Элисон Кент Самый лучший праздник

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Ну ладно, Сал! Не все уж так плохо!

— Конечно. Может быть и хуже!

Сидя на голом деревянном полу, Брук наблюдала, как ее подруга идет по комнате, потихоньку приобретающей рождественский вид. Для того чтобы украсить первый этаж четырехэтажного дома без лифта, где они с Салли Уайт снимали квартиры, потребовалось не так уж много времени, гораздо меньше того, что она тратила каждый год, украшая к праздникам дом своих родителей.

А это оставляло ей больше времени для… впрочем, на ближайшие двенадцать дней Брук планировала по меньшей мере дюжину самых различных дел. Может быть, этот год будет не таким уж плохим. Первое Рождество вне дома. Первое Рождество, которое она проводила не с семьей, а с друзьями.

Закончив надписывать красный рождественский носок, она завинтила колпачок фломастера, подняла взгляд, минуту оценивала выражение лица подруги и наконец спросила о том, что и так было ясно:

— Он отменил?..

— Да, он отменил! — Салли остановилась перед рождественской елкой, заслонив собой огоньки решенных белых электрических свечей, отражение на выпуклых боках красных и золотых старомодных шаров. — А ведь сам настаивал на этой затее! Но что поделаешь — бизнес! Потенциальный клиент.

— В таком случае ты должна как можно скорее заменить свое расписание, — ободряющим тоном произнесла Брук, прекрасно зная, что Салли не нуждается в таком напоминании. За четыре года жизни в одном доме с этой белокурой бестией Брук достаточно изучила характер подруги. Ее настойчивость. Упорство.

— Конечно, я его изменю! — Салли быстро зашагала туда-сюда, и звук ее шагов эхом разносился по комнате. — Я сказала доктору Говарду, что навещу его в понедельник. Господи, Брук! Ты понимаешь, что значит для агентства организовать работу больницы для бедных?

О, как раз это Брук хорошо понимала! Еще несколько рабочих часов для подруги, которая и так спит меньше шести часов, а остальные восемнадцать посвящает каждый день, кроме выходных, работе.

— А ты не находишь, что твое занятие этой больницей для бедных уже лишнее? — заметила Брук.

Салли остановилась и из-за елки взглянула на ряд висящих рождественских носков.

— По крайней мере я бросаю работу в офисе, — сказала она, многозначительно поднимая бровь. — И не вкалываю в свое свободное время, занимаясь рождественскими подарками.

— Я не вкалываю, — мягко возразила подруге Брук. — Это не работа. Это Рождество. Я так люблю этот праздник!

Больше, чем Салли может предположить. Но в этом она подруге не признается никогда. В наш век быть столь сентиментальной — уж не безумие ли?

— Я тоже люблю Рождество, — пожала плечами Салли, перебирая пальцами тонкую золотую цепочку у себя на шее. — Но не стала бы тратить субботнее утро на украшение прихожей чужого дома.

— Никто от тебя этого и не ждет, — Брук чуть заметно улыбнулась.

Сверкая карими глазами, Салли подошла к Брук.

— Если когда-нибудь увидишь, что я принесла работу домой, напомни мне об этом разговоре!

— Это будет непросто, ведь я обычно уже сплю, когда ты притаскиваешься из офиса и тихо пробираешься по коридору, — Брук разогнула спину и потерла ноющую поясницу, — с кипами бумаг в обеих руках, разумеется.

— Ты слушаешь, как я вхожу в дом?

— Слушаю, когда уже поздно, а тебя все нет. Не то чтобы я беспокоюсь. Я просто… беспокоюсь.

Брук считала Салли своей семьей. Тревога была вполне в порядке вещей. Но, ожидая возвращения Салли, она не сходила с ума. Отнюдь. Как раз это начиналось утром, когда она ждала, пока в квартире наверху включат душ. Все обычно происходило через несколько минут после того, как она сама выходила из ванной и ставила компакт-диск с музыкой, чтобы стряхнуть с себя остатки сна.

У нее уже появилась довольно странная привычка слушать по утрам шаги, скрип деревянного пола и слабо доносящийся шум воды. И, что еще более странно, она прислушивалась и к другим звукам — вот человек прошел по кафельным плиткам, вот встал в ванну, вот зазвенели металлические кольца занавески для душа.

Остальное она лишь воображала. До чего же это нелепо — прислушиваться к тому, как Дункан Кокс выходит из душа! Она едва знала этого человека. Он жил над ней только месяц. Достаточно, чтобы понять, что его распорядок дня ей мешает.

Не то чтобы его приходы и уходы раздражали Брук. Он был спокойным жильцом. Если не считать душа. Именно эта ежедневная процедура занимала ее воображение.

— Очень мило, что ты обо мне беспокоишься, — сказала Салли, вздохнув. — И ты права. Если я посвящу себя благотворительности, кое-чем придется поступиться. Но, уж конечно, не личной жизнью!

— Ну конечно. — С трудом отбросив мысли о Дункане Коксе, Брук протянула подруге только что законченный носок. — Если честно, как подумаю обо всех мужчинах, с которыми ты встречаешься, изумляюсь. И как ты все это успеваешь!

— Легко, — с дерзкой улыбкой ответила Салли, беря носок. — Я пользуюсь электронной таблицей!

— Электронной таблицей?

— Все очень просто! Горизонтальные ряды. Вертикальные колонки. Заголовки. Все как обычно. — С носком в руках Салли прошла через прихожую к обшитой деревянными панелями нише около камина. — Правда, в последнее время я ввела очень мало новых данных!

— Вводить данные! Вот это идея!

— Идея, эффективность которой находится в прямой зависимости от переменных величин, которые то появляются, то исчезают!

Брук машинально кивнула.

— Ты хочешь сказать, что это бесполезно?..

— Вот именно! Очевидно, мне нужно изменить свой подход к людям. — Салли повесила носок на один из крючков, вбитых в дубовые панели стены, и вернулась к Брук. — Думаю, я начну ввод данных в алфавитном порядке. Где телефонная книга?

Брук от неожиданности пролила чай на подставку для письма. Промокая капли салфеткой и чертыхаясь про себя, Брук объективно отметила, что, постоянно поддразнивая подругу, вполне заслужила эту маленькую неприятность.

— Разумеется, я шучу! — приободрила ее Салли.

Склонив голову, она разгладила плотно облегающее фигуру платье-джемпер и осторожно уселась на молитвенную скамейку. Кремовые трехдюймовые шпильки делали ее, и без того потрясающие, ноги еще более потрясающими.

— Ты уже закончила?

— Последний, — ответила Брук, снимая колпачок с фломастера, чтобы надписать еще один носок.

— Хорошо. Я умираю с голоду. И не смотри на меня так, будто ты передумала. Ты обещала мне субботний завтрак? Обещала. Сегодня суббота. И пора завтракать.

— Я не одета для завтрака, — начала увиливать Брук, прекрасно зная, что ее черные леггинсы и длинный красный кашемировый свитер выглядят не хуже, чем одеяние Салли.

Она вытянула ноги и покачала шлепанцами из оленьего меха.

— Вот видишь? У меня даже нет туфель! И я в носках с изображением куропатки на грушевом дереве. Нет, я не одета для завтрака! — повторила она.

Салли перевела взгляд с ног подруги на ее лицо.

— Брук, лапочка! Нам пора поговорить!

— Нет, не надо, — рассмеялась Брук. Что бы она делала без Салли? Теперь она золотыми буквами надписывала собственное имя на отвороте красного носка. — А вот поесть нам действительно надо! Если ты сбегаешь в «Ла Мадлен», я финансирую все покупки! Тогда мне не придется переобуваться! — Брук нахмурилась, повертела ногами из стороны в сторону. — А тапочки не так уж плохи, как по-твоему?

Салли хотела было кивнуть, но передумала и замотала головой.

— Если только ты не наденешь их завтра вечером на прием. Что, кстати, замечательная идея!

— Спасибо. Я обещаю выбросить шлепанцы… но только потому, что они не совпадают с викторианским стилем комнаты. — Брук широко улыбнулась. — Тебе не кажется, что эта прихожая слишком мала?

— Для того, что ты задумала, она подходит прекрасно. Неофициально и в то же время интимно.

— Неофициально? Вот именно!

Но интимно?.. Слово вызвало в памяти душ наверху. Брук представила себе скользкую мокрую кожу. Взлохмаченные влажные волосы. Легкий пар, аромат мыла и Дункана…

Брук глубоко вздохнула. Дункан Кокс — законченный трудоголик! Это исключало всякий доступ к его сердцу. Совершенно исключало.

— А я и не хочу выпендриваться. Нас ведь только девять. Я просто подумала, что всем жителям дома было бы очень приятно собраться вместе.

— И большинство из нас никуда не уезжает на Рождество! Мы как одна маленькая семья. — Салли протянула руку к законченному носку. — Вы с Джеймсом сегодня вечером куда-нибудь идете?

Брук повесила носок на вытянутый палец Салли, желая приписать утреннему голоду внезапно появившуюся тошноту.

— Видишь ли, вчера мы ужинали в тайском ресторане, — пробормотала она.

— И это мешает вам пойти на обед сегодня?

Мешает то, что Джеймс становится слишком серьезным. И то, что она не могла уже наслаждаться его дружбой. Большего же она не хотела. И не ждала. Во всяком случае, от Джеймса. Брук покачала головой.

— Я обещала Нетти испечь песочное печенье. Сегодня суббота. День розыгрышей.

— Ты не находишь странным, что ты, одинокая женщина тридцати одного года, тратишь свой законный свободный вечер на песочное печенье вместо того, чтобы исследовать перспективы своих отношений с великолепным экземпляром, Джеймсом Маккеем, доктором медицины?

— Нет, не нахожу. Это не более странно, чем то, что ты, такая же одинокая женщина тридцати одного года, планируешь на этот же самый субботний вечер деловой обед вместо того, чтобы использовать собственные фантастические возможности, — ответила Брук, собирая фломастеры.

— А мы хорошая пара, — усмехнулась Салли, поднимаясь со скамейки.

Пока подруга вешала последний носок, Брук оглядела комнату. Позолоченные гирлянды, похожие на виноградные лозы, украшенные веточками сосны, вились по перилам лестницы и обрамляли косяки дверей первого этажа. Блестящие шары, розовато-лиловые и цвета слоновой кости атласные банты украшали роскошную, в десять футов, ель, которую она с трудом нашла на елочном базаре и которую ей дотащил мальчик-продавец. Разумеется, за приличное вознаграждение.

Носки, на каждом из которых золотистым фломастером было надписано имя, висели на крючках дубовой обшивки стены прихожей. Убранство довольно простое. Но и так сойдет.

Брук жалела, что до этого времени почему-то не додумалась украшать прихожую. Конечно, последние три года она уезжала на Рождество домой, в Даллас. Но ведь не у всех, кто живет у Нетти, есть дом, куда можно поехать, и средства, чтобы разъезжать в каникулы.

Именно так в прошлом году обстояло дело у Салли. Ее агентство обслуживало лишь нескольких клиентов. Дела шли далеко не блестяще. В результате в Рождество она провела с родителями лишь несколько часов. Конечно, Уайты все понимали и не обижались на Салли. Не последнее же Рождество, в конце концов!

Вот в этом-то и скрывалась ошибка! Брук глубоко вздохнула и посмотрела на подругу. Свою шикарную подругу. Свою честолюбивую подругу. Свою преуспевающую, работающую, предприимчивую подругу. И сказала:

— Знаешь, Сал, вы с Джеймсом должны быть вместе!

Салли резко обернулась. Ее белые, как платина, локоны пышной пеной обрамляли удивленное лицо.

Салли открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты что, смеешься надо мной?..

— Ничуть, — ответила Брук, пряча фломастеры в ящичек молитвенной скамейки, на которой стоял ее уже остывший чай.

Сложив руки на груди, Салли бросила на Брук многозначительный взгляд.

— Я думала, вы с Джеймсом…

— Мы друзья, — быстро пресекла ее Брук. — Он отличный парень. Забавный. Ласковый. Тщеславный и даже иногда агрессивный. Но я не то, что ему нужно. И наоборот.

На лице Салли появилось выражение нежной заботы.

— Так что же тебе нужно?

Что же ей нужно? Не то ли, что нужно каждому человеку? Любить и быть любимой. Принадлежать одному-единственному. Фу, как же театрально звучит!

Брук прикрыла глаза. Что с ней происходит? Вероятно, причина в том, что она не поехала на Рождество домой, как обычно. С тех пор как ушла Наина, в доме Бейли больше не будет Рождества!

Но конец традиции еще не конец света.

Брук подняла голову и прислушалась.

— По-моему, я слышу чьи-то шаги на крыльце! Полсекунды спустя стеклянная входная дверь отворилась, и на пороге появился доктор Джеймс Маккей, а за ним доктор Дункан Кокс.

Брук, быстро оглядев потную майку и плотные шорты Джеймса, тут же бросила взгляд на широкую обнаженную грудь Дункана. Его серый свитер, завязанный рукавами вокруг пояса, небрежно лежал на бедрах.

Рыжеватые, цвета карамели, волосы Дункана потемнели и короткими мокрыми прядями свисали на лоб, блестевший от пота.

Брук почувствовала крылья за спиной, желудок ухнул куда-то вниз. Она невольно подумала о ежедневном утреннем душе, воде, бегущей этажом выше…

Хмыкнув, Брук в который раз решила, что жизнь несправедлива. И поклялась, что уедет из этого дома, когда закончит все дела в магазине. Но когда это произойдет? На Пасху? Ко Дню благодарения?

Дункан пристально разглядывал ее. Темные очки скрывали его глаза, но их взгляд словно обжигал даже сквозь непроницаемые стекла.

Джеймс блеснул обеими ямочками на щеках и пригладил руками влажные волосы.

— Разрази меня гром, если это не Сал! А это, бьюсь об заклад, Брук, ее подружка!

— Доктор, как всегда, проницателен. — Салли улыбнулась и, Брук могла бы поклясться, даже слегка покраснела.

Они чем-то похожи друг на друга, мелькнуло у нее в голове.

— Вам обоим определенно по пути!

— По пути? Я не выдержу этой дороги! — Джеймс сел рядом с Брук и обнял ее за плечо.

Брук отодвинулась. Она всегда точно знала, куда целит Джеймс. Он хотел жену-трофей, очаровательную, светскую женщину, окончательный, завершающий мазок на картине его успеха.

Он поправил ее непослушный локон и провел кончиками пальцев по шее. Джеймс, как всегда, сексуален, неотразим, преуспевающий, но он вовсе не тот, кого она ищет.

— Ты не хочешь сегодня приготовить обед? — спросил Джеймс. Он наклонился к ней. Его губы, еще горячие от бега, слегка касались ее уха, когда он прошептал: — Воспоминание о вчерашнем поцелуе не дает мне успокоиться.

Брук резко встала. Керамическая кружка выскользнула у нее из рук. Когда она наклонилась, чтобы собрать осколки, Дункан опередил ее и протянул ей черепки.

— Спасибо, — пробормотала она.

Дункан снял темные очки и, сложив, засунул их в карман.

Брук откашлялась и отважно посмотрела в глаза кофейного цвета.

Он выпрямился и застыл, словно пригвожденный ее пристальным взглядом. Затем, видимо сделав над собой усилие, оглядел комнату.

— Носки? — Он скривил губы. — Для двенадцати дней Рождества?

Она слегка кивнула.

— Сегодня четырнадцатое декабря. Первый день рождественских праздников.

Его взгляд, взгляд хищной птицы, ищущей добычу, опять остановился на ней.

— До Рождества двенадцать дней. И еще шесть дней до Нового года. Восемнадцать дней безумства! Как полагаешь, Джеймс, — Дункан повернулся к другу, — сколько аварий и несчастных случаев произойдет в эти праздники из-за неумеренного потребления крепких напитков?

Джеймс вытер полотенцем пот с лица.

— Больше, чем хотелось бы думать.

— Как же я забыл! Ты ведь тоже любишь крепкое пиво и рождественские закуски!

— Хватит о грустном, доктор, — обратилась Салли к Дункану, встав между двумя мужчинами, скрестив на груди руки и посмотрев сначала на одного, затем на другого. — Брук изо всех сил старается, чтобы Рождество прошло весело!

— Некоторые из нас предпочитают провести Рождество просто. Без всякого веселья, — заметил Дункан.

— Без носков, развешенных у камина? Без каштанов, жарящихся на открытом огне? — изумилась Брук. Дункан решительно помотал головой. Не может быть, чтобы он это серьезно! — И даже без Клоуна, Плясуна, Щелкунчика или Ведьмы? Что ж, пожелаю вам как можно лучше провести праздники! Думаю, мои усилия вас не переубедят!

— Не переубедят. — Дункан засунул кулаки за тонкий пояс. — Но все равно спасибо!

Надо бы прекратить этот разговор, но ей действительно было любопытно.

— И вы даже не ждете Рождества? Не будете наслаждаться праздником?

— Не буду.

Гмм. Однако он непременно должен стать свидетелем грандиозного зрелища, которое устроит Брук.

— Но почему вы так уверены?

— Этого не будет! — Сказал как отрезал.

Брук нахмурилась. Похоже, уверенность Дункана была частью его натуры.

— А я так же уверена в том, что вам понравятся праздники, как вы в том, что вам они не понравятся! — решила не сдаваться она.

— Это правда, — вмешалась Салли. — Вы не видели Брук в действии!

— О чем это вы? — Дункан прищурился. Брук взглянула на свою верную подругу, похлопала Салли по руке и сказала:

— Рождество в семействе Бейли — традиция.

— Большая традиция, чем подарки от Сайта-Клауса, — добавила Салли. — Большая традиция, чем…

— Я не верю в традиции! — перебил ее Дункан. — Особенно в те, что пропитаны коммерческим духом. И окутаны тайной.

Брук знала, сколько несчастья и горя доктор Кокс ежедневно видит на работе.

— А вы, полагаю, перестали верить в Сайта-Клауса еще до того, как вам исполнился год?

— Нет. Тогда я еще верил.

Мускулистые обнаженные плечи, кулак, крепко сжимающий полотенце, напряженная челюсть. Да, ей бы хотелось разгадать его тайну. Да и как не хотеть? Особенно в это время года. Гмм. Может быть, она нашла себе новую цель? Или, скорее, более специфическую, чем устройство веселых праздников для своих соседей?

Ей нужно время, чтобы подумать. Ей нужно выяснить, что творится у нее в голове.

Брук решительно собрала осколки.

— У меня дела!

Салли последовала за ней к лестнице.

— Я пойду куплю что-нибудь на завтрак?

— Завтрак? — Джеймс сверкнул голубыми глазами.

Брук бросила на Салли предостерегающий взгляд через плечо, но было слишком поздно.

— В «Ла Мадлен», конечно. Что заказать для вас? — спросила Салли, уставясь на Дункана и старательно избегая встречаться взглядом с Брук. Мужчины сделали заказы. — Прекрасно. Мы позавтракаем, а потом будем смотреть, как Брук печет свое печенье!

— Песочное печенье? Которое ты делала на Хэллоуин? — спросил Джеймс.

— И на День благодарения, — задумчиво добавила Салли. — А вы оба ступайте наверх и примите душ. Во второй половине дня встретимся у Брук.

Это заговор. Двух мнений быть не может.

Брук глубоко вздохнула и стала подниматься на второй этаж.

Разве можно испечь печенье, когда рядом будет находиться Дункан Кокс, отвлекая ее взглядом кофейных глаз?

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Женщины! Ты должен их любить!

Не обязательно, мысленно возразил Дункан, ходя взад-вперед по своей просторной квартире.

Джеймс сидел за компьютером, занимающим половину нового обеденного стола. Дункан бросил на него быстрый взгляд и нахмурился. В самом деле, следовало бы купить в спальню письменный стол и унести отсюда компьютер, думал он, вешая полотенце на перекладину в кухне. А впрочем, и так неплохо.

Он ничего не имел против синего полотенца на фоне белого кафеля, поношенных коричневых шлепанцев, засунутых за стиральную машину, компьютера, стоящего в самом неподходящем для него месте. Каждая из этих вещей, казалась, дополняла беспорядок в жизни, где неистовствует хаос.

Все знакомые женщины не давали ему покоя именно из-за этого беспорядка. Не говоря уже о том, что работа всегда была для него на первом месте.

Нет уж! Джеймс ошибается. Дункану вовсе не надо их любить!

— Посмотри на Брук! — продолжал болтать Джеймс. — Женщина впервые проводит Рождество вне дома. И что она делает?

Дункан вынул из холодильника бутылку воды, открыл ее и скользнул босыми ногами в шлепанцы.

— Бездельничает?

Джеймс усмехнулся.

— Нет. Она печет печенье! То, что пекла на Хэллоуин!

Дункан бросил крышку от бутылки в мусорное ведро.

— На Хэллоуин меня здесь не было.

— И то верно. — Джеймс широко улыбнулся, по-прежнему не сводя глаз с экрана монитора. — Ты тогда еще не вернулся с великолепного Северо-Запада. Приятель, и как тебе это удалось? Да я бы через месяц покрылся там плесенью.

— Что ж, теперь я вернулся. А единственная плесень — здесь, в холодильнике!

— Вижу, друг, твое чувство юмора не изменилось, так же, как и твое тщеславие, — закончил Джеймс, выходя наконец из Интернета и поворачиваясь к Дункану. — Помнишь, как ты переживал, когда я победил тебя?

Стоя в арке, разделяющей кухню и столовую, Дункан поднес к губам бутылку с водой, сделал большой глоток и сказал:

— Я позволил тебе победить, и ты это знаешь. Я всегда позволял тебе побеждать.

