарили, вялили, солили и коптили. Майя умели великолепно готовить различные блюда из рыбы, как из свежей, так и консервированной.
Для охоты на птиц (на кецаля, попугая, цаплю, тукана охотились ради перьев; на фазана, дикую индейку, куропатку, перепела, голубя и утку — ради мяса), обезьян, броненосцев, кроликов, агути и других мелких животных использовали пращи, сербатаны, а также плетеные либо клеевые силки и ловушки. Нередко специальные приспособления не требовались, как например при ловле опоссумов, которые настолько неуклюжи, что их часто хватали просто за хвост. Иногда майя охотились с собаками, например на перепелов.
Мясо диких животных и птиц готовили с овощами или отдельно, запекая прямо на костре или в печи, выкопанной в земли. Прогоревшие а такой печи угли закрывали камнями, на них клали обработанную тушу животного, а сверху набрасывали листья, ветки и камни.
Большое значение в рационе майя имел мед, который получали от диких и одомашненных пчел. Его было много, и им часто торговали. Майя были известны два вида пчел без жала. В пищу также употребляли различные виды грибов и муравьев. Некоторые виды муравьев запасают мед в желудках, именно они считались деликатесом — живым «сладким» со своеобразным вкусом. Другими деликатесами были жареные… цветы и икра из яиц москитов! Совершенно особым яством для майяских гурманов были гусеницы, кузнечики и саранча. Двух последних кипятили в жире, снимали поднявшиеся вверх хитиновые части, и вкусное блюдо было готово к употреблению[15].
Утром майя обычно ели горячий атоле, днем пили холодный пиноле, а вечером съедали приправленные овощи с мясом или чаще без него. Все это закусывали маисовыми лепешками. Женщины и мужчины не садились есть вместе: сначала женщины обслуживали мужчин. Ели сидя на полу или циновке. Полагалось мыть руки и полоскать рот после еды. Во время религиозных празднеств в пищу не клали соль, перец и не ели мяса диких животных и птиц.
В отличие от многих ранне-земледельческих народов Старого Света, имевших в своем рационе и мясную, и молочную пищу, в силу ряда причин майя, как и многие народы Центральной Америки, питались преимущественно растительной пищей. Известно, что при растительной диете требуется добавлять в еду хлористый натрий. К тому же в жарком тропическом климате солевой обмен в организме протекает более интенсивно, а недостаток соли в крови ведет к тепловому удару. Именно поэтому соль играла исключительную роль в быту народов Центральной Америки, и обладатели ее месторождений имели широкие возможности для торговли.
Майя знали и использовали свойства различных растений: они собирали смолу (копал) для благовоний, кору дерева бальче для одноименного опьяняющего напитка, корни мыльного дерева, использовавшиеся вместо мыла, плоды дерева чикле, чтобы жевать содержащуюся в них «резиновую смолу», и сотни растений, применявшихся в медицине.
Особого мастерства требовало одно из наиболее почитаемых видов ремесел у майя (и в целом по Центральной Америке) — составление мозаичных уборов из перьев. Это ремесло, близкое к ткачеству: стержни перьев различных птиц заделывались в ткань во время ее изготовления. Пользуясь этим способом, мастера изготовляли узкие полотнища, прикреплявшиеся к поясам танцоров (при вращении они развевались), плащи и пышные головные уборы, украшали щиты, балдахины, веера, скипетры. Перьями украшали и тонкие деревянные рамки, которые укрепляли за спиной на парадных одеяниях знати (в основном военной). Иногда из перьев составляли целые картины (обычно изображения животных на щитах), причем подбор красок был настолько совершенным, что, по свидетельству испанцев, соперничал с живописью. Более всего ценились — зеленые перья котинги; желтые и красные перья попугая-кардинала; перья индюков и фазанов — из-за их переливающегося блеска и сочетаний цветов; голубиные — по причине их нежности; определенного вида уток за белизну их оперения, а также иволги, цапли, колибри, орлов и др. Некоторые из этих птиц специально разводили для таких целей. За убийство птицы с ценными перьями полагалась… смерть. Не исключено, что изделия из перьев ценились у майя не менее, чем украшения из нефрита.
Особое место в жизни майя занимало гончарное дело, они изготовляли: посуду, скульптурки, курительные трубки, маски, музыкальные инструменты типа флейт, барабаны, веретена, грузила для сетей и др. Сосуды украшали выпуклой лепкой и росписью. Интересно, что сосуды для домашнего хозяйства изготовляли женщины, а гончары-мужчины делали продукцию для продажи на рынке.
Ценился и труд архитекторов, камнерезов, столяров, скульпторов. художников и людей некоторых других профессий.
Руд на территории майя не было. (Металл в Мезоамерике вообще появился очень поздно.) Редко встречающиеся вещи из золота, позолоченной меди или тумбаги (сплав зелота с медью) имеют иноземное происхождение — преимущественно из Панамы, Коста-Рики, гораздо реже из Гватемалы и Гондураса. В основном они относятся к майя-тольтекскому периоду (обнаружены а Священном колодце города Чичен-Ицы), когда майя, по некоторым данным, познали не только холодную обработку, но и плавку металлов, в частности меди.
Одним из крупнейших городов Америки того времени был Тикаль (Место, где слышны голоса духов — так образно назвали его ученые) из гватемальского департамента Петен: на площади около 16 кв. км в густой чаще влажных вечнозеленых тропических лесов располагались 3 тыс. построек — башнеобразные холмы-пирамиды красного цвета (например, 45-метровый Храм I или Храм Гигантского Ягуара, либо самое высокое сооружение города — 64-метровый Храм IV), дворцы, так называемые астрономические обсерватории, площадки для игры в мяч (стадионы), паровые бани, резные стелы и алтари с рельефами и надписями, гробницы с пышными захоронениями и др.
Наличие изрезанного рельефа местности (болотистые низины, овраги и холмы) определило своеобразие планировки Тикаля. Здесь нет и не могло быть длинных прямых улиц, даже группы домов (в том числе и в густонаселенных районах города) не соприкасаются друг с другом. Они разбросаны без системы или порядка по окружающей местности, но все здания Тикаля, и большие и малые, имеют ориентировку по сторонам света. Только главные архитектурные сооружения в центре города связывались между собой высокими каменными дорогами дамбами длиной до 1 км и шириной до 60 м. То ли они использовались для повседневного движения, то ли для торжественных ритуальных шествий от храма к храму — пока это остается неясным.
Рельефы и росписи Тикаля чаще всего изображают его правителей; восходящих на престол, дающих дворцовые аудиенции, ведущих победоносные войны с соседними городами. В городе могло проживать около 10–12 тыс. человек, а вместе с пригородами (Волантун, Чикин-Тикаль, Эль-Энканто, Авила, Боболь и др.), раскинувшимися на 50 кв. км и того более, — около 50 тыс. человек. Удачное расположение Тикаля в самом центре страны, где скрещиваются торговые пути, немало способствовало его развитию и процветанию Не исключено, что такой гигантский город, как Тикаль, мог контролировать и владения нескольких соседних городов-государств, уступавших ему в силе и могуществе. Многокилометровая система внешних укреплений из валов и рвов, упиравшихся концами в болота, защищала Тикаль от врагов.
В ярком созвездии блестящих столиц майя 1-го тыс. н. э. «звездой» первой величины был, безусловно, Тикаль. Если опираться только на дошедшие до нас календарные даты майя с каменных монументов города, то он существовал с конца 111 (292 г) по конец IX (889 г.) вв. н. э., наивысшего расцвета достигнув в VI–VIII вв.
С Тикалем, существовавшим шесть веков, соперничал Копан — своеобразные Афины или Александрия Нового Света. Ведь именно здесь находилась одна из наиболее крупных, если не самая большая, астрономическая обсерватория того времени. Конин — южный форпост Древнего Царства майя — процветал благодаря своему исключительно выгодному месторасположению. Природа создала здесь замкнутый горными цепями райский уголок — небольшую долину (около 30 кв. км), пересекаемую рекой Копан, с плодородными почвами и прекрасным здоровым климатом. Местные земледельцы могли собирать до четырех урожаев маиса в год, ведь наиболее скороспелые сорта кукурузы вызревали здесь всего за 45–60 дней. В период наивысшего расцвета Копан был многолюдным городом. Центр города занимал около 30 га. Среди множества храмов города своим великолепием выделяется Храм с Иероглифической Лестницей, названный так из-за 2500 иероглифов, покрывающих 63 ее ступени. Здесь же располагался самый древний стадион майя. Судя по надписям на стелах, этот выдающийся центр культуры майя существовал дольше многих других майяских городов Древнего Царства: с середины V (460 г.) по начало IX (801 г) вв. н. э.
Расположенный на краю обрывистого плато и окруженный непроходимыми джунглями, другой известный город Древнего Царства — Паленке был крупным (около 16 кв. км) городом с многотысячным населением. Для удобства его обитатели заключили местную речку Отолум в каменную трубу, что по тем временам было большим достижением инженерно-строительного искусства. Храмовая архитектура Паленке отличается особым изяществом и совершенством. Жемчужинами архитектурного ансамбля города являются не имеющая аналогов у майя, господствующая над всем городом четырехэтажная квадратная башня во дворце и Храм Надписей на ступенчатой пирамиде. До сих пор не ясно, была ли эта башня, в которой лестница начиналась только со второго этажа (а на него можно было попасть лишь по приставной лестнице), цитаделью города или астрономической обсерваторией.
В отличие от других классических центров майя подобного уровня в Паленке почти полностью отсутствуют каменные стелы и алтари. Причины этого пока неизвестны.
Весьма близок Паленке по планировке, архитектуре и скульптуре расположенный в 160 км от него на побережье Мексиканского залива город Комалькалько. Подобное сходство не исключает каких-то династических и культурных связей между ними либо даже определенной зависимости одного от другого. В сферу политического влияния Паленке входили и другие соседние го рода-государства меньшего размера: Мирафлорес, Тортугеро, Хонута и др.
Неповторимую красоту паленкского пейзажа и удивительно гармоничное включение древней архитектуры в складки рельефа отмечают буквально все, кто там побывал. Руины Паленке обладают особым очарованием. Вот как описывает первую встречу с городом французский путешественник Мишель Пессель:
«Величественные белые и серые здания на горном уступе поднимались над морем зелени, и все же джунгли не отступали от города, сбегая к нему по склонам окружающих гор. Эта картина в таком диком, безлюдном месте произвела на меня неотразимое впечатление. Руины вообще таят в себе особое романтическое очарование, а руины Паленке, возникающие так неожиданно среди бескрайнего лесного океана, просто потрясали. Здесь передо мной предстала загадка столетий, загадка цивилизации, погибшей и исчезнувшей, но все же еще удивительным образом продолжающей жить в этих грандиозных постройках — свидетелях былого могущества и славы.»
И последнее. Паленке — один из наиболее изученных памятников майя. Раскопки и исследования ведутся здесь с XVIII в. Наивысшего расцвета Паленке достиг в VII (638 г.) — VIII (785 г.) вв. н.з.
Раскинувшийся на 30 га город Киригуа более известен своими изумительными четырехгранными стелами с рельефами — прекрасными портретами. Его 10-метровая 65-тонная стела «Е» считается самой высокой в Америке. Расшифровка иероглифических надписей с монументов Киригуа доказывает его тесную связь со знаменитым Копаном. Предполагается, что основатель династии правителей Киригуа мог находиться в родстве с одним из властителей Копана и т.г
В свою очередь, Бонампак, Йашчилан, Пьедрас-Неграс и некоторые другие могли служить своего рода форпостами для защиты территории майя.
В целом крупные города майя 1-го тысячелетия н. э. были важнейшими политико-административным и, культовыми, хозяйственными (ремесло, торговля и др.) центрами, т. е. столицами. Они занимали значительную площадь и нередко имели население свыше 10 тыс. человек.
Во главе общества стоял халач-виник (великий человек, правитель), власть которого была неограниченной, пожизненной и передавалась по наследству Преемником обычно становился его первенец. В иных случаях трон передавался старшему брату халач-виника. Халач-виник отличался от всех великолепной одеждой (мантией из шкуры ягуара — символ «царской» власти у майя, отделанной бахромой и перьями птицы кецаль), короной или плюмажем из перьев редких птиц и большого цветка водяной лилии, иногда с подвеской в виде рыбы, клюющей цветок, особой татуировкой, специально наращенным с помощью особого пластического вещества носом — неким подобием огромного орлиного клюва, заточенными и украшенными нефритом зубами, ритуальными ожерельями и др. Его окружали военачальники, сановники, жрецы, чиновники, личные и тайные советники, а также придворные писцы, танцоры, музыканты, актеры, карлики. Для передвижения за пределами дворца правитель использовал паланкин или носилки, обязательно покрытые шкурой ягуара.
Аристократы (альмехен), а к ним относились не только сановники, но и военные вожди, наиболее богатые торговцы и общинники, проводили время в пирах, церемониях и военных походах. Развлекались костюмированными представлениями актеров, музыкантов, акробатов, горбунов и карликов. Любимым развлечением, а иногда и занятием знати была игра в мяч Характерно, что и сами правители, как правило, были хорошими игроками, поскольку это было престижно. Знать освобождалась от уплаты дани и в основном жила в городах. Ее власть над рабами ничем не была ограничена. Преступники из знати карались по совершенно иным юридическим нормам, чем рядовые земледельцы. Члены аристократических семей заключали только сословные браки. Права знати были наследственными, ведь буквальный перевод альмехен — «имеющий мать и отца». Представители аристократии как правящий класс получали все наиболее важные должности в государстве. Военачальниками становились дети самих военачальников, жрецами — сыновья жрецов или младшие сыновья знатных родов.
Жречество играло очень важную роль в жизни майя. Верховный жрец был советником халач-виника. По свидетельству Диего де Ланды:
«Он (верховный или великий жрец. — Прим. Я.Н.) был очень уважаем знатью… Кроме приношений, ему давали подарки сановники, а все жрецы платили ему подати. У него был ключ к их знаниям, и именно этими делами он больше всего занимался: он давал советы знатным лицам и отвечал на их вопросы… Он назначал жрецов в селениях, когда в этом была нужда, испытывая их в науках и церемониях, и поручал им дела по должности, обязывая их быть хорошим примером для народа, снабжал их книгами и отправлял на места. И эти жрецы занимались службой в храмах и обучением своим наукам, а также сочинением религиозных книг. Они давали своим ученикам знания о следующих вещах: летосчислении, празднествах и церемониях, управлении таинствами, о несчастных днях и циклах, способах их предсказания, пророчествах, памятных событиях, лекарствах от различных болезней, памятниках старины, о том, как читать и писать их иероглифы и рисунки, которыми они объясняли значение своих письмен».
Жрецы руководили религиозными церемониями, владели письменностью, календарем, были сведущи в науках и искусствах. Они определяли время выступления в поход военных отрядов и купеческих караванов. Будучи единственными знатоками календаря, именно жрецы указывали сроки земледельческих работ, знали все, что происходило раньше и что ожидало в будущем. Умелое использование календаря позволяло им, сея надежду или страх, всецело контролировать народ. Обычно жрецы носили длинные белые рубахи без рукавов, часто украшенные раковинами, и высокие колпаки на головах; парадные одежды надевали лишь во время жертвоприношений или иных церемоний.
Халач-виник управлял городом с помощью назначавшихся им помощников — батабов, зачастую своих родственников. При них находился особый совет из наиболее богатых и уважаемых горожан.
Согласно старому обычаю, каждые 20 лет батабы должны были являться к своему халач-винику, где им устраивался своеобразный экзамен, который должен был доказать их права на должность. Необходимые для этого познание, очевидно, включали мифологию, права и обязанности, историю своего рода и т. д., передававшиеся из уст в уста, от отца к сыну. Многие из задаваемых вопросов представляли собой замысловатые загадки: например, халач-виник требовал, чтобы испытуемый принес ему солнце, на котором сидит зеленый ягуар и пьет кровь. Знавший ответ подносил правителю… яичницу с зеленым перцем.
Чиновники-исполнители назывались хольпопами, Именно с их помощью халач-виник и батабы управляли страной. Были у майя и свои полицейские — тупиль и ах купель.
Класс свободных общинников (алах), к числу которых относились земледельцы, охотники, рыбаки, ремесленники (плотники, гончары, каменщики, кожевники, сапожники, ювелиры, мастера по изделиям из перьев, ткачи, портные, скульпторы, мебельщики, художники и др.) и мелкие торговцы, т. е. подавляющее большинство населения, был, очевидно, неоднородным и расслаивался на зажиточную (кохмил) и обедневшую (кокбеталь или кульвач) группу, о которых мы, к сожалению, мало что знаем.
Жители сельской общины майя обрабатывали поля знати и жречества, содержали воинов и платили верховной власти подати ремесленными изделиями, смолой, солью, украшениями, одеждой, дичью, рыбой, фруктами и медом. Кроме того, они обязательно регулярно подносили подарки знати. Свой урожай, свыше половины которого уходило на нужды правящей верхушки, каждая семья собирала и хранила отдельно. Зато ловили рыбу, охотились, добывали соль сообща, распределяя затем все это поровну и отдавая часть местному правителю.
По обычаю знаком сватовства служила связка дров для очага, принесенная юношей к порогу жилища родителей его избранницы. Со своей стороны майяские девушки перед порой свадеб в лесной чаще около водоемов при свете луны совершали старинный обряд кай-никте (Песня любви) — наслание женских чар на приглянувшихся им молодцов[18]. Получить жену можно было, лишь отработав какое-то время на ее семью, только после этого жена переходила в дом к мужу. Между прочим, жених мог быть невесте совсем нелюб, главное было понравиться хозяйственностью и почтительным отношением ее родителям! Случалось, нерадивого жениха выгоняли раньше окончания испытательного срока, и он оставался ни с чем. Здесь уже не помогали никакие взаимные симпатии двух любящих сердец.
Большое влияние в обществе майя имели торговцы (пполом), особенно богатые, из-за доступа к предметам роскоши; вероятно, они были тесно связаны со знатью. Помимо очень активной внутренней торговли, установились тесные торговые связи с соседними народами, поставлявшими майя взамен сырья (соли, хлопка, какао, кремня, обсидиана и др.) готовые изделия, которые были необходимы различным слоям населения. Чужеземные ремесленные изделия (ритуальные предметы, украшения) предназначались преимущественно для знати.
Районы, населяемые майя, выставляли на внутренний и внешний рынок определенные товары. С Юкатана шли соль, воск, мед, маис, фасоль, рыба (сухая, копченая и соленая), хлопок, тканые плащи, перья водоплавающих птиц, копал и кремень как сырье или в виде готовых изделий). Гватемала поставляла ценные породы дерева, шкуры, хлопок, перья кецаля, копал, яшму, бирюзу, обсидиан, базальт для зернотерок и ступок и вулканическую пыль (обезжириватель глины при изготовлении керамики). С побережий Мексиканского залива и Тихого океана доставляли какао и каучук. Из Гондураса — алебастровые сосуды и какао. Из Центральной Мексики, Коста-Рики и Панамы привозили особо ценимые нефрит, горный хрусталь, медь, золото и др.
Интересно, что отдельные ученые не исключают существования в майяском Тикале особой теотиуаканской колонии или миссии, имевшей не только дипломатические, но, возможно, и торговые задачи.
Товары доставлялись носильщиками по суше или перевозились на лодках по рекам и морю. В среднем носильщик с грузом около 25 кг проходил в день примерно 20 км. Торговца-хозяина обычно несли на носилках.
Основными водными путями майя были реки Усумасинта, Грихальва и Мотугуа, а главными морскими портами: Чампотон и Ши калан го (на побережье Мексиканского залива), Чaxуaкa (на северном побережье полуострова Юкатан), Четумаль (на его восточном побережье), Нито (в Гватемале) и Нако (в Гондурасе).
Майя использовали несколько типов лодок. Особо популярны начиная с эпохи Нового Царства были каноэ из цельного ствола дерева чемчем. Оно вмещало до 25 человек и управлялось не-сколькими гребцами (чаще всего двумя: один — на корме, другой — на носу). Как правило, пассажиры сидели в середине лодки. Нередко каноэ имело плетеный навес. Каноэ пользовались и на рыбалке, и в дальних морских путешествиях, и в военных сражениях.
По некоторым данным, влияние самобытной цивилизации майя распространялось далеко за пределы ее фактических границ: от южных областей современных США на севере до Па-мамы и Колумбии на юге. Большинство специалистов-майяведов склонны считать, что в принципе майяские моряки и торговцы вполне могли совершать плавания на восток — на Ангильские острова и на юг, вдоль Карибского побережья Никарагуа. Коста-Рики и Панамы. Если это так, то нет ничего удивительного и в том, что отдельные лодки и ладьи майяских мореходов могли уноситься ветрами и течениями далеко в сторону от обычных торговых маршрутов, в том числе и до побережья… Венесуэлы.
Роль денег, очевидно, выполняли наиболее ценные и в тоже время легкие изделия и продукты — красные раковины, бусы из нефрита, маленькие плоские топоры и бубенцы из меди и, конечно, бобы какао, которыми оплачивалась стоимость любой вещи или услуги. Девицы легкого поведения (гуатополь) отдавались на одну ночь за 10 бобов. Столько же стоил один кролик, а один раб — 100 бобов[19]. Случалось, «монету» подделывали, наполняя скорлупу боба землей, поэтому при расчете их проверяли слегка надавливая на каждый.
Майя имели рабов, большая часть которых принадлежала знати или правителю. Отличительным признаком раба была бригад голова, тогда как свободные люди носили длинные волосы. В основном это были мужчины, женщины и дети, захваченные в плен во время частых войн. Знатных пленников отпускали за выкуп или приносили в жертву богам. Их черепа искусно гравировали, инкрустировали, оправляли в благородный металл, и они служили победителям чашами во время проведения торжеств и обрядов. Берцовые кости принесенной в жертву вражеской аристократии использовались в качестве музыкальных инструментов — колотушки для ритуальных барабанов. В рабство попадали за долги, воровство (к примеру, даже за 3 початка маиса, украденного с чужого поля!), а также те, кто состоял в браке с рабом (рабыней). Рожденный рабыней ребенок тоже считался рабом. Рабами становились убийцы (если они были моложе своей жертвы), разведенные жены и даже те, кто насиловал или делал беременной рабыню. Нередко людей, особенно женщин и детей, похищали, чтобы обратить в рабство, разбойники или отряды воюющих между собой городов.
Рабов продавали как внутри страны, так и за рубеж. Рабы работали на плантациях, стройках, служили носильщиками на дорогах, гребцами на каноэ торговцев, выполняли самую тяжелую работу. Правители и аристократы держали в своих домах для различных хозяйственных работ и в качестве наложниц женщин-рабынь. Рабов плохо кормили и с ними жестоко обращались Наиболее искусные из них могли стать ремесленниками, Довольно часто рабами обменивались или меняли их на вещи.
Содомский грех (мужеложество) считался тяжелейшим преступлением и карался сжиганием на костре. Предавший своего господина, а также виновный в преднамеренном пожаре наказывался смертью. Суд по-разному относился к провинностям бедноты и знати. Например, аристократам, виновным в каком-либо преступлении, но не заслуживавшим смертной казни, особым образом татуировали обе щеки от подбородка до лба, чтобы они навсегда сохраняли этот позорный знак.
Все сооружения майя независимо от их назначения и размеров воздвигались на специальных насыпях-фундаментах пирамидальной формы (стилобатах), которые делали, как правило, из земли, глины и щебня и облицовывались сверху каменными плитами или слоем штука[20].
В центре типичного майяского города вокруг храмов и площадей находились дома высших сановников и жрецов, затем — дома знати, наиболее богатых и уважаемых людей. На окраинах ютились хижины простых горожан — квадратные, прямоугольные, круглые или овальные деревянные постройки, оштукатуренные известкой из пережженных известняка или устричных раковин и покрытые высокой островерхой крышей.
Крутые и высокие крыши из листьев пальмы или снопов тростника обеспечивали сток воды и не допускали ее проникновения внутрь дома во время сильных ливней в период сезона дождей. Такие крыши не требовали ремонта в течение 5–6 лет, а стены домов — вдвое дольше.
Первые образцы публичной культовой (храмовой) архитектуры из тесаного известняка (его легко обрабатывать в почве, он довольно мягок и затвердевает лишь на открытом воздухе), с облицовкой из белого штука (пирамиды-храмы, площадки для игры и мяч и др.) появились у майя очень рано.
Культовая архитектура майя представлена несколькими основными типами построек. Прежде всего, это усеченная четырехгранная ступенчатая пирамида с небольшим, в два-три помещения, храмом наверху. Майяские пирамиды никогда не обладали действительно пирамидальным геометрическим объемом, как в Египте. Для майя природная возвышенность, холм — это место обитания дождя, ветров, рек, т. е обожествляемых ими сил природы. Чем выше холм, тем ближе к небу. Поэтому основная функция майяской пирамиды (облицованного кирпичом или камнем естественного, реже искусственного холма) — служить основанием храму, поднимая его как можно выше к небу. Очевидно, их использовали и как оборонительные сооружения. Лишь отчасти пирамиды майя имели погребальное значение.
От подножия пирамиды к верхней площадке вела широкая и очень крутая (порой более 60 градусов!) лестница, ступени которой на всем протяжении имели разную высоту и глубину (последняя нередко была чрезвычайно небольшой). Подниматься и спускаться по такой лестнице было крайне трудно. Известный русский путешественник, поэт и переводчик К.Д. Бальмонт, побывавший на вершинах майяских пирамид, писал:
«Я испытал мучительнейшие ощущения, когда мне пришлось спускаться вниз по этой широкой, но крутой лестнице без перил. Едва я сделал несколько шагов, как почувствован, что смертельно бледнею, и что между мною и тем миром внизу как будто нет нити. Как только я увидел, что пришел в волнение, мое волнение удесятерилось, и мое сердце стало биться до боли. Это не был страх, это было что-то паническое. Я совершенно ясно видел, как падаю вниз, с переломанными руками и ногами. Увы, мне пришлось спускаться спиной к подножью и лицом к лестнице, как я поднимался, опираясь обеими ладонями о верхние ступени v. осторожно ощупывая ногой нижние ступени, прежде чем сделать шаг. Напоминаю, что ширина (К.Д. Бальмонт здесь ошибается, речь идет о глубине ступени — Прим. Я.Н.) каждой ступени была менее четверти; в случае неверного шага руками нельзя было уцепиться, и падение было бы неизбежным. Я все же овладел своим волнением и спустился не спотыкаясь, принудив себя даже напевать и свистать».
Иногда эти лестницы располагались не только с двух, но и с четырех сторон пирамиды.
Другим типом культовых сооружений майя были узкие и длинные одноэтажные здания, разделенные внутри перегородками на несколько помещений. Майя не умели перекрывать большие площади: деревянные балки из исключительно твердой, долго не поддающейся гниению, насекомым вредителям и даже термитам, — саподиллы, применяемые для перекрытия, не позволяли получать просторного помещения. Во многом именно поэтому большинство зданий майя были одноэтажными. Но чтобы они казались выше и красивее, часто на крышах (особенно храмов) возводили кровельный гребень — большую, толстую, слегка суживающуюся кверху стену с многочисленными окноподобными отверстиями, обильно украшенную скульптурами и надписями из алебастра. Назначение этого типа построек до сих пор не ясно. Не исключено, что это дворцы знати и жрецов, хотя возможны и другие варианты их использования. Типичными образцами подобного рода зданий считаются Большой Дворец в Паленке, Дворец Правителей в Ушмале и многие дворцы Тикаля.
Майя возводили и стадионы — площадки для проведения культовой игры в мяч пок-та-пок или тлачтли, несколько напоминающей современный баскетбол. Одно из отличий в том, что кольцо расположено не параллельно поверхности площадки, а перпендикулярно. Каждая команда состояла из двух-трех игроков, которые должны были попасть мячом в достаточно узкое отверстие, т. е. бросить мяч сквозь кольцо, высоко прикрепленное к стене стадиона, огораживающей игровое поле. (На заре истории майя задача у игроков была попроще: роль «колец» играли изображение головы попугая, олицетворявшего солнечное божество, и рельефная голова ягуара — владыки подземного мира мрака и ночи, и выигрывала та команда, которая попадала мячом в метку противника, т. е. в изображение попугая либо ягуара.) Мяч разрешалось бить любыми частями тела, кроме ступней ног и кистей. За соблюдением правил с трибун стадиона следили судьи. Мяч был большим и прыгучим, так как изготовлялся из чистого каучука, получаемого из сока растения гвайюла… Члены команд надевали специальную защитную одежду — маски и нагрудники. При этом они становились похожими на бейсболистов. Игра в мяч у майя (особенно у знати) пользовалась большой популярностью. Полагают, что иногда ставкой в игре была жизнь и в конце игры победителей чествовали как национальных героев, а побежденных приносили в жертву. Впрочем, если верить преданиям, случалось и наоборот — жертвами богов становились… победители.
На одной из таких площадок для игры в мяч в городе Чичен-Ица сохранилось одно весьма интересное достижение древних майя. Речь идет об особой «системе для переговоров», действующей до сих пор. Благодаря акустическим особенностям стадиона, два человека, один из которых находился на северной трибуне, а другой — на южной, могли совершенно спокойно, не повышая голоса, беседовать друг с другом, хотя их разделяло достаточно большое расстояние. Причем никто другой, если только он не стоял рядом с беседующими, не мог слышать их разговор, То ли древние строители заранее планировали акустический эффект, то ли случайно обнаружив его, довели до совершенства такой каменный «телефон» — это остается загадкой для ученых.
Все три типа зданий майя — усеченные четырехгранные пирамиды с храмом наверху, дворцы и стадионы — по своей архитектуре оставались неизменными во все времена существования культуры майя, варьировались лишь пропорции, план и декор Большую роль в украшении зданий играл рельеф. Изысканность и строгость каменных рельефов радовали глаз, и снаружи. здания поражали нарядностью и торжественностью, внутри же, наоборот, были полутемными и мрачными, так как майя не знали окон и свет в помещения попадал лишь через дверной проем. Вместо дверей использовали циновки и занавески.
Но, пожалуй, самой специфической чертой монументального зодчества майя было использование ступенчатого (ложного) свода: верхние части кладки у противоположных стен сближались постепенно, до тех пор пока между ними не оставалось такое узкое пространство (обычно 12–15 см), что его можно было перекрыть одной каменной плитой. Этот тип перекрытий обуславливал острый угол свода, большую его высоту и чрезвычайную массивность стен, на которые опирался свод. В итоге полезный (внутренний) объем здания был весьма незначительным. Так, внутренний объем Дворца Правителей в Ушмале составляет всего 1/40 часть общего объема здания. Иногда для увеличения внутренней площади помещение перегораживалось посредине продольной стеной, имевшей в центре один или несколько проемов. Тогда здание перекрывалось уже двумя ложными сводами, опиравшимися одним концом на срединную, другим — на внешнюю стену.
Воздвигать один этаж непосредственно над другим, как это делалось в зодчестве Старого Света, было крайне трудно из-за малой несущей способности их сводов. Впечатление многоэтажности здания достигалось путем постройки одно- или двухэтажных зданий, расположенных на склоне естественного или искусственного холма, так, что крыша первого этажа образовывала террасу или платформу второго и т. д. Так построен пятиэтажный дворец в Тикале. Обладая прекрасно развитым чувством пропорций, майя умело подчеркивали монументальность своих построек наличием свободного пространства вокруг них, расположением подъездных дорог и площадей.
Майяские города обычно благоустраивались при помощи приподнятых над поверхностью земли каменных дорог-дамб, соединявших в одно целое отдельные архитектурные комплексы, и покрытых прочным известковым раствором водоемов для хранения в сухое время года запасов дождевой воды. Например, в Тикале вместимость всех таких водоемов составляла око-лс 160 млн литров.
И наконец, остановимся на одном любопытном факте. Как известно, майяские пирамиды, в отличие от древнеегипетских, не были пирамидами-усыпальницами или гигантскими гробницами вождей (верховных жрецов). Исключением является только потайной склеп, найденный в 23-метровой пирамиде города Паленке в 1945 г. мексиканским археологом Альбертом Русом Луи лье Он назвал эту пирамиду Храмом Надписей, поскольку на ее вершине располагался храм с надписями.
После первого же осмотра ученый заметил, что пол этого изящного трехкомнатного здания, в отличие от других храмов Паленке, сложен из больших каменных плит, одна из которых имеет по краям несколько отверстий, заткнутых каменными пробками. Видимо, эти отверстия предназначались для поднимания и опускания плиты.
А. Рус Луи лье обратил внимание на то, что стены храма уходят ниже уровня пола — явное доказательство наличия внизу еще одного помещения. И действительно, подняв плиту и проведя там раскопки, он вскоре обнаружил начало туннеля и несколько ступенек каменной лестницы, ведущей вниз. Но и туннель, и лестница были плотно забиты громадными камнями, щебнем и землей. Для того чтобы преодолеть эту неожиданную преграду, потребовалось целых четыре полевых сезона тяжелого труда. А каждый сезон длился по 2–3 месяца. Всего было расчищено два пролета лестницы с 66 крутыми ступеньками.
У подножья лестницы путь был закрыт поперечной каменной стеной. Когда ее сломали, вновь пришлось разбирать завалы из сцементированного раствором щебня. В конце концов, коридор уперся в подземную камеру, вход в которую преграждала необычная, но вполне надежная «дверь» — гигантский треугольный камень весом более тонны. У входа в камеру в неком подобии гробницы лежали плохо сохранившиеся скелеты пяти юношей и одной девушки, погибших насильственной смертью. Искусственно деформированная лобная часть черепа и следы инкрустаций на зубах свидетельствовали о том, что это не рабы, а представители знатных фамилий, принесенные в жертву по какому-то особенно важному и торжественному случаю. Только теперь мексиканскому ученому стало ясно, что все потраченные усилия не были напрасны.
15 июня 1952 г. рабочие сдвинули наконец с места массивную треугольную «дверь» и ученый с волнением вступил под своды подземного помещения, таившего множество неожиданных находок и сюрпризов.
«Я вошел в эту таинственную комнату, — вспоминает А. Рус Луилье, — со странным чувством, естественным для того, кто впервые переступает порог тысячелетий, Я попытался увидеть все это глазами жрецов Паленке, когда они покидали склеп. Мне хотелось снять печать времени и услышать под этими тяжелыми сводами последний звук человеческого голоса. Я стремился понять то таинственное послание, которое оставили нам люди далекой эпохи».
Затем яркий свет ручного электрического фонаря прорезал сумрак подземелья, и археолог на мгновение потерял дар речи от увиденного.
«Из густого мрака, — пишет А.Рус, — неожиданно возникла сказочная картина фантастического неземного мира. Казалось, что это большой волшебный грот, высеченный во льду. Стены его сверкали и переливались, словно снежные кристаллы в лучах солнца. Как бахрома огромного занавеса, висели изящные фестоны сталактитов. А сталагмиты на полу выглядели, словно капли воды на гигантской оплывшей свече. Гробница напоминала заброшенный храм. По ее стенам шествовали скульптурные фигуры из алебастра. Потом мой взор упал на пол. Его почти полностью закрывала огромная прекрасно сохранившаяся каменная плита с рельефными изображениями. Глядя на все это с благоговейным изумлением, я пытался описать красоту волшебного зрелища моим коллегам. Но они не верили до тех пор, пока, не оттолкнув меня в сторону, не увидели эту великолепную картину своими собственными глазами».
Склеп имел около 9 м в длину и 4 м в ширину, а его высокий сводчатый потолок уходил вверх почти на 7 м. Конструкция этой подземной комнаты была столь совершенной, что ее сохранность оказалась почти идеальной даже через тысячу лет. Камни стен и свод были вытесаны с таким искусством, что ни один из них не упал со своего места.
На стенах склепа сквозь причудливую завесу сталактитов и сталагмитов проступали очертания девяти больших человеческих фигур, сделанных из алебастра. Они были облачены в одинаковые пышные костюмы: головной убор из длинных перьев птицы кецаль, причудливая маска, плащ из перьев и нефритовых пластин, юбочка или набедренная повязка с поясом, украшенным тремя человеческими головами, сандалии из кожаных ремешков. Шея, грудь, кисти рук и ноги этих персонажей были буквально унизаны различными драгоценными украшениями. Они горделиво выставляли напоказ символы и атрибуты своего высокого социального положения: скипетры с рукоятью в виде головки змеи, маски бога дождя и круглые щиты с ликом бога солнца.
По мнению А.Руса Луилье, на стенах подземной камеры запечатлены девять «владык мрака» — правителей девяти подземных миров, согласно мифологии древних майя.
Первое время ученый не мог понять, что же он нашел — подземный храм или уникальную гробницу. Занимая большую часть комнаты, в ней стоял огромный каменный ящик, накрытый резной плитой, длина, ширина и толщина которой составляли соответственно 3,8; 2,2 и 0,25 м. Был ли это алтарь или крышка саркофага? Рус склонялся сначала к первому предположению. Для того чтобы решить эту загадку, нужно было поднять плиту и посмотреть, что же находится под ней. Но подобная операция — технически весьма сложная и опасная задача. Ведь камень весил без малого 5 тонн и его покрывала тончайшая скульптурная резьба, которую следовало уберечь от малейших повреждений. Плита покоилась на ящике из таких же огромных камней, а ящик, в свою очередь, на шести каменных опорах. Для начала ученый решил проверить — ящик полый внутри или это сплошной монолит? Просверлив сбоку узкое отверстие и сунув туда кусок проволоки, он определил, что ящик внутри полый и содержит красную краску, частицы которой прилипли к проволоке.
Теперь сомнений не оставалось. Каменный ящик представлял собой гигантский саркофаг — первый из саркофагов такого рода, найденный на территории майя. Красный цвет в космогонии майя — это цвет востока, цвет восходящего солнца, которое служило символом жизни и бессмертия. Именно по этой причине древние майя часто посыпали своих особо знатных и почитаемых покойников красной краской.
Когда с помощью автомобильных домкратов и бревен все преграды (сначала тяжелая скульптурная плита, а затем и специальная крышка) были удалены, перед исследователями предстала необыкновенно яркая и красочная картина: внутри саркофага все было покрыто пурпурно-красной краской, а на этом эффектном фоне матово желтели кости крупного человеческого скелета и зелеными пятнами выделялись нефритовые украшения.
Вследствие значительной влажности воздуха кости стали очень хрупкими, но сохранились там почти целиком. Ученым удалось определить, что скелет принадлежал сильному и рослому мужчине в возрасте около 40–50 лет без каких-либо патологических дефектов Многочисленные нефритовые украшения свидетельствуют о его высоком социальном положении. Одна нефритовая бусина была положена ему в рот как плата за проход в подземный мир, царство мрака и смерти. Буквально из праха исследователям удалось реконструировать погребальную, мозаичную маску умершего, которая, видимо, является его точным портретом. Глаза маски сделаны из раковин, а зрачки — из обсидиана. На черепе сохранились остатки диадемы из маленьких нефритовых дисков и пластин. Одна из пластин диадемы украшена резным изображением головы Соца — бога-вампира подземного царства в образе летучей мыши.
Скульптурная каменная плита, служившая верхней крышкой саркофага полностью покрыта резьбой. По ее боковым граням проходит полоса иероглифических знаков, среди которых есть и несколько календарных дат по эре майя, относящихся к VII в. н. э. На плоской наружной поверхности плиты резцом древнего мастера запечатлена символичная сцена. В нижней части видна страшная маска, уже одним своим видом напоминающая о разрушении и смерти: лишенные тканей и мышц челюсти и нос, большие клыки, огромные пустые глазницы. Это не что иное, как стилизованное изображение божества земли. Большинство народов доколумбовой Мексики представляло его как некое страшное чудовище, питающееся живыми существами, поскольку все живое, умирая, возвращается в конце концов в землю На маске чудовища сидит, слегка откинувшись назад, красивый юноша в богатой одежде и с драгоценными украшениями. Тело его обвивает фантастическое растение, выходящее из пасти чудовища. Юноша пристально смотрит вверх на крестообразный предмет, олицетворявший у древних майя «древо жизни», или, точнее, «источник жизни» — стилизованное изображение маиса.
Альберто Рус после тщательного изучения всех имевшихся в его распоряжении источников дал следующее истолкование этому изображению:
«Юноша, сидящий на маске чудовища земли, вероятно, одновременно олицетворяет собой и человека, которому суждено в один прекрасный день вернуться в лоно земли; и маис, зерно которого, чтобы прорасти, прежде должно быть погребено в землю. «Крест», на который так пристально смотрит этот человек, опять-таки символизирует маис — растение, появляющееся из земли на свет с помощью человека и природы, чтобы служить затем, в свою очередь, пищей для людей. С идеей ежегодного воскресения маиса у майя была тесно связана и идея собственного воскресения человека…»
«Судьба, — пишет Рус, — уже вынесла человеку свой приговор. Его должна поглотить земля, на которой он сейчас полулежит. Но, надеясь на бессмертие, он пристально смотрит на крест — символ маиса и, следовательно, самой жизни».
Эти верования, свойственные земледельческим народам, связаны с обожествлением сил природы и поклонением им, чтобы гарантировать выживание человеческого рода
Колоссальный вес (20 тонн) и размеры каменного саркофага скорее всего, исключали возможность его доставки вниз по узкой внутренней лестнице уже после завершения строительства храма. Вероятно, саркофаги гробница в этом комплексе «храм-пирамида — гробница» — главный элемент, а пирамида и храм — подчиненной. По всей видимости, они были построены над готовой гробницей, чтобы защитить ее своей каменной толщей от разрушения, скрыть от посторонних взоров. Храм наверху служил для совершения обрядов и церемоний в память погребенного внизу человека.
Погребенный в «Храме Надписей» человек, очевидно, сам был вдохновителем и организатором строительства своей гигантской усыпальницы. Нет сомнений и в том, что в столь гиганте-ком мавзолее мог быть погребен лишь «царь», правитель майя, т. е. халач-виник, своего рода «американский Тутанхамон». Поэтому вполне возможно, что он, подобно египетским фараонам, сам руководил строительством своей будущей гробницы, наблюдая затем, как медленно растут вверх ее каменные стены. Когда работы подошли к концу, оставалось только ждать дня смерти и похорон владыки Паленке.
Помимо гробницы, пирамида хранила в себе еще одно прелюбопытное приспособление-сооружение: от саркофага шла вверх длинная каменная труба, оформленная в виде туловища змеи. Она заканчивалась змеиной головой в центральном помещении храма неподалеку от алтаря. Эту трубу А. Рус назвал «каналом для души», предназначенным, по его словам, для духовного общения жрецов и здравствующих членов царской фамилии с их почившим божественным предком, поскольку лестница после совершения похорон была засыпана обломками камней и между гробницей и храмом наверху существовала только магическая связь через «канал».
Гробница с останками правителя и несметными сокровищами, сопровождавшими почившего в «мир мрака и теней», несомненно, были весьма заманчивой добычей для грабителей. Поэтому гробницу очень тщательно упрятали в глубине пирамиды, а ход к ней наглухо забили землей, щебнем и каменными глыбами. Но духовная связь с «ушедшим» владыкой тем не менее сохранялась: майя считали, что и умерший правитель-жрец продолжает влиять на жизнь людей. Жрецы во время пышных обрядов в храме, наверху пирамиды, время от времени с помощью трубы — «канала для души» или «каменного телефона» — вызывали «дух» грозного халач-виника и спрашивали у него совета. Не исключено, что такая магическая связь с усопшим божественным предком помогала жрецам и правящим владыкам держать в повиновении народ.
Открытие царской гробницы в Паленке имело огромное научное значение. Впервые на территории майя было найдено погребение в каменном саркофаге с великолепными скульптурными украшениями. Удалось доказать, что древнеамериканские пирамиды использовались не только как основания для храмовых зданий, но и для помещения внутри гробниц наиболее знатных и почитаемых членов общества. Но поскольку это единственный случай использования пирамиды в качестве мавзолея, говорить о наличии у майя подобной традиции не приходится. Изучение погребения в Храме Надписей позволило ознакомиться как с ролью и влиянием жречества в майяском обществе, так и с высоким строительным искусством этого народа: пирамида-усыпальница в Паленке — одно из грандиознейших достижений майя в области архитектуры и скульптуры.
Открытие мексиканского ученого А. Руса в Паленке по научной значимости сопоставимо с такими крупнейшими археологическими открытиями XX века, как гробница фараона Тутанхамона в Египте или некрополь шумерийских царей в Уре.
Неудивительно, что столь яркий памятник древнеамериканской культуры вскоре привлек самое пристальное внимание не только ученых-американистов, но и широкой публики. Вокруг гробницы в Паленке поднялась целая волна спекуляций и мистификаций.
Первой, естественно, появилась версия о европейце, который пересек Атлантику задолго до Колумба, распространил в Америке цивилизацию и стал обожествленным правителем Паленке. Но это было только начало…
Советский писатель-фантаст А. Казанцев в журнале «Техника — молодежи» № 1 за 1968 г. в статье «Каменный пращур ракеты?», в чуть позже, в 1971 г., популярный журналист и «акробат» от археологии Э. фон Дэникен из Швейцарии в своем сверхпопулярном бестселлере «Воспоминание о будущем» (а затем и в его киноверсии, ставшей своего рода «блокбастером» мирового кинопроката) высказали сенсационное предположение. Вот что написал Дэникен:
«В 1953 г. в Паленке… найден каменный рельеф, изображающий, по всей вероятности, бога Кукуматца (в Юкатане он называется Кукулькан)… Мы видим в нем человека, сидящего наклонившись вперед, в позе жокея или гонщика; в его экипаже любой нынешний ребенок узнает ракету. Она заострена спереди, снабжена странно изогнутыми выступами, похожими на всасывающие дюзы, а потом расширяется и заканчивается языками пламени. Человек, наклонившись вперед, обеими руками орудует со множеством непонятных контрольных приборов, а левой пяткой нажимает какую-то педаль. Он одет целесообразно: в короткие клетчатые штаны с широким поясом, в куртку с модным сейчас японским воротом и с плотно охватывающими манжетами. Активна не только поза у столь отчетливо изображенного космонавта: перед самым лицом у него висит ка-кой-то прибор, и он следит за ним пристально и внимательно».
И все же давайте от крутой фантазии обратимся к реальным фактам, поскольку в споре побеждает тот, у кого весомее аргументы. А они, как мы сейчас убедимся, отнюдь не в пользу сторонников «космических» гипотез.
Начнем с того, что и в книге Э. фон Дэникена, и в статье А.Казанцова прорисовка изображения на каменной плите — крышке саркофага из «Храма Надписей» — дана в сильно искаженном виде. Обширные пространства резной поверхности плиты залиты черной краской, многие характерные детали смазаны, а отдельные части (в действительности никогда не связанные) соединены сплошной линией. Но главное — это тот ракурс, в котором изображена крышка саркофага: чтобы придать своему «космонавту» более естественную позу (наклон вперед и т. д.), оба автора намеренно поместили изображение в неверном положении, взяв за основание боковой край плиты. В результате подобного искажения многие детали скульптурной композиции — птица кецаль, маска божества земли и др — предстают перед зрителем в совершенно неестественном виде: вниз головой или боком.
Если смотреть на рельеф правильно, то мы увидим, что изображенный там юноша сидит, заметно откинувшись назад и пристально смотрит вверх — на крестообразный предмет. Юноша облачен не в «клетчатые штаны», как пишет Э. фон Дэникен, — их майя не знали, так же, впрочем, как греки и римляне, и не в японскую куртку с манжетами, а всего лишь в набедренную повязку. Тело, руки и ноги юноши обнажены, хотя и украшены браслетами и бусами из нефритовых пластин.
Не успели утихнуть страсти по поводу «космических пришельцев» в стране майя, как у первооткрывателя гробницы в Паленке появился еще более грозный противник. В погоне за дешевой популярностью некоторые профессиональные ученые США поспешили выдвинуть столь экстравагантную гипотезу об умершем правителе древнего города, что перед нею меркнут даже фантазии Дэникена и его советского «коллеги».
В 1975 г. на страницах весьма респектабельного журнала «Нэшнл Джиогрэфик» два известных специалиста по культуре и искусству майя — Дэвид Келли и Мери Грин Робертсон после анализа изображений на верхней плите саркофага и «прочтения» иероглифических надписей на ней объявили о рождении новой научной сенсации.
Оказывается, в гробнице «Храма Надписей» был похоронен ветхий старик в возрасте свыше 80 лет. Его имя «читается» якобы как Пакаль (что означает в переводе с майяского щит) на том основании, что знак щита встречается иногда в надписях на саркофаге. Дальше — больше! Сославшись на некоторые календарные даты, высеченные на крышке саркофага, М. Робертсон и Д. Келли утверждали, будто Пакаль был правителем Паленке с 615 по 683 г. н. э. Центральную фигуру, запечатленную на верхней скульптурной плите царского захоронения, они стали считать точным портретом умершего. Найдя же какие-то незначительные искривления на правой студне изображенной фигуры, американские археологи объявили, что Пакаль страдал от патологической деформации ног и это было связано якобы с практикой кровосмесительных браков внутри правящей династии Паленке. Они утверждали также (на основе весьма вольной трактовки некоторых иероглифических надписей), что Пакаль был женат уже с… 12-летнего (!) возраста сначала на своей матери (!), а потом — родной сестре… При жизни Пакаль был, по словам М.Робертсон и Д.Келли, человеком карликового роста, что также свидетельствовало о физическом вырождении царского рода.
Падкие на сенсацию телевизионные компании и пресса США и некоторых стран Латинской Америки поспешили разнести эти откровения американских ученых по всему свету. И почивший 13 веков назад правитель Паленке вновь стал предметом самого пристального внимания и широкой публики, и специалистов.
Альберто Рус Луилье, до глубины души возмущенный подобными вымыслами, вынужден был выступить в одном из мексиканских журналов со статьей-опровержением, чтобы дать достойный ответ фальсификаторам.
Мексиканский ученый аргументированно доказал, что человек, погребенный под пирамидой «Храма Надписей», был одним из наиболее выдающихся правителей Паленке во второй половине VII в.: он родился в 655 г. и умер 18 марта 692 г. Дата его рождения по майяскому ритуальному календарю приходилась на день 8 Ахав, поэтому он был назван именем данного дня, т. е. Вошок Ахав. Его полное имя или его характерное прозвище пока неизвестны.
Повторное изучение скелета правителя мексиканскими антропологами подтвердило, что умерший был рослым и крепким мужчиной в возрасте около 40 лет, без каких-либо следов патологических врожденных дефектов. По мнению А.Руса, абсолютно лишено оснований мнение, будто он был косолапый, а его правая ступня демонстрирует врожденное искривление, связанное с практикой кровосмесительных браков в правящей династии Паленке. Предполагаемая деформация ступни в действительности вполне объяснима намерением древнего скульптора изобразить ее в заднем ракурсе, позади левой ступни, которая помещена на переднем плане. Не может быть и речи о том, что великий правитель Паленке был хилым, сгорбленным карликом. Внушительный даже по нашим стандартам рост в 173 см должен был казаться древним обитателям города по-истине гигантским, поскольку средний рост индейца майя составляет, по сведениям этнографов, не более 150–160 см. Дважды осуществленные мексиканскими антропологами тщательные исследования костных останков человека, погребенного в гробнице «Храма Надписей», со всей очевидностью доказали, что они принадлежали человеку в возрасте до 40 лет Это подтверждается и чтением календарных иероглифов на саркофаге с датами жизни правителя (655–692 гг. н. э.), которое было произведено профессором Альберто Русом Луилье. Антропологи, буквально по кусочкам собрав из обломков череп умершего правителя, смогли доказать, что его голова была спереди искусственно деформирована, а зубы — фигурно подпилены, как того и требовали тогдашние аристократические каноны красоты. Следовательно, перед нами — типичный индеец майя.
Сеть дорог использовалась в основном для переноски товаров на плечах людей. Транспорта не было, возможно из-за отсутствия тягловых животных. Очевидно, тяжелые грузы, например отдельные детали или каменные глыбы (стелы), майя могли перемещать по этим дорогам с помощью деревянных валков. По дорогам передвигались войска, рабы переносили вождей, жрецов, аристократов и торговцев в носилках типа паланкина… Но до прихода европейцев ни одно колесо не прокатилось по дорогам майя.
Интересна техника минеральных разработок в каменоломнях майя. Выработка блоков начиналась с выравнивания поверхности намеченного монолита на месте его выхода наружу — на дневной свет. Затем поверхность монолита делили на равные доли при помощи правильных желобов. В последних высверливались ряды глубоких отверстий, в которые вгоняли сухие деревянные клинья. Потом клинья заливались горячей водой, отчего они разбухали и раскалывали скалу на части. Полученные блоки обрабатывали молотками из кремня и диоритовыми резцами.
Наивысшего расцвета майяская скульптура достигает в конце Древнего Царства, когда окончательно формируются и развиваются различные художественные направления в скульптуре городов Пьедрас Неграс, Йашчилана, Паленке, Копана, Киригуа и др. Для этого периода характерны многофигурные композиции и искусное комбинирование плоского рельефа с горельефом, создающее своеобразную перспективу. Все большее внимание уделяется изображению лица и деталей одежды.
Наиболее реалистична мелкая пластика майя — глиняные, деревянные и каменные (горный хрусталь, кварц, сланец, дымчатый топаз, бирюза) фигурки, поделки из раковин, перламутра, реже кости и т. п. Многие изделия этого типа были составными, и при помощи веревочек некоторые детали тела (голова, руки, ноги) могли шевелиться. В отличие от монументального искусства, где господствовали строгий канон и символика, в мелкой пластике художники майя чувствовали себя гораздо свободнее. Это позволило им создать живые и реалистичные портреты окружающего их мира. В мелкой пластике майя отражаются почти все аспекты их общественной и хозяйственной деятельности. Очень много фигурок посвящено женщинам: они изображены с детьми и домашними животными, занятые своим туалетом, готовящие пищу или ткущие ткани. Большое количество фигурок изображает общинников. Правители обычно восседают на тронах в окружении свиты; жрецы зачастую показаны в парадных одеждах и с курильницей; воины захватывают в плен врагов и приносят их в жертву. Ритуальное назначение имеют, очевидно, фигурки игроков в мяч. Забавны и трогательны статуэтки, запечатлевшие интимные стороны жизни майя: обнимающиеся девушка и юноша; полунагая девушка, сидящая на коленях у ласкающего ее гениталии… старика и др. Между прочим, судя по некоторым дошедшим до нас эротическим изображениям майя, поза «всадницы» (женщина сверху) могла быть одной из наиболее популярных в сексуальной жизни майя…
Несмотря на то что художники майя не были знакомы с перспективой и не умели передавать иллюзию объемности и все тонкости многоцветной гаммы, майяская живопись мало чем уступает современной ей средневековой европейской. Перспектива в рисунке усматривается лишь в том, что нижние изображения надо считать ближе стоящими к смотрящему, а верхние — дальше. Майя использовали только два вида изображений — контурные и контурные с заполнением поверхности рисунка краской, другая же краска создавала фон. Любопытно, что в их живописи очень редко встречаются сюжеты из повседневной жизни: нет ни уличных сцен, ни охоты, где был бы изображен народ, нет и индивидуального портрета. Тематика строго конкретна сугубо декоративные орнаментальные изображения и мифологические и исторические сюжеты.
К сожалению, великолепная настенная живопись майя плохо сохранилась из-за влажного тропического климата, господствующего на большей территории майя, но, судя по фрескам в Штампаке, Шкичмооке, Чакмультуне, Тулуме, Чичен-Ице, в этом виде искусства майя достигли совершенства, Фрески писали по сырой белой штукатурке толщиной от 3 до 5 см не только на внутренних, но и на внешних стенах. Художники использовали кисти из шерсти кроликов и перьев птиц. Краски получали из растолченных минералов (голубую — из байделита, желтую — из охры, темно-коричневую — из битума, черную — из угля и т. д.).
Наиболее известны росписи трех помещений храма в небольшом городе Бонампаке (Раскрашенные стены, или Стены с живописью, — так город назвали ученые), расположенном неподалеку от Йашчилана в непроходимых девственных Лакандонских джунглях. На них изображена битва: в первом помещении — сцена подготовки сражения, во втором — сама битва, в третьем — торжество победителей, фресковые росписи оранжевого, желтого, зеленого, темно-красного и бирюзово-голубого цветов покрывают все стены комнат, от пола до потолка Пропорции тел и динамика движения переданы необычайно реалистично. Художники майя, создавшие росписи Бонампака в конце VIII в., навсегда пошли не только в историю искусства древних цивилизаций, но и в историю мирового изобразительного искусства в целом.
Искусство майя безусловно одно из наиболее ярких и интересных, а во многих аспектах и самое утонченное, в доколумбовой Америке. Основная его тематика — прославление силы и величия правителей и родовой знати, утверждение мощи божеств и городов-государств. Раскрытие внутреннего мира человека, создание его психологической характеристики для мастеров майя было почти непосильной задачей. И все же искусство майя оказало несомненное влияние на культуру более поздних древнеиндейских народов.
«Золотой век» цивилизации майя, время наивысшего расцвета — VII–VIII вв. Армии ее городов-государств вели успешные боевые действия на западных и южных границах страны. Караваны торговцев проникали в самые глухие и отдаленные уголки Мексики, Центральной и Северной Америки (от Рио-Гранде, США— на севере до Панамы на юге), вывозя оттуда зеленый минерал — нефрит, яркие перья тропических птиц, ткани, бобы какао, изящную парадную керамику, соль и обсидиан для орудий труда и оружия. Архитекторы, скульпторы и художники создавали по заказам могущественных правителей и жрецов прекрасные творения: разноцветные фрески Бонампака, башнеобразные храмы Тикаля, суровые образы царей и богов на стелах Йашчилана и Пьедрас-Неграса и многое другое. Казалось, ничто не могло угрожать этому вечному благополучию, но случилось невероятное…
В конце I-го тысячелетия н. э. начался упадок культуры майя, к этому же периоду относится и гибель некоторых городов-государств. На протяжении 100–150 лет наиболее густонаселенная и развитая в культурном отношении область Мезоамерики приходит в запустение, от которого она уже никогда не оправилась.
Причины этой гигантской по масштабам катастрофы могли быть разные: обострившиеся противоречия между различными слоями общества майя; хронический дефицит (из-за отсутствия развитого скотоводства или морского рыболовства) белкового (мясного) питания в условиях перенаселенности; землетрясения; климатические катаклизмы (засуха и др.); эпидемии (малярия и желтая лихорадка); ослабление военной мощи; упадок системы землепользования и иноземные вторжения с запада из Центральной Мексики (с 800 по 950 г. н. э. — индейцев пипиль, а в конце X в. н. э. — воинственных тольтеков). Последняя причина большинством исследователей считается более вероятной. Только массовое вторжение неприятельских племен могло привести к резкому сокращению населения и гибели такой могучей культуры, какой были майя конца I-го тысячелетия н. э. Вражеские вторжения, очевидно, способствовали развалу экономики, голоду, болезням, народным волнениям и др.
Видимо, и другие мезоамериканские цивилизации этого времени — теотиауканская и сапотокская — стали жертвами таких нашествий. История человечества знает немало подобных примеров. Когда в XIII в. орды монгольских кочевников Чингисхана вторглись в цветущие земледельческие оазисы Средней Азии, большая часть местной оросительной системы была разрушена и целые области некогда благодатных земель на века превратились в мертвую пустыню.
Продвигаясь с запада на восток по наиболее выгодным и легкодоступным направлениям, орды захватчиков постепенно опустошали земли майя. Один за другим гибли майяские города. Дольше всех, во многом благодаря своему особому географическому положению (в центре непроходимых джунглей), держался Тикаль.
Юкатанские джунгли (сельва) служили надежной защитой многим майяским городам. Мрачный, удушливый «зеленый ад» со всех сторон обступал города-государства. Мало кто отваживался входить туда. Деревья-великаны смыкали гигантские ветви высоко над головами смельчаков, почти не пропуская солнечных лучей. Под ногами чавкала зловонная болотная жижа. Гибкие лианы цеплялись за незваных «гостей», тысячи опасностей подстерегали их букзально на каждом шагу: москиты, змеи, ягуары — владыки центральномексиканских лесов — и самый страшный враг человека — голод…
И все же Тикаль пал?
Завершился «золотой век» в истории «греков» Нового Света. Наступили иные времена…
Многие города майя классического периода были оставлены населением и стали добычей джунглей. Но на полуострове Юкатан и в горной Гватемале, куда тоже проникли захватчики-тольтеки, возникла смешанная майя-тольтекская культура. Этот период в истории майя принято называть Новое Царство.
От руки узурпатора пал один из основателей тольтекского государства — легендарный завоеватель Мишкоатль. Его сын Се Акатль Топильцин[22] вырос без отца и матери — прекрасной Чимальмат, умершей при родах. Когда он достиг совершеннолетия, его назначили верховным жрецом божественного Кецалькоатля (майя его звали Кукулькан, а в Гватемале — Кукумац) и он получил имя Се Акатль Топильцин Кецалькоатль. Покарав убийцу отца, Кецалькоатль стал верховным правителем тольтеков.
В 980 г. н. э. Се Акатль Топильцин Кецалькоатль обосновывается в городе Туле (или Толлане). Его правление продолжалось 19 лет, в течение которых и город, и его основатель постоянно возвеличивались — один благодаря другому. Согласно преданиям, Кецалькоатль был реальным историческим лицом, великим цивилизатором, научившим тольтеков обрабатывать драгоценные камни, ткать хлопковые ткани, украшать одежду перьями и принесшим знания по астрономии, летосчислению, календарю, письменности и медицине. Для майя он превратился в некий легендарный символ. По легенде, после ожесточенной борьбы за власть с соперниками из другой группировки знати и жречества в 999 г. н. э. Кецалькоатль был вынужден покинуть Толлан.
Одно из майяских преданий так описывает причины поражения Кецалькоатля в его родном городе Толлане:
«…Кецалькоатль не признавал человеческих жертвоприношений, так как любил тольтеков. Он пронзал свою голень шипами агавы и принссил жертвы своей кровью.
…И вот волшебники решили обмануть Кецалькоатля, ибо они хотели человеческих жертвоприношений. Их было трое — Уицилопочтли, Титлакауан и Тлакауэпан (по другим данным — Тескатлипока, Иуитемаль и Тольтекатль. — Прим Я.Н.), они предвещали Толлану несчастья и гибель. Первым начал Титлакауан, он появился в городе под видом старика и попросил приема у Кецалькоатля. Служители дворца говорили ему, что владыка болен, что его нельзя тревожить. Но старик настаивал, придворные доложили Кецалькоатлю, и тот разрешил впустить странника, так как тот, по его словам, ждал его уже 5 или 10 дней.
Представ перед Кецальхоатлем, Титлакауан сказал ему, что он болен, предложил посмотреть в зеркало, и владыка ужаснулся своему виду. Пришелец стал уговаривать его принять лекарство. Повелитель согласился, что чувствует себя плохо: у него болят руки, ноги, все тело словно мертвое, бессильное, разбитое, но пить отказался. Старик снова предложил лекарство: оно, мол, очень хорошее, мягкое и хмельное, выпив его, владыка почувствует себя здоровым. Сперва он заплачет, огорчится сердцем, подумает о смерти и о том, куда он должен уйти. На вопрос Кецалькоатля. куда же он должен уйти, Титлакауан ответил: «Ты должен уйти в Толлан-Тлапаллан, там находится старик сторож, ты посоветуешься с ним. А когда ты вернешься, то станешь снова, совсем как малое дитя».
После уговоров старика Кецалькоатль согласился попробовать немного, макает и облизывает палец, а затем делает и большой глоток лекарства, ему становится легче, и он с удивлением замечает, что уже не чувствует себя больным. Старик убеждает его выпить еще: «Твое тело Окрепнет». Владыка Толлана выпивает еще и чувствует себя пьяным, потому что он пил опьяняющий напиток окгли (курсив мой. — Я.Н.), приготовленный из сока агавы, смешанного с медом.
Опьяневший Кецалькоатль нарушает пост, пирует, поет, а затем посылает за своей сестрой Кецальтепетль, совершавшей покаяние у горы Ноноуалько, и велит привести ее. Та повинуемся, усаживается с братом и тоже выпивает пять чаш
Покинув Толлан, Кецалькоатль отправился на Юкатан, где основал великие города майя-тольтекского периода — Чичен-Ицу, Ушмаль, Майяпанидр[23]. Вскоре тройка вышеупомянутых городов образует триумвират городов государств северного Юкатана, известным под названием Маияпанская лига (XI–Xill вв. н. э.).
«Эль-Кастильо» обладает еще одной интересной особенностью. У подножия центральной лестницы юго-западной грани пирамиды находятся две большие головы пернатых змей. В вечера равноденствий и близких к ним дней игра света и тени создает полное впечатление, что мы видим гигантскую змею, улегшуюся по всей длине центральной лестницы сверху вниз. Эта призрачная змея видна еще лучше в профиль, в виде волнистой линии с каменной головой внизу. В мифах центральноамериканских индейцев Пернатый Змей был символом единства земного и небесного.
«Караколь» Чичен-Ицы построена между 850 и 1000 гг в виде башни, помещенной на двух находящихся друг на друге прямоугольных платформах. Ее небольшие прямоугольные окна направлены на важные астрономические пункты на небосводе — точки восхода и захода Солнца и Луны в переломные дни времени года.
И все же больше всего Чичен-Ица прославилась Священным колодцем, или Колодцем жертв, — гигантским круглым колодцем диаметром свыше 60 м Его отвесные стены, сложенные из пластов известняка, круто обрываются вниз: от края колодца до поверхности воды около 21 м и от поверхности мутно-зеленой воды до дна — более 10 м.
Пугающая красота этого «бездонного» колодца-омута, вероятно, вызывала у жителей Чичен-Ицы панический страх. Именно здесь, задабривая всемогущих богов, майя издавна совершали ритуальные обряды и жертвоприношения, в том числе человеческие.
С X по XIII в. Чичен-Ица играла главенствующую роль на всем полуострове Юкатан. А дальше, согласно майяской книге пророчеств «Чилам Балам», произошло следующее.
В конце XII в. на полуострове осложнилась политическая обстановка. Правители Чичен-Ицы резко увеличили дань, взимаемую со своих соседей. Особое негодование вызывал у жите лей подвластных городов и селений регулярный кровавый обряд человеческих жертвоприношений в Священном колодце Чичен-Ицы. Он к тому же был очень удобным способом сведения личных счетов с соперниками. Именно так и поступил правитель Майяпана коварный Ах Меш Кук, отправив своего военачальника Хунак Кееля в Чичен-Ицу в качестве жертвы-посланца богам, по преданию, обитавшим в глубинах этого колодца. Ах Меш Кук прекрасно знал, что такие «посланцы» назад никогда не возвращаются.
И вот у края Священного колодца, на каменной платформе, начались жертвоприношения. Люди, сбрасываемые вниз, один за другим исчезали в мрачных глубинах дьявольского омута. Казалось, та же участь ждет и Хунак Кееля… Однако все произошло иначе.
Американский ученый Ч. Галленкамп так воссоздает эти события:
«Выскочив из группы сановников, он взбежал на платформу храма и на глазах у оцепеневшей от страха толпы сам бросился в колодец. Спустя несколько мгновений изумрудные воды колодца вспенились, и на поверхности появился Хунак. Он громко объявил, что лично разговаривал с богами и по воле богов он — Хунак Кеель — назначается правителем всех городов майя. Отвага Хунак Кееля покорила… толпу. Раздались крики в поддержку нового вождя. Его вытащили из колодца и объявили правителем».
Воцарившись в родном Майяпане, ставшем теперь главным городом майя, Хунак Кеель сполна рассчитался со своими врагами, подвергнув Чичен-Ицу страшному опустошению. Тольтекско-майяской столицей с этого времени становится Майяпан. Власть переходит к династии майя-тольтекских правителей Кокомов, правившей до 1461 г, т. е. до захвата власти другой майя-тольтекской династией — Шивами из Ушмаля.
Город Ушмаль мало чем уступал Чичен-Ице. Он знаменит своей изысканной монументальной архитектурой: Пирамидой Волшебника, по преданию, воздвигнутой одним из его правителей — гномом-волшебником; Дворцом Правителей, якобы построенным им же на спор всего за одну ночь; Женским Монастырем, условно названным так из-за многочисленных (около 80) одинаковых помещений, очень похожих на европейские монастырские кельи; Голубятней и др.
А вот что о нем спустя века написал К.Д. Бапьмонт, посетивший руины некогда прекрасного и могучего Ушмаля;
«…Пирамидальный храм, который называется Домом Колдуна, или Домом Карлика (другие названия Пирамиды Волшебника. — Прим. Я.Н.), хорошо сохранился. К верховной молельне ведет крутая лестница саженей в десять… Вид с пирамиды — один из самых красивых, какие мне когда-либо приходилось созерцать. Безмерный зеленый простор. Изумрудная пустыня. Четко видятся седые здания там и сям вблизи от пирамиды. Это древние руины, священные останки погибшего величия. Здесь был когда-то могучий город. Теперь это — царство растений. Они захватили все кругом. Они захватили и эти погибшие храмы и дворцы… И на верхней площадке, откуда жрецы глядели на примолкшие толпы молящихся, теперь тихонько качается под ветром красивый легкий ствол, убегающий ввысь из куста могучих листьев агавы».
Майяпан, преемник Чичен-Ицы, прославился 28 изумительными стелами и двумя кольцами очень толстых каменных стен с 12 воротами. Малая стена опоясывала ритуально-административный центр города со 140 постройками, расположенными на 6 гектарах. Внешняя шла вокруг всего Майяпана, включая и жилые кварталы с 2000–4000 постройками, где проживало около 11–12 (либо 17–18) тыс. человек. Общая длина стен составляла 9 км. Другие города Нового Царства (Тайясаль, Мани, Мотуль, Сотута, Исамаль, Коба, Экаб, Кампече, Чампотон, Хокаба, Теках, Тихосуко, Четумаль. Шпухиль, Ормигуэро, Хочоб Кабах, Сайиль, Лабна и др.), кроме Тулума, не имели таких явно оборонительных сооружений[24]. И все же Майяпан пал и был разрушен в 1461 г.
Тулум — небольшой город майя в Кинтана-Роо (восточное побережье Юкатана) был надежно защищен и самой природой и человеком: с трех сторон его окружала высокая и толстая каменная стена, а с четвертой — эффектный 13-метровый белый утес, круто обрывающийся в сине-зеленые волны Карибского мори. Общая протяженность его стен с воротами и двумя сторожевыми башнями более 721 метра, высота и толщина до 5 метров. 3 них было проделано пять ворот Укрытый с моря грозными коралловыми рифами, а с суши — непроходимыми болотистыми джунглями, Тулум и годы спустя после высадки на Юкатане испанских завоевателей был неодолимой крепостью майя.
Под влиянием тольтеков города и архитектура майя изменились. Творения местных архитекторов, скульпторов и художников уже не могут сравниться с наивысшими достижениями великолепного майяского искусства Древнего Царства. Культура стала проще, жестче и более варварской по облику. Основной упор делался не на совершенстве формы, а на лаконичной монументальности. Города застраивались хаотично. Меньше возводилось грандиозных пирамид и стел, зато появились колоннады, фасады зданий начали украшать мозаиками из тесаного камня (некоторые части этих мозаик достигают в длину 1 м и весят до 80 кг!) и масками в виде ягуаров, змей. Резко увеличивается число военных сцен, изображенных на памятниках. Дух войны пришел на смену мирной жизни.
Наиболее часто встречается изображение популярного у майя-тольтеков бога дождя — Чак Моля. Обычно скульптура Чак Моля устанавливалась на площади и представляла собой лежащую на спине мужскую фигуру, голова и колени которой приподняты вверх. В центре живота находилось небольшое квадратное углубление для жертвенной крови. Внутри зданий появились винтовые лестницы, как, например, в башне-«обсерватории» (караколь) в Чичен-Ице.
Война играла серьезную роль в жизни майя. Их военное искусство совершенствовалось на протяжении многих веков, но так и не достигло таких высот, как в Старом Свете. Майяские города-государства часто воевали друг с другом, например, Тикаль с Наранхо, чья многолетняя вражда (с 693 по 698 гг.) известна как Первая Петенская война. Войны не были затяжными и, скорее, походили на набеги, предпринимаемые для захвата пленных, которых превращали в рабов и заставляли работать на стройках в городах и на плантациях знати, или для уничтожения посевов противника, грабежа караванов носильщиков, несущих дань во враждебные города и т. п. Земли захватывали лишь в пограничной полосе. Захваты городов не практиковались, так как сломить сопротивление населения, укрывшегося на пирамидах, было почти невозможно. К тому же из-за отсутствия тягловых животных военные отряды майя не могли вести длительных боевых действий: их сроки определялись продовольственными запасами, взятыми с собой в заплечных мешках (обычно 5–7 дней пути). Очень ценной добычей считались предметы роскоши и ценные изделия, особенно из нефрита.
Таким образом, главной целью военной политики городов-государств был подрыв экономики врага.
Перед началом войны майя «отправляли к богам посланников» (т. е, совершали жертвоприношения), чтобы походу сопутствовал успех, В военных действиях участвовал и профессиональные воины из гарнизона города и гвардии правителя ихольканы (наемники). Армию возглавляли военачальники из аристократии. Верховным главнокомандующим считался сам правитель, но реально командовал воинами профессиональный полководец — наком (након), например родственник тикальского правителя, Т'исйах Мош, потерпевший неудачу и попавший в плен в битве с войском города Наранхо при К'антуле в 695 г Наком выбирался на три (четыре) года, в течение которых ему приходилось вести аскетический образ жизни: не вступать в половые отношения, не употреблять мяса и т. п.