— Верно, — кивнул Джеймс. — Ты всегда позволял мне победить. Только чем объяснить, почему ты в третьем классе расквасил мне нос из-за этой симпатичной малышки Дженни Хиллер?

Дункан оторвался от бутылки.

— В третьем классе у меня на уме было другое.

— Дай угадать. Мисс Коллинз? Богиня, которая учила нас чтению, письму и арифметике. — Джеймс расхохотался.

Он был прав. Мисс Коллинз действительно занимала воображение Дункана. Но не так, как воображение его друга. Весь третий класс Дункан задавался вопросом, сравнит ли когда-нибудь его учительница подписи на записках якобы от родителей, в которых он куда-то отпрашивался, с подлинными подписями в его табеле. Не сравнила, и к четвертому классу Дункан заделался заправским мошенником. К пятому классу он был уже сам себе хозяин.

— Ладно, я рад, что ты здесь! — Джеймс хлопнул ладонью по столу и поднялся, засунув руки в карманы свободных брюк цвета хаки. — Закончил обязательную практику и теперь будешь соперничать со всеми, как соперничал в Сиэтле!

Дункан посторонился, чтобы дать другу пройти в кухню.

— А вот и нет. Я приехал сюда заниматься именно тем, чем я занимаюсь!

«Скорая помощь». Дункан Кокс находился там, где в нем нуждались, где у него не было времени на развлечения… вроде шлепанцев из оленьего меха и носков с изображением куропатки на грушевом дереве!

— Знаешь, а ты сумасшедший! С твоей репутацией, с твоим талантом — и «Скорая помощь»? — Джеймс покачал головой и раскрыл дверцу холодильника.

— Мой талант не пропадет даром. В этом можешь не сомневаться.

Джеймс пожал плечами.

— Слава Богу, наши интересы лежат в разных плоскостях. Мы не соперники. Это хорошо и для госпиталя. — Он развернул стул и уселся на него верхом. — Ну как, улавливаешь, что грядут перемены, которые именно мы здесь и произведем?

Дункан улавливал. Но их с Джеймсом методы работы не совпадали. Джеймс стремился к высоким целям. Дункан же, с его точки зрения, копался в грязи.

— Знаешь, мы такие разные, и именно это должно нравиться женщинам!

— Каким женщинам?..

— Всем.

— А я думал, ты имеешь в виду двоих — или даже одну.

— Брук и Салли? — Джеймс усмехнулся. — Они — забавная пара. Учти, под мягким пушком в Салли скрывается акула. И я считаю это комплиментом. У нее смертельная хватка.

— Но это же как раз в твоем вкусе!

— Нет. Мы бы разорвали друг друга на кусочки…

— Тебя интересует Брук? — поинтересовался Дункан.

— Вроде того…

— И ты пытаешься заставить меня поддаться чарам Салли?

— А почему нет? — Джеймс поднял брови. — В ней море шарма. И остроумия. Не говоря уж о том, что Салли чертовски умна.

Но Дункан почему-то считал иначе. Несмотря на весь свой шарм, остроумие и ум, Салли никак не вязалась со шлепанцами из оленьего меха. И уж тем более с носками, на которых изображены дурацкие куропатки.

И у нее не было таких черных, как вороново крыло, волос, завязанных в хвост, который Брук обычно носила низко на затылке. Черных и блестящих, как шелк, которые все время хотелось потрогать.

А яркие голубые глаза! Такие проницательные, умные, взгляд их проникал в самое сердце.

А ее тело! Оно заставляло мужчину думать о нежной женской коже, мечтать о том моменте, когда можно будет дотронуться до этих восхитительных линий, соблазнительных изгибов…

Проклятье!

— Дело в том, — говорил как ни в чем не бывало Джеймс, — что у Салли шарм иногда бывает несколько неистовым. Сравни ее с Брук — у той полная сдержанность, я бы даже сказал — профессионализм.

Полная сдержанность! Очевидно, Джеймс не слишком внимательно вглядывался в глаза Брук.

— Вот именно. Образцово-показательная миссис доктор Джеймс Маккей!

Поднявшись, Джеймс прошелся по комнате и с глубоким вздохом тяжело опустился в мягкое кресло.

— Видишь ли, убедить ее в этом не так уж легко!

Дункан не смог сдержать улыбку.

— Что, изменило хваленое обаяние Маккея?

— Только если речь идет о Брук Бейли!

— Так оставь эту затею!

— Ты что, шутишь?

— Ничуть. Если не получается, брось. Очевидно, эта женщина не годится для роли твоей жены.

— Да нет, она именно такая! Изысканная… Изощренная…

Конечно! Изысканная и изощренная! А шлепанцы из оленьего меха?

— Она делает невероятные успехи! — продолжал Джеймс. — Ты был в последнее время в «Филдинг-Лейн»? — В порыве возбуждения он подался вперед в своем кресле. — Бьюсь об заклад, эта лавочка уже соперничает с лучшими магазинами! Просто поразительно, чего ей удалось добиться! Особенно к Рождеству. Она диктует моду во всем юго-западном регионе. А это пятнадцать крупнейших магазинов, Дункан! — Он провел рукой по волосам. — Брук — увлеченная, творческая, тщеславная натура…

Дункан подхватил описание:

— …и она бы тебе очень подошла!

Джеймс внимательно посмотрел на друга.

— Ну, если ты так на это смотришь… Отчасти ты прав. Но…

— Но?..

— Ничего не получается. Ты же сам видел, как она пошла на попятную! А моя карьера? Возьми сегодняшний обед в правлении! И что же? Она не хочет иметь к нему никакого отношения!

Затруднительное положение. Дункан поставил бутылку с водой на стол.

— Маккей признает поражение?

— Поражение? Не думаю.

— Ну, конечно, это не плач о помощи, — констатировал Дункан, понимая, что так оно и есть.

Он знал Джеймса всю жизнь. И был многим ему обязан.

— Плакать не совсем в моем вкусе. И мне нужна не столько помощь, сколько… наставление, — пояснил Джеймс.

— Скажем так: то, что я знаю, — не то, что тебе нужно для решения этой проблемы, — глядя в глаза другу, произнес Дункан.

— И то верно. Ты слишком серьезно относишься к работе, чтобы так же относиться к женщинам! И никакая миссис доктор тебе не светит!

Это была правда. Дункан еще не встретил женщину, которая бы разделяла его убеждения. Вместо этого все они хотели изменить Дункана. Чтобы он меньше времени отдавал работе. Чтобы отказывался от многих пациентов.

Чтобы он наслаждался Рождеством!

А этого никогда не будет! Рождество всегда было для него худшим временем в году. Именно в эти дни он должен был быть настороже, быть максимально занятым, иначе нарушится привычный уклад жизни.

Чтобы никакие обладательницы шлепанцев из оленьего меха и носков с куропатками на грушевых деревьях не застали его врасплох!

— Она не из тех, кому дарят розы, — продолжал размышлять вслух Джеймс. — И шоколад ей дарить не стоит! Драгоценности она тоже не носит!

А ей они и не нужны, мысленно согласился с другом Дункан. Ни на шее, ни на запястье. Ни на тонких пальцах, ни на нежных розовых мочках ушей…

И тут Дункан взорвался:

— Черт возьми, Джеймс! Не все женщины любят цветы, сладости и драгоценности! А такой изысканной и изощренной…

— Кроме того, Брук — тщеславная, творческая и увлеченная натура! — перебил его Джеймс.

— Да. Об этом ты тоже упоминал.

Он не упоминул только, что Брук чертовски сексуальна.

Впрочем, Дункан сейчас не в том настроении, чтобы думать о сексе. Во всяком случае, когда речь идет о женщине, на которую положил глаз его лучший друг. И не сейчас, в декабре, когда настроение у него весьма подавленное.

Он вернулся в Хьюстон и решил здесь остаться.

Может быть, ему найти новое жилище? Чтобы не общаться со своей соседкой с нижнего этажа. Той, что каждое утро в пять часов принимает душ. Той, что напевает мелодичные песенки, да так тихо, что ему приходится напрягать слух. Той, что поет низким голосом, таким чувственным и глубоким, что он ставит будильник на пять утра даже тогда, когда может утром поспать подольше. Той, которую он представляет себе стоящей под душем, мокрой, с черными волосами, распущенными по спине, с тонкими, изящными руками, постоянно к чему-то прикасающимися.

Он опять представил: вот эти руки лежат на его груди, когда по его спине течет вода, мыло пенится в луже у нее в ногах, а пар скрывает их тела…

— Это особа могла бы вообще держать при себе рождественское веселье, а не вовлекать в него всех нас, — проворчал Дункан.

Он увидел свое имя на одном из носков, висящих на стене среди остальных. Это уже слишком! И тут его словно осенило.

— Брук любит Рождество! Так подари ей что-нибудь рождественское!

— Я должен был бы подумать об этом заранее, — озадачился Джеймс. — Есть предложения?

Тут Дункан сообразил, что он и сам мог бы это сделать.

— Вижу, с фантазией у тебя плоховато.

— Это мой единственный недостаток. Я стратег, а не человек, живущий одним моментом, поэтому я и занимаюсь пластической хирургией. — Джеймс задрал подбородок. — Я не настолько сошел ума, чтобы вкалывать на «Скорой помощи»!

— Что ж, у каждого из нас свой крест, — заметил Дункан и бросил взгляд на обеденный стол, за компьютер, где стояла корзина экзотических фруктов, которую, как напоминание о доме, прислали ему родители.

Он взял огромную грушу, обернутую белой лентой с изображением птицы с пышным оперением, и бросил ее Джеймсу.

— Вот. Груша. С куропаткой. На первый день Рождества.

Джеймса осенило:

— Двенадцать дней! Как я раньше об этом не подумал?

— Ты бы подумал, будь у тебя мозги, — усмехнулся Дункан.

— У меня как раз есть мозги. — Самодовольный Джеймс подбросил на ладони грушу. — Я возьму это на завтрак. Ты готов?

— Нет!

— Не готов?..

Дункан помотал головой.

— Я хочу сказать — нет, не надо брать грушу на завтрак. Удиви ее в тот момент, когда она будет меньше всего ожидать этого.

— Ты думаешь?.. Ну ладно. Нам надо только распланировать ближайшие одиннадцать дней!

Нам? Дункан бросил свою бутылку в помойное ведро. Нет, пусть Джеймс разбирается с Брук сам! Она никогда не станет проблемой Дункана. Никогда!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мужчины! Она не постигнет их и через миллион лет!

Брук смотрела на себя в зеркало ванной комнаты, ожидая увидеть хоть толику переживания на лице, что маячило перед ней.

Но нет. Из зеркала на нее с явным любопытством глядела молодая женщина с яркими голубыми глазами, тонкими чертами лица и иссиня-черными волосами. Совсем недурная особа! Решительная и независимая. Брук глубоко вздохнула и поправила непослушный узел волос на затылке.

Ну, хорошо! Что там на уме у мужчин, болтающих на кухне, ее не касается! Ей не до них. Особенно не до Дункана Кокса! Тем более, что Дункана, казалось, больше интересовало печенье, а не она сама, Брук. Во всяком случае, этот непонятный доктор, полагая, что Брук не смотрит, увлекшись разговором за столом, потихоньку таскал его из вазы.

И неправда, что путь к сердцу мужчину лежит через желудок!

Дункан Кокс — человек, который явно поглощен лишь своей карьерой, исключив из жизни все остальное.

Эта одержимость слишком напоминала Брук родителей. Ее отец посвятил свою жизнь карьере юриста. Мать работала в области рынка недвижимости. Оба они большую часть времени отдавали работе. Всегда.

У четы Бейли дело стояло на первом месте. Даже в Рождество, когда Брук приходилось слезно упрашивать родителей не нарушать семейную традицию.

Нелегко было быть белой вороной в семействе Бейли. Но семья есть семья.

Встряхнув головой, словно отгоняя от себя неприятные воспоминания, Брук протянула руку к зеленому глицериновому мылу. Осталось испечь и остудить два противня печенья, и все готово! Она успеет отнести угощение вниз, прежде чем к Нетти придут ее «девочки».

Квартирная хозяйка была милейшим созданием восьмидесяти лет. С тех пор как Брук четыре года назад переехала в Хьюстон, чтобы занять должность директора по рекламе в «Филдинг-Лейн», Нетти не уставала повторять, что в окружении молодежи она не чувствует своих лет. Самое интересное, что Брук ей верила. Скорее всего, это и помогает пожилой женщине сохранять активность. Жить плодотворно, чувствовать себя нужной.

Энтузиазм Нетти, ее вкус к жизни, опрятность и готовность в любую минуту взять быка за рога напоминали Брук ее бабушку, которая неожиданно умерла в этом году. Боль от утраты так и не утихла. Брук вздохнула. Вполне понятная грусть. Это было их время года, ее и Наины.

«Вечеринки Брук», как Наина называла их ежегодние праздники, были единственным временем в году, когда Брук удавалось собрать всех Бейли под одной крышей. Началось все с попытки приглашения всех родственников, носящих имя Бейли.

Но получилось то, что получилось, — праздник для нее и для Наины. А недавно Наины не стало…

Что ж, Рождество придет и уйдет. В этот раз праздник получится явно скромнее, вместо семьи будут друзья, но ведь и в переменах заключена своя прелесть.

Улыбнувшись, Брук вытерла руки, повесила полотенце и расправила плечи. Она готова вернуться к троим гостям, занимающим слишком много места в ее небольшой квартирке.

— Я осмотрела столовые приборы, — оживленно рассказывала Салли, когда Брук вошла в комнату, — пытаясь определить, что окажется более действенным оружием: салатные или обеденные вилки! И что наделает меньше шума.

Проходя мимо, Брук похлопала подругу по плечу. Джеймс хохотал, но Дункан никак не отреагировал на шутливую речь Салли.

— Спасибо, что заняла мужчин, Сал!

Пройдя в кухню, Брук раскатала на посыпанной мукой разделочной доске половину оставшегося теста для печенья, прислушиваясь к разговору в комнате.

— Брук, лапочка! Ты слишком долго занимаешься глазурью! — выпалила наконец Салли. — Мы заждались!

Брук остановила палец на полпути ко рту, оглянувшись, поймала через открытую дверь взгляд Дункана, пожала плечами, затем слизала глазурь и потянулась к формочкам для печенья. Добродушное замечание Салли развеселило ее, и она невольно улыбнулась.

Глаза Дункана сверкнули, потом потемнели, но это не произвело на нее никакого впечатления. Никакого! Ну ни малейшего!..

Она посмотрела на печенье, которое вырезала. Сердце Валентина. И вдруг испугалась. Влюбленное сердце! Случайность?

Брук бросила неиспользованное тесто обратно в миску, а формочки в раковину и попыталась включиться в разговор:

— Что я пропустила?

— Теперь я действительно раздавлен, — разведя руками, произнес Джеймс и засмеялся.

Слишком громко. Слишком фальшиво.

— А, обед в правлении! — сообразила Брук.

Он кивнул.

— Именно. Тот самый, которому никак не найдется места среди твоих важных дел!

Конечно, приготовление печенья по понятиям Джеймса Маккея никак не входит в число «важных дел». У него свои стандарты.

Но уже четыре часа! Обед начинался в семь, а до северной части города час езды. Она не успеет, даже если бы захотела.

— Ты же знаешь мою жизнь, Джеймс. Мне всегда не хватает времени.

— Для того, что важно, время находится. — Хотя выражение его лица оставалось добродушным, в голосе послышались резковатые нотки. — Все дело в приоритетах.

— Согласна, — кивнула она и оглянулась на Дункана.

Резко отодвинувшись от стола, он встал и подошел к арке, ведущей на кухню. Остановился и, сложа руки на груди, уставился на Брук.

Что это? Искренний интерес или желание защитить?..

Если это не… если это больше… если это личное… У нее засосало под ложечкой, и на долю секунды Брук прикрыла глаза. Нет! Не может быть. Просто не может быть!

— Для тебя важна карьера, Джеймс. Обед в правлении — вот твой приоритет, — сказала она.

— Верно, — усмехнулся Джеймс. — Как для тебя приготовление песочного печенья!

Брук чуть не выронила алюминиевую формочку, которую крепко сжимала, но прежде она сжала в ладони вырезанного из теста снеговика.

— Сегодняшняя стряпня была запланирована у меня заранее… Я должна это сделать сегодня. Сейчас.

Повертевшись на своем стуле, Салли посмотрела на Дункана.

— У вас есть предложение, как решить эту проблему, доктор Кокс?

Он засунул руки в карманы, развернулся на пятках, встретился с пристальным взглядом Салли и снова посмотрел на Брук.

— Боксерские перчатки? Бейсбольные биты? — Его глаза насмешливо блеснули.

Брук пожала плечами.

— Эй, ребята! — Джеймс тщетно пытался подавить улыбку, от которой всем стало не по себе. — Все не так уж плохо. Кроме того, Брук понимает, что я шучу.

Шутит? О да, конечно!

— Ничего не может быть лучше единодушия между друзьями, правильно, Джеймс?

— Как скажешь. — Обе ямочки у него на щеках заиграли — неспроста. — Мы всегда можем поцеловаться и помириться.

Брук сделала большие глаза и вернулась к тесту для печенья.

— Безнадежно, — чуть слышно пробормотала она. Дункан подошел к ней и стянул еще одно печенье. Она шлепнула его по ладони деревянной ложкой.

— Вдвойне безнадежно!

— Прими это как данность, Брук. — Салли оглядела Джеймса и Дункана. — Мы имеем дело с мужчинами! А это обречено на безнадежность.

— Нетти не хватит печенья! И не думайте, что я не сообщу ей, куда оно отправилось, — сказала Брук, бросив осуждающий взгляд на жующего Дункана.

Дункан облизал глазурь с кончиков пальцев.

— Думаете, она вам поверит?

Этот охотничий, гипнотизирующий взгляд хищной птицы, высматривающей свою добычу!..

— Она поверит всему, что я ей скажу, — ответила Брук, с трудом отводя от Дункана глаза.

Скрестив руки на груди, Дункан наклонился вперед.

— Вы, должно быть, для нее больше чем жилица.

— Она мой друг.

— А я думал, что за такое печенье Нетти предложила вам скинуть пару баксов с квартплаты!

Брук воздела руки.

— Я вас умоляю! Это лишь доброта моего сердца, вошедшая в поговорку. В настоящей дружбе никаких ожиданий не бывает! Но вы же это и сами знаете. Я имею в виду вас и Джеймса.

Он, казалось, обдумывал ее замечание, глядя на забавные фигурки, появившиеся на раскатанном тесте. Затем произнес:

— Никаких ожиданий?

Она помотала головой.

— Это не ожидания.

— А что же это?

Брук замерла и глубоко вздохнула. Она вовсе не хотела философствовать. Она лишь хотела дать Дункану вразумительный ответ.

Хотя поразмыслить было о чем. Например, кому нужны были рождественские праздники, которые она устраивала своей семье? И получают ли удовольствие от праздника те, кто уже ничего не ждет в этой жизни?

Скользнув лопаточкой между тестом и разделочной доской, она положила тесто на противень.

— Верность и доверие воплощают само понятие дружбы. Их нельзя отделить друг от друга.

— Значит, друг — это тот, кому ты можешь доверять автоматически? В чьей верности ты никогда не сомневаешься?

На этот раз ей понадобилось мгновение, чтобы подумать, и еще меньше, чтобы ответить.

— Да, если это настоящий друг.

— Нетти ваш друг?

Она кивнула и улыбнулась.

— Нетти прелесть! И Салли тоже. Не знаю, что бы я делала без них обеих.

— А Джеймс?..

От этого вопроса Брук стало немного не по себе. Потому что она знала, что они с Джеймсом друзья. На всю жизнь.

— Да. И Джеймс тоже!

Она перевела взгляд с Дункана на Джеймса и Салли. Какая-то отрешенность на их лицах поразила ее.

Сунув противень с печеньем в духовку, она сказала Дункану:

— Этим двоим, похоже, интересно вместе!

Дункан наклонился, чтобы в кухонный проем посмотреть на пару, сидящую за столом.

— По-моему, они забыли, что мы здесь!

Он не ошибся. Джеймс и Салли были полностью поглощены своим разговором. И друг другом. И тут Брук осенила мысль — слишком блестящая, чтобы ее можно было выразить словами.

— Я знаю, кого Джеймс должен сегодня взять на обед!

— Салли? — предположил Дункан.

— Да, — повернулась Брук. Джеймс поднял взгляд.

— У меня есть блестящий план! — громко заявила Брук, обращаясь к Джеймсу. — Сегодняшний вечер важен для твоего будущего, верно?

Тот кивнул.

— И нет никого, кого бы ты мог пригласить с собой, кроме меня, так ведь?

Он снова кивнул.

— Как всегда.

Брук проворчала:

— Будь внимателен. Мой план сидит рядом с тобой.

Джеймс перевел взгляд с Брук на Салли. И Салли посмотрела на Джеймса. Дункан, воспользовавшись паузой, стянул еще одно печенье и засунул его в рот.

— Сдаюсь! — воскликнула Брук и повернулась, чтобы установить таймер духовки.

— И когда же тебе надо быть там? — деловито спросила Салли, обращаясь к Джеймсу.

Два года. Именно столько Салли знала Джеймса Маккея. За этот срок можно было по крайней мере привыкнуть к нему. Особенно если учесть, что по роду своих занятий она комфортно чувствовала себя со всеми людьми, даже если знала их меньше двух минут.

Так почему же теперь она ощущала себя четырнадцатилетней девочкой?

Салли Уайт словно никогда и не было четырнадцати лет. Она никогда не испытывала девичьего трепета, никогда не шептала лучшей подружке поздно ночью по телефону о своем увлечении «этим классным парнем».

Она слишком быстро выросла, столкнувшись с жизненными реалиями. Взрослый ребенок, живущий со взрослыми братьями и сестрами, подчиняющийся взрослым родителям. У нее не было нормального детства по общепринятым стандартам.

Так почему же именно в эту секунду внутри у нее все перевернулось?

Ответ пришел так легко, что она не смогла сдержать улыбку. Она просто-напросто влюбилась в Джеймса Маккея, втюрилась как подросток — с тех самых пор, как он поселился в квартире над ней.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Женщины! Нет, он и через миллион лет не сможет их постичь!

Похоже, Брук твердо решила дать Джеймсу Маккею отставку. Во всяком случае, сегодня. Потому что ей надо печь печенье. Да, конечно. Печенье.

— Знаете, вам не обязательно это делать! — Он поднял глаза. Черные, как вороново крыло, волосы, зачесанные назад и собранные в тугой пучок на затылке.

Волосы, которые он хотел видеть мокрыми, под струями воды…

— Я знаю, — сказал он наконец.

— Я хочу сказать, вам не обязательно быть здесь, если вы должны идти в клинику!

Он пожал плечами.

— У меня есть еще время. Если только вы не хотите, чтобы я ушел.

Неожиданно на ее лице появилась застенчивая улыбка. Да он совсем не знает эту женщину! Месяц случайных встреч на лестнице и бессвязные рассказы Джеймса так и не нарисовали четкого портрета Брук.

— Нет. Я хочу сказать, оставайтесь, пожалуйста! Просто, должно быть, очень скучно смотреть, как пекут печенье! — Она засмеялась, и он вздрогнул от этого звука. — Я хочу сказать, я сама ни за что не стала бы смотреть, как кто-то печет печенье!

— Это вполне понятно! Мне бы тоже не хотелось, чтобы кто-то смотрел, как я извлекаю пулю из шестнадцатилетнего мальчика!

Она медленно подняла глаза, ее взгляд теперь был сосредоточенным и спокойным.

— Это случается часто?

— Можно сказать, слишком часто, — мрачно выдавил он.

— Поэтому вы и занимаетесь этим, да? — спросила она, надевая на руку специальную рукавичку. — «Скорая помощь»! Потому что случается то, чего не должно случаться, и вы хотите, чтобы не стало хуже. Если это в ваших силах.

Дункан неожиданно обнаружил, что ему тяжело дышать. Без всякой на то причины. Они с Брук никогда не говорили о том, чем он занимается. Черт, у них никогда не было настоящего разговора! До сегодняшнего дня. И все же она видит то, чего не видит Джеймс, который знает его всю жизнь!

— Да. Это часть моей профессии. Конечно, в ней нет того блеска, что есть в пластической хирургии, — добавил он. — Хотя Джеймсу удалось исправить несколько созданных мною недоразумений!

— Он хорошо делает свое дело, — произнесла Брук утвердительным тоном, но Дункан понимал, что это вопрос.

— Да. Очень хорошо, — кивнул он.

— Что помогает ему получать приглашения на обеды в правление! Или это скорее политическая акция?

Смышленая. Очень смышленая! И не боится трудных вопросов. Еще одна часть портрета, которую Джеймс оставил недописанным. Дункан тут же задался вопросом, что еще ему предстоит открыть в этой женщине.

— Сегодняшний обед, конечно, не повредит. В самом деле, Джеймс так обожает политические маневры, что я не удивлюсь, если через несколько лет он оставит свою практику.

— И уйдет в политику!

На этот раз в ее утверждении не было вопроса.

— Сдается мне, вы не слишком уважаете политику?

Зажужжал таймер духовки, и Брук, прежде чем ответить, вынула противень с печеньем.

— Было бы политически неправильным признаться в некотором двойственном отношении, как вы считаете?

— Я и сам-то плохо разбираюсь в политике. Чего никак не может понять Джеймс.

— Он пытался и вас уговорить пойти на обед?

Дункан наблюдал, как она поставила противень на стол.

— Он пытается направить меня по своей дороге, вымощенной желтым кирпичом. Но сегодня, думаю, его заинтересовала женщина!

— Политически правильная женщина! — уточнила Брук.

— Может быть, — усмехнулся он. — Я бы даже сказал, что Джеймс нашел непревзойденную спутницу. Или вы нашли ему непревзойденную спутницу!

— Потому что они непревзойденная пара! Обоими что-то движет.

— А вами ничего не движет? — Он заглянул ей в глаза.

Она с минуту подумала, затем все-таки нашла ответ:

— Здесь все просто. Когда я пеку печенье, мною движет любовь к Нетти!

По крайней мере она не сказала «необходимость избегать Джеймса». Дункан все больше и больше убеждался, что дело не в этом.

— А ваша любовь к Нетти вызвана…

— Как вы можете об этом спрашивать?

Закончив работу, Брук бросила лопаточку в раковину, но промахнулась. Наклонилась, чтобы поднять лопаточку с пола, и сказала:

— Посмотрите на этот дом! Нетти делает все, чтобы нам всем было здесь хорошо.

— Но разве это не ее обязанности? Как квартирной хозяйки? — Он указал на печенье. — Не станете же вы так трудиться для всех, кто выполняет свои обязанности?

— Нет. Не стану. Но Нетти особенная! — Брук прислонилась к раковине и поиграла рукавичкой, которую уже успела снять. — Она очень напоминает мне мою бабушку.

Вот этого Дункан не ожидал.

— Значит, чтобы устроить в этом доме веселое Рождество, вами движет… — Он не закончил вопрос.

Она лишь пожала плечами.

— Я люблю Рождество! Это преступление?

— Я не особенно хорошо знаю законы, но, думаю, перед правосудием вы чисты!

И по какой-то непонятной причине одержима одним днем в году, таким же, как все остальные дни! Днем, в котором, как и в остальных, двадцать четыре часа!

— Я и не ожидаю, что вы поймете меня, — сухо произнесла Брук.

— Я действительно не понимаю… — виновато развел он руками.

— А я не понимаю вашу неприязнь к этому празднику!

— Это не неприязнь!

— Тогда что же?

Он пожал плечами, затем солгал:

— Безразличие.

— Даже у безразличия бывают причины. Может быть, вас раздражает некий торгашеский дух? — спросила она и продолжила прежде, чем он смог ответить: — Я могу это понять. В этом году гирлянды в «Филдинг-Лейн» появились еще перед Хэллоуином. — Она покачала головой. — Это то, за что мне платят. Я научилась отделять мой собственный праздник от того, что происходит в магазине. Там моя работа. То, что я делаю здесь… я делаю для удовольствия, лучше я не могу объяснить.

— Удовольствие? Именно это чувство вы испытываете в Рождество? — спросил он, думая о том, что уже давно не способен испытывать удовольствие в этот праздник.

Если уж на то пошло, он вообще не способен испытывать удовольствие.

— Видите ли, Рождество для меня всегда было связано с домом и семьей. Может быть, я сентиментальнее большинства людей. Но я считаю, мне повезло. Я очень ценю этот праздник!

— А почему вы не поехали встречать его домой?

Она слегка покачала головой, взяла миску с глазурью и хорошенько перемешала ее, прежде чем начать покрывать ею печенье.

— В этом году вообще все странно. Я чувствую себя не у дел.

— Может быть, именно поэтому вы и хотите устроить для нас веселое Рождество?

— Наверное, — улыбнулась она и засмеялась. Смех ее проник во все клеточки его существа.

Дункана словно обдало горячей волной. А потом она опять рассмеялась, и он понял, что не может больше беспристрастно относиться к этой женщине.

— Безделье гораздо тяжелее, чем я думала, — призналась Брук.

— Тогда почему вы не едете домой?

— В этом нет смысла, ведь там больше никого не будет. — Она закончила один ряд печенья и принялась за следующий. — Мои родители отправились в рождественский круиз. Брат катается на лыжах в Колорадо с друзьями. Сестра со своей компанией проводит праздники с семьей ее мужа. Вот и все.

— А бабушка?

Ее движения замедлились. Ложка с глазурью застыла в воздухе.

— Она умерла. В Пасху. В этом году.

— Простите.

Он хотел сказать больше, но нечто более личное прозвучало бы фальшиво.

— Все в порядке. Она прожила замечательную жизнь. Это было неожиданно. Но такое случается. Полагаю, это произошло как раз своевременно. — Брук поспешно докончила последний ряд печенья. — Надо несколько минут, чтобы они остыли, прежде чем я смогу отнести их вниз.

Он выпил предложенный Брук кофе, пока она выкладывала на серебряные подносы зеленые деревья, красных снеговиков, белые рождественские шары и разноцветных Санта-Клаусов. Ему даже удалось кое-что стащить, когда она отвернулась.

Еще теплое, масленое печенье и сладкая сахарная глазурь растаяли у него на языке, и Брук понимающе улыбнулась ему через плечо, выходя из комнаты со словами:

— Главное — вовремя отвернуться!

Дункану и в самом деле требовалось перекусить. На одном кофе с печеньем на дежурстве в госпитале не продержишься. И не сосредоточишь свои мысли на губах Брук Бейли, которые в последний час притягивали его внимание.

Ему хотелось поцеловать ее. Нежно, в знак утешения. Грубо, с желанием. Но он этого не сделает. Во-первых, из-за Джеймса. И еще потому, что захочет чего-то большего, нежели поцелуй.

Он уже почти что жаждал медленного, неспешного пробуждения пламенной, неукротимой страсти. Любая женщина, чувствующая жизнь так же, как Брук, бросает мужчине вызов. И только круглый идиот может не принять его.

Впервые Дункан — усомнился не в том, достоин ли Джеймс любви Брук, а в том, действительно ли она та женщина, которая нужна его другу.

В ней совсем не было агрессивности.

Она казалась мягкой. Увлеченной? Да. Но не такой азартной, как Салли. И уж определенно не такой одержимой, как Джеймс. Или как сам Дункан.

Она была именно той женщиной, которая нужна ему, Дункану.

Проклятье! Никто ему не нужен! Он принял это решение уже давно, когда работа стала его жизнью, а служение людям — целью. Он всегда стремился, чтобы каждая его минута была расписана и у него не оставалось бы ни секунды на раздумья. И на чувства.

Ни секунды на то, чтобы задуматься, каково это — обнять Брук Бейли!

— Я готова!

— Что? — Он поднял на нее взгляд.

— Печенье! — Она протянула два подноса. — Если вы понесете эти, я справлюсь с остальными.

Дункан взял подносы и вслед за ней вышел из квартиры.

На середине лестничного пролета, в то время когда он внимательно смотрел на движения стройной черно-красной фигуры и — помоги ему Господи! — шлепанцы из оленьего меха, мягко спускающиеся по ступенькам впереди него, до его слуха донеслись женские голоса.

Один из голосов принадлежал Нетти. Но другой…

— Кажется, это Лидия так рано, — сказала Брук, поворачивая с лестничной площадки на последний пролет. — Хорошо, что я испекла лишнюю порцию.

В прихожей около рождественской елки стояли Нетти и величавая пожилая женщина.

Услышав шаги по лестнице, Нетти обернулась. Она улыбнулась, и морщинки вокруг ее рта стали глубже, лицо осветилось нескрываемой радостью.

— А вот и моя Брук! — воскликнула Нетти, приближаясь к ней маленькими торопливыми шажками. — Я и не представляла, что ты такая умница! С тех пор как умер мой дорогой Уолтер, этот дом не имел столь праздничного вида!

— Так вам нравится? — робко спросила Брук.

— Нравится? — Глаза старушки весело сверкнули. — Душа моя, да ты просто благословенье Божье! Мне так жаль, что мы не подумали об этом раньше. Конечно, я понимаю, в Рождество тебя обычно тянет домой!

Дункан насторожился. Брук сказала ему, почему не едет домой. Но что она при этом испытывает?

Ему легче вправить кости и зашить раны, чем понять, что творится у нее на душе.

— В этом году мне нет смысла ехать домой, Нетти! Встречать Рождество одной, в огромном пустом доме?..

— Что ж, насколько я понимаю, тебе будет не хватать твоих родных, как мне не хватает моего дорогого Уолтера. — Нетти ласково похлопала Брук по руке. — Представляю, сколько радости ты нам доставишь, устроив рождественский праздник!

Брук покосилась на Дункана и усмехнулась.

— Не уверена, что все разделяют ваше радостное настроение, Нетти!

Старушка нахмурила лоб, брови ее сдвинулись. Она взглянула на Дункана, сильно прищурила сначала один глаз, затем другой и надула губы. Дункан с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Полагаю, ты имеешь в виду нашего жильца доктора Кокса? — обратилась Нетти к Брук, указав пальцем в сторону Дункана. — Можете быть уверены, молодой человек, в следующий раз, когда у меня освободятся комнаты, я спрошу очередного жильца, как он относится к Рождеству!

Дункан подождал, пока Нетти перестанет грозить пальчиком, затем подошел к ней поближе и заговорщицки произнес ей прямо на ухо:

— Моя дорогая хозяйка! Обещаю вам, я исправлюсь!

— Не дурманьте мне голову вашими сладкими речами, Дункан Кокс! Оставьте эту уловку для какой-нибудь юной леди. — Нетти вытянулась во весь свой небольшой рост, чтобы посмотреть ему в глаза. — За четыре года Джеймс Маккей ни разу не доставил мне столько огорчения, пытаясь вылечить мой артрит, сколько вы сейчас!

— Но вам ведь стало лучше с тех пор, как вы пришли ко мне в госпиталь, правда? — Когда Нетти всем своим видом изобразила неподдельную обиду, Дункан рассмеялся. — Не пытайтесь обвести меня вокруг пальца, миссис Мей! Вы сами не соизволили явиться ко мне на обследование!

— Мне восемьдесят лет! Я заслуживаю освобождения от какого-либо обследования. По праву долгожителя.

— Вы заслуживаете именно то, что имеете. Квалифицированную медицинскую помощь.

— От нахального молодого доктора, которому нужно усвоить, что лучшее лекарство для старой женщины — это возможность поступать по-своему!

Она похлопала его по щеке.

Краем глаза он заметил, что Брук проявляет явный интерес к их обмену любезностями, и пожал плечами. Она может думать все, что хочет. Как все женщины. Но лишь он один знает, что их отношения с Нетти не более чем отношения доктора и пациентки. Никакие личные чувства сюда не вмешивались. Это был стиль его работы.

— Что нам дальше делать с этими подносами? — спросил он наконец.

— Брук знает, куда их нести. Да! Но сначала…

Нетти энергичным жестом велела Брук поставить подносы на молитвенную скамейку. Затем, взяв за руку, поспешно подвела ее к нише, где висели носки.

— Смотри, дорогая! Я показывала твой носок Лидии, и оказалось, что Санта-Клаус нанес ранний визит!

— Вы шутите, — растерялась Брук.

— Нет, нет, нет! — вмешалась Лидия. — Никакая это не шутка! Вовсе нет. Посмотрите! Посмотрите!

Дункан с трудом перевел дыхание, наблюдая, как на лице Брук медленно появлялась улыбка. Не надо было ему смотреть на Брук, не надо видеть, как распахиваются эти голубые глаза с длинными черными ресницами. Это должно быть привилегией Джеймса.

Но — помоги ему Господи! — отвернуться он не мог!

Дрожащими руками он поставил подносы рядом с подносами Брук, едва не перевернув один из них.

— Я не могу в это поверить, — произнесла Брук. — Я повесила их только сегодня утром.

Она провела кончиками пальцев по отвороту носка.

Ногти у нее были короткие, покрытые бледно-розовым лаком, под легкой кожей руки просвечивали голубоватые вены. Пальцы неуверенно начали ощупывать носок. Похоже, само предвкушение подарка доставляло Брук большое удовольствие.

Наконец она забралась внутрь и вынула из носка грушу. И улыбнулась.

Что-то сдавило сердце Дункана. А уж он всегда считал себя слишком очерствевшим, чтобы реагировать на чьи-то чувства. Выходит, он ошибался?

Брук повертела завернутую в бумажное кружево грушу, осмотрела сверху донизу, потрогала кончиками пальцев прикрепленное к фрукту птичье перышко. Подняла взгляд на Лидию, на Нетти. А затем на него. В последнюю очередь — на него.

Она держала грушу на ладони как великий дар.

— Посмотрите, — сказала она, и в ее голосе прозвучали одновременно удивление ребенка и благоговейный ужас женщины. — Куропатка на груше! В первый день Рождества!

Ах, черт! Дункан почувствовал, как внутри у него все сдавило.

Джеймс и не представляет, с чем ему предстоит столкнуться. Он знает Брук лишь поверхностно; он видел лишь то, что может у нее взять, даже не дав себе труда задуматься, какая она на самом деле.

Слава Богу, это проблема Джеймса, а не его, Дункана!

Брук на минутку закрыла глаза, затем снова открыла, и лицо ее засияло ярче елки.

Когда Дункан наконец вспомнил о необходимости дышать, он выругался про себя. Потому что теперь это была его проблема.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Брук, дорогуша! Будь серьезной, — говорила Салли, переходя из кухни Брук в гостиную. — Ну зачем мне было класть тебе в носок грушу с перышком куропатки?

Брук посмотрела на свою подругу. Никто больше не может быть такой белокурой, такой умной и выглядеть так хорошо в этом свитере с дерзким геометрическим разноцветным рисунком, облегающем изумительно стройные бедра!

— Потому что это вполне в твоем духе, вот почему!

— Это мог быть любой из наших жильцов, — терпеливо объясняла Салли, теребя ворот свитера. — Вчера была суббота. Жильцы все время входили и выходили. Теперь все знают, как ты любишь этот праздник! Прими подарок как жест признания, чем он, я уверена, и является.

Брук, подобрав под себя ноги, устроилась на черной подушке стула.

— Это нечестно! То есть я хочу сказать, сюрпризы я люблю. А вот анонимность ненавижу!

Салли провела рукой по волосам и сменила тему:

— У тебя все готово для сегодняшнего вечера?

— Да. Но не пытайся заговорить мне зубы.

— Но ведь нам надо обсудить обед. Ты ведь за этим меня позвала?

Брук действительно позвала ее за этим. Но она еще хотела спросить Салли о груше. Посмотреть в большие карие глаза подруги, когда та будет отвечать. Неужели Салли действительно не знает, чей это подарок?

Для Брук было невыносимо оставаться в неведении. Она не привыкла к сюрпризам. Дома она всегда сама наполняла рождественские носки всем домочадцам, в том числе и себе самой, фруктами, орехами и леденцами.

И она всегда твердо знала, что еще найдет в носке со своим именем. Большинство Бейли страдало от полного отсутствия воображения. Брук обычно получала в подарок невероятное количество завернутых в золотистую бумагу шоколадок.

— Хорошо! — Она подняла руки в знак поражения. — Если ты клянешься, что это не твоих рук дело…

В глазах Салли появился озорной блеск.

— Брук, лапочка! Это же Рождество! Я никому ни в чем не должна клясться!

— О, прекрасно! Тогда не жди в своем носке ничего, кроме уголька!

— Замечательно! — Подбоченившись, Салли склонила голову набок и хитро улыбнулась. — Мне же нужно чем-нибудь обогреть квартиру!

* * *

— Ты действительно видел, как Брук нашла грушу? — спросил Джеймс между двумя глубокими размеренными вдохами-выдохами во время пробежки в парке.

— Да, — выдохнул в свою очередь Дункан.

— Что она сказала?

— Не очень много.

В Сиэтле Дункану приходилось заниматься упражнениями в помещении. В клубе, расположенном в нескольких кварталах от его квартиры, имелась прекрасная внутренняя беговая дорожка. И бассейн.

— Она удивилась?

— Да. По-настоящему удивилась.

— Поинтересовалась, от кого это?

— Она не спросила.

Конечно, он всегда мог хорошо потренироваться. Нет ничего хуже, чем обрюзгшее тело в тридцать пять лет. Особенно у доктора, который проповедует своим пациентам здоровое питание и физкультуру. Ему нужно было…

Джеймс взял Дункана за руку и остановил его.

Дункан вырвал руку.

— Какого черта?

— Послушайте, доктор Кокс! Я хочу получить прямой ответ! — Положив руки на пояс, Джеймс делал глубокие вдохи и выдохи, чтобы нормализовать дыхание. — Что сказала Брук, когда нашла грушу? Если ты, конечно, можешь вспомнить.

О, Дункан хорошо это помнил! Сомневался, что когда-нибудь забудет — не столько слова, сколько взгляд. Возбужденный блеск ее глаз. То, как она сначала погладила кончиками пальцев носок, затем завернутую в кружево грушу. То, как ее губы раздвинулись во внезапном вздохе, а потом расплылись в улыбке, до сих пор живущей в его мечтах.

— Ну? — настаивал Джеймс.

Дункан уперся руками в колени и опустил вниз голову.

— Я вспоминаю.

Он думал о Брук. А этого ему не хотелось. Надо думать о том, какая славная погода, о том, как он хорошо пробежался. Мысли же о Брук были нарушением границ. Предательством дружбы с Джеймсом. Предательством идеалов самого Дункана. Он был глубоко предан своем убеждениям, обету никогда не поддаваться чувствам.

Брук же заставляла его чувствовать. Будь все проклято!

Он выпрямился.

— Она сказала: «Куропатка на груше. В первый день Рождества».

Джеймс нахмурился, переваривая информацию.

— Так и сказала?

— Да. — Дункан повернулся и направился обратно.

Он не собирался рассказывать больше. Рассказывать о том, как удивительно звучал ее голос, какой благоговейный ужас появился на ее лице. Рассказывать о своих чувствах к ней.