Оружие, которым пользовались майя, нельзя считать особым достижением технической мысли. На протяжении многих веков существования цивилизации майя оно изменилось незначительно. Невысокий уровень развития производительных сил не позволил майя постоянно совершенствовать оружие, хотя сражения менее жестокими и кровопролитными от этого не стали, о чем свидетельствуют изображения батальных сцен, повсеместно встречающиеся на рельефах и росписях майя. Особенность эволюции оружия у майя скорее заключается в том, что в то или иное время определенный вид оружия использовался чаще, чем другой. В большей степени совершенствовалось военное искусство, нежели само оружие.
В бою майя сражались копьями различной длины (в рост человека и больше), дротиками и тяжелыми деревянными «менами», с обеих сторон усаженными плотно вделанными обсидиановыми лезвиями с острыми, как бритва, краями. В конце Нового Царства (в XV–XVI вв.) у майя появились боевые топоры из металла (сплав меди с золотом) и лук со стрелами, заимствованные у ацтеков (В разное время копья и дротики были любимым оружием знати.) Защитой рядовым воинам майя служили пухлые простеганные ватные панцири. Майяская знать носила доспехи, плетенные из гибких ветвей, и защищалась ивовыми (реже — из панциря черепахи) большими или маленькими щитами крутой либо квадратной формы. Маленький (размером с кулак) щит при этом нередко применялся как ударное оружие, недаром майяский иероглиф таах переводится как «сбивать ударом». Волосы перед сражением майя красили в красный цвет в знак готовности умереть, но победить! Для устрашения врага воины майя надевали одинаковые шлемы в виде морд с разинутыми пастями ягуара, реже каймана.
Обычно нападали внезапно, на рассвете, когда притуплялась бдительность часовых: врывались в лагерь противника с устрашающими криками, сражаясь с леденящей душу жестокостью. Победители подвешивали к своему поясу голову убитого врага, вырывали у мертвых врагов челюсти и, очистив их от мяса, хвастали ими во время праздника победы. После победы военачальников, украшенных пышными плюмажами, торжественно вносили в родной город на плечах. За ними следовали воины с трофейными головами врагов за спиной и музыканты. Удачные сражения увековечивали, изображая на стелах.
Так они и воевали — по очереди совершая набеги друг на друга.
Тольтекское влияние наложило свой отпечаток на дальнейшее развитие культуры майя. В скульптуре и живописи начинают прослеживаться некоторые черты упадка. Зато математика, астрономия и другие науки, наоборот, совершенствовались достигнув непревзойденных в древней истории Нового Света высот. Нелегко решить, какое из научных достижений майяского гения (письменность, математику или астрономию) следует поставить на первое место. Начнем с письменности…
Известно лишь несколько экземпляров рукописей майя. Все они написаны на бумаге, изготовленной из луба фикуса, поверхность которого покрывалась клейким составом и белой известью, что напоминает древнейшие методы выделки бумаги, существовавшие в Китае и Японии в V–VIII вв. На подготовленную таким образом поверхность с обеих сторон с помощью волосяной кисточки растительными и минеральными красками наносили сложные иероглифические знаки и многоцветные рисунки. После написания текста и выполнения рисунков манускрипт складывался наподобие веера, складки как бы отделяли одну страницу от другой. «Книгу» помещали в деревянный или кожаный футляр.
Один из манускриптов майя хранится в Государственной библиотеке Дрездена и поэтому носит условное название Дрезденский кодекс[25]. Он представляет собой копию XI в., сделанную с оригинала VIII в., и посвящен астрономии, в нем на 74 страницах имеются указания на затмения Луны и Солнца и др. Другой документ — Кодекс Тро-Кортезианус, или Мадридский кодекс, — 112-страничное пособие (начало и конец утеряны) по астрономии, написанное для жрецов и содержащее также указания по земледелию, охоте, пчеловодству и т. п. Он создан не ранее XV в. Еще один манускрипт (сильно потрепанный и разрозненный) — Кодекс Пересианус, или Парижский кодекс[26]. По сохранившимся фрагментам (24 страницы) удалось установить, что в нем описываются божества и религиозные церемонии майя. Он создан раньше Мадридского (XIV в,?), но позднее Дрезденского.
Тексты в рукописях майя богато иллюстрированы рисунками. Причем в Дрезденской рукописи рисунки, среди которых немело эротических сцен, выполнены на более высоком художественном уровне, чем в двух других. История этих трех случайно сохранившихся рукописей в точности неизвестна. Не исключено, что они попали в Европу в качестве индейских редкостей, посланных во времена конкисты испанскому королю Карлу I.
Долгое время иероглифы майя не поддавались разгадке. Только в середине XX в., в 1951 г., выдающийся советский ученый Ю.В.Кнорозов расшифровал письменность майя[27].
Вероятно, письменность майя была наиболее развитой в до-испанской Америке, так как древнеперуанские изображения на бобах фасоли, ткани (?) и возможно чашах, очевидно, следует рассматривать не как зачатки письменности, а как своеобразные системы сохранения сведений.
Математика. Сегодня мылишь изумляемся мудрости народа майя, сумевшего практически в одиночку подняться на недоступные вершины абстрактного математического мышления, одновременно приспособив его к своим конкретным, земным нуждам, Средневековая Европа еще считала по пальцам, когда гениальные математики древних майя ввели понятие нуля и оперировали бесконечно большими величинами.
Древние майя пользовались двадцатеричной системой счисления. Почему именно число 20 наряду с единицей стало основой счета майя, сейчас невозможно установить с достаточной достоверностью. Можно лишь предположить, что сам человек был для древних майя той идеальной математической моделью которую они взяли за единицу счета. Действительно, что может быть естественней и проще, коль скоро сама природа «расчленила» эту единицу «счета» на 20 единиц второго порядка по числу пальцев на руках и ногах?
Европейцы, как и подавляющее большинство других народов мира, пользуются сейчас так называемой арабской цифровой системой, созданной в Индии лишь в V в. н. э. В соответствии с этой системой — ради справедливости ее следовало бы назвать индийской — мы расставляем цифровые знаки горизонтально — строчечным способом, применяя «позиционный принцип» — одно из замечательных достижений человеческого разума. Это значит, что цифры стоят друг за другом в строгом порядке слева направо от первой позиции к последующей, а именно: единицы, десятки, сотни, тысячи и т. д.
Древние майя также пришли к использованию позиционного принципа, причем почти на целое тысячелетие (!) раньше Старого Света. Однако запись цифровых знаков, образующих число, они стали вести не горизонтально, а вертикально, снизу вверх, как бы возводя некую «этажерку» из цифр.
Поскольку счет был двадцатеричным, каждое начальное число следующей верхней позиции, или порядка, было в двадцать раз больше своего соседа с нижней полки «этажерки майя» (если бы майя пользовались десятеричной системой, то число бы было больше не в двадцать, а только в десять раз). На первой позиции (полке) стояли единицы, на второй — двадцатки и т. д.
Майя записывали цифровые знаки в виде точек и тире, причем точка всегда означала единицы данного порядка, а тире — пятерки:
В приведенной «таблице» не хватает двадцатой цифры. Но это уже не 20, ибо у майя 20, так же, как у нас 10, было не цифрой, а составным двузначным числом. Двадцатой цифрой счета древних майя был нуль, и изображался он в виде стилизованной раковины — <@>.
В двадцатеричной системе, использующей понятие нуля, первым двузначным числом могло быть только число 20. Так оно и было. Но как изобразить его? И майя решают эту задачу необычайно просто: над раковиной-нулем они рисуют точку, т. е. первую цифру своего счета. Новый знак — он изображался так: обозначал начальную единицу счета второй позиции (или второй полки) многозначного числа (многополочной «этажерки»), Чтобы не изображать каждый раз сложный рисунок раковины-нуля, майя простоты ради поступали следующим образом: (20) —!- (1) =, что соответствует числу 21 в нашем представлении.
В нашей десятеричной системе имеются девять цифр и ноль. Майяская же состоит лишь из двух: точки и черты, а также ноля. Изобретение этого знака в столь далекую эпоху поднимает магматический гений майя на удивительную высоту. Это означало величайший прорыв в области абстрактного мышления. Недаром Диего де Ланда отмечал способность майя легко оперировать громадными числами:
«Их счет ведется по 5 до 20, по 20 до 100, по 100 до 400 и по 400 до 8000… У них есть другой счет, более длинный, который они продолжают до бесконечности, считая 8 тысяч 20 раз, что составляет 160 тысяч, затем, возвращаясь к 20, они умножают 160 тысяч на это число и так продолжают умножать на 20, пока не получат громадной цифры. Они считают на земле или на чем-либо гладком».
Все вычисления майя производили при помощи простого прибора типа абаки, где счетными единицами были семена какао, цветные камешки и т. п. Они оперировали очень большими числами, например, на стеле № 10 в Тикале указано 1.841.641.600 дней, т. е. 5 млн лет!
Следует отметить, что сложные математические расчеты с применением многозначных чисел у майя были в основном связаны с астрономическими вычислениями, которые лежали в основе календаря[28]. Точный календарь был необходим для ведения земледельческих работ. Любопытная деталь — майя умело совмещали два календаря: религиозный, или «цолькин», из 260 дней (состоявший из 13-дневной недели и 20-дневного месяца) и солнечный, или «хааб», из 365 дней, или восемнадцати 20-дневных месяцев, где к последнему в конце добавлялось 5 дней, считавшихся несчастливыми. По точности исчисления майяский календарь ближе всего к современному. Ни у одного народа не только Нового, но и Старого Света не было тогда такого точного календаря! Для примера сравним данные о протяженности года наиболее известных календарей:
Таким образом, неточность в их календаре сводилась к ошибке лишь в одни сутки на каждые 10 тыс. лет!
Что и говорить, астрономические достижения майя поражают и сегодня. Так, лунный месяц, вычисленный звездочетами Паленке, равен 29,53086 суток, т. е. длиннее фактического, продолжительность которого определена при помощи современных вычислительной техники и астрономического оборудования, всего лишь на 0,00027 дня! А вот их коллеги, жрецы-астрономы из Копана (в сотнях километров непроходимой чащи мезоамериканских джунглей от Паленке!), «просчитались» в другую сторону лишь на 0,00039 дня (29,53020 суток)! Значит, среднее из этих двух значений составляет 29,53053 суток, что короче принятого в настоящее время всего на 0,00006 дня!!
Так что же лежало в основе календаря древних майя? Прежде всего упоминавшаяся тринадцатидневная неделя. Дни недели записывались цифровыми знаками от (1) до (13). Вторым и третьим слагаемыми календарной даты были название дня двадцатидневного месяца — виналя, а также его порядковый номер внутри самого месяца. Счет дням месяца велся от нуля до девятнадцати, причем первый день считался нулевым, второй обозначался единицей, третий — двойкой и так до знака девятнадцать. Наконец, в дату обязательно входило название месяца (их было восемнадцать), каждый из которых имел свое собственное имя.
Таким образом, дата состояла из четырех компонентов — слагаемых:
числа тринадцатидневной недели,
названия порядкового номера дня двадцатидневного месяца,
названия (имени) месяца.
В записи, озвученной на русский язык и транскрибированной буквами нашего алфавита и арабскими цифрами, дата из календаря майя выглядела бы, например, так: 4 Ахав 8 Кумху. Это означает четвертый день тринадцатидневной недели, одновременно являющийся днем Ахав, порядковый номер которого внутри двадцатидневного месяца восьмой; сам же месяц называется Кумху.
Известно, что любая дата современного григорианского календаря, которым пользуется подавляющее большинство населения земного шара, повторяется ровно через год, например 16 июля, 19 января, 29 января. Исключение составляет только 29 февраля — эта дата повторяется лишь каждое четырехлетие, т. е. в високосный год. Однако если мы возьмем григорианскую дату в ее полном виде, включающем не только название месяца и порядковый номер (число) дня, но и название дня недели, на который он приходится (понедельник, вторник, среда и т. д.), такая дата, как показывает математический расчет, повторится во всех этих трех компонентах уже не через год, а через пять либо шесть (если не было бы високосного года, то всегда через семь) лет.
В григорианском календаре название дня недели практически не играет сколько-нибудь существенной роли. В самом деле, если известно, что такое-то историческое событие имело место, например, 1 января, то для определения времени, прошедшего с этого дня, нужно знать не название совпадающего с ним дня недели, а год от начала (или до начала) новой эры.
Календарная дата 19 января 1957 года есть абсолютная историческая дата, и только тот, кто страдает мистикой и подвержен суеверию, может заинтересоваться, не был ли этот день, скажем, вторником или средой. Конечно, при нужде можно путем несложного расчета установить и эту подробность, однако, повторим, она ничего существенного не прибавит к нашим знаниям.
Совершенно иначе обстоит дело с датировкой дней по календарю майя. Присутствие в дате каждого из четырех слагаемых компонентов абсолютно обязательно. Если одно из них отсутствует, отсутствует и сама дата. Все дело в том, что 4 Ахав 8 Кумху, как и любая другая дата, в календаре майя может повториться только через… 52 года! Иными словами, в течение 52 лет только один день будет называться 4 Ахав 8 Кумху. только один-единственный раз четвертый день тринадцатидневной недели совпадает с восьмым днем, одновременно именуемым также Ахав, двадцатидневного месяца Кумху.
В этом и заключается главная особенность датировки у древних майя. Более того, именно она стала основой их календаря и летосчисления, обретя форму вначале математического, а позднее и мистического пятидесятидвухлетнего цикла, который принято также называть календарным кругом.
То, что любая дата календаря майя может повториться только через 52 года, подтверждает следующий математический расчет: число тринадцатидневной недели совпадает с названием дня двадцати дневного месяца только через 260 дней (13420 = 260). Название дня соответствует своему первоначальному порядковому номеру в течение одного года, ибо майя добавляли к 360 дням года, образуемым восемнадцатью месяцами (20418 = 360), пять дополнительных дней. Этим путем они получали 365-дневный год, т. е. подгоняли длину своего календарного года к длине хорошо известного им астрономического года. В результате ежегодно происходило смещение названий дней (на 5), и только через четыре года, когда из дополнительных дней образовывался целый дополнительный месяц (544= 20), восстанавливалось первоначальное соответствие между названиями и порядковыми номерами дней месяца.
Итак, название и порядковый номер дня месяца совпали через четыре года, а между тем дни тринадцатидневной недели продолжали свой самостоятельный отсчет. И тогда четырехлетний цикл сам пускается в погоню за первым днем недели. Простой математический расчет показывает, что это произойдет лишь по прошествии тринадцати четырехлетних циклов, т. е. через 52 года (4413 = 52), или 18 980 дней.
Сложность астрономического календаря майя, его невероятная точность, возможность считать на тысячи и миллионы лет в прошлое привели исследователей к заключению, что это изобретение уникальное в истории народов.
Майяский календарь строго привязан к конкретным сельско-хозяйственным работам, которые следовало проводить в каждый двадцатидневный отрезок времени года, начинавшегося с 23 декабря, т. е. в день зимнего солнцестояния, прекрасно известного астрономам майя.
Вот как назывались месяцы календаря майя:
В названиях месяцев майя очевиден смысловой и рациональный заряд. Они помогали своевременному проведению необходимых сельскохозяйственных работ во время каждого месяца — двадцатидневного трудового периода земледельца-майя.
В отличие от названий месяцев названия дней месяца не содержали подобной рациональной нагрузки, небыли связаны с какими-либо видами работ. Они плод жреческой фантазии: Имиш — «мировое дерево»; Ик, — «ветер», «дух»; Ак, баль — «ночь», «тьма», К, ан— «самка игуаны»; Чикчан— «большая змея»; Кими — «смерть»; Маник —?; Ламат— непонятно, может, «блестеть»?; Мулук—?; Ок — знак, изображающий уши животного; Чуэн — «мастер», «ремесленник»; Эб — «мелкий дождь»; Бен — что-то типа слова «хижина»; Иш — «ягуар»; Мен — возможно, означает «строить»; Киб — «воск»; Кабан — «землетрясение; Эсанаб — «наконечник копья»; Кавак — «буря», «дождь»; Ахав — «владыка».
Солнечные и лунные затмения вызывали у майя суеверный ужас. Умея рассчитывать наступление затмения и делая вид, что они могут его контролировать, жрецы ловко использовали свои знания, чтобы держать простой народ в страхе и повиновении.
Человечеству, как известно, свойственно периодически (особенно в конце тысячелетий) беспокоиться оконце света. Сегодня на рубеже тысячелетий оно в очередной раз стало живо интересоваться этой «проблемой». Поскольку знаменитый Нострадамус по этому поводу ничего убедительного написать не успел, то в качестве едва ли не основного аргумента активно используется долгосрочный календарный прогноз майя о «конце света» 23 декабря 2012 г. Но это уже отдельная история, выходящая за рамки данной книги…
Астрология и зодиак майя. Жрецы майя были сведущи в метеорологии и особенно в астрологии. В астрологических прогнозах очень важное значение майя придавали луне: если при убывающей луне были противопоказаны любые новые начинания, то растущая луна, по их мнению, наоборот, обеспечивала удачу в решении всех проблем; новолуние снижало активность и жизнестойкость, а полнолуние давало противоположный результат — максимально обостряя интуитивную и творческую деятельность человека.
Год у майя был символом и отражением всей жизни человека — от рождения до смерти. Центральной фигурой майяского зодиака являлся Млечный Путь — яркая светящаяся полоса на ночном небе, формой напоминающая рептилию с разинутой пастью, которая делила зодиакальный круг на две половины: условно говоря, южную, или живую («мужскую»), и северную, или мистическую («женскую») — В отличие от традиционных 12 созвездий Старого Света, майя выделяли на небе пояс из 13 зодиакальных созвездий. Особое мистическое место было отведено тринадцатому созвездию — Летучей Мыши (в Старом Свете — Змееносец), соединяющей в себе признаки млекопитающего и птицы[29].
Слева от Летучей Мыши (центра Галактики) — в живой половине зодиакального круга — по часовой стрелке располагались созвездия млекопитающих: Кабан (у нас — Стрелец), Олень (Козерог), Обезьяна (Водолей), Ягуариха с ягуарятами или Сука со щенками (Рыбы), Белка (Овен). По другую сторону пояса, справа от Летучей Мыши, против часовой стрелки расположены птицы, рептилии и скорпион — созвездия так называемых «связников» между мирами; Лягушка (Скорпион), Попугай (Весы), Удав или Пернатый Змей (Дева). Сова (Лев), Скорпион (Рек), Черепаха (Близнецы) и Гремучая Змея (Телец).
Созвездие Оленя (22.12–20,01) расположено в живой части Зодиакального круга первым. Млекопитающее олень принадлежит к миру живых, где все ясно — здесь встает и светит солнце, здесь тепло, существует пространство, время, предметы, растения и животные, а сам человек рождается, живет в постоянных грудах, вступает в брак и обзаводится детьми. Родившиеся в этом месяце отличаются, с одной стороны, связью с традициями, а с другой — такими положительными качествами мужского характера, как стремление к новому, к совершенствованию существующего. Будучи зачатыми под созвездием Попугая, они правдивы, у них развито чувство справедливости. В этот период года рекомендуется ориентироваться только на земные заботы.
Февраль проходит, согласно зодиаку майя, под знаком Обезьяны (21.01–19.02). Этот знак, как и предыдущий, принадлежит живой части мироздания. Обезьяна символизирует жизненную энергию, неутомимое упорство и некоторую бестолковость и неорганизованность, Знак предопределяет избыточность усилий для достижения любых результатов. Родившиеся в этот период люди наследуют все «обезьяньи» признаки. Вместе с тем зачатые под Гремучей Змеи, они порой пользуются ее интуитивной мудростью. В целом характер людей-Обезьян сориентирован на «мужской» тип поведения. В этом месяце следует быть особенно бдительным в момент зачатия ребенка, поскольку душу доставляет именно Обезьяна, которая всегда может что-нибудь напутать и доставить бесценный груз не туда, куда надо. В этом случае дети рискуют появиться на свет не со своей душой, что обрекает их на постоянное чувство неустроенности. Майя считали, что во всех неприятностях, происходящих в этом месяце, виновата Обезьяна — она все перепутала и тем самым обрекла дело (затею) на провал Поэтому в этом месяце следует быть особенно внимательным в делах, вплоть до мельчайших деталей, чтобы Обезьяна не подсунула чего-то ненужного.
Ягуариха с ягуарятами (20.02–20.03). Знаком этого месяца считалась мать ягуариха со своими ягуарятами, т. е. детьми* близнецами. Этот единственный женский знак в «мужской» половине зодиака майя — символ заботливой матери, действующей при необходимости предельно жестко. Родившиеся под знаком Ягуарихи были зачаты под созвездием Черепахи, находящейся в «женской»» части Млечного Пути, и потому обладают особым интуитивным видением, часто стремясь к постижению эзотерических знаний. Женщины этого знака удачней реализуют себя нежели мужчины, которым достаются по преимуществу характеристики незрелых ягуарят: болтливость, несамостоятельность, необязательность, любовь к сказкам. Женщины же успешно сочетают в себе мужское и женское начала. Одиночество противопоказано родившимся под этим знаком, так как Ягуариха без заботы о ближних обречена на жалкое существование. Ягyapиxa следила за тем, чтобы на земле всего было вдосталь, однако изобилие требует тщательного отбора. В этом месяце следует внимательно присматриваться к тому, что «плывет тебе в руки»: радоваться и принимать, если это что-то нужное, и решительно избавляться, когда вещь или явление таят в себе потенциальную опасность или просто не «ложатся на душу». И если на протяжении всего правления мамаши-Ягуарихи вы сделали правильный выбор, то в третьей декаде месяца можно спокойно встречать день весеннего равноденствия, благоприятствующий реализации ваших решений.
Белка (21.03–20.04) завершает живую половину зодиака. Доверчивая, безобидная, невзрачная Белка, которую всякий может обмануть, хлопочет об осуществлении появившихся в прошлом месяце замыслов, удивительным образом, в первую очередь благодаря своему упорству, выходя из самых сложных переплетов. Люди, родившиеся под этим знаком, гармонично сочетают в себе мужское и женское начала. С одной стороны, они способны решать все проблемы, легко обращаясь к интуиции и предчувствиям, чего от них решительно никто не ожидает. С другой, будучи зачатыми под знаком Скорпиона, они скептичны и трезвы в оценке реальности. Благодаря неутомимому труду, они накапливают в тайниках души опыт и мудрость, которые в один прекрасный день приводят к казалось бы необъяснимым успехам. В этом месяце следует закреплять успех, не предаваясь сомнениям, и твердо идти вперед. Однако следует помнить, что Белка не терпит лицемерия, и потому при ней опасайтесь лгать— иначе ждать беды.
Майя считали, что созвездие Гремучей Змеи (21 04–21.05) открывает новый этап в жизни (начинается период влияния «связников» между мирами): время получения первых результатов всех предыдущих усилий. У родившихся под этим созвездием преобладает выраженная мужская модель поведения, с присущим ей не всегда оправданным риском. Кроме того, дата зачатия, приходящаяся на созвездие Совы, предопределяет избыток честолюбия и амбициозности. В начале мая людям необходимо быть особенно осторожными, обращая внимание на малейшие признаки всякой угрозы — в это время мы проходим мимо погремушки на хвосте Змеи, и если мы не услышали ее шума, то в дальнейшем все может обернуться непоправимой бедой И хотя твердость поведения и готовность отразить опасность способны избавить от змеиных укусов, только люди, обладающие магнетическими способностями, могут позволить себе поступать решительно. Змеи вынуждены им подчиниться, и потому власть таких людей становится практически неконтролируемой.
Знак Черепахи (22.05–21.06) весьма противоречив: он влечет одновременно в будущее и прошлое, в радость и тоску, в оптимизм и пессимизм, в свет и ночь, в логику и интуицию, в болтливость и молчание, в ненависть и любовь. Люди, родившиеся под этим знаком, глубоко связаны с мистическим началом, что подкрепляется их зачатием под созвездием Пернатого Змея. Именно им присущи постоянные поиски оптимального полового партнера, и остановить их в этом очень трудно. Поэтому им следует почаще оглядываться на обстоятельную Черепаху, чтобы не слишком зарываться в своих метаниях. Вместе с тем, оказавшись под покровительством Черепахи, можно ничего не опасаться и пускаться в самые рискованные авантюры. Черепаха надежно укроет от опасности и выведет к свету из любой передряги. Заметим, однако, что в первые дни этого зодиакального периода, считали майя, не следовало вступать в конфликты и выяснять отношения, так как велика опасность депрессий и даже психических заболеваний. Дети, родившиеся в первые дни этого периода, обречены на метания и неустроенность, постоянные поиски своей сущности.
Задравший хвост Скорпион (22.06–23.07) останавливает безоглядные метания предыдущего месяца. Подошло время осмыслить все, что происходило в первой половине года, а затем отменно повеселиться. День начинает уступать тьме, а год идет на убыль. Рожденные под знаком Скорпиона, с одной стороны, все еще сохраняют внезапные и не очень ясные связи с мистическими мирами, а, с другой, будучи зачатыми под знаком Солнечноглазого Попугая, реально воспринимают жизнь. В этот период смутные мечтания и неясные надежды на будущее чередуются с утратой иллюзий и попытками осознать прошлое. Однако неуверенность в понимании себя и своего отношения к окружающему миру могут привести к утрате способности реалы-но оценивать свои дела. Есть опасность замкнуться и начать агрессивно защищаться от окружающего мира, даже если в этом нет никакой необходимости Пока Скорпион на небе, лучше всего выждать, не принимая решений
Сова господствует на небе с 24.07 по 23.08. Майя считали, что, будучи птицей ночной, она связана с луной, что позволяет ей использовать всеобщий мистический опыт, Люди, родившиеся под покровительством Совы, стремятся достичь совершенства в каком-либо ремесле, познать самые древние знания и умеют использовать их для своих непомерных амбиций. Родившиеся под этим созвездием были зачаты под созвездием Жабы. Они должны остерегаться развития в себе некоторых не очень приятных женских качеств: самолюбования, завистливости и излишнего внимания к сексу. В делах к этому месяцу достигался пик силы, зрелости, творчества и жизненной энергии. Наступало время пожинания плодов и достижения определенного положения в обществе. Сова всегда самодовольно наблюдает сверху за происходящим на земле, и в этом ее самое слабое место: она настолько увлечена собой, что способна полностью оторваться от окружающей действительности и даже упустить достигнутое.
Родившиеся под знаком мудрого Пернатого Змея (24.08–23.09), стремятся к систематизации накопленных человечеством знаний. Однако знаки, под которыми они были зачаты, определяют два несхожих типа характера. Если зачатие произошло в самый мистический момент года, т. е, под знаком Летучей Мыши, то этим людям могут быть свойственны гениальные откровения Зачатие под знаком Кабана определяет наличие резких мужских качеств в характере, жизнерадостность и упорство в достижении поставленной цели, Все, что делается в этом периоде, имеет шанс обрести бессмертие. Этот период особенно хорош для того, чтобы начать готовить себе смену и воспитывать преемников.
Под знаком Солнечноглазого Попугай (24.09–23.10) день все быстрее становится короче ночи, а год направляется к своему завершению. Попугай восседал, согласно представлениям древних майя, на вершине мирового дерева и следил за гармонией отношений между людьми, а также приглядывал, чтобы мир мертвых не вторгался раньше времени к живым. Попугай, в отличие от лунной птицы Совы, всегда представлял божество соп-нца и потому родившиеся под этим знаком обречены на земные заботы без всякого намека на мистику. Олень, под знаком которого происходило зачатие, вносит элемент добропорядочное-ти и стремления к сохранению традиций. Дела в э гот период должны достойно продолжаться, наращивая обороты и расширяясь. Попугай — птица мудрая, умеющая повторять умные фразы, и потому в этот период особенно полезно в сложных вопросах обратиться за советом к более опытным людям Вместе с тем необходимо помнить, что, несмотря на всю свою мудрость и долгожительство, Попугай всегда занимает активную жизненную позицию, «режет правду в глаза», чем заслуженно сыскал себе славу существа склочного и хлопотливого. И потому не удивляйтесь, что в этот месяц выплывет на свет божий кое-что из того, что вам хотелось бы скрыть. А это, как известно, влечет за собой постоянную возможность скандала.
Рожденные под созвездием Жабы (24.10–22.11) отличаются невозмутимостью и поступают так, как считают нужным, не оглядываясь на окружающих. Будучи зачатыми под знаком Обезьяны, эти люди не впадают в панику при необходимости выбора. Толстой, самоуверенной Жабе не пристало суетиться, и потому в этот период вам обеспечено обстоятельное развитие успеха во всех ваших делах. Поскольку Жаба олицетворяет собой символ плодовитости, это самый удачный период для обдумывания планов на будущий год и выдвижения новых идей и предложений — как сиюминутных, так и долгосрочных. Однако всегда надо помнить: из большого количества икры, что мечет Жаба, выживает лишь очень малая часть зародышей, следовательно, лучше позаботиться не о количестве, а о качестве того, что вы производите в ноябре. Не следует забывать и того, что существуют ядовитые Жабы, поэтому, если вы не очень уверены в себе, будьте на всякий случай осторожны в новых знакомствах.
На конец ноября попадает особое, тринадцатое созвездие зодиака майя — созвездие Летучей Мыши (23.11–30.11), обычно соответствующее началу традиционного Стрельца. Созвездие приходится на центр нашей Галактики — это разинутая пасть рептилии, считавшаяся прямым выходом в иную реальность Вселенной. По представлениям майя, здесь находится память о происхождении жизни и сами ее истоки. Поэтому родившиеся в конце ноября люди — совершенно особые, божественные сущности, выполняющие некую специальную, зачастую не осознаваемую ими в этой жизни задачу. По сути, их порождает Космос В конце ноября контакты с этими «инопланетянами» бывают особенно полезны. Да и все, что происходит в этот период, преисполнено особым смыслом, который как важную подсказку свыше необходимо осознать для принятия единственно верного решения.
Последний месяц года проходит под знаком настоящего самца — Кабана (1.12–21.12). Рожденные под этим знаком обладают сугубо мужскими характеристиками: активное сексуальное поведение, безразличие к своему многочисленному потомству, самодовольство, сытая жизнерадостность либо голодная агрессивность, постоянный поиск приключений, драчливость, риск и отвага, полное отсутствие изысканности. Однако случаются и парадоксальные исключения: связь по зачатию с Пернатым Змеем иногда производит на свет эстетствующих интеллектуалов, которые весьма неуютно ощущают себя в этом мире. Если в предыдущем месяце вы сделали верный выбор, то сейчас можете с уверенностью готовиться к реализации ваших планов и даже при необходимости идти напролом. Кабан поможет вам в этом.
Браки майя заключали с оглядкой на звездные (зодиакальные) «характеристики» супругов. При этом они руководствовались следующими принципами, весьма простыми и логичными. Четыре знака Зодиака (Кабан, Белка, Лягушка и Гремучая Змея) считались универсальными, легко сочетаемыми со всеми остальными знаками из-за своего, условно говоря, «пограничного» расположения в майяском зодиакальном круге, т. е. на границах «мужской» и «женской» половин, а значит, и наличия некоторых взаимодополняющих черт на все случаи жизни, Остальным знакам Зодиака рекомендовалось «выбирать» себе «половину» из противоположной половины зодиакального круга майя, чтобы «земные», или «мужские», характеристики уравновешивались «мистическими», или «женскими», и наоборот (например, Олень и Сова, Обезьяна и Попугай и т. д.). Не поощрялись браки между знаками из сугубо «мужской» либо сугубо «женской» половин Зодиака, поскольку у них отсутствовали взаимодополняющие черты характера (например, между Пернатым Змеем и Скорпионом или Черепахой и Попугаем). По той же причине считалось крайне нежелательным заключать браки между людьми одного знака. Особое положение было у двух представителей майяского зодиака — Ягуарихи с Ягуарятами и Летучей Мыши. Первый (особенно женщины) был весьма популярен из-за обилия положительных характеристик добропорядочного семьянина, а второй, наоборот, считался крайне неудобным партнером в браке, в основном по причине своей непредсказуемости и гениальности. С гениями, как известно, жить непросто: они живут совсем в других измерениях, нежели простые люди. Творцы люди более чем своеобразные! Впрочем, вполне возможно, что могли существовать и счастливые исключения. Ведь это жизнь, а в ней случается все что угодно.
И, последнее из области астрологии майя. Исключительно важное значение придавали майя зодиакальному знаку зачатия, т. к. ребенок должен был наследовать душу того из своих кровных родственников, чей знак рождения совпадал со знаком зачатия ребенка.
Владея астрологическим календарем, майя пытались предсказывать характер еще не родившегося человека. Считалось, что люди, родившиеся в день Ишим, будут распутными, Ак' баль — бедными, К’ан — мудрыми, Кими — убийцами, Ик, Имиш или Ок — прелюбодеями, Чуэн или Мен — искусными ремесленниками, Эцнаб — знахарями и т. д. Кроме того, от дня рождения зависело, будет ли благополучным будущее человека или нет. Но судьбу можно было «обмануть», договорившись со жрецами, чтобы они зафиксировали не день рождения, а день принесения ребенка в храм.
Почти у каждого майя было четыре имени. Первое имя — данное при рождении, второе — фамилия или имя отца, третье — фамилия отца + фамилия матери, и, наконец, четвертое имя — характеризовало внешний вид его носителя, т. е. было чем-то вроде прозвища.
В борьбе с различными недугами (от эпилепсии до малярии) применялось более 400 видов лекарственных снадобий. Естественно, кроме различных лекарств растительного происхождения (для них нередко создавались специальные ботанические сады), широко использовались и иные. Вот лишь некоторые из них: при кожных заболеваниях употребляли толченые осиные гнезда; для ускорения родов или устранения менструальных задержек — размельченный хвост опоссума; при кровавой рвоте— питье из пережженных перьев красного попугая-кардинала; для снятия полового возбуждения рекомендовали мясо ягуара; при сильном ударе в грудь пили напиток из человеческой мочи, в которой было сварено несколько ящериц; при ранах и ссадинах применялся белок птичьих яиц; при кровоизлиянии в глазах — свежее мясо, кровь, женское молоко; при опухолях и язвах— слюна беременных женщин, рога различных животных и сажа; при простуде — утренняя роса селитра. Большинство лечебных средств принималось с перцем, медом и другой пищей.
Примечательно, что пищевые продукты и медицинские снадобья в майяской врачебной практике делились на «холодные» и «горячие» из-за предполагаемого охлаждающего или горячительного воздействия на больного. Так, больной лихорадкой должен был принимать «холодные» пищу и медицинские «пре-параты», а роженицы — «горячие» и т. п.
Больных майя лечили с помощью не только разнообразных лекарств, кровопусканий, массажей, ингаляций и паровых ванн, но и всевозможных заклинаний. Майя владели искусством хирургического лечения. Познавать анатомию человека им, несомненно, помогали многочисленные жертвоприношения. В результате в области гинекологии они знали значительно больше, чем наиболее искусные медики в Старом Свете. Обсидиановыми ножами майя вскрывали нарывы, удаляли опухоли, снимали катаракту, осуществляли… трепанацию черепа. Раны зашивали с помощью волос. Для обезболивания применялись наркотики (их также использовала знать в ритуалах и др.), которые получали из семян растений и грибов. Некоторые майяские лекарства вошли и в европейскую медицину, например рвотные, слабительные и мочегонные.
Вполне понятно, что при таком развитии медицины у майя существовала и врачебная специализация. Не исключено, что достижения майя в медицине во многом способствовали их долголетию, отмеченному первыми испанскими хронистами.
Высокого мастерства майя достигли в пластической хирургии. Они умели, подпиливая зубы с помощью камня, придавать им особую форму и инкрустировать их при помощи вещества, близкого к цементу, кусочками нефрита, бирюзы, раковин (последнее считалось привилегией сановников и жрецов), могли исправить поврежденный нос и даже придать ему новую форму.
Широко была распространена у майя и окраска тела и лица: перед военными действиями, к праздникам и т. п. Наиболее распространенными цветами являлись желтый (пленники), красный (воины), черный (Юноши, не вступившие в брак) и синий (жрецы). Краски были стойкими и держались на теле несколько дней. Судя по всему, они имели и практическое значение: защищали кожу от солнца, холода и москитов Женщины соединяли краски с благовониями. Наиболее популярным составом была пурпурная краска, смешанная с очень пахучей, липкой и стойкой камедью. Этой смесью они смазывали груди и прочие интимные места, что делало женщин нарядными и надушенными в течение многих дней. Особенно «увлекались» таким «макияжем» дамы легкого поведения — гуатополи.
Представления о физической красоте у майя несколько отличались от европейских. Так, косоглазие расценивалось как признак красоты, поэтому его развивали у ребенка с помощью каучукового шарика, подвешенного на пряди волос прямо перед глазами. Подобно многим народам Америки, майя искусственно деформировали лобную кость черепа, придавая ему удлиненную форму. Для этого ко лбу младенца плотно прибинтовывали деревянную дощечку. (Вполне естественно, что из-за подобных операций некоторые дети погибали.) Майя полагали, что удлиненная форма головы придает им благородный вид, к тому же за лоб такой головы было удобнее зацеплять лямки от переносимых за плечами тюков. Деформация черепа, причем не только наиболее распространенная лобная, но и затылочная и даже вертикальная, т. е. лобно-затылочная, практиковалась во всех слоях майяского общества.
И мужчины и женщины носили длинные волосы, уложенные в различные прически. Обычно передняя часть головы оставалась безволосой; мужчины даже обжигали ее, чтобы не росли волосы. Мужчины высоко взбивали волосы, оставляя сзади небольшой хвостик, похожий на кисточку. Воины носили косу вокруг головы, конец которой свешивался на спину. Девушки имели две или четыре косы; у замужних женщин прическа была более сложной. Бритье волос у обоих полов служило наказанием за проступок средней тяжести либо когда обвинение не могло быть абсолютно безоговорочным. Бород майя обычно не носили: матери с детства прижигали мальчикам подбородки и щеки полотенцем, смоченным в кипятке, в результате чего борода не росла. Зато весьма популярны были очень густые брови.
Таким образом, майяский идеал красоты был примерно таким: узкие, с выдающимися скулами лица, крупный, загнутый книзу нос, вытянутый назад и подчеркнуто уплощенный лоб, удлиненные (косые) глаза, маленький рот, выступающий закругленный подбородок.
Мужчины из простонародья ходили в набедренных хлопчатобумажных повязках и сандалиях из кожи. Женщины одевались в широкие (обычно белые) накидки типа плаща, богато украшенные вышитыми геометрическими узорами, и закутывали голову платком, нередко нарядным. Чем выше было их социальное положение, тем тщательнее они «укрывались» от посторонних глаз.
Если простые индеанки майя носили лишь небольшой передничек, т. е. ходили с обнаженной грудью, то аристократки надевали не только некое подобие — «бюстгальтера» в виде широкой ленты, крест-накрест пропущенной под мышками и завязанной на шее, но и «нижнее белье»: ленту, плотно обернутую вокруг талии, пропущенную между ягодицами и завязанную спереди. Обычно женским украшением служили диски, изготовленные из особого вида раковин, нашитые на края одежды, при движениях они производили мелодичное позвякивание. Нанизанные на нитку раковины носили и как ожерелья, и как ручные и ножные браслеты.
Аристократия и жречество облачалась в роскошные одеяния — белые плащи с яркими вышивками по краям и импозантные головные уборы из перьев тропических птиц Военная знать предпочитала короткие рубашки без рукавов из ягуаровой шкуры, плотно облегающие тело, пышные мантии (также из ягуара), богато отороченные разноцветными перьями. Наряды знати дополнялись многочисленными украшениями из нефрита, жемчуга, перламутра, раковин, перьев (у военных — зубов и лап ягуаров, крокодиловых зубов), а в позднее время — золота и меди.
В день похорон майя смотрели на ушедшего из жизни с особым страхом. Диего де Ланда отмечает;
«…Нужно было видеть их тоску и плач по своим умершим и общее горе, которое это причиняло. Они оплакивали их днем в молчании, а ночью с громкими и горестными воплями, так что слушать их было очень грустно. Они ходили в глубокой печали много дней. Они соблюдали воздержание и пост по умершему, особенно муж или жена, и говорили, что его унес дьявол, поскольку они думали, что все беды, и особенно смерть, происходят от него».
Во время похорон великих правителей вместе с ними приносились в жертву десятки, а иногда и сотни (!) придворных и слуг, включая шутов, знахарей, дворецких, оруженосцев и женщин-виночерпиев, Это делалось для того, чтобы воссоздать во всей полноте жизнь царского дворца в подземном мире.
Между небом и подземным миром располагалась плоская поверхность прямоугольной земли. Души воинов, погибших на поле битвы или от жертвенного ножа, и души женщин, которые умерли при родах, направлялись прямо на небо, в рай бога солнца, тогда как утонувшие и умершие от болезней, связанных с водой и молнией, шли в рай бога дождя. Однако для большинства людей финалом служил подземный мир — ужасное, холодное и темное царство, где бродила до момента своей окончательной гибели душа умершего. Майя из низменных районов страны считали, что вход в преисподнюю — это особое отверстие в земле в горах Гватемалы. Оттуда бьет ужасный фонтан из крови и сгнивших тел. Во время своего страшного путешествия по владениям богов смерти душа человека подвергалась различным ужасным испытаниям Она должна была пересечь реку крови — для этого при похоронах приносилась в жертву собака-поводырь, помогающая преодолеть этот своеобразный Стикс. Впереди ждали другие испытания: пять «домов» преисподней, грозившие смертельной опасностью. В Доме Мрака царила вечная тьма, в Доме Холода стоял невыносимый холод, в Доме Ягуара грозные хищники готовы были растерзать любого посетителя и т. д. Наиболее подробно майяская преисподняя описана в «Пополь-Вухе» — священной книге гватемальских майя-киче.
Особое место в верованиях майя занимала группа богов — повелителей небес, или Ошлзхун-Ти-Ку. Эти божества, покровители 13-дневной недели, враждовали с другой группой богов — владык подземного мира — Болон-Ти-Ку. В центре вселенной, по верованиям майя, стояло Древо Мировое, пронизывающее все слои небес, а по его углам (т. е. сторонам света) — еще четыре дрена черное (запад), белое (север), красное (восток) и желтое (юг).
С четырьмя сторонами света у майя ассоциировались чаки (боги дождя), павахтуны (боги ветра; и бахабы (носители или держатели неба). Они располагались на мировых древах и различались по цвету связанному с той или иной стороной света.
Красные (чак, павахтун и бакаб) находились на востоке, белые — на севере и т. д. три божества одного цвета правили годом, соответственно направлению годы считались счастливыми или несчастливыми.
Среди небесных божеств главным был владыка мира Ицамна — старик с беззубым ртом, «римским» носом и морщинистым лицом. Он считался творцом мира, основателем жречества, изобретателем письменности. Большую роль играли бог огня, имевший облик старика с огромным разветвленным носом в виде стилизованного знака огня; бог дождя Чак; бог солнца Кинич-Ахау; молодой бог кукурузы Ах-Мун, изображавшийся в виде юноши в головном уборе, напоминающем початок кукурузы, и др. Поклонялись майя и другим божествам: богу долин, богу охотников, богу оленей, богам-ягуарам и др.
Среди многочисленных женских богинь главной считалась «красная богиня» Иш-Чебель-Йаш, ее изображали с лапами хищного зверя и змеей вместо головного убора. Она считалась супругой Ицамны, была покровительницей ткачества, вышивки и рисования. Другая весьма почитаемая богиня — богиня луны Ишь-Чель (Радуга), жена Кинич-Ахау, была покровительницей медицины и деторождения. Она несла и благо и зло, так как могла вызвать и необходимый дождь, и разрушительный потоп.
Майя поклонялись богам-ягуарам, возможно, это очень древняя (ольмекская?) традиция. Эти боги имели отношение к охоте, подземному миру, смерти, воинским культам, «Черный» и «красный» ягуары были связаны с богами дождя и стран света. Ягуар, очевидно, был родовым божеством правящих династий некоторых городов-государств. Один из самых почитаемых и сложных с точки зрения мифологического образа богов майя — Кецалькоатль (Кукулькан), бог ветра, бог планеты Венера и пр Помимо главных божеств, майя чтили местных богов и верили в обожествленных предков или героев.
По одному из дошедших до нас мифов поздних майя, творцами мира были богиня Тепев и боги Кукумац и Хуракан. Они создали землю, горы, долины, растения и животных и попытались сотворить человека из глины, но их творение разваливалось, не могло двигаться, и раздраженные боги уничтожили его. Потом они сделали людей из дерева, но деревянные люди оказались непочтительными и непослушными, и боги вызвали потоп, в результате которого почти все люди погибли, а уцелевшие превратились и маленьких обезьян. В другой раз боги изготовили четырех человек из кукурузы, но они оказались слишком разумными и проницательными, что не понравилось богам, и Хуракан навеял на их глаза туман, после чего многое в мире стало тайным и непонятным для них. Во время их сна боги создали четырех женщин, ставших подругами первых людей — предков поздних майя.
Огромную роль в ритуальной жизни майя играли гадания, пророчества и оракулы. К религиозным обрядам майя относятся и жертвоприношения различного вида. В жертву приносились не только предметы, животные, птицы, но и люди. Причем человеческие жертвоприношения, т. е. «отправления посланников к богам», были весьма распространены. Уже в эпоху Древнего Царства они имели регулярный характер, но совершались лишь в связи с наиболее важными событиями (например, при погребении жреца-воина в Храме Надписей в Паленке). Позже, под влиянием тольтеков, считавших, что божество может питаться лишь кровью людей, человеческие жертвоприношения резко участились.
Существовали различные формы приношения человека в жертву божеству. Обычно жертву, покрытую лазурью, четыре вымазанных черной краской жреца-чаака (как правило, ими были почтенные старцы) в черных одеяниях клали навзничь на алтарь из яшмы, расположенный на вершине пирамиды. Он имел выпуклую форму, и когда на него клали человека на спину, грудь выдавалась вперед, поэтому рассечь ее острым, как бритва, обсидиановым ножом и вырвать еще бьющееся сердце жрецу-накому[30] было очень удобно. Майя считали, что несвернувшаяся кровь и бьющееся сердце — носители души, которая «отправлялась посланником к богам» с особо важными поручениями, посланиями или просьбами. Поэтому сердце обязательно надо было вырвать очень быстро, чтобы успеть поднести его к статуе бога еще трепещущим (пока не «улетела» душа) Кровью пульсирующего сердца жрец-прорицатель (чилан или чилам)[31] в плаще из алых перьев орошал изображение или статую бога, в честь которого совершалось жертвоприношение. Чааки сбрасывали тело жертвы по ступеням пирамиды вниз, где им завладевали другие жрецы. Они сдирали с еще теплого трупа кожу, которую тут же натягивал на себя чилан, на виду у тысяч зрителей исполняя неистовый ритуальный танец. Затем тело жертвы погребали, реже, если принесенный в жертву слыл мужественным воином, знать и жрецы поедали его останки, вероятно, полагая, что тем самым обретают достоинства покойного.
А бывало и так: выбранную жертву — невинного (для жрецов была важна чистота «души-крови», к тому же надо было исключить всякое постороннее влияние) юношу — привязывали к столбу на площади и расстреливали копьями либо из луков, причем расстреливали неторопливо и с большого расстояния, как мишень. Подобное изуверство объяснялось тем, что строжайше запрещалось в начале ритуала наносить жертве смертельную рану — приносимый в жертву должен был умирать долго и мучительно от потери крови. Жизнь покидает раненого вместе с кровью (майя считали, что несвернувшаяся кровь — один из носителей души), при этом рана или раны «дымятся», т. е. «улетает душа». Именно поэтому жрецы, отправляя душу в качестве посланника богам, не могли допустить, чтобы человека убили сразу: кровь свернулась бы, и душа оказалась бы взаперти.
Чаще всего приносили в жертву детей. Их покупали для этой цели (по цене от 5 до 10 красных бусин), похищали или выбирали среди имеющихся в селении сирот Некоторые родители сами отдавали для принесения в жертву своих детей. Иногда один правитель дарил детей для этой цели другому.
Был один, очень редкий вид жертвоприношения, когда главные лица обряда шли на это по собственной воле. В основном ради национального блага либо из-за своей гордости и тщеславия, чтобы оставить о себе память и возвысить свой род Такое жертвоприношение праздновалось очень пышно: жертва, поднявшись на пирамиду, во всеуслышание объявляла причины своего поступка и… бросалась вниз! Разбитую плоть жертвы народ собирал с великим почтением и… съедал!
Наряду с грандиозными и торжественными всенародными праздниками-жертвоприношениями существовал и ритуал жертвования крови, не требующий гибели жертвы: надрезали лоб, уши, локти; протыкали щеки, нос и даже… половой член мужчины. Вот как описывали подобную изуверскую процедуру первые испанские завоеватели Мексики:
«Те, кто его совершали (6 мужчин. — Прим. Я.Н.), собирались в храме, где, став в ряд, делали себе несколько отверстий в мужских половых членах, поперек сбоку, и, сделав [это], они продевали [через них] возможно большее количество шнура, сколько могли, что делало их всех связанными и нанизанными; стекавшей из членов кровью они обильно смазывали статую демона (божества. — Прим. Я.Н.). Тот, кто больше сделал (отверстий у себя в члене. — Прим. Я.Н.), и считался наиболее могущественным. Их сыновья с детства начинали заниматься этим!»
Вероятно, многих может шокировать столь откровенное описание древне индейского ритуала, но здесь, как говорится: «что было — то было»…
Очень важен был обрядовый танец огненного очищения, обязательно совершавшийся в один из годов, считавшихся по майяскому календарю крайне несчастливым и опасным. Глубокой ночью разжигали большой костер, когда от него оставались лишь пылающие угли, их выравнивали и разбрасывали вокруг. Процессию голых и босых индейцев, идущих по угольям, возглавлял верховный жрец. Случалось всякое: некоторые обжигались, другие сильно обгорали, а иные оставались… невредимыми?
Многие ритуалы-жертвоприношения сопровождались музыкой и танцами, в которых иногда принимало участие по нескольку сот людей.
По некоторым преданиям, глубоко потрясающим зрителей, нередко вводящим их в состояние транса, был ритуал жертвоприношения у жителей города Чичен-Ица. Здесь, внутри Священного колодца, по майяским представлениям, обитал могущественный бог дождя, главный покровитель земледельцев майя времен Нового Царства — Чак Моль. У местных индейцев существовал обычай во время засухи выбирать для него целомудренную невесту из самых красивых и знатных девушек города. Невесту одевали и украшали в главном храме города, а затем вели к колодцу в сопровождении музыкантов, певцов и свиты жрецов, воинов и знати. У колодца стоял небольшой храм с каменной платформой, слегка нависавшей над бездной колодца. Именно тут и происходил последний акт этого представления-жертвоприношения: уже обнаженную девушку, стоящую на самом краю колодца, неожиданно сталкивали вниз, и она падала в воду — в холодные объятия подводного бога Чак Моля… Прекрасная девушка на краю мрачного колодца, воскуривающие благовония торжественные жрецы… затем отчаянный, леденящий душу крик невинной жертвы и далекий всплеск внизу — все это производило неизгладимое впечатление на многочисленных зрителей, со всех уголков страны стекавшихся на эту церемонию.
Майяский «оркестр» был весьма своеобразен. Различной формы (шарообразные и цилиндрические) и размеров (маленькие, сдвоенные и переносимые лишь группой людей) барабаны и тамбурины из дерева или глины снабжались мембраной из кожи обезьяны. В барабаны били ладонями и длинными палочками с шариками из каучука на конце. Духовые инструменты были представлены большими трубами из тростника, дерева или коры с резонатором из тыквы, и различными флейтами из камыша, кости и глины. Погремушки из полых тыкв с насыпанными внутрь семенами, глиняными шариками или камешками позднее сменились медными и даже золотыми бубенчиками. Некоторые инструменты майяского «оркестра» были сделаны из совершенно особого материала: длинная берцовая кость… человека с глубокими зазубринами, по которым музыкант быстро проводил палкой, производя «приятный» звук, или… человеческий череп-«резонатор», по которому били палочками…
Среди танцев наибольшей популярностью пользовались: танец воинов, в котором участвовало более 800 человек и который длился целый день; исполняемый страхами танец «грязных женщин», во время которого сжигали большое количество дров, а затем по углям ходили танцовщицы: танец, своеобразие которого заключалось в неподвижном стоянии на высоких ходулях; танцевальная игра, в которой один танцор бросал в другого палки, а последний старался отклонить их также при помощи палки; а также некоторые танцы эротического характера, в них участвовали и мужчины и женщины.
Обычно танцы начинались так: два-три индейца играли на пронзительных окаримах-свистульках; затем барабаи-атабали задавал ритм танцу и песне. Сначала он звучал тихо, потом все громче и громче. Наконец в дело вступали два лучших певца. Первые песни исполнялись тихо, как бы в минорной тональности и медленно. После первой песни, как правило, ее пели дуэтом в течение часа, все последующие звучали в исполнении хора участников танца. Каждый куплет повторялся трижды, гармонично сочетаясь с музыкой и танцем. Постепенно песни звучали громче, их ритм ускорялся.
Удивительная слаженность песни, музыки и танца потрясла высоко оценивших вокально-музыкальное искусство майя испанских колонизаторов, среди которых встречались профессиональные танцоры и музыканты.
Иероглифические тексты и надписи майя содержат мифологическую и календарную тематику, военные и поминальные тексты. Последние являются древнейшими образцами поэтического искусства майя. Господствующим размером являлся хорей.
Очень распространенным видом повествовательной прозы поздних майя (X–XV вв.) служат предания о возникновении и последующих странствиях тех или иных племен или истории отдельных знатных родов, т. е. своего рода хроники. В них мифические элементы причудливо переплетаются с подлинными историческими фактами.
Несомненную художественную ценность представляют собой пророческие тексты и заклинания майя. Среди заклинаний стоит отметить записанные латиницей в XVI в. в сборнике «Ритуал Бакабов», чей иероглифический первоисточник несомненен.
Многочисленны пророчества и в составленных также в XVI в. и опять-таки на латинице книгах «Чилам-Балам» (книги пророка Балама), получивших свое название, вероятно, от имени известного пророка Балам из города Мани. Всего таких книг известно 18 (из них опубликовано только 4). По содержанию книги «Чилам-Балам» представляют собой довольно беспорядочную смесь отрывков разного происхождения и стиля. Здесь и медицинские рецепты, и календарные расчеты, и пророчества, и астрологические и мифологические тексты, и пособия для гадания и описания различных событий, начиная со времени вторжения племени ица на Юкатан и кончая ранне-колониальным периодом. Не исключено, что некоторые из этих отрывков представляют собой транслитерацию иероглифических рукописей или их вольных пересказов. Можно также предположить, что создание этих своеобразных энциклопедий, запечатлевших всю «сумму» культуры майя, связано со стремлением к самосохранению, передаче знаний последующим поколениям народов майя.
Среди содержащегося в книгах «Чилам Бапам» материала важное значение имеют исторические тексты, восходящие к до-колумбову периоду: пять так называемых хроник, повествующих о событиях времен X–XI вв. н. э. и странствованиях племени ица. В них перечисляются в хронологическом порядке катуны (двадцатилетние периоды) с краткими сообщениями о происходивших тогда событиях.
Очень разнообразно содержание «Песен из Цитбальче» (оригинальное название «Книга танцев древних людей, которые исполнялись здесь, в селениях, до прихода белых») юкатанских майя. Среди пятнадцати произведений, находящихся здесь, имеются и культовые песни, исполнявшиеся при определенных ритуалах, и чисто лирические Хотя в заглавии «книги…» и указывается время ее создания — 1440 г., но вопрос этот по ряду причин остается открытым.
Именно в стихах «Песен из Цитбальче» появляются у майя попытки воссоздания пейзажа, окружающего героев и созвучного их душевному настроению. Это явление, уникальное для древней литературы вообще.
Наиболее яркий и известный памятник устного народного творчества поздних майя — эпическая драма гватемальских майя-киче «Рабиналь-ачи». Другие драмы майя горной Гватемалы представлены отрывочными сведениями
Предполагается, что хотя драма «Рабиналь-ачи» была записана французским исследователем аббатом Шарлем Этьеном Брассером де Бурбуром со слов жителя селения Рабинапь Бартоло Сису только в 1850 г, в ее основу легло подлинное историческое событие конца XV в., произошедшее в горах юго-западной Гватемалы, На это указывает не только содержание произведения (в нем нет упоминаний об испанцах и христианах), но и структура драмы: ее действие развивается в форме диалога только двух персонажей, каждый из которых является, в сущности, представителем определенной индейской общины, а не каким-то индивидуальным лицом. Даже их личные имена остаются неизвестными. Рабиналь-ачи означает «муж, герой, воин из селения Рабиналы», а Кече-ачи — «муж, герой, воин киче», т. е. спорят представитель Рабиналя и захваченный в плен представитель киче. Хор, окружающий спорящих, молчит, выражая свои чувства танцами. Подающие героям небольшие реплики другие лица участвуют в действии лишь формально. Характерен для индейского фольклора и распространенный в драме прием: речь каждого героя начинается с повторения предшествующих слов противника.
Действие в «Рабинапь-ачи» проходит в течение небольшого отрезка времени и небогато событиями, Драма начинается с центрального момента столкновения. Предшествующие события излагаются в речах основных действующих лиц, причем достаточно запуганно (от близкого по времени к далекому) или намеками.
Сюжет незамысловат: майя-киче стремятся подчинить другие народы, чтобы обложить их данью. Индейцами-рабиналь правит старец Хобтох, а их врагами-киче — Балам-ачи. Сын Балам-ачи, молодой герой Кече-ачи, хитростью и обманом захватывает в плен нескольких молодых рабинальцев. Но сын Хобтоха Рабиналь-ачи освобождает пленников, и в отместку рабинальцы задерживают поставки какао ко двору Балам-ачи. Разъяренный Балам-ачи объявляет войну непокорным. Рабинальцы разбивают вторгнувшиеся в их земли племена ушабов и покомамов (союзников киче).
Тогда Кече-ачи похищает старца Хобтоха и заключает его в крепость, но Рабиналь-ачи освобождает своего отца.
Разгневанные неудачами киче огнем и мечом уничтожают подвластные рабинапьцам города и села. 3 конце концов Рабиналь-ачи и Кече-ачи вступают в единоборство, затянувшееся на 260 дней и ночей (магическая цифра ритуального майяского календаря). Поединок заканчивается пленением Кече-ачи. Предложенный выкуп не смягчает непреклонного Рабиналь-ачи, и пленник оказывается во власти своего заклятого врага — Хобтоха.
Поначалу Хобтох хочет привлечь на свою сторону знатного пленника, усыновив его. Но это намерение оскорбляет сыновьи чувства славного Рабиналь-ачи. Между отцом и сыном происходит выяснение отношений… Конфликт благополучно затухает; заносчивый Кече-ачи отказывается стать приемным сыном Хобтоха, заявляя, что смирится только тогда, когда будет убит сам Хобтох. Взбешенный Хобтох приказывает убить Кече-ачи на жертвенном алтаре. Выполняются последние желания Кече-ачи: ему приносят вкусную еду, великолепное питье, богатую одежду, он исполняет танец любви-обладания прекрасной невестой Рабиналь-ачи и военный танец… Но просьба об отсрочке казни на 260 дней и ночей остается без ответа… Героический Кече-ачи прощается с горячо любимой родиной — виднеющимися вдалеке горами и идет на смерть. Торжественным танцем победителей над телом Кече-ачи и заканчивается драма.
По преданиям, во время представления драмы-трагедии (а это был театрализованный культовый танец с монологами, своего рода драма-балет с обширным текстом) каждый раз исполнитель роли Кече-ачи действительно умирал на жертвеннике…
Композиция драмы и разработка образов приближает ее к трагедиям Эсхила.
И воин из Рабиналя, и пленник предстают живыми людьми, со своими понятиями о долге и чести, колебаниями, сомнениями и переживаниями. Интересно отметить, что в отличие от обычных индейских представлений о долге пленного — умереть, не скорбя о своей участи, — Кече-ачи испытывает к смерти отвращение. Но, поставленный перед выбором изменить своему народу или быть принесенным в жертву, он избирает смерть. Такой попытки дифференциации человеческой личности нет ни в одной другой древнеиндейской драме.
Язык драмы «Рабиналь-ачи» торжественен и патетичен. Монологи героев, как правило, очень пространны. Дошедший до нас текст, несомненно, дефектен и в действительности произведение-могло быть интереснее и богаче в художественном отношении.
Сохранились отрывочные упоминания еще о двух драмах на языке индейцев майя-киче, имевших, по всей вероятности, также историческое содержание — «Танец людей киче» и «Алит», тексты которых, к сожалению, утрачены.
Оригинал «Пополь-Вух», очевидно, был написан в Санта-Крус-дель-Киче не ранее XVI в. (предположительно между 1550–1555 гг), но на материале древних сказаний. По одной из версий, составитель или автор эпоса был членом правившего у киче рода Кавек, так как он рассказывает историю киче с позиции этого рода. Другая версия не исключает, что текст «Пополь-Вуха» основан на пиктографической рукописи, различными чтецами-сказателями толковавшейся по-разному. Лишь спустя полтора века после предполагаемого времени создания «Пополь-Вух» был случайно обнаружен монахом-доминиканцем Ф.Хименесом, занимавшим в 1701–1703 гг. должность настоятеля церкви в маленьком гватемальском городке Санто-Томас-Чувила. Хорошее знание языка киче и горячий интерес к доиспанскому прошлому Гватемалы позволили ему оценить значимость найденного литературного памятника. Хименес переписал индейский текст и перевел его. Однако подлинный текст Хименеса до нас не дошел, мы знаем его по копии, сделанной в 1734 г., вскоре после смерти первооткрывателя. Только через много десятилетий, в 1855 г., французский исследователь аббат Шарль Этьен Брассер де Бурбур обнаружил эту копию и опубликовал ее в 1861 г. с переводом на французский язык. Именно с этого издания и начинается знакомство исследователей с эпосом майя-киче.
Эта своеобразная «Библия» древних народов Центральной Америки, содержащая мифический и исторический материал, делится на четыре части, две первых и значительная часть третьей посвящены рассказу о сотворении мира (с ним вы уже вкратце знакомы) и борьбе между мифическими героями и силами зла, в четвертой части описываются скитания народа киче, их прибытие на территорию северо-западной Гватемалы, создание государства и другие события, уже имеющие вполне исторический характер.
Композиция произведения таит в себе немало загадочного. В рукописи текст «Пополь-Вух» не разделен на главы или части: он идет беспрерывно. Принятое теперь деление было впервые предложено Брассером де Бурбуром.
Подлинным героем «Пополь-Вух» является народ киче. Созданное для народа эпическое индейское произведение получило среди него самое широко распространение, признание и любовь. После опубликования Э. Брассером де Бурбуром в 1861 г. «Пополь-Вуха» он постепенно вошел в круг чтения сперва специалистов, а потом и широкой публики под названием «Библии Центральной Америки». Существуют переводы и пересказы «Пополь-Вух, на испанский, французский, английский, итальянский, русский, немецкий и японский языки.
Особо следует коснуться вопроса о связи начальных разделов «Попояь-Вух» с текстом Библии («Книга Бытия»). Мнение о том, что описание первоначального состояния вселенной, дс сотворения земли и воды, и последующих актов творения было заимствовано из христианской мифологии, широко пропагандировалось первыми исследователями эпоса киче. Позднее при развитии сравнительного изучения мифологических систем у различных народов Америки и Старого Света эта гипотеза была признана несостоятельной.
Познакомимся поближе с полным драматических коллизий рассказом о приключениях и подвигах божественных близнецов Хун-Ахпу и Шбаланке:
«…После потопа на земле жило страшное существо по имени Вукуб-Какиш; тело его в основном состояло из золота, серебра и драгоценных камней. Вукуб-Какиш был очень надменным, хвастливым и непочтительным. Этим он раздражал и сердил богов, которые послали на землю Хун-Ахпу и Шбаланке, чтобы они расправились с Вукуб-Какишем и его сыновьями.
Вукуб-Какиш был обладателем прекрасного плодового дерева тапаль, плоды которого, похожие на вишни, и являлись его главной пищей. Однажды молодые герои набрели на Вукуб-Какиша, когда он карабкался на это дерево, чтобы собрать плоды. Хун-Ахпу мгновенно поднес ко рту свое оружие — выдувную трубку, стрелявшую глиняными шариками, и дунул в нее. Раненный в рот, Вукуб-Какиш упал с дерева, и Хун-Ахпу набросился на него. В последовавшей схватке Вукуб-Какиш оторвал у своего противника руку, и, прекратив борьбу, побежал домой. Там он, поместив руку над огнем, начал сушить ее, а жена Вукуб-Какиша, Нимальмат, произносила магические заклинания,
Чтобы вернуть руку Хун-Ахпу, близнецы присоединились к двум старцам-колдунам, бродившим по дорогам. (Ими оказались отец и мать богов, старцы Шпийакоки Шмукане.)Те изменили облик юношей, и вчетвером они пришли к дому Вукуб-Какиша, назвав себя целителями зубной боли. Когда они предложили раненому гиганту вылечить его поврежденный рот, тот обрадовался и охотно согласился на их предложение. «Единственная возможность избавить тебя от мучащих болей, — сказали они, — это удалить все зубы». Во время операции волшебники заменила Вукуб-Какишу зубы кукурузными зернами и содрали, так что он не заметил, драгоценную оболочку с его глаз. После этого Вукуб-Кзкиш умер. Хун-Ахпу был исцелен, и братья занялись двумя сыновьями Вукуб-Какиша — Сипакной и Кабраканом, которые были богами землетрясений.
Четыреста юношей по предложению Хун-Ахпу и Шбаланке начали строить себе дом. Когда они волочили ствол дерева, чтобы сделать из него центральную балку, к ним подошел Сипакна и предложил свою помощь. Они вырыли очень глубокую яму и попросили великана спуститься туда, чтобы продолжить работу. Сипакна спустился и юноши сделали попытку убить его, сбросив в яму огромное бревно. Но великан избежал смерти, заблаговременно вырыв в стене ямы убежище. Горя мщением, Сипакна обрушил на их головы выстроенный дом, после чего убитые юноши превратились в созвездие Плеяды.
После этого Хун-Ахпу и Шбаланке удалось заманить Сипакну в долину около горы Меаван, и гам они обрушили на него своды пещеры. Так погиб Сипакна.
Затем близнецы победили и второго сына Вукуб-Какиша. Они угостили его жареной птицей, предварительно натерев ее спинку мелом. Поев ее, Кабракан лишился силы и был похоронен братьями».
Этим эпизодом заканчивается первая часть «Пополь-Вуха».
Начало второй части повествует о жизни и смерти отца и дяди близнецов — Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу. Родителями их были Шпийакоки Шмукане — божественная пара, участвовавшая в сотворении мира:
«Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу очень любили игру в мяч и занимались ею целые дни. Своим шумом братья обратили на себя внимание владык Шибальбы — царства мертвых. Правители этой страны вызвали братьев на соревнование в игре. Герои приняли вызов и отправились туда, но еще до начала игры им пришлось подвергнуться целому ряду испытаний. Когда они пересекли реку крови и вошли во дворец обитателей Шибальбы, то увидели две сидящие Фигуры. Братья почтительно приветствовали их, принимая за хозяев дворца, но не получили ответа, так как это были лишь деревянные куклы. Спрятавшиеся рядом повелители мертвых разразились хохотом и стали издеваться над ошибшимися братьями. Затем Хун-Хун-Ахпу и Вукуб-Хун-Ахпу было предложено сесть; но каменная скамья, на которую было опустились пришедшие, оказалась раскаленной докрасна. После этого братьев отвели в Дом Мрака, где они не выдержали приготовленного им испытания и были принесены в жертву. Голова Хун-Хун-Ахпу была повешена на бесплодном тыквенном дереве. И тогда неожиданно оно все покрылось плодами, среди которых голову казенного увидеть было невозможно.
Услышав об этом чуде, дочь повелителя мертвых Шкик решила посмотреть дерево с удивительными плодами. Когда она приблизилась к нему, то голова Хун-Хун-Ахпу плюнула в ее ладонь, и девушка… забеременела. Правители Шибальбы приговорили ее за это к смерти, но Шкик спаслась и бежала в страну живых, к матери Хун-Хун- Ахпу и Вукуб Хун-Ахпу. Здесь она родила тех близнецов, о деяниях которых рассказывалось в первой части эпоса.
Хун-Ахпу и Шбаланке в юности много охотились на птиц. Их сводные братья, Хун-Бац и Хун-Чоуэн, совсем не работали, а только занимались игрой на флейте и пением. Близнецы, раздосадованные ленью и грубым отношением своих братьев, превратили их в обезьян. В дальнейшем они помогали матери и бабушке обрабатывать землю для посевов и много играли в мяч.
Случайно Хун-Ахпу и Шбаланке узнали о путешествии отца и дяди в Шибальбу и об их страшном конце. Поэтому, когда владыки преисподней пригласили их на игру в мяч, близнецы приготовились к самому худшему. Попрощавшись с матерью и бабушкой, они отправились в далекий путь. Как знак своей жизни они оставили родным зеленый тростник.
Хун-Ахпу и Шбаланке пересекли реку крови на своих выдувных трубках и приблизились к перекрестку четырех дорог. Здесь они послали на разведку москита, вооружив его волоском с ноги Хун-Ахпу. Он должен был выведать, где помещены деревянные куклы и как зовут владык Шибальбы. Когда москит жалил кого-нибудь из них, то остальные называли пострадавшего по имени и спрашивали, что случилось. Так москит Шан узнал все, что ему требовалось, и сообщил об этом близнецам.
Благодаря полученным сведениям братья сумели избежать и поклонов деревянным куклам, и раскаленной каменной скамьи, к большому огорчению повелителей царства мертвых. Когда их послали принести цветы, тщательно охранявшиеся, близнецы заручились поддержкой муравьев, которые незаметно для стражи срезали цветы и доставили их Хун-Ахпу и Шбаланке. Так же успешно они прошли и через другие места испытаний, куда помещали их владыки Шибальбы: Дом Холода, Дом Ягуаров и Дом Пламени, где в каждом случае ошибки их поджидала смерть.
В Доме Летучих Мышей неудача все-таки пост игла героев. Им было предложено провести ночь стоя и не двигаясь. Братья залезли внутрь своих выдувных трубок и заснули. Почти вся ночь прошла благополучно; уже начинало светать, когда Хун-Ахпу, желая узнать, не занимается ли заря, высунул голову наружу. И тогда гигантская летучая мышь слетела сверху и одним ударом своего крыла срезала голову героя.
При помощи богов на плечи Хун-Ахпу была помещена черепаха вместо головы, повешенной владыками Шибальбы в здании для игры в мяч. Заранее торжествуя победу, правители мертвых вызвали братьев на новую партию игры в мяч. Играть мог только один Шбаланке. В самый горячий момент противники близнецов ошибочно приняли выпрыгнувшего из потайного места кролика за мяч и погнались за ним. Пока они отсутствовали, Шбаланке заменил черепаху, помещавшуюся на плечах брата, его настоящей головой. Так Хун-Ахпу был возвращен к жизни. Теперь братья были снова вместе.
Потерпев новую неудачу, правители Шибальбы решили уничтожить близнецов огнем. Была построена огромная подземная печь и в ней разложен большой костер.
Владыки мертвых предложили юношам полетать над огнем. Но братья отказались от этого. Сказав своим противникам, что им известно о предстоящей смерти, Хун-Ахпу и Шбаланке обнялись и смело прыгнули на раскаленные угли. Так погибли герои. В доме бабушкм тростник сразу же засох.
Все обитатели Шибальбы были исполнены радости. Чтобы юноши не возродились каким-либо образом, по совету двух провидцев, Шулу и Пакама, кости их были размолоты между камнями, как мелют кукурузные зерна, и брошены в речную стремнину. Но победители не знали, что Шулу и Пакам сказали то, что им было приказано юношами.
На пятый день Хун-Ахпу и Шбаланке появились снова, сперва в виде людей-рыб, а затем как два старика-фокусника. После того как ими были показаны различные чудеса, братья по очереди убили и оживили друг друга. Это последнее представление возбудило острое любопытство у правителей Шибальбы, которые также пожелали испытать ощущения смерти и возрождения. Братья согласились удовлетворить их желание и принесли в жертву двух главных владык Шибальбы, но, конечно, не вернули к жизни ни одного, ни другого. Затем Хун-Ахпу и Шбаланке объявили свои имена и происхождение. Это и было концом схватки между братьями и повелителями мертвых. Обитатели Шибальбы, полностью усмиренные, подчинились своим победителям. Им было запрещено играть в их любимую игру в мяч; единственным занятием побежденных должно было отныне стать изготовление глиняной посуды.
Братья навестили место погребения своего отца и сообщили ему о происшедшем. После этого они удалились из Шибальбы и вознеслись на небо, где стали солнцем и луной. Убитые Сипакной четыреста юношей, превратившиеся в созвездие Плеяды, стали их товарищами».