— Хорошо развлеклись? — спросила Брук. — Как прошел вчерашний вечер с Джеймсом?

Салли плюхнулась животом на груду подушек цвета зеленого винограда, покрывающих сооружение, служащее Брук диваном, устроилась поудобнее и оперлась подбородком о ладонь.

— Он великолепен! Как ты и говорила.

— Да? Правда? Хочу подробности! Обед в правлении был…

— …типично политическим!

— А Джеймс был…

— …имел оглушительный успех!

— И ты тоже, не сомневаюсь! Очаровала всех, кто может быть тебе полезен?

Нахмурившись, Салли уткнулась в подушку.

— Ух-х!

— Сал?

— Это был вечер Джеймса! Не мой! И ты это знала!

— Да, я это знала. Но ты, конечно, все-таки кое с кем встретилась?..

— Да, встретилась с несколькими людьми. — Салли поджала губы.

— И что же? Вы беседовали о твоих идеях благотворительности?

— Не совсем…

Брук, ошеломленная, откинулась на подушку кресла.

— Салли Уайт! Предоставь тебе возможность сделать золотую карьеру, и ты все это бросишь!

— Я рекламировала Джеймса! А не Салли Уайт.

— Салли, ты всегда занимаешься рекламой только Салли Уайт! Утром, днем и вечером!

— Нет, вчера вечером я… развлекалась!

Развлекалась? Салли?

— Джеймс?

Салли вздохнула.

— Я знала, что вы отличная пара! — Брук даже захлопала в ладоши. — Расскажи мне все! Значительное, незначительное! Я хочу знать все!

И Салли рассказала подруге все. До мельчайших подробностей.

— Как прошел обед в правлении? — спросил Дункан, доставая бутылку с водой из холодильника.

— О, приятель! Был бы ты там! — отозвался Джеймс.

— Говоришь, они все у тебя в руках?

— Да еще как! Салли была неподражаема! Знала, куда повернуть разговор.

— Значит, Брук права! Относительно того, что Салли хорошо знает свое дело!

— Да, да! — Джеймс прислонился спиной к кухонной стойке. — Ее агентство ищет спонсора для благотворительной организации.

Вдвойне интересно.

— Значит, обед и ей пошел на пользу!

Джеймс покачал головой.

— Вот что странно! Она вообще не говорила о своем деле. Она рекламировала меня!

Даже более чем интересно.

— Может быть, Салли не такая уж акула, как ты думаешь?

— Она не акула… Но она акула!.. Это трудно объяснить. — Джеймс развел руками. — Она тоньше. Вместо того чтобы идти напрямик, она проскальзывает туда, где никто не видит, — сказал он, сделав скользящее движение рукой.

— Ты собираешься встречаться с ней?

— Нет. Мое сердце принадлежит Брук, — небрежно произнес Джеймс и отвернулся. — Да, кстати, если говорить о моем сердце, то сегодня второй день Рождества. Мне нужно сделать еще один подарок. — Он посмотрел на Дункана. — Дружище?

Еще десять дней! Дункану придется делать это еще десять дней. А затем он уже не будет думать о Брук, разве что между прочим.

— Я вчера вечером кое-что купил в магазине подарков по дороге из госпиталя.

— Да? Эй, приятель, я твой должник! — засмеялся Джеймс. — Ты скажешь мне, что это такое?

— Идем. — Дункан знаком велел ему следовать за собой. — Я тебе покажу.

— Замечательно! Я могу положить это ей в носок перед приемом. — Он двинулся к двери и бросил взгляд на друга. — Ты ведь идешь сегодня вечером, да?

— Да, — сказал Дункан, избегая испытующего взгляда Джеймса.

К тому времени, как Брук вошла в прихожую, прием был в самом разгаре. Нетти накануне заявила ей, что она заслужила отдых. И Брук немного отдохнула. Приняла душ. Причесалась и накрасилась. Семь раз переодевалась и наконец остановилась на паре зеленых туфель без каблуков и облегающем красном вязаном платье с короткой, развевающейся юбкой. Довольно яркий, даже экстравагантный наряд. Но эти цвета соответствовали ее настроению, а стиль — ее натуре.

Проходя мимо зеркала в прихожей, она увидела свое отражение. Все-таки это платье освежает ее… как будто это действительно имело значение!

Нетти была хозяйкой. Брук не пришлось делить с ней эту роль, от нее только требовалось выглядеть как можно наряднее, чтобы вызвать на лице Дункана Кокса веселое, вполне рождественское выражение.

Доктор Кокс научится улыбаться!

А прежде, чем она закончит эту игру, он научится ценить дух Рождества! Это время года доставляет всем несказанную радость. Всем, кроме Дункана. Брук хотела, чтобы он распахнул наконец глаза и сам это увидел. Ведь нельзя быть живым человеком и игнорировать человеческие радости!

Прихожая была уже полна. Жильцы дома, их друзья и подруги — все смешались в веселую, красочную толпу. Высоко подняв голову, Лидия прохаживалась по небольшой комнате, двигаясь от группы к группе с подносом закусок, ее длинный восточный хитон струился, делая более неофициальной царственную осанку этой величественной женщины.

Нетти находилась возле столика с напитками, наполняя бокалы своим самодельным яблочным вином. Заметив Брук, она поприветствовала ее широкой улыбкой и поднятой рукой. Такой знакомый жест! Брук стало грустно. Нетти вызывала у нее столько воспоминаний о Наине. Но не стоит в Рождество горевать о прошлом. Лучше вспомнить, какую радость доставляло ей время, проведенное с бабушкой.

— Моя дорогая! — защебетала Нетти, схватив Брук за обе руки. — Мы должны повторить это на будущий год! Мне так хорошо среди молодежи! Какие суждения! Какой энтузиазм! — Нетти похлопала ресницами. — Какой романтизм!

Брук обняла маленькую женщину и прижала ее к себе. Едкие слезы закололи ей глаза, и она заморгала, чтобы не расплакаться.

— Конечно, мы обязательно устроим праздник на будущий год! — шепнула она на ухо Нетти.

— Надеюсь, ты не возражаешь? — услышала она в ответ.

Брук выпрямилась и огляделась.

— А что такое?

— Я повесила омелу! Это древняя как мир примета. Мужчина под омелой обязательно поцелует свою избранницу.

Брук посмотрела туда, куда указывала Нетти, и увидела знакомый, перевязанный лентой букетик зеленых листьев и белых ягод, висящий в проеме ниши.

— Разумеется, я не возражаю, — заверила она Нетти.

— А еще мы с Лидией заключили пари, кто получит этот первый поцелуй! — Нетти обиженно поджала губы. — Уж конечно, не одна из нас!

Брук повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лидия подбирается к Пэту, инженеру, жившему на четвертом этаже. Каждый шаг отступления приближал Пэта к проему ниши, прямо под омелу. В лице этой величественной женщины он встретил достойного противника. Лидия твердо решила добиться своего.

Брук подняла брови.

— Он не врежется в елку?

— А даже если и врежется! Преступно отказывать в удовольствии старой женщине, — сказала Нетти, увидев, что Лидия окончательно заталкивает Пэта под омелу.

Та обняла инженера за шею морщинистой рукой и очень интимно чмокнула. Комната словно взорвалась смехом. Брук тоже засмеялась. На лице Пэта явно читалось глубокое потрясение, достойное самого талантливого актера.

Именно в эту самую минуту Брук и увидела белую накрахмаленную рубашку и синий пиджак, и, подняв глаза, встретила взгляд Дункана Кокса. Он стоял в углу ниши и разговаривал с Джимом Терри, бухгалтером, живущим в квартире между Салли и Брук.

Лицо мрачное, даже сердитое. Словно от настроения, царящего в комнате, у него началось несварение желудка.

И вообще, судя по всему, он уже готов удрать. Но она не собирается ему это позволить! Она подняла бокал с вином, который протянула ей Нетти, и увидела по его глазам, что вызов принят. Не отрывая от Брук глаз, он отошел от Джима Терри и направился к ней.

— Милый раут! — улыбнулся он, подойдя.

— Конечно! — ответила она. — Меньшего я и не ожидала.

— Доставить удовольствие ближним! — Он окинул взглядом комнату. — Вижу, вам это удалось!

— Не совсем, — ответила она, поставив бокал на стол перед собой и сразу же пожалев об этом, так как не знала, что делать с руками.

Наконец она сцепила их за спиной и прислонилась к стене. Дункан подошел еще ближе.

Кожа у него была золотистая, волосы на оттенок темнее. У Брук сильнее забилось сердце.

— Если вы пытаетесь доставить удовольствие и мне, то зря стараетесь. Я уже говорил вам, что не отмечаю Рождество!

— Я знаю.

— Я здесь только из-за Нетти. И из-за Джеймса.

— Я знаю.

— А есть что-нибудь такое, чего вы не знаете? — Его кофейные глаза потемнели.

Хорошо. Она добилась хоть какой-то реакции. А ведь это только начало.

— Да, я не знаю, зачем вы со мной разговариваете.

— Тут все очень просто. Мне не хотелось, чтобы у вас сложилось обо мне превратное представление, — сказал он и отпил из своего бокала.

Она наблюдала, как он глотает, затем быстро отвернулась. Предаваться своим мыслям — одно. Но стоять так близко, видеть эту шею в вороте рубашки, чувствовать притягательный запах его одеколона, думать о вкусе его загорелой гладкой кожи — нечто совсем другое.

Спасаясь от нахлынувших ощущений, Брук в растерянности огляделась. Салли, беседовавшая с Джеймсом, поймала ее взгляд.

Брук, усилием воли овладев собой, наклонила голову в безмолвном вопросе, выражающем интерес к тому, как продвигаются дела с Джеймсом. Салли ответила тем же, переведя взгляд с подруги на Дункана. Брук сделала большие глаза и энергично покачала головой. Салли недоверчиво выгнула бровь.

Брук невольно прыснула.

— Что вас так рассмешило? — спросил Дункан. Брук помахала рукой.

— Да Салли!..

Уголки рта у Дункана чуть дрогнули, а затем он улыбнулся. Такой улыбки на его лице она еще никогда не видела. Словно Дункан ослабил бдительность и дал себе волю.

Значит, у доктора Кокса все-таки есть сердце!

— Я знала, что вам понравится.

— Я не говорил, что мне нравится.

Но Брук не сдавалась.

— У меня есть время, чтобы изменить ваше отношение к празднику. Сегодня всего лишь второй день Рождества!

В этот момент она не смотрела на него, наблюдая за огоньками рождественской елки, и именно поэтому не увидела еще два огонька, зажегшиеся в его глазах и тут же погасшие.

Конечно, ему ничего не известно о куропатке на груше! Это дело рук Джеймса! Или Салли. Или Нетти. Или Лидии. Или Терри. Или кого-нибудь другого, кого она не принимала в расчет.

Нет! Это не Джеймс. Такой утонченный подарок не в его стиле!

— Знаете, — сказал Дункан, прорываясь сквозь мысли, — здесь все только и говорили что о раннем визите Санта-Клауса!

— Вы шутите! Как интересно… — Она состроила гримасу. — Наверняка это Салли!

Он пожал плечами.

— Может быть, она и начала эти разговоры, но сейчас все только и судачат об этом.

Она посмотрела на него, затем через его плечо, снова в его лицо. Он не спускал с нее глаз. О, нет!

Не здесь! Не сейчас. Не при всех этих людях…

Брук и раньше чувствовала на себе пристальные взгляды, но приписывала их обычной признательности гостей по отношению к хозяйке. Но теперь эти взгляды стали казаться ей несколько специфическими. В них явно сквозило нескрываемое любопытство.

Да, она получила свой первый подарок. Куропатка на груше. Символ дома, уюта, Рождества. Подарок куда более ценный, чем коробка шоколадных конфет, пусть и в золотых обертках!

Даривший знал, как она любит Рождество, поэтому и подарок выбрал соответствующий. Салли? Она знает о любви Брук к Рождеству. Да, это вполне возможно. Салли, как и многие, участвовали в рождественских хлопотах Брук. И Брук не найти лучшей подруги.

— Ну и что? — ехидно произнес Дункан. — Собираетесь всю ночь стоять в углу или продемонстрируете всем настоящий рождественский дух, о котором вы бесконечно толкуете?

— Бесконечно толкую?..

Он ничего не понял! Он просто не хочет понимать. Ну что ж!

— Подождите, — сказала Брук, затем встала на цыпочки, положила руку ему на плечо и шепнула ему на ухо. — Может быть, это заставит вас полюбить Рождество!

Затем она юркнула под его поднятую руку и вошла в нишу, игнорируя бешеный стук своего сердца, мускулистое плечо под ладонью и ярко выраженное сомнение в его глазах.

Да. Наступил тот самый важный момент, ради которого все и собрались. И, как ни странно, дух Рождества подействовал на доктора Кокса самым непостижимым образом.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Дункан не желал все это видеть. Не здесь. Не сейчас. Не при всех этих людях.

Он проклинал свои грандиозные планы на оставшиеся двенадцать дней Рождества. Проклинал Джеймса за то, что тот втянул его в эту историю. Но больше всего проклинал себя.

Ему давно пора было научиться говорить «нет» человеку, с которым он дружил с первого класса.

Оставалось лишь молиться о буре, которая не на шутку разбушевалась снаружи, угрожая погрузить комнату в темноту. Но свет в глазах Брук был слишком ярок, и его не способны были погасить никакие природные катаклизмы. Ему не следовало это замечать, но он заметил и понял, что не скоро забудет сияние голубых глаз. Не сможет.

Брук — невероятная женщина! Эти черные волосы, зачесанные назад и аккуратно перевязанные зеленой лентой. Это сексуальное красное платье, которое откровенно дразнило. И эти огромные голубые глаза.

От нестерпимой муки нахлынувших чувств его спасли раздавшиеся в комнате аплодисменты. Пора было начинать спектакль. Он стоял спиной к рождественской елке за оживленной, шумной толпой и наблюдал за Брук.

Ее губы шевелились, произнося слова, которые он не мог разобрать из-за шума в голове. Ее движения были плавны и элегантны. Вот руки слегка коснулись носка, тонкие пальцы скользнули внутрь, чтобы достать подарок.

Он переступил с ноги на ногу, стараясь не поддаваться сильному возбуждению, сжимая кулаки в карманах брюк, чтобы хоть как-то занять руки. Надо еще выпить. Надо бежать отсюда!

Ему вдруг захотелось прикоснуться к ней. Больше всего на свете ему хотелось прикоснуться к ней!

Но он не сделал и шага, только наблюдал за ее глазами. За тем, как опускаются длинные черные ресницы, как она смотрит из-под них, как блестят ее прекрасные глаза.

Он хотел было отвернуться, но она поймала его взгляд. Поймала и словно держала, а он не мог двигаться. Он не мог двигаться! Мускулы, которые все это время были напряжены, начали болеть, он чувствовал боль уже во всем теле. Кулаки сжались еще крепче. Грудь напряглась.

Жужжание пейджера спасло его гордость — если не его жизнь.

Брук нежно гладила тонкие линии фарфоровой статуэтки, которую держала на ладони. Две крошечные горлицы, сидящие на ветке низенького куста, символизировали второй день Рождества.

Собравшиеся вокруг Брук восхищались тонкой работой, в то время как она молча взирала на подарок. Именно этот миг и использовал Дункан, чтобы удалиться.

Его уход никого не удивил. Все видели, как он поговорил по пейджеру, и в следующее мгновение дверь за ним захлопнулась. Что ж, у врача не бывает праздников, особенно если он работает в «Скорой помощи». Во всяком случае, Брук, поднявшая на Дункана глаза, не заподозрила, что он инсценировал свое бегство.

Нет, он ушел потому, что она выполнила свою вечернюю миссию. Во второй день Рождества она почти заставила его понять истинное значение праздника. Иначе откуда появился этот свет в его глазах?

Ее взгляд упал на Салли, стоящую в проеме ниши и подзывающую ее жестом. Брук было направилась к подруге, но тут почувствовала на своем плече чью-то руку.

Несмотря на артрит, хватка у Нетти была твердой, а взгляд ее серых глаз — торжествующим.

— Он вернется! Я уверена, ему позвонили из госпиталя!

— Вы говорите о Дункане? — спросила Брук, стараясь выглядеть как можно безразличнее. — А я думала, он просто улизнул пораньше!

— Улизнул, как же! Скорее, скрылся!

Нетти погладила ее по волосам, нахмурилась, найдя выбившийся локон, поправила его. Затем, по-прежнему держа руку на ее затылке, бросила на Брук хитрый взгляд.

— Я видела, как вы любезничали в углу!

— Любезничали?! — Брук постаралась придать голосу как можно больше возмущения. — Вы имеете в виду угол, в котором мы стояли и разговаривали, когда вы скрылись?

Против Брук выступили восемьдесят лет отрепетированной невинности. Нетти мастерски умела придать своему лицу любое выражение.

— Я скрылась? — с невинным видом повторила она.

— Да, скрылись, и прекрасно это знаете! — с досадой проворчала Брук. — А теперь быстренько скажите, что на уме у Салли?

Нетти закатила глазки.

— Может быть, ты хочешь напомнить своей подруге, с кем она связалась? — ехидно заметила она.

Брук резко обернулась. Посмотрела на омелу и на пару, стоящую под ней, — на Джеймса и Салли.

Все складывается великолепно, подумала Брук.

Люди в комнате замерли — мужчина и женщина под омелой! Теперь они должны поцеловаться. Такова рождественская примета. Это сватовство, разработанное Нетти, бесхитростное и быстрое, в данном случае было просто гениальной идеей, и Брук оценила ее по достоинству.

Она пошла вперед, уставив на подругу свирепый взгляд, говорящий о том, что, если она, Салли, сделает хоть малейшее движение назад, ее ждет суровое наказание.

— Прости, — сказала она, подойдя к Салли. — Зацепилась язычком с Нетти!

— Все в порядке. Я просто хотела посмотреть статуэтку. — В голосе Салли чувствовалась изрядная доля нервозности.

Брук решила сполна воспользоваться ситуацией.

— А разве ты ее еще не видела?

— Где же мне было ее видеть?

О, двое могут сыграть в эту игру!

— Может быть, когда ты ее принесла? И положила ее в мой носок?

— Да ладно тебе, Брук! Зачем мне надо было класть в твой носок двух горлиц?

— Это уж я не знаю! — Брук скрестила руки. — Просто мне кажется, что это сделала ты!

— Сдаюсь, — Салли подняла обе руки. — Думай что хочешь.

— Я всегда думаю что хочу, — ответила Брук и повернулась к Джеймсу. — Так ведь, Джеймс?

Он улыбнулся, на щеках появились ямочки.

— Мисс Веселое Рождество! Хорошо проводишь время? Наслаждаешься ранними визитами Санта-Клауса?

— На оба вопроса искренне отвечаю утвердительно!

— Хорошо. — Джеймс кивнул на статуэтку, которую держала Брук. — Похоже на второй день Рождества. Кажется, вечер ты провела неплохо!

— Ты прав. Неплохо. — Час настал! — Но не думаю, что так же хорошо, как ты.

Она внимательно смотрела на Джеймса, так внимательно, что уловила в его взгляде, устремленном на Салли, нечто большее, чем просто дружеское участие. Намек на чувство, которое, как теперь точно знала Брук, он питал к Салли. Чувство, которого он никогда не испытывал к Брук.

Итак, инстинкт не подвел ее. Слава Богу! Теперь она может считать Джеймса только другом. Их приятельские отношения никогда не перерастут в большее.

Джеймс, к восторгу всех собравшихся, наконец сделал шаг к Салли. Та стояла, скрестив руки, подняв подбородок и выпятив одно бедро, словно желая сказать: «Покажи себя в лучшем виде, мальчик».

Он медленно сделал еще шаг, положил ей на плечи руки, притянул ее к себе, слегка касаясь ладонями шеи, дотронулся большими пальцами до подбородка, и Салли, заморгав, закрыла глаза.

Когда он запустил пальцы в волосы Салли, ее губы раздвинулись. Он наклонился к ней, и их губы встретились. Раздался восторженный рев всех гостей, послышались аплодисменты.

Брук украдкой провела пальцем под глазом и вздохнула.

Когда они добрались до двери квартиры Салли, Джеймс все еще обнимал ее за плечи. Он не хотел ее отпускать, сам не понимая, почему.

Салли была героиней вчерашнего обеда в правлении. Красивая, великолепная женщина. И сегодня он поцеловал ее под омелой.

Джеймс мысленно поставил Брук на место Салли, но образ не сложился. Как будто территория уже принадлежала только одной женщине.

И сейчас ему до боли хотелось снова поцеловать Салли.

— Можно?

Салли нахмурилась.

— Что можно?

Черт, да он всерьез проигрывает! Она уже собралась открыть дверь, когда он накрыл ее руку своей ладонью.

Смущенная, немного настороженная, Салли отошла от двери.

— Джеймс?

Он провел рукой по волосам.

— Об этом поцелуе…

Выгнув бровь, она гордо выпрямилась.

— Да? — Куда он клонит?

— Я не хотел…

— Я знаю, что ты не хотел, — быстро сказала Салли.

Она словно помогала ему найти выход из неудобного положения. А он не собирался принимать ее помощь. Это надо было сказать, и сказать сейчас же.

— Нет. Это именно так! Я это и имел в виду, — признался он, затем стремительно продолжил: — Я не хотел, чтобы все произошло именно так. Так быстро. При всех.

— А как ты хотел?

— Я вообще этого не хотел! — Когда она сжала губы, он почувствовал, как у него внутри все переворачивается, и застонал: — Я не могу сказать то, что чувствую!

— Почему? Слова достаточно просты. Произноси лишь одно за другим. Как ты переставляешь ноги, когда ходишь. — Салли улыбнулась.

— Забавно, — ответил он и расслабился. — Мне не надо было целовать тебя. При людях. Вот так.

— Как? — с милой детской непосредственностью спросила она.

«Всеми этими руками, губами, зубами и языком», — хотел сказать он. А вместо этого произнес:

— Как будто мы любовники!

Она словно успокоилась, сделала шаг назад и прислонилась к стене.

— Ты прав. Тому, что произошло внизу, есть только одна причина.

— И что же это за причина — Брук или Нетти? — спросил он, опираясь ладонями о стену по обе стороны ее головы.

— Ни та, ни другая.

Он вдыхал свежий, сладкий, женственный аромат ее кожи и волос.

— Так что же?

— Должно быть, это омела.

Нет. Салли ошибается! И Джеймс очень медленно и доходчиво все ей объяснил.

Брук присела на молитвенную скамейку и бросила к ногам пластиковый мусорный мешок. Откинув голову назад, закрыла глаза. Еще бы подушку, одеяло, и она чувствовала бы себя как в раю.

— Это для меня? — спросила Нетти.

Брук подняла глаза. Одной рукой старушка обхватила стеклянный кувшин из-под яблочного вина. В другой держала два пустых подноса.

Нетти в своем репертуаре! Старается сделать все одновременно. Брук улыбнулась.

— Я не знаю, как вы донесете это до кухни, если только не собираетесь тащить мешок в зубах!

Нетти нахмурилась.

— Дельное замечание. Особенно если учесть, что это не мои зубы!

Восьмидесятилетняя проказница. Нетти просто классик! Впрочем, иначе Брук ее и не воспринимала.

— Я старая женщина. Я заслужила право говорить то, что хочу, — хохотнула Нетти и присела рядом с Брук.

— Полагаю, что так.

— Тут нечего полагать. Восемьдесят лет дают много свобод, и я намерена воспользоваться ими сполна. Подожди, пока сама придешь к этому. Ты увидишь.

Брук потерла затылок.

— Думаете, я доживу до восьмидесяти лет?

— Если рядом с тобой будет мужчина, который не позволит тебе работать до изнеможения, ты, вероятно, доживешь и до ста.

— Понятно. Мужчина решит все мои проблемы?

— Мужчины, дорогая, делятся на два типа. Они представляют собой или сами проблемы, или их решение.

Брук тут же задалась вопросом, к какому типу принадлежит Дункан. И вовремя спохватилась. Для нее он не относится ни к тому, ни к другому. Он всего лишь сосед, ну, в крайнем случае приятель…

— Что ж, тогда мне и одной неплохо. Проблемы мне не нужны. И я сама прекрасно найду их решения.

— А ты нашла ответ на вопрос, почему так ревностно занимаешься рождественскими праздниками? Не то чтобы я возражаю, — продолжила Нетти, не дав Брук перебить ее. — Мне просто любопытно: можешь ли ты это объяснить?

— Тут нечего объяснять, — ответила Брук. Нетти добродушно улыбнулась.

— Всегда есть что объяснить. Мне восемьдесят лет. Я это знаю. Сегодня я выяснила, что омела висит как раз на том месте, где она может творить чудеса.

— Это был лишь поцелуй. Не чудо, — сказала Брук, подумав, однако, то же самое.

— Дорогая, тебе действительно кое-что предстоит выяснить, если ты не понимаешь, что поцелуй и есть чудо!

И, оставив Брук размышлять над этой глубокой мыслью, Нетти медленно поднялась и направилась в свои комнаты, расположенные на первом этаже.

Брук наблюдала, как удалялась ее квартирная хозяйка, думая о том, что мудрость лет — драгоценный дар: дающий щедр, а принимающий счастлив. Она задумалась, кому передаст свою мудрость, если доживет до возраста Нетти…

Входная дверь внезапно открылась, и Дункан вошел в прихожую, в которой теперь не было ничего, кроме Брук, мусорного мешка и Рождества. Она хотела бы, чтобы именно так он ее и нашел! Вчера шлепанцы из оленьего меха, сегодня мусорный мешок! Хорошо еще, что она не пытается кокетничать с ним.

Он увидел ее прежде, чем за ним закрылась дверь. Уходя, Нетти погасила свет, но крошечных белых электрических свечей на рождественской елке было достаточно, чтобы Брук могла видеть. Видеть его глаза. То, как они сверкнули.

— Все уже ушли? — спросил он, словно нехотя приближаясь к ней.

— Здесь никого нет, кроме нас, негодников! — Остроумный ответ явно не получился.

Уголок его рта приподнялся. Он подошел поближе.

— Именно так и можно назвать тех, кто уходит с праздника последним.

Она улыбнулась.

— И часто вы таких видите?

— Я вижу достаточно людей, и самых разных. Глубоко засунув руки в карманы, он медленно прошел вперед, повернулся, сел на другой конец скамейки, прислонился к спинке и вытянул ноги. Она пыталась не замечать, как они длинны, или как прекрасно сшиты брюки, или как широки его плечи под синим пиджаком. Она также старалась не замечать тяжесть его вздоха.

— Долгая ночь?..

Он помотал головой.

— Просто тяжелая. — И замолчал.

Брук не знала, что сказать. Пауза затягивалась. Произнеся про себя молитву, Брук наклонилась вперед.

— Тяжелая?

Он кивнул.

— Огнестрельное ранение.

— О Боже! Простите! Я не должна была спрашивать.

— Все в порядке.

— Должно быть, это действительно тяжело. Видеть такое.

— Нелегко. — Он повернулся, поерзал на скамейке и посмотрел ей в лицо. — Такое уж время года! Человек решил застрелиться. Не мог разочаровать своих детей. Нет денег — значит, нет подарков. Вот он и воспользовался своим охотничьим ружьем, чтобы не видеть лица своих ребятишек в рождественское утро!

Брук замерла. Эхо его слов многократно повторилось для нее в тишине комнаты.

— К сожалению, — продолжал Дункан, — попытка самоубийства удалась. Теперь у его детей никогда не будет нормального Рождества. Если у них вообще когда-нибудь будет Рождество. — Он закрыл глаза, тяжело откинулся назад и уронил голову на плечо.

Брук теребила подол своей гофрированной юбки, то сжимая складки, то расправляя их, чтобы чем-то занять пальцы и держать руки на коленях, подальше от усталой шеи Дункана.

— Ума не приложу, почему они это делают, — обратился он скорее к себе, чем к ней. — Ведь нынче праздник. Двадцать четыре часа, пропитанные этим проклятым алчным коммерческим духом. Дело не в том, чего это будет стоить его семье. Ничто не стоит жизни ребенка.

Он не сказал «отца», он сказал «ребенка». Должно быть, не без причины. Но причина эта, судя по всему, не имела отношения к трагедии, свидетелем которой он стал сегодня вечером.

— Вы правы. Но здесь нечто большее, чем невозможность сделать детям подарки на праздник.

Он поднял голову.

— Вы так считаете? А как бы вы истолковали подобную записку: «Дорогие дети, в этом году я не могу купить вам игрушек, поэтому я решил разнести выстрелом мою голову».

Дункан наклонился вперед, оперся локтями о колени и свесил руки.

— Дункан, вы потеряли кого-то из родителей? В Рождество? Когда были ребенком? — осенило Брук.

Он помотал головой, мрачно сжав губы.

— Нет. Я знал, где они находятся. Каждую минуту.

Он сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели. Брук заметила это даже при тусклом освещении. Разочарование? Тщетность? Гнев? Вероятно, всего понемногу. Что-то, что он явно хотел от нее скрыть.

— Вы знали, где они находятся? Значит, они были не с вами? Проводили Рождество где-нибудь в другом месте?

Состояние покинутого ребенка может объяснить многое. Особенно если его оставляли одного на Рождество.

— Они бывали со мной. Когда выкраивали время. А это случалось нечасто. Трудно выкроить свободное время, когда изображаешь Санта-Клауса перед нуждающимися массами. — Он устало встал и взял мешок с мусором. — Вы идете?

Закинув руки за голову, Брук медленно потянулась.

— Да, уже пора. У меня был трудный день. Завтра предстоит много работы. А с мусором я и сама справлюсь.

— Как хотите.

Рождественская елка еле-еле освещала небольшую нишу, давая света именно столько, чтобы озарить золотые надписи на отворотах носков. Ее взгляд поймал очертания небольшого предмета, последнего в ряду.

— Подождите, — сказала Брук и сделала небольшой крюк, чтобы снова взять двух горлиц.

Когда она обернулась, он ждал ее, стоя в проеме ниши, под омелой. Под омелой?..

О, как велико было искушение! Особенно после того, как сегодня вечером она увидела эту неожиданную вспышку чувств между Джеймсом и Салли. Знает ли Дункан, какие чувства его друг испытывает к Салли?

— Почему вы улыбаетесь?

Она посмотрела ему в глаза.

— Вы знаете, что стоите под омелой?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Дункан глянул на проем ниши, затем снова на Брук.

— Везет же мне! Стою под омелой с мусорным мешком!

Брук не могла сдержаться. Она рассмеялась, громко, от души. Искушение становилось все сильнее. Но она ему не поддастся. Не поддастся! Тем не менее это не значит, что она не может повеселиться.

— Вы много пропустили сегодня. Интересное было зрелище.

— Здесь? — Он указал жестом на омелу. — Лидия пыталась поймать еще одну невинную жертву?

Брук стояла неподвижно, сжимая в руках статуэтку.

— Джеймс!

Его глаза удивленно округлились, и что-то сверкнуло в них.

— Лидия поймала Джея?..

— Не Лидия, — Брук покачала головой. — Салли!

— Поразительно. — Дункан наконец положил мешок на пол. — Старина Джеймс меня просто удивляет!

— Почему? Он так этого добивался! И Салли тоже! Упорнее, чем, наверное, добивалась я, — добавила она, тотчас же пожалев об этом признании.

Скрестив руки, он так и остался стоять под омелой, словно столь дерзкое пренебрежение традициями представляло собой вызов самому духу Рождества.

— Вы? А разве вы не всегда добиваетесь своего?

Брук не собиралась поддаваться на его колкости. Она снова погладила статуэтку.

— Мне не очень хорошо удаются публичные зрелища…

— Вы имеете в виду поцелуи под омелой?

Она кивнула.

— Чего я, однако, не понимаю, так это почему вас удивляет, что Джеймс поцеловал Салли.

— Он всегда был однолюбом, — пожал плечами Дункан.

— Ну и что? Почему Салли не может быть его единственной женщиной?

Он внимательно посмотрел на нее. Тусклый свет придавал его взгляду такую загадочность, что Брук захотелось сделать шаг назад, как ему — шаг вперед.

Он взглянул на пол, потом снова вверх, на омелу, пошевелил кулаками в карманах и сказал:

— А я думал, эта женщина — вы!

Брук знала, что он так думал, потому что так думал и сам Джеймс. До сегодняшнего вечера. А Дункану нужно знать правду. И ей надо, чтобы он знал правду.

— Мы с Джеймсом просто хорошие друзья, — сказала она. — У нас были свидания. Несколько раз. Но мы оба знали, что далеко наши отношения не зайдут. Ему нужна более энергичная женщина. Вроде Салли. А мне нужен…

Она осеклась, провела пальцем по статуэтке.

— Вам она нравится?

Услышав вопрос, Брук подняла глаза. Дункан смотрел на статуэтку. Она улыбнулась.

— Нравится? Она прекрасна! Это самый лучший второй день Рождества, о котором я могла только мечтать!

Он мгновение подумал, словно пытаясь что-то осмыслить.

— Это ведь было публичное зрелище! Когда вы нашли ее в носке.

— Все прошло не так уж и плохо. Вы же меня подготовили. Да и все вели себя доброжелательно. Есть другие вещи, которые куда труднее делать при людях.

— Например, целоваться!

Опять они к этому вернулись! Брук думала, ей будет неловко, но ничуть не бывало! Она обнаружила, что ей вовсе нетрудно поднять на него глаза.

— Да. Например, целоваться!

Глаза его потемнели.

— Или петь? — спросил он.

— Я не пою при людях!

— Вы поете одна. По утрам. В душе, — очень тихо произнес он.

— Вы это слышите? Как я пою?..

— Да. Я слышу, как вы поете.

Пытаясь казаться как можно более беззаботной, Брук повертела в пальцах фарфоровую статуэтку.

— Что тут необычного, если человек поет в душе?

— Я, например, не пою в душе, — ответил он. И, затаив дыхание после долгого вдоха, она заставила себя сказать:

— Я знаю.

— Я задавался этим вопросом: знаете ли вы…

Знаете что? Что они принимают душ каждый день фактически в одно и то же время? Она пригладила свои волосы.

— Разумеется. Трубы уже не новые. Я слышу, как течет вода, как скрипит пол…

Он сделал шаг вперед, задел ногой мешок. Звякнули бутылки, мешок свалился на бок.

У Дункана были широкие плечи, прекрасно сложенное тело и соблазнительные губы. Он вынул руки из карманов, придвинулся еще ближе, и Брук задрожала. Крошечные рождественские свечи тоненькими лучиками отражались в его глазах.

О, Господи! Она поднесла к груди сжатые кулаки и отступила к стене.

Он был выше, чем она думала, стройнее, чем она полагала, и гораздо сексуальнее, чем она могла себе представить… И он знал, что она поет в душе!

Сейчас она чувствовала его запах. Не воображаемый пар, не возникший в ее сознании аромат душистого мыла, а запах мужской кожи, разогретой возбуждением. Дункан поднял руки, слегка скользнул ладонями по ее волосам, пригладив их за уши, как часто делала она сама, — словно он наблюдал за ней и хорошо знал этот жест. Затем наклонился вперед и коснулся губами ее уха.

— Мне нравятся твои волосы! То, как ты до них дотрагиваешься. — Он вздохнул. — И мне нравится, как они пахнут!

От теплого дыхания, согревающего ей ухо, от его слов по всему ее телу пробежала мелкая дрожь. От возбуждения груди напряглись, колени ослабли, тело словно разрывалось на части. Она с трудом удержалась, чтобы не застонать, не сделать предательского вздоха, закрыла глаза и подняла подбородок.

Брук была так возбуждена, что он, захоти только, мог тут же овладеть ею.

Ее кожа горела под вязаным платьем и кружевными чулками, а мышцы ныли. Его тело соприкоснулось с ее телом; грудь слегка касалась ее груди; бедра прижались к ее бедрам; живот прижался к ее животу. Полностью.

Он тоже был возбужден.

Она взмахнула ресницами, взглянула в его глаза и увидела в них неприкрытую страсть. Его ладони ласкали ее плечи, большие пальцы прижались к ключице и к тому месту, где бьется пульс.

Он наслаждался. Она видела это по его глазам, по раздувшимся ноздрям. По дыханию, обдавшему теплом ее кожу, прежде чем его губы коснулись ее скулы, уха, скользнули ниже.

Он провел руками по ее рукам, губами спустился от уха к плечу.

— Мне нравится запах твоей кожи!

Брук подняла подбородок. Ей хотелось что-то сказать в ответ, но она не находила слов, не могла выразить то, что сейчас испытывала. Она лишь прижала к себе его голову и запустила пальцы в шелковистые волосы. Его лицо слегка кололось: за день у него на подбородке выросла щетина.

Брук едва могла дышать.

Дункан, казалось, почувствовал, что она теряет контроль над собой, и поднял голову.

— Мне нравится, как сверкают твои глаза! Мне нравится слышать твой смех!

О, Господи! О, Господи! Что здесь происходит? Тело предает ее, реагируя на человека, которого она толком и не знает и которого как будто знала всегда.

Итак, она поддалась, уступила.

Брук поднялась на цыпочки, застонала, обняла Дункана за шею.

В этот момент ничего больше не имело значения: только он и она. Брук почувствовала, что, если он сейчас же не поцелует ее, она умрет!

И тогда она поцеловала его. Не слегка, как следовало бы в первый раз. Не нежно, как обычно целуют новую любовь. Но так, будто всю жизнь ждала этого момента, этого человека. Будто вся ее жизнь зависела от прикосновения его губ, от его дыхания, от того наслаждения, которое доставляет ей именно этот человек.

Поцелуй затянулся, и она, потеряв всякое терпение, вцепилась пальцами в мягкие волосы у него на затылке.

Его прикосновение по-прежнему было нежным, скорее соблазнительным, нежели агрессивным. Подушечки его пальцев нажали на то место на шее, где бился пульс; язык нашел кончик ее языка и стал его поддразнивать.

Его пальцы касались ее шеи, руки утонули в волосах, тела слились.

Это не может длиться долго! И ни к чему хорошему не приведет!

Брук отклонилась от поцелуя, которого так хотела, и повернула голову. Он не отпустил ее, проводя губами по линии ее подбородка, изучая каждый его изгиб. Он впитывал аромат ее кожи, ее шеи, отмечая языком каждое пятнышко, что заставляло ее вздрагивать.

Это до добра не доведет!

Она повернулась к нему спиной, прижалась лбом к стене, отчаянно пытаясь перевести дыхание, успокоить свой пульс, погасить огонь, горящий во всем ее теле.

Дункан с обеих сторон сжал ей руками голову, плотно прижатую к стене. Сильные уверенные руки. Широкие ладони. Руки, которые ей хотелось чувствовать на своем теле.

— Что здесь происходит?

— Разве это не очевидно? — тихо спросил он и тотчас же прижался к ее спине.

— Да, — с тяжелым вздохом ответила Брук. — И этому надо положить конец!

— Почему? — Он ладонью исследовал ее талию, живот.

— Мы стоим в прихожей.

— Здесь никого нет. И темно. — Его губы коснулись ее затылка. — Но, если хочешь, мы можем пойти куда-нибудь.

— Нет, — выпалила она.

— Нет? Ты не хочешь никуда уходить?

— Не хочу!

Его рука крепче сжала ее талию. Ах, как же ей нравилось чувство, которое он заставлял ее испытывать! Чувство, которое он испытывал сам, его прикосновение, то, как он дышал ей в шею, его широко расставленные пальцы! Ей слишком нравилось то, что вообще не должно было нравиться.

Это не может длиться долго! Это ни к нему не приведет!

— Мы можем уйти… Ты не хочешь никуда уходить? — шептал он, пока его губы двигались по ее шее.

Никогда еще Брук не реагировала на мужчин подобным образом. Она хотела Дункана, хотела целиком отдаться ему, жаждала этого с безрассудностью, совершенно не свойственной Брук Бейли.

Его рука дерзко двинулась вверх. Накрыла ее грудь. Дыхание стало ей изменять, становясь все более затрудненным, и она прижалась к Дункану, выгнув спину. Другая его рука скользнула вниз, прижалась к ее животу. Ее голод стал столь же нестерпим, как и крик, который она не смогла сдержать.

— Чего ты хочешь, Брук? — тихо спросил Дункан.

Она хотела, чтобы он отпустил ее! Она хотела облегчения. Освобождения.

— Дункан!

— Ммм, — пробормотал он ей в волосы, прижимая ее к себе.

Она попыталась повернуться к нему лицом.

— Мы не можем это делать!

— Мы это уже делаем! — Он скользнул пальцами от ее подбородка к горлу.

Она беспомощно выгнула шею.

— Мы должны остановиться!

— Как скажешь!..

Он наклонил голову, и его губы проделали тот же путь, что и его пальцы.

Брук находилась в состоянии, близком к панике. Что ей сказать? Что она сказала? Что здесь происходит и почему она не может мыслить спокойно? Как он догадался прижаться языком именно к этому месту у нее на шее? Когда он остановится?

Пожалуйста, не останавливайся! Пожалуйста, не останавливайся!

— Я так и думал, что ты это скажешь, — сказал он и протянул руку к ее гофрированной юбке.

Она схватила его за плечи.

— Дункан!

Но его руки уже ласкали бедро.

— Дункан!

На этот раз в ее голосе прозвучали панические нотки. Еще немного, и будет слишком поздно. Она должна его остановить. Сейчас!

Усилием воли Брук поправила платье.

— Дункан, пожалуйста! Сейчас не время! И не место! Я не та, что тебе нужна!

Его глаза вспыхнули, потом потускнели и словно погасли. Словно и он знал это, был согласен с ней и был также уверен, что ситуация на мгновение вышла из-под контроля. Что они вернутся к нормальному состоянию тогда, когда успокоится биение их сердец, и они смогут остаться друзьями.

— Брук, — прошептал он и отпустил ее, упершись ладонями в стену.

— Что?

Его глаза закрылись, потом открылись. Изучали ее.

— Брук! Поцелуй меня! Пожалуйста!

О, Господи! О, Господи! Он подождал.

— Я тебя не трону! Не подойду ближе! Просто я хочу, чтобы ты меня поцеловала!

У нее даже в мыслях не было сказать «нет». Дункан низко наклонил голову, она подняла подбородок. Их губы снова встретились, на этот раз нежно, как положено в первый раз, а движения были неуверенны и медленны.

Он ласкал ее губами, мельком коснулся кончиком языка ее зубов. Все произошло слишком быстро. Затем он отступил. Посмотрел на нее не с улыбкой, не нахмурившись, а просто задумчиво. Может быть, это вспыхнувшее и быстро погашенное им чувство было не чем иным, как сожалением?

Брук никогда не узнает. Это ни в коем случае не должно было случиться. Правда, это случилось, но дальше дело не зайдет, и больше это никогда не повторится. Эмоциональные игры не в ее вкусе. И не в его, она это знала наверняка.

— Спокойной ночи!

— Да, — сказал он, коснувшись пальцем ее лица, затем повернулся и ушел.

— Приятель, я уже действительно на пределе, — проговорил Джеймс, слегка задыхаясь после того, как пробежал по меньшей мере милю.