Так заканчивается вторая часть «Пополь-Вуха». Символично звучит заключительная фраза произведения: «Больше о существовании народа киче сказать нечего…»
Опустошительные междоусобные войны постепенно разоряли страну и привели к упадку культуры майя. Это была агония некогда великого народа. Печальный закат блестящей цивилизации. Часы древней истории майя отсчитывали свой срок, У майя уже не осталось времени ни для творческих поисков, ни для политических преобразований. С конца XV в. над потерявшими былую мощь юкатанскими майя нависла угроза завоевания достигшим к тому времени наивысшего расцвета государством ацтеков. А 3 марта 1517 г здесь появились европейские завоеватели, и часы доколумбовой истории Нового Света остановились. Остановились навсегда!
Испанцы, снедаемые жаждой обогащения, вооруженные огнестрельным оружием, закованные в стальные латы, сражались против индейцев, одетых в хлопчатобумажные «панцири», подбитые ватой, opужием которых были копья и стрелы с обсидиановыми и кремниевыми наконечниками Дольше всех в Мексике сопротивлялись европейским захватчикам именно майя! Островной город Тайясаль, на озере Петен-Ица, укрытый непроходимыми джунглями, пал лишь в 1697 г.!
Сбылись, оказавшись пророческими, строки из древней книги майя «Чилам Балам» (буквально книги «пророка Ягуара», вероятно, от имени известного пророка Балам из города Мани), повествующие об окончании эры майя:
«…Увы! Оплачьте себя, ибо они пришли… Огонь будет вспыхивать на концах их рук, они закутаны в плащи, с ними веревки, чтобы вешать владык… Бесчеловечны будут их солдаты, свирепыми будут их псы… Большое горе, сильная нищета из-за новой дани, наложенной на вас… Приготовьтесь переносить тяжесть нищеты, которая идет в ваши селения».
Уничтожив одну из величайших цивилизаций древней Америки, европейцы оправдывали свои действия тем, что они карали варваров, приносящих во славу своих богов человеческие жертвы. Правда, неизвестно, кого же на самом деле можно было назвать варварами алчных до гопота «цивилизованных» испанцев или майя — наиболее образованный народ — «греки» древней Америки…
«…Принимайте, принимайте ваших гостей, бородатых людей, несущих знак бога… Они пожелают, чтобы вы служили богу вместе с ними… Так сказал наш владыка: запылает земля, грозы без дождя будут в небе… Вот что придет тогда: власть порабощать, рабство на строительстве, рабство людей. Когда оно придет, будет… вы увидите.»
Древняя культура майя не исчезла бесследно Яркий мир майяского прошлого стал неотъемлемым элементом мексиканского настоящего, тем самым внеся свой вклад в сокровищницу мировой культуры.
Почти тысячу лет назад, когда Европу уже окутало мрачное и таинственное Средневековье, по другую сторону Моря Тьмы (Атлантики) в богатые и солнечные долины Центральной Оахаки (Западная Мексика) — старинные земли сапотеков — проникли, как уже отмечалось, агрессивные племена миштеков.
Оахаки им оказалось мало, и они двинулись дальше вплоть до штатов Герреро и Пуэбла.
Потерпев неудачу в вооруженном столкновении с воинственными пришельцами, сапотеки сочли за благо породниться с ними: наследники и наследницы знатных родов обоих народов переженились между собой. Так брачные узы сплотили два народа. Вот как об этом рассказывается в одной из немногих сохранившихся красивейших легенд миштеко-сапотекского времени «Долине змей»:
«Ноотцхоо (один из древнемексиканских вождей. — Прим. перев.) пребывал в горе. Его дочь по имени Три Мотылька заболела.
Напрасно мудрые знатоки змеиных ядов и целебных трав из соседнего царства ацтеков и из далеких стран Юга и Востока пытались излечить неведомую болезнь прекрасной принцессы. Никому не удалось оживить ее сердце, зажечь блеск юности в ее черных зрачках. Видя, что его дочь умирает, вождь рычал и метался как голодный ягуар.
Но любил ли миштекский вождь свою дочь? Нет. Он ненасытно любил одну только власть. Его дочь была обещана в жены сыну могущественного императора ацтеков. Она должна выведать секрет его могущества с помощью ядовитого сладкого сока дикого растения. Этот сок, открытый правителем ацтеков, был волшебным напитком. Тот, кто его пробовал, чувствовал, что он переносится в райские края, г на самом деле засыпал мертвым сном. При дворе ацтекского императора Три Мотылька разольет по чашам это сладчайшее и усыпляющее вино. Как только отважные воины, отведав его, уснут мертвым сном, империю захватит хитрый Нооцтхоо.
— Я отдам свою дочь тому, кто отнимет ее у смерти! — провозгласил отчаявшийся вождь, видя свою дочь при смерти.
— Господин, разреши мне отправиться на родину. Там, в глубокой долине, живет Змея Жизни. Ее яд спасет твою дочь. Я не прошу ее любви — это слишком много для раба. Верни мне мою свободу! Спроси у жрецов — они подтвердят, что только на Востоке, там, где встает Отец Солнце, можно найти Источник Жизни! — так сказал раб-сапотек.
Когда-то могущественный военачальник сапотеков! он пал жертвой заговора в борьбе с войском Нооцтхоо. Три Мотылька была влюблена в этого воина. А воин любил свободу, родные горы, теплый воздух далекой родины. Он честен и верен слову. Он сможет преодолеть леса, долины, озера и реки и добудет яд у Змеи Жизни.
— Иди! — сказал ему вождь миштеков,
Сапотек отправился в путь. Той Мотылька, которая была больна только любовью, огромной любовью к побежденному воину, осталась ждать его возвращения. Она хотела стать счастливой с ним.
Вооруженный луком и палицей, шел раб на поиски Змеи Жизни. Грудь его защищал меховой панцирь из шкур диких животных. Такие панцири носили многие древнемексиканские воины. Отважно шагал он по равнинам, обожженным палящим солнцем, по лесам, кишащим дикими зверями. Ему приходилось сражаться с ними и днем и ночью. Как тигр, прыжками, спускался он в отвесные пропасти.
Однажды воин встретил юношу печального вида и почти раздетого.
— Что ищешь ты в этой долине, воин? — спросил юноша.
— Я ищу место, где живет змея с животворящим ядом. Я потерял туда дорогу. А ведь эта дорога — путь к моей родине! Я добуду свободу только в обмен на здоровье дочери вождя миштеков Нооцтхоо. Я сапотек и достигну цели. Знаешь ли ты, странствующий юноша, как найти путь к горам моей родины?
— Знай же, воин, — сказал юноша. — Три Мотылька нужно лишь одно лекарство — твоя любовь! Вернись к ней и сделай ее счастливой. Давным-давно ее отец, вождь миштеков Нооцтхоо, захватил владения моего отца. Отнеси ему в большом кувшине яд зеленых змей. Только спеши изо всех сил! Он попробует напиток и забудет о своем властолюбии. Тогда ты станешь вождем.
— Но кто же ты, о юноша? — воскликнул воин.
— Я странник, всеми проклятый вождь. Брожу, как тощий койот, по горам. Ищи долину, где свились клубками змеи. Тебя будет мучить жажда. Разруби клубки на части и уходи. Но потом вернись и отведай влаги жизни и смерти. Она освежит тебя. Но все не пей, а отнеси тирану-вождю.
И таинственный странник удалился.
— Долина, где свились клубком зеленые змеи? Что за странная долина! Ну что ж, продолжу путь, — промолвил молодой воин-сапотек.
На следующий день, усталый и мокрый от пота, он оказался на бескрайней равнине. Впереди он увидел что-то, похожее на заросли длинных, кривых палиц. Воин почувствовал сильную жажду. Он углубился в заросли и отважно разрубил эти ветви своею палицей, Тут же земля покрылась острыми зелеными листьями.
Несколько дней шел воин го этой равнине, но не видел ей ни конца ни края. Вернуться он решил той же дорогой. Жажда как никогда мучила его. Вдруг из зеленых зарослей повеяло свежестью. Воин увидел источник. Раздвинув зеленые листья, он наклонился и стал жадно пить. Когда он поднял голову, перед ним стояла самая прекрасная из всех женщин, каких он видел в своей жизни,
— Я — хранительница Долины Змей. Отнеси вождю эту жидкость, а Три Мотылька подари свою любовь!
Когда раб-сапотек вернулся, Нооцтхоо выпил напиток долины зеленых зарослей. Он тут же приказал своим войскам отправиться в те края и принести в больших сосудах запас этого напитка для празднеств. Вождь миштеков сразу забыл о стремлении к власти и вернул все ранее захваченные им земли их исконным владельцам. А дочь его вернулась к жизни. И вовсе не потому, что пила волшебный змеиный напиток, Ее спасла любовь воина-сапотек. Снова став вождем, он увел ее в родные горы и сделал своей женой».
Миштекско-сапотекское общество делилось на знать (правители, жрецы, военачальники, советники, чиновники и, возможно, торговцы), общинников (земледельцы, охотники, рыболовы, гончары, строители, слуги, носильщики, художники, ювелиры и простые воины) и рабов.
Территория, заселенная миштеками, очевидно, не являлась политически единой, с одним центром управления. Скорее, здесь сложился союз нескольких самостоятельных государств — Тилантонго, Тутутепека, Коштлоуака и др., возглавляемых независимыми правителями. В истории доколумбовой Мексики миштеки зарекомендовали себя весьма воинственным народом, но и они, спустя века вынуждены были уступить свирепому натиску все сокрушающих на своем пути ацтекских «легионов», платить дань повелителю Анауака и даже поклоняться их богам.
Миштеки не создали такой монументальной архитектуры, как многие другие древние народы Центральной Америки. Блеск государственной мощи миштеков тоже не был столь великолепен. Тем не менее они оставили яркий след в истории мировой культуры.
Поистине миштекская живопись уникальна. Их рисованные книги (кодексы) Нупаль, Коломбино, Селден, Бодли и др. — подлинные произведения искусства. Качество рисунка совершенно. Обычно кодексы написаны знаками на оленьей шкуре, сложенной много раз в виде своеобразной «гармошки», и содержат уникальные сведения по истории и генеалогии миштекских правителей, о войнах и животном мире, орудиях труда и одежде и многих других предметах и явлениях того времени.
Чудом уцелевшие после конкисты и колониального лихолетье бесценные кодексы миштеков вXIX и XX вв. «эмигрировали» в Европу и США: Нутталь, Бодли и Селден хранятся в Университете Оксфорда; десятки других — в Вене, Новом Орлеане, Ватикане, Болонье, Ливерпуле, Париже, Мадриде, Флоренции, Берлине и т. д. Лишь единицы остались на своей исторической родине — Мексике. Грабеж с размахом продолжается и сейчас…
Судя по миштекским кодексам, их боги-творцы носили имена «Змея-пума» и «Змея-ягуариха». У этой божественной пары было двое сыновей — зачинателей земледелия и культуры. Из других божеств миштеки почитали бога кукурузы Когуя, бога охоты Куава, бога размножения Хитуайуга и бога торговцев Йосотойута. Считалось, что миштеки-простолюдины родились из земли, знатные — из деревьев на берегу реки Апоала. Было у них и предание о потопе. Самый известный миштэкский миф считается «Первый правитель Тилантонго» — это миф о герое, бесстрашном воине, вызвавшем на бой божественное солнце:
«Индейцы миштеки жили в прекрасной широкой долине, посреди которой есть гора, настоящая черная скала. Их страна называлась Тутутепек, а столицей был город Тилантонго, и первым правителем у них был очень сильный воин. Однажды он взобрался на черную скалу и издал громовой клич;
— Кто заявит права на эту землю, пусть придет и сразится со мною!
Его храбрый вызов был слышен по всей плодородной долине, на всех берегах реки: его слышали все индейцы. Но никто не осмелился вступить с ним в схватку. И только солнце, божественное светило, которое как раз всходило, послало ему такой яркий луч, что наш герой на мгновение ослеп. Решив, что солнце — его соперник, индеец выхватил стрелу из колчана и послал ее в… солнце!
Стрела со страшным свистом разрезала воздух…
Все миштеки слышали этот свист. Птицы, услышав его, слетали с ветвей, перепел забрался под кочку, испуганные зайчики забились по норам, койот нудно-тоскливо завыл, а старый кабан спрятался в палой листве дубравы. Один лишь могучий воин-герой гордо и бесстрашно стоял на крутой скале, готовый к бою с самим солнцем! Но… тому не было никакого дела до воина: оно спокойно смотрело на него своим золотым, огненным диском, неукротимый воин ждал весь день, пока солнце, как обычно, не скрылось за горами…
И тогда наш герой решил, что он победил солнце и стал владыкой миштекских земель. Он и был первым правителем Тилантонго, а его миштеков прозвали «Победителями Солнца»!»
Ко времени испанского завоевания главной миштекской святыней был огромный изумруд, называвшийся «Сердце народа». Католический миссионер Бенито Фернандес разбил его, а осколки превратил в порошок! Говорят, даже он не мог сдержать слез восхищения, когда любовался этим чудо-камнем…
С приходом в XV в. испанских завоевателей многовековая культура миштеков, подобно ее главной святыне, рассыпалась в прах, исчезла, стала историей…
Накануне европейского вторжения множество древнемексиканских городов и селений, народов и племен оказались под игом верховного правителя ацтеков Теночтитлана. Кроме одного!
Этот свободолюбивый народ из западномексиканского штата Мичоакан (Мичуакан) звали пурепеча, нам они более известны как тараски. В этом самом живописном штате Мексики множество больших пресноводных озер крупнейшее из которых — высокогорное Пацкуаро — до сих пор дает богатый улов тысячам рыбаков.
Основным занятием тарасков, естественно, была рыбная ловля. Недаром соседи называли их мичуаке — «владетели рыбы»[32]. Однако это не исключало наличия у тарасков охоты и земледелия- Земли были общинными, жреческими или принадлежали военачальникам и верховному правителю (ирече). В управлении ирече помогали верховный жрец (петамути) и главный полководец (окам-беча), считавшийся вторым лицом после верховного правителя.
Тараски знали много ремесел, но особенно преуспели в ткачестве и отделке тканей перьями. Здесь они достигли вершин подлинного искусства. Тарасканские металлурги умели обрабатывать золото, серебро и медь. Они прекрасно шлифовали полудрагоценные и драгоценные камни — вулканический туф, обсидиан, пирит, горный хрусталь, бирюзу, аметист и др. Обитатели Мичоакана были неплохими архитекторами, что видно на примере руин Цинцунцана (Город Колибри) — их бывшей столицы на побережье oзepa Пацкуаро. Календарь тарасков не был столь совершенен, как у ацтеков и тем более у майя Они просто выделяли четыре времени года: сезон звезды, дождя, льда и цветов.
Тарасканский Олимп возглавляла божественная пара — бог солнца, огня и войны Курикауери и его жена Куэрауапери, богиня жизни и смерти, защитница рожениц и посевов. Их дочерью была Шаратанга, богиня луны, кукурузы, бобовых и перца. Среди других божеств почитались Уинтуропатина — бог молодой кукурузы, Акице-Катапеме — богиня воды и рыбы, Тариакури — бог ветра, младший брат Курикауери Пунгареча — бог войны, страшный бог смерти Уаричу-Укуари и его супруга, богиня голода Тангачурани Ауиканиме. В отличие от многих центрально-американских индейцев доколумбовой Америки, тараски не практиковали кровавых человеческих жертвоприношений. Для этих целей им служили змеи, птицы и кролики.
Сохранились некоторые любопытные сведения об одежде, нравах и брачных отношениях тарасков. Их мужчины ходили без набедренных повязок, обходясь лишь куртками без рукавов, оставляя интимную часть тела неприкрытой. В губах и ушах они проделывали очень большие дырки для разнообразных украшений. Женщины отличались несколько большей стыдливостью: они были обнажены до пояса, прикрываясь лишь очень узкой и короткой набедренной лентой, весьма похожей на современные мини-юбки. Никто из тарасков не носил длинных волос, все они брили голову — мужчины и женщины, даже почтенные старики.
Если родители девушки узнавали, что она согрешила, потеряла девственность, то они активно бранили ее, упрекали в распутстве, а затем всячески стремились побыстрее выдать замуж за… коварного соблазнителя, обесчестившего девушку, мотивируя тем, что сделать их дочь девственницей уже невозможно… Впрочем, зачастую все обходилось без подобных треволнений, если тайное (грех) не становилось явным…
И все же тараски вошли в историю не пикантными подробностями внешнего вида и морали, а как народ, которому удалось остановить считавшиеся непобедимыми в древней Центральной Америке «легионы» ацтеков! Не один ацтекский полководец «обломал себе зубы» о стойкость и отвагу тарасканских воинов. Чего стоит лишь победа над «императором»-воином из долины Мехико — Ашайякатлем в местечке Синапекуаро! Создается впечатление, что у тарасков существовала сеть специальных стратегических форпостов для сдерживания ацтекского нашествия,
Однако всему приходит конец. Тараски не устояли против натиска испанцев во время конкисты — потерпели поражения в 1522 г и 1523 г. Последний правитель Цинцунцана — Цинцича добровольно сдался испанцам… и спустя годы разделил судьбу многих индейских правителей эпохи испанского завоевания: в 1532 г он был заживо сожжен на костре конкистадором-изувером Нуньесом Гусманом из-за сокровищ тарасков, которые уже давно присвоил другой испанский авантюрист— Кристобаль де Олид, быстро переплавивший их в безликие слитки…
Легендарные ацтеки! История сохранила предания о славной воинской доблести и великой трагедии этого бесстрашного на-рода-воина, «ассирийцев» Нового Света, одним из первых встретившего вторжение вооруженных чужеземцев и побежденного в неравной кровопролитной борьбе не только силой огнестрельного и стального оружия, но и с помощью интриг и вероломства.
История создания ацтекского государства. Покинув в начале XII в. (то ли в 1110 г., то ли в 1116 г.) свою легендарную прародину Астлан (Место цапель, или Место журавлей), на рубеже XII–XIII вв. из северо-западной Мексики в высокогорную (2200 м над уровнем моря) долину Мехико, или Анауак (Центральная Мексика), пришли племена воинственных и свирепых ацтеков. Предполагается, что они могли прийти либо из Кульякана, находившегося на территории современного западномексиканского штата Синалоа, либо из соседнего штата Найярит, где до сих пор существует селение с названием Астлан[33].
В богатой на бурные, кровавые события истории ацтеков особо выделяются два: долгая и жестокая борьба за господство в долине Анауака и внезапная, трагическая гибель от европейского нашествия.
Сначала пришельцы-ацтеки не могли соперничать с двумя самыми сильными городами-государствами долины Мехико — Аскапоцалько и Кульхуаканом. В результате с 1250 по 1298 г. неустрашимые и неприхотливые ацтекские воины, закаленные многолетними тяготами постоянных странствий, вынуждены были довольствоваться службой у не менее воинственных тепанеков, а затем, в 1319 г., предпочли перейти под начало правителей более могущественного Кульхуакана.
Служа под началом кульхуаканекого правителя Кошкоштли, в одном из своих первых сражений они взяли в плен несколько десятков человек, но прежде чем отослать их в тыл, отрезали ножами из обсидиана у каждого из них по… уху! После битвы Кошкоштли, превознося доблесть своих воинов, взявших много пленных, поносил наемников-ацтеков, вернувшихся с пустыми руками. Оскорбленные лютые ацтекские «ландскнехты» поинтересовались, почему же у большинства пленных не хватает… одного уха? Не получив вразумительного ответа на столь поразительный вопрос, они торжественно развязали свои походные мешки и гордо продемонстрировали опешившим кульхуаканцам отрезанные вражеские уши — бесспорное доказательство своего неподдельного геройства и… исключительной свирепости. Кульхуаканцы содрогнулись от ужаса, но от услуг бесстрашных наемников не отказались. Вскоре они об этом сильно пожалеют, но будет уже поздно…
За неоднократные отличия в военных походах и битвах новый правитель Кульхуакана Ачитомитль в 1323 г. удостоил ацтекских «ландскнехтов» высочайшей награды — отдал в жены ацтекскому вождю свою любимую дочь-принцессу. А дальше случилось непредвиденное… По указу ацтекских жрецов юную красавицу… принесли в жертву Уицилопочтли — богу войны, требовавшему постоянных жертвоприношений в виде человеческих сердец. Мало того, со злополучной принцессы живьем (!) сняли кожу, облачили в нее главного жреца ацтеков и… представили его в таком виде приглашенному на свадьбу любимой дочери отцу!
Расплата за содеянное не заставила себя ждать. Правитель Кульхуакана изгнал неблагодарных наем ников-изуверов из своих владений. Ацтеки ушли на болотистый западный берег озера Тескоко, где, как гласит легенда, увидели сидящего на кактусе нопаль гигантского орла со змеей в клюве[34].
Ацтекские мудрецы истолковали это как благое знамение, означающее, что народ наконец достиг «земли обетованной» Это были два небольших болотистых островка в западной части озера Тескоко. Здесь, на относительно твердой почве одного из них, скалистого Чапультепека (Холм кузнечиков), около 1325 г. (точная дата его основания неизвестна до сих пор) ацтеки заложили укрепленный город Теночтитлан (Место плодов кактуса)[35], позднее ставший столицей ацтеков[36]. Вследствие религиозных споров часть ацтеков отделилась и основала на острове рядом с Теночтитланом соперничающий город Тлателолько.
Озеро Тескоко было глубоким, соленым и неспокойным, но в западной части, где обосновались ацтеки, условия для существования в целом оказались сносными — болотистое мелководье с довольно пресной водой, к тому же сама природа надежно защищала город от любых врагов. Ведя постоянные войны ради грабежа и захвата рабов у соседних племен, ацтеки хотели иметь хорошо укрепленный оборонительный пункт, своего рода город-убежище, город-крепость, где они могли бы укрываться после набегов на окрестные поселения. Поэтому выбор места для города был не случаен, а хорошо обдуман: на острове выросла настоящая крепость, поднявшаяся среди вод и совершенно неприступная, учитывая индейские способы нападения. Строительство Теночтитлана далось ацтекам нелегко не хватало дерева и камня. Их приходилось выменивать у прибрежных соседей на «продукты» озера: водоплавающую птицу, рыбу, раков, тростник и т. п. Не было в достатке на острове и пригодной для земледелия почвы — ее пришлось добывать со дна озера.
Не обладая еще значительной военной силой, ацтеки умело использовали постоянную вражду своих ближайших соседей по долине Мехико и всегда становились союзниками либо наемниками сильнейшего. Решающим стал 1367 г., когда они пошли на службу к талантливому полководцу и правителю возвысившегося тепанекского города Аскапоцалько — Тесосомоку, прожившему чуть ли не 100 лет. Объединив усилия, тепанеки и ацтеки стали той неодолимой силой, которая покорила все поселения в долине Мехико. Особо прославились в военных походах два ацтекских вождя: Акамапичтли, или Рука, сжимающая пучок тростниковых стрел (1376–1396), взявший город Теско ко, и Уицилиуитль И, или Перышко Колибри (1396–1416), сражавшийся с жителями Морелоса. Прагматично дальновидный Уицилиуитль И закрепил союз с правителем Аскапоцалько Тесосомоком династическим браком, женившись на его дочери.
Прославленные воины Теночтитлана постоянно свозили в свою островную столицу огромные богатства — причитавшуюся им долю военной добычи. Разбогатев, ацтеки создали одно из своих величайших творений — дамбу, соединявшую Теночтитлан с берегом. (Пройдут годы и их станет три.) Теперь они могли посуху перебираться на берег. К тому же дамба чрезвычайно облегчала доставку всего необходимого в быстро растущую ацтекскую цитадель.
Спустя много лет после заключения военного союза с тепанеками, в 1428 г, ацтеки, возглавляемые незаконнорожденным сыном славного Акамапичтли, знаменитым впоследствии правителем Ицкоатлем, или Обсидиановым Змеем (1428–1440), и его мудрым и деятельным советником легендарным Тлакаепелем[37], окрепли настолько, что решительно повернули оружие против своего бывшего союзника-покровителя — Аскалоцалько. Там тогда правил любимый сын самого известного долгожителя среди правителей Древней Мексики, грозного и могущественного Тесосомока, вероломный и жестокий Маштла — убийца (?) Чимальпопоки, или Дымящегося Щита (1416–1428), сына и преемника покойного Уицилиуитля II[38]. Заручившись помощью новых союзников из городов Тескоко и Уэшоцинко, неустрашимые ацтеки наголову разгромили огромные войска тепанеков и разорили их прекрасную столицу. Окрыленный крупной победой, Ицкоатль затеял войну с южными соседями ацтеков — могущественными шочимилками и чалками — и победоносно завершил ее.
Новые богатства, поступившие в результате этих удачных походов в Теночтитлан, позволили значительно расширить город. Кроме больших домов, построенных состоятельными воинами, была предпринята постройка храмов. Сооружаются еще две дамбы, с разных сторон соединившие остров с материком. Благодаря им связь Теночтитлана с подвластными ему областями стала легкой и быстрой.
Блестящее победы внушили ацтекам чувство превосходства, безмерной гордости и самоуверенности. Дошло до того, что Ицкоатль выразил эти изменения в народном самосознании весьма оригинальным поступком… велел сжечь все древние исторические «рукописи», так как их якобы не ценил простой народ. На самом же деле подобной «реформой истории» Ицкоатль, возможно, хотел уничтожить память о том времени, когда ведущую роль в древнеацтекском обществе играла родовая знать. Теперь судьбоносные вопросы решала небольшая группа высших военачальников. Естественно, в заново переписанной истории ацтеков появились пробелы, особенно в ее раннем периоде.
Вскоре настал черед создания нового военно-политического союза. В 1434 г им стала «Тройственная лига», или «Тройственный союз», — триумвират Теночтитлана, Тескоко и тепанекского города Тлакопана, кардинально повлиявшая на исторические судьбы народов Древней Мексики. С ее образованием начался отсчет новой политической эры. Эпоха неустойчивых союзов и непрерывных местных, локальных войн подошла к концу.
Как это случалось и прежде, сначала главную роль в союзе играло более крупное и сильное государство Тескоко, и именно ему причиталась большая часть военной добычи. Наивысшего расцвета Тескоко достигло при правителе Несауалькойотле (1434–1472), когда были завоеваны Оахака и побережье Мексиканского залива — будущая житница Теночтитлана — всего около 150 селений.
Несауалькойотль был одной из удивительнейших личностей древней Мексики — правитель, поэт, оратор, астроном, астролог, философ и строитель, чьи деяния оставили глубокий след в народных сказаниях Мексики. Подростком он стал свидетелем того, как захватчики убили его отца, и 8 лет ему пришлось пробыть в изгнании. Целых два года он был вынужден скрываться в горах, живя впроголодь. Только получив военную помощь от ацтеков, он смог вступить в вооруженную борьбу с узурпаторами-убийцами его отца, одолеть их и вернуть себе трон Тескоко. Тескоко при нем переживал свой «золотой век», став центром интеллектуальной жизни долины Мехико. По официальной версии, Несауалькойотль правил долго и счастливо, оставшись в преданиях как образец справедливого и достойного «царя». В действительности он, вероятно, был сыном своего времени, кровавого и жестокого, сочетая в характере все противоречия, свойственные эпохе.
После смерти Несауапькойстля в семидесятилетием возрасте влияние Тескоко внутри союза ослабевает и ведущая роль переходит к ацтекскому Теночтитлану. Но это будет потом, а пока — с 1440 по 1469 г. — у ацтеков правит Мотекухсома I Старший, прозванный Гневным Владыкой или Лучником, стреляющим в небо. Он был внуком Акамапичтли, сыном Уицилиуитля, племянником Ицкоатля и сводным братом Тлакаелеля. Если Мотекухсома действительно родился в 1398 г., как это утверждают некоторые источники, то власть он получил в достаточно зрелом возрасте — ему было в то время более 40 лет.
При Мотекухсоме I столица ацтеков продолжает неуклонно расти. Новый правитель построил акведук, тянувшийся от родников из Чапультепека в центр города. Теперь город был в изобилии снабжен питьевой водой. Для защиты от наводнений, случавшихся в период зимних дождей, восточную окраину ацтекской столицы оградили высокой насыпью. Ее в течение длительного времени сооружало огромное количество рабов-военнопленных, недостатка в которых не было.
Проявивший себя способным полководцем еще во времена Ицкоатля, эдакий «Тутмос III» ацтеков, Мотекухсома I продолжал агрессивную политику своих предшественников и, ведя жестокие войны с чалками, уастеками, тотонаками, миштеками и сапотеками, еще больше расширил сферу влияния Теночтитлана — от Пуэблы и Веракруса — на востоке до Морелоса и Герреро — на юге. При нем войска ацтеков стремились достичь берегов обоих океанов, ведя Соевые действия в Оахаке и Пуэбле. По свидетельству источников, в годы его правления было завоевано «25 городов» и «33 народа».
При Мотекухсоме I явно начал складываться такой важный элемент восточной деспотии, как обожествление правителя. Правитель ацтеков Теночтитлана появлялся на людях только в исключительных случаях: он был доступен лишь ограниченному кругу приближенных, так как начали формироваться представления о нем как о божестве. Была продолжена возникшая еще при Ицкоатле практика увековечивания образов верховного правителя ацтеков и наиболее важных событий. Теперь это делали на священной скале в районе Чапультепека. «Император» приказал высечь на ней собственное изображение и изображение своего сподвижника Тлакаелеля.
Благодаря военным успехам члены «Тройственной лиги» утвердили свою власть в богатой золотом Оахаке, что способствовало укреплению экономических основ альянса.
После почти 30 лет правления Мотекухсома I серьезно заболевает и умирает в 1469 г. По официальной версии, чувствуя приближение смерти, он, у которого не было законных сыновей, предложил своему постоянному и верному советнику Тлакаелелю стать следующим правителем ацтеков. В случае если Тлакаелель умрет раньше Мотекухсомы, преемником последнего должен был стать один из сыновей Тлакаелеля. Однако после смерти Мотекухсомы I на заседании специального совета по выборам верховного правителя, где присутствовали Несауалькойотль и Тотокиуатцин (правители Тескоко и Тлакопана), Тлакаелель якобы отказался принять власть, так как считал себя слишком старым. Тогда был найден следующий выход из этой непростой ситуации. Дочь Мотекухсомы I Атотоцтли была замужем за сыном Ицкоатля. Один из сыновей от этого династического брска, т. е внук Мотекухсомы, Ашайякатль [Водяное лицо), стал новым правителем ацтеков Теночтитлана[39]. Таким образом, право наследования осталось за родом Мотекухсомы I.
Ашайякатля пришел к власти в обстановке сложных дворцовых интриг и закулисной борьбы аристократических группировок. Дело в том, что у покойного Мотекухсомы I все-таки были два законных сына: Икеуатцин и Мачималли! Первый из них по возрасту и военным заслугам (он уже обладал высшим воинским званием) вполне мог претендовать на трон отца.
Однако в результате подковерной борьбы его «обошла» сестра Атотоцтли, женщина, видимо, выдающихся способностей. Не исключено, что она и стала непосредственной наследницей Мотекухсомы, о чем ацтекские хроники по ряду причин (в частности, у народа-воина на троне… женщина?!) умалчивают. Неизвестно, сколько она правила: не исключено, что Атотоцтли находилась у власти с 1469 по 1477 г., и лишь потом официально верховным правителем ацтеков стал ее сын Ашайякатль, получивший власть практически из рук своей матери. Время ее правления можно рассматривать как своего рода «междуцарствие» (между смертью Мотекухсомы I и началом правления Ашайякатля). Возможно, она правила страной вместе со своим мужем Тесосмоком, нельзя исключать и ее официального опекунства при несовершеннолетнем Ашайякатле.
Весьма вероятно, что Атотоцтли и ее первенец получили власть в обход Икеуатцина благодаря хитроумным маневрам «серого кардинала» — старого Тлакаелеля. Дело в том, что у него самого было достаточно многочисленное потомство. И он вполне мог рассчитывать, что рано или поздно трон ацтеков достанется кому-то из его сыновей. Но этого не случилось, и, не добившись власти для своих потомков, Тлакаелель «нажал на все педали», чтобы «притормозить»- Икеуатцина и открыть путь к власти 19-летнему Ашайякатлю, которым благодаря его сравнительной молодости легко можно было бы руководить. Вероятно, по этой же причине был обойден и Тисок, старший брат Ашайякатля, ставший верховным правителем ацтеков лишь после него.
Мотивы отклонения кандидатуры Икеуатцина не ясны, но он и его брат Мачималли — законные сыновья Мотекухсомы — не смирились со случившимся и подняли кровавый мятеж против своего удачливого племянника Попытка захвата власти силой оружия закончилась неудачей и их гибелью.
В общем, борьба за трон после смерти Мотекухсомы I Старшего была крайне напряженной и сложной, продолжалась несколько лет, и в конце концов шестым «императором» ацтеков стал именно Ашайякатль.
В 1473 г. Теночтитлан покорил соперничавший с ним соседний крупный ацтекский город-государство Тлатэлолько, фактически превратившийся после этого в предместье столицы ацтеков, а затем и долину Толуки. Но в жестокой борьбе с воинственными тарасками, жившими на территории современных Мичоакана, Герреро и Халиско, Ашайякатль вынужден был уступить. Особо серьезная неудача поджидала его войска у деревянных фортификационных сооружений тарасков в Тлашималойане. (Именно здесь грозная «военная машина» ацтеков дала первый сбой: это было единственное крупное поражение ацтекских «легионеров» вплоть до прихода испанцев!)
Мы мало знаем о последних годах правления Ашайякатля, которого принято считать последователем экспансионистской политики его воинственного деда Мотекухсомы I Старшего, правителем-полководцем. Довольно трудно назвать общее число походов Ашайякатля: данные колеблются от 14 до 37! Характерно, что уже тогда ацтеки не только захватывали новые земли, но и были вынуждены тратить много сил и времени на усмирение постоянных восстаний на покоренных территориях. Крупная военная неудача Ашайякатля с тарасками, видимо, вызвала серьезное недовольство со стороны военизированной верхушки общества. Возможно, это предопределило и его довольно скорую смерть. Сказались, очевидно, и прежние тяжелые ранения: Ашайякатль был безусловно очень смелым человеком, первым вступая в сражение и последним покидая поле битвы.
Так, во время одной из жестоких битв за Толуку, когда противник стал отступать, Ашайякатль, преследуя врага, оторвался от своей охраны и на него напал и ранил в бедро один из неприятелей. Подоспевшие телохранители хотели убить противника, но правитель ацтеков приказал взять его живым. Однако вражеский воин, по прозвищу «Черная Ящерица», храбро и умело защищаясь, сумел отбиться и избежать пленения. Полученная рана оказалась очень серьезной и сильно пошатнула здоровье Ашайякатля.
Ашайякатль умер относительно молодым, пробыв у власти не так много времени. Помимо незаурядной природной храбрости, он отличался поэтическим даром (сочинил два гимна), высокомерием (за что вассалы и данники его просто ненавидели) и любвеобильностью (у него была масса наложниц и 18 детей). Законной женой его была Аскашочитль, дочь Несауалькойотля; два их сына — Мотекухсома и Куитлахуак в разное время будут верховными правителями ацтеков. А его внук, Куаутемок, сын одной из дочерей, станет последним «императором» ацтеков и национальным героем Мексики!
Чувствуя приближение смерти, Ашайякатль, следуя примеру предшественника, приказал высечь свое изображение на скале Чапультепек рядом с изображением Мотекухсомы I Старшего. Это повеление было исполнено под наблюдением Тлакаелеля. Умирающий правитель приказал отнести себя к Чапультепеку, чтобы полюбоваться своим портретом. Проведя почти всю жизнь в дороге, на обратном пути в Теночтитлан он умер. Это случилось в 1481 г.
Сменивший Ашайякатля Тисок правил недолго— с 1481 по 1486 г. Обстоятельства, при которых оборвалось его весьма короткое правление, весьма туманны: то ли он был отравлен, то ли ус гранен своими политическими противниками, очевидно, за военные неудачи. Его характер и деятельность остались для нас весьма загадочными. Знаменательно, что сами ацтеки прозвали его Заходящим Солнцем, как бы символизируя закат при нем ацтекского военного могущества.
Восьмым верховным правителем ацтеков Теночтитлана был выбран Ауисотль или «Водяная собака» (1486–1502). Его избранию предшествовала серьезная борьба между дворцовыми группировками. По некоторым данным, она была столь острой, что трон даже оставался незанятым весьма продолжительное время
Принято считать, что были две возможные кандидатуры — Тлакаелель и младший брат Ашайякатля и Тисокг — Ауисотль. Причем они оба могли претендовать на наследование власти по одному и тому же принципу — принципу перехода власти от брата к брату Только Тлакаелель имел это право как брат Мотекухсомы I Старшего, а Ауисотль — как брат Тисока и Ашайякаля Подобное противостояние поколений и ветвей правящего рода было причиной всех проблем.
Правитель города Тескоко, сын Несауалькойотля, влиятельный Несауальпилли отдавал предпочтение Тлакаелелю, а Ауисотль, естественно, заявлял о своих правах. Престарелый Тлакаелель, якобы сославшись в очередной раз на преклонный возраст (вспомним историю с выборами Ашайякатля?!), заявил, что сначала свои права должен реализовать последний из трех законных потомков Мотекухсомы I, т. е. Ауисотль, и только затем это право перейдет к его, Тлакаелеля, потомкам! Что это — хитроумный «ход конем» многоопытного «серого кардинала» нескольких ацтекских «императоров», предпочитавшего руководить, находясь в тени, либо…?
Безоговорочно принимать версию о добровольном отказе Тлакаелеля от высшей власти сегодня вряд ли возможно: слишком многое остается неясным. Тем более что неспроста Тлакаелель был объявлен «покровителем» Ауисотля до самой своей смерти, т. е. сохранял право контроля за действиями нового верховного правителя.
С именем Ауисотля связан важнейший период в истории ацтекского государства. Военная экспансия Теночтитлана достигла при нем наибольшего размаха. Ауисотль — один из самых (если не самый) знаменитых ацтекских завоевателей. О нем отзывались как о прирожденном воине, настоящем военном маньяке. Все военные успехи «Тройственной лиги» той поры напрямую связаны прежде всего с его именем. При нем продолжалось активное укрепление ведущего положения Теночтитлана в «Тройственной лиге», окончательно утвердившееся только при следующем верховном правителе.
Главным делом Ауисотля на протяжении всей жизни была война. Продолжая традиции своих предшественников, он сосредоточился на двух стратегических направлениях — на юг и восток, так как путь на запад был перекрыт неукротимыми тарасками, умело давшими отпор ацтекам еще при Ашайякатле, а на севере жили отсталые племена, чье покорение не представляло ни экономического, ни политического интереса. К тому же Ауисотлю приходилось тратить очень много сил на усмирение бунтов и восстаний на ранее завоеванных землях.
В начале 90-х годов XV в. по его приказу полчища ацтекских суперсолдат стремительно вышли на побережье Тихого океана, захватив территорию от современного Акапулько до Гуатуско на границе Гватемалы. На побережье Мексиканского залива они подчинили уастеков и дошли до устья реки Пануко. Ведомые своим воинственным «императором», ацтекские «легионы» совершили изнуряющий (путь туда-обратно составлял более 1200 км), но в целом успешный поход и на Теуантепек.
В этой далекой экспедиции были крайне заинтересованы богатые ацтекские купцы, которые стремились установить контроль над торговыми путями, ведущими в Соконуско и далее к гватемальским майя. Теуантепек поставлял продукцию и продукты тропического юга, прежде всего какао, перья редких птиц, использовавшихся в ацтекских ремеслах и искусстве, золото и хлопок. Значительную часть населения Теуантепека составляли сапотеки. Какое-то время ацтеки, удовлетворившись экономическим контролем, позволили им сохранять политическую автономию. Однако скоро присутствие ацтеков стало вызывать острое недовольство местного населения и особенно местных торговцев. Ацтеки, опираясь на оставленные здесь гарнизоны, навязывали жителям Теуантепека в обмен на какао, золото, изделия из него и из драгоценных камней товары, не представлявшие для них интереса.
В то время сапотеками правил Косихоеса, последний сильный правитель этого народа. Не желая оставаться марионеткой «Тройственной лиги», он для совместной борьбы против могущественных ацтеков пошел на заключение союза со своими заклятыми врагами — миштеками. Сапотеки и миштеки, объединившись, создали внушительную армию. Под руководством Косихоесы она разгромила оставленные ацтеками гарнизоны и отбила Теуантепек.
Узнав о мятеже Косихоесы, Ауисотль сначала не собирался выступать в далекий поход, поскольку его армия была ослаблена предыдущими тяжелыми кампаниями. Однако, получив сообщение о разгроме гарнизонов в Теуантепеке, пришел в неописуемую ярость и решил наказать свободолюбивых сапотеков и их союзников.
Между тем сапотеки, понимая, что им не устоять в открытом бою против стремительного натиска многочисленных спаянных железной дисциплиной «легионов» Ауисотля, предусмотрительно отступили высоко в горы и прекрасно укрепились на одной из них, обеспечив себя запасами продовольствия и вооружения (особенно отравленными стрелами). Ацтекские «легионеры», изнуренные длительным переходом, отказались от лобовой атаки, предпочтя осаду. Однако сапотеки очень умело защищались, совершая частые и неожиданные вылазки. В результате ацтекская армия, хотя и неоднократно перегруппировывала свои силы, потеряла почти половину своего состава убитыми, ранеными и больными. Подкрепления, не раз подходившие из далекого Теночтитлана, не смогли изменить хода безуспешной осады.
Тогда Ауисотль решил пойти на мир с Косихоесой, закрепив его браком вождя сапотеков с самой красивой своей дочерью. Осторожный Косихоеса не поверил в искренность предложения о мире, отказался он и от женитьбы, резонно заявив, что никогда не видел предлагаемой ему в жены девушки. По совету мудрого Тлакаелеля Ауисотль ловко устроил «случайную» встречу своей дочери с Косихоесой в момент ее… купания. Правитель сапотеков был сражен прелестями ацтекской красавицы-«принцессы». Свадьба состоялась, почетный для обеих сторон мир был заключен, но покорение сапотеков ацтеками было скорее номинальным, чем фактическим Неопределенность в отношениях этих двух народов сохранялась до конца правления Ауисотля.
Вскоре после походов на Теуантепек умер, ставший легендарным к концу своей долгой жизни и бессменного пребывания на политическом Олимпе Теночтитлана в течение многих десятков лет, «серый кардинал» ацтекских «императоров» Тлакаелель, Его похоронили по-царски…
При Ауисотле-завоевателе в 1487 г. было завершено начатое еще при Тисоке строительство 30-метровой пирамиды (сторона основания около 100 м) — главного храма (теокалли) бога войны Уицилопочтли в Теночтитлане. Если верить легендам, во время торжественного открытия (освящения) этого грандиозного храма было принесено в жертву (по разным данным) от 20 до 80 (последняя цифра вряд ли соответствует действительности) тысяч военнопленных уастеков из северной Оахаки. Якобы при этом ацтекский «император» прилюдно проявил себя крайне жестоким человеком, лично вырывая заживо сердца у выстроенных в два ряда жертв. Лишь когда он устал, его сменили подчиненные, завершившие ужасную бойню.
Суровый воитель Ауисотль был человеком одаренным и энергичным, но порочным. Страстно любя войну, он отличался крайней мстительностью и безжалостностью по отношению к своим противникам, безмерной любвеобильностью и невероятным тщеславием. Этот ацтекский «император» умер в 1502 г., через некоторое время после разрушительного наводнения. Точные причины его смерти неизвестны.
По одной версии, спасаясь от наводнения, он сильно ударился, долго хворал и умер, очевидно, от гематомы. По другой, болезнь Ауисотля ацтекские лекари не смогли определить. Перед смертью он страшно похудел, и поговаривали, что его отравили во время последнего похода на Соконуско. Как обстояло дело на самом деле — неясно… В любом случае его смерть выглядела странной, ведь он был еще весьма молодым человеком и до болезни считался здоровым и ни на что не жаловался.
Чувствуя приближение конца, Ауисотль поступил традиционно для правителей Теночтитлана: приказал высечь свое изображение на священной скале Чапультепека рядом с образами своих предшественников…
Сын Ауисотля героический Куэутемок был последним правителем Теночтитлана и главным организатором краткого, но мужественного сопротивления ацтеков испанским конкистадорам Эрнана Кортеса.
В историю ацтеков Ауисотль вошел как завоеватель № 1. О нем можно было бы сказать, что он не слезал с боевого коня, если бы лошади водились в Древней Мексике до появления испанцев. У ацтеков было два великих завоевателя.
Первый их них — Мотекухсома I Старший, который, получив власть в достаточно зрелом возрасте, в меньшей мере принимал непосредственное участие в военных походах и сражениях, но как политики администратор руководил военной экспансией Теночтитлана времен его правления.
Второй — Ауисотль, напротив, был истый воитель, неотделимый от оружия, от поля брани. Во время его правления ацтекскую «военную машину» опасались все, военная слава гремела как никогда. Если Мотессухсому I принято сравнивать с Юлием Цезарем, то Ауисотля — с Александром Македонским…
К концу XV в. объединенная ацтекская армия завоевала почти всю Ценральную Мексику и некоторые соседние с ней территории: от Дуранго и Колимы на северо-западе до Чьяпаса и Табаско на юго-востоке. Эта территория занимала около трети территории нынешней Мексики (почти 200 тыс. кв. км).
Ее население, по разным данным, составляло от 4 до 30 млн. человек (очевидно, истинное число — среднее). Так создалось ацтекское государство — крупнейшее в доколумбовой Мезоамерике. От Керетаро и Гуанахуато на север простирались земли варваров — чичимеков. На западе ацтеки граничили с тарасками из Мичоакана, с которыми они вели малоуспешные войны. На юго-востоке их соседями были юкатанские и гватемальские майя. Культурное влияние ацтеков достигало по меньшей мере до Никарагуа.
К моменту испанской конкисты ацтеки Теночтитлана, возглавляемые племянником Ауисотля и сыном Ашайякатля злополучным Мотекухсомой II Шокойоцином (т. е. — Младшим), руководили «Тройственной лигой», и, вероятно, в этот период завершалось формирование единой и неделимой «империи» ацтеков. Но испанское завоевание разрушило все планы.
В результате агрессивной политики Теночтитлана в состав «империи» входило 38 частично самостоятельных (в основном в вопросах внутренней политики), разных по величине провинций и государств (в том числе около 370 городов), которыми управляли ацтекские наместники и кальпишке (сборщики налогов и податей). Во времена Мотекухсомы II в Теночтитлан ежегодно поступало; 65 парадных офицерских «мундиров», украшенных перьями редких птиц; 625 военных доспехов; 123 400 плащей из хлопчатобумажной ткани; 33 680 свертков перьев птиц; 60 золотых и 60 серебряных дисков; 48 000 пачек бумаги из агавы; 3600 корзин копаловой смолы для ритуальных церемоний; 16000 мячей для обрядовых игр; 20 мешков особо нежных перьев для религиозных обрядов; 4800 тюков хлопка; 19 200 мешков извести; 12 000 спальных плетеных циновок; 27 600 расписных сосудов из бутылочной тыквы; 18 вязанок тростниковых шестов; 5400 поклаж древесины; 5400 бревен; 10 800 досок; 36 000 связок «сигар»; 1700 кувшинов меда; 2400 кувшинов алкогольного напитка из агавы; 1600 мешков перца; 6000 голов соли; 12 600 мешков бобов какао и др.
Каждая провинция (народ, город) платила определенную дань, прежде всего в соответствии с ее климатическими, географическими особенностями, спецификой экономики, т. е. с учетом того, чем она была богата.
Индейцы тотонаки (штат Веракрус) платили дань хлопковыми тюками, перьями, драгоценными камнями, циновками, щитами, шкурами, бирюзовыми мозаиками, тканями, цветными покрывалами, одеждой, перцем чипе, маисом, солью и т. п. Сапотеки и миштеки (штаты Оахака, Герреро и Пуэбла) регулярно поставляли ко двору могущественного властителя Анауака узорные покрывала, ремни, юбки, женские одеяния, круглые щиты, перьевые украшения, перья кецаля, нефрит, бирюзу, золотой песок, пчелиный мед, маис, перец чиле, соль, хлопок, а миштекские воинственные солдаты служили наемниками- Уастеки (штаты Сан-Луис-Потоси, Тамаулипас, Керетаро, Идальго и Пуэбла) расплачивались бумагой, белыми перьями для одеяний, полосатыми накидками, желтой смолой, сетями, поясами, хлопковыми тканями, перцем чиле, шкурами и т. п. За счет подобных подношений и создавалась знаменитая роскошь так называемых «императоров» Анауака.
Сегодня очень сложно определить стоимость ежегодной дани, получаемой «Тройственной лигой», в денежном выражении и тем более в европейском эквиваленте. Есть сведения, что во времена Мотекухсомы II она якобы равнялась фантастической сумме — 1 962 450 золотых песо или в ценах XIX в. — 13 158 552 доллара. Конечно, цены определялись по европейским стандартам, отнюдь не совпадавшим с представлениями самих индейцев. Кроме того, вполне возможно, что аборигены-информаторы сознательно завышали объем дани, чтобы продемонстрировать богатство и могущество своего государства. Наконец, не могли не сказаться трудности, связанные с переводом индейских мер веса и объема в европейские. И все же общее представление о размерах дани, поступавшей ацтекам, получить можно.
Гарнизоны ацтекской армии, размещенные в стратегически важных пунктах, поддерживали порядок в «префектурах» «империи». Горе тем, кто не повиновался, — ацтеки умели карать: трагическая судьба непокорного Шочимилько была тому печальным примером. Из поколения в поколение накапливалась ненависть к ацтекским поработителям, И потому, как только испанский конкистадор Эрнандо Кортес со своими головорезами высадился на восточном побережье Мексики, он без труда нашел себе индейских союзников для похода на Теночтитлан, Наиболее знаменитым из них стала Тлашкала.
Общественное устройство. Во главе ацтекского раннеклассового государства с пережитками первобытно-общинного строя стоял верховный правитель — тлатоани (иногда его условно называют «императором», что в принципе неправильно.) Он опирался на жречество и военную знать, составлявших ацтекский совет — тлатокан. Тлатоани руководил торжественными религиозными обрядами и, конечно же, командовал войсками. Он был верховным судьей: ему принадлежало решающее слово при рассмотрении наиболее важных и сложных дел. Тлатоани считался «хозяином жизни» и мог приговорить к смерти или дать свободу. Каждые 10–12 дней он рассматривал наиболее сложные дела и в присутствии своих советников принимал решения, которые касались как знати, так и простолюдинов. Члены семьи тлатоани не были подотчетны и подвластны никому, кроме самого правителя. Его считали божественным наместником, чья власть освящается свыше.
Обожествление тлатоани внешне напоминает восточно-деспотический церемониал. Уже со времен Мотекухсомы I тлатоани перестали появляться на людях без особой необходимости. Каждый его выход приобретал характер исключительного события. Когда тлатоани покидал пределы своего дворца, его обязательно сопровождала свита и охрана из представителей знати. Обычно тлатоани несли в закрытых носилках. Если ему все же приходилось идти пешком, его путь устилали богато украшенными циновками. О приближении правителя Теночтитлана оповещали звуки раковин-труб, и все находившиеся в тот момент на его пути должны были выказывать глубочайшее почтение и покорность — сгибаться в поклоне, падать ниц. Нельзя было даже поднимать глаз: считалось, что, посмотрев в лицо тлатоани, можно накликать беду; более того, встретившийся с ним взглядом может умереть. Неудивительно поэтому, что, когда испанцы Э. Кортеса спросили одного из индейцев, как выглядел Мотекухсома II Младший — его правитель, — тот без тени смущения ответил, что никогда его не видел, потому что не имел права его видеть. Только тлатоани мог носить золотую диадему, только тлатоани и его ближайший советник сиуакоатль могли ходить во дворце в обуви; нарушителей этих правил ожидала смерть,
Как правило, верховная власть наследовалась братом тлатоани и только потом старшим сыном старшего брата. И тем не менее каждый новый тлатоани выбирался на престол. Президент на титул тлатоани должен был зарекомендовать себя доблестным военачальником. Ему следовало быть хорошим оратором, ловким дипломатом и глубоким знатоком религиозных обрядов, заповедей и прочих ритуальных тонкостей. Считается, что титул и права тлатоани не могли получить дочери или жены верховного правителя (случай с Атотоцтли, вероятно, исключение). Иногда прямая линия наследования прерывалась, если наследника не выбирали на трон. И все же в любом случае власть не уходила из рук одной правящей семьи (потомков первого тлатоани Акамапичтли), поскольку все избираемые непременно были близкими родственниками.
Новый тлатоани обычно был зрелым человеком. Существовала и официальная возрастная граница (30 лет) перейдя которую он мог считаться самовластным правителем. Если же новый тлатоани был молод, ему назначали опекуна из числа родственников или же, когда среди таковых не было подходящей кандидатуры, из наиболее важных лиц в государстве. Опекун-родственник «несовершеннолетнего» тлатоани правил до своей смерти, и лишь после этого наследник мог брать власть в свои руки. Опекун-неродственник терял власть, когда наследник достигал требуемого возраста, оставаясь советником, консультантом при тлатоани.
Судя по описаниям, процедура «коронации» была не только необыкновенно торжественной, но и весьма кровавой. Вот как описывает ее английский историк X. Иннес:
«Вступление на трон сопровождалось у ацтеков сложными обрядами в «Главном храме» Теночтитлана. Царь первым из присутствующих пронзал свои уши, руки и ноги острой костяной проколкой, затем, обливаясь кровью, брал два пучка вырванных у себя же с головы волос и, смочив их кровью, бросал в огонь у алтаря. Взобравшись на вершину ступенчатой пирамиды — теокалли, он входил в святилище бога Уицилопочтли, целовал пол у ног статуи божества, опять протыкал свое тело и разбрызгивал кровь с помощью пучков волос по всему помещению. В конце ритуала тлатоани зажигал огонь в четырех курильницах, стоявших по четырем углам храма. Лишь после этих утомительных процедур претендента на трон короновали, возложив ему на голову митрообразную шапку с великолепными украшениями из птичьих перьев, золота и драгоценных камней».
Заместителя тлатоани звали сиуакоатлем (самым известным из них был легендарный Тлакаелель). Сиуакоатль был своего рода вице-королем либо, скорее, премьер-министром, осуществлявшим ежедневное управление государством, надзор за правительственной казной и прочими хозяйственными нуждами. О его значимости свидетельствует такая уникальная бытовая привилегий: право ходить во дверце тлатоани в обуви (всем остальным это запрещалось). Фактически второе лицо в государстве, сиуакоатль обладал огромной властью (особенно первый сиуакоатль Тлакаелель), Он, как и тлатоани, мог вынести смертный приговор. Сиуакоатль возглавлял состоявшей из 12 судей высший юридический орган — тлакшитлан, рассматривавший наиболее сложные дела.
В управлении «империей» тлатоани и сиуакоатлю помогали чиновники: писцы, сборщики налогов и др. Совершенно особое положение в ацтекском обществе занимали жрецы, руководившие при помощи культов и обрядов духовной жизнью народа, и купцы, или торговцы (почтека, или остомека).
Свободная часть простого населения ацтеков (масеуали) была представлена общинниками-земледельцами, ремесленниками и др. Их жизнь проходила в повседневном труде. Практически в каждом доме женщины весь день пряли, ткали, мололи зерно. Мужчины изготовляли посуду, дубили кожу, вырезали по дереву, строили, отесывали каменные блоки и т. д. Тламайти (земельные руки) работали на землях, полученных военачальниками в качестве военных трофеев, и их положение чем-то напоминало положение крепостных.
Рабами (тлакотли) становились не только военнопленные, но и свободные люди, в основном за долги или преступления (например ограбления или кражи). Лишался свободы и тот, кто похитил свободного человека с целью продажи, кто продал чужое имущество без согласия владельца, кто совершил кражу в возрасте старше 10 лет и не возвратил краденого. Отработавший свой долг получал свободу — на это давался целый год, после чего хозяин мог продать должника кому угодно. Из рабства можно было выкупиться, но сделать это мог только раб~ацтек и лишь через какое-то время после попадания в неволю. Хозяин раба-ацтека даже мог отпустить его на свободу после того, как тот в присутствии четырех надежных свидетелей давал клятву что к определенному сроку возместит владельцу свою «стоимость». Любопытно, что если раб-ацтек мог добежать до дворца правителя и проникнуть в него, то он становился свободным. При этом во время бегства его могли задержать только хозяин или его сыновья, всякий другой человек, совершивший такой поступок, сам становился… рабом.
Пожизненное рабство (а чаще смерть) ожидало за измену Родине. Иногда родители продавали в рабство своих детей, а в случае крайней нужды — и самих себя. Нередко такое случалось и с проститутками (ауианиме). Нередко красивые рабыни становились наложницами своих хозяев. Но только раб-военнопленный, строптивый раб или раб-преступник носил отличительный знак раба — тяжелый деревянный ошейник, крепившийся к длинно му гибкому шесту.
Не в пример классическим рабовладельческим обществам Старого Света, рабы не рассматривались у ацтеков как скот и вещь, могли иметь жилище, имущество, жен, детей. Хозяин не имел права на собственность, принадлежащую рабу и его семье. Дети рабов рождались свободными, даже если оба родителя были рабами. (Считается, что один из ацтекских правителей, Ицкоатль, был сыном рабыни.) Раба нельзя было продать или убить просто по желанию хозяина. Разрешались браки между рабами и хозяевами. Мужчина, вступивший в связь с рабыней или совративший ее, становился рабом. Рабы даже могли владеть рабами, которые работали на них, и хозяин не имел на них прав. В общем, рабство у ацтеков, кроме рабства военнопленных, не было слишком тяжелым.
Большую часть рабов-военнопленных приносили в жертву во время кровавых ритуалов, остальных использовали на постройках или в хозяйстве ремесленниками, носильщиками, прислугой, а в случае незаурядных дарований даже музыкантами и танцорами. Зачастую вместо дани ацтеки требовали от покоренных народов определенного числа рабов (нередко только ради жертвоприношений), вынуждая этим плательщиков дани совершать набеги на соседей. Один из участников покорения Мексики, Берналь Диас, писал, что невольничий рядна главном рынке Теночтитлана (тиангисе) был не меньше лиссабонского рынка рабов (в основном гвинейских негров), крупнейшего в Европе.
Своеобразный характер рабства у ацтеков заметно отличает его от положения рабов в античной Греции и Риме.
Брак и семья. Воинственным ацтекам, постоянно ведущим завоевательные войны либо карательные экспедиции по усмирению непокорных, все время требовались новые и новые солдаты взамен погибших или покалеченных. Отчасти именно поэтому у ниx преобладала полигамия, т. е. многоженство. Мужчине дозволялось иметь столько жен, сколько он мог прокормить. Первая жена пользовалась старшинством над другими, и только ее дети («драгоценные дети») имели право наследования. Особыми правами пользовался первородный сын: обычно он наследовал движимое и недвижимое имущество и поддерживал всех остальных братьев; он же отвечал за выплату дани, полагавшейся на семью. При этом у ацтеков существовало два вида наследования — по закону и по завещанию. Если к го-то умирал, не назначив наследника, то его определял правитель.
Женщины, взятые в семью без брачного церемониала, считались наложницами или сожительницами. Если с наложницей, родившей детей (их называли «дети дома»), брак так и не заключался, она могла возвратиться в семью родителей, после чего мужчина терял на нее все права. Иногда наложницу брали в семью на особых условиях, например для того, чтобы она родила сына. Когда ребенок рождался, родители наложницы могли требовать от мужчины либо официально оформить брак, либо отпустить ее, так как условие (рождение ребенка) выполнено Все дети от наложниц признавались отцом, однако оказывались на положении опекаемых своими «законными» братьями. Кстати, поэтому и высоких постов они достигали крайне редко Если мужчина собирался выделить наследство кому-то из детей, рожденных от наложницы, необходимо было заключить брак[40].
Браки между родителями и детьми, родными братьями и сестрами, т. е. инцест, запрещались категорически и наказывались через повешение. Незаконным считался и брак между свекром и невесткой, тещей и зятем, отчимом и падчерицей, мачехой и пасынком.
У ацтеков существовала и проституция. Продажные девицы, или ауиаииме (вызывающие радость), татуировали искусными узорами женские прелести и натирались ароматной смолой (чикле) для привлечения мужчин. Они жили и «работали» в специальных «домах радости».
Уход из семьи порицался, однако при некоторых обстоятельствах суд разрешал развод. Муж имел право выгнать жену, если она была бесплодна, если у нее был дурной характер или если она пренебрегала домашними обязанностями. Жена также могла уйти от мужа, если он не содержал ее, не воспитывал детей или бил ее. При разводе сыновья оставались с отцом, дочери с матерью, а виновная сторона теряла половину имущества, поскольку при разделе каждый получал свою долю в соответствии с тем, сколько вносил при заключении брака.
Разведенной женщине разрешалось вновь выйти замуж по своему выбору, но вдова должна была идти за брата своего покойного мужа или одного из членов его рода. Кроме того, если имелся маленький ребенок, то она могла рассчитывать на новое замужество лишь по достижении им 3-летнего возраста: матерям полагалось кормить детей грудью до этого возраста, а в случае беременности грудное молоко пропадает.
Женщины обладали значительно меньшими правами, чем мужчины. Они имели право собственности, могли заключать сделки и обращаться в суд. Девушкам следовало воздерживаться до брака от половых связей с мужчинами, а женам блюсти верность супругам. Считалось, что мужчина нарушает брачные законы только тогда, когда вступает в незаконную связь с замужней женщиной. В ином случае жена не могла требовать его верности. Став жрицей, женщина могла добиваться некоторого влияния в обществе, в том числе и над мужчинами.
У мужчин было гораздо больше возможностей проявить себя. Он мог достичь высокого положения благодаря личной деятельности, и его дети могли воспользоваться возвышением отца для собственного устройства в обществе. Холостым мужчинам легче всего было выдвинуться, принимая участие в многочисленных военных походах. Именно благодаря успехам на военном поприще их могли выбирать на общественные должности, обеспечивающие достойное существование. Такими постами были: калпуллек — чиновник-казначей, следивший за экономическим порядком; теочкаутин — выполнявший должность надзирателя за общественным порядком и др.
Юноши считались достигшими брачного возраста в 20 лет, девушки — в 4—16.
Родители устраивали брак юноши и девушки. Чтобы узнать, насколько благоприятны судьбы будущей четы, обращались к жрецам-астрологам. Выбрав для сына с помощью предсказателя по знаку рождения предполагаемую невесту, отец посылал пожилых женщин своего рода с подарками к ее отцу. Последний, по обычаю, сначала отвергал сватовство. Старухи возвращались вторично (иногда в третий, четвертый, а то и в пятый раз) и приступали к переговорам с родителями намеченной невесты, обсуждая приданное невесты, которое должно было компенсироваться подарками жениха.
В день свадьбы, вечером, одна из свах переносила невесту на своей спине через порог дома жениха. Каждый из присутствующих произносил напутствующие речи, после чего полы одежды невесты и жениха связывались вместе в знак их союза. Затем старики и старухи опять выступали с длинными нравоучениями. Свадьба заканчивалась пиром с употреблением опьяняющего напитка пульке. Пить вино разрешалось только гостям — новобрачным не давали даже пригубить. Утомленные процедурой жених и невеста уединялись на три (четыре) дня…
Когда в ацтекской семье рождался ребенок, его обмывала и пеленала повивальная бабка. Если рождался мальчик, ему вкладывали в руки игрушечное оружие и инструменты и помогали размахивать ими. Девочек родители заставляли «прясть» и «ткать» игрушечными принадлежностями. Поскольку судьбой человека управляли боги, родители обращались к жрецу-астрологу, и тот по «книге судеб» определял, являлся ли счастливым или несчастным день рождения ребенка. Через четыре дня семья новорожденного устраивала торжество, во время которого полагалось выбрать имя. Если день рождения оказывался несчастливым, то обряд наречения ребенка откладывался на более благоприятное время. Самыми благоприятными для рождения считались дни: 15-й Орла, обещающий новорожденному силу и смелость, и 16-й Грифа, дарующий долгую и счастливую жизнь.
Рождение отмечали четыре дня, в течение которых родственники приходили к супругам с подарками и все вместе совершали определенные ритуалы, например, входя в дом натирали свои суставы пеплом, чтобы предохранить ребенка от хромоты и ревматизма. Внимательно следили за огнем, чтобы он не погас и никто не вынес из дома ни одного полена, иначе у ребенка отнимется счастье и слава.
Мальчиков часто называли по дню рождения: «Первый день тростника», «Второй день цветка» или именем животного, например, Несауалькойотль означает «голодный койот», или в честь предка, или по событию, происшедшему в день его рождения. Нередко название дня сочеталось с именем животного. Женские имена чаще всего составлялись со словом «цветок» — Шочитль.
Рожающая женщина приравнивалась к воину, идущему на битву. Как тот на поле боя захватывал пленного, так и роженица сражалась, чтобы добыть для мира нового члена общества. Поэтому повивальная бабка, ободряя, называла во время схваток будущую мать орлицей, храбрым бойцом, отважным воином-ягуаром и т. п. Когда начинались роды, роженица принимала горячую ванну и выпивала отвар из лекарственных трав, который должен был помочь ей при родовых схватках. Если он не помогал, употребляли измельченный хвост опоссума. Рождение ребенка повитуха, выскочив во двор, знаменовала боевым кличем, каким извещали ацтеки-воины об одержанной в бою победе.
Если исход родов оказывался печальным и роженица умирала, то ее обмывали, обряжали в чистую одежду и на носилках, украшенных перьями, несли к храму древней богини Сиуатетео — покровительницы женщин умерших при родах. Вдовец, родственники его и покойной, их друзья шли возле носилок… вооруженные: им приходилось обороняться от нападавших юношей, еще не побывавших в сражениях. Они пытались отбить тело. По ацтекским поверьям, средний палец руки умершей при родах или локон с ее головы являлись могущественным талисманом в битвах: прикрепленные к щиту, они должны были парализовать врагов. Поэтому схватки на всем пути похоронной процессии были нешуточные. Плакальщицы, не переставая голосить, тоже яростно отстаивали умершую. Стычки продолжались до самого храма, где совершалось погребение. Но теперь овдовевший и его друзья должны были охранять могилу в течение четырех суток. Ведь добраться до тела жаждали и воры-домушники: считалось, что левая рука умершей роженицы — волшебное средство, позволяющее им стать невидимыми для тех, кого они грабят… Только через четыре дня можно будет покинуть свой пост: скончавшаяся к тому времени станет одной из богинь Сиуатетео.
Военное искусство. Среди многих народов доколумбовой Мезоамерики именно ацтеки достигли наибольших высот в ратном деле, по сути доведя его до уровня военного искусства, за что нередко современные исследователи называют их «ассирийцами» либо «римлянами» Нового Света.
Порядок в государстве и повиновение населения обеспечивали небольшие отряды профессиональных воинов. Настоящая большая армия создавалась лишь на время войны, которая обычно начиналась осенью, после сбора урожая и окончания летних дождей. Как и в Риме республиканского периода, воинами становились все ацтекские мужчины в возрасте до 50 лет, способные носить оружие. Армейское вооружение (кроме именного, полученного воинами за заслуги) хранилось на специальных складах, которые имелись при каждой ацтекской общине.
Военному делу молодежь учили с 15 лет Ежемесячно проходили учебные маневры. В сражении каждый новобранец шел за опытным воином. Сначала он должен был только нести щит воина и наблюдать за сражением. Затем группа новобранцев, человек пять, должна была захватить врага живым, чтобы доказать свою доблесть и считаться молодыми воинами
Войска состояли из «легионов» (по 8 тыс. человек в каждом), делившихся на более мелкие боевые подразделения Это были своего рода «когорты» (400 человек), «манипулы» (200 человек) и «центурии» (20 человек) — основные тактические единицы ацтекской армии. Большую роль играли особо подготовленные диверсионные отряды из 4–6 отборных бойцов для действий в тылу врага и некое подобие «штурмовых отрядов» из бритоголовых воинов куачике, сражавшихся исключительно парами и дававших клятву не отступать ни на шаг, ни при каких обстоятельствах. Если один боец из пары погибал, то оставшийся в живых должен был продолжать сражаться один за двоих. Внешний вид этих бесстрашных и безжалостных бойцов внушал ужас врагам. Куачике оставляли на гладковыбритой голове только одну прядь над левым ухом, которую связывали цветной лентой. Одну половину лица они разрисовывали голубой, а другую красной или желтой краской. Эти суперсолдаты, как правило, прикрывали (порой ценой своей жизни) в случае необходимости перегруппировку либо отход всего войска. Несмотря на воинские заслуги, куачике высоких постов в армии не занимали, так как были незнатного происхождения.
Каждое армейское подразделение имело свое знамя или штандарт с яркими перьями. По некоторым данным, ацтекская армия была громадной, в разное время насчитывая от 100 до 200 тыс. человек. Сейчас трудно проверить эти данные. Но даже если это и не так, и армия ацтеков все же была меньше, — такого огромного количества солдат не имела тогда ни одна европейская держава.
Профессия воина была у ацтеков особо почетной. Считалось, что мальчики рождались для войны, им предназначено быть воинами. Когда они появлялись на свет, повивальная бабка диким голосом кричала: «Ты — орел (ягуар) — одинокий хищник! Война— твой священный удел!» Чтобы обеспечить родившемуся мальчику удачную судьбу, его пуповину зарывали вместе с миниатюрными щитом и стрелами на поле битвы. (Кстати, пуповину девочки закапывали под очагом в знак того, что она должна быть прилежной хозяйкой дома.) Каждому мальчику с детства внушалось, что храбрый воин — образец мужчины, каждой девочке — что мать солдата достойна уважения, а умершая при рождении солдата женщина получает место на небесах. С военным занятием был связан и ряд суеверий. Например, воину не рекомендовалось класть ноги на камни очага, так как от этого он якобы терял способность быстро бегать и мог стать легкой добычей врага. Верили также, что воин, съевший подгоревшую кашу, будет плохо стрелять из лука.
Только юноша, зарекомендовавший себя храбрецом в 3–4 военных походах, мог считаться настоящим воином fa значит, и престижным женихом) и ему был открыт путь к славе и почету. Иначе он обязан был отказаться от оружия и стать общинником-земледельцем, ремесленником, то есть человеком мирной профессии.
Как и в религии, в искусстве ацтеков утвердился культ войны как естественного состояния человеческого общества. Смерть в битве с врагом считалась почетной и обеспечивала вечное блаженство в раю. Вот один из примеров воинского клича:
«Посреди равнины Наше сердце жаждет смерти, / От обсидианового ножа. Жаждет наше сердце смерти, / Смерти на войне!»
«Разве не является война главным занятием ацтеков, — заявлял один из владык Теночтитлана, — разве не важнее для нас добиться победы, хотя и преодолев тысячу трудностей, чем сидеть дома и работать подобно женщине?» Война, по мнению чванливой военной аристократии, была наиболее почетным занятием, и воины, особенно военачальники из знати, пользовались многими привилегиями.
Ацтекские военачальники носили форменную одежду, соответствующую их рангу и украшенную желтыми и зелеными перьями, а иногда и золотом. Правитель ацтеков надевал великолепный многоцветный плащ из птичьих перьев, унизанный нефритовыми подвесками. На спине этот плащ был украшен изображением бабочки с золотым туловищем и крыльями из зеленых перьев. Золотая бабочка являлась символом ацтекского бога войны. Рядовые воины ходили в стеганой хлопчатобумажной одежде, пропитанной для прочности особым (соляным? известковым?) раствором либо жидким маисовым тестом. Ее общая толщина достигала толщины двух пальцев. Эта одежда была настолько эффективна против индейских стрел, чьи наконечники из кремния или вулканического стекла мгновенно тупились на кристаллах соли, что позднее испанские конкистадоры нередко предпочитали использовать ее вместо своих тяжелых кольчуг и панцирей.
Отличившиеся в бою воины и военачальники незнатного происхождения получали доступ в привилегированные слои ацтекского общества. Однако высших командных должностей удостаивалась только наследственная знать — аристократы из «рыцарских» орденов Ягуара и Орла[41]. (Третий орден Стрелы малоизвестен.) Иногда в ряды этих орденов вступали и наиболее прославившиеся на поле брани простолюдины, например те, кому посчастливилось захватить четвертого пленника. Представителей знати, естественно, было значительно больше, потому что, во-первых, их титул передавался по наследству, а во-вторых, у них было больше возможностей отличиться на поле боя, так как они с детства профессионально владели оружием, к тому же лучшего качества.
Представители «рыцарских» орденов пользовались многими привилегиями. Их освобождали от налога и сбора дани, они претендовали на долю дани с покоренного города, могли содержать много наложниц, пить алкогольный напиток октли, обедать во дворце правителя и порой вкушать на ритуалах… человеческое мясо, но они обязательно должны были быть женатыми людьми. Ставшие «рыцарями» воины незнатного происхождения получали землю, а их дети могли наследовать их статус, хотя и не разделяли многих привилегий лиц благородного происхождения. Собираясь в залах дворца правителя Теночтитлана, «рыцари» участвовали в военных советах в присутствии самого «императора», совершали ритуальное поклонение солнечному богу Тонвтиу либо два раза в год (в марте и декабре) устраивали ритуальные бои друг с другом Последние символизировали борьбу солнца и света («Орлы») с мраком и темнотой («Ягуары»)[42].