Дункан уже всерьез подумывал найти себе нового партнера по бегу. Такого, который бы не болтал так много. Который не доставлял бы ему столько неприятностей.

Разумеется, он сам был виноват в своих неприятностях, и ни Джеймс, ни омела не имели к ним никакого отношения.

— Тогда в следующий раз не спрашивай у меня совета!

— В советах ничего плохого нет. Брук искренне позабавилась подарками. — Джеймс рассмеялся. — На меня снизошло вдохновение, и я купил пять золотистых рогаликов!

Пять золотистых рогаликов положили конец всем надеждам Дункана. Ведь не этого он ждал от сделки, которую заключил с самим собой, чтобы помочь Джеймсу. Как часто верность причиняет немалую боль.

— Надеюсь, она была голодна, — сказал Дункан и шагнул вперед.

Джеймс тотчас ускорил шаг.

— Дело в том, что я не хочу останавливаться на этом, потому что буду чувствовать себя настоящим ничтожеством. Но я не хочу также давать Брук ложных надежд.

Это было открытие, которое Дункан должен был принять. Ради собственного душевного спокойствия.

— Помнится, раньше никаких ложных надежд не было.

Они бежали вместе, молча преодолевая путь. Зимнее солнце всходило над парком, тени зарождавшегося утра обдавали прохладой, в воздухе было свежо. На беговой дорожке оставалось достаточно росы, чтобы к звуку их шагов прибавился влажный скрип. Это был простой, незамысловатый час утра, и Дункан не хотел омрачать его разговором, требовавшим умственных усилий.

Он предпочитал оставаться в том бездумном состоянии, когда он мог не думать ни о госпитале, ни об экстренных вызовах, ни о том, как он сегодня утром опять стоял в своей ванной под душем…

— Ты прав, — произнес наконец Джеймс. — В свое время это была отличная идея. Просто я не все продумал.

— А сейчас ты проделываешь все это с Салли?

— Знаешь, есть вещи, о которых не думаешь, хотя следовало бы. Иногда надо бы думать, а не думаешь, — виновато сказал Джеймс и замолчал.

Дункану нечего было сказать. Он ясно понял друга. Брук подпала под первую категорию. Салли под вторую. Мысль, владеющая умом, не имеет никакого отношения к делам сердечным.

Он это и сам знал. Потому что сам был невосприимчив. Потому что сам принял сознательное решение преградить путь своим чувствам.

Сейчас он принял еще одно решение.

— Не беспокойся о подарках. Предоставь это мне.

Джеймс бросил на него удивленный взгляд.

— Ты уверен?..

— Какая разница, откуда они появились, если они безличны и анонимны.

Он отлично понимал, что так оно и есть.

— Это должно быть Рождество, которое Брук не забудет! Сделать наскок на Мисс Веселое Рождество! Это мне нравится. — Джеймс хлопнул Дункана по спине. — Спасибо, дружище!

Дункан пожал плечами, отметая благодарность, и в привычном месте повернул к дому.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Брук сидела за своим столом в офисе «Филдинг-Лейн», просматривая тематические предложения по работе на первую четверть года.

Ни один из планов, лежащих у нее на столе, не был таким творческим, таким обдуманным и таким новаторским, как те рождественские подарки, что таинственным образом появлялись в ее носке каждый день после девяти часов.

Она даже начала предвкушать удовольствие. Смаковать момент открытия. Продлевать весь процесс, медленно прогуливаться по прихожей, мимо ниши, каждый раз сомневаясь, заглянуть туда прямо сейчас или же подождать немного, пока нетерпение и любопытство не возьмут над ней верх окончательно.

Впервые за много лет Брук полностью ощущала таинственную магию Рождества. Эта атмосфера не просто окружала ее — она наполняла саму Брук, даря чудесное ощущение праздника.

Когда-то она старалась дарить людям веселье и хорошее настроение на Рождество, и теперь это было вознаграждено. Теперь сама Брук словно купалась в радости и счастье.

Эти последние дни были днями открытий, Брук все больше убеждалась, что чувство дома и домашнего уюта, которое она всегда связывала с семьей, может быть связано и с язвительной восьмидесятилетней свахой, энергичной белокурой подругой и честолюбивым хирургом, мечтающим о блестящей карьере.

Правда, этому хирургу, по его словам, не нужны никакие рождественские праздники. Но тут что-то не так. Брук призадумалась.

Равнодушие Дункана к Рождеству — не что иное, как дымовая завеса, воздвигнутая для того, чтобы скрыть что-то более важное. Вот что она начинала понимать.

Кстати, о подарках. Они не только трогали ее до глубины души, они восхищали ее своей оригинальностью. В первый день — куропатка на груше, во второй — две горлицы. На третий день — приглашение на двоих в местный французский ресторан, где подали именно трех (!) цыплят. В следующий, четвертый, день — четыре заранее оплаченные телефонные карточки, что означало звонки к четырем лицам. Брук постучала карандашом по столу и улыбнулась. Пять золотистых рогаликов еле влезли в ее носок на пятый день. На шестой она уже нашла в нем шесть шоколадных яиц, завернутых в золотистую фольгу.

В седьмой день она с изумлением извлекла из носка крошечную, отделанную серебром музыкальную шкатулку, играющую семь мелодий из «Лебединого озера». На восьмой день она так и не догадалась о связи между дойкой коров и восемью пакетиками вкуснейших сливок к кофе.

Девятый день подарил ей загадку. Она получила записку. На белой бумаге, отпечатанной на лазерном принтере. И никаких подсказок. Всего одно слово: «Терпение». Здесь явно приложили руку девять танцующих фей.

Сегодня наступил десятый день. Брук теряла терпение. Она едва могла дождаться конца работы, чтобы поскорее попасть домой.

Но кроме приятных восторгов, подарок каждого дня приносил ей и мучение. Она жаждала знать, кто их автор. После долгих размышлений ей пришлось исключить из возможных кандидатур всех. Даже Дункана.

Все эти подарки уж явно не в его стиле. Да, но что она вообще знает о его стиле? Она знает только, как он целует. О, как он целует!

Брук шумно вздохнула, встала и выглянула в окно.

Поцелуй Дункана рассказал о нем целую историю. В Дункане столько страсти! Именно в этом причина, по которой она остановила его и остановилась сама. В страсти нет никакого смысла. Брук влекло не к сексу, а к любви. Чувства, которые она теперь испытывала к Дункану Коксу, не имели никакого рационального объяснения. Как и вообще любые чувства. Но она по крайней мере их открыто признавала — в отличие от Дункана.

Для чего он целиком отдается работе, если не для того, чтобы убежать от своих чувств? Почему тогда он целовал ее? И почему она не может выбросить его из головы?

Услышав резкий стук в дверь, она повернулась.

— Войдите.

Из-за угла появилась копна светлых локонов Салли. Затем последовала и она сама, одетая в легкий костюм цвета манго.

— Занята?

Брук помахала рукой над листочками на столе.

— Жду вдохновения!

— Может быть, тебе поможет еда? — Салли широкими шагами прошла по комнате, остановилась перед столом Брук и нахально уперлась рукой в бедро. — Нечто богатое и грешно-декадентское?

— Смотря что предложишь. — Брук осмотрела подругу с ног до головы. — Ты говоришь о своей упаковке или о шоколаде?

— Я говорю о ленче! Со мной. И Джеймсом. Я встречаюсь с ним у Каррабба в половине двенадцатого. Подумала, может быть, ты захочешь пойти с нами.

— Я не уверена, — начала Брук. — Кто-то когда-то говорил мне, что три человека составляют толпу!

— Ах ты, лапочка! Как мне тебя не хватает! Кроме того, три человека составляют толпу только тогда, когда третий лишний!

— Джеймс знает, что ты меня приглашаешь?

— Он не будет возражать!

— А может быть, и будет. — Брук взяла карандаш и принялась нервно вертеть его. — У меня такое чувство, что Джеймс предпочитает лишь твое общество. — Карандаш остановился. — Знаешь, я видела, как он на тебя смотрит!

— Видела? — спросила Салли, изобразив на лице саму невинность.

— Довольно трудно не заметить обожание в его огромных коровьих глазах!

— У коров не бывает голубых глаз! Кроме того, — добавила Салли, и ее взгляд стал хитрым, — это щенячий взгляд! Он напоминает мне, что Дункан страдает по тебе!

Пульс у Брук зачастил. Она осторожно положила карандаш на стол.

— Дункан в принципе не знает, что такое страдать! Это требует чувств. Кроме того, мы только раз поце… — Она оборвала собственное признание.

— Ты с ним целовалась?! И не сказала мне? — Салли оперлась обеими руками о стол Брук и наклонилась так низко, как только могла. — Когда? Где? Как? Я хочу знать подробности, Брук Бейли!

Хорошо, что Брук любила свою напористую подругу. Иначе той бы не поздоровилось.

— Один поцелуй. В губы, в нише, под омелой, на второй день Рождества!

— Ты поймала его под омелой?

— Пожалуйста! — Брук затравленно глянула на подругу. — Мне не нужны дешевые приемы!

Салли выгнула бровь.

— Не критикуй дешевые приемы, пока сама не испробовала их!

Улыбка все-таки прорвалась. Настроение подруги иначе как заразным назвать было нельзя.

— Как у вас с Джеймсом?

— Настолько хорошо, что в это трудно поверить! — Салли плюхнулась в одно из кресел, обитых голубым плюшем. — Почему ты столько ждала, чтобы соединить нас?

— Если честно, то до тех пор, пока я в то утро не увидела вас обоих в прихожей, мне эта мысль даже в голову не приходила!

Выражение лица Салли стало задумчивым.

— И почему же она все-таки пришла тебе в голову? Знаешь, я словно переживаю период второй юности. До этого я была слишком взрослой, чтобы получать удовольствие от первого сближения. — Салли вздохнула. — Я еще никогда так замечательно не проводила время!

— Тогда то, что ты переживаешь, определенно нельзя назвать второй юностью! — Брук внимательно всматривалась в блестящие глаза Салли. — Тебе не хватает праведной тоски, мучений, страданий, бессонных ночей. Ты краснеешь?

— Я? Краснею? Вряд ли, — буркнула Салли, краснея еще больше.

— Значит, так оно и есть, да?

Салли кивнула.

— А теперь я хочу услышать о Дункане!

— Рассказывать-то особенно нечего.

— Можешь начать с поцелуя!

Разве все на свете не начинается с поцелуя?

— Это случилось неожиданно.

— Все самые лучшие поцелуи всегда случаются неожиданно, — заметила Салли.

— В этом ты, конечно, эксперт, — отпарировала Брук.

— До недавнего времени я им не была!

— Я тоже, — призналась Брук. — До недавнего времени.

До недавнего времени ее ни разу не целовали так, будто она была единственной надеждой мужчины. А то, что ее поцеловал человек, с которым они едва знакомы, человек, который спрятал свои чувства от всего мира…

Дункан, такой далекий от той жизни, к которой она всегда стремилась… Больше для нее ничто не имело значения.

— Итак, теперь мой черед спрашивать, а твой — отвечать!

Брук подняла взгляд.

— Мне кажется, что… что теряю над собой контроль.

Это было чувство, в котором она с трудом отдавала себе отчет. Оно поглощало все ее мысли, осложняло ее жизнь.

Салли задумалась.

— Гмм. Теряешь контроль? Я бы сказала, это очень точная оценка!

— Да что ты об этом знаешь?

Салли засмеялась.

— Ты такая же сумасшедшая, как я! А теперь пойдем на ленч. Отвлекись от работы.

На самом деле Брук надо было отвлекаться не от работы.

— Конечно. Почему нет? Только бы не было этих разговоров о Рождестве!

Салли сделала большие глаза.

— Ты не хочешь говорить о Рождестве?

— Сегодня я даже думать о нем не хочу!

— Бьюсь об заклад, женщины созданы для того, чтобы сводить мужчин с ума!

Дункан смотрел в дальний угол ординаторской, где Джеймс распростерся на казенной виниловой кушетке, заслоняясь рукой от верхнего света.

— Наконец-то ты это понял, не так ли?

— Нет, я уже давно это понял. Только, конечно, не представлял, до какой степени.

— Салли? — спросил Дункан, твердо решив удержать разговор на обсуждении любви Джеймса, а не своей собственной — что было вовсе не любовью, а просто одержимостью, даже безумием.

Джеймс вздохнул.

— Я не могу поверить, что все произошло так быстро! Что бы это ни было.

— Вы что, встречаетесь? — спросил Дункан.

— Да. Полагаю, это можно назвать и так.

Дункан бросил взгляд на кушетку.

— Значит, вы с нею появляетесь в свете?

Джеймс встал с кушетки.

— Мы несколько раз обедали и завтракали. Пару раз были в кино. Один раз в театре.

— И… она единственная?

— Я больше ни с кем не встречаюсь.

— А ты хочешь? С кем-нибудь встречаться?

— Нет. Я не хочу больше ни с кем встречаться, — спокойно ответил Джеймс.

Дункан налил себе кофе.

— Ты уверен?

— На сегодняшний день? Да. Уверен. Абсолютно уверен. Я думаю только о Салли.

Дункан отхлебнул кофе.

— Может быть, тебе вообще ни о чем не надо думать, кроме работы? — сказал он, не уверенный, кому из них нужен этот совет.

— Это странно, но то, что Салли думает о…

Дункан оборвал его:

— Не надо, Джей!

— Что не надо?

— Позволять себе отвлекаться от своей цели.

— А кто сказал, что я отвлекаюсь от своей цели?

Дункан пожал плечами и поднес к губам пластмассовую чашку.

— Это то, на чем ты сосредоточен. Тебе уж решать, как это называть.

— Я проделаю тот же путь, но не в одиночестве. — Джеймс посмотрел Дункану прямо в глаза. — Тебе тоже надо об этом подумать. — Он сделал шаг по направлению к двери, потом остановился. — Расскажи мне о подарках. Как это все происходит?

— Рассказывать тут особенно нечего. Еще три дня, и все кончится, — сказал Дункан, не желая обсуждать этот вопрос даже с другом.

Джеймс кивнул.

— Зато я признаюсь. У меня свидание в итальянском ресторане с одной по-настоящему горячей блондинкой.

Он похлопал Дункана по спине и ушел.

Дункан посмотрел на захлопнувшуюся дверь, а потом на свой кофе.

Дожили! А этого не должно было случиться. Клятву в третьем классе он дал вовсе не легкомысленно. Он всегда был старым и циничным, даже в столь юном и невинном возрасте.

Его учителя твердо решили, что Дункан Кокс трудный ребенок. Остальные дети прозвали его зазнайкой. Кроме Джеймса. Он ценил то, что Дункан хорошо играл в бейсбол, не говоря уж о том, что тот ловил каждую бешеную подачу Джеймса.

На остальное Джеймс Маккей не обращал внимания.

Игра в одной бейсбольной команде положила начало дружбе, прошедшей испытание беговой дорожкой и футболом, колледжем и женщинами.

Еще давным-давно, до выбора карьеры, в те времена, когда ничто не имело значения, кроме попадания мяча на левый край, именно Джеймс разгадал и понял душу «этого нервного ребенка Кокса». Из взрослых же единственным, кто подбадривал Дункана, когда тот поднимался, чтобы ударить битой, был собственный отец Джеймса.

Коксы, родители Дункана, в это время подбадривали других детей. Тех, кто играл на бетонных стоянках для машин, а не на бейсбольных полях, тех, у кого не было защиты слева. Или ботинок. Кто даже не знал, есть ли у них родители. Родители Дункана, идеалисты по натуре, пытались заполнить эту пропасть.

А Дункану его пропасть заполняли Кэролин и Дэвид Маккей.

Папа и мама Джеймса помогали Дункану разучивать роли в школьных пьесах, частенько вытирали ему окровавленный нос и каждый раз терпеливо объясняли, сколько добра делают его родители. Дункан искренне пытался следовать советам Маккеев и научился наконец не принимать близко к сердцу то, что его родители проявляют больше внимания к другим людям, чем к собственному ребенку.

Он перестал принимать что-либо близко к сердцу. И прекрасно обходился один.

Он и сейчас прекрасно обходится один. Отдает другим то, что в свое время ему дали Маккей. Его работа многого стоила, и он легко участвовал в проблемах других, потому что ко всему относился беспристрастно. И больше не задавался вопросом, что значит — чувствовать. И это продолжалось до тех пор, пока Брук Бейли не решила сделать его предметом своей рождественской благотворительности.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Первое, что увидел Дункан, войдя в дом на десятый день Рождества, была Брук Бейли.

Она стояла возле задней стены ниши, освещаемой крошечными электрическими свечками на елке. Света было достаточно, чтобы подчеркнуть ниточки цвета полуночной синевы, украшающие ее черные волосы. Достаточно, чтобы ярко осветить изгибы, усилить тени и заставить Дункана опять задать самому себе вопрос: что находится под пуговицами ее излишне просторной, сливового цвета блузки, заправленной в темно-зеленые слаксы? Теперь он знал каждый сантиметр ее кожи, ее запах, помнил тяжесть ее волос, завязанных сзади золотистой лентой.

Он никогда раньше не замечал, какие у нее длинные ноги. Никогда и не представлял, что, увидев ее на расстоянии, застынет как вкопанный.

Что она здесь делает, нарушая привычный ход его жизни, заставляя его думать, заставляя его чувствовать!

И что она положила в его носок?

Он прислонился плечом к дверному проему, скрестил руки и откашлялся. Занятая своим делом настолько, что даже не услышала, как хлопнула входная дверь, Брук от неожиданности подпрыгнула. Если только не притворялась, что, как он полагал, маловероятно.

Ему вообще нравилась в ней эта сосредоточенность на каком-то деле. Нравилось то, что она вся была как на ладони.

Прижав одну руку к сердцу, Брук повернулась, спрятав что-то за спину. Ее голубые глаза сверкнули насмешливым гневом.

— Ты не считаешь, что нехорошо подсматривать за помощниками Санта-Клауса?

Он с трудом сдержал улыбку.

— А я думал, ты Мисс Веселое Рождество!

— Нашелся, — с милой улыбкой произнесла она.

Он вытер ботинки и вошел в комнату. Она смутилась и сделала шаг назад. Он остановился, вопросительно подняв брови.

— Или ты нервничаешь из-за меня, или что-то скрываешь!

— Конечно, я что-то скрываю, — не без раздражения произнесла она. — Сегодня же 22 декабря!

— Забавно, — сказал он и протянул руку. — Дай взглянуть.

Сделав большие негодующие глаза, она сказала:

— Закрыто!

— Открыто! — ответил он, но она упорно покачала головой. — Я думал, Санта-Клаус не набивает носки до сочельника.

— Это не Санта-Клаус! Его помощники могут сделать все, что хотят!

— Не скажи! — Положив руки на бедра, он пробежал глазами по ряду носков, развешенных вдоль полоски панельной обшивки стены. — Сдается мне, у Санта-Клауса чересчур много помощников!

— Чем тебе мешает изобилие помощников Санта-Клауса? — Она шлепнула рукой по лбу. — Ах, да! Я почти забыла, с кем говорю.

Он подошел поближе.

— Ты ужасно нахальна для женщины, которая прислонилась к стене, что-то пряча в руке.

— Ты мне угрожаешь?..

— Опять забыла, с кем говоришь? — Он подошел настолько близко, насколько осмеливался, не рискуя ненароком наградить ее дерзким поцелуем.

— Нет. Вовсе не забыла. — Ее дерзкий тон куда-то пропал, свободной рукой она коснулась его лица.

— Хорошо, — сказал он, довольный тем, что она не забыла.

Он вспомнил, как тогда впервые дотронулся до нее, вспомнил, что для него значило ее прикосновение, вспомнил, как она позволила ему прикоснуться к ней.

— Ты в порядке?

Услышав ее тихий вопрос, почувствовав ее руку, скользящую по его лицу, он поднял глаза.

— Со мной все прекрасно. А что? Она пожала плечами.

— Ты выглядел… растерянным. Погруженным в свои мысли. Я подумала, может быть, у тебя был неудачный день. В госпитале.

— Нет. День прошел прекрасно.

Она слишком хорошо умела залезть ему в душу. Он это признавал, но решил поразмыслить над всеми «почему» позже. Когда Брук не будет так близко. Когда его не будет мучить непреодолимое желание дотронуться до нее.

Черт возьми, а когда он не испытывал непреодолимого желания дотронуться до нее? В ее глазах промелькнуло сомнение.

— Ты думал обо мне? И о себе! Одновременно!

— И ты придаешь этому какое-то значение? — И, так как она молчала, сказал: — Думаю, мы оба понимаем, что здесь ничего нет.

— Разумеется, ты прав.

На ее лице мелькнуло то ли облегчение, то ли разочарование — точно сказать он не мог. Но почему-то он ожидал чего-то другого, не такого спокойствия.

— Отвернись!

Он поднял брови.

— Что?

Она сделала жест рукой.

— Отвернись! Я должна закончить работу помощника Санта-Клауса.

Он повернулся на месте. Нет, слишком близко. Она приложила ладони к его спине и подтолкнула.

— Ну, двигайся же!

Дункан сделал шаг, но очень маленький, борясь с улыбкой, вызванной ее раздражением. Отступив в проем ниши, он освободил ей место, которое ей требовалось, облокотился плечом о стену, избегая омелы, по-прежнему висящей в центре.

Тот поцелуй чуть не погубил его. Просто безумие, что один поцелуй смог настолько на него повлиять!

— Вот так-то лучше, — раздалось из-за спины. — Санта-Клаус будет доволен!

— Сомневаюсь, что ему до моих подарков есть хоть какое-то дело. Славный малый в красном одеянии, с которым меня ничто не связывает!

С минуту она молчала. Затем протяжно и глубоко вздохнула, и Дункан приготовился к тому, что сейчас произойдет.

— А связывает ли тебя вообще что-нибудь с кем-нибудь в этой жизни, Дункан?

Черт возьми! Мисс Веселое Рождество? Скорее уж Мисс Пронырливое Рождество!

— Конечно, Брук! С Джеймсом мы дружим уже двадцать семь лет. Нас с ним многое связывает.

— Но не с твоей семьей? — спросила она как-то странно.

— У меня есть родители, — мрачно произнес он.

— А братьев и сестер нет?

Это его рассмешило.

— Кровных родственников? Нет. Но очень много молочных. У моих родителей было, да и до сих пор есть религиозное призвание делать добро как можно большему числу людей. Я всегда считал, что они слишком близко приняли к сердцу золотое правило и забыли о том, что надо заботиться и о собственном доме.

— Тогда ты уже давно начал самостоятельную жизнь.

Он не станет утомлять ее деталями.

— Я рано понял: единственное, что мне нужно, — это я сам.

— Каждый человек нуждается в ком-то еще.

Вот в этом-то она ошибалась! Он осмотрел прихожую, молитвенную скамейку, стеклянную входную дверь.

— Не каждый.

— Тогда ты сильнее, чем все, кого я знала. Я бы никогда не смогла так сдерживать свои чувства, как ты. Мне обязательно нужно кому-то их излить. Или поделиться ими. Сдержанность — лучшая часть гордости.

— Звучит очень по-женски.

— Нет, Дункан, — тихо возразила Брук. — По-человечески.

— Закончила?

Она что-то пробормотала.

— Значит, я могу посмотреть?

— Нет, если хочешь жить!

Он засунул руки в карманы и улыбнулся.

— Ты и свой носок тоже набиваешь?

Она с минуту подумала — о его вопросе, о его глазах, — затем медленно и задумчиво отступила к елке. Он повернулся.

— Сегодня мне не пришлось этого делать. У меня ведь есть еще один помощник Санта-Клауса. Но я привыкла. За долгое время.

Интересно!

— Даже когда ты была ребенком?

— Да, подростком.

— Почему?

Она коснулась одного из бантов цвета слоновой кости, прикрепленных к елке. Движения ее рук говорили о многом. Он спрашивал себя, знает ли Брук, что иногда кажется, будто она думает руками.

— Бейли никогда особенно не любили семейные сборища, — сказала она наконец.

Это его удивило.

— Разве что на Рождество, так ведь?

Он тут же хотел было сказать ей, что не собирается начинать очередной праздничный спор, но она продолжила:

— Рождество в нашей семье ничем не отличалось от других дней. Пока я не сделала этот день особенным. Мне хотелось жить в мире прекрасной мечты. Наина, моя бабушка, это знала. Она единственная это знала. И единственная придавала этому значение.

Дункану хотелось узнать больше, но он не смел перебивать ее, поэтому продолжал стоять на месте, скрестив руки и наблюдая, как она поправляет украшения на елке.

Движения ее были почти гипнотическими. Помогают ли они ей привести в порядок мысли? Его-то самого они легко успокоили. И это удивительно!

— Наина помогала мне, — произнесла она, приложив палец к кончику одной из свечей. — Сначала праздники были скромными, но с годами становились все более и более пышными. Они стали известны как «Вечеринки Брук». — Она бросила на него беглый взгляд. — Может быть, Салли об этом рассказывала?

Он кивнул.

— Я думала, что делаю это ради всего семейства Бейли. А это оказалось не так.

Дункан не нашелся что ответить. Если ей нужен совет, то он не мог его дать. Но он сделал то единственное, что мог сделать.

Он подошел поближе, зашел сзади и положил руки ей на плечи. Она прислонилась к нему, очень естественно, привычно, как-то по-домашнему.

— Мои родители всегда были так заняты, — сказала Брук, подняв одну руку и сцепив свои пальцы с его пальцами. — Они никогда не бывали дома в праздники, дни рождения, не посещали мои школьные праздники. А могли бы. И это не повредило бы их карьере. — Она оборвала фразу, и Дункан напрягся. — Я их очень любила. Они меня хорошо обеспечивали, но меня никогда не интересовала материальная сторона жизни. А если мне хотелось душевного тепла, что ж, у меня всегда была Наина!

— Тебе ее не хватает, да?

Ее пальцы сжались.

— Этого надо было ожидать. Это первое Рождество…

Дункан никогда не думал, что его может что-нибудь так тронуть.

Он повернул Брук, поцеловал в лоб, в губы и сказал:

— Мне кажется… тебе надо… проверить твой носок, помощница Санта-Клауса!

Она подняла взгляд, и глаза ее вдруг повеселели.

— Что вы знаете о моем носке, доктор Кокс?

— То же, что и все здесь!

— Не больше?

Он дал ей честный ответ. Но не полный.

— Может быть, немного больше, но только потому, что я знаю Джеймса, Джеймс знает Салли, а Салли знает тебя.

— И, очевидно, вы трое говорите обо мне за моей спиной?

— Но разве друзья не должны говорить друг о друге? — спросил он.

Она улыбнулась.

— Друзья? Да. Это мне нравится.

— Проверь же свой носок!

— Не терпится? — спросила она, и он подумал о записке: не проверяет ли она, что ему известно на самом деле? Насколько грубо он прокололся?

Он ждал. Ждал терпеливо. И как раз тогда, когда он собирался повернуться и уйти, она схватила его за руку и потянула назад.

— Ладно, — сказала она. — Я проверю.

Внутри у него все напряглось. Скорее бы уж наступал двенадцатый день. Они оба смогут вернуться к своей обычной жизни. Если смогут. После того, что было.

Она извлекла из носка простенький белый конверт, и он затаил дыхание.

— Как много в этом смысла, — сказала она, прижимая конвертик груди. — Вчера девять танцующих фей. Сегодня десять танцующих мужчин. Как замечательно!

Замечательно? Он снова мог дышать.

— Что это?

— Два билета на балет. На «Щелкунчик». На сегодняшний вечер. — Когда он встретился с ней взглядом, в ее глазах блеснул озорной огонек. — Итак, дружочек, ты ведь пойдешь со мной?

— Ума не приложу, что надеть. Что он наденет?

Брук перебирала свои платья, висящие в шкафу. В конце концов, это просто смешно!

Она оденется в первое попавшееся платье, и все! Кому какое дело, что наденет он? Он будет выглядеть шикарно в любом наряде!

Кроме того, у них с Дунканом чисто дружеские отношения. Его не очень-то волнует, что будет на ней. Так зачем же делать из этого мировую проблему?

Она застонала. Громко.

Салли сидела, положив ногу на ногу, на середине широкой постели, покрытой цветастым покрывалом, и пристально разглядывала Брук.

— Брук, лапочка! Не делай из этого проблему! Тебе совершенно не обязательно одеваться в тон ему.

— Я знаю. — Она толкнула вешалки влево. — Я смешна, да? — Она толкнула вешалки вправо.

— Я бы сказала, ты очаровательная четырнадцатилетняя девочка!

В конце концов Брук вытащила из шкафа черный шелковый брючный костюм и посмотрела на подругу.

— Четырнадцатилетняя? Ха! Мне по меньшей мере шестнадцать, и ты это знаешь!

Салли засмеялась.

— Так вот что! У тебя свидание?

— Свидание? С Дунканом?

Свидание ли у нее с Дунканом? Брук со вздохом вернула брючный костюм в шкаф. Им почему-то удалось избежать этой стороны отношений между мужчиной и женщиной. Сначала они были просто знакомыми, потом друзьями, потом двумя телами, прижимающимися к стенам и друг к другу.

Они определенно пропустили несколько этапов. У них не будет свидания, потому что у них нет будущего. И потому что они просто друзья.

— Нет. У меня не свидание с Дунканом. Друзья не назначают свидания.

— С каких это пор?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Друзья не назначают романтические свидания.

— С каких это пор?..

Раздражение охватило всю ее с головы до ног.

— Забудь об этом, Салли! Никакого свидания у нас нет.

— Значит, сегодня у вас не свидание?

— Нет! — с пафосом подтвердила Брук. — Сегодня два друга идут на балет.

— На свидание!

Брук глухо застонала.

— Вы такая красивая пара! — не унималась Салли.

Брук медленно повернулась, вспомнив, как она подумала то же самое о Джеймсе и Салли. Как она оказалась права!

— Почему ты это говоришь?

— Это так очевидно, что меня удивляет сам твой вопрос.

— Что ж, прекрасно. — Брук захлопнула дверцу шкафа. — Мое любопытство достигло апогея, а ты не можешь объяснить. — Брук провела руками по волосам и привычно потянула за них. — Если я стану лысой, виновата в этом будешь ты!

— Это же твои руки в твоих волосах, лапушка!

— Я знаю. — Брук плюхнулась на подушки позади Салли. — Я почти готова испытывать к нему какие-то чувства, Сал! Хотя я не так проста.

— Он хороший человек, Брук.

Хороший человек? Она не знала, встречала ли когда-нибудь лучше.

— Да, ты права.

— Брук, дорогуша, я не хочу тебя обидеть, но не все так ревностно относятся к Рождеству, как ты.

— Да ладно, Сал. Поверь мне, Рождество даже не предмет спора. Если его как-то и можно назвать, то это симптом.

— Ого! Я потрясена!

— Это тебе не ракетостроение. Люди не так точны и предсказуемы.

— Отношения тоже.

— Я ничего не предсказываю в наших отношениях.

Разумеется, она не могла предсказать то, чего у нее не было.

— Кроме того, что у вас с Дунканом нет будущего?

— Это не предсказание, а заключение, основанное на очевидном. Этот человек женат на своей карьере.

— А если этот факт спорный? — спросила Салли.

Возможно, все дело в воспитании Дункана? Как много взрослых решений ему пришлось принять в детстве? Как часто у него возникала потребность к кому-то потянуться, но рядом с ним не находилось ни одной родственной души?

Он ничтожно мало рассказал Брук о своем детстве, но все же она сделала вывод, что его родители испытывали потребность искать смысл жизни в чем-то другом, только не в семье. Поэтому он напускал на себя бесчувственность. Самый легкий способ избежать боли.

Странно, что он выбрал профессию, которая больше, чем какая-либо другая, требовала человеческого сострадания.

Да, он хороший человек. Но не для нее. Она хотела человека, который не боялся бы чувствовать. Все остальное было неприемлемо.

— Брук? — спросила Салли.

— Это неважно, Сал. Он целиком поглощен своей карьерой.

Она имела в виду, что семья для Дункана всегда будет на втором месте. Если не на третьем или еще более скромном, усмехнулась она. В детстве ей уже довелось это пережить. Она нуждалась в безопасности, стабильности, надежном доме и нуждается в этом до сих пор.

Но недавно она обнаружила, что с тем же успехом может найти все это с друзьями, а не только в семье.

Так почему же часть ее существа тянется к Дункану Коксу?

Брук вздохнула. Затем вздохнула Салли.

— Тогда тебе остается только одно!

— Что же именно? — спросила Брук.

Салли перевернулась на живот и оперлась локтями о постель.

— Разодеться в пух и прах и пойти на балет! И пусть Дункан поймет, что быть женатым на своей карьере — не то, ради чего стоит жить!

Брук перевела взгляд с подруги на балдахин, свисающий над панельной обшивкой.

— Я не хочу, чтобы он менялся ради меня, Сал.

— Разумеется, нет. Если он и изменится, то только ради себя. Но ты можешь стать катализатором.

— Это подразумевает ответственность. А я не уверена, что хочу ее.

— Это подразумевает только то, что ты хочешь, — сказала Салли, потянув Брук за прядку волос. — И, уж конечно, это касается только тебя и Дункана.

— Между мной и Дунканом ничего нет.

— Да, сердце у тебя явно не в ладу с головой!

Повернувшись к подруге, Брук пристально посмотрела на нее.

— Знаешь, Сал, мы обе слишком углубились в психологию.

— Что делать, берем пример с этих медицинских типов!

Брук усмехнулась.

— Мне по душе то объяснение, что мы обе смышленые, умные женщины!

— К тому же независимые и умеющие ясно мыслить!

— А также самоуверенные и слишком сообразительные, чтобы использовать женские хитрости против самых смышленых мозгов!

— Или достаточно сообразительные, чтобы понимать, что эти женские хитрости каждый раз только усиливают потенцию! Таковы уж мужчины. А теперь… — Салли встала и помогла подняться Брук. — Давай подумаем о твоей смекалке и твоих хитростях и решим, что мы можем сделать, чтобы свести Дункана с ума!

Салли наблюдала, как Дункан взял Брук под локоть и пара вышла из парадной двери. Она вздохнула.

Джеймс нежно обнял ее и притянул к себе.

— Не волнуйся, Сал! Я серьезно поговорил с Дунканом. Он доставит ее домой до наступления комендантского часа.

— Какая забота с твоей стороны!

— Да, я пока что не совсем зачерствел. Я по-прежнему обычный, средний врач, специализирующийся в пластической хирургии.

Уж в ком, в ком, а в докторе Маккее не было ничего обычного. И они оба прекрасно это знали.

— Так куда вы теперь меня поведете, доктор?

— Тебе выбирать. К тебе… или ко мне!

— И что мы будем там делать?..

Он невинно пожал плечами.

— Мы могли бы посмотреть телевизор. Подождать, пока вернутся наши несмышленыши.

Салли заставила себя зевнуть.

— Полагаю, у меня найдется свободная минутка. Я всегда беру свободный вечер, когда хочу отпраздновать получение какого-нибудь нового благотворительного взноса.

Он резко повернул ее лицом к себе. Голубые глаза и ямочки на щеках засияли.

— Ты получила взнос для больницы?

Она кивнула.

— Тогда, будь добра, соверши еще один акт благотворительности, Салли Уайт, — засмеялся Джеймс. — По отношению ко мне.

Салли решила, что ее квартира ближе. Она сэкономит несколько шагов, и это будет единственный акт благотворительности, который получит от нее Джеймс Маккей!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Брук поднималась на второй этаж очень медленно. Тому было несколько причин. Первая причина — разрез ее платья. Перебрав все содержимое шкафа, они с Салли остановились наконец на восточном наряде.

Желтовато-зеленый шелк плотно облегал фигуру, высокий, стоячий, мандаринового цвета ворот заставлял держать голову надменно и высоко; рукава плотно стягивали плечи. Глубокий разрез ворота застегивался крошечными, обтянутыми тканью пуговками. Юбка доходила до икр и была очень, очень узкой.

Любое передвижение в таком платье требовало особой сосредоточенности. А подъем по лестнице к тому же и крепких нервов. Особенно если сзади поднимался Дункан Кокс — вот еще одна причина, по которой Брук шла по лестнице очень-очень медленно.

Сегодняшний вечер прошел чудесно. Она хотела и дальше вечно чувствовать себя принцессой из волшебной сказки.

Человек, с которым она сидела на балете, был загадочным принцем, а не тем сухим и черствым доктором Коксом, которого она успела узнать. И полюбить. Полюбить как друга, тут же пояснила она сама себе.

Брук ошибалась, думая, что Дункан не способен на эмоции. Сегодня вечером, пока сахарные феи вращались по сцене, она исподтишка поглядывала на него. Он не сидел бесчувственным болваном. Было видно, что и музыка, и разворачивающееся на сценке действо трогали его так же, как и ее. Он сбросил оболочку, под которой до сих пор с таким упорством скрывался.

Салли оказалась права. Она, Брук, послужила катализатором, предоставив Дункану возможность проявить свои чувства, о которых он раньше и не подозревал. Показав ему, что именно человеческие чувства — главное в жизни.

Она знала, что идет по канату. Ведь Дункан по-прежнему предан своей карьере, и в этом смысле ничего не изменилось. И не должно измениться. Во всяком случае, не из-за нее.

Да, он переделал свое расписание, чтобы сегодня сопровождать ее на балет. И, кажется, сделал это очень охотно. И теперь она досадовала на себя за то, что неверно истолковала его вежливый жест. Она больше никогда не будет неверно истолковывать его поступки.

И все же, зная, против чего она восстала, признавая силу того, что стояло между ними, она не собиралась его отпускать. Во всяком случае, сегодня вечером.

И когда они добрались до ее квартиры, Брук пригласила его войти.

— Если тебе не надо рано вставать, — поспешно добавила она. — И не надо возвращаться домой.

— Нет, — сказал он, беря ключ у нее из рук. — Я с удовольствием.

— Замечательно! — Она улыбнулась и глубоко вздохнула.

Она вошла первой, он последовал за ней и закрыл дверь.

В квартире было почти темно. Крошечный лучик света исходил лишь от лампочки над плитой. Она включила торшер, стоящий в углу гостиной. Лампочка щелкнула и… перегорела.

— Прости. Я сейчас заменю, — сказала она, бросая на бар вечернюю сумочку.

— Все в порядке. Давай лучше выпьем кофе.

Брук на минуту остановилась.

— Для тебя лучше кофе, чем свет? — Когда он кивнул, она сказала: — Хорошо, — и вышла в кухню готовить кофе.

Лампочка над плитой бросала тусклый лучик света и в гостиную, и Брук увидела, как Дункан сел в ее большое мягкое черное кресло, положил ногу на ногу. Она не могла разглядеть только его глаза. Но она их чувствовала. И оставалась на месте — смотрела на него поверх стойки бара, пока варился кофе.

Воздух постепенно пропитывался тем чудесным ароматом, который она так любила. Брук вздохнула. Да. И Дункан был здесь. И теперь, пока она варила кофе, наблюдал за ней из соседней комнаты.

Она сглотнула, думая о том, что нужно бы включить верхний свет. Но тогда он обнаружит, что она очень возбуждена. Брук перевела дыхание. Чем это объяснить? Ведь он даже не дотронулся до нее, не заговорил до тех пор, пока они не вошли в ее квартиру. Да и потом они обменялись лишь несколькими словами, когда он попросил ее заварить кофе, а не заменять лампочку.

Почему тогда ее всю колотит от возбуждения? Ответ был только один: это Дункан. И она хочет, чтобы он снова ее поцеловал! Дотрагивался до нее снова и снова!

Кофе вскипел, и она волевым усилием отогнала от себя все свои дурацкие мысли и фантазии. Она угостит его кофе, а потом отошлет восвояси. Через два дня закончится Рождество. Ей больше не придется играть роль Мисс Веселое Рождество. А ему — ходить с ней на балет. Они будут лишь соседями. Как и раньше. Просто добрыми, вежливыми соседями.

— Как ты пьешь кофе? — спросила она голосом более хриплым, чем ей бы хотелось, но с интонацией, соответствующей ее настроению, и, не дождавшись ответа, предложила: — У меня есть сахар, заменитель сахара, нежирное молоко. У меня даже есть вкуснейшие пирожные с кремом!

Он по-прежнему не произнес ни слова. Но пошевелился. Встал. Казалось, занял собой все пространство гостиной. Брук стало тяжело дышать.

На нем были черные слаксы, — темная спортивная куртка и на тон светлее льняная рубашка без ворота. Она встретилась с ним в фойе театра и до сих пор не могла забыть этот момент. Брук всегда считала его элегантным, но в тот момент поняла, что дело не в его одежде, а в импозантности и уверенности, которые от него исходили.

В слабом свете блестели его кофейного цвета глаза, пряди светло-каштановых волос казались темнее, чем обычно. Она снова подумала, что эта цветовая гамма напоминает оперение какой-то хищной птицы. А сегодня она чувствовала себя добычей. Особенно из-за затуманенного взгляда, который он искоса бросал на нее из-под длинных ресниц.

— Кофе почти готов, — бодрым тоном произнесла она.

Он остановился в проеме кухни. Его куртка свободно свисала, очертания рубашки подчеркивали стройность спортивной фигуры.

Именно тогда она повернулась, чтобы взять две чашки с верхней полки встроенного шкафа. И тут же услышала его. Прозвучал четкий звук шагов по кафельному полу. Затем она почувствовала его прямо у себя за спиной, на расстоянии нескольких дюймов или даже меньше. Почувствовала его запах, когда он наклонился вперед, увидела, как он обеими руками оперся о стойку бара.

Оставалось только ощутить его, Брук содрогнулась от желания соприкоснуться с ним губами.

— Я передумал, — сказал он, обдавая теплым дыханием ее кожу.

— Насчет кофе? — спросила она.

Он кивнул, коснувшись губами ее волос и мочки уха.

— У меня есть чай, — выдавила она из себя. — Сельтерская. И пиво.

Он лишь отрицательно качал головой при каждом предложении, все приближаясь к ней. Ее колени враз ослабели, как и ее решимость.

— Так ты ничего не будешь пить?

— Выпью, — пробормотал Дункан. — Но попозже.

Попозже? Значит, он собирается остаться? На ночь?

— Дункан?

— Ммм?

— Что мы будем делать?

Мгновение-другое он оставался на месте, молча стоя у нее за спиной. Слишком близко и слишком далеко для того, чтобы она могла насладиться им.

— У тебя есть музыка?

Музыка? Она кивнула.

— В шкафу. В гостиной.

— Тогда потанцуем, — предложил он.

Обхватив своей большой рукой ее запястье, которое никогда еще не казалось таким маленьким, он повел ее в окутанную темнотой гостиную.

Он очень плавно двигался. И при этом держал ее, словно хозяин, по-собственнически — или это от отчаяния? — касаясь бедрами и коленями.

Они медленно танцевали под тихую, завораживающую мелодию.

Брук чувствовала запах кофе. Легкий интригующий аромат, к которому примешивался его теплый, такой уже знакомый запах, а также запах нагретой хвои и темно-красных свечей, которые она зажигала днем.