Перед сражением эти избранные надевали шкуру ягуара, считавшегося символом отваги и исключительного мужества (лишь смельчак решался сразиться с могучим зверем один на один), или украшали себя разнообразными накидками из орлиных перьев. Ацтекские «рыцари» возводили у себя на плечах фантастические сооружения из ивовых прутьев, на которых укреплялась сложная мозаичная конструкция из перьев. Она не только указывала на ранг владельца, но и служила средством связи и управления, указывая на месторасположение разных «рот» на поле боя. В свою очередь, и враги тоже могли ориентироваться — кто и где находился в рядах ацтеков.
Особый статус имела охрана (гвардия) тлатоани, состоявшая из молодых представителей знати, которые носили специальные знаки отличия. На голове у них было по 2–4 зеленых или голубых пера, прикрепленных вертикально (другим воинам разрешалось носить их только свободно висящими вниз). С украшенной перьями головной повязки сзади свешивались (касаясь спины) особые кисточки или шарики: последних было столько, сколько подвигов совершил их обладатель.
Формой поддержания мирных отношений было приглашение чужеземной знати на большие праздники, торжественные похороны тлатоани, пышные коронации новых правителей и т. п. Приглашенным гарантировалась безопасность, всяческое уважение; их поселяли в особой части дворца правителя — коакалли (дом приглашенных). Если приглашались в Теночтитпан представители наиболее серьезных соперников ацтеков (например тлашкальцев), то это старались держать в тайне, чтобы народ не нарушил закон гостеприимства. Урегулированием межгосударственных отношений занимались послы. Плохое обращение с ними и тем более убийство их рассматривалось как законный повод к войне; эти же правила распространялись на торговцев и сборщиков дани.
Для расправы с восставшими, проявившими непокорность народами, Тройственная лига выработала определенную схему последовательных действий.
Когда какой-нибудь местный правитель выказывал неповиновение, то сначала посылали судей, чтобы публично осудить его. И даже если оказывалось, что восстание приняло массовый характер, то, лишь исчерпав все возможные мирные средства, Теночтитлан переходил к карательным действиям. Разумеется, не все эти правила и не всегда соблюдались, ибо жизнь и конкретное развитие событий были сложнее. Тем не менее примеры соблюдения таких правил зафиксированы как в хрониках первых испанских миссионеров, так и в пиктографических рукописях самих ацтеков.
Ведение войны подчинялось строгим правилам. Сначала следовало ее официальное объявление. С этой целью противнику посылались специфические знаки войны: щит, лук и стрелы, а также особая черная мазь, которой смазывали покойников, что делало ее символом смерти, войны. И лишь потом проводили тщательную разведку, используя разветвленную сеть лазутчиков кимичтин (мыши). Затем жрецы-прорицатели определяли благоприятный для нападения день,
Боевой порядок армии ацтеков был красив и устрашающ. По заведенному издревле обычаю воины облачались так, чтобы показать себя противнику во всей t расе: перья, боевая раскраска и т. д.
Обычно бой начинался с обстрела противника с дальней дистанции из мощных 1,5-метровых луков и пращей из волокон магея, позволявших метать камни на расстояние до 280 м. Этими стрелковыми и метательными видами оружия чаще всего пользовались ацтекские наемники; искусные стрелки и пращники из крайне свирепых северомексиканских охотничьих племен — чичимеки. Потом войска начинали сближаться, и передние шеренги прицельно метали тяжелые дротики с помощью копьеметалок (по-ацтекски — атлатлей), весьма эффективных начиная с 50-метровой дистанции (во времена конкисты они пронзали некоторые виды доспехов европейских завоевателей). И только затем начинался ближний бой и в дело вступали «штурмовые отряды» куачике и ударные группы «рыцарей». На их плечи падала основная тяжесть сражений, и, как правило, именно они завоевывали победу.
В ближнем бою чаще всего использовали деревянные копья с наконечниками из обсидиана, такими острыми, что ими можно было бриться, дубины с обсидиановыми шипами, «мечи» с обсидиановыми краями деревянного лезвия (обсидиан вставлялся в углубления и прикреплялся клеем из помета черепах) Нередко дубины были столь большими, что удары и ми приходилось наносить двумя руками. (Позднее одним ударом такой дубины раскраивали голову боевых коней испанских захватчиков.)
Защищались ацтеки круглым или овальным деревянным щитом, обтянутым кожей, тщательно разрисованным и украшенным перьями, Щиты были столь прочными, что много позже их не пробивали даже выстрелы из мощных европейских арбалетов, индейские же стрелы и вовсе были перед ними бессильны. Военачальники надевали деревянный шлем в виде голов кайманов, волков и т. п. и кожаные поножи, украшенные серебром и золотом.
Ацтеки предпочитали сражаться с противником в рукопашном бою, один на один, когда каждый имел возможность не только показать свою воинскую доблесть, которая ценилась превыше всего, но и взять своего противника в плен: пленные считались ценнейшей военной добычей. Именно поэтому все опытные воины, кроме куачике, стремились действовать в одиночку. Они не могли рассчитывать на помощь товарищей и сами не могли им помочь в сражении, даже если видели, что другому грозит опасность. Если бы один из них пришел другому на выручку, то его обвинили бы в стремлении присвоить чужую добычу. Каждому воину строго-настрого наказывалось не жалеть собрата по оружию: на войне действовал принцип «голодного, одинокого волка» — каждый отвечал только за себя.
Погибшего воина обычно сжигали и из похода приносили пепел и одну из его стрел. Она служила основой для изготовления особого изображения (куклы) погибшего воина. Через четыре дня после этого ее торжественно сжигали и пеплом посыпали его родственников. Весь заупокойный обряд продолжался 80 дней, после чего пепел мертвого воина наконец предавали земле. Семья покойного получала особые почести и награды от имени тлатоани, чем подтверждалось признание заслуг погибшего.
Одна из главных целей военных походов ацтеков — захват пленных для жертвоприношений богам. Причем пленнику полагалось нанести как можно меньше увечий во время боя Изувеченные пленники не могли быть жертвами обряда. Поэтому обсидиановые лезвия дубинок и «мечей» использовались редко — воин старался ударить врага так, чтобы только оглушить его, но не поранить и тем более не покалечить или еще хуже — убить. (Мертвого врага невозможно было принести в жертву — его сердце уже не билось и кровь не пульсировала.) Либо противника пытались измотать и ослабить так, чтобы он без сил упал на землю.
Военнопленных никогда не выкупали, не дарили, не продавали. За каждого взятого в плен воина ацтек получал особый плащ (исключительную награду, которую ни при каких условиях нельзя было продать на рынке), чтобы все могли видеть, какой он опытный и доблестный воин. Над теми, кому не удавалось взять пленника, могли посмеяться, назвав «недостойными, имеющими космы койота».
Когда свою первую жертву приводил молодой воин, правитель награждал его желтым плащом с изображением скорпиона или цветов и называл «молодой воин, который взял в плен». Солдат, приведший второго пленника, получал накидку с оранжевой каймой, называемую «драгоценный камень, скрученный ветром», и военный костюм, украшенный перьями. За захват в плен троих врагов отличившийся получал особую воинскую одежду, известную как «костюм бабочки». Такой воин уже имел право на командирскую должность и мог считаться у юношей учителем-наставником в военном деле. Если на счету воина было четверо пленных, то он вступал в ряды ветеранов и мог носить особую прическу, состоящую из завязанных высоким узлом на макушке длинных волос. Она служила признаком того, что обладатель ее — военачальник. Его также награждали особыми знаками отличия (щит, украшенный оскалившим пасть койотом и др.) и облачениями. Воин, взявший в плен 5–6 человек, получал еще более богатый костюм. Красную накидку с белой полосой (или сочетанием красного с белым) получали самые знатные и достойные воины. Вместе с тем эти яркие знаки отличия делали воинов прекрасными мишенями на поле боя. Степень заслуг определялась не только числом взятых в плен, но и происхождением пленников
Своей судьбе пленный не сопротивлялся и из плена не убегал, нередко сам домогаясь удела быть принесенным в жертву. Пленника нельзя было пытать: его смерть не должна была быть мучительной. Нарушение ацтеками этого незыблемого правила при Мотекухсоме II, когда они по приказу своего тлатоани проявили изуверство в отношении пленных тлашкальцев и уэшоцинков, вызвало глубочайший гнев и возмущение у соплеменников пострадавших. К своим соотечественникам, попавшим в плен к врагу, ацтеки относились по-разному. Если сбежавший из плена был простолюдином, то его просто презирали. Для знатного ацтека-военнопленного возвращение домой вообще было немыслимо (например в результате побега), так как там его ожидала позорная смерть от рук родственников. Так вырабатывалась особая сословная, кастовая мораль, призванная способствовать выделению военной знати в особый слой и ее консолидации.
Обычно война прекращалась в тот момент, когда одна из враждующих сторон овладевала главным храмом неприятельской столицы, что было отнюдь не легко. С плоских крыш городских домов защитники города обстреливали неприятеля, прорывавшегося к главному храму в центре, а многочисленные храмы в центре и на подступах к нему и вовсе представляли собой трудно подавляемые опорные узлы обороны. Если победители в отместку за упорное сопротивление сжигали главный храм города, то это было настоящей трагедией для местного населения, поскольку означало, что местный бог побежден более сильным. К тому же храм обычно был наиболее укрепленным сооружением, в нем часто размещался арсенал, а его уничтожение означало невозможность эффективного сопротивления. Войска победителей редко опустошали жилые районы, так как это вызывало бы уменьшение дани. По тем же причинам победители оставляли и прежнего правителя, если, конечно, он соглашался выполнять все необходимые условия.
Наступательная война в доколумбовой Америке, в том числе и Мексике, была весьма сложным мероприятием, требовавшим точнейшего стратегического расчета. Вьючных животных в Центральной Америке не было; воинам приходилось нести на себе не только боевое снаряжение, но и продовольствие. Поэтому обычно все решалось в одном-единственном сражении, так как в случае столкновения в поле нападавшие могли продержаться на месте битвы не дольше нескольких дней. Учитывая эти факторы, коварные ацтеки предпочитали применять тактику обхода с флангов (они могли снарядить гораздо больше воинов, чем противник) либо ложного отступления. При первом же столкновении с врагом авангард ацтекской армии симулировал поражение и обращался в бегство. Главные силы выжидали в хорошо замаскированной засаде и наносили роковой удар преследователям с флангов и с тыла. (Так, к примеру, победили упорных уастеков Мотекухсома Старший и его верный Тлакаелель.) Взятие в плен военачальника, а тем более главного полководца, деморализовало целую армию. Однако несмотря на безусловную храбрость, презрение к смерти и солидный военный опыт, ацтекские «легионы» оказались мало пригодными для эффективного сопротивления солдатам, обученным европейской военной тактике.
Особое место в жизни ацтеков занимала «война цветов» — что-то вроде ритуальных турниров или военных игр между городами. Непосредственным инициатором «войны цветов» принято считать легендарного Тлакаелеля, который ввел ее в практику еще во времена Мотекухсомы I Старшего. С тех пор на особых полях под Чолулой, Тлашкалой, Уэшоцинко либо в другом «священном месте» регулярно сходились «священные отряды» крупных городов ацтеков. Сложились и особые правила, по которым совершались эти сражения. Побежденную в боевом состязании «команду» приносили в жертву богам. Не исключено, что «война цветов» выполняла и другие задачи: демонстрировала военную мощь ацтеков, предотвращая тем самым агрессию соседей; предоставляла возможность военных тренировок и т. д. Случалось, такие «войны» продолжались много лет.
Таким образом, война у ацтеков, преследуя политико-административные цели, одновременно была и самым великолепным, самым массовым и, следовательно, самым кровавым богослужением-жертвоприношением.
Основные занятия. Основой хозяйства ацтеков было поливное земледелие. По заболоченным берегам озер, на плавучих огородах — чинампах, они выращивали кукурузу (маис) — главный продукт питания. Наиболее распространенным сортом был белый. Именно из кукурузы, вымоченной в воде с известью и растертой в кашицу, пекли пресные лепешки (тлашкалли) — ацтекский хлеб либо варили на пару тамалли — небольшие пирожки из кукурузного теста, начиненные фасолью, мясом и перцем, или делали густую горячую кукурузную кашу, приправленную острым перечным соусом.
С кукурузой у ацтеков была связана масса суеверий, запретов, смысл которых часто просто невозможно объяснить. Например, по расположению зерен кукурузы брошенных в сосуд с водой, якобы легко обнаружить местонахождение утерянной вещи. Ацтеки верили также, что аналогичным образом можно определить, жив или нет, и по каким причинам, отсутствующий в настоящий момент человек. Для того чтобы узнать, выздоровеет ли больной, прибегали к гаданию, во время которого бросали горсть сырых зерен кукурузы: если они, падая, становились вертикально, смерть человека считалась очевидной и неизбежной.
Помимо кукурузы, собирали урожаи бобов, тыквы, 10 сортов томатов, батата (сладкого картофеля), ямса, кабачков, зеленого и красного перца, ванили, ананасов табака, хлопка и др. Большой популярностью пользовался шалфей, его семена растирали с маисовой мукой и делали особый подкрепляющий и освежающий напиток. Он обязательно входил в солдатский паек, выдававшийся перед длительным переходом. Ацтеки выращивали кактусы, на которых разводили кошениль — насекомых, выделяющих пурпурную краску.
Землю обрабатывали с помощью деревянной мотыги — коа. Ухоженные должным образом чинампы, несмотря на небольшие размеры, способны были давать по нескольку урожаев в год и сохранять свое плодородие в течение долгого времени. Перед каждой новой посадкой землю удобряли свежим илом, т. е. плодородным и аллювием. Основным удобрением служили человеческие испражнения. Современные данные показывают, что урожайность чинамп могла достигать 30–40 центнеров с гектара, что обеспечивало едой 15–20 человек. В среднем на каждого ацтека приходилось до 16 кг кукурузы в год из расчета 2000 калорий в день.
Из неприхотливой, морозостойкой агавы, волокно которой шло на изготовление бечевы, канатов, бумаги, мешков, одежды и многого другого, получали и напиток типа браги — октли, или, как его стали позднее называть, — пульке. Если вино делали с соблюдением всех правил, то его обычно называли «белое вино», в отличие от плохого — «черного». «Белое» имело крепость всего в 4–8 градусов, т. е. было слабее виноградного. Про «черное» знавшие толк в вине испанцы позднее говорили, что стакан его якобы мог свалить человека с ног.
Наиболее популярный напиток — жидкий шоколад получали из бобов какао (чаще всего ацтеки использовали 4 сорта какао), меда и перца. Готовили его следующим образом: растертые в порошок ингредиенты перемешивали и подогревали на огне. Качественно, по всем правилам приготовленный напиток обязательно должен был иметь на поверхности пену, поэтому его взбивали, переливая из сосуда в сосуд или тщательно перемешивая деревянной, серебряной либо золотой взбивалкой.
Шоколад отличается исключительной питательностью, что заметили многие индейцы Древней Мексики, активно используя его для поддержания сил во время трудных военных переходов либо торговых экспедиций. Применяли его ацтеки и как медицинское средство при коликах, кровотечениях и лихорадке. Практически ни один более или менее значительный религиозный обряд не обходился без использования какао: в алтарях, святилищах многочисленных богов стояли сосуды с этим дорогим питьем. Безусловно, в основном это был напиток богатых.
Земля у ацтеков, хотя и принадлежала всему племени (народу), была разделена на участки отдельных семей, разграниченные невысокими каменными стенами, рядами колючих агав, узкими тропинками или каналами, служившими для орошения или осушения. Нарушение границ земельных участков каралось смертью. Семья лишалась права на обработку участка, если в течение двух лет земля оставалась незасеянной без уважительных причин (старость, болезнь и т. д.), и тогда участок переходил другой семье, а виновный исключался из членов общины. В случае смерти или болезни хозяина участка право на владение землей переходило к его старшему сыну, на плечи которого возлагалась ответственность за содержание семьи. Продать свой участок масеуали (общинники-земледельцы) не имели права. Помимо этих участков, были и земли, урожай с которых шел на содержание правителя, жрецов и военачальников. Урожай, собранный с так называемой военной земли, предназначался для содержания войска. Обработка всех этих участков, естественно; ложилась на плечи простых общинников.
Из домашних животных разводили лишь маленьких жирных мясных собачек, почти безволосых и не умеющих лаять. Подрощенную собаку кастрировали, чтобы животное скорее набирало вес. Их мясо было одним из любимых ацтекских лакомств, главным образом в праздники (например, рождение ребенка, свадьба и т. д.). Собака вообще имела большое значение в ацтекском религиозном ритуале как животное для жертвоприношений. Она считалась существом, связанным с подземным миром мертвых.
С птицеводством дело обстояло лучше: ацтеки разводили индеек, гусей, особую породу мелких уток и 4–5 видов перепелов. На рынках всегда имелись специальные птичьи ряды; продавались яйца, пироги с яйцами и т. п.
Основной пищей ацтеков была растительная, единственное крупное копытное животное — олень — было почти уже истреблено. Охотничьи законы были крайне суровыми: под страхом смерти запрещалось охотиться без разрешения; столь же жестоко каралось и нарушение границ охотничьих угодий; под угрозой лишиться лука и стрел нельзя было брать дичь, попавшую в чужие сети; и т. п. Наибольшее значение имела охота на птиц, около 40 видов которых были известны ацтекам. Охотились на них повсеместно, особенно на озерах. Обычно промышляли уток и гусей, как перелетных (на них охота шла с октября по март), так и «местных». Для охоты использовали сети. Их навешивали на сваи, вбитые в дно озера. Криками и ударами палок по воде водоплавающих загоняли в ловушки, запутавшихся птиц извлекали из сетей. На водоплавающих птиц, а также мелких зверьков и зверей охотились с помощью сетевых ловушек, луков со стрелами, атлатлей, духовых ружей и сетей.
Имелись и особые заповедные угодья для охоты тлатоани и особ, особо приближенных к особе «императора». Так, исключительной привилегией знати была охота на священное животное народов доколумбовой Америки — ягуара.
Серьезным подспорьем в ацтекском рационе была озерная рыба, выловленная сетями, крючком, трезубцем или острогой (ее продавали свежей, соленой или копченой; торговали и ее икрой); лягушки, раки и тритоны, а также саранча, саламандра, игуана, черепахи, креветки, змеи, раки, улитки, муравьи, ящерицы, лангусты, крысы, мыши, личинки насекомых (обычно использовали в качестве начинки в пирогах: и приправы к лепешкам).
Особым деликатесом, кстати, до сих пор не утратившим своего значения изысканного лакомства мексиканской кухни, был… слизняк агавы, подаваемый к столу с кашицей из помидоров и перца, и своеобразный вид икры из яиц… термитов или насекомых, собираемых на поверхности воды.
Богатые протеином водоросли тоже употреблялись в пищу. Из них делали плитки, брикеты, лепешки и затем высушивали. По вкусу они напоминали зеленый сыр и имели пикантный привкус из-за содержащихся в них естественных солей. Чаще всего они входили в сухой паек солдат во время длительных переходов.
На пирах и богослужениях ацтеки питались особым сортом ядовитого гриба, содержащего сильные психотропные вещества, близкие по своим свойствам ЛСД. Поедание его в сыром виде и в определенном количестве вызывало у людей галлюцинации и видения, которые воспринимались как способ общения с богами. Использовались ацтеками и наркотические свойства кактуса пэйоте, доставлявшегося главным образом из северной Мексики.
Ремесла. В Древней Мексике добывалось и использовалось большое количество руд и минералов: соль, базальт, обсидиан (вулканическое стекло), мрамор, известняк, свинец, олово, серебро, золото и др. Минералы добывались и в открытых карьерах, и шахтным способом. Добыча золота в пределах ацтекского государства велась в основном в районе нынешних штатов Герреро, Оахакаи Веракрус. Богатые месторождения золота были у сапотеков, народа, который полностью не был покорен ацтеками. Много золота было и у тарасков Мичоакана, но они были исконными врагами ацтеков, и получить его от них можно было только путем торговли. Самородное серебро встречалось крайне редко и поэтому ценили его очень высоко.
В Теночтитлане существо вали специальные кварталы ткачей, ювелиров, составителей мозаик из раковин и минералов, камнерезов, мастеров по украшениям из перьев, строителей, гончаров и т. д. Из кожи делали самые разные вещи, прежде всего обувь, которую, однако, носили только представители высших слоев общества. Обувь делали без носка, но с пяткой и каблуком, ремни у такой обуви проходили между пальцами и укреплялись на щиколотке. Обычно обувь украшали. Тлатоани, например, носил обувь из шкуры ягуара, украшенную золотом. Для предохранения кожаной обуви от влаги ее смазывали растительными маслами.
Ацтекские гранильщики превращали куски обсидиана, горного хрусталя, жадеита, нефрита, оникса, лунного камня, опала, аметиста в замечательные скульптурные изображения. Работали они также с изумрудами и бирюзой.
Самыми ценными камнями ацтеки считали нефрит и жадеит: за небольшой камешек можно было получить два, а то и три массивных золотых кольца. Интересно, что мастера по нефриту умели отыскивать нефритовые гальки после дождя, всматриваясь в характер испарений, исходящих от влажной почвы. Обработать этот минерал было нелегко. Куски осторожно распиливали лучковой пилой, бамбуковыми пилками с применением кварцевого и нефритового песка. Сверлили либо массивными сверлами из хлоромеланита, либо полыми (из бамбука, птичьих костей и тростника). Завершающие работы: резьба, шлифовка и полировка — составляли еще более трудную задачу. Законченную вещь часто покрывали красным порошком из киновари.
Особых высот в своем мастерстве достигли ремесленники, изготовлявшие изделия из перьев. Ацтекские мастера, подбирая перья птиц (например, колибри, кецаля, попугая-кардинала, розовой и серой цапли) по цвету, составляли из них мозаичную картину. Перья наклеивали на плотную ткань. Так изготовляли плащи из перьев и пышные головные уборы вождей, либо щиты военачальников. Причем подбор красок был настолько изысканным и совершенным, что соперничал с живописью.
В Теночтитлане было развито и совершенно необычное ремесло, связанное с религиозными воззрениями ацтеков, — украшение человеческих черепов искусной мозаикой из самоцветов. Очень популярным было инкрустирование оружия и воинских принадлежностей поделочными камнями, золотом и серебром.
К моменту прихода европейцев ацтеки не знали железа, а появившаяся медь в основном применялась для изготовления предметов культа, ювелирных изделий, реже — орудий труда и оружия. По некоторым данным, ацтекские металлурги, соединяя медь с оловом либо мышьяком, могли получать сплав, близкий к бронзе. При этом иногда доля олова или мышьяка достигала 23 %, хотя достаточно и 5—10 %. Столь значительные добавки делались для того, чтобы сплав становился блестящим, как золото или серебро.
Интересно, что золото и серебро связывалось у ацтеков с небесными божествами: золотой металл назывался теокуитлатль (экскременты богов), а серебряный — иштактеокуитлатль («белые экскременты богов»). Среди мастеров по обработке металлов существовала специализация: одни обрабатывали золото и серебро, другие — медь. Золотые изделия ковались (способом холодной ковки), паялись, полировались, чеканились либо отливались по восковой модели.
Происходило это так: из мелкозернистой глины лепили модель украшения и покрывали ее тонким слоем воска, поверх которого налепляли глину. При нагревании формы воск выплавлялся и в ней образовывалась полость, в точности воспроизводящая конфигурацию модели. Расплавленное золото или серебро вливали в верхнее отверстие, специально для этого сделанное- Золото заполняло все пустоты формы. Когда металл застывал, из формы извлекали отливку. Затем ее шлифовали, а для придания блеска погружали в ванну из квасцов. Главная трудность заключалась в создании вокруг восковой модели прочной, жаростойкой оболочки, которую не мог бы разрушить расплавленный металл. Хрупкую восковую модель как бы закрывали тонким, но чрезвычайно прочным керамическим чехлом, предохраняющим от образования пригара, шероховатостей, оспенной поверхности. Это достигалось подбором соответствующих сортов глины и-песка, строгим температурным режимом заливки. Всем этим в совершенстве владели ацтекские мастера. Глаза заменяли им точные приборы, которыми пользуются сейчас литейщики. Особо славились золотых и серебряных дел мастера из города Аскапоцалько.
По признанию испанских завоевателей, изделия из золота ацтекских мастеров превосходили работы ювелиров Испании. Вот что писал о золотых дел мастерах Теночтитлана один из первых исследователей Мексики, монах-францисканец Торибиоде Бенавенте Мотолинья:
«…Они могут отлить птицу с движущимся языком, головою и крыльями или отлить обезьяну или другое животное с подвижкой головой, языком и ногами и руками, а в руки вложить игрушку, так что кажется, что она танцует с ней. Более того, они берут слиток, половина которого из золота, а половина из серебра, и отливают рыбу со всеми ее чешуйками, причем одна чешуйка золотая, а другая — серебряная».
К сожалению, в музеях мира и частных коллекциях хранится немного подобных изделий, так как, по свидетельствам очевидцев, большая их часть (массивные нагрудные цепи и тончайшие филигранные цепочки, ожерелья и перстни, многие с драгоценными камнями, блюда и кубки, наручные и ножные браслеты, великолепные статуэтки, изображающие божеств, людей, зверей, птиц и рыб) погибла в плавильных горнах испанских конкистадоров. Чудом уцелевшие единичные экземпляры — предмет гордости крупнейших музеев мира. Одна из таких уникальных вещей — золотой знак в виде фигурного колокольчика (скорее, бубенчика — в доколумбовой Америке не было колокольчиков. — Прим. Я.Н.), которым награждались отличившиеся в бою воины из «рыцарского» ордена Орла, — хранится в Особой кладовой Государственного Эрмитажа в Санкт-Петербурге.
Посетивший выставку ацтекского золота при дворе испанского короля Карла I великий немецкий художник эпохи Возрождения, крупнейший мастер гравюры Альбрехт Дюрер так выразил свое восхищение от увиденного:
«…Видел также предметы, привезенные королю из новой страны золота… Разного сорта оружие, щиты, военные трубы, удивительные защитные орудия, оригинальные наряды, церемониальные украшения и бессчетное число прекрасных предметов для разных нужд, своим великолепием превосходящие любое из доселе виденных чудесных произведений, заполняли две большие комнаты… Никогда в жизни я не видел ничего, что взволновало бы меня так глубоко, как эти вещицы. Среди них я увидел прекрасные и удивительные произведения искусства, открывшие для меня творческий гений создателей всего этого великолепия…»
Золота у ацтеков было так много, что, по свидетельствам испанцев, его продавали на рынках. Так, на рынке Теночтитлана около ограды храмовой пирамиды торговали золотым песком, хранивши моя в стержнях гусиных перьев различной длины. Стержень определенной длины служил единицей обмена, т. е. деньгами. Роль денег играли также медные бубенчики и ножи Т-образной формы либо в виде серпа, кусочки меди, олова, а наиболее ходовой монетой, своего рода «валютой» были бобы какао. Распространенным эквивалентом денег были и накидки, или плащи, «куачтли». 100 бобов приравнивались 1 куачтли. Этого было достаточно, чтобы купить выдолбленную лодку или 100 листов бумаги, за пару куачтли давали целую партию кошенили — красно-пурпурного красителя из одноименных насекомых. Раб стоил 30 накидок, а за 40 можно было купить раба, обученного пению и разнообразным танцам. В качестве «денег» использовался и перец, в основном из-за широкого использования в пищу. Его охотно меняли на тыкву, свежую рыбу, причем до начала сбора местного урожая, доставляемый из более южных районов, он стоил дороже.
Цены на товары определялись их качеством и размерами; играли свою роль соотношение спроса и предложения. Государственная власть фиксированных цен не устанавливала, — выражаясь современным языком, господствовали «рыночные отношения»: яйцо индейки стоило 3 боба какао, 1 цыпленок — 15, петух— 20, кролик — 30 и т. д.
Торговля. В последнее столетие существования Теночтитлана в ацтекском обществе возросло значение купечества. Купцы (почтека) жили в почтланах — особых кварталах Теночтитлана, заключали браки исключительно в своей среде, и только их дети наследовали их ремесло. В число почтека не входила огромная масса уличных торговцев, лоточников, содержателей прилавков. Почтека были странствующими купцами, занимавшимися очень выгодной торговлей с дальними землями и народами. Будучи властителями экономики, они стояли всего лишь на ступень ниже правя щей элиты. В каждом из ацтекских огородов были свои корпорации почтека, их возглавляли несколько престарелых купцов, которые уже не участвовали в торговых походах.
Купцы имели ряд привилегий, которые заслужили, доставляя ацтекским полководцам весьма ценные сведения о климатическом, военном и экономическом положении стран, которые посещали, о быте и нравах населявших их племен, наиболее удобных для вторжения дорогах и др. А в нужный момент они становились проводниками ацтекских армий, из разных мест устремлявшихся вглубь захватываемой страны. Учитывался и их вклад в процветание Теночтитлана.
Торговые путешествия почтека были весьма продолжительны (обычно более года) и нередко опасны. Караваны вели опытные торговцы зрелого возраста, не раз совершавшие путешествия, хорошо знакомые с обычаями и нравами многих далеких племен и народов. Их сопровождали молодые ученики, которых еще только предстояло обучить премудростям торговли с чужестранцами.
Поскольку торговым караванам могла грозить опасность, почтека обычно имели хорошо вооруженную охрану. Причем она не только защищала караван, но и нередко помогала своим присутствием соглашаться с торговыми условиями ацтекских почтека. В наиболее опасных местах, например приграничных районах, стояли ацтекские гарнизоны, гарантировавшие безопасность торговли. За пределами территории военного влияния ацтеков почтека приходилось рассчитывать только на самих себя и свою охрану.
К далекой экспедиции (например на территорию современной Панамы) почтека очень тщательно готовились. Вожди корпорации испрашивали совета у богов и определяли день, благоприятный для начала похода- За день до отправления они приносили дары богу-покровителю торговцев Иакатекутли и устраивали празднество. Ритуальные речи подчеркивали опасность предприятия. Караван обычно отправлялся от дома старшего по экспедиции ночью, без особого шума, чтобы об этом не могли узнать недоброжелатели и соперники. Каждый участник похода быстро прощался со своими домочадцами. Если кто-то случайно забывал какую-нибудь вещь, то вернуться за ней он уже не мог, не могли ее принести ему и его домочадцы. На семью купца во время его отсутствия налагались различные ограничения, например его жене и детям дозволялось мыться не более одного раза в 60 дней. По возвращении почтека ничем не показывали своего успеха. Они возвращались так же, как и отправлялись, под покровом ночи, и спешили как можно надежнее спрятать свои товары и богатства от любопытных глаз.
Из областей, не покорившихся военной мощи ацтеков, караванами груженых носильщиков (колесный транспорт, тягловые и вьючные животные в Древней Центральной Америке отсутствовали) по суше, в основном по тропам, реже мощеным дорогам, или на лодках по рекам и морю, купцы привозили разнообразные товары: например, перья священной птицы кецаль — с юга, из далекой Гватемалы, бирюзу (чальчиуитль) — с севера, из не менее далекой Северной Америки (штат Нью-Мексико).
Груз несли на специальных носилках или в тюках, или коробах, покрытых шкурами для защиты товара от солнца и дождя. Обычно вес груза не превышал 23 кг, но порой достигал и 50 кг, если нести его нужно было на небольшое расстояние. В экспедициях всегда было много носильщиков, обычно это были профессионалы, реже рабы. Их труд был очень тяжелым: в среднем задень они преодолевали около 25–30 км, при условии, что нередко общая дальность пути достигала 550–600, а то и более километров. Чаще всего ацтеки экспортировали рабов, одежду, орудия труда, драгоценные камни, кожу, изделия из меди, кошениль, украшения, тыквенные сосуды и т. п.
О вой товары купцы продавали на рынках, где различные предметы торговли размещались в определенных рядах. Были и специализированные рынки. В Чолуле, например, возник своего рода аукцион по продаже драгоценных камней и украшений из перьев, в Акольтне продавались собаки, в Тескоко — одежда и ткани, в Тлашкале— керамика, в Аскапоцалько и Тлателолько — рабы. А вообще на рынках было все — «от золота до хвороста для очага». Главным торговым центром ацтеков был второй по величине город Тлателолько. Здесь ежедневно продавали более 120 видов разных товаров и бывало по 20–25 тыс. человек, а в большие рыночные дни — по 40–45 тыс. (по некоторым данным, 60–80 тыс. человек).
Купля-продажа могла производиться за наличный расчет и в рассрочку, с соблюдением формальностей и без соблюдения таковых, например наличия свидетелей. Покупатель имел право вернуть купленную вещь и получить уплаченную сумму. Практиковались и комиссионные сделки. Надежность контрактов обеспечивалась приглашением свидетелей. Более раннее обязательство имело преимущество перед более поздним. Обязательства передавались наследникам, и в случае их невыполнения мог последовать арест имущества самого должника или его наследников. Имел место залог (заклад), особенно для того, чтобы гарантировать заем (ссуду), при этом проценты на ссуду не начислялись, т. е. ростовщичества не было.
За нарушение торговых правил и норм предполагалась уголовная ответственность. Фальсификация мер наказывалась смертью, как и торговля ворованным. Нельзя было торговать за пределами рынка. За ссору на рынке, который был местом, где должен был царить полный порядок, ибо там бывали торговцы из других городов, виновные сурово наказывались. Эрнандо Кортес, описывая Теночтитлан, отмечал, что на главной площади было особое помещение — здание суда, где заседали 10–12 судей. Они рассматривали всевозможные преступления, которые совершались на главном городском рынке, и отдавали приказания особым служителям наказывать виновных.
Почтека приумножали богатство ацтекского государства. Их влияние на экономику росло с каждым годом. На рынке их слово было законом. Кто знает, если бы не испанское вторжение, не добились бы ли они когда-нибудь и политического влияния.
Архитектура. Основные храмовые постройки ацтеков, а их у них было очень много (около 40 тысяч, причем в одном только Теночтитлане насчитывалось более 70 храмов), — четырехугольные либо круглые в плане пирамиды из адоба (кирпича-сырца). Широко использовался в строительстве и древесный материал: кипарис, кедр, пальма и сосна. Два последних в основном шли на отделку. Из вечнозеленого дуба и сосны главным образом изготовляли мебель.
Согласно ацтекским обычаям, пирамиды перестраивали каждые 52 года[43], так как считалось, что через это время наступает новый период в развитии мира. Так, храм в Тенайуке, как выяснили археологи, перестраивался по крайней мере 5 раз: в 1299, 1351, 1403, 1455 и 1507 гг., т. е. по окончании 52-летних циклов. В результате таких перестроек пирамида становилась все больше и выше, поскольку каждая новая кладка из толстого слоя щебня и штукатурки размещалась поверх старой. Получалась как бы гигантская каменная луковица, последовательно отражавшая в своих слоях изменения в ацтекской архитектуре.
Главной среди пирамид Теночтитлана была теокалли Уицилопочтли — храм бога войны — в виде гигантской усеченной пирамиды, точнее, пяти усеченных пирамид, поставленных уступами друг на друга, из которых большая служила основанием меньшей. Сто четырнадцать ступеней вели на вершину храма, образовывая пять лестниц соответственно пяти «этажам» храма. Каждая из лестниц приводила посетителя на очередной уступ, и лишь обойдя его кругом, он попадал на следующую лестницу. Таким образом, чтобы достичь вершины храма, надо было не только преодолеть все его четырнадцать ступеней, но и четыре раза обойти все здание, каждую из его пирамид. Лестницы шли по наружной плоскости. Плоскости между террасами пирамиды сооружены с таким расчетом, что человек (народ) у ее подножия не видел людей на вершине пирамиды. Перед ним (ними) лишь уходящий ввысь массивный подъем, исчезающий в пространстве. Сам храм, а он состоял их двух святилищ на вершине пирамиды, можно было увидеть только с верхних ступеней площадки, на которой он стоял. Поэтому торжественное шествие жрецов во время празднеств медленно, на виду у всего народа поднимавшихся на исчезающую в поднебесье вершину пирамиды, было эффектным и впечатляющим зрелищем.
Томные размеры пирамиды храма бога войны не сохранились. Ученые предполагают, «то площадь ее основания равнялась примерно 1 тыс. кв. м, а высота 30–40 м. Археологи насчитали, что примерно за 200 лет своего существования главный храм ацтеков претерпел по меньшей мере 6 перестроек (? ок.1428 г., ок,143 1 г., ок.1454–1469 гг, ок.1460 г., ок.1500 г., ок. 1502–1520 гг-.). В тело пирамиды среди камней и цемента при строительстве поместили множество драгоценных камней и золотых изделий — строительная жертва. На вершине пирамиды была обширная площадка с двумя святилищами из камня и дерева. Перед ними стояли алтари, в которых и днем и ночью горел огонь.
В красно~белом святилище стояла высеченная из камня и покрытая мастикой приземистая фигура бога войны Уицилопочтли, инкрустированная нефритом, бирюзой, золотом и мелким жемчугом. На статую был надет пояс из золотых змей, украшенный драгоценными камнями, а на шее на шнуре висели золотые маски с мозаикой из бирюзы.
В соседнем, бело-голубом, находилось изображение другого важнейшего божества ацтеков — Тескатлипоки либо бога дождя Тлалока, украшенное золотом и драгоценностями. В глазных впадинах статуи помещались зеркала из обсидиана, и в их черной глубине отражался красный отсвет вечернего солнца. От многочисленных храмовых курильниц поднимались клубы густого дыма, усугублявшие мрак внутри храма, стены которого почернели от крови множества жертв. В темных углах лежали груды культовых принадлежностей — трубы из раковин, ножи и каменные чаши с… бесформенными кусками человеческого мяса и сердцами, еще не брошенными на ритуальные жаровни. В этих зловещих потемках неслышно скользили мрачные фигуры жрецов. Перед храмом был установлен огромный барабан, в который били лишь в дни всенародной опасности.
У подножия теокалли лежала громадная глыба с воткнутыми в нее шестами-стойками, сплошь унизанными бесчисленными черепами принесенных в жертву людей. Тошнотворный запах грязной мясной лавки, висевший в воздухе, контрастировал с безукоризненной чистотой полированных плит самого храма-пирамиды и площади вокруг него.
Пирамида главного храма ацтеков несла двойной смысл: это одновременно и священная гора, на которой родился Уицилопотли, и небеса, откуда на землю устремлялись дожди бога Тлапока.
По описаниям конкистадоров можно реконструировать облик столицы ацтекского государства времен начала конкисты. Этот красивейший город Мезоамерики занимал тысячу гектаров, или 12 кв. км, почти столько же, сколько Рим в III веке н. э. В центре Теночтитлана располагалась главная площадь (320 х 275 м). Город делился на четыре района — Куэпопан (Место цветения цветов,), Мойотлан (Место комаров), Астакалько (Дом цапель) и Теопан (Место бога) — двумя пересекавшимися под прямым углом широкими улицами, ориентированными по сторонам света. В начале конкисты в Теночтитлане насчитывалось около 20 тыс. только жилых построек, и проживать там могло около 100–120 тыс. человек. Он явно был крупнее большинства городов средневековой Европы; в период расцвета Средневековья средняя численность жителей городов Европы была 2–3 тыс. человек. Священный центр столицы ацтеков окружала стена, длина которой достигала 500 м; на огромной площади, вымощенной толстыми плитами и частично застроенной торговыми рядами, располагался самый грандиозный из всех многочисленных рынков древней Мексики, вмещавший одновременно более 50.000 покупателей и продавцов. Торговля на нем происходила ежедневно, но каждый пятый день она была особенно обширна и разнообразна. Весь город приходил в движение — во всех направлениях везли и несли продукты, минералы, ткани.
О гигантских размерах Теночтитлана мы судим по описаниям испанца Эрнана Кортеса, покорителя ацтеков:
«…Столица Теночтитлан стоит на соленом озере, диаметр окружности города составляет добрых две лиги (лига равняется 5572 м. — Прим. Я.Н.)… Город так же велик, как, например, Севилья или Кордова. Улицы его широкие и прямые, как стрелы; на многих главных магистралях половину улицы образует мостовая, другую половину — канал, по которому плавают лодки… В городе много рыночных площадей, где ведется постоянная и оживленная торговля. Одна из таких площадей больше, чем весь город Саламанка; она окружена аркадами, и ежедневно на ней собирается более шестидесяти тысяч людей — покупателей и продавцов. Здесь торгуют всевозможными продовольственными товарами, золотыми и серебряными украшениями, свинцом и оловом, ракушками и разноцветными птичьими перьями, обработанными и сырыми балками для строительства домов, строительным камнем, самой разнообразной птицей — индейками, утками (одних только их продавали не менее 8 тыс. штук. — Прим. Я.Н.), попугаями, соколами, голубями, а также зайцами, оленями, собачьим мясом. На этих рынках можно встретить продавцов лекарственных растений и различных снадобий. В цирюльнях моют и стригут волосы, в кухмистерских подают самые разнообразные кушанья и напитки. На рынке толпятся носильщики, готовые за плату доставить любой груз. На рынках города можно купить фрукты и кожи, красители и глиняную посуду, соленую рыбу и сласти… — словом, все, что можно только себе вообразить в этом мире… Все содержится в строгом порядке, каждый товар продается на своем месте в соответствии со своим назначением. Товары продаются по штукам и по объему, продажи на вес мы не заметили. На рынке имеется строение, где сидят рыночные судьи, они следят за порядком, решают споры, ловят преступников, проверяют мерки, уничтожают фальшивые мерки, на базаре их десять — двенадцать человек… В этом огромном городе много великолепно построенных языческих храмов В храмах обычно живут жрецы, а в очень красивых святилищах установлены изображения божеств. Жрецы происходят из знатных семей, одеваются в черные одежды и до заключения брака не стригут и не чешут волосы. Для описания великолепия и деталей главного святилища города человеческий язык слаб. Это такое громадное здание, что на его территории, окруженной высокой стеной, вполне можно было бы построить город на пятьсот жителей. Внутри вдоль стены тянутся комнаты, залы, коридоры, удобно обставленные помещения, в которых живут жрецы. В здании сорок хорошо построенных башен, на самую высокую из них ведет лестница из пятидесяти ступенек. Храм богато украшен; работа каменщиков и плотников так хороша, что лучше ее нет в целом свете. Стены расписаны изображениями чудовищ и идолов. В трех самых больших залах храма установлены искусно изваянные скульптуры, поражающие своими размерами. Самый большой, самый почитаемый идол покрыт кровью жертв. Изображения идолов больше человеческих размеров изготовляют из кукурузной муки и фруктов, склеиваемых человеческой кровью; в большие праздники эти изображения съедают… В городе мы видели много больших и прекрасных дворцов, в них живут самые важные в стране люди, вассалы Монтесумы, которые часть года проводят в столице. Вокруг дворцов разбиты великолепные цветники. Вдоль ведущих в город насыпей на высоте человеческого роста тянутся два длинных трубопровода; диаметр труб — два хороших шага. По глиняным трубам в город поступает пресная вода; вторая труба — запасная, чтобы подача воды не останавливалась во время чистки первой трубы. Вода из трубопровода поступает в резервуары, а оттуда на лодках развозится по каналам во все концы города… В городе полно различных ремесленников, которые принимают различные заказы на работу. Жители города ходят в приличной одежде и отличаются большим усердием, чем в других городах, поскольку здесь находится резиденция Монтесумы и многих других важных господ, порядок в городе царит безупречный…»
Все это поражало даже тех испанских солдат, которые успели побывать во многих столицах мира: Мадриде, Лиссабоне, Риме, Париже и др. Тескоко и Тлакопан значительно уступали по площади и населению Теночтитлану. Среди других городов «Тройственной лиги» на территории контролируемой ацтеками выделялись Тлателолько, Толлан (Тула), Аскапоцалько и Семпоала.
В двухэтажных кирпично-каменных домах знати, расположенных на насыпях-фундаментах (для защиты от наводнений), окна отсутствовали, и свет проникал внутрь лишь через дверной проем. Вокруг внутреннего двора с обязательным садом или цветником располагались по квадрату различные комнаты — спальни, кухни, кладовые и помещения для рабов. Помещения (особенно второго этажа) освещались смолистыми щепками или просмоленными пальмовыми факелами. Прекрасно зная и умело применяя в медицине и живописи животные жиры, ацтеки так и не догадались использовать их для освещения. Жилища простолюдинов представляли собой обмазанные глиной хижины с крышей из тростника либо листьев агавы.
Серьезную роль в быту ацтеков играли паровые бани (темаскали) — низкие строения (в них нельзя было даже встать в полный рост) с небольшой дверью и очагом. Готовя баню, ее нагревали так, что стены накалялись. Затем закрывали дверь и обливали внутри стены водой, вызывая интенсивное испарение. Таким образом, банями-парилками пользовались в целях не только гигиенических, но и медицинских (например, при простуде; полезно было, как считали ацтекские лекари, не очень жаркую баню принимать и беременным женщинам). Парились, используя связки листьев кукурузы или иных специфических растений. В некоторых случаях, попарившись, обливались холодной водой. Темаскали были как у богатых, так и у бедных, но при этом знать пользовалась услугами банщиков, обычно горбунов и карликов.
Пышным великолепием выделялся дворец верховного правителя — текпан, в нескольких десятках каменных одноэтажных зданиях которого размещались личные покои владыки и его многочисленных жен, суд, военный и государственный совет, казармы гвардии, арсенал, различные служебные помещения. В холодную погоду помещения дворца обогревались с помощью жаровен, в которые помещали угли из коры особого дерева, горевшего без дыма и с весьма приятным запахом. Стены наиболее важных жилых помещений дворца, залов приемов оббивали богатыми тканями, украшенными изделиями из перьев.
Одной из достопримечательностей дворца Мотекухсомы II Младшего был своего рода зоопарк, где содержалось много зверей и птиц необыкновенно пестрой окраски. В специальных прудах плавали различные пресмыкающиеся (кайманы и др.) и рыбы. Здесь же находились изображения (из золота, серебра, драгоценных камней) животных, которых по какой-либо причине не удалось заполучить. Только за птицами (от прибрежных болотных фазанов до высокогорных орлов) Мотекухсомы II ухаживало 600 слуг! Когда птицы линяли, они собирали их перья и доставляли в дворцовую кладовую. Змеи — предмет особого поклонения ацтеков — содержались в деревянных клетках, выложенных яркими перьями редких птиц. На ежедневный прокорм хищников (ягуаров, пум, койотов, оцелотов и др.) отпускалось 500 жирных индюков.
Наряду с диковинными птицами и зверями во дворце Мотекухсомы II «коллекционировались» и диковинные люди: карлики и уродцы. Многие бедняки сами уродовали своих детей, чтобы на всю жизнь обеспечить им пропитание в этом печальном «антропологическом музее».
Не меньшее впечатление производил и знаменитый огромный (общей площадью до 6 кв. км) ботанический сад Мотекухсомы II в Морелосе. В нем повсюду были разбиты клумбы с экзотическими цветами и растениями, построены искусственные гроты, пруды, текли ручейки с изящными мостиками и т. п. В садах и парках ацтекских правителей выращивались разнообразные растения, привезенные из разных районов Мексики. В большинстве своем они использовались в ритуальных целях во время бесчисленных праздников в честь богов.
К цветам ацтеки относились с нашей точки зрения несколько странно. Так, согласно их древним поверьям, составленный букет можно и нужно было нюхать только с края, ибо его середина предназначалась божеству. Некоторые цветы вообще нельзя было нюхать и тем более садиться на них, даже случайно, и т. п.
Построенная на острове посреди озера столица ацтеков Теночтитлан была связана с берегом с севера (с городом Тепеяк), с запада (с городами Тлакопан и Чапультепек) и с юга (с городом Койсакан) тремя большими дамбами, перерезанными в нескольких местах каналами. Дамбы соединялись подъемными мостами. Некоторые из них были столь добротны, что выдерживали позднее, при испанцах, упряжку лошадей. Массивные дамбы, прямые как стрелы, тянулись на несколько километров. Ширина их такова, что по ним в ряд могли проехать восемь всадников, как утверждал покоритель Мексики Эрнандо Кортес. Чередование дамб и каналов было таким, что обычной была картина, когда из двух человек, разговаривавших между собой, один шел посуху, а другой плыл на лодке. Каналы затрудняли проникновение врагов в город и служили для передвижения на лодках и перевозки различных материалов для строительства и товаров. Стены некоторых каналов были выложены изразцами и украшены каменной мозаикой.
Теночтитлан напоминал жемчужину, оправленную в изумрудную зелень садов и синеву многочисленных каналов. «Озерной Венецией» или «Ацтекской Венецией» Нового Света назвали его испанские конкистадоры Э. Кортеса. Один из участников завоевания Теночтитлана, Берналь Диас, так описывал чудесный вид, открывшийся испанцам с вершины главного храма Теночтитлана:
«…Мы стояли, оглядывая все кругом… видели все три дамбы, ведущие в Мехико… и акведук со свежей водой, проведенной из Чапультепека, снабжавший город, мосты… великое множество лодок, из которых одни подплывали с запасами продовольствия, а другие возвращались, груженные товарами… из каждого дома этого большого города… выстроенного на воде, было невозможно перейти к другому без деревянных подъемных мостов или лодок… мы видели храмы и часовни, похожие на башни и замки, и все сверкающей белизны, и это было поразительное зрелище».
Религия, Жертвоприношения. Пантеон ацтеков складывался под сильным влиянием многих соседних и покоренных ими народов. Он был очень сложен по происхождению и многолик. Его дальнейшему развитию помешало вторжение испанцев в XVI в.
Согласно ацтекским мифам, вселенная была создана Тескатлипокой (Дымящееся зеркало) и Кецалькоатлем (Пернатьи змей) из мифического чудовища Тлальтекутли, разодранного ими на две части (небо и землю), и прошла четыре этапа (или эры) развития. Первая эра (Четыре ягуар), в которой верховным божеством в образе солнца был Тескатлипока, продолжалась 4008 лет и закончилась истреблением ягуарами племени гигантов, населявших тогда землю. Во второй эре (Четыре ветер), длившейся 4010 лет, «солнцем» стал Кецалькоатль, и она завершилась ураганами и превращением людей в обезьян. Третьим «солнцем» стал бог дождей и грозы Тлалок, и его эра (Четыре дождь) закончилась всемирным пожаром. В четвертой эре (Четыре вода) «солнцем» была богиня пресных вод Чальчиуитликуэ (Владычица в изумрудной или нефритовой одежде); этот период, занявший 5042 года, завершился потопом, во время которого люди превратились в рыб. Современная пятая эра (Четыре землетрясение) с богом солнца Тонатиу должна закончиться страшными катаклизмами. (Зловещее пророчество, не так ли?) Каждые 52 года вселенная, как полагали, подвергалась опасности быть уничтоженной, поэтому окончание такого цикла и начало нового сопровождалось особо торжественными обрядами.
По представлениям ацтеков, вселенная была разделена в горизонтальном направлении на четыре части света и центр.
Над центром господствовал бог огня Шиутекутли (Уеуетеотль). Восток считался страной изобилия и был посвящен Тлелоку и богу охоты, туч и звезд — Мишкоатлю. Здесь обитали прославленные воины, погибшие в бою или принесенные в жертву. В этом «Восточном раю» они становились слугами солнца. Каждое утро перед рассветом они собирались на обширной равнине и ожидали появления солнца. Они встречали его громкими радостными криками и ритмичным стуком дубинок-палиц по своим щитам. Распевая песни и танцуя, они провожали солнце до зенита. Однако самое удивительное ожидало их впереди. После четырехлетнего служения солнцу духи воинов возвращались на землю в виде прекрасных птиц колибри или бабочек. Они появлялись на земле, чтобы пить сок цветов. Невозможно представить себе более противоречивого образа: жестокие, израненные до смерти воины превращаются в безобидных колибри и бабочек. Таким образом, любовь к кровопролитию уравновешивалась глубоким почитанием красоты как в природе, так и в искусстве…
Владыками юга, который расценивался как область зла, были бог весны и сева Шипе-Тотек и Макуильшочитль, запад имел благоприятное значение, так как служил домом планеты Венера, одного из воплощений Кецалькоатля. Тут находили себе пристанище женщины, умершие во время родов, т е. пожертвовавшие собой, вынашивая будущих воинов. Именно они встречали в мире ином солнце в зените и провожали его до заката. Наконец, север был подвластен богу смерти Миктлантекутли (Владыке подземного мира или преисподней).
Вертикально мир делился на 13 небес (в каждом из которых обитал определенный бог; чем значительнее и могущественнее он был, тем выше и жил) и 9 преисподних (в них не было ничего радостного). Сюда, в Миктлан, или подземный мир, попадали все остальные умершие. Но достичь его было не так просто. Путь длился четыре дня (четыре было священным числом). На пути мертвецов подстерегали тысячи опасностей: грозившие раздавить путника, постоянно сталкивавшиеся шесть гор; змеи и гигантские кайманы; восемь безводных пустынь; вихревой ветер, метавший обсидиановые ножи… Последний этап мучительного пути через широкую реку совершался на спине маленькой красной собаки (поэтому собаку иногда клали в могилу покойника).
Владыка подземного мира — Миктлантекутли — получал от покойника дары и в зависимости от их ценности определял, в какой преисподней тот должен обитать. Считалось, что обеспеченные люди могут взять с собой свои вещи и преподнести их в качестве подарка повелителю подземного мира. Некоторые даже убивали своих слуг и сжигали их трупы, чтобы те по пути готовили им еду. Бедным надлежало отправиться в поход с чашкой воды и жалкими пожитками. Их участь была самой страдальческой…
В ацтекском пантеоне, насчитывавшем около 2000 богов (!), можно выделить несколько групп божеств.
К первой, наиболее древней, относятся боги стихий и плодородия (Тлалок, Тласотльтеотль — богиня земли, плодородия, очистительница от грехов, Чикомекоатль (Семизмеиная), Коатликуэ (Владычица в одежде из змей) и некоторые другие), во вторую входят три великих бога, игравших главную роль в пантеоне: Уицилопочтли, Тескатлипока и Кецалькоатль. Следующая группа объединяет богов звезд и планет: бога солнца — Тонатиу, бога луны — Мецтли, бога туч и звезд — Мишкоатля, бога планеты Венера — Тлауискальпантэкутли, звездных богов севера — Сенцон-Мимишкоа и юга — Сенцон-Уицнауа. К четвертой принадлежат боги смерти и преисподней — Миктлантекутли, его жена Миктлансиуатль, Тлальтекутли и др. В другую группу входили божества опьяняющего напитка октли, изготовляемого из агавы, — Майяуэль, ее супруг и бог лекарств Патекатль и др. И наконец, к последней группе принято относить богов-творцов — Тлоке Науаке, Ометекутли с супругой Омесиуагль, Тонакатекутли и его жену Тонакасиуагль.
Особняком в ацтекском пантеоне стоит бог покровитель торговцев — Иакатекутли (Владыка, указывающий путь). Верховным и непостижимым божеством являлся Тлоке Науаке. Большинство богов имело антропоморфный (человекообразный) облик, за исключением нескольких со звериными и змеевидными чертами.
В основе ацтекской мифологии лежат представления о вечной борьбе двух начал (света и мрака, солнца и влаги, жары и холода, жизни и смерти и т. д.), о развитии вселенной по определенным этапам или циклам, зависимости человека от воли божеств, олицетворявших силы природы, необходимости постоянно питать богов (некоторых даже ежедневно) человеческой кровью, «божественной влагой», без которой они погибнут. Смерть богов означала бы мировую катастрофу, в частности, солнце (бог Тонатиу) без кровяной подпитки прекратило бы свое движение по небу, и вселенная тотчас бы погибла.
Один из ацтекских мифов повествует о том, как было создано солнце. Когда боги собрались в первобытных сумерках, поначалу л ишь самый невзрачный из них решился броситься в огонь… и вышел оттуда преображенным в солнце. Однако солнечный диск не двигался, поскольку жаждал крови. Только после того, как другие боги пожертвовали собой, солнце начало свой дневной путь по небу; их смерть дала ему силы. С тех пор, чтобы поддерживать солнце, необходима кровь. Именно поэтому у ацтеков широкое распространение получили многочисленные человеческие жертвоприношения.
Когда жертв не хватало, снаряжались военные походы или устраивались «войны цветов». По некоторым данным, за всю историю ацтеков ими было принесено в жертву около 136 тыс. человек. Хотя цифра вызывает сомнения, тем не менее по количеству человеческих жертвоприношений и по их изощренности ацтеки в Америке не знали себе равных.
Помимо известного еще у майя жертвоприношения, когда вырывали сердце из рассеченной груди еще живого человека, были и другие, не менее жуткие. Иногда при жертвоприношении устраивались бои, позднее названные испанцами гладиаторскими. Эго и вышеупомянутые «войны цветов» с участием аристократов из «рыцарских» орденов Ягуара и Орла и иной, вовсе шокирующий ритуал следующего содержания. Пленника, прославившегося военной доблестью, привязывали к гигантской крутой плите — «солнечному камню» (подробнее о нем см. ниже), не лишая его, однако, возможности двигаться. Жрецы давали жертве в качестве оружия длинную папку, украшенную свежими цветами. Пленный должен был сражаться с четырьмя вооруженными настоящим оружием ацтекскими воинами — двумя «рыцарями» Орла и двумя «рыцарями» Ягуара, чьи движения, естественно, ничем не были стеснены. Чтобы ободрить жертву и облегчить боль от наносимых ей ран, — во время боя ее ударяли острым оружием то здесь, то там — воину-«гладиатору» давали напиток пульке, смешанный с наркотиком из семян вьюнка.
Из уст в уста передавали ацтеки полуфантастический рассказ об одном из таких поединков. Захваченный в плен во времена Мотекухсомы II Младшего, прославленный тлашкальский вождь Тлауикол во время неравного боя так умело и бесстрашно сражался своим «оружием», что убил более двух десятков (?!) своих противников и многих ранил. Суровые, ценящие воинскую доблесть ацтеки были поражены геройством и боевым искусством пленника и помиловали его, предложив место военачальника в своей армии. Тлауикол согласился. Он совершил победоносный поход против заклятых ацтекских врагов — тарасков из Мичоакана, однако, вернувшись, отверг дарованную врагами жизнь, предпочтя принять от них смерть, так как она должна была принести ему больше славы и чести, чем служба ацтекам… Впрочем, есть и другие версии этого невероятного события…
Иногда жертву умерщвляли по майяскому сценарию: привязывали к столбу на помосте, и жрецы, вооруженные атлатлями либо луками, расстреливали ее медленно и методично. А бывало и так. Одурманенных порошком яутли (индейская конопля) военнопленных выстраивали вокруг огромного костра, каждый жрец хватал по одному пленнику и, связав ему руки и ноги, взваливал себе на спину. Вокруг полыхающего костра совершался танец смерти, и один за другим жрецы бросали свои ноши… в огонь! Прежде чем наступала смерть, которая могла бы прервать мучения жертв, жрецы вытаскивали их большими крючьями из костра и… вырывали сердца из обожженных тел. Так ацтеки чествовали бога огня Уеуетеотля (Шиутекутли).
Случалось, торговцы (почтека) подносили своим богам-покровителям так называемых «вымытых рабов». С этой целью торговец покупал раба (или красивую рабыню), обученного пляскам и пению, и строил для него специальное помещение, где позже тот мог танцевать. В кульминационный момент обряда торговец поднимался вместе со своим рабом, облаченным в прекрасные одеяния и увешанным украшениями, по ступеням главного храма Теночтитлана и передавал его в руки жрецов. 1 в моментально вскрывали ему грудь и вырывали еще трепещущее сердце. Тело возвращали хозяину для… ритуального людоедства. Так торговец отмечал свой успех в делах и повышал свой социальный статус.
Детей и женщин приносили в жертву реже. В основном во время ритуалов, связанных с плодородием, — для магического воздействия на рост выращиваемых растений. (Например, мальчика и девочку топили в челне, наполненном по борта сердцами принесенных в жертву.)
Почти всегда жертвы хладнокровно шли навстречу собственной смерти, убежденные, что на том свете их ждет почет. Вспомним, что пленники, взятые на поле боя, почти всегда отказывались от свободы — то ли по религиозным верованиям, то ли из желания показать мужественное безразличие к страданиям, то ли из стремления избежать презрения, а может быть, по каким-то другим причинам. Правда, женщин, чтобы они забыли об ожидавшее их участи, нередко заставляли танцевать перед жертвоприношением до тех пор, пока они не впадали в состояние экстаза.
Как уже упоминалось, иногда случалось ритуальное людоедство, поскольку ацтеки полагали, что вкусившему человеческого мяса могли передаваться добродетели и доблести съеденного. Каннибализм подчинялся строгим правилам. Ацтеки верили, что жертвы становятся божественными дарами, поэтому конечности считались священными и их поедали с трепетным почтением, как дар небес. Туловище и внутренности шли на прокорм диких зверей из зоопарка верховного правителя ацтеков.
Наиболее торжественное жертвоприношение года совершалось во время праздника Токстатль — главного ежегодного праздника ацтеков. По сообщению знатока ацтекских религиозных праздников — францисканского монаха Вернардино де Саагуна[44], это происходило весной, 23 или 27 апреля. В жертву богу Тескатлипоке приносили самого красивого юношу, придирчиво выбранного из числа пленников:
«Тело юноши не должно было иметь ни малейшего порока; требовался не высокого, но и не низкого роста, стройный, как тростник, юноша с прекрасной осанкой. Если от слишком обильной пищи он начинал полнеть, его заставляли пить соленую воду, чтобы сбросить вес. А для того чтобы свой высокий сан юноша мог нести с подобающим достоинством и изяществом, его, не жалея сил и времени, обучали безупречным аристократическим манерам: правильному и благозвучному произношению, игре на флейте, курению и умению вдыхать запах цветов с прямо-таки щегольским видом. Почетным жилищем юноши был храм, где представители знати воздавали ему почести, подавали на стол мясо и вообще обслуживали его как какого-нибудь принца крови. За тем, чтобы на нем всегда был роскошный наряд, следил сам царь (тлатоани. — Прим. Я.Н.), «ибо и он уже чтил его как бога». На голову юноши наклеивали орлиный пух, а в прическу вплетали петушиные перья, которые свисали до пояса. Чело его украшал венок из цветов, гирлянды цветов обвивали его плечи и предплечья. В носу юноши сверкали золотые украшения, на руках красовались золотые браслеты, на ногах при каждом шаге позвякивали золотые колокольчики (бубенчики. — Прим. Я.Н.), а в ушах подрагивали бирюзовые! серьги. Шею юноши обвивали ниспадающие на грудь ожерелья из раковин. Он носил плетеную мантию, а чресла его опоясывала набедренная повязка из дорогой ткани.
Когда, играя на флейте, попыхивая сигарой и вдыхая аромат цветов, этот с головы до ног покрытый драгоценностями щеголь вихляющей походкой проходил по улицам, попадавшиеся ему навстречу люди падали перед ним ниц и принимались со вздохами и слезами молиться ему, набирали пригоршни пыли и в знак величайшего смирения и безграничной покорности прижимали ее к своим ртам. Появлялись женщины с детьми на руках: поднося к нему детей для благословения, они приветствовали юношу как бога. Ведь «он и слыл за господа бога, и народ признавал его господом». С важностью и чувством своего величия он отвечал на поклонение верующих. Чтобы человекобог не удрал, за ним неотступно следовала стража, состоявшая из восьми пажей, одетых в царские ливреи (у четырех пажей макушки были выбриты как у дворцовых рабов, а у остальных кудри развевались как у воинов). Если юноша все-таки умудрялся сбежать, то принять смерть в качестве представителя бога надлежало вместо него начальнику стражи. За двадцать дней до смерти этого человекобога переодевали в новое платье и давали ему в жены четырех благовоспитанных девиц, названных в честь богинь — богиня цветов, богиня молодого маиса, богиня «нашей матери в водах» и богиня соли. В течение последующих пяти дней божеские почести сыпались на будущую жертву как из рога изобилия. Царь оставался в своем дворце в одиночестве: весь его двор ухаживал в это время за человекобогом. Пышные пиры и танцы, устраиваемые в установленных местах, сменяли друг друга.
В последний день своей жизни юноша в сопровождении своих жен и пажей вступал на борт покрытого царским балдахином каноэ и отплывал туда, где над гладью озера возвышался небольшой холмообразный островок. Он назывался холмом Разлуки, ибо здесь жены богочеловека прощались с ним. В сопровождении одних только пажей он отправлялся в небольшой храм, одиноко стоявший у обочины дороги. Храм этот, как и все мексиканские храмы, был пирамидальной формы. Поднимаясь по храмовой лестнице, юноша на каждой ступени ломал одну из флейт, на которых он играл в дни своей славы. На вершине пирамиды его ожидали жрецы. Схватив юношу, они распластывали его на каменной плите. Один из них, вспоров юноше грудь, погружал в рану руку и вырывал его сердце, которое приносилось в жертву солнцу. В отличие от тел обычных жертв, труп человекобога не скатывали по ступеням храма, а сносили вниз на руках: у подножия храма у трупа отрубалась голова и насаживалась на копье. Так кончал свои дни человек, олицетворявший одного из главных богов мексиканского пантеона».
Вот как, по словам того же Б. де Саагуна, в жертву богам приносились у ацтеков дети;
«Так, во время великого сентябрьского праздника, которому предшествовали семь дней сентябрьского строгого поста, ацтеки посвящали в сан богини маиса Чикомекохуатль красивейшую из рабынь — девочку двенадцати — тринадцати лет от роду. На девочку надевали украшения богини маиса… в руках и на шее у нее были маисовые початки, а к ее макушке для большего сходства с маисовым початком было вертикально прикреплено зеленого цвета перо. Делалось это, насколько нам известно, для того чтобы подчеркнуть, что маис ко времени проведения праздника уже почти созрел, но так как его початки еще были нежными, то и на роль богини маиса выбирали девочку в нежном возрасте. Целый день несчастное разряженное дитя с покачивающимся зеленым пером на голове водили от одного дома к другому. Для того чтобы развеселить людей от скучного и тяжкого поста, девочка весело отплясывала.
Вечерам жители собирались в храме… В полночь под торжественную музыку труб, флейт и рожков выносили нечто вроде носилок, наполненных разными семенами и украшенных гирляндами из маисовых початков и перца. Этот паланкин носильщики опускали на пол у дверей покоев, в которых находилась деревянная статуя богини маиса… Наконец звуки музыки стали стихать и появлялась колонна жрецов и сановников с курящимися кадильницами и зажженными факелами в руках, В центре колонны находилась девочка, исполнявшая роль юной богини. Жрецы подсаживали ее на носилки, и, стоя прямо на маисовых початках, стручках перца и тыквах, лежащих на носилках, девочка, чтобы не упасть, держалась руками за специальные поручни. Жрецы расставляли вокруг нее курящиеся кадильницы. Вновь раздавались звуки музыки, и один из главных жрецов, неожиданно приблизившись к девочке с бритвой в руке, точно рассчитанным движением срезал с ее головы зеленое перо и локон, к которому оно было прикреплено. Затем он с величайшей торжественностью посвящал это перо и пучок волос деревянной статуе богини и с плачем возносил ей благодарность за земные плоды и спелые колосья, которые она в этом году в изобилии даровала народу. Его стенаниям и молитвам вторили все присутствующие на этой торжественной церемонии. По окончании ее девочка спускалась с носилок и в сопровождении свиты направлялась туда, где ей предстояло провести остаток ночи. Что касается остальных участников ритуала, то они при свете факелов до рассвета бодрствовали во дворе храма. Покинуть его пределы было равносильно совершению святотатства. С наступлением утра жрецы вновь выводили девочку в наряде богини… с ожерельем из маисовых початков на шее. Она опять взбиралась на носилки и стояла, держась руками за поручни. Старейшины храма поднимали эти носилки, размахивая дымящимися кадильницами и играя на музыкальных инструментах, с пением шествовали по главному двору храма в зал бога Уитцилопочтли, после чего возвращались обратно в покои богини маиса, которую олицетворяла девочка. Там ей приказывали сойти с носилок и стать на пол, сплошь покрытый злаками и овощами. Пока девочка стояла на коленях, в покои по очереди заходили с подношениями старейшины и сановники… На следующий день в храме жрецы величаво окуривали представительницу богини благовониями, после чего, опрокинув ее на спину на кучу хлебных колосьев и семян, отрезали ей голову, собирали хлеставшую из горла кровь в лохань и обрызгивали ею деревянную статую богини, стены ее покоев и подношения в виде наваленных на полу колосьев, стручков перца, тыкв, семян и овощей. С туловища девочки сдирали кожу, и ее натягивал на себя кто-нибудь из жрецов. На него надевали также все ее украшения… В таком виде он появлялся перед собравшимися, которые занимались тем, что отплясывали под барабанным бой, и присоединялся к ним. Став во главе танцующих, жрец совершал разного рода прыжки и другие телодвижения с быстротой, которую позволяла плотно облегавшая его тело липкая от крови кожа девочки и ее одежда…»
Нередко жертвоприношение ограничивалось кровопусканием из ушей, языка, губ либо крайней плоти мужчин. Для этого использовали острый шип кактуса либо обсидиановый нож. В порезы вставляли соломинки, чтобы собрать во время самоистязания жертвенную кровь в ритуальный сосуд в дар богам. Считалось, что такие акты самоистязания полезны и для государства, и для каждого человека в отдельности: так он демонстрировал способность переносить боль, что требовалось от всех ацтекских мужчин; безразличие к страданиям служило мерой взрослости человека. Особенно усердствовали в самоистязании жрецы: их мочки ушей, губы, языки и даже крайняя плоть почти постоянно были иссечены порезами, из которых капала жертвенная кровь…
Боги принимали кровь не только людей, но и животных. День в храмах начинался с того, что птиц обезглавливали в честь восхода солнца. Эта церемония продолжалась все дневные часы. Ежедневно убивали сотни перепелов, отрывая им головы и крылья. Собак тоже приносили в жертву во время зимнего солнцестояния.
Наряду с такими жестокими обрядами у ацтеков были и другие, не только имевшие религиозное значение, но служившие забавой и развлечением, особенно для их участников. Таким ритуалом была игра в мяч, или тлачтли, хорошо известная еще со времен майя. В мяч играли на площадках («стадионе») в виде римской цифры I. С двух сторон стержень цифры окаймляли необычайно толстые стены с большими площадками наверху, где умещалось много зрителей. Посреди каждой стены было вертикально установлено каменное или деревянное кольцо. Игроки должны были прокинуть сквозь это кольцо тяжелый каучуковый мяч из сока гвайюлы, произраставшей на севере Мексики либо в восточном прибрежном штате Веракрус. Касаться его можно было лишь локтями и бедрами, но не руками или ступнями. Счет очков производился, по-видимому, не только по голам, так как голы было очень трудно забить. По некоторым сведениям, ритуальный и магический смысл тлачтли заключался в том, что круглый мяч, перемещавшийся вместе с игроками от одного кольца к другому, символизировал движение солнца от восхода до заката, от заката до восхода. Вместе с тем эта игра была составной частью физической подготовки воинов и считалась очень престижной и популярной: площадки для нее были обнаружены на территории от Гондураса на юге Центральной Америки до юго-восточной Аризоны (юго-запад США).
Для другого популярного развлечения (ритуала?) устанавливался высокий 30-метровый столб, наверху которого укреплялась подвижная площадка — здесь восседал ведущий, игравший на бамбуковой флейте (чиримайе) и барабане (туне). Вокруг площадки были навиты канаты, к концам которых привязывались за ноги либо за пояс игроки, одетые богами или птицами, в которых, по поверью, эти боги могли превращаться. Игроки бесстрашно соскакивали с площадки вниз, при этом канаты, тщательно смотанные и сложенные наподобие парашютных строп, разматываясь, вращали площадку — создавалось впечатление, что описывающие круги люди летят по воздуху. С каждым оборотом танцоры-птицы приближались к земле, причем они меняли положение тела и двигали крыльями, эффектно изображая парящих птиц[45].
Несмотря на суровость и аскетизм в быту и религии, ацтеки слыли рисковыми людьми, любившими делать ставки. С особым азартом они делали это не только во время элитарного зрелища — игры в мяч или тлачтли, когда аристократы и богатые почтека заключали пари, ставя на кон дорогие одеяния и даже… свою свободу, но и в доступной простолюдинам игре патоли. В нее играли на специально расчерченной доске размеченными словно кости бобами. Случалось, некоторые игроки, чтобы отыграться, продавали в рабство своих жен и детей.
Ацтекская мифология, как известно, служила базисом не только для религиозных верований, но и для фольклора и литературы. Проза и исторические хроники ацтеков насквозь пронизаны мифологическими образами и сюжетами. Мифологический облик был присущ и ацтекской философии. Сложная символика затрудняет понимание ацтекских мифов для неподготовленного читателя.
Образование. Воспитание у ацтеков начиналось после отнятия ребенка от груди, т. е. на четвертом году жизни. Целью воспитания было как можно скорее ввести ребенка в круг тех навыков и обязанностей, из которых складывался обиход взрослых. Так как все делалось при помощи ручного труда, дети имели возможность очень рано приобщиться к деятельности взрослых. Поначалу мальчикам поручалось принести воды, а девочкам выучить названия предметов, необходимых в домашнем хозяйстве. Позже в семьях простолюдинов мальчиков учили управлять лодкой и ловить рыбу. Девочки учились прясть нитки из волокон магея и хлопка, молоть зерно, подметать дом, ткать на ткацком станке. Отцы наблюдали за обучением сыновей, матери учили дочерей.
Если до 6-летнего возраста воспитание ограничивалось нравоучениями и советами, то начиная с этого возраста непокорного ребенка ожидали весьма суровые телесные наказания. Если мальчик или девочка нарушали ацтекские обычаи и нормы поведения, их наказывали очень строго: отлучившимся из дому без спроса надевали на ноги путы; лгунам прокалывали губы горькими на вкус шипами, оставляя торчать их в ране; за иные провинности держали над костром, в который бросали стручки едкого перца, либо натирали им глаза или «пятую точку»; за особо тяжелый проступок выставляли связанного и голого ребенка на улицу, нередко оставляя его лежать в грязи, в луже на всю ночь, а ночь в гористых условиях обитания ацтеков холодна. Примерно с 15–16 лет, а иногда и ранее наступал период специального, школьного обучения,
В Теночтитлане существовали государственные школы двух типов, в которые принимали мальчиков пятнадцати лет.
В школах первого типа — тепьпучкалли («дома молодежи») воспитывались сыновья рядовых членов общества. Детей обучали истории, сельскохозяйственным работам, ремеслам и, конечно же, «военной подготовке». В этих школах не учили ни воздержанию (им открыто разрешалось встречаться с проститутками для удовлетворения своих физиологических потребностей и снятия нервного напряжения), ни благородным манерам. Учителями здесь были преимущественно отставные воины, или пипильтины,
В школах второго типа — кальмекак— воспитывались мальчики из привилегированных семей, прежде всего те, кто собирался стать жрецами, военачальниками или важными сановниками. Здесь под руководством мудрецов (тламатиниме) изучали религию, социально-политическую структуру и историю ацтекского государства, письмо, чтение, счет, астрономию, астрологию, поэзию и риторику. В привилегированных школах господствовали монастырские порядки: требовалось абсолютное послушание, большое усердие и достойное поведение. Напомним, например, что юношам-простолюдинам из тельпучкалли разрешалось иметь любовницу или посещать проституток, а знатным отпрыскам из кальмекак это было запрещено.
Выли и отдельные школы для девушек, воспитывавшие жриц; в них обучали не только всяческим ритуалам и обрядам, но и некоторым искусствам: ткацкому, кулинарному и др.
Суд и законы. Если верить источникам, законы ацтеков действовали достаточно эффективно. Каждый город имел своего главного судью (куаутпи), назначаемого лично тлатоани. Под началом куаутли находился городской суд из трех судей, а также глашатай, судебны! пристав и судебные исполнители, адвокаты и прокуроры. Главному суду подчинялись районные суды из двух судий, решавших местные конфликты. А на уровне сельской общины ответственность за соблюдение порядка нес местный чиновник, выполняющий полицейские функции. Судьи обычно начинали свою работу на рассвете и завершали ее на закате с перерывом в середине дня. Все дела рассматривались не дольше 80 дней (четыре древнемексиканских месяца). Местные суды обязательно составляли отчеты в высшие инстанции каждые 12 дней.
Юридическая процедура дознания, расследования у ацтеков проходила следующим образом. Заводилось дело, пиктограммами фиксировалась его суть. Подсудимые могли защищаться сами или с участием защитников-адвокатов. Основными факторами для вынесения приговора были свидетельские показания, результаты расследования, очная ставка и признание. Показания подкреплялись устной клятвой перед судом, жрецом или должностным лицом и «поеданием земли»: приносящие клятву касались пальцем сначала земли, а затем языка, Злостная публичная клевета, лжесвидетельства, подкуп судей и свидетелей рассматривались как преступление и наказывались смертью. В ожидании решения суда подозреваемого сажали в тюрьму из толстых бревен с низкими, сырыми и темными помещениями. Наложенный судом штраф обычно выплачивался куачтли. Когда суд выносил решение по особо серьезному делу (смертный приговор особо важному преступнику и т. п.), оно утверждалось верховным правителем, который при этом клал свою правую руку на священный череп, а левую на золотую стрелу. Смертный приговор приводился в исполнение на рыночной площади, на «лобном месте». Иногда после казни преступника его имущество переходило в руки палача.
Преступления против религии, вроде богохульства или ограбления храмов, случались редко; считалось, что немилость богов навлекает беду не только на отдельного человека, но и на всех сразу. Взяточничество наказывалось смертью. Преступника, навлекшего опасность на общину, ждало изгнание или смерть. Существовали специальные клетки и загоны для заключенных и военнопленных. Если по нерадивости охраны вору удавалось бежать из-под стражи, то по закону с пострадавшим от его преступной деятельности расплачивалась вся община, к которой принадлежал провинившийся охранник, — вина одного из членов общины рассматривалась как ее общая вина.
Воровство, как уже упоминалось, наказывалось обращением в рабство до возвращения краденого либо штрафом, вдвойне превышающим стоимость похищенного. Если, будучи рабом, виновный вновь занимался кражами, то его казнили или приносили в жертву. Если кража, совершенная вором в частном доме, была невелика и самому жилищу не причинялся вред, то вор становился рабом того, кто был им обворован. Но при нанесении ущерба дому вора казнили. Уличенный в многократном воровстве также становился рабом пострадавшего, но если последний отказывался от этого, то преступника продавали, чтобы выплатить пострадавшему стоимость украденного. Если стоимость похищенного не была значительной, то вора продавали за цену, соответствующую размеру украденного; за значительную же кражу виновного предавали смерти.
Грабежи на дорогах наказывались публичной смертью; мелкая кража на рынке каралась смертью на месте — вора забивали камнями либо палками прямо на рынке специальные служители, так как даже мелкое преступление вредило торговой атмосфере базара. Столь же сурово наказывались и те, кто присваивал чужую военную добычу или носил украденные воинские украшения и знаки отличия. Беспощаден был закон и к тем, кто не берег завещанное отцами. Если сын знатного ацтека продавал участок, принадлежащий отцу, то его казнили, а если подобным образом поступал сын простолюдина, то его обращали в раба. Если кто-то незаконно продавал или закладывал чужую землю, взятую в аренду, его ждало рабство. За нарушение (уничтожение) межей и вовсе наказывали смертью. Если человек продавал участок дважды, то первый покупатель сохранял право на нее, второй не получал ничего, а мошенник сурово наказывался. Всякий ацтек, кем бы он ни был, присвоивший землю, ему не принадлежащую, подлежал казни (через удушение). Воровство основного продукта питания — кукурузы с поля считалось очень тяжким проступком, требующим смертной казни или обращения в рабство. Если становилось известно, что кто-то из сборщиков дани присвоил себе часть налоговых поступлений или заставил население заплатить больше, чем полагалось, то казнокрада и обманщика-вымогателя бросали в тюрьму, а затем, по расследовании, казнили. При этом члены его семьи лишались имущества (как незаконно нажитого), которое переходило в собственность правителя. (Понятно, что эта юридическая норма могла приводиться в действие не всегда.) Тягчайшим преступлением считалось и хищение золота, серебра и нефрита, особенно если они предназначались для культовых украшений.
Убийство — даже раба — влекло за собой смертную казнь. Та же мера наказания полагалась за убийство кормильца семьи. Однако вдова убитого могла освободить убийцу от смерти, сделав его вечным рабом своей семьи, своих детей или даже своих родственников. Впрочем, такая «плавающая» амплитуда наказания была редкостью. В случае намеренного отравления казнили не только убийцу, но и того, кто обеспечил его ядом. Смерть ожидала бунтовщиков, предателей и дезертиров: их сажали на кол или разрывали на куски. В лучшем случае им отрезали губы, нос, уши, отрубали руки до локтя и ноги до щикотолок. Кроме того, делали известным факт предательства повсеместно, а родных обращали в рабство, вплоть до четвертого или даже пятого колена. В особых случаях виновного казнили мучительной смертью: его сажали в узкую низкую клетку, где нельзя было ни лежать, ни стоять, а пол был утыкан острыми лезвиями из обсидиана. В целях защиты государственных интересов сурово наказывали и тех, кто распускал тревожные слухи и провоцировал панику.
Похищение человека каралось обращением в рабство. Если соучастников подобного преступления было несколько, то с ними поступали следующим образом: один доставался тому, кому они хотели продать свободного человека (в порядке возмещения убытков), другой — тому, кто раскрыл преступление или предотвратил его, третий—…самому пострадавшему либо его родителям (родственникам), если это случалось с ребенком. Тех, кто выдавал себя за высокопоставленное лицо, приносили в жертву. Клеветникам отрубали губы, а иногда и уши. Ссоры и драки карались тюрьмой и уплатой стоимости лечения пострадавшего или возмещением причиненного убытка. Если ссора возникала из-за конфликта по поводу землевладения, то вне зависимости от знатности ссорящихся им вешали на шею початки маиса в знак позора и выводили на рынок.
Пьянство, кроме обрядовых возлияний, также считалось серьезным проступком. Поскольку бог вина в переводе с ацтекского назывался «Два кролика», опьянение у ацтеков измерялось в условных единицах — «кроликах»: считалось, что пьяный человек чем-то напоминал это животное, беспорядочно прыгающее из стороны в сторону. «Два кролика» — это совсем легкое опьянение, предел же — «400 кроликов», но уже и после «300 кроликов» пощады не бывало. Без разрешения жрецов вино пить было нельзя. Появляться в общественном месте навеселе считалось постыдным для воинов. Категорически было запрещено пить во время военных походов. Пьяниц не назначали ни на какую должность, а должностные лица лишались своего поста, если имелись доказательства их пристрастия к выпивке. Строго запрещалось употребление вина беременным женщинам, на свадьбах и различных праздниках лицам моложе 30 лет разрешалось выпить по две чашки вина. Вино давали больным и тем, кто выполнял тяжелую физическую работу. Лишь 50-летним (по другим данным, 70-летним!) старикам разрешалось свободно потреблять хмельные напитки, впрочем, в строго определенном количестве. Общественное порицание, опала, публичное острижение волос на рыночной площади, даже казни путем избиения камнями или палками — такова была кара для пьяниц.
Кстати, появление у ацтеков вина объяснялось в одном из мифов так:
«…Как-то раз решили боги, что люди недостаточно восхваляют и превозносят их. Для того чтобы приободрить людей, научить их радоваться жизни на земле, стимулировать почитание богов, они и решили дать им особый напиток. За выполнение этой задачи взялся бог Кецалькоатль. Он вспомнил о небесной богине, Майяуэль, которую охраняла ее «бабушка» в «Доме Солнца». Бог не-медленно направился на небеса и нашел «бабушку» и внучку спящими. Кецалькоатль разбудил Майяуэль и сказал, что пришел за ней для того, чтобы спустить ее вниз на землю к людям. Она согласилась, и они оказались среди людей. Как только это произошло, оба превратились в дерево с двумя ветками, из которых одна «стала» Кецалькоатлем, другая — Майяуэль. Между тем «бабушка», проснувшись и не обнаружив внучки, немедленно позвала других богинь, и они все вместе спустились на землю, чтобы разыскать беглянку. Когда они оказались у дерева, обе ветки дрогнули, и старая богиня, те. «бабушка», немедленно узнала ветвь Майяуэль. Она взяла эту ветку, разломала ее и дала каждой богине по куску, чтобы они съели. Но ветвь Кецалькоатля осталась нетронутой, и как только богини поднялись на небо, бог вновь принял свой обычный облик. Он собрал кости Майяуэль и зарыл их в землю. Из них выросло растение агава, из сока которого ацтеки и делали вино».
Изнасилование наказывалось очень сурово, вплоть до смерти, причем это могли проделать члены семьи оскорбленной, забив камнями насильника. Прелюбодеев бросали в реку крепко связанными в одной из наиболее распространенных поз для совокупления: лицом к лицу; расстреливали из луков, забивали палками, расплющивали им головы, либо мужчину заживо зажаривали, опрыскивая при этом водой, а женщину просто… вешали. Если прелюбодеев только подозревали, то допускалась их пытка. Опьянение не служило оправданием прелюбодеяния. Случалось, пострадавшая сторона (видимо, муж прежде всего) прощала изменницу, и тогда наказание не применялось. Отметим, что только связь с замужней женщиной рассматривалась как прелюбодеяние, связь же женатого мужчины с незамужней дамой не считалась супружеской изменой. За аборт и лекарь, и беременная женщина приговаривались к смерти как убийцы. Казнь через повешение была наказанием за кровосмешение, а мужеложество, педофилия и скотоложество карались с отталкивающей жестокостью. Жестоко и необычно каралось сводничество: преступнику поджигали волосы на голове, что считалось чрезвычайно позорным. Если сводничество наносило позор семье знатного человека, то сводника предавали смерти.
Согрешившие и не застигнутые на месте преступления могли пойти на исповедь к богине греха Тласольтеотль. Исповедоваться в грехах можно было только один раз в жизни. Последующие преступления карались со всей строгостью ацтекских законов.
Предусмотрительные граждане старались как можно дольше не прибегать к исповеди в грехах и откладывали ее почти до самой смерти. Решив, что настало время, грешник обращался к жрецу-предсказателю, и тот назначал благоприятствующий день. Окуриваемый благовониями грешник перечислял свои грехи в том порядке, в котором их совершил. Жрец провозглашал наказание — пост, самоистязание или хождение обнаженным.
Понятно, что к разным категориям населения за одни и те же преступления применялись разные наказания либо их нормы отличались, особо это касалось жречества. Например, если сын знатного без разрешения отца продавал его землю или проматывал отцовское имущество, то его тайно вешали; за аналогичный проступок сына простолюдина обращали в рабство; если виновного в нарушении супружеской верности представителя знати казнили в тюрьме, после чего его тело хоронили с почетом, то рядового ацтека жестоко карали публично; если пьяного юношу-простолюдина приводили в школу и там жестоко наказывали палками в присутствии его сверстников, то захмелевшего знатного юнца избивали тайно; жреца, виновного в связи с женщиной, забивали палками, но тоже тайно; жреца, уличенного в пьянстве или противоестественных склонностях, сжигали заживо, но опять-таки тайно, и т. п.
Самосуд не допускался. Напомним, что если муж убивал жену, даже виновную в супружеской измене, его казнили, так как он своим поступком присваивал себе право, принадлежащее только суду.
Календарь. Счет. Письменность. Литература. Высокого уровня развития достигли у ацтеков науки: философия, медицина и др. Поскольку ежегодно приносились в жертву тысячи людей, ацтекские «лекари» (а ими были жрецы) знали анатомию человека и функции отдельных органов лучше, чем их европейские коллеги.
Особое внимание уделялось астрономии. Ради нужд земледелия ацтеки, используя полученные от предшественников астрономические знания, выработали точную календарную систему.
В основе календаря ацтеков лежал 52-летний цикл, в конце которого, по их представлениям, могла произойти мировая катастрофа, уничтожающая все живое. Чтобы этого не случилось, необычайно торжественно проводился обряд «нового огня». Впервые это грандиозное для ацтеков событие отмечалось в 1403 г., когда они были еще «вассалами» тепанеков Аскапоцалько. В последние пять «несчастных» дней 52-го года цикла ацтеки запирались в домах, гасили все огни, разрушали всю обстановку в доме и ждали рассвета первого дня нового 52-летнего цикла, чтобы зажечь новый огонь. Все это время народ знаменовал постом и плачем и ждал катастрофы. В эти дни беременных женщин запирали в амбары, чтобы они не обратились в диких зверей, а детей заставляли ходить взад и вперед и бодрствовать из страха, что сон в эти роковые дни и ночи может обратить их в крыс. На закате последнего, пятого дня, жрецы в торжественном облачении, представляя весь сонм богов ацтекского пантеона, всходили на круто поднимавшийся со дна долины Мехико кратер потухшего вулкана Холм Звезды. В храме из его вершине жрецы всю ночь торжественно вопрошали небо, пока определенная звезда или звезды не достигали зенита и тем самым не возвещали о том, что мир продолжил свое существование. Жрецы тут же умерщвляли жертву и зажигали огонь в ее вскрытой груди. Народ ликовал. Скороходы факелами переносили этот новый огонь на потухшие алтари храмов в каждом городе и селении, а народ нес огонь к своим очагам. Подобно светящимся жукам мчались факельщики в ночь, как бы возвещая этим новую жизнь каждому человеку. С рассветом народ, более чем когда-либо преданный своим богам, обновлял свои храмы, убирал дома и изготовлял новую утварь для храмов и домашнего обихода. Устраивались пиры, где ели особые блюда; в знак признательности богам устраивались жертвоприношения — люди пускали себе кровь, нанося раны на теле и надрезая уши обсидиановыми ножами, или умерщвляли пленников.
Ацтекский год состоял из 365 дней, но делился на 18 месяцев по 20 дней. В конце года к ним прибавлялось еще 5 так называемых несчастных дней. Год начинался 12 февраля, а завершался 11 февраля. Не только каждый месяц, но и каждый день имел свое название: 1-й день — аллигатор, 2-й — ветер, 3-й — дом, 4-й — ящерица, 5-й — змея, 6-й — смерть, 7-й — олень, 8-й — кролик, 9-й — вода, 10-й — собака, 11-й — обезьяна, 12-; —тростник, 13-й — трава, 14-й — оцелот[46], 15-й — орел, 16-й — гриф, 17-й — движение, 18-й — нож, 19-й — дождь и 20-й день — цветок.
Помимо этого, название каждого дня, даже часа дня и ночи (день и ночь у ацтеков исчислялись отдельно), тоже имели свое имя и были связаны с каким-либо богом: первый день месяца был посвящен богу Тонакатекутли, первый дневной час — богу Шиутекутли, последний ночной час — богу Тлалоку и т. д.
В 1790 г. в городе Мехико был найден «солнечный камень» — так называемый календарь ацтеков. На базальтовом диске диаметром около 3,5 м и весом примерно 24–25 т изображены пиктографические знаки, обозначающие 20 ацтекских дней, четыре эры (солнца) и две бирюзовые змеи — символ дневного неба. История мира была изображена на нем искусными ацтекскими скульпторами, так, как они ее понимали, начиная с момента его сотворения. В центре камня изображен лик бога Тонатиу с высунутым в знак благоволения языком. Композиция рисунка такова, что солнце предстает зрителю могучим божеством, повелевающим пространством и временем, прошлым и настоящим.
Считается, что «солнечный камень» впервые украсил Теночтитлан во времена «императора» Мотекухсомы I Старшего (по другим данным, это случилось позднее, в 1479 г., во времена тлатоани Ашайякатля)[47]. Как бы там ни было, но чтобы перетащить его из Койокана по дамбам в столицу ацтеков и поднять на вершину храмовой пирамиды, все подвластные ацтекам области вынуждены были прислать своих людей — около 50 тыс. человек! По некоторым данным, это гигантское скульптурное произведение служило жертвенным камнем (темалакатлем), на котором приносились жертвы богу Солнца и разыгрывались ритуальные «сражения» между безоружным пленником и воинами-«орлами» либо «ягуарами». Принято считать, что первое подобное жертвоприношение было совершено в 1458 г. в связи либо с голодом, либо по случаю празднования большой победы над миштеками, причем открыли этот «праздник» сам талтоани Мотекухсома I и его мудрый советник Тлакаелель, собственноручно принеся в жертву первых несчастных.
За основу ацтекских мер длины брались размеры частей человеческого тела: «положение стоя», т. е. средним рост человека, — около 1,6 м; «рука», т. е. от… подошвы до кончиков пальцев вытянутой вверх руки, — около 2 м; «одна стрела», т. е. от пальцев рук одной вытянутой в сторону руки до локтя другой вытянутой руки, — около 1,25 м; «сердце», т. е. от линии позвоночника до кончиков пальцев вытянутой руки, — около 0,9 м; «длина руки», т. е. от плеча до кончиков пальцев вытянутой руки, — около 0,8 м; «подмышка», т. е. от подмышки до кончиков пальцев вытянутой руки, — около 0,7 м (с ее помощью, кроме всего прочего, измеряли хворост, дрова, траву, т. е. все, что можно взять под мышку) и т. д.
Ацтеки использовали двадцатиричную систему счета: числа от 1 до 19 записывались сочетанием точек и кружков с черточками, а цифра 20 — флажком; пиктографо-идеографическое письмо.
Пиктограмму, или картинопись ацтеков, где рисунки, которыми изображались предметы, события, действия, еще не приобрели устойчивого значения, читать очень трудно. Она доступна лишь узкому кругу посвященных. Так, понятие «взятие города» передавалось рисунком горящего храма, а «путешествие»— цепочкой следов человеческой ноги и т. п. Большое значение имел и цвет изображения. Например, человеческая фигура желтого цвета означала непременно женщину, фиолетового — верховного правителя. В ацтекской письменности уже присутствовали элементы, передававшие фонетическое значение. Испанское завоевание Мексики прервало процесс своеобразного развития фонетического письма ацтеков.
Этот вид письма, безусловно, несовершенен (невозможно записать литературные произведения, выразить отвлеченные понятия и др.). Ацтеки с его помощью записывали размеры дани, получаемой с покоренных племен, вели календарь, отмечали религиозные и памятные даты, составляли исторические хроники.
Обычно «записи» производились на «бумаге» из особо качественно выделанной кожи, покрытой белой краской, или из коры фигового дерева (дикой индейский смоковницы, ацтекам было известно более 12 ее сортов). Сначала древесное сырье замачивали в воде на ночь. Утром верхнюю кожицу полосками сдирали каменными ножами. Затем 5–6 таких полос, положенных друг на друга, обрабатывали, ударяя гладким камнем, с тем чтобы получить единый прочный лист. Полученные листы сушили на солнце, выравнивая и сглаживая неровности при помощи камня. Однако поверхность бумаги все равно не получалась идеально гладкой, поэтому перед письмом ее покрывали особым известковым раствором, который, заполняя поры и неровности, придавал ей чистый белый цвет.
Ацтекская «книга», или тлакуила (соответственно писцы и толкователи записей назывались тлакуилы)) представляла собой длинную полосу бумаги, выделанную и загрунтованную для «записей» и для удобства сложенную наподобие ширмы. Среди сохранившихся после испанского завоевания рукописей и кодексов ацтеков наиболее известны — «Карта Тлоцин», «Карта Кинацин», «Карта Шолотла», «Кодекс Ботурини».
Несовершенство ацтекской письменности обусловило устную передачу литературных произведений от поколения к поколению, Жрец, учивший своих воспитанников, воспроизводил наизусть миф или легенду и заставлял их также выучивать текст наизусть. Целые комплексы идеограмм в письменных источниках, рукописях служили лишь своего рода опорными пунктами для декламирования строф. В результате в ацтекской «литературе» не только мифы и легенды, но и такие прозаические произведения, как исторические хроники, различные наставления и даже руководства по ремеслам, облачались в поэтическую форму.
Ацтекскую литературу можно подразделять на исторические тексты, дидактические тексты (в частности, наставления по ремеслам, этические наставления), географо-этнографические сочинения, мифологический эпос, гимны богам, драму и лирическую поэзию (песни о воинских подвигах, траурные песни, песни о кратковременности человеческой жизни и др.).
Специфической особенностью исторических текстов ацтеков является их тесная связь с календарным циклом и хронологией. Во многом это обусловлено верой в прогностические возможности календарных исчислений, в счастливые и несчастливые дни, годы, циклы, тесную связь божеств с определенными датами и т. д.
Поначалу исторические произведения содержали, очевидно, историю того или иного племени, в пределах какого-то определенного отрезка времени. Например, ацтекская пиктографо-идеографическая рукопись «Лента странствий», известная также под названием «Кодекс Ботурини» или «Кодекс Оигуэнсы», излагает историю передвижения прародителей ацтеков из их первоначальной мифической прародины до долины Мехико. Позднее такие рукописи в основном посвящены генеалогии правителей, сведениям о войнах, завоеваниях и гораздо меньше другим событиям, в частности, это рукописи из Тескоко «Кодекс Тлоцин» и «Кодекс Кинацин».
Типичным памятником исторической прозы ацтеков является поздний ацтекский текст, повествующий о рождении ацтекского правителя Мотекухсомы I:
«Уицилиуитль хотел жениться на принцессе Миауашиуитль, дочери правителя Куаунауака (имя которого было Осомацинтеуктли), достойным способом. И как рассказывают старики, владения Осомацинтеуктли были населены уроженцами Куаунауака, и они доставляли ему большое количество хлопка, а также много самых разнообразных плодов, росших там. Ни один из этих фруктов не доставлялся в Мехико (Теночтитлан. — Прим. Я.Н.), не поступал к мексиканцам (ацтекам — Прим. Я.Н.) и хлопок, из-за чего они были в большой нищете, только очень немногие мексиканцы одевались в хлопковые ткани, а другие носили лишь набедренную повязку из тростника амошитли, росшего в воде.
Вот по этой-то причине Уицилиуитль, правитель мексиканцев, и послал просить принцессу Куаунауака себе в жены. Он несколько раз повторял: «Как мы можем стать родственниками Осомацинтеуктли, владыки Куаунауака? Конечно, только если попросим у правителя его дочь для меня!» Его сердце стремилось только к Куаунауаку, и по этой причине он послал немедленно старейшин просить принцессу в жены.
Как рассказывают, Осомацинтеуктли был волшебником, могучим колдуном. Он созвал всех пауков, стоножек, змей, летучих мышей и скорпионов и приказал им сторожить его юную дочь Миауашиуитль (а она была божественно красива), чтобы никто не мог появиться там, где она находилась, и обесчестить ее. Молодая девушка была тщательно заперта и хорошо защищена, потому что все виды диких зверей сторожили ее у каждой из дверей дворца. Из-за этого все боялись и никто не подходил близко к дворцу. Владыки из всех областей (долины Мехико) сватались за эту красавицу- принцессу Миауашиуитль, потому что они хотели, чтобы их сыновья женились на ней, но Осомацинтеуктли не принял ни одного предложения…
Однажды ночью Йоалли (бог Тескатлипока) появился перед Уицилиуитлем во сне и сказал ему: «Мы войдем в Куаунауак, несмотря на его людей, мы пойдем к дому Осомацинтеуктли, и мы возьмем его дочь, которую зовут Миауашиуитль».
Как только Уицилиуитль пробудился, он сразу же послал в Куаунауак (послов) просить принцессу в жены. Когда Осомацинтеуктли выслушал речь, в которой мексиканцы просили его дочь, он просто отвернулся от них и сказал: «Что это говорит Уицилиуитль? Что он может дать ей? Только то, что растет в воде? И раз его видели в набедренной повязке из тростника, растущего в грязной воде, он и ее будет одевать таким же образом? А что он может дать ей в пищу? Или, может быть, ваша местность такова, что в ней имеется все: и еда, и всевозможные плоды, необходимый хлопок и богатые одежды? Отправляйтесь и скажите все это вашему повелителю Уицилиуитлю, прежде чем вы появитесь здесь снова!»
Сразу же после этого послы отправились к Уицилиуитлю и сказали, что Осомацинтеуктли не согласен отдать свою дочь. Уицилиуитль был очень опечален, узнав, что с его просьбой не согласились.
И снова Йоалли появился во сне перед ним и сказал: «Не отчаивайся, так как я пришел сказать тебе, что ты должен сделать, чтобы овладеть Миауашиутль. Сделай дротик и сеть. С ними ты должен отправиться на охоту, ты бросишь дротик в дом Осомацинтеуктли, где заключена его дочь, словно она является красивой тростинкой. Тщательно укрась свой дротик и хорошо расцвети его, а в центр помести драгоценный камень, самый ценный камень прекрасных цветов (чальчиуитль или нефрит. — Прим. Я.Н.). Ты отправишься туда, к ее жилищу и там бросишь дротик с драгоценным камнем. Он упадет там, где заключена дочь Осомацинтеуктли. И тогда мы овладеем ею».
Так повелитель Уицилиуитль и сделал, отправившись в область Куаунауак. И немедленно он метнул дротик, хорошо раскрашенный и хорошо изготовленный, а внутри его был драгоценный камень, как уже говорилось раньше, игравший всеми цветами радуги. Он упал в середине внутреннего дворика (дома), где была заключена юная девушка Миауашиуитль.
Когда дротик упал в середине внутреннего дворика, юная девушка Миауашиуитль видела, что он устремился вниз к ней с неба. И как рассказывают, она сразу же взяла этот дротик в свои руки, смотрела на него, удивлялась и восхищалась множеству разных цветов: таких она раньше никогда еще не видела. Затем она разломила его посередине и увидела изумительный камень, о котором уже говорилось выше, игравший всеми цветами радуги. Она вынула камень и спросила себя, твердый ли он. Девушка положила его в свой рот, она проглотила его, он проскользнул внутрь, и она не смогла уже изрыгнуть его назад…
Так был зачат будущий правитель (Теночтитлана. — Прим. Я.Н.) Мотекухсома Илуикаминацин».
Наиболее полно представлена ацтекская литература дидактическими текстами, в которых обобщен огромный опыт ацтеков и предшествующих им народов в самых различных областях жизни. Самыми известными среди них являются «Назидания старцев», или «Уеуетлатолли», и «Беседы двенадцати францисканцев». Средства осмысления мира в дидактических текстах ацтеков — чисто фольклорные. В них часто вкраплены мифы, поговорки, притчи. Главная задача подобных текстов — укрепить и упорядочить существовавшие в ацтекском обществе моральные принципы.
Лирическая поэзия ацтеков — наиболее многочисленная часть литературного наследия этого народа. Сохранилось несколько сотен произведений этого жанра, большинство которых анонимно. Имена некоторых авторов известны. Как правило, это правители либо их родственники, например Несауалькойотль и его сын Несауальпилли, Мотекухсома II Младший. Сочинение стихов считалось занятием, равным по важности государственным делам. Во многих дворцах ацтекской знати существовали специальные залы, где проходили состязания в песнях-стихах. Все это, конечно, не означает, что сочинение стихов было привилегией только знати. Просто если поэма сочинялась известным историческим лицом (или приписывалась ему), то у нее было больше шансов сохранить для потомков имя творца. Следовательно, анонимные произведения, как правило, принадлежали незнатным по рождению поэтам.
Стихотворные сюжеты традиционны: дружба и радость беседы между друзьями, размышления о краткости жизни и о потустороннем пребывании, тайна смерти, военные подвиги, любовь к семье, эротика и др. Одной из крупнейших, вероятно, была поэтическая школа города Тескоко, в чем огромная заслуга его знаменитого правителя и яркого поэта Несауалькойотля.
Особняком в поэзии того времени стоит поэма Текайеуацина, правителя г. Уэшоцинко, сочиненная, очевидно, около 1490 г. Это уже не лирика, а своего рода драматическая поэзия. В поэме описывается «светская» беседа о назначении, смысле поэзии 17 поэтов-мудрецов, собравшихся «за чашкой горячего взбитого шоколада и трубкой табака» в доме Текайеуацина. Итог диспуту или поэтическому состязанию подводит сам хозяин дома: искусство поэзии — это единственная возможность говорить на земле правду — это во-первых, и, во-вторых, — искусство, и в частности поэзия, делает возможным и необходимым объединение друзей.
Среди драматургических произведений ацтеков, возможно, уже существовали «прототрагедии» и «протокомедии». Они обязательно сопровождались танцами. Иногда мимическая часть в «протокомедиях» занимала первенствующую роль. Такова, например, хорошо сохранившаяся «Поэма переодеваний» из «Мексиканских песен». Дальнейшее развитие этих жанров было прервано европейским завоеванием в XVI в.
Изобразительное искусство. Религиозные представления ацтеков наложили неизгладимый отпечаток на их изобразительное искусство: жестокость и устрашение — вот главные мотивы любого изображения.
Прекрасным примером этому может служить 2,5-метровая статуя богини земли и плодородия Коатликуэ, представляющая собой сочетание когтей, клыков ягуара, человеческих черепов, ладоней рук, початков кукурузы, связок бобов какао и т. п. Такое смешение различных частей тела человека, животных и плодов растении призвано было показать, что богиня повелевает всем, что полезно и что опасно для человека. Статуя Коатликуэ — динамическое воплощение многообразия вселенной. Интересно, что подобные скульптуры — памятники изощренного символизма — имели две лицевые стороны (т. е. у фигуры как бы не было спины). Этот памятник находился в древности на вершине пирамиды в одном из главных храмов Теночтитлана, и, естественно, окружавшие храм зрители должны были с любо£ стороны воспринимать богиню как обращенную именно к ним.
Скульптуры других божеств ацтеков более реалистичны, но и они нередко страдают перегруженностью различными символами. В целом вся ацтекская скульптура достаточно реалистична, однако отличается тяжеловесностью форм, например, андезитовая голова грозного «Воина-Орла» из Тескоко, одного из тех, перед кем трепетало все население подвластных ацтекам территорий.
Некоторые скульптуры поражают жестокой правдивостью, например знаменитая скульптура «Голова мертвого»: голова откинута назад, впалые щеки и безжизненно открытые, уже ничего не видящие глаза свидетельствуют о страшных мучениях, из полуоткрытого рта, кажется, только что вылетел последний вздох… Эта скульптура, хранящаяся в Национальном музее антропологии в Мехико, безусловно является высочайшим достижением ацтекского изобразительного искусства.
Наибольшей реалистичности ацтеки достигли в изготовлении мелкой пластики — маленьких статуэток из камня и глины. Шедеврами этого вида искусства можно смело считать фигурки животных (зайца, змеи), насекомых (кузнечика) и др. Особенно хороши фигурки, украшающие курительные трубки. Известно, что знаменитый французский скульптор Огюст Роден был в восторге от них и говорил, что он никогда не мог создать что-либо подобное.
Важную роль в украшении стен зданий ацтеков играл рельеф. Чаще всего на рельефах изображались человеческие черепа и сердца, перекрещенные кости, змеи и орлы.
Стены помещений ацтеки украшали росписями (к сожалению, до нашего времени дошла лишь малая их часть). Излюбленными сюжетами ацтекских художников были изображения божеств и торжественных процессий воинов, одетых в парадные одежды. В живописных работах преобладали четыре цвета: красный, коричневы^, белый и черный. Интересно, что рисунки в рукописях удавались художникам лучше: они были более живыми и красочными.
Обычаи и мода. Выразительные произведения искусств ацтеков и красочные описания испанских завоевателей рассказывают нам о моде на одежду и украшения обитателей Теночтитлана. Искусство одеваться играло в ацтекском обществе значительную роль. Одежда не только предохраняла человека от непогоды, но и выполняла очень важную социальную функцию. Она служила указателем пола, возраста, сословия, занятия, положения и даже характера ее владельца Ацтеки, как и многие народы мира, стремились подчеркнуть своей одеждой социальные различия между людьми, и их наряд отличался не только пышностью, но и продуманностью деталей.
Простые ацтеки не носили головных уборов и вообще ограничивались лишь набедренной повязкой, а вхолодную погоду — просторным балахоном из хлопчатобумажной материи. Характерно, что подобные балахоны, но с вышивкой и бахромой, носили и состоятельные ацтеки; причем, чем дороже была бахрома. тем состоятельнее считался человек.
Женщины предпочитали длинные до земли юбки, а обнаженные груди поддерживали широкими лентами — неким подобием «протобюстгальтера». Они осветляли свою коричнево-бронзовую кожу специальным веществом, изготовляемым из охры. Как уже отмечалось, ацтекские женщины, кроме проституток, избегали призывно-яркой косметики и вычурных татуировок на груди, бедрах и ягодицах.
В холодное время года богатые ацтеки надевали меховые шапки и плащ-накидки из перьев птиц — легкие, теплые и чрезвычайно изящные. На ногах носили сандалии из агавы или кожи. Голову состоятельного ацтека прикрывал белый колпак. Только знать имела право на длинные прически. В то же время в качестве наказания за какой-то проступок знатные ацтеки могли лишаться права на богатые одежды и обязаны были одеваться как простолюдины.
Особо пышно одевались представители ацтекских «рыцарских» орденов «Орла» и «Ягуара». Но даже их одежды меркли перед поистине фантастическими нарядами жрецов и жриц, нередко призванных олицетворять собой богов многочисленного ацтекского пантеона со всеми их сложнейшими атрибутами и украшениями. Но это делалось лишь во времена великих празднеств и торжественных ритуалов. Будничной одеждой жрецов была черная мантия.
Мужчины и женщины носили украшения из меди, золота, серебра, раковин, нефрита, бирюзы, изумрудов, опала и других разноцветных камней. В мочки ушей они любили вставлять большие серьги. Мужчины часто носили украшения, подвешенные к перегородке носа или в отверстии нижней губы. Тонкой работы ожерелья и подвески, браслеты на руках и ногах дополняли пышные наряды во время торжественных церемоний.
Музыка и танцы. Судя по сохранившимся инструментам, музыка ацтеков была ритмичной, но ей не хватало мелодичности. Двухнотные и однонотные барабаны воспроизводили упругие ритмы, но костяные и глиняные флейты издавали лишь жалкий писк и не были приспособлены для передачи какой-либо определенной гаммы. Из раковин можно было извлекать звуки, в зависимости от прилагаемой силы, но они более подходили для сигналов, чем для музыки. Глиняные свистки и трещотки, звонки и бубенчики были весьма популярны среди ацтекских музыкантов. Самым экзотическим музыкальным инструментом, безусловно, были кости, нередко человеческие, по которым проводили палками, извлекая весьма приятные звуки. Наконец, был еще один своеобразный музыкальный инструмент — перевернутая тыквенная бутыль, плавающая в большом сосуде с водой; удары по ней давали приятный звук.
Танцы ацтеков занимали важное место в их жизни, в них принимали участие большие массы людей. Танцоры увешивали себя ракушками, костями (нередко человеческими), медными бубенчиками, и во время танца все это гремело, радостно либо грустно, тихо или громко. Чтобы подчеркнуть торжественность церемоний и ритуалов, применяли хоровое пение. Коллективные танцы под музыку и пение представляли собой в высшей степени эффектное зрелище. Музыкальную жизнь контролировала специальная каста жрецов. Поэт и певец назывались одним словом — кукани, так как поэтические произведения предназначались в основном для публичного исполнения в сопровождении музыкальных инструментов. Всякий, кто избрал карьеру музыканта, был обязан пройти суровую подготовку. От музыкантов требовались абсолютная точность и совершенство исполнения. В случае малейшей оплошности, возникшей во время обряда, музыкант мог быть… казнен! Ацтеки считали, что даже пропуск барабанного удара мог разгневать богов. Вместе с тем столь высокая требовательность обеспечивала музыкантам чрезвычайно высокий общественный престиж. Однако в истории их имена не сохранились…
Гибель культуры ацтеков. В 1521 г испанские конкистадоры, возглавляемые Э. Кортесом, разгромили государство ацтеков, их столица Теночтитлан была разрушена, а культура «ассирийцев» Нового Света перестала существовать…
Мексика и Перу! Эти слова современные люди должны, наверно, произносить с тем же восхищением и уважением, с каким мы говорим: Греция, Рим, Шумер, Вавилон или Египет. История этих вечных культур — первые главы цивилизации Старого Света.
Вместе с тем в Западном полушарии зародились в древности неповторимые культуры, блестящие и могущественные государства, даже «империи», например, культуры Перу. Широкому кругу читателей гораздо лучше известен другой очаг доколумбовых индейских культур Америки — Мезоамерика: Мексика и прилегающие к ней территории ряда центральноамериканских республик. На блестящих культурах ацтеков и майя, населявших эту область, и было долгое время сосредоточено внимание научно-популярной литературы.
Древнее Перу обычно рассматривают лишь как «империю» инков, не учитывая, что эпоха инков — это только блистательная кульминация истории древнеперуанских культур. Инки — это лишь «вершина айсберга», последнее и наиболее значительное из индейских государств и культур Южной Америки. Славу других своеобразных культур и государств, а зачастую даже их названия, заслонила вечная слава инков, в первую очередь немеркнущая слава их золотых сокровищ.
Если мы хотим узнать правду о доколумбовых индейцах Перу, нам следует в первую очередь познакомиться с теми, кто жил на этой земле и владел ею задолго до инков. Ведь именно здесь, под видимой вершиной древнеперуанского «айсберга», находится все еще разрозненная мозаика неповторимых древнеиндейских культур и государств, которые стали основой могучего государства инков.
По иронии судьбы никто из них не носил название Перу. До появления испанцев в Новом Свете слова «Перу» вообще не существовало! По одной из версий, оно могло появиться так.
Обследуя западное побережье Южной Америки, около устья одной из многочисленных рек испанцы устроили засаду и захватили в плен индейца. Сам «дикарь» их не интересовал, конкистадоры решили выяснить название страны, куда добрались на своих кораблях. Кое-как успокоив насмерть перепуганного необычным обликом чужестранцев индейца, они задали ему свой вопрос… на испанском языке. Испанцы не сомневались, что индеец понял их. И он действительно понял, но только по-своему. Поскольку для него в тот момент весь интерес сконцентрировался на собственной особе, которой, как он не без оснований полагал, угрожает опасность, индеец сразу же представился, назвав свое имя: Беру. Он также сказал пелу, разъяснив испанцам, что они схватили его на реке. Этой беседы оказалось достаточно, чтобы «все встало на свои места»: объединив слова «беру» и «пелу», испанцы получили слово «перу». Таким образом, никакого «Древнего Перу» и в помине не существовало.
Как бы то ни было, Перу уже почти 500 лет называется Перу, а поскольку подлинное древнеиндейское название нам неизвестно, да его, очевидно, и не было, то и мы будем пользоваться этим обозначением… Перу!
Что ж, полистаем древние страницы ее удивительнейшей истории…
Восхождение к вершинам цивилизации в Андской области, протянувшейся с севера на юг почти на 7 тыс. км, а с запада на восток лишь на 90—150 км, началось за несколько тысячелетий до инков. Это время наполнено упорной, неустанной, но успешной борьбой человека с силами природы. Битва за выживание была тяжелой: прибрежные пустыни лишь изредка пересекаются плодородными речными долинами; горы полны контрастов — высочайшие вершины обрываются бездонными пропастями; сельва болотиста и непроходима. Победа обитателей, как побережья, так и горных районов, одержанная над девственной природой, явила собой один из самых ярких примеров тех свершений, которые достигаются лишь трудолюбием и непреклонностью воли человека.
На территории Перу и соседней северо-западной Боливии древние цивилизации возникали как по долинам рек, вдоль пустынного Тихоокеанского побережья (шириной 30–50 км), так и в величественных Андах. Примерно с середины 2-го тысячелетия до н. э. люди здесь окончательно перешли от собирательства и охоты к земледелию[48]. В пустынях стали прокладывать оросительные каналы, на крупных горных склонах сооружали террасные поля, в болотистых низинах насыпали высокие гряды, защищающие посевы от переувлажнения. Весомую роль в формировании пищевого рациона местных индейцев играло не только скотоводство (одомашнивание морской свинки, а также викуньи и гуанако, т. е. превращение их в ламу и альпаку), но и продукты приморского рыболовства.
Роль прибрежного рыболовства в развитии древнеандских культур особая. Большинство ученых, в том числе российский перуанист В.А.Башилов, склоняется к тому, что именно оно стало одним из краеугольных камней становления центральноандской цивилизации. И вот почему. Перуанские воды исключительно богаты рыбой, особенно анчоусами. Вылов всего лишь одного процента этих запасов в год обеспечивает существование более 100 тыс. человек — и это без каких-либо дополнительных источников питания. Эффективный лов возможен, однако, лишь мелкоячеистой сетью с лодок, Окультуривание хлопчатника и освоение техники плетения сетей из хлопчатобумажного волокна и привело к интенсивному и эффективному использованию человеком приморских ресурсов центрального и северного побережья Древнего Перу. Лодки делали из тростника, а поплавки к сетям — из легких плодов тыквы-горлянки, которую научились разводить еще раньше хлопка. Характерно, что и по сей день рыболовство составляет одну из основ перуанской экономики.
Появились ремесла: гончарное дело, ткачество, обработка дерева, камня, металла. Возникли деревни, постепенно превратившиеся в поселки и городки с храмами. Выделились вожди, подчинившие своей власти сначала несколько соседних селений, а затем и целые долины. Процесс становления государства растянулся на века и тысячелетия.
В сегодняшней Республике Перу есть два индейских города, вызывающих особое восхищение: один — самый древний, другой — самый «молодой». Возраст последнего около пяти веков — это сказочно красивый высокогорный инкский Мачу-Пикчу, ежегодно посещаемый десятками тысяч туристов со всего мира. Самый древний, еще более труднодоступный, легендарный и таинственный Чавин-де-Уантар расположен среди вечных ледников и нетающих снегов Анд…
В 1 — м тысячелетии до н. э. на севере горного Перу существовала (известная сегодня в основном по впечатляющим культовым сооружениям) загадочная культура Чавин. Она долгие годы будоражит умы поклонников сенсационных открытий и изощренных фантазий. Таинственный Чавин — благодатный материал для беспардонных спекуляций о трансокеанском (Египет, Индия, Камбоджа, Китай, страны Ближнего Востока и др.) или даже инопланетном происхождении цивилизаций Нового Света.
По политической структуре эта культура представляла собой, скорее всего небольшой город-государство — Чавин-де-Уантар (площадь около 40 га, население 2–3 тыс. человек). Оно контролировало важнейший торговый путь через Анды, связывавший тихоокеанское побережье и Амазонию. Возвысившись в середине либо в третьей четверти 1-го тыс. до н. э. Чавин-де-Уантар был одним из крупнейших культурных центров Южной Америки, местом паломничества для пилигримов из самых отдаленных приморских земель и горных долин.
Притягательная сила Чавин-де-Уантар во многом объясняется его архитектурой, внушающей благоговение, и монументальными скульптурными украшениями. Народ Чавина умел строить величественные пирамиды, изумительные храмы с галереями и запутанными подземными лабиринтами (например Кастильо) и т. п. Вполне возможно, что архитекторы и строители Чавина стремились в своих творениях объединить мир реального и мир сверхъестественного. Яркий пример тому огромная стела Лансон (Копье), своей формой и в самом деле напоминающая копье. Стела из белого гранита высотой около 4,5 м и весом 2 т представляет собой искусно выполненное изваяние бога, похожего одновременно на человека и кошку. Вместо волос у божества извивающиеся змеи, вместо пальцев рук и ног — когти, а изо рта торчат огромные изогнутые клыки. Правая рука поднята, а левая вытянута вдоль туловища. Лансон словно ось, соединяющая небеса, землю и подземный мир, пронзает пол и потолок зала одного из главных храмов Чавин-де-Уантара.
Тщательные исследования, проведенные учеными, показали, что осевая ориентация Лансона играла не только символическую, но и функциональную роль. В частности, в полу помещения, пробитого острой вершиной стелы, располагалось небольшое отверстие, закрытое отодвигающейся плитой. Если произносить в него слова, находясь на верхней галерее, то создается впечатление, будто говорит сам Лансон. Возможно, такое устройство позволяло жрецам оставаться невидимыми, оглашая нижнее помещение звучными заклинаниями, пророчествами бога Лансона.
Между тем пророческие предсказания Лансона могли быть не единственными звуками, наполнявшими чавинский храм. С 1966 г. перуанский археолог Луис Лумбрерас изучал вентиляцию и систему водного дренажа в здании храма, где расположен Лансон. Чтобы обеспечивать подземные помещения и коридоры свежим воздухом, строители храма создали сложную систему взаимосвязанных труб, облицованных камнем. Они также сконструировали параллельную систему гидравлических каналов, по-видимому, для того, чтобы отводить воду во время ливневых дождей, которые идут от 5 до 8 месяцев в году. Ученый подсчитал, что дренажная емкость каналов значительно превышала необходимую даже при самых сильных ливнях. Каналы и трубы, вероятно, должны были выполнять еще одну функцию — оглашать храм ревом.
Лумбрерас не исключает, что система могла работать по такой схеме. Подземный канал подавал воду с высокой точки близлежащей реки на вершину храма. Отсюда вода поступала во внутреннюю гидравлическую систему здания, спускалась вниз через вертикальный акведук и попадала в расположенные сотами каналы, выложенные камнем. Несясь по узким водоводам с острыми углами, падая вниз со ступеней и разбиваясь об углы и выступы, вода создавала немалый шум.
Звук через параллельные водяным каналам воздушные трубы попадал в помещения с гладкими стенами, габариты которых точно соответствовали длине многократных звуковых волн, и вполне мог усиливаться настолько, чтобы внушать страх. Помещение, где располагается Лансон, напоминающее по форме мегафон, еще больше усиливало устрашающий рев бога, а храмовые жрецы могли модулировать высоту и направление звука, открывая и закрывая различные воздушные трубы, словно клапаны гигантского музыкального инструмента.
Чтобы проверить свою гипотезу, Лумбрерас залил около 400 л воды в акведуки, лежащие под центральной лестницей храма. Лестницу сразу огласил громоподобный шум. Две системы так называемых «говорящих ртов» на вершине храма передавали этот рев, несущийся из глубины здания, в зал, где стоял оракул, и за пределы храма — на площадь. Звук постоянной интенсивности и частоты был совсем не похож на обычный звук падающей воды, он напоминал аплодисменты огромной толпы.
Так ли это было на самом деле?
Особое почитание священного животного, самого мощного из хищников Южной Америки, одинокого ночного хищника — ягуара (пумы) привело к тому, что монументальные памятники Чавина подавляют и завораживают изобилием изображений клыков, когтей и прочими частями этого животного. На стелах и фризах Чавина часто встречаются изображения и других животных тропического леса. Очевидно, это объясняется влиянием народов Амазонии, с ними Чавин был связан посреднической торговлей.
Чавинцы были прекрасными гончарами и искусными ювелирами, они первыми в Америке научились добывать золото и изготавливать из него ювелирные украшения.
Судьба этой цивилизации пока до конца неясна. Скорее всего, культура Чавин была поглощена окружавшими ее варварскими племенами. Очень мало мы знаем и о создателях этой уникальной культуры, очевидно, сыгравшей серьезную роль в доколумбовой истории Южной Америки. Недаром культуру Чавин иногда сравнивают со стволом огромного дерева, а более поздние культуры Древнего Перу — с его переплетенными ветвями. Впрочем, точку в этом сложном вопросе ставить еще рано...
Шли тысячелетия. Возникали и исчезали государства:
На земле найдется немного мест, столь неудобных для жизни человека, как побережье Перу. Большую его часть занимает пустыня; засушливые земли лишь изредка пересекаются долинами рек, питаемых сезонными дождями. Эти реки стекают с заснеженных вершин Анд и превращают пустынные долины в оазисы.
Одна из наиболее могущественных и развитых древних цивилизаций Южной Америки — цивилизация индейцев Мочика, или Моче — возникла и существовала именно на побережье Перу, на его севере. По своей значимости в истории развития древних культур Нового Света она сопоставима с Месопотамией в Старом Свете. Создатели цивилизации Мочика жили по узким долинам рек Лече, Санья, Чао, Пакасмайо (или Хекетепеке), Ламбайеке, Моче, Чикама, Виру; Санта, Непенья и других, спускающихся с гор и впадающих в Тихий океан.
Очевидно, сначала жители долины Моче подчинили племена, обитавшие вдоль полноводной реки Чикамы, а затем — в соседних долинах. В результате индейцы мочика занимали территорию в 20 тыс. кв. км, растянувшуюся узкой (10–20 км) полосой вдоль океана с севера на юг на 545 км. Предполагается, что в период расцвета цивилизации Мочика ее население могло составлять не менее 300 тыс. человек.
Немалую роль в жизни мочика играл океан. Он давал дополнительные продукты питания: различных съедобных моллюсков, ракообразных, разнообразных омаров, осьминогов и, конечно, рыбу (скат, анчоусов, бонито, сардины, летучие рыбы и др.), которую ловили удочками с медными крючками или сетями с берега и лодок либо плотов из тростника тоторы[50]. (Рыбы было столько, что ею даже удобряли поля!) Очевидно, паруса мочика не знали и пользовались только веслами.
В отличие от цивилизаций майя, ацтеков и других народов Мексики, мочика имели довольно развитое животноводство. Они разводили домашних животных: лам, морских свинок[51], собак и, возможно, уток. Слабосильные южноамериканские ламы — отдаленные родственницы индийских и африканских верблюдов — не способны были удержать наездника либо тянуть повозку или плуг, но они давали мясо, которым питались во время праздников, и шерсть, на них перевозили небольшие (до 40 кг) грузы, а их кизяк служил топливом. Кормили лам кукурузой, а также стручками и листьями альгарробы. Сначала мочика применяли уздечку, пропущенную через ухо ламы, затем появилась более сложная упряжь. Собак использовали не только для охраны, но на облавной охоте, на войне и… в пищу.
Охотники мочика промышляли оленей, лис, птиц, морских львов и даже таких опасных хищников, как ягуара, оцелота, коати и пуму; обезьян, туканов и попугаев, очевидно, выменивали у обитателей тропического леса.
Таким образом, как и древние шумеры и египтяне, мочика, видимо, вели комплексное хозяйство: занимались земледелием, рыболовством и скотоводством.
Пирамида в Паньямарке была самой высокой — около 70 м, а пирамида Уака Форталес в Пампа-Гранде (высота 54 м, основание 270x185 м), построенная очень быстро, «в один заход», считается крупнейшей пирамидой Южной Америки. На верхней платформе пирамиды Уака Форталес, имеющей гладкие и почти отвесные 25-метровой высоты стены, располагались жилые помещения знати, куда вела крутая лестница. Ее можно было легко оборонять небольшим числом людей. И все же верхние постройки пирамиды погибли в огне, столь мощном, что местами глина оплавилась до стекловидного состояния. Многие окрестные постройки знати тоже хранят следы пожаров, а жилища простолюдинов, наоборот, совсем не пострадали. Думается, что город погиб не от нашествия врагов, а скорее в результате народного восстания. Возможно, именно по этой причине позднее в Перу больше уже не строили пирамид, а возможно, правители последующих цивилизаций научились избегать открытого противостояния «низов» и «верхов».
Впрочем, в истории мочика, очевидно, случалось всякое. Иначе зачем они воздвигли пирамиды-крепости на скалах?
Основным оружием воинов мочика были палица, небольшой круглы;, или квадратный щит, копьеметалка с дротиками, реже — праща. Лук они не использовали. Для ведения военных действий мочика прокладывали дороги вдоль побережья, связывавшие соседние долины.
Очевидно, торговлей были охвачены сотни километров перуанского побережья. Причем торговые караваны двигались как по суше, так и по морю, хотя далеко от побережья они, вероятно, не отплывали.
Больших успехов мочика достигли в ткачестве, которым занимались женщины. Ткачихи пользовались ткацкими станками с задним расположением ремней. Одним концом станок привязан к высокой деревянной опоре, другим — к поясу женщины. Наклоняясь назад, ткачиха могла управлять натяжением вертикальных нитей.
Не меньший интерес вызывают их достижения в металлургии: они выплавляли золото, серебро, медь и, возможно, бронзу. Кузнечных мехов они не знали, поэтому нагнетали воздух в металлический горн примитивным способом: долго дули через специальные трубки. Дуя одновременно, несколько человек могли поднять температуру горящего древесного угля до 980— 1260 градусов — такая температура необходима для плавления золотого песка и самородков и выплавки меди из руды.
Большинство мочикских золотых предметов состоит на 1/4 из меди. Последние находки археологов в Сипане позволяют предполагать, что мочика умели золотить вещи методом электрохимического замещения. Это требовало растворения золота б солевом растворе в присутствии корродирующих минералов. Когда изделия из меди погружали в раствор, происходил электрохимический обмен. Часть золота оседала на меди, немного самой меди поступало в раствор. При более простом методе золочения на изделие накладывали золотую фольгу и прикрепляли ее ударами молотка. Вероятно, им была известна техника литья по восковой модели, позволявшая изготовлять сложные изделия. Чаще всего из меди делали шишаки для шлемов воинов. Особенно прославились своим мастерством мочикские ювелиры из северных районов страны, создававшие изящные предметы и украшения.
Ювелирное искусство мочика — яркая страница золотого века древнеиндейского ювелирного искусства Южной Америки. И все же мочика никогда не создавали таких утонченных произведений искусства из золота, как жители лежащих к северу от них территорий современных Эквадора и Колумбии.
Не все золотые сокровища мочикцев были расплавлены в тиглях ненасытных грабителей (местных и европейских), несмотря на их многовековое бесчинство. Ныне эти дошедшие до нас маленькие чудеса рассказывают о величии древнеперуанских мастеров не менее убедительно, чем грандиозные монументальные произведения — Пирамиды Солнца и луны и изумительная, не имеющая аналогов в мировом изобразительном искусстве, расписная и фигурная керамика.
Мочика не владели письменностью, но, вполне вероятно, использовали некую систему учета информации (по крайней мере, в хозяйстве), применяя для этого разноцветные фасолины с нанесенными на них знаками. Чтобы лучше представить себе, как могло происходить зарождение основ письменности мочика, следует обратиться к Ближнему Востоку. Здесь в 8— 3-м тысячелетии до н. э. для учета различных предметов, скота, металла и т. п. использовались фишки определенной формы — шарики, конусы, диски и другие геометрические фигуры, усеянные нарезками. Со временем их стали хранить в запечатанных глиняных конвертах, делая с них оттиски и на поверхности конвертов. Потом кому-то в голову пришла гениальная мысль, что сами фишки не нужны, достаточно иметь оттиски. В результате появилась древнейшая письменность. Просматривается некоторое сходство между ближневосточными фишками и мочикскими фасолинами, вот только результат разный: на Ближнем Востоке появилась настоящая иероглифическая письменность, а в Перу? Позднее мы вернемся к этой проблеме.
Индейцы мочика наладили массовое производство посуды с помощью форм из обожженной глины, без гончарного круга, отчего, кстати, качество и внешний вид изделий ничуть не пострадали. В керамике мочика отразилась прожитая народом жизнь. Мочика были замечательными гончарами, изготовлявшими изумительные фигурные сосуды в виде людей, зверей, домов и даже ритуальных сцен — от жертвоприношения до совокупления. Это позволяет нам волнующе близко видеть культуру, не оставившую памятников письменности. Росписи на сосудах наносились коричневой краской по кремовому фону. «Портретные» сосуды мочика и виде человеческих голов отличаются удивительно тонкой проработкой выразительных лиц и, пожалуй, не имеют аналога в древнем искусстве Нового Света, Они прекрасно передают не только внешний облик представителей этого древнего народа, но и в какой-то степени его внутренний мир, что запоминается навсегда. Каждый из фигурных сосудов выполнен с таким мастерством, что воспринимается как статуэтка. Удивляет необыкновенная жизненность и грация фигур, правдивость их изображения.
Вот разъяренный воин на бегу высоко поднял палицу, готовый поразить врага… А вот пожилая горбатая женщина сидит, поджав ноги, отдыхая после долгого пути… Двое юношей, примостившись на камне, самозабвенно играют на флейтах, один из них даже полузакрыл глаза, чтобы полнее отдаться музыке… А пленный в разодранной одежде, со связанными за спиной руками и толстой веревкой на шее, мрачно смотрит перед собой: он хорошо знает, что ожидает его в недалеком будущем… Перед нами опьяневшая обезьяна; она вдоволь напилась хмельного напитка и теперь, обняв лапами кувшин, смотрит на нас веселыми, озорными глазами…Олень с ветвистыми рогами, плотно усевшись на скрещенные задние ноги, сосредоточенно бьет в небольшой барабан… У ламы, нагруженной тюками, весьма недовольное выражение: ей вовсе не хочется отправляться с таким грузом в дальнюю дорогу… Рядом молодая мать-пума, грациозно раскинувшись на земле, кормит трех детенышей, у них забавный, серьезно-деловой вид.
В «портретно-фигурной» керамике мочика переданы различные душевные состояния: радость, печаль, глубокая задумчивость. Эти «глиняные сообщения» о внутреннем мире древнеперуанского человека и его чувствах являются главным свидетельством величайших изобразительных способностях мочикцев, действительно подлинным «языком мочика».
Судя по тому, сколь разнообразны по тематике цветные рисунки (росписи) мочика на сосудах, этот вид изобразительного искусства играл главную роль в их духовной и ритуальной жизни. Полагаем, что эти рисунки вполне сопоставимы по своей значимости в истории искусства вазописи с древнегреческими росписями по керамике.
Мочика рисовали все: от людей и зверей до сложнейших, многофигурных мифологических композиций. Причем последним явно отдавалось предпочтение. Богатое воображение этого народа населяло землю и небо сказочными чудовищами, прообразы которых виделись ему в песках пустыни и зарослях сельвы. Один из наиболее популярных персонажей мочикских росписей по керамике — фантастический Зверь Рекуай, часто очень похожий на хищника — коати, оцелота, пуму или ягуара, реже — на собаку. Иногда он изображался на луне, терзающим поверженного человека или держащим в передних лапах, подобно своему «собрату» по мифу Дракону, голову человека.
Общественное устройство. Верховная власть находилась в руках жрецов и вождей, которые управляли государством, опираясь на привилегированный слой мочикского общества — знатных воинов. Во главе государства, вероятно, находился верховный правитель, имевший «царскую» резиденцию в Пампа-Гранде или Галиндо. (Возможно, оба города обладали примерно равными правами, и в каждом был свой правитель.)
О богатстве мочика свидетельствуют погребения их правителей. Так, найденное в 1987 г. погребение правителя Сипана превосходит по богатству знаменитую гробницу египетского фараона Тутанхамона. После испанского завоевания белолицые грабители, разрушив одну из пирамид с «царским» погребением, добыли оттуда золотых и серебряных изделий на сумму 278 174 золотых испанских кастельяно. А в самой Пирамиде Солнца кладоискатели в 1602 г. добыли 29 кг золота на сумму 800 тыс. испанских дукатов!
Одна из версий связывается с природными катастрофами, в частности с морем, постепенно намывавшим на прибрежные долины огромные дюны. Подталкиваемые господствующими ветрами с моря, они двигались в глубь суши, засыпая поля, каналы и поселения мочика. Этот неотвратимый процесс усугубился периодом засухи, вслед за которой дважды подряд за короткий промежуток времени повторилось катастрофическое явление, называемое эль ниньо. Его суть в том, что не реже 5 раз в столетие происходит нарушение нормальных морских течений вдоль перуанского побережья и направления ветра, что вызывает повышение температуры в океане более чем на 6 градусов по Фаренгейту и изменение в режиме осадков на суше. Микроскопически малые растительные организмы, которые составляют первичное звено питания в океане, вымирают. Поэтому рыбы, морские млекопитающие и птицы мигрируют или погибают. Изменение направления ветров приводит к ливневым дождям, превращающим пустынные долины в болото, а в горных районах начинает господствовать убийственная засуха. При этом погибает урожай, оросительные системы оказываются забиты землей, а постройки из земляных кирпичей размокают.
Хотя, похоже, не только климат имел отношение к исчезновению мочика. Не обошлось здесь, видимо, и без социально-экономических причин…
Южными соседями мочика по побережью были индейцы наска, Название это произошло от реки, в долине которой обнаружено множество археологических памятников. Расцвет этой прибрежной культуры оседлых земледельцев и традиционных рыболовов относится к 1-му тысячелетию н. э.
В отличие от других культур и цивилизаций Андского региона на территории наска отсутствуют грандиозные сооружения: дворцы, святилища и пирамиды. Сравнивая наска с северным соседом — мочика, некоторые исследователи, в том числе российский ученый-перуанист В.А.Башилов, считают, что этот народ уже стоял на ступени раннеклассового общества, но уровня развитой государственности еще не достиг. Вместе с тем ученые единодушно отмечают, что совершенство, которого достигли наска в изумительно сочных по цвету, красочных росписях по керамике и в ткачестве, безусловно, выделяет их среди других культур древней Южной Америки.
По сравнению с мочикской уникальная по своей многоцветности керамика наска не страдала перегруженностью сюжетов. Насканская полихромная роспись включает в себя стилизованные изображения птиц, рыб, насекомых, растений, животных и фантастических существ. Наиболее распространенная тема — морда-маска хищника семейства кошачьих. Необычная цветовая гамма росписных сосудов наска (сочетание красного, белого, черного, желтого, оранжевого, серого, коричнево-оранжевого) делает их украшением музейных коллекций древнеперуанского искусства.
Насканские ткачи прекрасно вышивали, изготавливали парчу, кружева и ковры. Для выделки тканей использовался как хлопок, так и шерсть. В цветовую гамму насканских ткачей входило более 150 цветов и оттенков, чего не было ни у одного народа доколумбовой Америки.
И все же более всего прославило долину реки Наска одно из чудес древней Америки — знаменитые гигантские рисунки, своего рода татуировки на земле. Именно они не первый десяток лет озадачивают поколения ученых и будоражат фантазию далеких от науки людей. Особенно много загадочных огромных изображений и линий (геоглифов) находится в 160 км к юго-востоку от полуострова Паракас и на расстоянии более 60 км от Тихого океана, в пустыне между долинами Ика и Наска, протянувшейся на 64 км.
Эти «татуировки» были открыты еще до Второй мировой войны (в 1939 г.) Робертом Косоком, историком, заведующим кафедрой истории Лонг-Айлендского университета (США). С борта самолета на темно-красной (от тысячелетнего воздействия утренней росы, дневной жары и ночного холода) поверхности пустынных плоскогорий Пампа-де-Наска он увидел желтовато-белые трапеции, треугольники, часто длиной в согни и сотни метров. Многие из них на первый взгляд напоминали очертания аэродрома. Вместе с ними по пустыне Наска тянулись бесчисленные, бесконечно длинные прямые (отклоняющиеся не более чем на 4 км на расстоянии 2 км) полосы, сходящиеся в определенных точках и затем вновь расходящиеся. И посреди этого невероятного хаоса лини, были рассеяны сходные с росписями насканских сосудов и тканей гигантские рисунки животных: 150-метровый ящер, 120-метровая птица, 24-метровый кит-убийца, огромные обезьяна, паук, колибри и многое другое.
С появлением в печати фотографий этой сенсационной «находки века» началось нечто невообразимое. Кто только не брался объяснить феномен этой громадной «картинной галереи» мира, — так лихо окрестили ее скорые на категорические выводы журналисты…
Во второй раз для широкой общественности геоглифы Наска «открыл» Эрих фон Дэникен. Его книга — бестселлер «Воспоминание о будущем» и снятый по ней немцем Г. Райнелом документальный фильм известны всему миру. По Дэникену, «татуировки» Наска не что иное, как… доисторические взлетные полосы для… космических кораблей!
Всю свою долгую жизнь посвятила изучению проблемы насканских геоглифов доктор математики из Гамбурга Мария Райхе. Она пришла к выводу, что с земной поверхности рисунки вообще большей частью не различимы — словно и вправду создавались в пустыне для «небесных зрителей»?! Марсиан?! Действительно, только с большой высоты, с борта самолета или вертолета, можно осмотреть всю «галерею»…
Так что же изображено на территории общей площадью несколько сотен квадратных километров?
Фигурки, линии и трапеции расположены здесь приблизительно на расстоянии пяти километров друг от друга вдоль очень узкой, часто пересыхающей речки Рио-Инхеньо. Ученые выделяют изображения трех видов. Прежде всего, это прямоугольники, квадраты, треугольники и трапеции. Рядом с ними бесчисленное множество прямых и всевозможных линий, ведущих, казалось бы, в никуда, точнее от горизонта к горизонту — насколько хватает глаз. Между этими линиями и геометрическими фигурами разбросаны изображения птиц, обезьян, рептилий, ящеров, рыб, пауков и даже… человеческих фигур! И все же явное предпочтение создатели «галереи» отдавали птицам. И это понятно — птицы имели особое значение у народов и племен доколумбовой Америки. Именно им приписывались магические свойства. Например, во времена конкисты (конец XV–XVI вв.) торговцы птичьими перьями у многих туземцев слыли колдунами.
Некоторые из насканских птиц в буквальном смысле слова чудовищны, почти как в индейских сказках, например, 120-метровое изображение птицы, длинные голова и шея которой очень похожи на змеиные. В то же время многометровые морской ястреб и колибри «вытатуированы» на земле очень достоверно. В Пампа-де-Наска встречается всего 18 изображений птиц.
Среди изображений животных больше всего китообразных (касатки), больших игуан и ящеров. Помимо этого, здесь «водится» несколько весьма странных, можно сказать, загадочных, трудно отождествляемых с реальными, животных: например, нечто, напоминающее собаку с тонкими-тонкими ногами и очень длинным хвостом и др. А иногда можно «столкнуться» и с комбинированными изображениями: в частности, гигантский 30-метровый человек-птица, т. е. человеке головой совы…
Поклонников гипотезы о сооружении геоглифов Наска внеземными пришельцами больше всего привлекают различные по форме большие светлые площадки, чаще всего в форме прямоугольников, треугольников и особенно часто — трапеции. Размеры некоторых весьма впечатляют — 1700 на 50 м! Именно их уфологи (специалисты по контактам с внеземными цивилизациями) пытаются уподобить взлетным площадкам для летательных аппаратов… марсиан либо иных инопланетян. Насколько они пригодны для этого, судите сами: если снять верхний слой потемневшего от времени щебня, то под ним лежит весьма мягкий грунт… Вряд ли даже очень легкий летательный аппарат сможет приземлиться или стартовать со столь рыхлой почвы.
Чаще всего в Пампа-де-Наска встречаются прямые, спиралевидные и извилистые полосы. Порой они выходят прямо из тел фигур, иногда идут параллельно, затем пересекаются, вновь расходятся и убегают куда-то далеко в пустыню, за горизонт… через камни-валуны и долины, вверх и вниз по склону… и ни одно природное препятствие не в состоянии заставить их отклониться в сторону, изменить заданное древними «зодчими» направление!
Сколько труда и терпения исследователей и в первую очередь известной нам госпожи Райхе потребовалось, чтобы классифицировать все эти изображения! Однако несравнимо более трудная задача — попытаться ответить на вопрос: зачем, собственно, люди создали это фантастическое творение?
В свое время профессор Косок не смог однозначно объяснить смысл увиденных ими странных гигантских рисунков в Пампа-де-Наска. Не можем точно объяснить их назначение до сих пор и мы…
Так что же нам остается? Лишь восторгаться рисунками в пустыне Наска, подобно посетителям музеев, любующимся шедеврами искусства, смысл которых многие не понимают, но чувствуют их волнующую загадочную красоту?
Долгое время наиболее распространенной версией о предназначении насканской «живописи» была версия о ее возможной связи с зимним и летним солнцестоянием, временем восхода и захода луны, с расположением и движением звезд и созвездий, например Плеяды. Так, клюв и почти 100-метровая шея вышеупомянутой диковинной птицы направлены в самую точку восхода солнца при зимнем — июньском (в южном полушарии это зима) солнцестоянии. Из клюва другой птицы расходится множество линий, и он опять-таки точнейшим образом указывает на место восхода солнца 22 декабря, в день летнего солнцестояния (декабрь в южном полушарии — летний месяц). Напомним, что точное определение восхода солнца во время обоих солнцестояний имело огромное значение для земледельческих работ жителей доколумбовой Америки. Тем более только после солнцестояний в этих местах появлялось то, что жители этого пустынного края так высоко ценили — вода! Именно она давала индейским сельскохозяйственным культурам, а значит, и индейским поселениям, жизнь.
В настоящее время выдвинуто новое, весьма оригинальное объяснение линий и рисунков пустыни Наска. Американский астроном Э. Авени и работающий в США голландский историк и этнограф Т.Зойдема полагают, что они изображают нечто вроде системы секе у инков. Секе — это расходившиеся от священного храма в столице инков (городе Куско) линии, которые разгораживали территории отдельных родовых кланов и соединяли вытянутые в цепочку святилища. Эта сложная система, в детали которой мы не станем глубоко вникать, отражала представления инков о структуре их общества, мифологические воззрения и была своеобразным календарем. Однозначно ответить, правы ли Э.Авени и Т.Зойдема, сегодня трудно. Это покажет время и дальнейшие исследования.
Вполне возможно, что при изучении загадочных «татуировок» Наска следует исходить не из современных представлений об окружающем нас мире, как материальном, так и духовном, а из того, что у любой древней, в том числе и доколумбовой цивилизации, развивавшейся в изоляции от цивилизаций Старого Света, могла быть собственная, своеобразная или даже уникальная оценка мира как Космоса. Следовательно, те, кто создавал и затем использовал рисунки и линии в долине Наска, должны были иметь иное, чем у нас, мироощущение, в частности представление о необходимости жить в полной гармонии с окружавшей природой. Для этого древним жителям Наски, очевидно, достаточно часто приходилось обращаться к своим богам, особенно к божествам-предкам.
Многие индейцы древней Америки верили в существование мифических предков-животных, поэтому нельзя исключать, что в Пампа-де-Наска древние жители создавали… свой гигантский «храм» под открытым небом! Возможно, замысловатые фигуры пустыни Наски изображали именно мифических предков-животных, т. е. для местных аборигенов были животными-покровителями.
Поскольку у многих индейских народов духовное общение с предками-покровителями часто происходило в виде религиозного обряда с облачением в костюм или шкуру почитаемого животного, символизирующим перевоплощение в него, то почему бы не предположить, что нечто подобное существовало у наска. Тогда становится понятным, для чего в контуре каждого рисунка, изображающего животное, есть своего рода «окно» (оно служило «входом» в фигуру животного-божества, т. е. для воплощения в того или иного предка-животного), а все рисунки связаны особой системой линий и полос.
Предположим, что древнеиндейский жрец (а может, просто человек, идущий на поклон к богам) сначала двигался по главной широкой полосе-дороге Пампа-де-Наска, ведущей к «храмам» (фигурам предков-животных), затем сворачивал в нужном ому направлении по одному из многочисленных узких ответвлений от основной дороги к фигуре того или иного предка, животного-покровителя: к обезьяне, кондору, птице, пауку, игуане и т. д. Входя в фигуру своего покровителя, т. е. как бы перевоплощаясь в него, он восхвалял своего духа-покровителя — тем самым еще более усиливая свой духовный контакт с ним. Пройдя всю фигуру, т. е. «воплотившись» на какое-то время в том или ином животном-предке, человек как бы получал возможность «пообщаться» со своим покровителем-божеством — набраться от него сил, получить совет на будущее и т. п. Затем индеец медленно по многочисленным линиям-ответвлениям возвращался от божества назад, в реальный мир, опять на широкую (главную во всей пампе) полосу-дорогу Каждой фигуре, очевидно, соответствовал свой маршрут, ведь к каждому «храмику» (фигуре предка-животного) вела своя «дорога».
Все эти секреты Пампа-де-Наска могла знать только очень небольшая группка жрецов — каста посвященных во все таинства общения при помощи «татуировок» Наски с богами, т. е. с предками-животными. В какой-то момент древнеперуанской истории по неизвестным нам причинам секреты эти не были переданы следующему поколению местных служителей культа. Связь поколений оказалась прерванной: религиозные тайны передаются только от посвященного к посвященному…
В завершении нашего путешествия по пустыне Наски хочется отметить следующее. До окончательного ответа «расшифровки таинственных «татуировок» еще, очевидно, далеко, и это дело будущих поколений исследователей, вооруженных более полными и точными, чем наши, знаниями. Вероятно, именно им придется ответить еще на несколько нелегких вопросов, связанных с насканской «картинной галереей»: каким образом эти рисунки могли создать с такой невероятной точностью люди, которые не умели летать и не видели с высоты своих творений? Как они добились того, что лучи заходящего солнца касались горизонта точно над линией длиной в несколько сот метров с максимальными отклонениями в… пять сантиметров?! Какими «приборами» при этом пользовались? Кто руководил всей этой крупномасштабной «стройкой»?! Вопросы… Вопросы? Вопросы!
На рубеже 1-го и 2-го тысячелетий н. э. прибрежная культура Наска пришла в упадок, оставив после себя не только изумительные творения своих гончаров-вазописцев и ткачей, но и загадочные «татуировки» Пампа-де-Наска…
Однако не только создатели древнеперуанских прибрежных цивилизаций Мочика и Наска заслуживают нашего пристального внимания. Даже та скудная информация об обитателях горных районов Анд позволяет сделать вывод, что по уровню культурного развития они не уступали населению побережья.
Одними из предшественников инков были индейцы из высокогорного (более 3,8 тыс. м над уровнем моря) Тиауанако (VIII–XIII вв. н. э.), располагавшегося на Боливийском плоскогорье в окрестностях крупнейшего (площадью 8300 кв. км) из высокогорных озер соленого озера Титикака,
Окружающая его пуна, или безлесное высокогорное плато, поражает воображение своей дикостью и мрачностью. Это скалистое плато с жесткой травой ичу постоянно обдувают злые ветры с высоких гор. В этом труднодоступном районе Анд за день по четыре времени года: весна начинается с восходом солнца, в полдень господствует лето, вечером царит осень, а ночью правит бал суровая и лютая зима.
Ни один древнеперуанский памятник культуры, кроме, пожалуй, Чавина и Куско, не вызывал у первых европейцев такого волнения и таких фантастических домыслов о его происхождении, как Тиауанако. Долгое время Тиауанако считали останками некой легендарной «мегалитической империи», возникшей чуть ли не 16–17 тыс. лет назад. В древности ежегодно стекавшиеся в южные окрестности озера Титикака многочисленные паломники якобы приносили с собой огромные каменные глыбы, из которых собственными руками возводили мощные стены своего «священного града». Некоторые особо ретивые «исследователи» считали, что к строительству Тиауанако причастны… скандинавские викинги! Есть и другие, порой нелепые версии происхождения Тиауанако: например, Адам и Ева обитали в… Тиауанако, или Тиауанако построили… космонавты-инопланетяне. Сегодня такие версии, придающие Тиауанако ореол загадочности, вызывают лишь скептические усмешки ученых.
Исследователи не исключают, что Тиауанако, подобно центральноамериканскому Теотиуакану, был городом-государством с некой подвластной ему окрестной территорией. Среди руин этого древнего южноамериканского культурного центра, чье население могло насчитывать десятки тысяч (от 20 до 40 тыс.) людей, наиболее впечатляют самая крупная постройка города — Акапана, 15-метровая пирамида с основанием 230 метров, и Каласасайя — приподнятая над поверхностью земли платформа площадью около 1300 кв. м, окруженная четырехгранными каменными столбами. Именно на ней находится знаменитые Ворота Солнца, которые сложены из гигантских 3-метровых андезитовых глыб, весящих много десятков тонн.
Тиауанакские скульпторы были большими мастерами своего дела, оставив после себя множество великолепных статуй (иногда высотой 7 м), запечатлевших скорее всего образы воинов и жрецов. Изящные изделия гончаров Тиауанако не уступают керамике Наска. Порой тиауанакские вазописцы позволяли себе причуды, изображая такие фантастические существа, как, например, крылатые пумы и т. п. Тиауанакцы, несомненно, знали искусство обработки металлов — им были знакомы золото, серебро, медь и бронза; они также были искусными ткачами.
Эта, безусловно, интереснейшая горная культура еще недостаточно изучена. Однако предполагается, что к концу своего существования Тиауанако оказывало существенное культурное влияние не только на свои окрестности, но и на южное Перу, вплоть до пустыни Атакама в Чили.
Результатом культурного влияния Тиауанако, по мнению некоторых ученых, могло быть появление во 2-й половине 1 — го тысячелетия н. э. культуры Уари с одноименным центром, населенным десятками (?) тысяч людей, в горной долине Аякучо в Центральном Перу. Его стены и укрепления, здания и храмы нанимали 10 000 кв. м. Архитектура и скульптура Уари заметно уступали Тиауанако в искусности.
Не исключается, что именно культура Уари распространила свое влияние почти на всю территорию Перу накануне возникновения государства инков, став чуть ли не первой «империей» в Перу в доколумбову эпоху. (Впрочем, это всего лишь гипотеза.) Ее семерным форпостом, очевидно, был город-крепость Виракочапампа в горной долине Кахамарке, а южным — Пикильякта (фантастический лабиринт из более 500 комнат и коридоров) близ Куско. Принято считать, что горная «империя» Уари оказала огромное влияние на развитие современных ей прибрежных культур.
Подробнее рассказать об Уари, пришедшей в упадок в VIII в., затруднительно из-за недостатка проверенной информации. Тем более что картина жизни древних народов горного Перу только-только начинает вырисовываться.
Прибрежное «царство» Чимор, или культура Чиму (X–XV вв.), заслуживает особого внимания. К моменту инкского завоевания (XV в.) оно превратилось во внушительную «империю» на северном побережье Перу со знаменитой столицей Чан-Чан (площадью около 26 кв. км, населением около 20–30 тыс. человек) в низовьях долины Моче, где когда-то находился центр цивилизации мочика.
В Чан-Чане, крупнейшем городе доколумбовой Южной Америки, наряду с кварталами городской бедноты, жившей в небольших глиняных хижинах, существовал район зажиточных и знатных граждан. Центральную часть города составляли 10 больших прямоугольных дворцов комплексов (сьюдадел), чьи сырцовые стены достигали 4–5 м в толщину и 9 м в высоту. Сьюдадела обычно делилась на три части. Передняя часть, где находились двор с колодцем и хранилища, очевидно, предназначалась для накопления, хранения и распределения продуктов, которые стекались в столицу государства с сельской округи и подчиненных территорий в качестве налогов или дани. Назначение центральной части сьюдаделы связано с заупокойным культом. Здесь погребали знать, правителя и членов его семьи. Жил же «царь» со своими домочадцами, свитой и слугами в задней, наименее доступной части дворца.
Логичен вопрос — почему сьюдадел десять?
Установлено, что сьюдаделы строились последовательно, причем каждая возводилась, видимо, для определенного правителя. После его смерти сьюдаделу покидали, и наследник (следующий «царь») жил и правил уже в другой, новой. Таким образом, эти постройки отражают жизнь около 10 поколений «царей» Чимора. Вот почему сьюдадел десять, В целом облик Чан-Чана напоминает современный ему центральномексиканский город ацтеков — Теночтитлан.
Чан-Чан окружали поля, которые орошались сложными ирригационными системами, в том числе грандиозными акведуками, вроде канала Ла-Кумбре между соседними долинами Моче и Чикама. На подвластной «царству» территории располагались поселения, напоминающие по своей планировке столицу. Видимо, это были местные административные центры. Одним из них был Пакатнаму — сегодняшний Пакасмайо.
Глиняные стены столичных сьюдадел покрыты затейливым рельефным орнаментом. Это ступенчатые узоры и спирали, многократно повторяющие изображения стилизованных фигур рыб, птиц, животных, изображения божеств в пышных головных уборах.
В таком же ковровом стиле были изготовлены ткани и отчасти черная керамика Чимора. В последней особенно четко видна преемственность культур чиму и мочика, ведь изначально чиму занимали земли, на которых некогда жили мочика. И все же творческий дух и эстетический вкус чимуских гончаров существенно уступали мочикским. Продукция их была однотипной, в ней не чувствовалось мочикского стремления к совершенству и изобретательности. Уже не делались расписные сосуды со сценами, полными жизни, как у мочика. Характерным изделием ремесленников чиму стал сосуд с двумя отверстиями, одно из которых издавало свист, когда в него входил воздух при выливании жидкости из другого отверстия.
Заметно уступая мочика в керамике, мастера чиму достигали высокого искусства в обработке металлов (медь, мышьяковистая бронза, серебро и золото). Холодная штамповка, очевидно, была наиболее распространенным приемом обработки металла. Иногда для улучшения его ковкости заготовку могли нагревать.
Будучи преемником цивилизации мочика, государство Чимор и XIV в. вышло за пределы территории своего «прародителя», и уже в середине XV в. образовалась «империя», включившая в себя нее побережье Перу, от Тумбеса (Эквадор) на севере до Лимы (Перу) на юге. Ее границы защищали форпосты, например мощная крепость Парамонга. Расположенная на скалистом холме, она тремя уступами поднималась на высоту 15 м, господствуя над долиной Форталесы. По мнению некоторых специалистов, Парамонга нисколько не уступает средневековым замкам. Взять ее приступом было почти невозможно. Даже если бы неприятель сумел проникнуть внутрь цитадели, ему пришлось бы преодолеть много препятствий: вся постройка состояла из множества тупиков и коридоров. Интересно, что и сюда, в это поистине орлиное гнездо, чиму сумели провести водопровод. Парамонга, одна из наиболее хорошо сохранившихся крепостей чиму, выглядит особенно эффектно, когда на нее смотришь с самолета.
История Чимора трагична, но рассказ об этом впереди.
Мочика, Наска, Тиауанако, Уари, Чимор и Лима (конец 1-го — начало 2-го тысячелетия н. э.) на центральном побережье Перу со столицей Пачакамак, вторым по величине городом древнего Перу, а также некоторые другие, по ряду веских причин не рассматриваемые нами, до-испанские культуры Перу вполне заслуживают того, чтобы поставить их в один ряд с наиболее выдающимися цивилизациями мира.
В начале XV в. в Перу сложились все необходимые условия для возникновения андской «империи» инков. Население андского региона значительно увеличилось, а хорошо развитые земледелие, животноводство, рыболовство, охота, собирательство и другие виды хозяйственной деятельности позволили освободить большое количество людей от производства и добывания продуктов питания. Появились профессиональные жрецы, чиновники-администраторы, военные, строители, торговцы и др. Была усовершенствована ранее созданная превосходная сеть коммуникаций (дорог, мостов, переправ), облегчавшая контроль над подданными и связь со всеми частями «сверхдержавы». Отлаженное хозяйственно-административное устройство «империи» позволяло накопить огромные запасы продуктов питания и предметов роскоши. Их распределением ведала центральная (верховная) власть. Спокойствие народных масс обеспечивалось запасами продовольствия, а лояльность знати и жречества — распределением между ними предметов роскоши.
В результате инки, унаследовавшие и развившие многие вековые традиции в области архитектуры, агрономии, сооружения оросительных систем, ремесленной техники, астрономии, искусств, медицины и т. п. более ранних цивилизаций, разгромили всех своих соперников и создали самую обширную и могущественную «империю» доколумбовой Америки, простиравшуюся от Центрального Чили до Южной Колумбии. Но об инках чуть позднее, а сейчас обратимся к рассказу о самых знаменитых и самобытных металлургах и ювелирах доколумбовой Америки — золотых дел мастерах древней Колумбии. Именно здесь располагался один из важнейших центров по обработке металлов древнего мира.
В XVI в. незадолго до европейского вторжения на территорию нынешней Колумбии достигли своего расцвета несколько близких друг другу культур индейцев-«металлургов»; Калима, Кимбайя, Нариньо, Сину, Тайрона, Толима и Муиска.
Одной из наиболее известных и развитых среди них была культура индейцев муисков, или чибча-муисков, живших в благоприятных для человека и занятий земледелием условиях долины реки Боготы. Там не слишком тепло, почти нет лесов, но зато очень плодородная почва и регулярные дожди.
Используя в сельскохозяйственных работах мотыгу, муиски выращивали многие культурные растения. Им было известно 13 сортов кукурузы: с желтыми, белыми, розовыми, светло-красными, пурпурными и даже черными зернами. Из нее делали лепешки (больос) и вино (сапкуа или чичу), которое разрешалось пить только в дни великих побед и праздников. В другие дни это считалось проступком и подлежало суровому наказанию, вплоть до прилюдного избиения палками. Они выращивали несколько видов картофеля (белый, желтый, фиолетовый и др.). Сажая его два раза в год, муиски получали два урожая, и картофеля всегда было вдоволь. Кукурузу, картофель и кинса[53] высаживали на горных склонах, а фасоль, тыкву, помидоры, батат, маниок[54], фрукты, хлопчатник и табак — в теплой долине. Помимо этого, им были известны репа, ямс, брюква (рубио) и другие полезные растения. Особым спросом пользовались листья кустарника коки — наркотика народов Андского горного массива. Севом обычно занимались женщины, так как по народному поверью их детородные способности благоприятно сказывались на урожае, делая его обильным и богатым.
Домашних животных и птиц, кроме собак и особого вида жирных уток, не было. Зато широкое развитие получили пчеловодство, рыболовство (наибольшим спросом пользовалась небольшая рыбешка — гуапуча) и особенно охота как основной источник мясной пищи. На крупных животных (оленей, диких свиней — пекари и др.) разрешалось охотиться только знати. Простой люд промышлял кролика (Фуко) и птицу, да и то лишь с позволения знатных лиц. Поэтому простолюдинам обычно приходилось довольствоваться мясом крыс кури и пресмыкающихся.
«Захватив в плен правителя провинции Тунхи и его дворец, испанцы выбросили бесчетное множество плащей, тканей… Только потом христиане поняли, что на них они приобрели бы втрое больше золота, чем награбили».
Индейцы древней Колумбии оказались настоящими кудесниками в металлургии, их техника обработки металлов — ценнейший вклад в самобытную металлургию народов древней Америки. Из металлов им было известно лишь золото и его сплавы с медью, серебром и платиной.
Платина, месторождения которой встречаются около стока рек в Тихий океан, требует высокой по сравнению с золотом (815 градусов по Цельсию) температуры плавления— от 1650 градусов до 1775 градусов, что затрудняло ее применение. Однако индейцы научились сплавлять ее с золотом, предварительно смешивая эти металлы в порошкообразном состоянии.
Золото, расплавленное при помощи так называемой паяльной трубки, обволакивало частицы платины, сплавляя их с собой. Полученный сплав можно подвергать горячей ковке.
Чаще всего использовался томпак или тумбага — сплав золота (30 %) с медью (70 %). Его популярность объясняется самой низкой (всего лишь около 200 градусов), а значит, наиболее доступной, температурой плавления, к тому же изделие из этого сплава отличалось большой прочностью. Томпак ценился во многом еще и потому, что можно было получать различные оттенки, варьируя соотношение компонентов. Индейцы, очевидно, рассматривали комбинацию металлов как плодотворное соединение мужского и женского начал. Не исключено, что желтое золото символизировало мужскую силу, красноватая медь — женственность. В процессе создания изделия из томпака его нагревали до тех пор, пока медь, соединяясь с кислородом воздуха, не давала окисного покрытия. Затем его окунали в кислотный раствор (использовали сок растений или мочу, которую предварительно выдерживали), чтобы удалить окалину. Так удаляли медь с поверхности, оставляя рыхлый, обогащенный золотом слой, который можно было полировать до получения благородного золотого блеска. Благодаря томпаку индейцы изготовляли предметы исключительной красоты и необычайно сложной формы.
Каждой из «металлургических» культур Колумбии были присущи свои особые приемы и способы обработки золота. Применялись массивная отливка и плющение, штамповка и чеканка, накладка листами и пайка, золочение и чернь и др. Интересно, что при шлифовке поверхности золотых изделий нередко использовалось растение, чем-то напоминающее щавель. Филигранная работа, точность углов выступающих частей, безупречная шлифовка плоскостей, совершенство граней, простота одних линий в сочетании со сложными переплетениями других — все это свидетельствует о высоком эстетическом вкусе древних мастеров, стремлении к совершенству.
Совершенные по технике исполнения и тонкому вкусу изделия из золота: диадемы, подвески для носа, ожерелья, брас-меты, серьги (порой столь массивные, что они оттягивали до плеч уши знати и воинов), броши, ложки, булавки, статуэтки людей и животных, сосуды, чаши, луки, копья, шлемы, панцири, изображения глаз, носа, ртов и даже половых органов и многое другое — бесценные шедевры ювелирного искусства, к тому же металлурги некоторых культур золота не жалели (например, одно из изделий ювелиров Кимбайя — «бюстгальтер» из золотых пластин — весит 685 г).
Особенно дорого ценились браслеты и бусы из нанизанных на золотые шнурки малюсеньких фигурок лягушек, ящериц, змей, всевозможных птиц, обезьян, рыб. Эти золотые фигурки считались священными, ибо многие древнеколумбийские божества, по поверью, принимали облик тех или иных зверей. Каждый, кто жаждал заслужить благосклонность богов, имел обыкновение сплошь увешивать свою грудь и руки этими священными связками.
Золотые украшения считались привилегией родовитой знати. В шестнадцатилетнем возрасте знатному юноше позволялось прокалывать уши и ноздри. В растянутые мочки ушей вставляли крупные золотые украшения, похожие на плоские катушки, а в ноздри — проволоку, на которой висела пластина, закрывавшая рот. (Эффект от ее использования был абсолютно поразителен: в звучавшем из-под нее голосе появлялось нечто таинственное и металлическое.) После такого «посвящения» юноша имел право носить золотые нагрудные украшения и браслеты.
Помимо знати, имели право украшать себя золотом воины: они вставляли в мочки ушей тончайшие золотые трубочки по числу убитых и плененных врагов. У самых заслуженных бывало так много побед, что золотые трубочки вставлялись в крылья носа, губы и щеки, и лицо воина «щетинилось» золотыми блестками. Вообще же золота на воинах было столько, что звон украшений и «доспехов» порой заглушал все другие звуки битвы: глухой стук деревянных палиц, щитов, воинственные крики сражавшихся и стоны раненых.
По обычаю, в могилу соплеменников древние индейцы Колумбии клали множество разнообразных золотых украшений, а особо знатным покойникам в желудок, глазные впадины, рот, ноздри и уши закладывали золотые шарики и изумруды. Разнообразие и обилие золотых украшений, сохранившихся в их могилах, просто трудно себе вообразить. Вполне естественно, это привело к появлению целого промысла — кладоискателей-грабителей древнеиндейских могил. Их называют уакерос, Все началось еще с испанцев. Теперь этот промысел нередко становится основным источником существования индейских поселений Колумбии. Благодаря их «труду» замечательные золотые изделия перекочевывают в музеи (Берлин, Чикаго, Мадрид, Париж, Лондон и др.) и частные коллекции всего мира. Лучшая коллекция колумбийского золота (около 30 тыс. экспонатов) хранится в Музее Золота в Боготе (Колумбия), но это лишь малая часть огромного ювелирного наследия древнеколумбийских мастеров, избежавшая переплавки ненасытными конкистадорами.
Торговля играла огромную роль в жизни чибча-муисков. Напомним, что за золото они предлагали изумруды, соль и готовые хлопковые ткани, вывозя их на чаете устраивавшиеся базары или ярмарки. (Самый известный рынок располагался в окрестностях города Велес.) Белоснежную соль выпаривали из соленой минеральной воды, взятой из многочисленных минеральных источников. Огромные глиняные сосуды или чаши (гача) наполняли водой и устанавливали на огонь. Топливом служил имевшийся в достатке каменный уголь. Именно из-за соляных разработок не раз вспыхивали войны между правителями провинции Тунха и Богота (Ба-ката). В последней находились целые горы каменной соли и соляные озера. Тот, кто владел солью, был всесилен.
По некоторым данным, чибча-муиски в торговле использовали вместо денег золотые пуговки — чагуаль. Испанские хронисты называли их техуэлос. За одну золотую индейскую «монету» давали 6—10 испанских песо!
Любопытно, что именно в древней Колумбии получили распространение своеобразные сосуды-копилки, в которых хранились жертвоприношения. Эти сосуды изготовляли в виде человеческих фигур. Обычно они имели отверстие на голове или на животе, куда и складывались жертвоприношения — золотые чунсо или тунхо (человеческие фигурки размером с ладонь) и изумруды. Одни копилки стояли вдоль стен храмов, другие закапывали по шею в пол. Как только такая копилка наполнялась доверху, жрецы прятали ее в потайном месте…
К роли сипы будущий престолонаследник готовился шесть лет. Все это время он жил в храме, покидая его лишь на ночь, воздерживался от употребления мяса, соли, перца, хранил целомудрие. Наследование власти было весьма своеобразным: преемником правителя был сын его старшей сестры, а не его собственный или его брат. Другими словами, наследование передавалось не по мужской, а по женской линии. Одно из преданий повествует о том, как выбирался новый правитель, если по какой-то причине не было законного наследника. Претендентам приходилось выдерживать весьма необычный экзамен. На заполненной народом площади абсолютно голые кандидаты на престол выстраивались перед чрезвычайно соблазнительной обнаженной красавицей, исполнявшей эротический танец. Побеждал тот, кто дольше всех не позволял себе проявить даже малейшего признака полового возбуждения, — он, по мнению чибча-муисков, был способен управлять своими инстинктами…
Колумбийские правители имели неограниченное число жен. Самых красивых девушек муиски отдавали в виде дани в его гарем, где нередко насчитывалось до 500 наложниц. Окруженный ими, он ежегодно выезжал летом на курорт, например в уединенное местечко Табио, где предавался неге, купаясь в целебных горячих источниках.
Когда сипа умирал, его тело переходило во власть жрецов. Они извлекали внутренности и искусно высушивали тело на медленном огне. Затем его натирали смолой мокоба. В глаза, рот, ноздри, уши усопшего владыки и вообще куда только можно было закладывали золотые шарики и изумруды. Благородные останки обертывали погребальными мантиями, строго по числу прожитых владыкой лет. Потом тело клали в чехол из оленьих шкур. Чехол обвязывали часто-ячеистой сетью, а сверху к нему прикрепляли восковую маску почившего в бозе сипы. Затем то же самое проделывали с телами не только его умерщвленных жен, но и вообще всех (!) любимых им (в плотском смысле) в течение жизни женщин, — они должны были сопровождать сипу и одаривать его любовью в бесконечном и таинственном путешествии, из которого нет возврата. И хотя велика была честь последовать за своим хозяином в мир иной, расставаться с жизнью никому не хотелось. Чтобы облегчить женщинам прощание с земной жизнью, их опаивали настоем из табака, дурман-травы (тектек и сапкуа). Но случалось, и этого было мало, тогда жертвы получали смертельные удары по голове, находясь в полном сознании…
Обычно мумии правителей и его женщин хоронили в сидячей позе в потаенных пещерах, вход в которые заваливался гигантской каменной глыбой. Реже его тело помещали внутри выдолбленного ствола огромной священной пальмы. При этом снаружи и изнутри ствол покрывали тонкими золотыми пластинами в три слоя. Затем этот своеобразный гроб опускали в глубокую яму и засыпали тонким слоем песка. Сверху же укладывали всех остальных. После чего на тщательно заровненную яму отводили воды ближайшего ручья, чтобы навсегда утаить от людских глаз место успокоения очередного владыки.
Сипу (или саке) окружали жречество — хеке, игравшее главную роль в обществе, и родовитая знать — усаке. Первые лица при дворе назывались глашатаями, военачальники — чеча.
Знатные муиски имели право носить длинные волосы и постоянно заботились о том, чтобы они всегда были иссиня-черного цвета. Ведь седина считалась неприличной, так как напоминала о приближающейся старости и близкой смерти.
Знать и сипа отличались одеждой и украшениями, но роскошные мантии — одеяния, сплошь увешанные золотыми пластинами, ожерелья и диадемы надевал только правитель. Его, а возможно, и некоторых представителей родовитой знати носили на носилках, выложенных несколькими слоями золотых пластин, носильщики из числа знатных юношей. Они подолгу учились атому делу, чтобы и в воздухе правитель чувствовал себя столь же незыблемо, сколь, земле. Перед носилками шла многочисленная свита, разгонявшая встречных. Рабы и слуги очищали дорогу от камней и мусора, покрывая ее плащами и цветами.
Рабами обычно становились военнопленные, значительно реже люди попадали в рабство за долги. Если простых военнопленных делали рабами-разнорабочими, то со знатными поступали весьма жестоко — чаще всего им выкалывали глаза и оставляли в живых для глумления и издевательств в дни великих праздников и ритуальных торжеств.
Существовала и такая категория рабов, как купкуа или «у входа сидящие», т. е. те, кому разрешалось лишь сидеть около входа во дворец правителя и ждать, когда его по прихоти владельца в одночасье… принесут в жертву!
Деревянные «дворцы» правителей были облицованы золотом и богато украшены резьбой и росписью. Постройке нового «дворца» предшествовал очень жестокий обряд. Прежде чем опустить опоры дома в заготовленные для них ямы, обязательно приносили человеческую жертву, чтобы умилостивить всемогущих богов. Под центральный столб нового дома правителя закапывали, предварительно окуренную вонючим благовонием меже» живую молодую знатную девушку, что для нее считалось великой честью.
Крупные укрепленные селения («города») служили административными, религиозными центрами, местом пребывания знати и крепостями на случай набегов воинственных соседей. Как уверяют испанские хронисты (историки) XVI–XVII вв., столица муисков Богота насчитывала около 20 тыс. домов. Основная часть древнеколумбийских индейцев проживала в небольших селениях от 10 до 50 домов в каждом.
Если при дворе правителя по какой-либо причине не оказывалось диких зверей, пользовались другим способом, не столь экзотическим, но весьма эффективным: в дом должника приходил сборщик податей и заливал водой очаг. Огонь не разрешалось разводить до тех пор, пока долг не погашался полностью. Должник торопился уплатить: ведь без огня нет и жизни.
В древней Колумбии любое нарушение законов каралось очень строго. Если мужчина совершал незначительный проступок, то он был обязан поститься дней пять или же его заставляли стоять на коленях с вытянутыми вперед руками. Стоило ему опустить руки, слуги били его по локтям. Провинившихся женщин сажали на два часа на холодный с острыми выступами камень. Воров лупили палкой и заливали им глаза водой с перцем. Случалось, преступникам отрубали руки, носы и уши. Трусов заставляли носить женскую одежду и выполнять женскую работу. Воинов, покинувших поле боя раньше своих военачальников, бросали на съедение диким зверям… При дворцах правителей строили особый загон, что-то вроде зоопарка, со свирепыми хищниками. Нередко в этот загон бросали приговоренного к особо мучительной смерти. Не меньшие страдания выпадали на долю тех, кто был обречен умереть в глубокой яме с водой, в ко-горой плавали ядовитые змеи. Яму с заживо погребенным накрывали тяжелой каменной плитой-крышкой. Наиболее опасному преступнику сразу отрубали голову или сажали его на кол. Покоритель Колумбии испанский конкистадор Гонсало Хименес де Косада считал, что здесь он чаще встречал столбы-колы с жертвами, чем в Испании виселицы с повешенными…
Будущих жрецов готовили по-особому. С детства они жили в специальных домах при храмах в строгом уединении, вдали от людей, не зная мирских забот. И питались они одной лишь кукурузной кашей без соли. Старые жрецы наставляли их в обрядах и церемониях, толковали верования, предания далеких предков, обучали времяисчислению, врачеванию, беседам с богами и прочему.
Достигнув 16 лет, юноши прокалывали нос и уши для золотых украшений. Затем сам правитель посвящал их в жрецы. Они были обречены на безбрачие, иначе лишались своего высокого сана. Индейцы полагали, что святой человек, служитель бога, не должен предаваться похоти. Обычно жрецы на людях говорили мало и редко, часто постились, подвергая свое тело истязаниям и теряя при этом много крови. Сон их был краток, так как большую часть ночи они проводили, жуя листья наркотика коки, чтобы вызвать образы богов и беседовать с ними.
Муиски свято верили, что одним из любимых развлечений могущественных богов были священные бега. Индейцы считали, что в беге человек набирается мужества и силы, уподобляется птицам небесным — ближайшим помощникам богов. Именно поэтому с самого нежного возраста они обучали своих детей искусству бега. Священные бега устраивались на всех празднествах — строили ли новый дом правителя, радовались ли хорошему урожаю, поклонялись ли озерам.
Индейцы Гуатавиты имели обычай устраивать в честь великих богов состязания по бегу вокруг священного озера Гуатавита, особенно среди девушек-девственниц. На состязание, как на праздник, стекались жители окрестных селений. Холмистые берега большого озера, расположенного высоко в горах (приблизительно в 50 км к северо-востоку от Боготы, столицы Колумбии), становились своеобразными трибунами этого природного «стадиона». Толпы празднично одетых индейцев наблюдали за стремительным бегом абсолютно обнаженных лучших «спортсменок»-бегуний, неистовыми криками поддерживая своих избранниц. И бежали они столь легко и стремительно, что со стороны казалось, будто они парят над землей. Между прочим, борьба часто была столь ожесточенной, что порой участницы падали замертво: ведь неслись они на пределе сил 22 с лишним километра… Промчавшаяся вокруг озера первой считалась победительницей. Ее, распростершуюся ниц у ног правителя, поднимал сам «царь» и, прикрыв наготу разгоряченной и запыхавшейся бегуньи шестью великолепными плащами, возлагал на ее голову золотую «корону», напоминавшую полумесяц с высоко поднятыми краями. Она получала право носить свои плащи так, чтобы края их подметали за ней землю. И все расступались перед ней, потому что такие девушки считались у индейцев отмеченными божьей благодатью. Недаром по обычаю эта девушка становилась одной из многочисленных служительниц-«весталок» в главном храме бога солнца…
Пантеон чибча-муисков к моменту испанского завоевания сложиться окончательно не успел, что соответствовало еще только начавшемуся процессу образования классов.
Общим для всех чибча-муисков был миф, согласно которому бог — демиург (создатель) Чиминигагуа (Вместилище света) распространил свет в темный до того мир, затем создал все вещи, растения, животных, людей, а из самых прекрасных — мужчины и женщины — сделал солнце и луну. Небо у чибча-муисксв считалось необитаемым. Они полагали, что земля держится на очень больших гуайякау (кустарнике с исключительно твердой древесиной). В страну мертвых, располагавшуюся, по их представлениям, в центре земли, души умерших переправлялись через бурную реку в лодках и на плотах, сплетенных из паутины, а затем спускались по крутым, обрывистым дорогам через желтую и черную земли (возможно, символизировавшие день и ночь).
Чибча-муиски поклонялись многим богам: богине земли и плодородия — Бачуе (Выступающие груди); ее божественному супругу, покровителю всех чибча — богу Бочике; покровителю ювелиров — Чибча-чуму (Чибчочуму); покровительнице больных — богине Кучавира; богу веселья и вина — Ненкатоке, принимавшего в жертву только чичу; грозным и жестоким богам вой-мы — Гигвае и Чиба-Фруиме, чьи ненасытные утробы требовали голов военнопленных; богам торговли, ткачей, художников по раскраске плащей и др. Естественно, очень популярен был покровитель бегунов — легконогий Чакен (Бегущий).
Особо почитался бог солнца — Суа и его супруга — богиня луны — Чиа. Солнце полагалось «кормить» человеческой плотью и кровью — иначе мог наступить конец света и все живое исчезло бы с лица земли.
Столицу муисков окружала четырехугольная деревянная ограда. В каждом из четырех углов ограды возвышались ярко-красные столбы, оканчивавшиеся деревянными клетками. Эти сверкающие пурпуром столбы, видные издалека, называли «красными руками солнца», а клетки, уел роенные на их вершинах, — «сиденьями солнца». Ведь в них помещались знатные рабы, чтобы отдать по капле свою кровь владыке вселенной — Суа (Солнцу). Для этого выбирали самого красивого и родовитого пленника. Связанного по рукам и ногам, жрецы поднимали его и усаживали в «сиденье солнца» таким образом, чтобы открытой оставалась только грудь и голова жертвы. Затем самые прославленные стрелки из лука… начинали стрельбу-состязание… Тот, кто первым ярко оперенной стрелой попадал в сердце или глаз, награждался знаками отличия. О его подвиге пели весь год на праздниках и торжествах. Как только жертва испускала дух, воины бросали свои священные луки. Тем временем жрецы, что стояли у подножия «руки солнца», собирали по капле жертвенную кровь, И была эта кровь угодна и приятна великому Солнцу, и люди поэтому радовались от всей души. Вот каково (!) было назначение красных столбов, которые так удивили впоследствии испанских конкистадоров…
И все же лучшими, самыми угодными солнцу жертвами считались мальчики, которых покупали далеко на востоке у чужих племен. Называли этих мальчиков моха, или гуеса — бездомные. Энергичные торговцы живым товаром покупали шести-семилетних моха и обращались с ними с таким почтением, что всюду переносили их исключительно на своих плечах, не разрешая касаться грешной земли. Гуеса стоили очень дорого. Только правители могущественных и богатых племен позволяли себе роскошь приобрести гуеса для того, чтобы испросить у солнца благоденствие и достаток своему народу. И лишь самые богатые правители, например сипы Боготы, покупали сразу двух или даже трех «солнечных мальчиков».
Моха жили, окруженные вниманием и поклонением, в специально построенных для них храмах. Считалось, что только гуеса умели беседовать с солнцем и передавать ему просьбы жрецов, моливших о благе людей. Одной из главных обязанностей мальчиков было пение священных гимнов во время торжественных церемоний. По утрам жрецы на руках выносили моха к родникам или на речку для омовения лица и тела. Вообще, гуеса невероятно нежили, и никто, даже сам правитель, не имел права питаться с ним из одной посуды. Если же жрецы узнавали, что кто-то из «солнечных мальчиков» согрешил — познал женщину, они изгоняли его из храма и он становился рядовым членом индейского общества.
Наконец наступала пятнадцатая весна гуеса — он достигал того возраста, когда бог солнца Суа призывал его к себе, дабы, испив невинной крови и отведав молодой плоти, восстановить свою беспредельную силу и невероятное могущество. Для всех индейцев наступал великий праздник: «солнечный мальчик» уходил к самому Суа.
Тело юноши умащивали благовониями и маслами, надевали на него самые богатые одежды. Длинная вереница жрецов, подняв «солнечного мальчика» на руках высоко над головой, торжественно и степенно несла его в последний путь к священному холму. Ничто не должно было мешать восхождению божественного посланника на небо — к солнцу, поэтому для церемонии выбирали ясный, солнечный день, когда на небе не было ни облачка. Гуеса усаживали на расстеленный на восточном склоне холма роскошный плащ. Точно в час восхода солнца раздавались протяжно-грустные звуки флейт, и одетые в черное жрецы рассекали грудь жертвы, извлекая из нее сердце. Его спешно помещали в священный сосуд, окропляя кровью сердца склоны холма. Тело юноши хоронили с великими почестями в пещере либо оставляли непогребенным на вершине холма. Если через несколько дней жрецы не находили останков гуеса, они приходили в неистовый восторг, считая, что бог солнца остался доволен своей жертвой, а значит, людям по-прежнему будут обеспечены свет, тепло и достаток…
Не меньшее почтение оказывалось и богу (богине Фуратене?) священного озера Гуатавита. Это круглое тихое озеро с зеркально гладкой поверхностью, окруженное лесной чащей, знаменито как никакое другое. Именно с этим озером связаны две поэтические легенды. Об одной, всемирно известной, вызвавшей бурю страстей и домыслов и повлекшей цепь событий, слышали многие. О другой, более древней, послужившей основой первой, знают единицы — о ней и пойдет речь.
Согласно этой легенде, давным-давно в окрестностях озера Гуатавита правил могучий и богатый муискский правитель. Изделия его золотых дел мастеров были известны далеко за пределами подвластных ему земель. Однажды главная жена правителя изменила ему. Разгневанный муж-рогоносец приказал умертвить ее любовника, а жену приговорил к позорному наказанию: заставил публично съесть гениталии прелюбодея. Оскорбленная его местью и не в силах вынести позора, она схватила в объятия свою малолетнюю дочь, убежала к озеру и утопилась в холодных водах. Узнав об этой трагедии, правитель приказал верховному жрецу, жившему на берегу озера, опуститься на дно, найти тела несчастных и с помощью магии вернуть их к жизни. Однако все оказалось напрасным: осветив дно факелами, жрец увидел, что жена правителя живет там в прекрасном дворце у дракона и не желает возвращаться. Правитель попросил жреца вернуть хотя бы дочь, но тот выплыл, неся мертвую девочку, — дракон выел у нее глаза, и пришлось ее возвратить назад. А бывшая жена правителя стала могущественной богиней, от которой зависела судьба местных индейцев.
С тех пор каждый новый правитель Гуатавиты совершал в ее честь «золотое» жертвоприношение на озере Гуатавита. Это жертвоприношение происходило во время самой пышней церемонии муисков — «коронации» нового правителя.
Благодаря рассказу одного из родственников последнего гуатавитского правителя, записанному испанским хронистом начала XVII в. Хуаном Родригесом Фрейле, мы располагаем описанием этой «золотой» церемонии на священном озере Гуатавита.
«Церемония состояла в том, что на этом озере из тростника строили большой плот, который богато украшали. На него ставили четыре жаровни, в которых сжигалось большое количество моке — местного благовония, а также скипидара, смешанного с различными ароматическими веществами…
По берегам озера скоплялись несметные толпы мужчин и женщин в украшениях из перьев… и в золотых коронах. Вокруг разводилось множество огней; и в то время, когда благовония начинали жечь на плоту, их сжигали и на берегу, причем в таком количестве, что дым нередко затягивал дневной свет.
В этот момент наследника раздевали донага, намазывали клейкой землей и осыпали его золотым песком и золотым порошком так, что он оказывался полностью покрытым толстым слоем золота. («Стоявшие на берегу подданные, видя, как тело их повелителя сверкает в лучах солнца, должны были, по-видимому, увериться в происхождении «принца» от дневного светила. — Прим. Я.Н.) Затем помещали на плот, на котором он находился стоя, а у его ног складывали гору золота и изумрудов в дар божеству. Вместе с ним на плот всходили четыре его наиболее знатных подданных, наряженные в украшения из перьев, золотые короны, браслеты, нагрудники и серьги, со своими собственными подношениями богам.
Как только плот отплывал от берега, начинали звучать музыкальные инструменты и крики толпы заполняли долины и горы. И этот шум продолжался до тех пор, пока плот не достигал середины озера, откуда с помощью флага подавался сигнал к молчанию.
Индеец, покрытый золотом, совершал свое жертвоприношение, бросая в воду все имевшееся при нем золото с изумрудами и смывая его (золотой порошок, прилипший к телу. — Прим. Я.Н.) с себя, а его сопровождающие делали то же самое. Затем они опускали флаг, который был поднят все время, пока шло жертвоприношение. Тогда вновь начинались крики, музыка, танцы и пляски. Такова была церемония, во время которой наследник становился правителем».
Именно эта церемония легла в основу легенды об Эльдорадо (в переводе с испанского — золоченый, золотой), со временем обраставшей все новыми и новыми красочными описаниями и домыслами. Легенда будоражила умы алчных до золота искателей приключений еще многие столетия спустя, а ее название стало синонимом сказочного богатства. Сказка об Эльдорадо, одна из самых притягательных на сеете, оказалась также и одной из самых жестоких, если вести счет жизням искателей золота и судьбам уничтоженных в погоне за сокровищами народов. Но об этом чуть позже…
Сведения об фольклоре и мифологии древнеколумбийских индейцев весьма фрагментарны. Большая часть их мифологического наследия безвозвратно утрачена. Известны лишь два основополагающих сюжета мифов — о создании первых людей и восстановлении страны муисков после потопа.
Вскоре после 1470 г. между двумя крупными «княжествами» — Бакатой и Гуатавитой — развязалась война. Сипа Гуатаииты осадил сипу Бакаты — Сагуанмачика или Саганмачика (Разъяренная пума) в его столице Боготе, но был разбит и отступил. Длительное перемирие прервалось вскоре после новой войны Сагуанмачика со своими соседями. На этот раз с саке «княжества» Тунхи — Мичуа. А затем и с людоедами панчами, ходившими в атаку сомкнутыми рядами, прикрываясь с ног до головы огромными щитами. Вступая в бой, они оглашали округу леденящими душу криками, а закончив сражение… поедали тела убитых и раненых врагов тут же на поле боя (по первобытному поверью, таким образом они приобретали непобедимость).
Только около 1490 г близ селения Чоконты, расположенного на самой границе владений Бакаты и Гуатавиты, произошла долгожданная встреча грозных соперников. На высоких холмах лицом к лицу сошлись два войска — 50 тыс. воинов сипы и 60 тыс. солдат саке. Однако битва длилась недолго. Схватка была столь ожесточенна, что оба правителя пали убитыми в первые же минуты боя. А после смерти вождей сражение прекращалось — таков был стародавний обычай.
Сагуанмачика сменил его племянник Немекене (Кость пумы), прославившийся среди муисков как смелый воин и мудрый сипа. Его соперником был 18-летний Кемуинчаточа — новый правитель Тунхи. Хитростью покорив Гуатавиту, в 1522 г. Немекене начал войну с саке Тунхи. Во главе большой армии он вторгся на ее территорию. Его воины были вооружены тяжелыми боевыми палицами из пальмовой древесины, длинными пиками и копьями с острыми наконечниками из обожженного черного дерева. У каждого через плечо была переброшена длинная толстая веревка, ею надлежало вязать пленников. С поясов свешивались панцири броненосцев — в них лежали камни для пращей и маленькие стрелы копьеметалок. Перед битвой, по обычаю, воины подкрепились копченой олениной — дело предстояло нешуточное, враг был силен, и сражение могло затянуться надолго. Каждый воин запасся деревянным щитом, обтянутым шкурой ягуара, оленя или пумы. У многих были такие же шлемы. Многочисленные знаменитые воины и прославленные военачальники поверх простеганных хлопковых накидок надевали золотые «доспехи» и шлемы, не столько для защиты тела, сколько для того, чтобы покрасоваться в богатом облачении. Особой роскошью отличались «латы» старших полководцев.
Каждый отряд имел свои знамена и знаки различия — флажки на пиках. Главной ударной силой были отряды воинов — телохранителей вождя, высокого роста и богатырской силы — своего рода «гвардия» правителя общей численностью до 5 тыс. человек. Этих солдат звали гуеча (приносящий смерть). Гуеча не имели права отступать и бесстрашно сражались с пикой в одной руке и боевой палицей в другой. От других воинов они отличались бритой наголо головой (волосы сбривали с помощью обсидианового ножа). Такая прическа (вернее, отсутствие ее) позволяла избежать пленения в бою — враг не мог схватить их за волосы. Гуеча сражались отрядами по 50 человек под красно-черными знаменами (цвета, символизирующие кровь и смерть).
По старинному обычаю, в сражении «принимала участие» разряженная мумия (иногда несколько) выдающегося правителя (нередко он был и прославленным воином). Воины-носильщики носили ее на золотых носилках, появляясь в тех местах сражения, где их соплеменники терпели поражение, как бы вдохновляя и призывая их усилить натиск…
И вот грозные армии достойных противников встретились и окрестностях Боготы, на равнине, разделенной небольшой речкой. Сражались столь отчаянно и ожесточенно, что уже вскоре поле боя было густо покрыто коронами и щитами из золота, плюмажами из перьев редких птиц вперемешку с трупами воинов. Крики и стоны раненых заглушались звоном оружия и золотых «доспехов» и могучим ревом морских боевых раковин. Сипа и саке находились в самой гуще боя, вдохновляя своих бойцов. Телохранители и стражи защищали владык, которые восседали на отделанных золотом носилках. Неожиданно острая стрела вонзилась Немекене прямо в грудь. Выдернув стрелу, сипа понял, что ранен смертельно.
Победа казалась близкой, но горестная весть о тяжелом ранении сипы вызвала смятение в его войсках. Несмотря на все усилия военачальников, подбадривавших воинов, они дрогнули и отступили с поля жаркой сечи. Немекене доставили в Боготу, где он вскоре скончался.
Племянник и наследник убитого сипы — Тискесуса (Тускесуса) долго и тщательно готовился к возобновлению войны с Кемуинчаточей, но когда он наконец в 1536 г «вступил на трону войны», хитростью победил Кемуинчаточу и уже собирался развить свой успех… началось вторжение европейских завоевателей…
От золотых дел мастеров древней Колумбии не осталось ничего, кроме золота в могилах их предков. А ведь к началу конкисты именно здесь была самая высокая плотность населения во всей доколумбовой Америке: 60–70 человек на 1 кв. км…
…Ибо было то не заселение и не покорение, а осквернение и опустошение земель.
Культура инков — блестящая кульминация древнеперуанской истории! Кто они — эти Александры Македонские и Чингисханы Нового Света — создатели одной из величайших «империй» древности?!
К сожалению, в истории легендарных инков многое осталось неясным. И в этом повинны не только европейские завоеватели, но и, как это ни парадоксально, сами инки. Действительно, испанские колонизаторы грабили и уничтожали все, что попадало под руку. Не исключено, что безумная жажда золота послужила причиной исчезновения бесценных письменных документов, ведь «тексты» могли быть заключены в золотые рамы. Однако и сами инки по какой-то причине, очевидно, уничтожали свои рукописи… В любом случае вопрос о существовании инкской письменности весьма сложный и пока не имеет однозначного ответа. Сохранившееся оригинальное «узелковое письмо» инков — кипу восполнить утрату письменных источников не может. Все это во многом затрудняет изучение истории государства инков.
Обычно под инками у нас неправильно понимают всех подданных инкского государства (Перу, частично Боливия, Эквадор и Чили). Инки — это не народ, а небольшая каста, правящая верхушка. В нее входил верховный правитель (условно говоря, «император») — Инка, считавшийся сыном бога, т. е. живым богом, и его ближайшие родственники (столичная аристократия) — потомки небольшого племени, жившего в долине Куско на юге Перу к началу XV в. Причем инками считались исключительно мужчины. Женщин из этого клана правителей называли пальи. Жены правящего Инки — кольи (койи) — «императрицы», а их незамужние дочери— ньюсты — «принцессы». В целом жителей Древнего Перу того времени скорее следовало бы называть индейцами кечуа. Вообще же инкское государство было чрезвычайно пестрое по своему составу, включавшему различные племена и народы.
Расцвет государства инков, или, как его называли сами инки, Тауантинсуйю (Четыре соединенных между собой стороны света)[55], приходится на вторую половину XV — начало XVI в., когда инкам удалось подчинить племена и народы (8–9 млн человек)[56], населявшие область Анд от Южной Колумбии до Центрального Чили (от 2 градусов с.ш. до 35 градусов ю.ш.), т. е. территорию около 1 млн кв. км. (Сегодня это нынешний Эквадор, Перу, Боливия, частично Чили и Аргентина.) Столицей был город Куско (Пупок) с населением от 100 до 200 тыс. человек, расположенный на высоте 3400 м над уровнем моря. В географическом центре «империи» находилась провинциальная столица — город Вилькас.
Согласно легендам, основателем «империи» инков был легендарный Манко Капак, носивший титул Инка в знак своего божественного происхождения.
Существует несколько версий возникновения Тауантинсуйю. По одной из них дело было так.
Высоко в горах, в местечке Паукартампу, было три «окна», а точнее пещеры. Однажды оттуда вышли четыре супружеские пары. Все они были родными братьями и сестрами. Первого из братьев звали Манко Капак. (Имена остальных братьев в разных хрониках не совпадают.) Всех сестер звали Мама — «мать», «хозяйка», прибавляя второе имя. Супругу Манко Капака все называли Мама Окльо.
Итак, братья и сестры вышли из своего особого, царского, «окна» и тут же столкнулись со множеством земных проблем, среди которых отнюдь не последнее место занимала забота о том, как выжить в новой обстановке. Они то помогали друг другу, то враждовали. Три брата погибли, В живых остался лишь Манко Капак. Вместе с сестрами, которые овдовев, стали его женами, он добрался до плодородной долины и основал столицу будущей «империи» инков. Поселение назвали Куско.
По другому преданию, Манко Капак и его сестра-жена Мама Окльо, выполняя волю своего отца-солнца — Инти и матери-луны — Кильи, вышли из вод озера Титикака, чтобы обратить на путь цивилизации дикарей, населявших окрестные земли, и создать великую «империю». От своего отца они получили волшебный золотой жезл, который должен был указать им, где основать центр государства. Неподалеку отселения Пакаритампу, лежавшего у подножия холма Узнакаури, Манко Капак воткнул этот жезл в землю, и по воле божественного провидения он вошел в нее с необычайной легкостью. Это был знак того, что именно здесь должна быть основана столица будущей «империи».
Во многом этот миф близок мифу о Теночтитлане, возведенном ацтеками на острове посреди озера Тескоко. Однозначно ответить, существовал ли Манко Капак в действительности или это мифический персонаж, сегодня вряд ли возможно. Он сочетал в себе черты полубога и великого вождя, который, подобно легендарному майя-тольтекскому Кецалькоатлю-Кукулькану, вывел своих подданных на путь цивилизации. Легендарный Манко Капак основал в долине Куско небольшое государство.
Так повествуют легенды. Вместе с тем есть и другие версии о появлении страны инков. К примеру предполагается, что между инками и Тиауанако существовали какие-то особые связи. Так, наблюдениями солнца на широте Тиауанако можно объяснить ряд особенностей инкского календаря. Реконструированный учеными пантеон Тиауанако целиком соответствует инкскому. Гончары инков копировали ритуальные тиауанакские кубки. Все это не исключает, что «племя» инков могло прийти в долину Куско из самого Тиауанако. И все же точку в этом вопросе пока что ставить рано.
Возникновение государства инков, превратившегося впоследствии в величайшую «империю» доколумбовой Америки, можно примерно датировать первой половиной XIII в. Что было дальше, до сих пор мы представляем очень поверхностно. Существует несколько разных, порой весьма противоречивых трактовок истории инков, особенно ее начального этапа.
Если верить преданиям, то второй Инка — Синчи Рока (ок. 1230–1260), совершив первые завоевания, увеличил свое небольшое государство. При этом он продвигался на юг, к озеру Титикака, что на территории индейцев аймара. Присоединение новых земель продолжалось при третьем, четвертом и пятом Инках — Льоке Юпанки (ок. 1260–1290), Майта Капаке (ок.1290–1320) и Капак Юпанки (ок. 1320–1350).
Шестой Инка, Инка Рока (ок.1350–1380), чей приход к власти якобы связан с дворцовым переворотом и появлением ноной династии, впервые изменил направление инкских завоеваний и попытался овладеть областью тропических лесов, лежащих в низинах к северо-востоку от Куско.
Периоды правления преемников Инки Рока — Йауара Уакака (примерно 1380–1410) и особенно Инки Виракочи вообще покрыты пеленой таинственности и противоречивости. Видимо, это было смутное время, осложненное угрозой нападения со стороны юго-западных соседей инков, крайне воинственно настроенных индейцев чанков, стремительно наращивавших свою военную мощь и агрессию против соседних племен и народов.
Ожесточенная схватка с ними за господство в кусканской долине могла способствовать объединению небольших государств, расположенных по соседству с Куско, под началом инков. Впрочем, это всего лишь одна из гипотез…
Из тумана всевозможных мифов и преданий инки начинают понемногу выступать только около 1437 или 1438 г. В ту суровую для жителей Куско годину чанки, возглавляемые их победоносными полководцами Анко-Уальо, Асту и Тамай Уаранками, уже стояли перед воротами Куско, как великий карфагенский полководец Ганнибал перед Коллинскими воротами Рима. Началась паника.
В самый критический момент многочасового кровопролитнейшего сражения за Куско, когда инициатива не раз переходила из рук в руки и было совершенно не ясно, кому же улыбнется капризная фортуна, в тыл наступавшим несметным полчищам чанков ударил засадный отряд отборных инкских воинов. Инки победили! Это было самое кровавое и жестокое сражение в истории древнеамериканских войн. С обеих сторон полегли тысячи, если не десятки тысяч воинов[57]. Один из опаснейших врагов инков был побежден, а затем обращен в союзника[58].
Победа над грозными чанками, самым серьезным противником инков за всю их историю, означала для них примерно то же, что для ацтеков разгром и уничтожение тепанекского Аскагоцалько. В Древнем Перу, Боливии и соседних с ними территориях уже не осталось силы, способной активно противостоять широкомасштабным инкским завоеваниям и созданию «империи» Тауантинсуйю.
Вскоре после этой легендарной и очень трудной, достигнутой ценой предельного напряжения сил победы правителем инков становится Инка Пачакути (или Пачакутек), причем при весьма странных обстоятельствах.
По одной версии, отнюдь не бесспорной, до начала войны с чанками правитель инков был наместником города Куско при Чучи-капаке, последнем «царе» аймарского государства Колья со столицей Хатун-Колья на берегу высокогорного озера Титикака. Когда началась война с соседним «царством» чанков, инкский правитель перешел на сторону врагов, предав Чучи-капака. Его младший сын, будущий Инка Пачакути, наоборот, выступил на стороне аймара, победил чанков и был назначен новым наместником Куско вместо своего вероломного отца. Но затем он сам совершил неожиданный и решительный поступок: почувствовав силу и кураж победы, стремительно напал на своего сюзерена Чучи-капака, взял его в плен, себя объявил верховным правителем, а Куско столицей…
Позднее он якобы приказал уничтожить все исторические сведения (записи) о прошлом и перебить всех, кто их знал, чтобы уничтожить любую память g6 истории Древнего Перу до господства инков, чтобы переписать ее в нужном для Пачакути и его династии русле… Символично, что имя Пачакути примерно переводится как «конец одной эры (эпохи) и начало другой»…
Пачакути Инка (1438–1471) — одна из ключевых фигур в истории инкской «империи». Пачакути был человеком действия, а именно это весьма важно для правителя. Именно 1438 год, вероятно, следует считать началом создания «империи» инков. Историчность личности Пачакути сомнений не вызывает. Он реорганизовал армию, повысив ее боеспособность.
Именно со времен Пачакути государство инков, подобно зыбучим пескам, стало пребывать в вечном движении, раскидывая свои шупальца повсюду, где не встречало непреодолимых естественных препятствий. Менее чем за сто лет инки «поглотили» и освоили огромнейшую территорию, протяженностью и 5 тыс. км и населенную миллионами жителей.
При захвате новых территорий инки не торопятся. Их походы имели мало общего с опустошительными набегами воинственных народов Азии, сметавших с лица земли целые народы и оставлявших за собой выжженные пустыни. Они напоминают скорее осторожные и продуманные кампании безупречно отлаженной военной машины Рима, целью которых было прочное освоение занятых территорий. Инки щадят покоренное население, на первых порах оставляя привычное ему общественное устройство и лишь мало-помалу навязывая покоренным свой политический и социальный быт. Таким образом, военные кампании инков являются лишь начальными этапами прекрасно спланированной, набиравшей обороты колониальной политики Тауантинсуйю.
Поскольку при низком уровне боевой техники присоединение новых территорий, за редким исключением, не сопровождалось длительными кровопролитными сражениями, а значит, серьезными потерями в живой силе и разрушениями (в инкской истории не было «разрушения Карфагена»), то в целом инкская «экспансия» имела прогрессивный характер. В захваченные районы Куско направлял не только гарнизоны, администраторов и жрецов, но и, как правило, специалистов по обработке полей, постройке каналов, житниц, домов, мостов и дорог.
При Пачакути военные походы инков совершались в южном и юго-восточном направлениях: в исключительно упорной борьбе, как уже отмечалось, инки захватили земли индейцев аймара по берегам озера Титикака (окончательно покорив их только в царствование следующего Инки — Тупака Юпанки), завладели колоссальными стадами лам и альпак (разновидность ламы) — чуть ли не сотнями тысяч голов. Для тех времен это была выдающаяся победа и огромное богатство. Отныне армии Куско не испытывали нужды в транспортных средствах, одежде и продовольствии. Захват этих стад означал для инков не меньше, чем позднее овладение их сокровищами для испанцев. Пачакути объявил животных «царской» собственностью, а на островах озера Титикака основал богатейшие храмы.
Начиная именно с эпохи Пачакути все деяния инков были сохранены для потомства с чрезвычайной тщательностью. Вполне возможно, что это было сделано специально с момента начала инкского триумфа над окружающими народами и «царствами» с целью принизить их роль в истории и придать наибольшую значимость своему собственному происхождению, своему племени, господствовавшему до побед Пачакути лишь в небольшой области вокруг Куско. Таким образом, инки прекрасно понимали значение создания истории, исторической традиции.
О неизменной целенаправленности их деятельности по возвеличиванию Тауантинсуйю свидетельствует создание специального почетного поста официального историка «империи», избираемого из панаки каждого Инки, иначе говоря, из состава многочисленных родственников властителя, прежде всего жен и детей. История «империи» передавалась из поколения в поколение, поэтому все важнейшие ее события всегда были свежи в памяти историков каждой панаки, даже после испанского завоевания. Благодаря этому мы узнали о сражениях Пачакути с аймара на берегах Титикаки и о его походах против других народов.
В результате завоеваний Пачакути были заложены основы громадной инкской «империи», а он сам, по сути, стал первым «императором» инков — «императором»-создателем. Пачакути был одной из наиболее выдающихся личностей в древнеамериканской истории — воин, политик, философ, историк, архитектор, поэт.
Пока победитель чанков и аймара — Пачакути воевал у озера Титикака, у него от его главной жены — Мама Анауаке вырос наследник — Тупак (Топа) Юпанки, чья военная слава позднее затмит отцовскую. (Полагают, что всего у Пачакути было около 100 сыновей и 50 дочерей.) Отношения между Пачакути и Тупак Юпанки, как это часто случается между сильными личностями, даже когда они состоят в ближайшем родстве, были, по-зиди-мому, напряженные, если не откровенно враждебные. Однако в большом северном походе они оба действовали сообща.
Теперь северная граница Тауантинсуйю пролегла по территории современного Эквадора, и по своим размерам государство инков стало равно площади современной Великобритании. Очень важно то, что инки впервые вышли на тихоокеанское побережье: именно здесь они столкнулись с цивилизациями, в частности Чимором (Чиму), у которых они могли многому научиться.
В 1471 г., незадолго до смерти своего отца Пачакути, Тупак Юпанки стал новым Инкой. Тупак Юпанки (1471–1493) значительно расширил границы инкской «империи», объединив всю древнеперуанскую ойкумену, и вошел в доколумбову историю Южной Америки как «император»-завоеватель.
Легенды по-разному повествуют о многочисленных военных походах этого перуанского Александра Македонского. По одной из них, неожиданно и стремительно вторгшись в Чимор — наиболее опасное для инков крупнейшее государство на территории северного Перу, — он быстро овладел им. Правитель Чимора — могущественный Минчансаман не ожидал столь мощного удара с севера, где у чиморцев не было общей границы с инками, а следовательно, и укреплений. Они имелись на юге — в долине реки Сайты — это была длинная (от моря до гор) многокилометровая (лена, охранявшая здесь государство Чимор от нападений извне, почти как Великая Китайская стена охраняла некогда Поднебесную империю. (Последние исследования предполагают более древний, до-чимусский возраст этой «стены» — VII–IX вв.)
Победа над более развитым, чем государство инков, Чимором, вытянутым узкой (50–70 км) и длинной (около 1 тыс. км) Полосой вдоль побережья, открыла инкам доступ к Тихому океану. Одна за другой были захвачены богатые перуанские прибрежные долины и Чан-Чан — огромная столица Чимора в устье реки Моче. После разгрома Чан-Чан опустел.
Покорив Чимор, инки, очевидно, захватили несметные богатства. Испанцы нигде в Америке не обнаружили таких сокровищ, как в разграбленных ими гробницах «царей» и знати Чимора. Их общая стоимость составляла фантастическую по тем временам сумму — около миллиона(!) золотых испанских кастельяно. Можно предположить, что большая часть золота, которое индейцы собрали в качестве выкупа за плененного позднее, в 1532 г., испанцами Инку Атауальпу, была либо шестьюдесятью годами раньше награблена на побережье самими инками, либо, по крайней мере, обработана руками искуснейших чиморских мастеров-ювелиров, угнанных из Чан-Чана в Куско. Покорение инками просвещенного Чимора, стоявшего на более высоком уровне развития, чем завоеватели, сравнимо с классическим случаем из древней истории Старого Света: подчинение греков римлянами.
На север походов больше не было. Объясняется это довольно просто: инки — горные жители и чувствовали себя не в своей тарелке, попадая в непривычную природно-климатическую зону, расположенную на несколько километров ниже их собственной. Отчасти поэтому вылазки инков на приморскую равнину Эквадора были неудачными: жаркая болотистая местность оказалась малопривлекательной для людей, привыкших к чистому, прохладному горному воздуху. К тому же в горных районах Эквадора армиям Тупак Юпанки приходилось вести изнурительные и не всегда удачные бои со свободолюбивыми и воинственными местными племенами. (Население восставшего Тумбеса подвергли суровому наказанию — децимации: казнен был каждый десятый!) Не исключено, что эквадорские вожди посылали инкам какую-то нерегулярную дань, но независимость свою в основном сохранили.
На севере «империя» увязла в диких племенах индейцев, которые не были в состоянии воспринять цивилизацию инков по причине своей крайней отсталости. Эти же племена, очевидно, служили своеобразным северным пограничным кордоном. Ведь любое столкновение с ними сулило мало хорошего: жестокость, к примеру, индейцев хиваро просто поражает. Своим убитым врагам они отрезали головы, стягивали с головы кожу, наполняли ее горячим песком и особым (известным только им) способом уменьшали эту голову до размеров… теннисного мяча!
Причем лицо полностью сохраняло прежний вид!! Вдобавок такую мини-голову украшали настоящие волосы убитого. По представлениям хиваро, такая высушенная голова придавала их воинам силу убитого врага.
Дальнейшего продвижения инков на север к индейцам чибча-муискам и еще севернее, в сторону Мезоамерики, не последовало.
Если завоевание Чимора (ок. 1471) престарелый Пачакути еще застал (возможно, он был одним из инициаторов этого похода), то новый южный поход состоялся уже после его смерти. Поход Тупак Юпанки на юг — самая крупная военная операция в истории доколумбовой Америки.
Во главе огромной армии Тупак Юпанки двинулся через земли теперешней Боливии в северную часть современной Аргентины, затем вновь перешел Анды, вступил в безлюдную Атакамскую пустыню на севере территории нынешнего Чили, продвинувшись более чем на тысячу километров к югу. Но переправиться через реку Мауле он не смог Встретив мужественное и ожесточенное сопротивление чилийских арауканов (мапуче), он вынужден был остановиться[59]. Здесь и пролегла южная граница Тауантинсуйю.
Таким образом, в состав «империи» вошли обширные территории, расположенные на юго-западе Боливии, северо-западе Аргентины и севере Чили, по площади примерно равные моем остальным ее землям. Трудно сказать, знали ли инки, предпринимая южный поход, что в том районе находятся богатейшие месторождения меди и драгоценных металлов. Во всяком случае, создается впечатление, что именно этот район и был конечной целью Тупак Юпанки.
Известно, что некоторые горячие головы приписывают этому воинственному Инке завоевательные походы-экспедиции в… Тихий океан! Если одни историки «удовлетворяются» захватом Тупаком Юпанки Галапагосских островов, что в тысяче километров от побережья Эквадора, то наиболее «оптимистичные» всерьез рассуждают о посылке им судов гораздо дальше на запад, чуть ли не до Соломоновых островов в Меланезии или до Полинезии!! Думается, Тупак Юпанки не нуждается в приписывании ему столь глобальной экспансии. Он и так почти за 20 лет своего правления сделал более чем достаточно: расширив границы «империи» до тех пределов, в каких она продолжала существовать практически до испанского завоевания. Максимум, что можно предположить
о морской экспансии инков во времена Тупака Юпанки, так это то, что, желая избежать трудностей сухопутного пути на север в Колумбию, ими мог быть предпринят морской поход из Тумбеса в Гуаякильском заливе к берегам Колумбии. При этом, чтобы покинуть этот залив, действительно нужно плыть сначала на запад — в открытый океан и только потом на север…
Хотя после Тупак Юпанки и были попытки еще больше раздвинуть рубежи государства, в том числе на восток (во влажной и жаркой Амазонии инкские отряды гибли или возвращались оттуда ни с чем), в целом границы «империи» почти не изменялись. Последователям Пачакути и Тупак Юпанки приходилось думать не столько о завоеваниях, сколько о защите границ своей огромной «империи». С этой целью по восточной границе Тауантинсуйю инки возвели ряд крепостей и соединили их тянущейся по гребням гор каменной стеной длиной почти 200 км — американским подобием Великой Китайской стены. Правда, в отличие от своего древнекитайского аналога «Великая Перуанская стена» не была столь мощной, имея, скорее, символическое значение. Ее высота не превышала рост человека, и поэтому она годилась лишь для отражения натиска противника, незнакомого с искусством правильной осады. Восточная граница «империи» требовала постоянной защиты от воинственных соседей Тауантинсуйю — индейцев гуарани, диагита и др.
В 1493 г. Тупак Юпанки умер в расцвете сил, отравленный, по некоторым преданиям, одной из своих многочисленных наложниц. (Как отмечал испанский хронист Инка Гарсиласо де ла Вега: «Если Великие Инки желали красивых женщин, им было дозволено иметь их столько, сколько они хотели…») Его младшему (а не старшему, как того требовали некоторые инкские аристократы) сыну от законной жены Мама Окльо II, уроженцу города Томебамба (Эквадор), Уайна Капаку (1493—152?)[60] оказавшемуся на престоле благодаря хитроумным дворцовым интригам его дяди, знаменитого военачальника Уаман Ачачи, досталась в наследство огромная «империя», равной которой не было во всей индейской Америке. С севера на юг она простиралась почти на 5 тыс. км, а ее территория равнялась 2 754 ООО кв. км. Уайна Капак достойно завершил дело отца и деда. Он покорил обитателей Восточной Кордильеры индейцев чачапойя, захватив эквадорские земли,
г. е. раздвинул пределы своего государства до Колумбии, отстояв границы «империи» на юго-востоке от притязаний воинственных чиригуано и карангов, а на юге — неукротимых чилийских арауканов.
Однако прежде всего ему пришлось заняться наведением порядка внутри «империи», чрезвычайно разросшейся в результате походов его деда и отца. Десятки крупных и сотни небольших крепостей (пукар) с гарнизонами солдат, иногда насчитывавшими по нескольку тысяч воинов, обеспечивали охрану «империи» как от внешних, так и от внутренних врагов — восстававших против инкского господства «царств» и «провинций», мирно или насильственно вошедших в состав Тауантинсуйю (а было их немало — более 200: Вилькас, Хауха, Бомбао, Кахамалька, Гуанка, Бомба-коме, Кито, Каранги, Хатункана, Айавире, Чукиаба, Парна и др.),
С участниками самого крупного восстания (на острове Пуна, у побережья нынешнего Эквадора) расправились очень жестоко: каждого десятого повстанца сбрасывали в море, привязав тяжести, или закалывали, обезглавливали, четвертовали, забивали до смерти камнями, вешали и т. п. Когда восстали эквадорские племена каранге, Уайна Капак приказал потопить восстание в «огне и крови». Расправляясь с повстанцами, инки уничтожили до 20 тыс.(!) человек, что свидетельствует о большом размахе этого движения.
Не все было спокойно и при дворе «императора»: один из «го многочисленных дядей — инка Уальпайя пытался его отравить, чтобы освободить трон для собственного сына… Не удалось. Борьба за власть приобрела типично придворный характер. Строжайшая внутренняя дисциплина, введенная железной рукой Пачакути в самом клане инков, постепенно подтачивалась сказочной роскошью и отсутствием сдерживающих начал ничем не ограниченного всевластия не только Инки-правителя, но и всех его ближайших родичей, число которых стремительно росло, благодаря бесчисленному количеству наложниц — «избранных невест» или «невест Солнца». Заговоры следуют один;ш другим, летят с плеч головы ближайших родичей самого могущественного, самого сиятельного и самого блистательного правителя Тауантинсуйю — Инки Уайана Капака.
Кровавая заря еще не поднялась на горизонте Тауантинсуйю, но грозовые тучи уже опустились…
С воцарением Уайна Капака в истории Тауантинсуйю закончился так называемый героический период, когда «империя» вела частые напряженные войны, постоянно расширяя свою территорию. С 1490-х годов настали иные времена — началось планомерное хозяйственное строительство.
Уайна Калак был последним Инкой, правившим Тауантин-суйю до прихода испанцев. За годы своего долгого правления, большую часть из которых он провел на севере, в городе Ките, этот властитель многое успел сделать для укрепления инкской «империи», оставшись в народней памяти «императором»-администратором, «императором»-миротворцем. Когда Уайна Капак внезапно умер (от бубонной чумы или от черной оспы, а возможно, от какой-то другой болезни, эпидемия которой охватила тогда весь север «империи»), не успев назвать наследника (наиболее вероятный претендент на трон, Нинан Куйючи, умер вместе с отцом), на престол в Куско вступил его старший законный сын — надменный Уаскар, или Сладкий Колибри (р. 1506 — у.1533),
В то время в Кито, любимом городе Уайна Капака (северной столице Тауантинсуйю), правил один из сводных братьев Уаскара — независимый и властолюбивый Атауальпа, или Дикий Индюк (р.1500 либо 1501 — у.1533), человек сколь беспощадный, столь и талантливый (позднее испанские завоеватели просто диву давались тому, как быстро этот Инка овладел всеми тайнами игры в шахматы). Задумав использовать смерть отца в своих интересах и интересах клана китоской (эквадорской) аристократии, он заявил, что Уайна Капак, умирая, завещал разделить Тауантинсуйю на две части: якобы столь огромной «империей» стало затруднительно управлять из одного центра, поэтому северной половиной государства должен править он — Атауальпа. В результате, когда далеко на севере (в Панаме) «стая голодных псов» — испанских конкистадоров — во главе с авантюристом Франсиско Писарро готовилась к завоеванию сокровищ легендарного Тауантинсуйю, в ней вспыхнула беспощадная борьба за престол между двумя братьями, которая привела к кровавой междоусобице, унесшей жизни более 150 тыс. человек…
В конце концов, после целого ряда неожиданных коллизий — капризная Фортуна была переменчива в своих симпатиях — в 1532 г. победу одержал честолюбивый Атауальпа, в чьем подчинении находились лучшие инкские военачальники, служившие его отцу, — Кискис (Кэскис) и Чилько-Чим (Калькучима), и отборные, беззаветно преданные ему войска, обученные еще при Уайна Капаке, гвардия Инки. В этой междоусобной войне «империя» утратила свою былую мощь.
Уаскара пленили и заточили в темницу, но именно он являлся истинно законным наследником престола, так как был сыном Уайна Капака и его сестры, т. е. по инкским правилам законной жены — койо — Рава Окльо. Атауальпа был лишь бастардом, т. е. незаконнорожденным сыном от брака Уайна Капака с его любимой женой, а точнее, наложницей — несравненной красавицей Токто Кока (по другим данным, ее звали Пакча), дочерью вождя племени кара (бывшего «царя» города Кито). Несмотря на пленение Уаскара, население Тауантинсуйю все же признавало законным Инкой Уаскара.
В начале 1533 г. Уаскара убили по приказу брата-узурпатора, а затем от рук испанских конкистадоров пал и сам Атауальпа… На трон вступали другие Инки. (Последним из них был Тупак Амару I, казненный испанцами лишь в 1572 г.) Однако после завоевания «империи» испанцами власть инкских «императоров» в значительной мере была иллюзорной. Они «правили» лишь в весьма отдаленных, высокогорных, еще не покорившихся конкистадорам районах Тауантинсуйю, где в 1539 г. было создано так называемое Новоинкское царство с центром в Вилькабамбе.
Ученые предполагают, что он имел соправителя, и возможно, даже не одного. Некоторые исследователи не исключают, что какое-то время (возможно, с 1463 по 1471 г.) Пачакути и Тупак Юпанки правили совместно. Вероятно, бывали времена (особенно до воцарения Пачакути), когда Сапа Инка мог делить власть с Верховным жрецом [Вильях Умой) и главнокомандующим войсками. Правда, все они обязательно были его братьями либо дядями.
Главный обитатель общенационального храма Тауантинсуйю — Коринканчи в Куско — Вильях Ума был фигурой особой. Даже своим внешним видом он производил весьма внушительное впечатление: в красной тунике без рукавов, особом головном уборе, украшенном разноцветными перьями амазонских попугаев. Ему было запрещено вступать в брак. Мало того, он должен был избегать любых интимных связей с женщинами. Не смел он также есть мясную пищу, пить ему следовало одну только воду. В общем, Вильях Ума обязан был вести благопристойный, поистине монашеский образ жизни. Его сан был пожизненным. Он исполнял много поручений как божественных, так и «имперских»: от бесед-медитаций с самим богом Солнцем до коронаций Сапа Инки и совершения брачной церемонии «императора» с «императрицами».
В управлении огромной страной Сапа Инке помогал своего рода Имперский Совет. Не будем перечислять всех высших чиновников Тауантинсуйю, отметим лишь наиболее интересные фигуры из ближайшего окружения Инки.
Первым среди них был Инкап Рантин Римарик Канак Апо, что можно условно перевести как Князь, говорящий за Инку-правителя. Испанцы имели возможность познакомиться с одним из таких «князей»: на встрече послов Писарро с Атауальпой за правителя с испанцами говорил один из его приближенных. Видимо, он умел читать мысли «императора» по едва уловимой и незаметной для других мимике лица Великого Инки.
Главным наблюдателем и контролером был Токрикока (Тот, кто видит все). Он был главным наблюдателем и контролером. В его обязанности входило выявление всех нарушений и соблюдение обычаев страны. Но Токрикока не обладал ни исполнительной, ни судебной властью. Он только устанавливал факт нарушения правопорядка и докладывал об этом Сапа Инке. В распоряжении Токрикоки находились всевидящие чиновники более низкого ранга, о которых вы подробнее узнаете чуть ниже.
Представителем исполнительной власти, или «судебным приставом» (как его называли на свой манер испанцы), был Инкап Камачинан Уатайкамайок (Слуга Инки, которому поручено схватить арестованного). Он также располагал соответствующей иерархией чиновников.
При особе правителя состоял главный «информатор и шпион Инки», круг обязанностей которого, очевидно, был столь широк, что уточнять их не имеет смысла. Был у Сапа Инки и свой «личный секретарь». Судя по всему, он занимал ключевые позиции в системе управления Тауантинсуйю. Ибо этот инка имел непосредственное отношение к «имперской» статистике. Еще один родственник правителя занимал должность, которая называлась Уикса Камаскаконас — что-то вроде «Ученого брата». Возможно, это была не только должность, и так именовали близких Великому Инке людей, пользовавшихся его особым доверием.
Преемника (ауки) «император» выбирал из своих законных сыновой. Выбор необязательно должен был пасть на первенца — наследником становился наиболее способный к управлению государством, по мнению… самого Инки. На практике выбор зависел от расстановки сил в клане инков и ловкости возможных претендентов. Последних было более чем достаточно, ибо каждый правитель считал своим первейшим долгом оставить после себя как можно больше наследников мужского пола, законных и незаконных (т. е. от наложниц), чтобы укрепить ими государственный аппарат «империи». Так, только три последних Великих Инки имели каждый не менее, если не более… 400 (!) сыновей и дочерей… Вокруг престола кипели потаенные страсти, составлялись хитроумнейшие заговоры. И нередко именно дворцовые интриги открывали путь к власти. Полагают, что знаменитый Тупак Юпанки стал «императором» против воли своего отца — легендарного Пачакути — благодаря поддержке жрецов с побережья.
Будущий Инка готовился к своей должности в кругу ученых, жрецов и военных. Его обучали управлять государством, в котором война играла огромную роль. Ему необходимо было хорошо разбираться в военном деле, начиная от изготовления, ремонта оружия и обмундирования и кончая полководческим искусством. С раннего возраста, еще подростками, «принцы»-наследники участвовали в походах и сражениях своих отцов, постигая премудрость военного ремесла. Известно, что Тупак Юпанки и даже бастард Атауальпа, рано проявившие недюжинные полководческие способности, в весьма юном возрасте командовали войсками, и им поручались ответственные боевые операции (правда, под контролем многоопытных в ратном деле дядей-полководцев).
Иногда старые правители, устав от государственных дел, назначали преемника еще при жизни, а сами удалялись на покой, устраняясь от управления государством. Новый правитель наследовал лишь трон, а все имущество отца передавалось его многочисленным детям и женам. Новый Инка возводил собственный дворец, где восседал на богато украшенном золотом и драгоценными камнями, например изумрудами, троне. Короной Инке служила повязка — льяута из красных шерстяных нитей с перьями очень редкой священной птицы коринкэнкэ (или корэкэнкэ), причем наследник носил повязку желтого цвета. Со времен Пачакути льяута стала украшаться золотом и изумрудами. Обычно прави-голь ходил в одежде того же покроя, что и его подданные, но сшита она была из мягкой, как шел к, шерстяной материи кумби, сотканной девушками из «монастырей невест солнца». Его одежда, как и одежда других инков, не имела карманов, зато отличалась ярко раскрашенными геометрическими фигурами. Помимо верховных правителей, орнаментированную одежду могли носить лишь выдающиеся воины либо крупные военачальники, надевавшие туники с шахматным узором и треугольником вверху.
За рационом и диетой Инки следил придворный лекарь и диетолог — вилькакама. Он лично дегустировал блюда, подававшиеся на стол правителя. Пищу Инке готовили только жены и наложницы. Еду они ему подавали на золотой посуде, а остатки со стола Божественного торжественно сжигали.
Привилегия прислуживать владыке была столь почетной и вызывала среди его женщин столь острую зависть, что все они сменялись через каждые 7—10 дней, чтобы каждая из многочисленных представительниц его гарема имела возможность услужить своему господину. Наряду с обязанностями, вполне для нас понятными, в частности интимными, были и такие, которые нам сегодня представляются противоестественными. Например, единственной обязанностью одной из «особ особо приближенных к особе «императора», было подбирать волосы, падавшие с головы Инки. «Дежурная» должна была подобрать все упавшие волоски и затем… съесть их, чтобы враги Божественного не могли ими завладеть и использовать для колдовства. Были у «дам» и другие, столь «неаппетитные» обязанности, что о них лучше умолчать ради приличия…
Некоторые Инки, особенно Тупак Юпанки, много путешествовали, В основном в путь отправлялись на носилках из ценных пород дерева, блестевших золотой отделкой, — киспиранпа. (На войне использовали красные носилки — пилькоранпа.) Их обслуживал особый отряд профессиональных носильщиков императорских носилок. Ничего другого эти носильщики делать не умели[61]. Помимо аристократической свиты, августейшего «императора» окружали танцовщицы, музыканты, шуты и карлики, развлекавшие его.
Обычно у Инки была лишь одна законная жена, ею становилась его родная сестра. (Вопреки представлениям и опыту, существовавшим в Европе, в Тауантинсуйю от таких кровосмесительных браков рождались здоровые дети.) Вместе с тем он имел сотни, а то и тысячи наложниц, а также юных девственниц из «монастырей невест солнца».
Когда Инка умирал, его тело бальзамировали с помощью набора определенных трав, достигая при этом поразительного результата: усопший монарх выглядел словно живой. (Секрет высушивания до сих пор до конца нам неизвестен.) Мумию Инки сначала оставляли в его дворце, который превращался в заупокойный храм усопшего «императора», а позднее обычно переносили в главный храм инков — Храм Солнца (Кориканчу), находившийся в столице Куско. Мумию усаживали на трон из литого золота. По некоторым преданиям, рядом с ним устанавливали золотую статую почившего Инки в натуральную величину Впоследствии эти золотые статуи, очевидно, стали добычей испанских завоевателей.
Особое положение при дворе Инки занимала его многочисленная родня — столичная аристократия, к началу испанского завоевания насчитывавшая более 500 человек. Вероятно, эта цифра могла быть больше, если бы не жестокая братоубийственная война за престол между Уаскаром и Атауальпой, унесшая жизни многих представителей «королевской» крови и кусканской аристократии. Инкская знать жила в домах из шлифованного камня, пользовалась для своего передвижения паланкинами, носила одежды из дорогой и красивой ткани кумби, секрет выделки ко-юрой сегодня утрачен, и огромные ушные вставки-серьги из золота, отверстия для которых прокалывал сам Инка. За эти вставки-серьги, растягивавшие мочки ушей, испанцы называли знатных инков орехонами (от испанского «ореха» — ухо). Обычно придворная аристократия проводила время в военных походах (для военной знати это была реальная возможность продвинуться по службе и разбогатеть) или в празднествах, пирах и развлечениях при дворе Инки. Она, считавшая себя прямыми потомками легендарного первого Инки Манко Капака и других инкских монархов, снимала самые высокие должности в государстве. Из ее рядов походили сановники, высшие военачальники, наместники областей и крупных районов, руководители жречества, амауты (жрецы-философы) и т. д.
В сельских общинах (айлью) покоренных инками племен в мирное время. всем руководили кураки — выделившаяся родознать, провинциальная аристократия. Во время ведения военных действий власть сосредотачивалась в руках военного предводителя — синчи. Куракам вменялось на какое-то время посылать своих сыновей в качестве почетных заложников в Куско, где подростки усваивали образ жизни, обычаи и мировоззрение инков. «Просветившись», они обычно возвращались на родину. Если курака имел несколько наследников, предпочтение после его смерти отдавалось прошедшему курс обучения в Куско. Курака был обязан регулярно посещать столицу чтобы сообщать о состоянии дел в его землях. Действия курак контролировались инкскими наместниками. Инки проявляли много терпения и сил, чтобы привлечь курак на свою сторону и тем самым укрепить свое господство. Вот почему слой курак был довольно многочисленным. С одной стороны, в большинстве случаев кураки были объективно заинтересованы в подчинении инкской деспотии, которая, используя свою огромную силу, обеспечивала им более устойчивое положение, нежели положение выборного и сменяемого вождя родовой общины или племени. С другой стороны, хотя перед отдельными кураками и членами их семей и открывалась перспектива занять высокие посты (заметим, что куракой по происхождению был Чилько-Чим — одни из лучших военачальников последних верховных правителей инков — Уайна Капака и Атауальпы), перечень этих постов был ограничен. Во многом именно поэтому верноподданнические настроения провинциальной знати были весьма обманчивы. При первом удачном случае кураки старались избавиться от зависимости. С появлением испанцев часть курак расчетливо перешла на их сторону, надеясь либо добиться самостоятельности, либо обеспечить себе привилегированное положение при новой власти.
Над кураками, обычно занимавшими низшие ступени сложной системы инкской администрации, стояли так называемые инки по привилегии. Те, кто как награду за свою верность инкам получили право на особый прокол ушной раковины, а также право называть себя инками. Инками по привилегии становились вожди племен, которые переходили на сторону инков во время войн, а также лица, оказавшие Верховному Инке, инкским сановникам или инкской армии существенные услуги, В основном инки по привилегии занимали посты контролеров при куоаках, а также более высокие административные, армейские и жреческие должности.
Огромную роль в управлении гигантской «империей» играли чиновники-администраторы и сановники разных рангов, освобожденные от тяжелого физического труда и повинностей. Сегодня их назвали бы бюрократическим аппаратом, хорошо отлаженным и умело приспособленным для эксплуатации населения «империи». Например, серьезную роль в четком функционировании государственной системы инков играли разъездные ревизоры, которые были «глазами и ушами Инки». Они периодически объезжали всю «империю», наблюдая за поведением чиновников в качестве личных представителей Инки, о чем свидетельствовал «имперский знак» — маскапайча. Ревизоры были Облечены полномочиями для расследования жалоб, лишения должностных лиц их постов, наложения санкций, принятия решений и т. п. Приезд такой сановной фигуры, по всей видимости, должен был повергать чиновников в трепет, особенно в тех случаях, когда он был неожиданным — как в знаменитой последней сцене гоголевского «Ревизора»…
Простой народ в Тауантинсуйю фактически находился в зависимом положении: большая часть общинников-крестьян (пурех) в возрасте от 25 до 50 лет, помимо постоянных сельскохозяйственных работ, периодически мобилизовывалась на принудительную службу или работу: войну, строительство каналов, дорог, мостов, дворцов, крепостей, храмов и т. п. Они были обязаны трудиться с утра до ночи (причем работали и дети, даже 5-6-летние), а питаться разрешалось лишь дважды в день — рано утром и на заходе солнца. Также строго было лимитировано использование одежды, украшений, мебели и т. п., ограничивалась личная свобода. Без разрешения властей общинник не мог выти за пределы общины. Разумеется, общинников не клеймили, но зато в каждой местности рядовые тауантинсуйцы обязаны были иметь отличительные знаки, отсутствие которых каралось смертью. Все, что предписывалось пурехам, строжайше контролировалось властями.
Одежда простого народа была весьма однообразной. Мужчины носили короткие, до колен штаны, служившие одновременно признаком зрелости. Надевали они и рубашки без рукавов. На женщинах были длинные, до пят, шерстяные платья, которые надевали через голову и стягивали под грудью широким, красиво украшенным поясом. Никаких фривольностей в женской одежде не допускалось, тем более обнажения отдельных наиболее пикантных частей тела. В холодную погоду мужчины (а порой и женщины) носили длинные теплые шерстяные плащи. Представители обоих полов обувались в сандалии из шкур и шерсти лам либо волокон агавы. Жители отдельных областей Тауантинсуйю, а также индейцы разных племен отличались друг от друга не столько одеждой, сколько головным убором.
Многочисленные работники, обслуживавшие инкскую знать, подразделялись на несколько категорий: яиакона (янакуна), акльякона (акльякуна или аклья), камайок и митмак (митмае).
Янакона называли мужчин, служивших на различных должностях у аристократии и в храмах. Нередко янакона добивались существенного повышения по службе, вплоть до должностей управляющих районами и областями. Именно янакона был назначен Инкой Уайна Капаком руководить завоеванной областью Чачапояс. Точная численность янакона неизвестна, но их было много, очень много. К моменту прихода в Перу испанцев вод-ном только городе Кахамарка насчитывалось несколько тысяч янакона. Больше всего янакона было в Куско и его окрестностях.
Будущих акльякона ежегодно набирали в провинциях, обучая в женских «монастырях» прядению, ткачеству, ковровому делу, кулинарному искусству, стирке, уборке и другим бытовым ремеслам. Акльякона чаще всего становились служанками кус-канских аристократок, т_е. челядью. Как правило, мужчин-янакона женили на работницах-акльякона, причем независимо от их семейного положения. Случалось, акльякона входила в дом мужа очередной (второй или третьей) женой. Характерно, что браки заключались довольно поздно: мужчины женились с 24 лет, женщины выходили замуж с 18 лет.
Камайок — работники, владевшие какой-нибудь редкой профессией (медеплавильщики, специалисты по выращиванию наркотика коки, ювелиры, толкователи «узелкового письма» — кипу и др.). Обычно они состояли на довольствии у государства. Лучших мастеров-специалистов собирали со всей «империи» и переселяли в особые кварталы города Куско. Здесь они обслуживал и Инку и придворную знать, получая пропитание и одежду со двора Инки.
Митмаком («переселенцами») называли крестьян, насильно переселенных из центральных районов государства в пограничные, на земли покоренного местного населения, угнанного на противоположный конем «империи». В результате присоединенные окраинные земли весьма скоро утрачивали свой самобытный характер, становясь неотъемлемыми частями великой «империи», а коренные жители завоеванных стран в новой среде быстрее приспосабливались к ее жизненному и хозяйственному укладу. Депортацией народов инки владели мастерски. Считается, что в Тауантинсуйю почти не сохранилось мест с коренным населением. Например, труд митмак использовался в особо благоприятных для выращивания кукурузы условиях долины Кочабамбы. Здесь «император» Уайна Капак устроил главную житницу своей армии. Основная часть местных жителей была депортирована, а взамен переселено около 14 тыс. митмак. Периодически большую их часть заменяли новыми переселенцами, чтобы не допустить восстаний. С этой же целью депортировали лишь небольшие группы людей из разных уголков страны, т. е. из разных племен. Каждые 100 семей были одной народности, но в каждую тысячу уже входили семьи различных племен. Подобная мудрая политика почти исключала угрозу восстаний митмак. Именно на этих переселенцев обычно ложились тяготы принудительных работ, поборов и чаще других «раздаривали» в качестве янакона.
Подобные переселения преследовали еще несколько важных целей: удаление населения из густо населенных областей или районов; перемещение избыточной рабочей силы на «целинные» земли; сосредоточение работников на особо важных государственных стройках. И все же основная задача — превратить всю «империю» в гигантский котел, содержимое которого размешивалось бы в столице инков, Куско.
В Тауантинсуйю имелась совершенно особая категория населения, чье положение в обществе определить очень сложно, — это «невесты солнца», или «избранные девственницы». Отбирались они по всей «империи» среди самых красивых девушек, при этом их происхождение не имело значения. Главным критерием выбора была исключительно красота. В каждой провинции, в каждом крупном селении строили дома или «монастыри» для «невест солнца», которые им запрещалось покидать под страхом сурового наказания. Самым почетным «домом девственниц» считался кусканский, предназначенный только для представительниц «императорской» семьи: родных сестер, теток, дочерей, племянниц Божественного Инки. Здесь, разумеется, красота уже не была главным критерием. Даже взгляд, брошенный на кусканских «невест солнца», расценивался как омерзительнейшая гнусность, святотатство для любого мужчины, кроме Великого Инки, конечно. Все остальные «дома девственниц» поставляли обученных пению, танцам, игре на музыкальных инструментах и, разумеется, эротике наложниц для инкской знати.
Наложницами из этих домов «император» одаривал наиболее отличившихся вассалов, военачальников или сановников, и такая награда была особенно почетной. В Тауантинсуйю обладать «невестами солнца» считалось престижным, тем более если они получены из «императорских» рук. Особой монаршей милости удостаивался тот, кто получал в жены или наложницы девственницу-бастардку «царской» крови, т. е. побочную дочь самого Инки. Счастливцу открывались двери в высшие слои столичной аристократии. Обычаю дарить знатных женщин родственникам, друзьям и союзникам следовала и кусканская знать.
Жестокое наказание ожидало мужчин (особенно из простонародья), не по праву овладевшими девственницами из домов «невест солнца» либо той, которая еще только лишь должна была стать «невестой солнца». Саму бывшую девственницу заживо закапывали в землю. Ее насильника или сожителя (что серьезно отягчало преступление) казнили (приемы умерщвления варьировались в зависимости от обстоятельств), а заодно казнили и всю его семью. Если девственности лишалась «невеста солнца» из кусканского дома, то убивал и не только всех родственников, соседей и жителей селения сластолюбца, включая кураку, но и весь… скот, уничтожали даже растения! Селение разрушали, засыпали камнями, а то место, где оно находилось, считалось проклятым не только для людей, но и для скота и растений. Подобная жестокость в пресечении попыток черни посягать на исключительные привилегии знати рассматривалась как вынужденная мера. (Вместе с тем это вовсе не означает отсутствия у инков проституции — публичных женщин, или пампайрун, чьими услугами мог воспользоваться любой смертный.)
Предполагается, что в домах «невест солнца» могли находиться десятки тысяч женщин! В знак того, что они стоят в услужении у самого Солнца (Инки), эти «послушницы» носили белые одеяния, а на голове особое покрывало. Когда Инка путешествовал, а иногда это длилось годами, везде, где он ночевал, для него находили прекрасных «избранных девственниц». Услужливые вассалы из местной знати старались не упустить счастливой возможности отличиться на службе, предоставив девственниц для любовных утех и ближайшим родственникам Инки, а их в свите бывала не одна сотня. Вообще, сбор подати в виде девственниц был обычным явлением в Тауантинсуйю. Случалось, удачно, вовремя поданная Сапа Инке девственница возносила своих родственников вверх по иерархической лестнице инкской «империи».
Сотни и тысячи удостоившихся высочайшей почести оказаться наложницей Инки обретали наивысшее (после тех, в ком текла «царская» кровь) положение при дворе, особенно если они рожали ребенка, тем более мальчика. (Считают, что каждый Сапа Инка имел несколько сотен побочных детей, т. е. бастардов, обоих полов.) Такие девственницы становились придворными дамами или служанками самой «императрицы». Выйдя «в отставку», они возвращались на родину, где получали поместья и жили, окруженные вниманием и почитанием как бывшие жены Инки. Но такая судьба ожидала все же немногих. Большинство «невест солнца», оказавшись невостребованными, оставались в «домах девственниц» надолго, порой до конца жизни. Здесь они с утра до ночи ткали и шили одежду для Инки, его многочисленного двора и всей знати «империи». Кусканские девственницы «одевали» только Великого Инку и его родственников. Сшитая ими из ткани кумби (ворсистый материал, похожий на бархат) одежда считалась исключительной роскошью, и одаривание ею рассматривалось как знак великой милости, ведь в кусканском доме «невест солнца» трудились многочисленные чистокровные «принцессы».
В Тауантинсуйю среди простонародья браки заключались одновременно по всей стране, один или два раза в год, церемония имела строго организованный характер. Брачный возраст (для девушек — не ранее 18–20 лет, а для мужчин — 24 года) строжайше соблюдался, чтобы брак не превращался «в ребячество». Подбор будущей семейной пары происходил публично и в присутствии властей. Однако для вступления в брак все же требовалось согласие родителей, и, видимо, учитывались личные симпатии жениха и невесты. Если мужчина старше 25 лет не мог сделать окончательный выбор, то это делал за него курака. Он же выступал судьей, если у девушки оказывалось несколько претендентов. Брак между молодыми людьми из разных провинций и даже селений (общин) категорически запрещался. Запрещалось заключать браки между здоровыми гражданами страны и больными или калеками (немой мог взять в жены лишь немую, слепой — только слепую и т. д.).
Когда женщина выходила замуж, ее социальное положение менялось в соответствии с общественным положением мужа. Вдове не разрешалось снова выходить замуж и тем более сожительствовать вне брака. У инков запрещались аборты (тайно их делали с помощью жесткого и энергичного массажа плода и различных снадобий). Деторождение рассматривалось как дело высочайшей государственной важности. Это нашло отражение в их экономической политике: на каждого новорожденного сына семье полагался дополнительный надел земли, а на дочь только половина. Таким образом, инки применяли поощряющую систему распределения земли, чем обеспечивали широкое воспроизводство населения.
За аборт женщину наказывали 200 плетьми (если убитый плод был девочкой) или казнили (если погибал будущий работник и воин «империи»). Любопытно, но в отличие от европейцев инки считали девственность не достоинством, а скорее недостатком, так как существовало мнение, что девственницами оставались только те девушки, которые никому не приглянулись…
Совершенно особой категорией населения в Тауантинсуйю было мужское потомство знати и самого Инки от наложниц-девственниц — побочные сыновья-бастарды. Бастард умершего Великого Инки по отцу был братом правившего Сапа Инки. Таких «братьев» у Сапа Инки нередко насчитывалось более 100, но никто из них не имел права даже заговорить с братом-«императором». В жилах всех бастардов текла священная кровь божественного «императора», ее нужно было как можно больше «раздаривать» простым смертным. Все инки, начиная с самого Сапа Инки, прилежно и успешно этим занимались, и количество незаконнорожденных сыновей постоянно росло. Казалось, должно расти и число потенциальных Агауальп (бунтарей, незаконно претендующие на престол), а объединившись, они могли произвести государственный переворот?! Этого не происходило и вот почему. По матери они все принадлежали к разным, иногда враждебные родам и народам, а значит, единство и согласие между ними исключались. Таким образом, Инки, очевидно, полагали, что, производя на свет побочных детей-полукровок, они улучшают «породу» людей и окружают себя прослойкой по-родственному преданного населения.
Случай с бастардом Атауальпой, оказавшимся на престоле, уникальный. Обычно у бастардов была другая судьба. Особенно высокие должностей они не получали, зато составляли средний командный состав в армии. Это была та прекрасно обученная, тренированная родственная прослойка профессионалов в войсках, которая обеспечивала благонадежность и преданность армии «императору». Очевидно, из них формировалась «преторианская» гвардия Божественного Инки. Она играла немаловажную роль в дворцовых интригах и определении степени законности претендентов на роль Сапа Инки. Но она использовалась не только в дворцовых переворотах, одной из ее первейших задач было исключительно жестокое подавление всякого рода мятежей и восстаний. Чаще всего «бастарды не испытывали в своей военной карьере взлетов, но и не падали вниз. В редких случаях личный подвиг и героизм или симпатии августейшего отца-«императора» возвышали их над остальными.
Мятежный Атауальпа считался любимцем отца Уайна Капака и его «лейб-гвардейских» офицеров. Рано проявив недюжинные военные дарования, он почти все детство и отрочество провел в армии (своего рода инкский Германик или Калигула). В последние годы правления его отец вообще отходит отдел войны, перепоручая их… бастарду Атауальпе! (Не отсюда ли происходит такая незыблемая уверенность этого безусловно одаренного незаконнорожденного «принца» в обоснованности его претензий на корону Тауантинсуйю?) В трагический момент борьбы за отцовский престол боготворившие его отборные инкские «легионы» и преданные ему с детства лучшие военачальники Кискис и Чилько-Чим пошли за ним, решив тем самым исход страшной братоубийственной войны.
Дети бастардов относились к категории населения, не принадлежащей ни к правящему, ни к эксплуатируемому классу. Они занимали как бы промежуточное положение. После прихода к власти нечистокровного инки — бастарда Атауальпы (родом из северной столицы Тауантинсуйю — Кито) — бастарды от аристократии этого города заняли ведущее положение при дворе нового «императора». Если бы не конкиста, они могли бы отстранить клан инков от управления «империей». Тем более что Атауальпа зверски казнил множество инков «царской» крови и кусканской придворной знати — от мала до велика…
Землю засевали каждый год и обрабатывали лопатами (чакитальями) и мотыгами (лампами) из твердых пород дерева, рабочий край лопаты был бронзовым. Как и все народы древней Америки, инки не знали тягловых животных и поля обрабатывали вручную. В поле выходили и мужчины и женщины. Они возделывали около 100 видов растений (от хлопчатника и тыквы до ананаса и банана), при этом в каждой местности выращивали только те растения, которые давали здесь наибольший урожай. Основными культурами были 250 сортов (белый, желтый, розовый, коричневый, черный и др.) картофеля (папа) и шесть сортов кукурузы (сара). В отличие от мезоамериканских индейцев-земледельцев, инки не заламывали початков, не оставляли стебли на поле, а выносили их вязанками.
Из одного сорта кукурузы делали пиво — чичу, другой сорт поджаривали, еще один шел на приготовление каши, и, наконец, инкам была известна и особая, сладкая кукуруза. Пиво готовили весьма своеобразно. Кукурузные зерна тщательно пережевывали и полученную пасту сплевывали в кувшины с теплой водой. Слюна превращала крахмал в сахар, что способствовало лучшей ферментации, Кувшины плотно закупоривали и хранили под землей, чтобы на них: постоянно воздействовала одна и та же плюсовая температура — Через день-два чича была готова к употреблению. Процесс изготовления пива не требовал особых физических усилий, поэтому в основном этим занимались старики и инвалиды.
Инки применяли оригинальный способ обработки картофеля для длительного хранения. Его клали на 3—15 суток на расстеленную солому. Когда он промерзал, клубни покрывали соломой и осторожно и мягко давили, отжимая лишнюю жидкость. Потом сушили на солнце, получая крахмал. Этот процесс повторялся неоднократно, чтобы выгнать из клубней как можно больше влаги. Потом женщины их тщательно мыли для удаления горького привкуса и окончательно отжимали босыми ногами. Такой замороженный картофель — чуньу долго был съедобен, в течение нескольких (чуть ли не 10!) лет.
Чрезвычайно важную роль в жизни Тауантинсуйю играл выращиваемый на специальных плантациях верховного правителя наркотик — кока, он был предметом роскоши. Небольшой мешочек с листьями коки — чуспа — был поистине королевским подарков, знаком особого расположения Инки. Из рядовых жителей Тауантинсуйю определенное количество листьев коки имели право получать лишь представители инкской почтовой службы и шахтеры. Кроме того, коку применяли как очень эффективное обезболивающее средство в медицине. Когда индейцы жевали коку, они обычно добавляли в пучки высушенных листьев известь, которая ускоряла выделение алкалоида, т. е. кокаина. Тот, свою очередь, из желудка попадал в кровеносную систему. Кока заглушала чувство голода и жажды, снимала усталость и не давала замерзнуть в суровых условиях Андских гор. Вот почему кока, как писал индейско-испанский хронист Гарсиласо де ла Вега, представляла собой для инков куда большую ценность, чем драгоценные камни, серебро и золото.
Табак не курили, а нюхали.
В горах поля удобряли пометом домашних животных — лам и альпаку, и превращенными в порошок человеческими фекалиями, а на побережье покоренные инками народы использовали преимущественно гуано или мелкую рыбу, сардину, которая в изобилии водилась в прибрежных водах. Это удобрение использовалось главным образом при устройстве так называемых «дыр», или «ям». Их сооружали в песчаных, лишенных воды местностях, преимущественно на южном побережье Перу, таким образом: грунт копали до того слоя почвы, который орошался подземной влагой, затем в яму (иногда 6–7 м глубиной) укладывали сверху толстый слой рыбы. Когда рыба перегнивала, образовывалась рыхлая, чрезвычайно плодородная земля, пригодная для возделывания самых разнообразных растений. Чтобы оберечь участок от песчаных заносов и от дождевых вод, которые могли превратить «яму» в пруд, края его обносили высокой стеной из камней или необожженного кирпича. Площадь «ям» доходила иногда до одной трети гектара.
Вся земля в Тауантинсуйю была разделена натри части. Одна принадлежала «божественному солнцу» (доход с нее шел на содержание многочисленных храмов и жречества), другая — государству и Инке, и, наконец, доход с третьей части, называвшейся гулу, оставался земледельцам. В среднем площадь тупу составляла около 2700 кв. м. Обработка полей начиналась в августе. По преданию, сельскохозяйственный сезон открывал сам Инка на поле правителя в Куско ударом золотой мотыги.
Скотоводство. В отличие от народов Центральной Америки, инки более активно занимались животноводством. Правда, они были не единственными, а лишь наиболее опытными скотоводами в Андах. Из всех доколумбовых народов Америки инки внесли самый большой вклад в развитие этой отрасли хозяйства. Инки, как и их предшественники, разводили лам и альпаку (в основном в провинции Кольясуйю), главным образом, ради кожи и шерсти. Последняя шла на изготовление тканей, которые использовали не только в прямом назначении (мешки, плащи, одежда и т. п.), они обладали ритуальной, престижной ценностью: их сжигали б честь богов во время торжественных праздников или накапливали в гигантских количествах на складах. Молоко лам в пищу не использовалось. Их мясом пихались» по праздникам (кстати, только по праздникам разрешалось есть какое-либо свежее мясо), а пометом удобряли поля. Высушенный навоз лам и альпаку использовали для отопления домов и приготовления пищи. Стада этих животных были огромны, некоторые достигали 100 000 голов. Пасли их дети, а когда поголовье достигал о определенного количества, назначался взрослый пастух. Чуньу и ломтики сушеного мяса были основной пищей инкской армии во время войны. Обычно лам использовали как вьючных животных (колесного транспорта у инков не было), на которых перевозили груз не более 40 кг и на расстояние около 20 км. Альпаку и вовсе были слишком малы и слабосильны для перевозки каких-либо грузов.
Стада лам, как и земля, были разделены между тремя владельцами — «божественным солнцем», Никой и народом. По мнению ученых, «божественному солнцу», а скорее всего жрецам храмов солнца, принадлежало около миллиона лам. Животные настолько вошли в быт местных жителей, что ни один праздник, ни одно жертвоприношение не обходилось без ламы или альпаки. в фундамент жилищ как символ благополучия замуровывался эмбрион этих животных. Породистые белые ламы, которых держали у себя Великие Инки, особо ценились за свою красоту, считались символом «императорской» власти и порой при носились в жертву во время особо важных ритуалов. Из домашних птиц разводили одну из разновидностей уток.
Животных собирали в загоны, большую часть самцов с помощью лассо отбирали на убой, самок с детенышами отпускали, при этом гуанако и особенно викуний, отличавшихся короткой, желто-коричневой шерстью превосходного качества, предварительно стригли. Получаемая из этой шерсти ткань шла исключительно на изготовление одежды для знати. Мясо забитых животных сушили (вялили) — в таком виде оно называлось чарки, и в течение четырех лет распределяли среди жителей той провинции, где проходила охота. За одну чаку забивали несколько тысяч голов дичи. Часть добычи отдавали на военные нужды.
Однозначно объяснить причины таких ограничений сложно. Возможно, в условиях большой плотности населения при отсутствии ограничений на охоту крупные животные давным-давно были бы истреблены. И вероятно, облавные охоты были наиболее рациональным способом использования ресурсов дикой фауны. С оленями, викуньями и гуанако поступали фактически так же, как с домашним скотом — их даже подсчитывали; в отдельных угодьях поголовье превышало двадцать, тридцать и сорок тысяч. Счет велся по видам, а внутри вида — по окрасу животного.
Вместе с тем такие ограничения в охоте могли иметь религиозный характер. Возможно, охоту на оленей устраивали накануне праздника очистки оросительных каналов, полагая, что предки, «посещавшие» в эти дни землю, желали вкусить именно оленины, а не мяса домашних лам. Очевидно, такой обычай зародился еще в древние времена, когда перуанцы не занимались скотоводством и дикие олени были главным источником мясной пищи.
Точных сведений о том, что инки сами активно занимались речным и морским рыболовством, нет, известно лишь, что они обычно ловили креветок и крабов, а в высокогорном озере Титикака очень жирную рыбу учи.
Инкские столяры-умельцы использовали много пород деревьев для разных изделий — от дверных и оконных рам и мебели, в частности, стульев со спинками — тиана, до шкатулок и резных безделушек.
Для инкской керамики типичны большие сосуды, сужающиеся на конце, названные позднее европейцами арибаллами за их сходство с греческими амфорами. Кубки-керо обычно изготовлялись из раскрашенного дерева.
Горное дело и металлургия были наиболее развитыми ремеслами инков, и этому, несомненно, способствовали богатейшие запасы металлических руд в Андах. В большом количестве инки добывали медь, олово, свиней, золото и особенно серебро. В основное золото не добывали в шахтах, как серебро, а намывали в лотках, собирали в самородках или в виде золотой пыли. Кузнечные мехи и домны инкам не были знакомы. Они достигали нужной температуры плавки (больше 1000 градусов) в специальных печах, продуваемых потоками воздуха, т. е. «ветряных плавильных течах». Там, где это было невозможно из-за отсутствия сильных воздушных потоков, применялось искусственное дутье из медных трубок длиной 45 см и более. Такие трубки закрывались с одной стороны, оставалось только небольшое отверстие для увеличения тяги. Обычно несколько подобных трубок (от 8 до 12) располагали вокруг правильной печи для максимально сильного раздувания бушующего в ней огня. Из меди, олова и свинца получали бронзу, которую использовали для изготовления оружия, в частности наверший для боевых палиц макан — главного оружия инков. Из бронзы делали также различные орудия труда, необходимые при строительстве и прокладке оросительных каналов. Предполагают, что инкские мастера знали даже холодную обработку гематитного железа и были на пути к тому, чтобы начать плавку черных металлов.
Высокого уровня развития достигло и ткачество. Инки шили одежду из шерсти и хлопка (от ворсистых и толстых тканей типа бархата до легких, полупрозрачных наподобие газовых). Этим занимались женщины-акльякона, еще в детском возрасте отобранные для этого занятия и несколько лет специально обучавшиеся ему. Особым богатством и тонкостью отделки отличались вещи из ворсистого материала, похожего на бархат, — кумби, предназначавшегося для Инки и аристократии. Их изготовляли девственницы из кусканского и других привилегированных «монастырей невест солнца». В Тауантинсуйю существовал обычай сжигать часть тканей и готовых одежд в качестве жертвоприношений. На эти цели каждая семья ежегодно должна была изготовить одежду для двух человек.
Испанцы, а затем вся цивилизованная Европа были потрясены обилием драгоценных металлов в Тауантинсуйю, и о сокровищах золотого Перу слагались легенды и выдумывались небылицы. По некоторым данным, за год в стране добывалось около 172,5 т золота и 575 т серебра, и все это уходило на изготовление предметов роскоши и культа, поскольку деньги вообще отсутствовал и у инков. Благородные металлы считались у них священными: золото — «потом солнца», а серебро — «слезами луны».
По описаниям испанских хронистов Гарсиласо де ла Вега и Сьеса де Леона, в основе которых лежат рассказы инков, при Храме Солнца (Кориканче) в Куско был «Золотой сад» площадью 200х100 м. В этом саду растения, насекомые, птицы, звери и даже фигуры людей (в натуральную величину) были выполнены из золота и реже — из серебра. Так, по золотому полю с золотой травой «бродили» золотые животные и «ползали» золотые змеи с вставными глазами из драгоценных камней, жуки и ящерицы, на ветвях золотых деревьев сидели золотые птицы и бабочки. Ветерок колыхал поля золотых цветов и кукурузы. Золотые пастухи пасли 20 золотых лам, «поедавших» золотую траву, а золотые девушки собирали с золотых деревьев золотые яблоки…
Предполагают, что это уникальное произведение искусства, равного которому, вероятно, не было и не будет, создано руками угнанных из Чимора замечательных ювелиров-кудесников или их потомками. Знаменательно, что сами испанцы этого «сада» никогда не видели. Нечто подобное они успели застать только там, где впервые высадились на территории Тауантинсуйю — в его северном городе Тумбесе. В этом нет ничего странного: слава об их животном интересе к золоту пришла в Куско намного быстрее, нежели сами конкистадоры. И «Золотой сад» в Куско исчез. Исчез бесследно…
В главном зале Храма Солнца якобы был громадный (несколько метров в диаметре), литой из золота диск, украшенный крупными драгоценными камнями, в частности изумрудами. Очевидно, это было изображение бога солнца — Инти. Однако когда конкистадоры вошли в Куско, золотая святыня исчезла из храма: отступавшие инки унесли ее в последний оплот своей обороны — Вилькабамбу. Позднее изображение божества все же попало в руки испанцев, и оказалось, что описания испанских хронистов далеки от истины. Это была человекоподобная фигура с лучами, змеями и ягуарами (пумами) вокруг головы и плеч. К сожалению, следы этого уникального произведения искусства затерялись.
Стены и потолок центрального зала Храма, посвященного солнцу, были покрыты листовым золотом толщиной в 1 см, а по карнизу шла широкая (около 80 см) оправа — лента, усыпанная бирюзой и изумрудами. Почти все предметы в храме (троны усопших «императоров» с бальзамированными мумиями, чаши и пр.) изготовлены из золота, а внутреннее убранство в «часовне» луны — жены Инки — из серебра.
Не случайно некоторые исследователи называют Тауантинсуйю «империей» золота. Знаменитое «золото Инки», пропавшее бесследно и помутнившее рассудок не одной сотни сгоравших от жажды наживы конкистадоров, ищут и по сей день…
Использование ювелирами инки бирюзы и изумрудов позволяет некоторым исследователям говорить о налаженном товарообмене между жителями Анд, древнеколумбийскими народами и чуть ли не Панамы (?) и даже Мезоамерики (?), ведь на территории Тауантинсуйю этих драгоценных и полудрагоценных камней не было.
В городах рынков не существовало вообще, а население получало все им положенное с государственных складов.
Внешняя торговля также находилась под строжайшим контролем «имперской» администрации. Основная часть предметов роскоши производилась ремесленниками внутри страны: изящная глиняная посуда, сосуды и украшения из драгоценных металлов, изделия и украшения из драгоценных камней, предметы культа из драгоценных камней и металлов, ткань кумби, «чудодейственная» кока и др. Ввозимые ритуальные и дорогостоящие изделия (твердая древесина персиковой пальмы, мед, наркотики, перья тропических птиц, жемчуг, изумруды, горный хрусталь и другие ценные минералы) были той особой валютой, свободное распространение которой в «империи» каралось законом. Эти изделия распределялись среди знати и привилегированных слоев общества.
Исторически сложилось, что внешней торговлей ведали давние союзники инков: племя торговцев чиича с южного побережья Перу и жители горного Эквадора — миндале, плававшие вдоль побережья на плотах из бальсы под парусом. Они были единственными профессиональными торговцами в «империи», но все их торговые операции контролировались чиновниками Тауантинсуйю.
Солдаты инков назывались аука руна. Подготовка будущих солдат начиналась, когда им исполнялось 10 лет. В армейских лагерях под руководством воинов-профессионалов они осваивали азы воинской науки до 18 лет. С этого возраста и до 25 лет юноши служили оруженосцами, после чего становились настоящими воинами. Деление 5-тысячных, 10-тысячных и даже 40-тысячных армейских «корпусов» на маневренные отряды в 10, 50, 100, 500, 1000 и 2500 воинов давало инкам огромное преимущество перед армиями других народов. В результате со времен Пачакути инки не проиграли ни одного крупного сражения.
Обычно инкская армия размещалась не в городских казармах, а в полевых лагерях, очевидно, в полотняных палатках.
Инки обладали великолепно отлаженной и четко функционировавшей мобилизационной системой. Любая военная кампания неизменно начиналась непосредственно в Куско. По мере удаления от столицы и приближения к пограничному району, за которым лежали земли, подлежащие захвату, регулярные войска пополнялись резервистами из тех ранее покоренных «царств», мимо которых они проходили. Иными словами, если завоевание предпринималось на севере, то расположенные на севере от Куско присоединенные к Тауантинсуйю провинции, «царства» и народы поставляли Сапа Инке нужное число резервистов; на юге — южные подданные, и так по всем четырем сторонам света.
При выходе войск из Куско царил величайший порядок: бойца, во время марша вышедшего из рядов, карали… смертью. Воины шли дневными переходами, делая привалы в строго определенных местах. Их обслуживали местные жители, мужчины и женщины, помогая переносить их поклажу, поскольку жители областей и провинций, через которые походным маршем шли войска Инки, были обязаны оказывать им всяческие услуги. Принимая во внимание частоту инкских войн, можно понять, что гигантская картина передвижения огромных людских масс являлась для Таунатинсуйю рядовой повседневностью.
Военные походы приносили богатство и славу военной аристократии. Войны обеспечивали постоянную занятость многочисленных дядей, братьев, племянников и сыновей божественного «императора», не оставляя времени на попытки государственного переворота.
Инки придерживались своеобразной военной доктрины: прежде чем начать войну, они трижды предлагали добровольно, мирным путем вступить в их «империю». Только после третьего отказа начинались военные действия, Троекратная посылка послов в лагерь врага давала много информации о противнике. Послы играли роль разведчиков и вербовали информаторов как среди простого населения, так и среди военного и политического руководства соперника. Инки предпочитали тщательно подготовленную осаду крепостей внезапному набегу и открытому сражению, тем более что в основном они вели завоевательные войны. Кропотливая подготовка позволяла спланировать свои действия и наметить сроки войны.
Дальновидные инки обычно нападали на противника перед уборкой урожая маиса и картофеля, когда прошлогодние запасы уже подходили к концу. «Благородно» предупрежденный противник, вынужденный запираться в крепостях, не мог собрать урожай. А инки, наоборот, получали готовый провиант, если отступивший противник не успевал его уничтожить. Предупреждения, вроде бы дававшие отсрочку, на самом деле следовали почти одно за другим, не оставляя времени на размышления. Само высокогорье диктовало инкам такую форму ведения войны, ибо, если бы противник небольшими отрядами спрятался по ущельям, за горными перевалами, в труднодоступных пещерах, созданных природой, то перед инками встали бы неодолимые препятствия бесконечной партизанской войны.
Искусством осады инки владели в совершенстве и обязательно доводили ее до конца, не считаясь ни с какими материальными или людскими потерями. Известен случай, когда во время осады крепости Уарко, расположенной на знойном морском побережье, император Тупак Юпанки приказал соорудить рядом в горах копию Куско — город-крепость Инка Уаси (Новый Куско) для отдыха инкских воинов — жителей горных районов, непривычных к жарким и влажным условиям прибрежной долины Каиьете. Только благодаря этому инкские войска смогли осаждать крепость Уарко в течение трех (!) лет, пока ее защитники не сдались на милость победителей. Во время осады инки с помощью особых пращей забрасывали в крепость горящие куски облитой смолой руды, чтобы поджечь тростниковые крыши домов.
В открытом сражении армия инков побеждала главным образом благодаря своей численности и крайне строгой боевой дисциплине. Можно себе представить, какое действие производил грозный вид многотысячных инкских «легионов» на врагов Тауантинсуйю, численно во много раз им уступавших. Если страх перед этим нескончаемым потоком войск не обращал неприятеля в бегство, наступал черед шумовых эффектов: десятки тысяч воинов принимались кричать изо всех сил, понося противника, и трубить в боевые раковины. Если же и грозные крики не устрашали врага, начиналась битва, во время которой инки не только умело сочетали тактику фронтального наступления и фланговых обхватов с выходом в тыл и окружением врага, но и поочередное, эшелонированное введение в бой специализировавшихся на применении того или иного вида оружия военных отрядов и соединений.
Первыми вступали в бой лучники, осыпавшие неприятеля дождем стрел» (Лучниками обычно были жители восточной части «империи», считавшиеся самыми меткими стрелками.) Когда армии сближались, пращники обрушивали на врага град камней величиной о утиное яйцо[62], болеадоры — смертоносные болы[63]. И те и другие оборонялись квадратными или круглыми щитами из твердого дерева, обшитыми толстой тканью из хлопка, реже обтянутыми шкурой оленя или тапира. Лассометатели стремились набросить лассо на вражеских военачальников, выделявшихся роскошными одеяниями и оружием. (Простые солдаты доспехов не имели: им полагались лишь кожаные шлемы и сандалии.) И наконец, вступала в действие инкская тяжелая пехота в шлемах из кожи и прутьев, толстых стеганых куртках, вооруженная копьями — длинными пиками из чрезвычайно твердого дереза чунта и медными или бронзовыми топорами и двуручными булавами, маканами, с острыми каменными или металлическими шипами различной формы (чаще всего в виде шестигранной звезды, иногда оснащенной острым лезвием от топорика). Левую руку пикейщиков защищала наручня из стеганого хлопка. Исход боя решало я в рукопашной схватке, где сказывалась маневренность инкской армии, разделенной, подобно римской, на «легионы», «когорты», «манипулы», «центурии» и т. д.
Каждое крупное подразделение имело свои знамена или штандарты; по ним можно было определить, к какой местности или племени оно принадлежит. Не только в походе, но и в бою воинов Инки сопровождали музыканты. В их задачу входили моральная поддержка своих и устрашение чужих воинов. Интересная деталь: для большего устрашения противника многие индейцы Андской области Южной Америки натягивали на боевые барабаны кожу убитых врагов, а боевые флейты делали из трубчатых костей того же происхождения. Правда, сыны Солнца вроде бы не пользовались столь экзотическими и мрачными на вид музыкальными инструментами…
В горах инки умело устраивали засады, огромные ямы-ловушки и обвалы-камнепады. Этим они владели мастерски и позднее не раз наносили испанцам поражения, применяя именно такие военные приемы.
Победителей ждал в Куско «триумф», похожий на триумфы императоров Древнего Рима. С попавшими в плен военачальниками врага поступали по-разному: либо склоняли к службе на себя, как, например, предводителя чанков Анко Уальо, либо уничтожали. Подобная участь ожидала и простых военнопленных.
По преданиям, участие самого Инки в битве нередко ограничивалось ритуальным метанием в противника из золотой пращи двухкилограммовых снарядов из чистого золота[64]. Золотое вооружение «императора» было символом военной власти, и тот, кому оно передавалось, становился главнокомандующим (ало киспай). Остальные полководцы, если они были родственниками Инки, владели серебряным оружием. Командующими войсками обычно назначались дяди, братья и сыновья Сапа Инки. Наиболее прославленные полководцы времен «императоров» Уайна Капака, Уаскара и Атауальпы: Чилько-Чим, Кискис, Кисо Юпанки и др.
Долгое время считалось, что строить из многотонных каменных блоков розовато-серого гранита и так плотно подгонять их друг к другу (между блоками в стене нельзя просунуть и иглу) было под силу лишь высокоразвитой цивилизации, таинственным космическим пришельцам или другим неведомым силам. Сегодня известны карьеры, где инки вырубали блоки, и дороги, по которым их транспортировали на стройки. В каменоломнях рабочие отделяли от скалистой породы гранитные блоки, вгоняя в породу большие деревянные клинья, которые потом пропитывали водой (это заставляло дерево разбухать и помогало отколоть кусок гранита). Резчики обрабатывали блок, доводя его до нужных размеров и подготавливая к транспортировке к месту назначения.
Для Перуано-Боливийского плоскогорья типичны землетрясения, поэтому инки закладывали в основание фундамента специальный 12-угольный камень, надежно удерживающий своими четко вырубленными выемками и выступами-углами все остальные камни фундамента. Точно подогнанные друг к другу (верхнюю поверхность каждого блока делали слегка вогнутой, к ней пл отно прилегал верхний камень со слегка выпуклой нижней поверхностью), камни прочно скреплялись благодаря своему весу, а не какому-нибудь специальному цементу. Именно этим и следует объяснять особую сейсмоустойчивость построек инков. При подземных толчках блоки могли чуть приподниматься, но через секунду оказывались на прежнем месте. Храмы, дворцы и крепости инков при сильных толчках лишь покачивались, а постройки испанцев из того же камня, выломанного из инкских зданий, разваливались на глазах.
Наиболее яркие памятники архитектуры инков — монументальные крепостные сооружения: Саксахуаман, Мачу- Пикчу, Ольянтайтамбо, Пакаректампу, Пумакарка, Сучона, Кальис и Пукйо Чинтана.
Величайшее творение инкской архитектуры — царская крепость Саксахуаман, где в случае опасности укрывались горожане Куско, располагалась на горе. Вокруг нее были возведены три ярусе стен, спускавшихся уступами по горному склону. Каждая стена из отесанных блоков зеленого диоритового порфира весом от 150 до 200 т имела несколько метров в высоту и толщину и была протяженностью более 300 м. Трапециевидные ворота закрывались с помощью огромных каменных блоков. Сейчас трудно себе; представить, что это грандиозное сооружение, по сути, построено лишь при помощи мускульной силы людей. Шесть тысяч человек ежедневно доставляли огромные плиты из Майунских каменоломен, расположенных за многие километры от места постройки. Этот груз приходилось тащить волоком, без применения соответствующих средств передвижения, без колесных повозок. Однажды такая плита, прорвав канаты, похоронила под собой, по разным источникам, то ли 400, то ли 3 тыс. человек.
Саксахуаман строили десятки тысяч рабочих почти 80 лет. Пожалуй, лишь во времена египетских фараонов и при возведении Великой Китайской стены для строительства одного сооружения применялось так много рабочих рук. Начал строительство крепости Пачакути, а завершил его внук — Уайна Капак. Внутри крепости располагались три башни с подземельями и Храм праматери всех Великих Инков — Мамы Окльо, имеющий вход в виде разинутой пасти змеи. Вода в Саксахуаман поступала по подземному каналу. По преданию, крепость соединялась с Куско подземным тоннелем, выходившим в храме Кориканче. Другой потайной тоннель уходил куда-то далеко в горы. Все подземные ходы состояли из чрезвычайно запутанных лабиринтов, и без проводника в них можно было безнадежно заблудиться.
Неподалеку от Куско, в труднодоступном гористом районе, среди громадных, укрытых снеговыми шапками пиков высоких гор, между гигантскими, вселяющими ужас пропастями, над стремительной рекой Урубамбой, расположен еще один памятник дерзновенного гения инкских архитекторов — крепость Мачу-Пикчу (это ее современное название, так как древнее осталось неизвестным), тоже основанная Пачакути. Это была одна из его любимых резиденций, что-то вроде загородного дворца, построенного из огромных каменных блоков. Мачу-Пикчу — каменный остров среди сказочной зелени горных джунглей — считается одним из главных чудес древней Америки.
С этой крепостью связано множество легенд как инкского, так и колониального времени. Именно Мачу-Пикчу долгое время приписывали героическую роль последнего высокогорного оплота сопротивления инков наступавшим европейским захватчикам. В настоящее время выяснилось, что Мачу-Пикчу была заброшена инками и опустела еще до начала конкисты…
Живописные руины шедевра инкской горной архитектуры — Саксахуамана, наполовину растащенного испанскими колонизаторами на постройку собственных дворцов и католических храмов, «поэмы из камня» — Мачу-Пикчу и других крепостей до сих пор поражают воображение многочисленных туристов.
Строители, которые задумали и возвели Мачу-Пикчу, продемонстрировали высокое искусство достигать единство архитектурных сооружений с окружающей их природой. Именно в этом вся непреходящая красота этого чуда древнего зодчества. Здесь горы и дворцы сливаются в единое целое, как русло реки с ее водами или ствол дерева с ветвями. Естественный ландшафт и архитектура Мачу-Пикчу неотделимы друг от друга, составляя единое целое этого «восьмого чуда света». В этом ее подлинное совершенство, которого не смогли достичь ни просвещенные греки, ни могущественные римляне, ни расчетливые европейские градостроители мрачного и таинственного Средневековья. Бесспорно, это самый фантастический древнеиндейский город Южной Америки, так и не завоеванный европейцами, коснуться которого смогло лишь время…
Не менее впечатляет и сказочно прекрасная Ольянтайтамбо в районе Вильканота-Урубамба. Как полагают некоторые исследователи, именно с этой крепостью связана одна из древнеперуанских легенд, трогательно повествующая о верной любви полководца Ольянтая и принцессы Коси Койльур. (Подробнее об этой знаменитой инкской драме вы узнаете позже.) Цитадель большой военной крепости Ольянтайтамбо вытесана прямо в порфировой скале. Она и сейчас возвышается, как возвышалась много столетий тому назад, над стремительной рекой Вильканота (Урубамба) и вспоминает былые времена своей великой славы…
Столь же дивен и древний священный Писак, словно парящий в вышине, над клокочущей Урубамбой. В этом очень труднодоступном центре культуры Древнего Перу (Писак расположен на высоте 3018 метров над уровнем моря) сегодня редко встретишь живую душу: археологи сейчас здесь почти не работают, современные пастухи стада почти не пасут, а туристам в тягость долго карабкаться в горы пешком. Ничто не нарушает гордого одиночества этого затерянного высоко в горах совершенно особого мира. Мира седых легенд и суровых преданий Древнего Перу…
Случалось, что построенные ценой колоссальных усилий многих сотен тысяч людей подобные огромные сооружения очень быстро пустели или даже разрушались по прихоти правителей. Так, «император» Тупак Юпанки, воюя в долине Каньете, приказал построить для укрепления тыла и отдыха инкской армии целый город — Инка Уаси (площадью в квадратный километр, со складами, с дворцами, домами знати, укреплениями, ритуальными, жилыми и хозяйственными постройками). Но как только вражеская крепость Уарко пала, Инка Уаси был покинут. А вот другая похожая история: после подавления восстания индейцев куйо Инка Пачакути не только предал огню все их селения, но и велел разрушить за ненадобностью им же самим построенную на земле куйо огромную крепость-дворец Писак.
В Тауантинсуйю было не более полутора десятков крупных городов с населением 10–15 тыс. человек: Уануко Пампа, Хатун Хауха, Хатун Колья, Хатун Каньяр, Вилькас и др.
Главным инкским городам (Куско, Ольянтайтамбо и др.) свойственна правильная прямоугольная планировка кварталов. Самые крупные кварталы Куско, разделенного на два района — Верхнее и Нижнее Куско, имели в длину более 100 м. Каждый из них стоял на каменной платформе — пата, отсюда и название: Колькампата, Римакпата и т. д. Очевидно, их было больше пятнадцати. Только каменных зданий в Куско насчитывалось несколько сотен. Улицы Куско (они были шире улочек тогдашних городов Европы) вымощены каменными плитами. На огромных площадях Куско проводились массовые шествия и ритуальные праздники. На Римакпампе, например, оглашалось повеление Инки, отсюда и ее название — Говорящая площадь. На Интипампе (Площади Солнца) стоял знаменитый своим богатым убранством главный храм Тауантинсуйю, Храм Солнца — Кориканча. В центре многих крупных городов инков располагалась прямоугольная площадь, способная вместить десятки тысяч людей, с возвышением, напоминающим трибуну. Это была усна — особое место, с которого Инка должен был обращаться с молитвой к Солнцу, совершать ритуальные возлияния и руководить церемониями и парадами.
Высшая аристократия Куско и Кито жила во дворцах и в домах из тесаного камня. Жилая городская постройка представляла собой огороженную глухой стеной усадьбу (канча) из 3-8-прямоугольных одноэтажных каменных строении с чердаками и выходами на внутренний дворик. Второй этаж надстраивали очень редко. Центральный дом канчи, как правило, из одного помещения без окон, имел небольшую глиняную печь, которую топили либо высушенным навозом лам, либо хворостом. Дым отводился через крышу. Проделанные в стенах ниши обычно служили шкафами для домашней утвари. Мебели не было. Вероятно, в таких постройках жили ремесленники-камайок и янакона. По окраинам инкских городов в беспорядке размещались небольшие круглые хижины с соломенными крышами, очевидно, служившие жильем крестьянам-общинникам.
Однокомнатные дома сельских жителей были похожи на окраинные постройки инкских городов. Крестьянские семьи редко проводили время в своих хижинах, они приходили только с наступлением ночи или прячась от сильного дождя и холода. Если стояла хорошая погода, то члены семьи ели на открытом воздухе, а при Пачакути такой обычай был даже узаконен. Спали на полу хижины, иногда подстелив под себя немного соломы. Родители с детьми спали вместе под грубыми тяжелыми одеялами, почти не раздеваясь.
Кстати, у инков существовали весьма высокие стандарты гигиены, в том числе личной. Так, инки требовали, чтобы каждая женщина, хозяйка семейного очага, не только заботилась о благосостоянии семьи и обеспечивала ее правильным и регулярным питанием (2 раза в день: вскоре после рассвета, а потом за час или за два до заката солнца), но следила за чистотой одежды, домашней утвари и тел домочадцев. Если специальные инспектора приходили к выводу, что хозяйка не справляется с домашними делами, то ее могли наказать: на глазах односельчан заставляли съесть всю… грязь (!), которую выметали из ее дома. Хозяина ожидала та же участь, и вдобавок ему надо было выпить ту грязную воду, которая осталась после купания домочадцев. Такая двойная кара преследовала цель напоминать хозяину, что они с женой вместе отвечают за свой семейный очаг, что его доля ответственности значительно больше…
Чудом Куско был его водопровод: две каменные трубы Кольке Мачаквай (Серебряные змеи). Вода в них отличалась свежестью и прозрачностью, а трубы извивались как змеи. По этим каменным водопроводам чистая горная вода подавалась по обочинам городских улиц к домам жителей. Берега ручьев, протекавших по городу, были обшиты камнем. В тех местах, где они пересекали площади, их перекрывали каменными плитами, чтобы не мешали парадам и торжественным ритуальным шествиям инков.
Инкская храмовая архитектура представлена не монолитными пирамидами, характерными для мезоамериканской храмовой архитектуры, а крытыми строениями. Они удивляли не внушительными размерами, а богатейшим внутренним убранством. Эти различия в мезоамериканской и перуанской храмовой архитектуре отражают усложнение социальных отношений в «империи» инков по сравнению с более ранними государствами Южной и Центральной Америки. Древние пирамиды служили символом всей страны, правители которой сильно зависели от народной поддержки. На вершинах древних пирамид было мало места — только для небольших групп жрецов, но в церемониях и ритуалах, проводившихся у подножий пирамид, очевидно, участвовало много людей. Храмы инков, вероятно, предназначались преимущественно для священнослужителей, а простой люд допускался туда, скорее, время от времени. Право посетить храм надо было заслужить, и оно, видимо, и простолюдинами, и провинциальными кураками воспринималось как великая награда за преданность и труд.
Характерной особенностью инкской ритуальной архитектуры было использование естественных скал для тех или иных деталей архитектурного ансамбля. В каменных массивах высекались обширные площадки для жертвоприношений, сидения в виде тронов и даже целые помещения для погребений.
Главными чертами инкской архитектуры (особенно крепостной) являлись прочность зданий, простота их планов и внешнего облика и почти полное отсутствие декора. В целом архитектура инков, как и народов древнего Перу и Боливии, несмотря на чисто инженерные достижения (системы кладки, антисейсмичность зданий, ирригационные сооружения и т. п.), стояла все же ниже архитектуры народов Центральной Америки. Эстетические моменты, игравшие такую большую роль в центральноамериканской архитектуре, в древнеперуанской почти отсутствовали; здесь во главу угла был положен прагматизм и еще раз прагматизм. Неброская монументальность огромных масс великолепно обработанного строительного материала — вот что производит огромное впечатление и вызывает чувство непреходящего уважения к создателям инкской архитектуры.
По территории инкского государства с севера на юг (от Колумбии до Чили) были проложены две (в горах и по побережью) главные параллельные друг другу «императорские» дороги — «дороги Инки» (одна из них, длиной более 5 тыс. км, до начала XX в. была самой длинной в мире) и очень много небольших, соединяющихся с ними поперечных дорог, пересекающих всю страну. Их общая протяженность достигала 15–30 тыс. км. Дороги не просто дублировали друг друга, но и создавали запасные подходы к важным пунктам, чтобы при необходимости можно было стягивать войска для очередной военной кампании, равно как и атаковать эти пункты с разных сторон, если бы местные жители вздумали поднять бунт против инков.
Прибрежная «магистраль» начиналась от окаймленного пальмами залива Гуаякиль в Эквадоре, тянулась вдоль пустынного берега, минуя столицу Чимора громадный Чан-Чан, и шла дальше, мимо священного храма Пачакамак, через засушливые пустыни Наски, вплоть до чилийской реки Мауле, что неподалеку от современного Сантьяго. Горная магистраль простиралась еще дальше: она начиналась севернее Кито, шла через Кахамарку и реку Апуримак в Куско, затем поворачивала к югу и круто поднималась в горы у озера Титикака, вилась, проходя через высокогорные ущелья и перевалы Боливии, завершаясь на территории современной Аргентины у Тукумана.
Дороги в горных районах, иногда на высоте более 5 тыс. км, имели искусственно сглаженную каменистую поверхность. В пустынных районах они были вымощены каменными плитами, В болотистых джунглях строители искали наиболее твердые участки земли, соединяя их в общую магистраль. Дамбы из известняка поднимали полотно дороги над заболоченной местностью, а водопропускные сооружения обеспечивали систему необходимого дренажа. Кое-где поверхность полотна покрывалась водонепроницаемой смесью из листьев кукурузы, гальки и глины. На главных магистралях межевые столбы указывали расстояние. По самым широким участкам дорог могли проехать в ряд шесть всадников (такое измерение-сравнение сделано в колониальный период, когда там появились завезенные из Европы лошади). Значение дорог было столь велико, что у инков существовали особые смотрители и управляющие дорог. Большинство дорог построено во времена «императоров» Тупак Юпанки и его сына Уайна Капака — это были лучшие дороги доколумбовой Америки.
Качество инкских дорог приводило испанцев в изумление. Таких прекрасных дорог, отмечал покоритель Перу Франсиско Писарро, нет нигде в Европе. Очень высокую оценку дал инкским дорогам знаменитый немецкий ученый и путешественник Александр Гумбольдт, прозванный за свои бесценные исследования Нового Света человеком, вторично «открывшим» миру Америку. Он считал, что они ни в чем не уступали дорогам римлян в Италии, Франции и Испании. Более высокую оценку по тем временам трудно себе представить. По прочности инкские дороги не имели себе равных. Испанские конкистадоры многократно «испытывали» их железными подковами закованных в броню тяжелых боевых коней.
Разрушать дороги начали сами инки. Во время испанского нашествия инки, ведя партизанскую войну и отступая все дальше и дальше в горы, разрушали отдельные участки дорог, затрудняя передвижение конкистадоров. Позднее, после конкисты, испанцы для строительства католических храмов и дворцов знати добывали прекрасно вытесанные из камня квадратные и прямоугольные плиты, разбирая покрытия инкских дорог.
Любопытно, что Ф. Белаунде Терри до своего избрания в 1959 г. президентом Перу ставил задачу расширить дорожную сеть страны до той протяженности, какую она имела в Тауантинсуйю у инков. В результате направление дорог инков и современных автомобильных трасс Перу практически полностью совпадает: и инки, и современные инженеры-строители в равной степени старались идти кратчайшим и наиболее удобным путем. И все же инкские дороги порой оказываются чуть ли не вдвое короче современных, например, инкская дорога из города Хауха в город Аякучо короче современной на 110 км, а из Аякучо в город Абанкай — на 207(!) км.
Тот, кто хоть раз побывал на инкских горных дорогах, никогда не забудет потрясающего зрелища: с одной стороны, высочайшие горные хребты, растянувшиеся сотни километров, такие высокие, что кажется, будто они упираются в небо, с другой — глубокие долины и ущелья, словно достигающие центра земли. Ни войны, ни время оказались не властны над этими великолепными творениями рук человеческих. Они стояли, стоят и будут стоять века, вечно…
Утверждают, что иногда инки использовали даже канатную дорогу — своеобразный «фуникулер»: по гигантскому канату, перекинутому через пропасть или реку, перемещалась огромная плетеная корзина, вмещавшая три-четыре человека.
Через слишком широкие реки, пересекавшие дороги (когда обычный мост построить было трудно), инки переправлялись по понтонным мостам или на паромах из балок очень легкого и прочного дерева. Такие весельные паромы принимали до 50 человек и могли перевозить большие грузы. При строительстве дорог в скалах, которые невозможно было обойти, прорубали тоннель длин ой не более нескольких метров, или вырубали ступенчатые серпантины, ведущие к перевалам.
Все хранилища были цилиндрической (для хранения кукурузы не в початках, а вылущенным зерном) или прямоугольной (для картофеля и других корнеплодов) формы, хорошо проветривались и имели стоки для воды. В них обычно попадали через узкие (50 см) и низкий (около 65 см) лаз, располагавшийся на метровой высоте от пола. Их возводили группами на склонах холмов, с которых потоки дождя быстро стекали вниз. Это помогало сохранять сухими припасы, которые могли понадобиться в случае наступления голода или в пору социальных волнений.
Помимо продуктов питания, в колька хранили одеяла, сандалии, веревки, глиняные сосуды, дрова, уголь, солому и т. д. В одном лишь Уануко Пампа насчитывалось около 600 колька, а в центральной части Кочабамбы — 2400.
В основном часки обслуживали стратегическую дорогу от Кито или Томебамбы до Куско и далее до Чили и 2–3 дороги, связывавшие побережье с горами. На главных, «императорских», дорогах (например, между Куско и Кито) устраивались посты — чукпы, где всегда были наготове два бегуна: один отдыхал, а другой наблюдал за дорогой. Завидев на дороге бегуна, дежурный часки пускался ему навстречу, на ходу брал кипу (узелковое письмо) (подробнее о нем мы расскажем позже) или небольшой груз (таким образом, например, доставляли к столу Сапа Инки свежую рыбу из океана или пресноводных озер), выслушивал, от кого передается почта и кому предназначается, несколько раз повторял ее без запинки слово в слово и стремглав бежал к следующему посту. Обычно участки пробега были короткими: от 1,5 до 5 км, поэтому депеши передавались очень быстро — в среднем со скоростью 20 км/ч, т. е. 480 км в сутки (5 км часки пробегал примерно за 15 мин). Если учесть, что нередко он бежал в горах, преодолевая крутые подъемы и спуски, то результат просто выдающийся!
Дорога от Кито в Куско длиной 2000–2400 км проходила в горах с чрезвычайно сложным рельефом. Часки бежали в любую погоду, днем и ночью, через высочайшие горные перевалы, доставляя депеши из Кито в Куско (или наоборот) примерно за пять дней. Вынести такие нагрузки могли лишь специально отобранные и особо тренированные юноши, чаще всего 18–20 лет. Чтобы постоянно быть в форме, они воздерживались от излишеств в еде, напитков и женщин, т. е. вели спартанский образ жизни, и нередко использовали допинг— жевали во время бега листья наркотика коки.
Век часки был короток. «Императорский» часки с совершенно секретной депешей «императору» бежал на пределе человеческих возможностей, нередко падая замертво после передачи эстафеты другому атун часки. Очевидно, это была самая тяжелая служба в Тауантинсуйю. Провинившегося часки жестоко наказывали: ему наносили 50 ударов палкой по голове и отрубали обе ноги.
Подсчитано, что на пути от Кито до Куско эстафету последовательно передавали друг другу как минимум 375 человек, если не вдвое-втрое больше. Поэтому в основном они передавали кипу (узелковое письмо), так как устная информация, пройдя через столько людей, естественно, исказилась бы до неузнаваемости.
В особых случаях для передачи сверхсрочных сообщений часки применяли дымовую, а ночью световую сигнализацию, для чего постоянно держали наготове огонь и факелы из соломы. Извещение огнем использовалось лишь в экстренных случаях; восстание, война, стихийное бедствие и др. Цветом дыма сообщали, какое событие произошло. Сине-красный цвет означал войну. Известие, что по дистанции бежит «императорский» курьер с секретным посланием Сапа Инке, передавалось желто-бурым цветом и т. д. У атун часки на голове была особая яркая повязка с перьями, хорошо видная издалека. Благодаря световом сигнализации Велкикий Инка знал о происходящем в любом конце его «империи» уже через два-три часа.
Попытка присвоения продуктов потребления, находившихся в о€>идем пользовании или принадлежащих служителям культа, а также посягательство на производство эти продуктов рассматривались как преступление, за которое полагалось суровое наказание. Закон равно строго карал как кражи в храмах и общественные амбарах, так и поджог либо порчу мостов и дорог и самовольный перенос каменных вех, определявших границы земельных участков. Убийство также считалось тяжелым преступлением, поскольку каждый человек представлял экономическую ценность. Особо серьезными преступлениями считались убийство родителей и родных детей. Преступления против государства и религии карались крайне жестоко, вплоть до смертной казни. Из тела такого преступника делали «барабан»: потрошили живот и набивали сушеном травой. Его дом сравнивали с земле, а надел земли засыпали солью, чтобы он больше уже никогда не родил. Если преступление было совершено не по инициативе правонарушителя, а по наущению другого лица, наказанию подлежал инициатор нарушения закона, а не сам преступник.
В Тауантинсуйю существовала весьма оригинальная система наказаний. Вот лишь некоторые из них. Если знатных прелюбодеев (его и ее) казнили, то с простонародьем мужского пола поступали иначе — их только пытали и увечили крайне жестокими способами. Насильник (но не прелюбодей) мог избежать наказания, если до начала судебного разбирательства успевал жениться на своей жертве, т. е. в течение 5 дней. Муж, застигнувший свою жену с чужим мужчиной в пикантной ситуации, мог безнаказанно убить неверную. Отклонения от нормальной половой жизни в Тауантинсуйю карались сурово: участников инцеста (даже между двоюродными родственниками), гомосексуалистов, лесбиянок, педофилов и зоофилов сжигали на площадях при массовом стечении народа, дабы другим неповадно было.
Своеобразны меры воздействия на непокорную знать. Так, на провинившихся курак сбрасывали многопудовый камень. Даже если правонарушитель выживал, то до конца своей жизни он оставался калекой. Особо важных бунтарей из знати сажали в Куско в специальную тюрьму — Санкай. Там выясняли виновность предполагаемого преступника: подозреваемого бросали в подземелье-лабиринт с запутанными тоннелями и глубокими ямами, усеянными острыми как бритва камнями и заполненными различными хищниками, кондорами и ядовитыми змеями, неизвестно как уживавшимися друг с другом. Если через несколько дней подозреваемый оставался жив, его признавали невиновным. В противном случае подтверждалась его виновность. С простолюдинами поступали иначе: их вешали вниз головой, за правую ногу. Смерть наступала нескоро и была очень мучительной. Инкские судьи могли приговаривать и к другим видам наказания, например, к высылке на принудительные работы на плантациях коки, расположенных в особо жарких районах Тауантинсуйю, изгнанию, бичеванию, пыткам, забиванию камнями, сбрасыванию со скалы и т. д. Иногда дело ограничивалось лишь публичным порицанием.
В том случае если преступление совершал малолетний, наказанию подвергался его отец. Когда особо опасное преступление совершал простолюдин, наказанию подлежали все жители села: оно сравнивалось с землей, а его жителей казнили вместе с преступником. Инкский суд не принимал апелляций. Судебное разбирательство совершалось быстро и почти всегда публично. В качестве свидетелей вызывались только мужчины, поскольку женщина считалась существом от природы лживым и недостойным доверия.
В целом законы Тауантинсуйю были весьма строгими, зачастую драконовскими, но правитель огромной «империи» Инка Пачакути любил говаривать:
«…первое, что подданные должны неукоснительно соблюдать и выполнять, — это законы своих монархов».
Пантеон инков составляла группа небесных богов: боги солнца, грома и луны и божества созвездия Плеяды. Боги солнца и грома, в свою очередь, были трилики. Бог солнца Инти, тройственный в едином лике (господин-солнце, сын-солнце и брат-солнце), появлялся в виде солнечного диска. Бог грома, тесно связанный с солнечным светом, также имел три ипостаси: «копье света» — молния, «луч солнца» — гром и молния и Млечный Путь, или созвездие Южного Креста, бог-громовник, разбивая камнем из своей пращи небесный сосуд с водой, посылал дождь. Луна была преимущественно женским божеством, и ей отводилась роль сестры и жены солнца. Верховный Инка считался сыном солнца и его представителем на земле. Каких-либо мифов о происхождении самого солнца, подобных, например, мезоамериканским, до нас не дошло.
По преданиям, земля существовала извечно. Верховным Творцом была создана Вселенная — пача. При этом он использовал три основополагающих элемента — воду, землю и огонь. Вселенная, согласно космогоническим мифам, воспринималась как единое целое, состоявшее из трех миров: верхний мир (ханан пача), где обитали небесные боги; внутренний мир (уку пача), или поверхность земли; и нижний мир (хурин пача) — царство хтонических божеств, т. е. умерших, живущих в загробном мире (преисподней). Связь между тремя мирами осуществляли две огромные змеи. Находясь з нижнем мире, они жили в воде, выходя на землю (во внутренний мир), одна змея двигалась вертикально, принимая вид огромного дерева — от земли до неба, другая превращалась в реку Укаяли; в верхнем мире одна становилась радугой (Кончи), другая — молнией (Ильяпу). Нижний мир, будучи владением темных сил, по некоторым мифам считался одновременно и местом происхождения человека. Многие мифы повествуют о том, что все люди вышли на свет из лона матери-земли Пачамамы, или Мама (госпожа; хозяйка) Пача (мир; земля), одного из главных женских божеств, — через озера, источники, пещеры.
Существует несколько вариантов мифа о возникновении рода инков. По одному из них, который уже вкратце упоминался, отец-солнце и мать-луна послали на землю своих детей — сына Манко Капака и дочь Маму Окльо (жену Манко Капака). Отец-солнце вручил Манко Капаку золотой жезл для того, чтобы там, где он войдет в почву, дети солнца основали город, которому впоследствии суждено превратиться в столицу великов державы. Манко Капаку удалось вонзить жезл в землю в долине Куско, близ горы Уанакаури. Здесь сын солнца, первый Инка и его сестра-жена выполнили наказ отца и основали свое государство.
По представлениям инков, история человечества циклична — об этом рассказывают мифы о четырех «поколениях».
Первыми были «древние люди — виракочи». Они носили одежды из листьев, жили в пещерах и почитали одного бога — Виракочу[65]. Эти люди очистили землю от змей, хищников, карликов, дикарей и начали возделывать ее. Следующее поколение — «древние люди» — обрабатывало поля, прокладывало каналы, строило дома. «Древние люди» носили одежду из шкур, поклонялись единому богу— грому-молнии в трех лицах (отец, старший и младший сыновья). Третье поколение — «дикие люди» — размножилось как морской песок. Они умели ткать, жили в каменных домах с соломенными крышами; ими правили вожди. «Дикие люди» научились строить дороги, развели скот, добывали золото, серебро, медь, свинец, олово» У них были развиты ремесла, имелось постоянное войско, так как приходилось воевать из-за пастбищ, полей, воды. Поклонялись они Пачакамаку[66].
Это поколение было уничтожено потопом. Последнее поколение — «воины» — забросило многие земли предков и расселилось в труднодоступных местах, по вершинам и скалам, построив там крепости. Это были отважные воины и охотники. Покойников хоронили в склепах с едой, одеждой и умерщвленными женщинами. Вожди имели по нескольку жен и были окружены почитанием. Своего бога воины называли «творец людей».
В государстве инков поклонялись не только земле и воде, принося мм жертвы, но и пуме, медведю, лисе, кондору, голубю, соколу, змеям, жабам и др. При первой пахоте и сборе урожая чтились духи растений: Сара-мама (покровительница кукурузы), Кока-мама (покровительница коки), Асо-мама (покровительница картофеля) и др. Повсеместно почитались духи, обладавшие сверхъестественной силой, — уаки. Души мертвых уходили в «землю немых». Путь туда лежал через пропасть по волосяному мосту, по которому душу проводили черные собаки. Считалось, что мертвые прорастали и выходили из земли в виде живых людей.
У инков было четыре главных религиозных праздника (райми). Особо почитаемый Инти райми — торжественный праздник солнца, отмечался во время июньского солнцестояния, когда лучи солнца почти отвесно падали на землю, Он завершался всеобщим «банкетом» (каракуем) с обильным обжорством и пьянством на протяжении нескольких (обычно восьми) дней. Интересно, что в иных случаях только мужчины участвовали в коллективных пиршествах: по поводу призыва на работы в город, в дни обработки государственных полей и т. д. Попутно отметим, что женщины в Тауанти нсуйю обычно питались хуже мужчин, нередко недоедая, в частности, мяса.
Именно с помощью празднеств укреплялись узы между правителями «империи» и простым народом, для подданных они служили не только вознаграждением за верность престолу и трудолюбие, но и отдушиной для избавления от накопившихся эмоций. К тому же демонстрируя могущество богов, такие праздники подчеркивали незыблемость власти милосердного Сапа Инки. Во время праздников по распоряжению «императора» все участники в неограниченном количестве получали еду и выпивку, под его руководством организовывались религиозные ритуальные службы, жертвоприношения, музыкальные представления и танцы. Представители «императора» выдавали по таким случаям простолюдина, и даже листья наркотика коки. Как известно, этот наркотик считался в то время большой роскошью и редко доставался простому народу: знать держала сбыт коки под своим контролем.
Второй праздник — Вараку — ритуал посвящения юношей королевской крови не младше шестнадцати лет в «рыцари». Выдержавшие все испытания получали право участвовать в войне и занимать государственные посты. После шестидневного строжайшего поста, когда единственной пищей была горсть сырой кукурузы и кувшин воды в сутки, юношам предлагалось пройти несколько физических и морально-психологических испытаний. Они демонстрировали владение оружием, несли патрульную службу, спали на голой земле, ходили босиком и т. п. Юношей жестоко избивали плетьми из тростника, а они должны были терпеть, не подавая виду, что испытывают боль, иначе их с позором изгоняли из рядов испытуемых. Затем один из «педагогов», в совершенстве владевший страшной дубинкой макана, размахивал ею перед лицом будущих воинов, всячески угрожая нанести страшные увечья. Дрогнувшие, моргнувшие или как-то иначе проявившие испуг выбывали. Оставшихся проверяли на умение чинить оружие, обмундирование, обувь и т. п. Решающим экзаменом был бег на семикилометровую дистанцию.
Прошедшим все испытания вручали знак отличия, прокалывали уши для вставки «серег» — больших круглых дисков. Особо отличившимся это проделывал сам Сапа Инка.
Третьим праздником был Куски-райми — праздник завершения сева, а четвертым — Ситуа — день очищения от хворей, проводившийся во время сентябрьского равноденствия.
«В сентябре перуанские инки справляли праздник под названием Ситуа, имевший своей целью изгнание из столицы и ее окрестностей всяческой скверны и болезней. Дело в том, что приблизительно в это время начинали идти дожди, а с ними, как правило, увеличивалось число заболеваний. Готовясь к этому празднику, инки первый день после осеннего равноденствия постились. Пост длился весь день, а с приходом ночи они пекли лепешки из грубого маисового теста. Было два способа приготовления этого теста. В одном случае тесто замешивали на крови детей от пяти до десяти лет (кровь брали из надреза между бровями). Пекли эти два вида теста отдельно, потому что они предназначались для разных целей. Члены каждой семьи собирались на торжественную трапезу в дом старшего брата, а те, у кого старшего брата не было, шли в дом ближайшего старейшего родственника. Этой ночью все те, кто днем соблюдал пост, омывали свое тело и, взяв в руки немного замешанного на крови теста, втирали его в голову, лицо, грудь, плечи, руки и ноги. Делалось это для того, чтобы их покинули недомогания. После этого глава семьи тем же тестом вымазывал порог в знак того, что обитатели дома совершили омовение и очистились. Одновременно те же ритуальные действия производил великий жрец в Xраме Солнца. С восходом солнца все инки поклонялись светилу молили его о том, чтобы оно изгнало из города все напасти. После того как в установленный час они поклонились солнцу и стали разговляться, из крепости выходил посланец солнца, Инка королевской крови в богатых одеждах, с чреслами, опоясанными куском дорогой ткани, и с пикой в руке. Пика от острия до раструба была украшена многоцветными перьями и золотыми кольцами. Размахивая этой пикой, инка сбегал с холма, на котором высилась крепость, и добегал до центральной части Великой площади, где стояла урна, по форме напоминаются чашу фонтана и использовавшаяся для принесения в жертвуй маисовой браги. Там его с пиками в руках ожидали четыре других инки королевской крови. Посланец притрагивался своей пикой к их пикам и говорил, что солнце повелело им, своим посланцам, очистить город от скверны. После этого все четверо бегом устремлялись по четырем королевским дорогам, расходившимся от города в четыре стороны света. Когда они пробегали мимо, весь народ от мала до велика толпился у дверей домов и с криками ликования потрясал в воздухе одеждой, как бы стряхивая с нее пыль. «Пусть злые духи выйдут вон! — кричали эти люди. — О, с каким великим нетерпением ждали мы этого праздника! Творец всех вещей, о дай нам дожить до следующего года, чтобы узреть еще один подобный праздник». Отряхнув свои одежды, инки проводили руками по голове, лицу, рукам и ногам, как бы совершая омовение. Делалось это все с намерением изгнать из домов всякую нечисть, чтобы посланцы солнца получили возможность выдворить ее за пределы города. Та к поступали жители всех кварталов города, а не только жители тех улиц, по которым пробегали эти четыре посланца. Кроме того, все они во главе с Великим Инкой танцевали и купались в реках и фонтанах, призывая болезни выйти вон из их тел. Они брали в руки огромные соломенные факелы, перевязанные веревками, и этими факелами обмахивали друг друга, приговаривая: «Путь выйдут вон все напасти». Тем временем посланцы бога отбегали на четверть лиги от города, где их ожидали четыре других инки, которым они передавали эстафету. Бегуны передавали друг другу пики по этапам в пять-шесть лиг, после чего бежавшие омывали свое тело и оружие в реках и воткнутыми пиками отмечали границу, которую изгнанные силы зла не должны были переходить»,
В Тауантинсуйю поощрялось деторождение. Человеческая жизнь ценилась очень высоко. (Вспомним, что за умышленный аборт женщине полагалось наказание плетьми или смертная казнь!) Поэтому в отличие от мезоамериканских цивилизаций (особенно майя и ацтеков) религия инков не требовала огромного количества человеческих жертвоприношений.
Во время праздников, в основном связанных с поклонением богам и культом предков, в жертву приносились главным образом растения (маис, кока) и животные, в частности белые и серые ламы и морские свинки. Вместе с тем существовали и человеческие жертвоприношения, отличавшиеся по сценарию от мезоамериканских (майяского, майя-тольтекского или ацтекского) ритуалов жертвоприношений.
Религиозные верования инков нашли свое отражение в ритуале капак хуча (великое жертвоприношение). Раз в четыре года, а также во время тяжелых бедствий (например, по случаю междоусобной войны сторонников Атауальпы с приверженцами Уаскара) по всей стране отыскивали детей обычно не старше десяти лет без физических недостатков. Их могли посылать в Куско со всех уголков страны, если жители «империи» срочно нуждались в поддержке «божественных» сил. Выбор кандидата, несомненно, зависел и от положения родителей и родственников ребенка, ибо участие в ритуале капак хуча обеспечивало им уважение окружающих на несколько поколений вперед. Детей приносили в жертву в столице или в загородном особняке Инки. Если Инка стремился вознаградить отправителей жертвы, он возвращал ее домой, где и устраивалась эта церемония.
Однажды правитель селения Окрос, расположенного близ Аякучо, отправил в Куско свою десятилетнюю дочь, посвященную богу солнца. В награду за то, что ее отец организовал постройку важного оросительного канала, девочка была не только принята в Куско со всевозможными почестями, но и отослана назад — для жертвоприношения на родине. Недалеко от ее родного селения, на вершине горы, устроили шахтовую гробницу, в которой избранницу бога солнца замуровали заживо вместе с сосудами и украшениями. В гробницу была опущена медная трубочка, через которую погребенную символически поили водой. Принесенная в жертву девочка превратилась в местное божество, в честь которого устраивали особые церемонии в начале и конце сельскохозяйственного сезона. Ее младшие братья и их потомки стали жрецами, а отец девочки получил повышение по службе…
Совсем недавно в пустынных горных районах на границе Аргентины и Чили были обнаружены необычные захоронения, связанные, видимо, с ритуалом капак хуча. В ледяной пещере на вершине горы Эль-Пломо (5430 м над уровнем моря) обнаружили замерзший труп сидящего мальчика 8–9 лет, а на пике Эль-Торо (более 6300 м) — юноши 15–18 лет. Рядом с мальчиком были найдены серебряные браслеты и нагрудные подвески, игрушечная лама из золота, серебряная кукла, сумочка из перьев и др. Предметы и украшения, богатые шерстяные одежды позволяют уверенно отнести находки ко времени инков. Мальчик, по оценке медиков, был помещен в могилу еще живым в состоянии наркотического транса или алкогольного опьянения. К вершине он поднимался сам, отморозив по дороге кончики пальцев. Что касается юноши, то его в последний момент убили ударом в затылок. Примечательно, что у обеих жертв отсутствовали физические недостатки. В прилегающих к Эль-Торо и Эль-Пломо долинах поселений не обнаружено. Ближайшая современная деревня расположена в 200 км, и весь окрестный район малопригоден для хозяйственной деятельности. Значит, совершавшиеся на горах церемонии жертвоприношений имели не местное, а чуть ли не «общеимперское» значение. Превращенные в божества и вознесенные на высочайшие вершины жертвы, по представлениям инков, осеняли своей благодатью все южные провинции государства.
Важное место в религии инков занимал культ предков. С ним был связан обычай мумификации умершей знати. В скалах вырубали склепы, в которых погребали мумии в дорогих одеждах, украшенных ювелирными изделиями. Особенно был развит культ мумий правителей. Тела усопших «императоров» доставлялись высоко в горы, здесь их оставляли на какое-то время, чтобы они как следует высохли в холодном разреженном воздухе. Для сохранения кожи покойных владык применялось вещество похожее на битум: вообще же секрет бальзамирования инков до сих пор до конца не раскрыт. Известно только одно — как правило, мумии высушивались естественным образом на сухих высокогорных плато либо пустынных низменностях, реже — искусственным, в частности, при помощи огня, трав, смол, масел и т. п. Мумии помещали в храмах и выносили для проведения торжественных шествий во время больших праздников. По некоторым сведениям, из-за приписываемого им сверхъестественного могущества их даже брали в походы и выносили на поле сражения.
Подобно жрецам знаменитого Дельфийского оракула, жрецы крупнейших храмов Тауантинсуйю (кусканская Кориканча с 4 тыс. служителей культа разных рангов, Пачакамак — «Дельфы» древнего Перу, Ракчи, Гуанакаре, Уака Анкокагуа, Коропуна, Вильканота, Аперуа и др.) играли огромную роль не только в хозяйственной, но и в политической жизни «империи» (недаром верховный жрец — Вильях Ума всегда был либо братом, либо дядей Сапа Инки). Нередко именно они определяли следующего «императора».
Вспомним историю восхождения на престол, против воли отца, Тупак Юпанки, заручившегося поддержкой жречества с побережья. Позднее жречество пыталось вмешаться в борьбу за власть между законным наследником Уаскаром и мятежным Атауальпой, за что и поплатилось: по приказу Уаскара или, скорее, Атауальпы, был сожжен один из важнейших храмов. Не исключено, что за инкскими «царевичами», сражавшимися насмерть за внезапно опустевший отцовский престол, стояло противоборство не только светских группировок, выражающих различные национальные интересы (полукровка-эквадорец Атауальпа и чистокровный инка-кусканец Уаскар), но и двух главных в Тауантинсуйю жреческих группировок: прибрежной и горной. Интересы первой мог выражать Уаскар (ранее Тупак Юпанки), второй — Атауальпа (до него Пачакути и Уайна Капак).
Важнейшим храмом был священный для всех древних перуанцев Пачакамак. Сюда задолго до инков сотни лет стекались тысячи паломников с золотыми и серебряными дарами, в том числе из самых отдаленных мест, моливших пачакамакского оракула о пророчестве. Естественно, это был богатейший храм доколумбовой Южной Америки. Кокистадорам не удалось захватить все сокровища Пачакамака: жрецы, вовремя узнавшие о готовящемся исходе на священный город, якобы успели спасти основную часть церковных драгоценностей. Впрочем, и того, что досталось испанцам, было более чем достаточно…
Еще совсем недавно астрономические достижения аборигенов Южной Америки были известны нам несколько хуже, чем достижения их северных соседей — туземцев Центральной Америки. Считалось, что в этой области они весьма уступали им. Только теперь, благодаря последним исследованиям американских ученых Т. Зойдемы, Г.Эотона и Э. Авени, наши представления о календарно-астрономических знаниях древних индейцев Южной Америки, в том числе и инков, намного расширились. Сегодня стал возможным интереснейший вывод о серьезных отличиях древнеперуанской астрономии от центральноамериканской.
Наиболее важным небесным объектом андские народы считали Млечный Путь — Майю (Небесную реку). Именно на нем расположены все более или менее значимые объекты небосвода. Эта Небесная река отражалась ил и продолжалась на земле в виде Вильканоты (Урубамбы) — главной водной артерии в районе города Куско, текущей с юго-востока на северо-запад- Считалось, что солнце совершает свой ночной путь под дном Бильканоты и насыщается ее водами. Зимой, в сухой (холодный) сезон, когда солнце «пило» мало, — оно остывало.
Интересно, что древние перуанцы выделяли не столько созвездия (как это делаем мы), сколько пятна межзвездной пыли, виднеющиеся темным силуэтом на Млечном Пути, который, по-разному пересекаясь с горизонтом зимой и летом, делит небосвод на четыре сектора. Эти «черные созвездия» носят названия разных животных. Появляясь из-за горизонта, животные как бы преследуют друг друга. Большинство этих пятен — «животных» — можно наблюдать лишь в тропиках и в южном полушарии, т. е. в Южной Америке.
Понятие эклиптики и зодиака древнеперуанской астрономии, очевидно, не было известно. В зависимости от высоты солнца над горизонтом в разное время года небосвод делился на три сегмента (части, отрезка), границы между которыми образованы линиями, соединяющими точки восхода и захода в определенные дни. Смысл этого деления в том, что разные сегменты связаны с периодами сева и сбора урожая.
На западной и восточной окраинах древнего Куско стояли каменные столбы (позднее они были разрушены конкистадорами). Предполагается, что их было 8 либо 12 или даже 16. По этим столбам, ведя наблюдения от главного храма города, жрецы определяли, в каком сегменте находится солнце. Несмотря на то что подобные «обсерватории» достаточно примитивны, с их помощью можно было определить период равноденствия и солнцестояния, т. е. четыре важнейших периода солнечного года.
У инков был еще один тип «обсерваторий» — интиуатана, т. е. «место, где прикреплено, привязано солнце» или «солнечный причал». Их высекали в скалах. Посреди такой площадки для наблюдения за Солнцем располагался каменный столбик — гномон. По его тени можно было приблизительно определить время. В полдень столбик не отбрасывал тени, в первой половине дня — тень убывала, во второй, наоборот, увеличивалась. По гномону инки определяли дни равноденствий, наблюдая смещение тени от его конца на обширной ограде вокруг него и на поверхности земли. В первый и последний дни равноденствия, когда солнце расположено очень низко над горизонтом, тень от гномона падала на заранее помеченные на ограде точки, расположенные на западе и востоке. Кроме того, жрецы контролировали наступление этого дня, отслеживая смещение конца тени по линии, нанесенной на почве.
Лучше всего инкские астрономические сооружения сохранились в трудно доступном даже сейчас высокогорном городе Мачу-Пикчу, более разрушенным временем, чем человеком. В одном из них, так называемой «большой башне», через специально расположенное окно можно было наблюдать момент восход солнца в зимнем солнцестоянии и восход Плеяд, через другое — участок неба с Млечным Путем и яркими южными звездами. Еще один астрономический наблюдательный пункт располагался в здании Интимачай (Опьяневшее Солнце). Здесь имеется окно-туннель размером 44456 см, прорубленное в стене пещеры толщиной 2,2 м. Луч солнца проникает внутрь на восходе лишь в течение нескольких дней в году — во время летнего солнцестояния. О точной дате этого события жрецы, видимо, судили по форме освещенного участка стены в глубине пещеры.
Древние перуанцы, вероятно, очень большое внимание уделяли наблюдениям за синодическим[67] и сидерическим[68] циклами Луны. Видимо, они полагали, что Луна влияет на урожай, причем в период ее возрастания следует сажать растения, дающие плоды над землей (кукурузу, фасоль), а в период убыли — дающие подземные клубни. Известны ли им были фазы Луны — неясно. В их понимании ночное светило имело две сущности, субстанции — ванью (темное, безжизненное) и пура (светлое, одушевленное). Как бы два диска, попеременно закрывающие один другого.
Испанский хронист XVI в. Инка Гарсиласо де ла Вега так описывает инкские представления о луне:
«Они считали месяцы по лунам, от одного новолуния к другому, и поэтому называли месяц килья, также как и луну. Каждому месяцу они дали свое имя; полумесяцу исчисляли по их росту и по убыванию; недели считали по четвертям [месяца], хотя у них не было названий для дней недели. Им были ведомы затмения… луны, однако они не познали… причины. О затмении луны — при виде, как она чернеет — они говорили, что луна заболевает и что, если она совсем потемнеет, она должна умереть, упасть с неба и поглотить всех, кто [находится] внизу, и убить их, и что она должна прикончить мир».
Не менее важной стороной лунной космологии древнего Перу являлась мистическая связь ночного светила и… женщин. И, наконец, последнее: время между заходом и восходом солнца местные индейцы делили на сумерки, ночь и рассвет.
Вся эта неординарная космологическая система — андская астрономия служила своим создателям, как астрономия майя или египтян, например для определения сроков проведения полевых работ, которых требовали климатические условия андских народов. Поскольку, помимо Солнца и Луны, ни один из многочисленных, значимых небесных объектов древних перуанцев не оставался «без дела», то время их начала и завершения легко определялось с точностью до дня. А важнейших сельскохозяйственных работ здесь насчитывалось не менее 18 видов, продолжительностью от полутора-двух недель до двух с половиной месяцев и охватывающих весь год.
Году инков состоял из 365 дней и делился на 12 месяцев по 30 дней каждый. В календаре было еще 5 (а в високосный год 6) заключительных дней, отводимых на праздники.
Особое внимание уделялось в Тауантинсуйю географии и картографии, столь необходимым для завоевания новых территорий и контроля над ними. В результате появились различные карты, в том числе рельефные из глины.
В качестве единицы измерения инки применяли меры, основанные на размерах частей человеческого тела: самая малая мера длины — длина пальца, чуть большая — мера, равная расстоянию от отогнутого большого пальца до указательного. Наиболее употребляемой былa мера для измерения земли, равная 162 см.
В отличие от майя инки не знали нуля. Для подсчета использовали счетную доску — абак, разделенную на полосы, отделения, в которых передвигались круглые камешки — счетные единицы. Есть и другие описания перуанского «арифмометра»: квадратная коробка с тремя положенными друг на друга рядами кубиков. Ряды эти обозначали низшие и высшие счетные единицы, причем для каждого порядка чисел существовали специальные счетные знаки (зерна маиса, различные цветные камешки и т. д.), которые клали на соответствующий кубик. Этот счетный аппарат напоминал наши счеты, но был значительно сложнее. В быту время определялось какими-либо сроками, например временем варения картофеля (примерно один час) и т. п.
Инкам были известны различные способы лечения болезней, как научные, так и знахарские (например магические заклинания). Они использовали лекарственные растения, например неизвестный в Европе хинин, применяли и хирургические методы, в частности трепанацию черепа и ампутацию конечностей. Любопытно, что акушерками в Тауантинсуйю преимущественно становились женщины, отличающиеся «особой женской силой в области деторождения», т. е. те, кто рожал двойню, тройню и т. д. Считалось, что именно они, обладающие столь редким «божьим даром», могут лучше других помочь роженицам. Строго обязательной процедурой было ежемесячное очищение кишечника, причем как орально, так и с помощью клизмы в виде баллона из кожи или пузыря. Считалось, что это наряду со сдержанностью в половых отношениях укрепляет здоровье и продлевает жизнь. В недавно опубликованных в Перу документах, датированных 1573 г., фигурируют подписи инков, о возрасте которых сказано, что им было более 90 лет. И это вовсе не единичный случай долголетия.
Инки использовали и такие методы профилактической медицины, о которых европейцы даже ничего не слышали. Например, чтобы сохранить в идеальном состоянии свои зубы до конца жизни, они прикладывали к деснам разогретый на огне кусок корня, в котором сок буквально кипел. Десны бывали обожжены, но результат оправдывал страдания пациента. Какое это было растение, нам, увы, неизвестно.
К сожалению, о письменности инков сегодня мы мало что знаем.
Письмо не возникает само по себе. Оно обслуживает нужды государства. Этого закономерность общественного развития.
Однако письма нет; или оно не обнаружено? Может быть, инкское общество «выпало» из общих исторических закономерностей?
Но такой ответ или решение — самый легкий и малонадежный путь к истине. Письмо инков, если таковое все же имелось, не обнаружено и сегодня, хотя в данном направлении ведется интенсивный поиск.
Нередко за настоящее — графическое — письмо инков принимают токапу-ряды заключенных в квадратные золотые «рамы» геометрических символов на тканях и ритуальных кубках. С одной стороны, если согласиться с мнением, что инкские «тексты» могли быть заключены в золотые рамы, то не исключено, что виновникам и их исчезновения могли стать испанцы, переплавившие рамы на слитки зелота. С другой стороны, возможно, многие письменные документы по неизвестным причинам (религиозным или социально-общественным?) уничтожили сами инки, предположительно во времена Инки Пачакути. (Причем постановление правителя исполнялось столь неукоснительно, что когда какое-то время спустя один ученый муж изобрел-таки «буквы», его… сожгли живьем!) Впрочем, могли быть и иные причины, о характере которых остается лишь догадываться…
Ни одно государство не может существовать без какой-либо системы записей. Сложная административная система, необходимость ведения постоянного учета, передача сообщений через гонцов о событиях в государстве и т. п. привели к изобретению «узелкового пи сына» — кипу.
Кипу — оригинальное порождение инкской культуры — толстые, шерстяные или хлопчатобумажные веревки, к которым привязывались ряды тонких разноцветных шнурков с узлами различной формы. Число шнурков на одной веревке доходило до 100. Количеством и формой узлов обозначались числа. От свободного конца шнура по направлению к веревке узлы обозначали сначала единицы, затем — десятки, сотни и тысячи. Для обозначения нуля оставляли пустое место там, где должен был находиться очередной узел или ряд узелков. Так, с помощью узелков, напоминающих костяшки счетов, выражалось любое число. Цветом шнура обозначался тот или иной предмет: картофель — бурым цветом, золото — желтым, воины — красным, серебро или мир — белым, болезнь или время — черным и т. д,
Уже в 4-м тысячелетии до н. э., а то и раньше, примерно таким же образом (вместо узелков используя фишки геометрической формы) передавали информацию в Старом Свете, на ближнем Востоке. С помощью кипу инки могли выразить числовую информацию разноге рода (о налогах, числе воинов в той или иной провинции, количестве людей, ушедших на войну и погибших, о скоте, собранном урожае, бронзовых палицах-маканах, сосудах с кукурузным пивом, крестьянских семьях и т. д.).
В храме Пачакамака было найдено кипу, весившее 6 кг. Подсчитано, что длина такого мотка шерсти равняется расстоянию от Москвы до Санкт-Петербурга. Это кипу могло содержать информацию, сопоставимую лишь с многотомным статистическим справочником.
Для чтения кипу существовала специальная служба толкователей кипу — кипу-камайок. Без них кипу превращалось в простой клубок нитей. Главным среди них был личный «секретарь» Сапа Инки, подававший сводную информацию самому «императору».
Испанцы были буквально потрясены той быстротой и точностью, с которой кипу-камайок выдавал информацию. Взяв в руки кипу, он сразу же начинал читать содержащуюся в нитях и узлах информацию. Гилос едва успевал за взглядом и движениями рук. Это звучит несколько грубо, но кипу и кипу-камайок были единым устройством, двумя деталями «машины памяти», которая превращалась в ничто, если одна из них отсутствовала. Запускать «машину памяти» умели только инкские кипу-камайоки…
Кстати, сегодня найдены некие подобия кипу в погребениях доинкской культуры уари (VII в.н. э.) на побережье Перу, но вряд ли перед нами самые ранние их образцы. Так что инки скорее не изобрели, а лишь усовершенствовали его.
Безусловно, главное достоинство «узелкового письма» заключалось в его пригодности для всякого рода учетных операций, без которых инкское общество, каким мы его знаем, совершенно не могло существовать. Нельзя исключать, что именно возможность компактно хранить огромную информацию была одной из причин, резко ограничивавшей и тормозившей употребление инками настоящей письменности…
И все же «узелковое письмо» было весьма условно, так как в отличие от иероглифического с его помощью фиксировалась в основном цифровая информация. Самый жестокий и невосполнимый урон из-за отсутствия у инков письма понесли гуманитарные науки.
Учебные заведения первого типа (йачай уаси) предназначались для аристократии. Здесь обучали будущих политических, религиозных и военных деятелей и чиновников государственного аппарата. Так, в школе города Куско, неподалеку от дворца Инки Роки, который считался ее основателем, изучали государственным язык кечуа — руна сими (обязательный предмет в обоих типах школ), историю, искусство управления государством, военное дело, архитектуру и инженерно-строительное искусство, искусство составлять и «читать» кипу и многое другое. Будущий государственный чиновник обучался четыре года. Первый год он изучал язык, второй — религию и календарь, третий и четвертый — кипу. Преподавателями этой школы — амаутами (мудрыми учителями) или жрецами-<философами были уважаемые представители аристократии, вплоть до советников Инки.
В школах второго типа (акльауаси) учились «невесты солнца», условно говоря, это были своеобразные женские «монастыри». Чтобы попасть туда, не требовалось иметь знатное происхождение — достаточно было быть красавицей, поскольку критерием отбора служила прежде всего красота. Здесь готовили к весьма разнообразной «службе» Сапа Инке, инкской аристократии вплоть до вступления в брак, что считалось высшей привилегией, а также его супруге-сестре Койе. Этой чести удостаивались лишь лучшие из лучших — писаные красавицы! В каждом акльа уаси обучалось до 1500 «монахинь». Им преподавали государственный язык кечуа, поэзию, музыку, танцы и многое другое. Настоятельницами этих учебных заведений были мама куна (высшая мать). Такие школы-«монастыри» имелись в столицах каждой провинции и крупных поселениях, но самой знаменитой была кусканская.
Дети простолюдинов обучались в семье, сызмальства привыкая к трудовой деятельности. Здесь родительская любовь к детям выражалась не в ласке и баловстве, а в стремлении приучить ребенка к тяжелому труду, к ранней самостоятельности в суровом будущем. Недаром Инка Рока, а позднее и Инка Тупак Юпанки любили повторять;
«Неправильно детей простолюдинов обучать наукам, которые принадлежат благородным… достаточно, если они будут знать занятие своих отцов…»
Действительно, на их зданиях почти нет внешних украшений. Сильно упрощено и оформление керамики. За редким исключением инкские кубки-керо уступают в выразительности древнеперуанской (мочика, наска и др.) расписной (многофигурные композиции) и фигурной (реалистичные портреты) керамике 1-го тысячелетия н. э.
Вместе с тем не надо забывать, что почти все памятники и произведения искусства инков были уничтожены испанцами. Чуть ли не единственной сохранившейся до наших времен инкской каменной статуей является фигура пумы, когда-то, возможно, стоявшая в главном инкском храме — Кориканче в Куско. В Мексике испанцы уничтожали статуи индейских идолов с не меньшим фанатизмом, чем в Андах. Но в Теночтитлане их преимущественно топили в окрестных болотах, откуда они были извлечены уже в нашем веке во время строительных работ. В горном Перу конкистадоры обычно орудовали молотами, разбивая статуи на осколки. И наконец, самое главное — обилие золота и серебра позволяло индейцам Перу создавать многие произведения искусства не из камня, а из драгоценных металлов. Естественно, что именно эти произведения «варварского» искусства немедленно переплавлялись «цивилизованными» захватчиками в слитки презренного металла.
По свидетельству Инки Гарсиласо де ла Вега, одним из наиболее популярных инструментов у инков была многоствольная флейта (типа флейты Пана) из одного или двух рядов трубок разной длины, закрытых с одного конца. В каждом ряду располагалось по шесть-восемь трубок: от количества зависят настройка и диапазон. Одни из трубок звучали на низких нотах, другие — на более высоких, соответствуя четырем «природным голосам»: басу, контральто, тенору и сопрано. Когда один индеец играл на одной связке трубок, другой отвечал ем у иной нотой. При этом оба всегда в такт поднимались к высоким и низким нотам. Вариаций с полутонами индейцы не знали.
Инкские музыканты владели также разными видами бубнов — своеобразных музыкальных инструментов в виде сосудов с водой, горлышко которые было обтянуто кожей, и небольших барабанов, на них по праздникам играли исключительно женщины. Еще одним духовым инструментом была антара — свирель из тростника или камыша. На побережье и в сельве ее также делали из глины и металла.
Под звуки музыки жители Тауантинсуйю танцевали во время религиозных празднеств. Танцы в основном носили магический и ритуальный характер, хотя некоторые из них были связаны с войной и сельскохозяйственными работами. Военные танцы исполняли исключительно мужчины, естественно, с оружием в руках. В крестьянских и сельскохозяйственных (земледельческих, пастушеских, рыбацких?) танцах участвовали представители обоих полов о соответствующими орудиями труда в руках. Эти танцы, однако, не были парными — танцоры все вместе образовывали большой круг. Случались и костюмированные танцевальные представления. Нередко танцевали просто ради удовольствия.
Одни жанры требовали музыкального сопровождения или, во вся ком случае, мелодии (наиболее распространенными среди них были так называемые хайли — гимны), вторые — танца, третьи — речитатива, четвертые — выразительной декламации.
Исключительным богатством отличался лирический по своему характеру музыкально-поэтический жанр арауи: харай арауи — песня любовного страдания; санк-ай арауи— песня прощания; коси арауи — песня веселья; сумах арауи — песня красонгы; варихса арауи — песня изящества и др.
Известны также два декламационных жанра — арануай и уанка. Арануай напоминает жанр басни, но мораль как таковая не формулируется, а подразумевается. Живые и веселые арануаи исполнялись (в том числе и в театрализованной форме) во время коллективных сельскохозяйственных, а также общественных работ, декламировались для воинов во время тяжелых походов.
Противоположностью юмористического насмешливого арануайя была элегическая уанка, выросшая, по всей видимости, из плача. Некоторые уанки отражали конкретные исторические события. Одной из наиболее известных уанок такого типа является «Апу-Ольянтай».
История создания этой легенды-драмы не установлена с достоверностью. Известно лишь, что предание, которое легло в основу «Апу-Ольянтай», восходит к до-испанскому периоду и бытовало в yen ной форме. В колониальный период разные версии этого предания были зафиксированы в ряде хроник. Исторические события, описанные в предании, происходили во время правления верховного правителя Инки Пачакути и перехода власти к его наследнику Инке Тупак Юпанки. Но время превращения устного предания в драматическое произведение и момент появления его письменного текста остаются предметом спора. Видимо, «Апу-Ольянтай» как драматическое произведение был создан в XVI–XVII вв., хотя первый из известных текстов на латинице датируется лишь 1770 г. Его автор — священник Антонио Вальдес из Сикуани близ Куско. Только в 1853 г. ученый Иоганн Якоб Чуди опубликовал в Вене драму на кечуа без перевода, а первый испанский перевод увидел свет спустя 15 лет.
В сюжете драмы «Апу-Ольянтай» соединены историческая и любовная линии. Герой драмы Ольянтай — талантливый полководец верховного правителя инков — Инки Пачакути. Прославившийся множеством побед, осыпанный милостями, он назначается главой провинции Антисуйю. Полководец влюблен в дочь правителя Коси Койльюр и мечтает соединиться с ней, но правитель разгневан: просьба Ольянтайя, не принадлежащего к клану инков, — нарушение незыблемых принципов инкской иерархии, которые разрешают только кровно-династические браки. Заперев дочь в темнице, Пачакути начинает преследовать славного воина.
Закрепившись в высокогорной крепости Ольянтайтамбо, мятежный вассал оказывается непобедим. Полководец Руми Ньяви, еще один вассал Пачакути, пытается нанести Ольянтайюудар в открытом бою, но терпит страшное поражение. Пачакути умирает, так и не покорив мятежника. С приходом к власти нового правителя Инки Тупак Юпанки, Руми Ньяви пытается реабилитироваться и делает еще одну попытку победить Ольянтайя. На этот раз он разрабатывает коварный план: представив себя жертвой молодого правителя Инки Тупак Юпанки, он завоевывает доверие Ольянтайя. а затем вероломно предает его. Пленного Ольянтайя привозят в Куско. Верховный жрец убеждает Тупак Юпанки проявить милосердие. Тот прощает Ольянтайя, приближает его к себе и предлагает выбрать себе супругу. Неожиданное появление во дворце Има Сумах, маленькой дочери Ольянтая и Коси Койльюр, решает участь тайных супругов. Тупак Юпанки соединяет их.
Сюжет драмы явно выходит за пределы официальной идеологии инков. Характеры и поведение персонажей «Апу-Ольянтай» очерчены четко. Главный герой наделен чертами эпической цельности: ему незнакома проблема выбора между личными чувствами и долгом. Поднимая восстание против правителя инков, власть которого держится на жестоком деспотизме, он одновременно встает на защиту своего оскорбленного достоинства. Целен, последователен Ольянтай в своей любви — он не прислушался к советам верховного жреца забыть о Коси Койльюр, открыто объявил о своей любви к ней Пачакути и до конца сохранял верность возлюбленной. Ольянтай естествен во всех своих поступках, он благороден, храбр и не считает нужным скрывать свою силу.
В отличие от Ольянтайя Пачакути внутренне противоречив, в тоже время он не изображен однозначно, только в черных тонах. Хотя Пачакути жесток и коварен, он может проявить мудрость и силу духа.
Драма «Апу-Ольянтай» имеет большую историко-художественную ценность. Это своеобразная энциклопедия жизни «империи» инков, содержащая множество сведений о социальной структуре, о правовых нормах и обычаях, о религиозных верованиях и ритуалах.
Композиционная, сюжетная цельность «Апу-Ольянтай», прочное сцепление в ней исторической и личной драмы свидетельствует о жанровой зрелости произведения. Исходя из этого и делается попытка определить время создания «Апу-Ольянтай» и установить, насколько структура драмы носит сугубо инкский характер (это не относится к преданию, лежащему в ее основе). Поскольку драма могла быть написана на латинице лишь в колониальный период, воздействие на нее испанской литературы в той или иной степени несомненно.
Наиболее вероятно предположение, что «Апу-Ольянтай» в основе своей имеет инкский драматургический сюжет, в который со временем были внесены элементы, лексика, может быть, даже сцены, заимствованные из испанского театра XVI–XVII вв.
Бесспорность фольклорного происхождения сюжета драмы не исключает возможности воздействия на нее испанской литературы, что, однако, не затронуло основ индейского мироощущения, воплотившегося в драме с полной органичностью. В этом и состоит особое значение «Апу-Ольянтай», с полной очевидностью выявляющееся при сравнении его с другими индейскими драмами инкского содержания, созданными в XVI–XVII вв. «Апу-Ольянтай» совершенно свободен от каких-либо христианских мотивов и замкнут в своем исконном мире.
Утверждение высокогуманных целей, ярко очерченные, полные естественных человеческих достоинств и недостатков характеры, необычайная образность, богатая рифма «Апу-Ольянтай» позволяют поставить этот памятник в один ряд с «Илиадой», «Одиссеей», «Песней о Роланде», «Словом о полку Игореве», русскими былинами и другими выдающимися произведениями мировой литературы.
Другой образец драматургии инкского времени, дошедший до наших времен, — «Уткха Паукар» — близок к арануайю. В основе сюжета — предание о двух братьях — Уткха Паукар и Уткха Майта. Оба они влюблены в прекрасную юную Има Сумах. Стремясь избежать соперничества и ссоры, братья, одновременно просят руки Има Сумах, предоставляя ее отцу, правителю области, решить, кто из них более достоин этого. Отец решает отдать дочь тому, кто быстрее сможет изменить направление горного потока так, чтобы он протекал возле дома Има Сумах.
Паукар, будучи одним из военачальников в инкской армии, бросает на выполнение этой задачи тысячи подчиненных ему воинов. Младшему же брату, Майте, помогают лишь несколько друзей. Но дружба и любовь оказываются сильней многотысячной армии. Через два месяца воды потока заплескались по каналу, проведенному Майтой и его друзьями. Вождь выполняет свое слово.
Разъяренный поражением, Паукар объявляет войну младшему брату. На клич Майты и его друзей собираются многочисленные дружины. Военное счастье улыбается то старшему, то младшему. Согласно традиции, оба брата в этом случае должны вступить в личное единоборство. Паукар намного сильнее Майты, и кажется, исход борьбы уже решен, но в последний момент Паукар подавляет свой несправедливый гнев, в благородном порыве признает права брата и примиряется с ним.
По художественным достоинствам и по социальному звучанию «Уткха Паукар» уступает «Апу-Ольянтай». Однако это произведение также свидетельствует о высоком уровне древнеперуанской (инкской) драматургии и дает богатый материал для изучения жизни инкского общества, в частности его культуры.
Гибель инкской «империи». Методично настойчивые инки, создавая свою «империю», достигли еще больших успехов, чем ацтеки в «ацтекизации» Мексики, но, как и в Центральной Америке, часы доколумбовой истории Южной Америки остановились внезапно и навсегда. Несмотря на то что армия инков была не только многочисленна, но и дисциплинированна, она не могла устоять перед испанскими завоевателями. Дольше всего сопротивление этого очень своеобразного государства, чем-то неуловимо напоминающего Древний Китай, держалось в диких, малонаселенных горных краях, скрытых непроходимыми лесами. Культура инков, как и другие самобытные древнеамериканские культуры, попала под безжалостный молох европейского нашествия…
В древномексиканской книге пророчеств «Чилам-Балам» записано:
«.. Для того чтобы жил их цветок,
они сорвали наш цветок и уничтожили…»
Долгое время культуры индейских племен и народов Америки, проживавших в различных природных и климатических условиях, развивались примерно так же, как шло культурное развитие человека в Старом Свете. Затем изолированность географического положения Нового Света привела к появлению некоторых, порой весьма существенных, отличий.
Основные различия состояли в отсутствии здесь железа (не металла вообще — медь, золото и серебро были известны и использовались), плуга, гончарного круга, тягловых животных, средств передвижения (телег, повозок) и др.
Любопытно, что колесо и вообще идея вращения в принципе были знакомы древнеамериканским индейцам. Известны, например, «игрушки» (на самом деле, по-видимому, ритуальные предметы) в виде фигурок животных на колесиках из древних захоронений в Западной Мексике (Оахака, Мичоакан), Восточной Мексике (Трес Сапотес, вблизи Пануко) и Панаме. Однако это изобретение не получило распространения и, вероятно, забылось. Почему так случилось? Не исключено, что, если бы в Новом Свете имелись домашние тягловые животные (слабосильную ламу в Перу использовали лишь как вьючное животное), колесная повозка была бы индейцами в конце концов создана… Но до появления в Новом Свете испанцев этого не произошло. В Мексике, где даже ручная тележка могла изрядно пригодиться, в отличив от Перу не существовало развитой металлургии и нельзя было изготовить втулки для колес.
Таким образом, важнейшие достижения Старого Света не были известны в Новом, что во многом обусловило своеобразие культурного развития древних цивилизаций Америки.
Рано или поздно многотысячелетняя изоляция Нового Света должна была нарушиться — случилось это в тревожное для Европы время. Начало плаваний за океан для Западной Европы означало выход из опасного кризиса.
В XV в. зловещая угроза османского нашествия вынудила европейские государства увеличить расходы на военные нужды: требовалось кардинально перевооружить армию (огнестрельное оружие), построить мощный флот и т. д. А столь нужное для этого золото уходило в обмен на восточные благовония и пряности: имбирь, гвоздику, мускатный орех, корицу, кардамон и особенно перец.
Последний тогда являлся едва ли не самым главным восточным товаром. В качестве платежа его использовали при покупке земель, погашении долгов, как… приданое и т. д. Это был своеобразный эквивалент денег: как, к примеру, в Монголии — чай, в Сиаме — раковины, в Судане — рыба, в Абиссинии — соль, а в. Мексике — какао. В общем, поиск морских путей на Восток стал острой необходимостью для Европы. И если бы в начале XVI в. не были завоеваны и ограблены богатейшие государства ацтеков и инков, еще неизвестно, как бы пошло развитие Европы…
Для индейцев эта встреча двух миров обернулась трагедией. Вместе с тем, если бы она произошла на полстолетия раньше, то последствия для Мексики и Перу были бы еще драматичнее, ведь зенита своего развития цивилизованные народы Мексики и Перу достигли примерно в XV — начале XVI в. Только это и может нас «утешить»…
В силу ряда исторических и природно-географических условий первые шаги в открытии за океаном новых земель выпали в Европе на долю Португалии и Испании — двух морских держав, столетиями «глядевших» из Юго-Западной Европы в бескрайние просторы Атлантики. Вся прошлая история этих стран, особенно Испании, предрасполагала к выполнению подобной задачи.
Испания была школой воинов, страной, где в беспрерывных столкновениях народов, культур и вер выковывались боевые качества человека. Только в течение трех с половиной столетий — до начала V в., под эгидой Рима, здесь было относительно спокойно. Не успело еще покоренное иберо-кельтское население прочно слиться с победителями, как ему пришлось отстаивать свою самостоятельность в борьбе сначала с вестготами, наступавшими с севера, потом с маврами (арабами), двигавшимися с юга. В конце концов эти две силы целиком захватили полуостров, привив побежденным свой быт, общественное устройство и, отчасти, религию, А затем обе они вступили в смертельный бой между собой.
История Испании с VIII–IX по XVI вв. — это история борьбы двух народов, резко различных по обычаям, системе хозяйств, характеру и уровню культуры. С одной стороны, полудикие северяне-вестготы, воспитанные в традициях родового быта, управляемые феодальными графами и королями, живущие захватом чужого имущества и чужих земель и слепо преданные католицизму, который благословляет войну с «неверными», как богоугодное дело. С другой — мавры — потомки арабов и берберов, изощренные в науках и искусствах, трудолюбивые и умелые земледельцы, прекрасные ремесленники, ретивые приверженцы ислама. Участь тех и других решит только сила. Иначе и не может быть; ибо у одних плодородные равнины и изобилие благ земных, а у других — каменные ущелья, неприютные плоскогорья и жадность голодного варвара.
С тех пор как в Ронсевальской долине прогремел рог полулегендарного Роланда[69], рыцаря знаменитого средневекового императора франков Карла Великого, вестготы неуклонно продвигаются с северо-востока на юг полуострова. Сначала они закрепляются в Пиренеях, потом занимают горные плато Астурии и Галисии, затем захватывают Леон, Кастилию и Арагон и все теснее и теснее смыкают железное кольцо вокруг остатков мавританского царства. В конце XI в. христиане завладевают Толедо, в XIII в. в их руки попадает Кордова, Севилья, Валенсия, Мурсия и др. К концу XV в. у мавров остается только последняя их твердыня — Гранада, но в 1492 г. и она пала. Арабскому владычеству, а вместе с тем и арабской цивилизации в Европе наступает конец. Мягкий, утонченный быт ислама уступает место суровой и грубой культуре креста и меча.
Исключительно выгодное географическое положение и ряд других веских причин просто обязывали Испанию и Португалию первыми предпринять поиски морских путей в Африку и Индию. В этом были заинтересованы все: дворяне, купцы, духовенство и, безусловно, сами монархи.
С окончанием реконкисты (по-испански — «отвоевание») многие мелкопоместные португальские и испанские дворяне — фидалгу и идальго, для которых война с маврами была единственным и привычным занятием, остались без дела. Тщеславные дворяне презирали все виды деятельности, кроме войны (строго говоря, ничего другого делать они и не умели). Именно военное дело было ближе всего и доступнее для фидалгу и идальго. Оно как нельзя лучше соответствовало их привычкам, житейским понятиям, способностям и аппетитам. Они — лучшая легкая кавалерия и пехота Европы конца XV и XVI вв. — сражаются повсюду: с турецким султаном, алжирским беем, французскими королями, князьями Северной и Южной Италии, голландцами, немецкими княжествами и вольными городами. Им все равно, под чьим началом сражаться и кому служить, лишь бы платили и платили хорошо, чтобы всегда хватало на вино и женщин. И им платили много, ибо испанские наемники котировались на европейской военной бирже очень высоко. К «сожалению», войны в Европе велись не постоянно и десятки тысяч мелких дворян, очень смелых, очень знатных и ни на что полезное непригодных, стояли на краю голодной смерти. Они, особенно многочисленные отпрыски родовитых семей, которые по закону о наследовании не имели никаких прав на родительское состояние, не вылезали из долгов у городских ростовщиков.
Идея разбогатеть в Африке или восточных странах представлялась этим «рыцарям» без дела и без денег (а попросту бездельникам) единственно привлекательной. Военный опыт, полученный в войнах с маврами, любовь к приключениям, неукротимый южный темперамент, ненасытная жажда военной добычи, непомерное самолюбие и тщеславие как нельзя лучше годились для столь трудного и опасного дела — открытия неизвестных торговых путей и завоевания неведомых стран и континентов. Именно из среды небогатых португальских и испанских дворян вышли в XV–XVI вв. смелые мореплаватели, жестокие и циничные завоеватели-конкистадоры, уничтожавшие государства ацтеков, майя, инков и других народов. Конкистадоры гибли сотнями, тысячами, но их сменяли новые и новые «стаи» ненасытных авантюристов: миражи заокеанских богатств пленяли их воображение.
Только за 70 лет, с 1500 по 1571 г., в Новый Свет отправилось 150 тыс. человек! Точнее всего их охарактеризовал один из первых историков-хронистов Нового Света Бартоломео де Лас Касас (XVI в.): «Они шли с крестом в руках и ненасытной жаждой золота в сердце!». «Золото — удивительнейшая вещь! Кто обладает им, тот господин всего, чего он захочет…» — эти слова принадлежат… Христофору Колумбу! Этот «последний крестовый поход» сопровождался невероятной жестокостью и жадностью, безграничным ханжеством и лицемерием. Ведь недаром именно тогда в Америке родилась поговорка: «Бог — высоко, король — далеко…здесь — я хозяин!»
Богатые горожане Португалии и Испании охотно субсидировали морские экспедиции, обещавшие им обладание важнейшими торговыми путями, быстрое обогащение и доминирующее положение в европейской торговле. Католическая церковь благословляла кровавые дела конкистадоров, получая взамен паству из обращенных в католичество индейцев, новые земельные владения и доходы.
Не меньший интерес проявляла к этим экспедициям и королевская власть Португалии и Испании. Монархам всегда не хватало денег, чтобы жить по-королевски, а тем более в те времена. Обладая важнейшими торговыми путями и колониями, можно было прекрасно поправить свое финансовое положение. Кроме того, требовалось поскорее убрать из страны многочисленную воинственную, безденежную и чрезвычайно спесивую мелкопоместную дворянскую свору, шатавшуюся по стране без дела. Она представляла серьезную угрозу для королевской власти, так как у нее искали поддержки крупные феодалы в своей борьбе против объединения страны и укрепления абсолютистского режима. Это была одна из причин, по которой португальский и испанский королевские дворы пытались увлечь неимущих дворян идеей открытия и завоевания новых стран и торговых путей.
И Португалия, и Испания стремились к одной цели — найти кратчайший морской путь в сказочно богатую… Индию — страну пряностей, благовоний, драгоценных камней и золота, известную средневековому человеку лишь по рассказам восточных купцов, да по фантастическим сообщениям одного-двух путешественников. Каждый старался опередить друг друга. И здесь все средства были хороши. Каждый шел своей дорогой и находил свой путь. По воле истории Испании выпало западное направление — через Атлантику, и она открыла… Америку!
Сегодня все знают, чем закончилось для местного населения открытие Америки. Но и первым завоевателям и колонизаторам воздалось за их злодеяния, золото Мексики и Перу не принесло им вожделенного счастья: очень многие из них умерли насильственной смертью в междоусобицах за земли, награбленные богатства и власть! Ведь, как известно, в таких случаях «срабатывает» латинская пословица: Homo homini — lupus est (Человек человеку — волк)…
Вот она — Америка!
Вот он — Новый Свет!
Америку «открыл» Христофор Колумб, но его имя носит только одна из прибрежных стран вновь открытого материка. Почему же так произошло? Кто же он такой, человек, чьим именем была названа Америка? Существует несколько версий появления названия «Америка». Вот одна из них — наиболее известная.
Америго Веспуччи, или Альберикус Веспучиус (между 1451 и 1454–1512), уроженец Флоренции, происходил из старинного и довольно богатого итальянского рода. Однако будучи третьим сыном в семье, он не получил в наследство такого состояния, каким обладали его сородичи. Зато он был весьма неплохо для своего времени образован, особенно в астрономии и географии. В 1492 г. Америго поселяется в Севилье (Испания) и поступает на службу в банкир-ский дом Медичи-Берарди (Беральди) — одного из спонсоров экспедиций Колумба.
Именно Севилья являлась центром испанского купечества. Уже с давних пор она стала главным портом, обслуживающим африканское и малоазиатское побережья, а после экспедиции Колумба в ее руки перешли и все торговые связи с новооткрытыми землями. Королевскими декретами ей было предоставлено исключительное право торговли с Новым Светом, которое она не преминула широко использовать. Севильское купечество снаряжает корабли для дальних плаваний, субсидирует предприимчивых капитанов, позднее станет организовывать караваны судов, ежегодно привозящих золото и серебро с американского континента. При его же содействии набираются колонисты, заселяющие открытые территории. А когда испанским королям требуются деньги для постройки и вооружения военного флота, они в первую очередь обращаются «к своим севильским верноподданным».
В Севилье Америго часто общался не только с капитанами судов, отплывавших в открытые Колумбом «Индии», но и с самим великим мореплавателем. (Позднее Христофор Колумб рекомендовал Америго Веспуччи своему сыну как честного и надежного человека.) В конце концов Веспуччи принял участие в очередной экспедиции в Новый Свет.
Во время своего путешествия в 1499 г. в составе экспедиции Алонсо де Охеды А. Веспуччи посетил северо-восточное побережье Южной Америки — от нынешней Гвианы до мыса Кабо-де-ла-Вела (Венесуэла). После этого с 1501 по 1504 г он якобы участвовал еще в нескольких (двух?) путешествиях, в частности чуть ли не к берегам Бразилии, но уже под португальским флагом, в частности в составе экспедиции Гонсалу Куэлью, когда 1 января 1502 г. была открыта «январская река», по-португальски — Рио-де-Жанейро. (Сегодня подлинность этих плаваний подвергается серьезным сомнениям.)
Об этих плаваниях Америго рассказал своим флорентийским друзьям Пьетро Медичи и Пьетро Содерини в нескольких письмах. В них он высказал предположение, что поскольку вся Азия находится в Северном полушарии, а открытые за океаном земли тянутся не только за экватор, но и за Южный тропик, то это — новая часть света[70]. На его родине, во Флоренции, письма были опубликованы в 1505 г. под названием «Письма Америго Веспуччи относительно островов, вновь открытых во время его четырех путешествий». Красочное описание Нового Света, принадлежавшее перу Веспуччи, сразу же разлетелось по тогдашней Европе как необыкновенно популярный увлекательный бестселлер. У европейских обывателей при его чтении буквально дух захватывало. Бриллиант своей идеи новизны открытых за океаном земель он вставил в великолепную оправу красочных и запоминающихся описаний природы, нравов и обычаев их обитателей. А о том, что многое в этих описаниях было, судя по всему, выдумано Веспуччи, его современники не догадывались. Через несколько месяцев появился немецкий перевод, а на латинском языке книга Веспуччи выдержала одиннадцать изданий.
Видный немецкий картограф и книготорговец М. Вальдзеемюллер в своей популярной книге «Введение в Космографию» (г Сен-Дени, Лотарингия, 1507) обозначил вновь открытую Христофором Колумбом часть света именем Америго. Отметив, что издавна обитаемая земля делилась на три части — Европу, Азию и Африку, он предложил: «Теперь, когда открыта четвертая часть Америго Веспуччи, я не вижу; почему, кто и по какому праву мог бы запретить назвать эту часть света страной Америго, или Америкой».
Спустя годы, в 1538 г., всемирно известный фламандский картограф Герхард Меркатор поставил точку над i, обозначив на своей карте южный материк словами «Южная часть Америки», а северный материк — «Северная часть Америки». (В 1513 г. М. Вальдзеемюллер пытался исправить свою ошибку, но было уже поздно.)
Таким образом, еще при жизни Америго Веспуччи его именем была названа огромная часть суши земного шара, которую от-крыл X. Колумб.
И все же в этом есть своя логика: для географов того времени Колумб и Веспуччи открывали новые земли в различных частях света — Колумб лишь шире исследовал… Старый Свет, а Веспуччи же «открыл» Новый Свет! Справедливости ради подчеркнем, что сам Америго Веспуччи не принимал участия в увековечении своего имени и умер, ничего не подозревая…
По другим версиям, Америка могла быть так названа либо Джоном Каботом в честь главного спонсора его экспедиции в Северную Америку — бристольского купца Ричарда Америкк, либо в честь индейского племени амеррико из Центральной Америки, жившего на золотоносной территории и обладавшего монополией на торговлю золотом в этом регионе.
В истории часто так случается: кровь, пот и слезы — одним, а слава — другим! Именем описателя открытых (точнее, вновь открытых) земель, а не именем первооткрывателя была названа половина суши нашей планеты. Да и вообще в Новом Свете много путаницы — индейцы, которые, собственно, не являются индейцами, живут в Америке, которую не следовало бы называть Америкой. Потом жители Америки стали называться американцами, и уже поздно было что-то менять…
Знаменитый французский писатель ХIХ в. Виктор Гюго как-то очень верно подметил:
Таковы гримасы истории…
Некоторые ученые допускают, что впервые человек мог проникнуть в Новый Свет чуть ли не 50–70 тыс. лет назад, но решающих аргументов в пользу такого мнения так и не найдено.
3ачастую названия древнеамериканских культурных центров условны, так как их подлинных имен мы не знаем. Поэтому нередко встречаются названия испанские и английские.
Высушенный на солнце кирпич из глины, смешанной с соломой или травой.
Название этого поселения связано с недоразумением. Ацтеки никогда нежили в Пуэбло Ацтек. В конце XIX а. ученые и путешественники, открывая древнеиндийские поселения и города на юго-западе США, выделявшиеся своими большими размерами, относили их к уже известной ацтекской «империи». На самом деле Пуэбло Ацтек пришел в упадок раньше, чем ацтеки начали свой путь к вершинам могущества.
Культ ягуара (или пумы) был присущ многим древнеамериканским культурам. Причина, очевидно, кроется в том, что при развитии земледелия наибольшую опасность для посевов представляли лесные травоядные. Поэтому владыке лесов — ягуар, распугивавший производящих потравы животных, но сам не трогавший посевы, стал мыслиться покровителем голей и земледельцев. И совсем не случайно шкура, клыки и когти этого грозного владыки джунглей использовались древнеамериканскими правителями в качестве атрибутов власти. Более того, ягуар считался божественным покровителем многих правящих династий маияских городов-государств 1-го тысячелетия н. э. Майяские правители обычно облачались в одежду из шкуры ягуара, причем голова зверя с открытой пастью образовывала устрашающий «шлем» или головной убор. Трон и штандарт правителя обязательно украшались шкурами ягуара. А пума вообще считалась помощницей на охоте, из-за своей привычки добывать мяса намного больше, чем могла съесть, и удачливые охотникам оставалось лишь найти и завладеть добычей, которую «прикопал» этот запасливый хищник.
Позднее Кецалькоатлю поклонялись многие цивилизованные народы Центральной Америки. Помимо него, теотиуаканцы более всего почитали бога воды и дождя Тлалока (Тот, кто способствует произрастанию растений).
Помимо этих двух божеств теотиуаканцы особо почитали бога огня Уеуетеотля.
Чинампы — искусственные «грядки» из ветвей и прутьев, засыпанных плодородным илом, длиной около 90 м и шириной около 9 м, окруженные с трех сторон водой.
Интересные коллекции предметов древнеиндейского искусства Северной, Центральной и Южной Америки находятся в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве, в Государственном музее Эрмитаж и Кунсткамере Петра Великого в Санкт-Петербурге.
Здесь и далее переводы к.и.н. Галины Гавриловны Ершовой публикуются впервые. Автор выражает ей за это право свою искреннюю признательность.
Для того чтобы срубить дерево не железным, а каменным топором, требуется в четыре раза больше времени. Так что вырубка леса занимала бы у майяского крестьянина очень много времени.
Позднее, в конце 1-го тысячелетия н. э., в условиях перенаселенности, недостаток мясной пищи, т. е. белкового питания, мог стать одной из причин гибели городов майя.
Лук и стрелы появились у майя только в X в. н. э. — после тольтекского завоевания.
Даже став земледельцами, майя продолжали называть себя «охотниками на оленей».
Сегодня мексиканская пищевая промышленность даже выпускает консервы из «мяса» этих насекомых!
Позднее, после открытия и завоевания Америки испанцами, краска из кошенили стала, как и индиго, одной из важнейших статей экспорта в Европу, утратив свое значение только после изобретения химических красителей.
Города майя Чичен-Ица, Ушмаль, Майяпан и другие, находившиеся на полуострове Юкатан, достигли расцвета после X в. — в эпоху Нового Царства.
Буквально с языка майя кей-никте переводится как «получение цветка» или «вручение женского полового органа»,
Для сравнения: 1 испанский реал приравнивался к 80 —100 бобам какао.
Штук (стук, стукко) — искусственный мрамор из полированного гипса с добавками.
Парадоксально, но, придумав каток, майя так и не изобрели колеса! А ведь от катка до колеса всего один шаг! Почему же майя не сделали его? Не было «экономического стимула» или…
Се Акатль — «год первого тростника», т. е. год рождения, а
Позднее многие средневековые и современные авторы стали приписывать Кецалькоатлю пророчество о своем возвращении и европеоидный облик — высокий рост, белокурые волосы и длинную бороду.
Самой мощной крепостью за всю историю майя, вероятно, был Бекан (Ров, наполненный водой); глубина окружающего его рва и высота насыпи составляли 11 м.
Точно также получили свое название и две другие рукописи майя — от библиотек городов, в которых они были обнаружены.
Очень плохая сохранность, разрозненность и фрагментарность содержания Кодекса Гролье (США), по мнению ряда ученых, не позволяют ставить его в один ряд с вышеперечисленными рукописями майя.
Более подробно об этом можно прочитать в книгах: Кнорозов Ю.В. Письменность индейцев майя. М., 1963; Он же. Иероглифические рукописи майя. М; Л., 1975.
Сегодня известно несколько датировок мифической начальной даты календаря майя. (Мы, кстати, тоже ведем наше летоисчисление от «мифической» даты «рождения Христа».) Вот лишь некоторые из них, наиболее известные- по Г. Спиндену — 13 или 14 октября 3373 г. до н. э.; по М. Эдмонвону— 11 августа 3113 г. до н. э.; по Д. Томпсону — 12 августа 3113 г. до н. э.; по М. Эрнандесу и С. Морли — 7 сентября 3113 г. до н. э. и др.
Выражаю глубокую признательность к.и.н., специалисту-майяведу Галине Гавриловне Ершовой за любезно предоставленную информацию о зодиакальном поясе майя.
Этот жрец, хотя его называли так же, как и военного вождя, в отличие от накома-военачальника выбирался пожизненно, и его должность не передавалась по наследству.
Именно чиланы-пророки пользовались особым почетом, обычно оказываемым только правителям.
Их потомки и сегодня привлекают туристов со всего мира необычным видом своих рыболовных снастей, похожих на гигантских стрекоз или бабочек.
От этого названия и образовано слово «астеки», т. е. люди из Астлана. К сожалению, в русской литературе утвердился неправильный вариант написания этого слова — ацтеки. Недоразумение объясняется тем, что первые сведения о народах Латинской Америки проникали в Россию в XIX в. в основном через литературу на немецком языке. В нем буква «z» произносится как «ц». Вообще слово «ацтеки» появилось относительно недавно. Те, кого мы так называем, на самом деле предпочитали именовать себя «мешиками»: производное или от «мецтли» (луна), или от «метл» (кактус) и «ситли» (заяц). Случай с «ацтеками» один из наиболее типичных, когда приходится жертвовать точностью и правильностью написания из-за следования уже установившейся традиции.
На государственном гербе современной Мексики изображен орел, сидящий на кактусе и разрывающий змею, а высший орден Мексиканской Республики называется «Агила Астека» (Ацтекский орел).
Есть и другие толкования этого названия: в частности, оно могло произойти от имени легендарного основателя города, вождя и жреца Теноча.
Сейчас на этом месте расположена современная столица Мексики — город Мехико; при строительстве метро в Мехико в 1969 г была обнаружена статуя ацтекского бога Кецалькоатля и богини Коатликуэ.
Тлакаепель (умер в начале XVI в. — во времена расцвета ацтекской «империи») — выдающийся политический деятель, фактический правитель ацтеков. При четырех правителях, начиная с Ицкоатля и до Ауисотля, он был своего рода «серым кардиналом».
По другой версии, Чимальпопока был убит по приказу воинственного… Ицкоатля за нежелание бороться с гегемонией тепанекского Аскапоцалько, что многим ученым, учитывающим миролюбие Чимальпопоки и невероятное властолюбие Ицкоатля, бастарда от рабыни, кажется весьма близким к истине.
Кроме Ашайякатля у Атотоцтли были еще два сына — Тисок и Ауисотль, которые позднее станут последовательно верховными правителями ацтеков.
Не всегда фактическое положение сожительниц было приниженным. Например, один из правителей Тескоко, Несауальпилли, от своей законной жены, племянницы тлатоани Тисока, имел 11 детей, но, как это нередко бывало, предпочитал наложниц. Его фавориткой была женщина, известная как «дама из Толлана». Она не отличалась знатностью (дочь купца), но была необычайно умна, занималась даже поэзией. Если учесть, что сам Несауальпилли вошел в древнемексиканскую историю как поэт, законодатель и мудрец, то понять эту его «слабость» можно.
Названия «ягуар» и «орел», самых гордых и независимых созданий, известных древним мексиканцам, были перенесены на них неслучайно, так как с ними связывалась целая система военно-религиозных идей и действий.
Ягуар, как животное, ведущее по преимуществу ночной образ жизни, вполне подходил для этой символичной роли.
52 ацтекских года, вероятно, соотносимы с нашим понятием «век».
Бернардино де Саагун (1499–1590) — испанский францисканец-миссионер и историк, выступавший в защиту индейцев.
Кое-где это представление можно увидеть в Мексике и сейчас, называется оно воладор — буквально (летающий).
Оцелот — хищник семейства кошачьих. По окраске шкуры близок к ягуару, но несколько меньше его по размерам.
Не исключено, что в 1479 г. старый камень просто заменили на новый.
Именно отсюда начал свой победный путь к обеденным столам жителей почти всего света столь популярный теперь… картофель.
К сожалению, недостаточная изученность Паракас, Рекуай и некоторых других ярких и самобытных доколумбовых культур Южной Америки, отрывочность и неполнота наших знаний о многих сторонах жизни их создателей не позволяют подробно рассказать о них. Именно поэтому они оказались за рамками нашего повествования.
Рыболовство и сегодня составляет одну из основ перуанской экономики.
Жаркое из них и сейчас является популярным блюдом национальной перуанской кухни.
По размерам своего основания она приближалась к древнеегипетской пирамиде Хеопса в Гизе.
Киноа — рисовая лебеда, издавна возделывается высоко в горах (4 тыс. м над уровнем моря) в Перу, Боливии, Чили.
Маниок (маниот) — растение семейства молочайных: невысокие деревья, кустарники и травы (всего более 160 видов). Из корней съедобной маниоки — кассавы получают муку и пищевой продукт тапиоку, из технического — гляциовы, или манисобы, — каучук.
Север, восток, юг и запад именовались: Чинчасуйю (центральное и северное Перу, Эквадор), Антисуйю (область Амазонской сельвы), Кольясуйю (часть Боливии, север Аргентины и северная половина Чили) и Кунтисуйю (прибрежные районы «империи»).
По другим данным, инкам было подвластно чуть ли не 12–15 млн человек.
По некоторым данным, инки потеряли 8 тыс. человек, а чанки — более 20 тыс. из 40-тысячного войска.
Спустя годы чанки всем народом все же поднимают мятеж и во главе с легендарным Анко-Уальо героически, с большим трудом и потерями пробиваются с боями через инкские пограничные кордоны на север страны, ловким маневром отрываются от посланного вдогонку карательного войска, преодолевают заснеженные хребты и перевалы гигантских Кордильер Сьерра-Невады и навсегда уходят на восток, где в труднодоступных тропических джунглях верховий Амазонки создают свое новое царство.
Позднее, в 1535–1536 гг., здесь же был остановлен испанский отряд одного из покорителей Перу — Диего де Альмагро.
Строго говоря, год смерти Уайна Капака (и соответственно, конец его правления) известен неточно. Разные источники указывают разные даты: 1523, 1524, 1525 и 1527 гг. Следовательно, не вполне точна и дата начала правления следующего Сапа Инки — Уаскара.
В Тауантинсуйю существовала оригинальная система подготовки и обучения слуг. Каждое поселение или деревенская община обычно готовило для «императорского» двора слуг какой-то одной профессии: носильщиков носилок-паланкинов, гардеробщиков, мебельщиков, садовников, хранителей драгоценностей, дровосеков, водоносов, поваров и др.
Праща обладала высокой точностью попадания и большой пробивной мощью: с небольшого расстояния каменные снаряды пробивали даже железные шлемы и латы испанских конкистадоров.
Бола — ремень с двумя-тремя концами, к которым прикреплялись тяжелые медные или каменные шары-ядра. Позднее это оружие оказалось весьма эффективным в борьбе инков с испанской кавалерией: болы обвивались вокруг ног коней, которые падали на полном скаку, увлекая за собой всадников.
Что это — курьез или… Впрочем, спустя триста лет сражавшиеся за свою независимость против испанского колониального владычества патриоты Перу и Боливии, когда у них не хватало свинца, заряжали свои ружья пулями из… серебра и даже платины!
Виракоча, или Уиракоча, — бог-демиург (или бог-созидатель). Полное — Илья-Кон-Тикси-Виракоча, так как в этом образе слилось несколько божеств: Илья — солярное божество, Кон-Тикси — огненное, вероятно, вулканическое, и Виракоча — божестве земли, воды. По одному из мифов, он считался первопредком, праотцом всех людей и творцом мира. Завершив с помощниками свою миссию, он уплыл на запад.
Пачакамак (Держатель вселенной) — бог-созидатель, нередко отождествлялся с Виракочей. Согласно мифу, Пачакамак— сын солнца, был оскорблен тем, что первая женщина обратилась с просьбой о зачатии не к нему, а к его отцу. Когда у нее родился ребенок, Пачакамак разорвал его на части и превратил их в съедобные растения. Однако бог солнца воскресил младенца и назвал его Вичамой. Вичама вырос и ушел путешествовать. В его отсутствие Пачакамак убил мать и создал людей. Разгневавшись, Вичама и солнце превратили людей Пачакамака в камни, а нынешние индейцы произошли из посланных солнцем золотого, серебряного и медного яиц. По другой версии, Пачакамак вступает в борьбу с богом Коном и изгоняет его. Людей Кона Пачакамак превратил в животных, после чего сделал новых и снабдил их съедобными растениями. Как даритель плодородия Пачакамак почитался выше всех богов. По одному из мифов, супругой Пачакамака была Пача-мама.
Промежуток времени, в течение которого какое-либо тело Солнечной системы, двигаясь по своей орбите, возвращается при наблюдении с Земли в прежнее положение относительно Солнца.
Промежуток времени, в течение которого какое-либо тело Солнечной системы, двигаясь по своей орбите, совершает полный оборот вокруг Солнца.
Роланд — герой французского средневекового эпоса, «Песнь о Роланде» (начало ХII в.). В истории Роланд — правитель Бретани, командовавший арьергардом армии императора Карла Великого в Пиренеях и убитый во время внезапного нападения басков. В легенде, легшей в основу «Песни о Роланде», он погиб в борьбе с маврами-мусульманами. Образ Роланда служил в Средние века идеалом рыцаря-крестоносца.
Отсюда повелось: Mundus Novus (лат.), т. е. Новый Свет.