Брук прильнула к нему, и в ответ он прижал ее еще теснее, пока она не потеряла способность отличать его дыхание от своего. Пока ее пульс не забился в унисон с тяжелым стуком, глухо звучащим в его груди.

Дункан сжал ее пальцы одной рукой, и кожу стало покалывать от возбуждения. А другая ладонь, которую он держал у нее на спине, двигалась все ниже и ниже — с каждым тактом музыки и с каждым их шагом.

И где-то между Генделем и Чайковским, между ее вздохом и его то ли стоном, то ли еле сдерживаемым криком Брук окончательно влюбилась в Дункана! Сварливого, черствого, заботливого, чуткого доктора Кокса.

Уткнувшись лицом в его шею, она легко поцеловала его, слегка коснувшись губами кожи над воротником рубашки. И тут же почувствовала, как он напрягся.

Когда кончилась музыка и сменился диск, когда зазвучала следующая мелодия, она принялась полушептать-полупеть «Рождественскую песню».

— Я хочу слышать, как ты поешь, — хрипло произнес он.

— Я не пою, — покачала она головой, зная, что он слышал ее пение в душе.

— Да нет же, ты поешь, — мягко возразил он, взял ее за руку и потянул за собой.

Брук послушно последовала за ним, точно зная, куда он направляется, куда они направляются и что там произойдет.

Она отбросила в сторону все трезвые доводы и логичные возражения, возникшие у нее в подсознании. Сейчас не время думать. Сейчас время чувствовать. Она хотела, чтобы Дункан унес ее туда, где она еще никогда не была.

Он направился на свет в коридоре, который просачивался из-под плохо прикрытой двери ванной комнаты. Этого было достаточно. Она видела, как его глаза засверкали от возбуждения, когда он открыл дверь в ванную и потянул Брук за собой. Зайдя ей за спину, он развязал ленту, и ее тяжелые черные волосы упали на плечи мягкой волной. Это было странное чувство. А потом, когда его пальцы скользнули по ее голове, оно стало совершенно необузданным и бешеным. Дункан поцеловал ее.

— Я хочу слышать, как ты поешь!

Она слышала музыку, доносящуюся из гостиной. Он слегка коснулся губами ее губ.

— Спой мне, Брук!

Как она могла петь, когда его губы так близко? Когда ей так хотелось поцеловать его?

Она обняла его за плечи, но он отступил.

— Спой мне!

— Сейчас? — пробормотала она, растерянно глядя на него.

— Сейчас, — кивнул он. И Брук запела.

Одно, другое слово… Еще одно… Она хваталась за слова, доносящиеся из другой комнаты, словно за спасительную соломинку. Мелодия была легка, но проклятые слова словно ускользали от нее.

Однако вскоре Брук поняла, что слов и не нужно, что Дункан больше всего на свете хотел слышать ее голос. Пусть фальшивящий. Пусть без слов…

Он слушал, закрыв глаза, запустив руки в ее волосы, улавливая губами смысл слов, слетающих с ее уст. Значение имели только звуки. Ее шепот. Ее тревожные стоны. Ее хриплый шепот.

А потом последовал самый сексуальный поцелуй, который она когда-либо знала.

И стало еще лучше, когда Дункан отпустил ее и наклонился, чтобы повернуть кран. Он взял гель для душа, пахнущий цветами, и пустил струю в текущую воду. Запенились пузыри, и комната наполнилась паром и ароматом цветущего луга.

Брук едва могла дышать.

Дункан сбросил свою куртку, швырнул ее на спинку стула, расстегнул две верхние пуговки рубашки и две верхние пуговки платья Брук. Потом он развернул ее, снова притянул к себе и с силой поднял ее подбородок.

Она посмотрела в зеркало. На чуть запотевшем стекле проявилось их отражение: его лицо рядом с ее. Его глаза блестели, ее — еще больше. Одной рукой он обнял ее за талию, а другая приблизилась к третьей пуговке ее платья. Приблизилась и остановилась.

Его взгляд в зеркале встретился с ее взглядом.

— Я знаю, что ты умеешь петь, Брук. Я слушаю тебя. Каждое утро. Ставлю будильник, чтобы встать в это время.

— Я тоже слышу тебя, — прошептала она. — Слышу, как ты входишь в ванную и выходишь из нее. Слышу, как ты задергиваешь занавеску. Слышу, как ты пускаешь воду.

Он посмотрел на ряд пуговок и принялся медленно их расстегивать. Извлек одну из петли, перешел к следующей и продолжал, пока ее лиф не распахнулся, открыв обнаженные груди с темными сосками, ярко выделяющимися на фоне бледной кожи.

Их глаза снова встретились в зеркале. Затем она посмотрела на его руку, обхватившую ее правую грудь.

А когда его ладонь приняла форму чаши, Брук застонала, сначала тихо, затем громче.

— Ну же, Брук! Спой мне, — сказал он, разжигая огонь в ее теле.

Эту песню она могла спеть. Ее голова опустилась ему на плечо. Какое новое, совершенно неожиданное чувство, думала она по мере того, как возрастало ее возбуждение. Никогда, никогда, никогда она не чувствовала ничего подобного!

Ее тело болело, желая чего-то неизвестного. Сердце бешено забилось, словно только что вернулось к жизни.

Дункан положил руки ей на плечи и стал медленно стягивать с них платье. Шелк слегка касался ее бедер, и, как только он сделал шаг назад, ткань скользнула на пол.

Она стояла, отражаясь в зеркале, только в кусочке красного атласа и черных туфлях на каблуках. Его взгляд блуждал по ней, руки проделывали тот же путь, едва касаясь кожи.

Ах, какое же наслаждение доставлял он ей! Она внимательно наблюдала за его глазами в зеркале, пока сам он следил за движениями своих рук по ее телу.

Эротизм этого мгновения не ускользнул от Брук. Какая-то часть ее существа отрешенно смотрела, как Дункан ласкает женщину в зеркале. Это возбуждало ее, добавляя аромат запретности.

И, несмотря на все свои усилия оставаться сдержанной, Брук не выдержала.

Она прижалась к Дункану спиной, и он тихо простонал ей на ухо ее имя. Он позволил ей расстегнуть его рубашку, ослабить ремень на поясе. Снимая с него рубашку, она осыпала влажными поцелуями его плечи. Кожа у него была теплая, с шелковистыми волосами на груди. Она поддразнивала его, гладя кончиками пальцев и лаская языком. Он тяжело дышал, все крепче сжимая ее плечи.

Брук слегка коснулась руками его спины, а затем стянула слаксы с его бедер. Он сам сбросил ботинки, а затем и все остальное.

Наступил момент, когда и она, избавившись от последней одежды, стояла перед ним обнаженная, вся дрожа, желая прикоснуться к его телу.

Она начала целовать его, и он, нежно обняв ее, потянул за собой в ванну, выключил кран, включил душ. Брук казалось, что все происходит словно во сне. Сколько раз она мысленно представляла себе Дункана стоящим под струями воды!

И вот Дункан здесь, в ее ванной, и вода текла ему на голову, на плечи, на ноги. Такой реальный, такой близкий…

Она улыбнулась. Он ладонью пригладил свои волосы и засмеялся.

— Что?

Брук почувствовала, как у нее краснеют щеки.

— Я представила, какой ты бываешь по утрам! У себя в душе…

— Я не хотел принимать душ. Хотел только увидеть тебя мокрую… Я так часто воображал себе эту картину!

Если бы он только знал! Если б только знал!..

Она до конца доиграет в эту фантазию. Ту, которой жила в течение последнего месяца, слушая шум воды у себя над головой и представляя себе обнаженного Дункана.

— Так лучше, — сказал он, заглаживая мокрые прядки ее волос за уши. — Я хотел видеть тебя такой, с мокрыми волосами, кожей…

Фраза оборвалась. Она откинулась назад, прижавшись спиной к черно-белым керамическим плиткам. Вода тонкими струйками стекала по ее плечам на грудь Дункана. Брук закрыла глаза и слушала затихающие звуки музыки, журчание воды возле уха, тревожное биение своего сердца и затрудненное дыхание Дункана.

— Дункан!

— Брук, — отозвался он, и все вокруг пропало…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ему необходимо было дать ей поспать. И он даст. Позже. Как только наполнится ею до предела.

Чувствуя на своем плече глубокое, ровное дыхание Брук, Дункан уставился на тонкую ткань балдахина.

Он невольно задавал себе вопрос: что значит быть больше чем другом; что значит, когда о тебе заботятся?

Он не мог иметь Брук всегда, поэтому он даже не должен думать о «всегда», он возьмет ее сегодня. Возьмет ее снова и будет брать до тех пор, пока больше не сможет взять.

А затем он уйдет.

О завтрашнем дне он подумает завтра. А сейчас он хотел думать только о лежащей рядом с ним женщине, о Брук.

Он повернулся к ней, уткнулся головой ей в плечо, пальцами слегка провел по ее спине, бедру.

Она задрожала, прижалась к нему теснее, повернулась на бок. Он подтянул простыню и прижал ее тело к своему. Она была теплой. Ощущение ее кожи — сладострастным. Ее запах наполнял все его существо. Он прижал губы к изгибу ее плеча и тут же вспомнил ее вкус.

Тогда он оставил все свои мысли и подчинился своим чувствам и желаниям своего тела. Он может унести ее туда, куда хочет и куда хочет она сама.

Дункан осторожно повернул ее на живот, наклонился и принялся осыпать ее затылок нежными поцелуями.

Он хотел одного: свести с ума эту женщину так же, как она свела с ума его. И контроль над чувствами сейчас был не лучшим выходом.

Его влечение к Брук было сильным. В своей жизни Дункан только раз испытал чувство сильнее этого, испытал то, в результате чего и дал свой обет.

Но теперь, когда Брук двигалась под ним, по мере того как ее страсть становилась сильнее, а ее тело реагировало на каждое его движение, он понял что-то очень важное.

Понял, что именно в этот момент, с этой женщиной, он, Дункан Кокс, нарушил свой обет. Безвозвратно.

Теперь любая его проблема ничто в сравнении с тем, что ждет его завтра.

Потому что он впервые полюбил!

Дункан думал, что, одеваясь в ванной, где оставил свою одежду, не разбудит Брук. Но он ошибся. К тому времени, когда он натянул на себя все, кроме спортивной куртки, и тихо направился было к входной двери, она уже сварила кофе.

Но он не сошел со своего пути. Не потому, что избегал Брук, а просто потому, что торопился в госпиталь. И еще он не хотел, чтобы его сбил с толку ее домашний вид.

Именно этот вид наводил на мысль о таких вещах, как забота, интерес и внимание, тогда как на самом деле ему ничего не требовалось. Да, ночью у них с Брук был великолепный секс. Если он будет соблюдать определенную дистанцию, будет держаться подальше от всего, что хотя бы отдаленно напоминает чувства, и, самое главное, не даст продолжения моменту слабости, который случился с ним в середине ночи, уходить будет намного легче.

Тогда он и подумал: как же близок он был, черт возьми, к тому, чтобы поддаться своим чувствам! Уходить было трудно. Он не мог, не имел права остаться. Слишком уж рисковал всем, что создавал всю жизнь.

Дункан глубоко вздохнул, пытаясь ослабить напряжение в груди. Уходя вот так сегодня утром, он заслуживал звание подонка. Пусть Брук так о нем и думает!

— Хочешь кофе? — приветливо спросила она, и он невольно остановился.

Лицо ее было чисто вымыто, а волосы черной блестящей волной падали на плечи.

Он никогда еще не видел Брук такой растрепанной и такой желанной, и ему было приятно сознавать, что именно он стал причиной ее столь обольстительного, даже порочного вида.

— Я лучше пойду, — сказал он, переступив с ноги на ногу. — Мне на дежурство, — он взглянул на часы, — через час.

Она затянула пояс любимого темно-лилового халата, который часто носила дома. Атласные складки облегали знакомые изгибы. Как ему хочется снова прижать ее к себе, хочется… Дункан встряхнул головой. Брук Бейли была тем, что он не позволит себе иметь.

— Да? А я должна идти в магазин.

Она закинула назад волосы, снова упавшие ей на плечи. Он увидел разочарование, затуманившее ее голубые глаза. Его сердце забилось вдвое чаще. Брук налила себе чашечку кофе.

— Сочельник. Последний день безумств.

Как он хотел глубоко погрузить руки и лицо в ее волосы, поцеловать шею, вдохнуть ее запах!..

— По крайней мере до двадцать шестого, верно?

Она засмеялась. Как чудесно она смеется! Брук глубоко засунула руки в карманы и вздохнула.

— Это был и в самом деле великолепный год!

Дункан слышал ее слова, но видел нечто большее. В ее взгляде читался скрытый намек, что он имеет к этому Рождеству самое отдаленное отношение. Отчасти ему это нравилось. Очень даже нравилось. Но самая большая часть его существа, часть, которую он глубоко скрывал и существование которой отрицал в течение многих лет… именно эта часть думала о будущем, о возможности провести с этой женщиной много замечательных лет, отпраздновать уйму праздников Рождества.

Глубоко выдохнув, Дункан сделал шаг назад и надел куртку.

— Я лучше пойду.

Она кивнула и одарила его улыбкой вполне довольной женщины.

— Спасибо! За балет.

— Конечно, — ответил он. — Славный был вечер!

— Да. Славный. — Она подошла поближе, хотя их по-прежнему разделяла барная стойка. — Я уверена, тебе надо почаще это делать.

Если она говорила исключительно о балете, он с ней не согласен. Если она говорила о том, что нужно иметь время на развлечения, что ж, это избитая мысль. Он уже давно забыл, что такое развлечения.

Но если она говорила о времени между полуночью и четырьмя часами, черт возьми, — да, это то, что ему надо и чем он хотел бы заниматься почаще. И он хотел заниматься этим только с ней! То же самое можно было сказать и о чувствах, которые Брук пробудила в его душе.

— Не знаю. Думаю, с тебя уже достаточно терпеть меня.

Она снова засмеялась. У него внутри все сжалось. Он протянул руку к дверной ручке.

— Увидимся еще? — спросила она, и ее голос задрожал.

— Конечно, увидимся. Я живу, — он указал на потолок, — этажом выше.

— Я знаю.

— Тогда ладно, — произнес он и, не зная, что еще сказать, открыл дверь, вышел, захлопнул ее за собой, прислонился к ней спиной и закрыл глаза.

Когда Дункан Кокс наконец открыл глаза, он увидел прямо собой Нетти Мей. Нежно-розовый стеганый халат, доходящий до икр, в тон ему шлепанцы с пушистыми меховыми помпонами и газовый шарф на голове.

У старушки на лице читалось явное недоверие, в руках она держала веселенький сверток того же цвета, что и те, что лежали на полу перед дверьми Терри и Салли.

— Традиция прежде всего? — спросил Дункан, как только обрел дар речи.

Она прищурила один глаз, закусила губы и не произнесла ни слова.

Сейчас последует допрос с пристрастием, которому его еще никогда в жизни не подвергали, мелькнуло у него в голове. Как ни странно, но он чувствовал, что заслуживает этого.

— Сначала Брук набивает носки, а теперь вы разносите свертки. И все перед рождественским утром. — Он щелкнул языком. — Уж совсем влезли в шкуру Санта-Клауса!

Нетти прищурила второй глаз.

— Санта-Клаусу придется подождать.

— Чего? — Дункан поднял бровь. Нетти уперлась рукой в бедро.

— Пока я вас не отшлепаю!

— Полагаю, вам не терпится это сделать? — уныло отпарировал он.

— О, да, мне не терпится, молодой человек! — Ее сухонькая ручонка превратилась в маленький кулачок, грозящий ему. — Лучше объясните, что вы делаете в квартире Брук в столь ранний час?

— Обычный соседский визит…

— А как насчет того, что на вашей рубашке застегнуты только три пуговицы, ремень наполовину свисает из кармана куртки, а волосы выглядят так, будто в доме нет ни одной расчески?

Он наклонился вперед.

— Не беспокойтесь. Я ничего плохого ей не сделал.

Нетти немножко подумала.

— Пока не сделал, — сказала она и не дала ему шанса ответить: — Вы знаете, какой сегодня день?

— Конечно. 24 декабря. Сочельник.

— И?.. — подсказала она.

— Среда?

Нетти взяла рукой его подбородок и притянула к себе его лицо.

— Одиннадцатый день Рождества!

— И это должно что-то для меня значить?

— Это значит, что вам лучше поскорее решить, где взять флейту с одиннадцатью дудочками, пока эта юная леди не проверила свой пустой носок.

Он попытался изобразить невинность.

— Не думаете же вы…

— Мне не надо думать! Мне восемьдесят лет. Я знаю. — Нетти положила сверток на полу перед дверью Брук и оставила Дункана стоять в коридоре наедине со своими мыслями.

— Брук, дорогая! У тебя сегодня не рождественский вид!

Голос Нетти раздался у нее за спиной, и Брук, повернувшись, увидела свою квартирную хозяйку, стоящую в нише со стремянкой в руках.

Брук мельком оглядела свой наряд: брюки из шотландки и элегантную блузку цвета сосновой хвои.

— Кажется, сегодня этот наряд вполне уместен. — Она дотронулась пальцами до роскошной броши, приколотой над верхней пуговицей блузки. — Брошь великолепна! Спасибо.

Польщенная Нетти наклонила голову в одну сторону, потом в другую.

— Мои девочки должны быть уверены, что кто-то о них заботится. — Она подняла на Брук свои всевидящие и всезнающие глаза. — И что с ними не случится никакой… неприятности!

То, что Нетти сделала ударение на слове «никакой», не говоря уж о «неприятности», подсказало Брук, что сегодня утром разговор ее квартирной хозяйки с Дунканом за дверью ей не послышался.

— Никогда ведь не знаешь, каких негодяев и прохвостов можно встретить в коридорах в утренние часы.

Брук подумала о кофейных глазах Дункана, его светло-каштановых волосах, в которых просвечивали и белокурые прядки, подумала о его одежде, в которой он был прошедшей ночью. Затем представила его безо всякой одежды… В ее ванной.

Она с трудом сдерживала дрожь, пробиравшую ее от корней волос до кончиков туфель.

— А что вы знаете о негодяях и прохвостах, прогуливающихся по коридорам в утренние часы?

— Это мой дом. И я стараюсь, чтобы негодяи и прохвосты, прогуливающиеся по этим коридорам, были приличными людьми!

А Дункан приличный человек? Нетти, казалось, сосредоточенно ждала ответа.

— Думаю, вам не о чем беспокоиться.

Нетти принялась раздвигать стремянку в центре проема.

— Сегодня я слышу это уже второй раз, — пробормотала она.

Пока Брук раздумывала, имеет ли в виду ее квартирная хозяйка Дункана или это сама Брук хочет о нем услышать, Нетти начала взбираться на стремянку. Брук кинулась к ней.

— Что вы делаете!

— Раз клев затих, я решила переместить наживку ближе к входной двери, — ответила Нетти, протянув руку к омеле. — Посмотрим, какую еще рыбку я могу поймать!

И тут она оступилась. Стремянка сложилась и грохнулась. Когда Нетти упала ей на руки, Брук истошно завопила и вместе с ней упала на натертый пол.

Дункан стоял в сестринском пункте «Скорой помощи», когда в широко распахнувшиеся автоматические двери сестра провела Брук. Он изумленно посмотрел на нее, бросил медицинскую карту в руки своему ассистенту и торопливо пошел по коридору.

Кровь просочилась сквозь марлевую повязку над левым глазом. Что за черт! Дункан почувствовал, как сердце у него забилось с бешеной скоростью. Столько крови! Ей, несомненно, требуется наложить швы. Он, конечно, справится, но лучше бы это сделал Джеймс. Дункан попытался вспомнить, говорил ли его друг что-нибудь о своем сегодняшнем расписании.

Брук остановилась и подождала, пока санитары провезли мимо каталку. Она отклонила попытки медсестры сменить окровавленную повязку и переключила свое внимание на женщину на каталке.

Дункан нахмурился и взглянул туда же. На каталке лежала Нетти Мей. Проклятье!

Активные действия, молниеносные вопросы и ответы, и вот уже Нетти увезли в рентгеновское отделение, а Брук отвели в процедурный кабинет, игнорируя ее громкие возражения, что с ней все в порядке, а пострадала лишь Нетти.

— О ней позаботятся, — успокоил ее Дункан, войдя в палату с ее карточкой в руках и отметив, что давление и пульс у нее в пределах нормы.

При виде ее красных распухших глаз он лишь крепче вцепился в карточку, твердо решив остаться безразличным. Узнать причину того, что произошло. И сделать так, чтобы это не переросло в нечто большее, чем встреча доктора и пациентки. Сделать так, чтобы его напряжение и головная боль не оказали влияния на его суждение. Или ее лечение.

Он положил ее карточку на столик и протянул руку к повязке у нее на лбу.

— Почему ты мне не расскажешь, что произошло?

Она моргнула, когда он потрогал кожу вокруг раны.

— Нетти упала.

— С большой лестницы? — спросил он, промывая ее рану.

Порез был ужасный, но чистый. Наложить шов будет легко. И все же…

Дункан повернулся к помогавшему ему медбрату.

— Майкл, пригласите, пожалуйста, ко мне доктора Маккея. Я хочу, чтобы он посмотрел рану на лбу у мисс Бейли.

— Сию минуту, док, — сказал Майкл и исчез. Дункан снова повернулся к Брук.

— Ну?

— Нет. Не с большой лестницы. — Брук наконец ответила на вопрос. — Со стремянки. А зачем тебе нужен Джеймс?

— Джей должен зашить тебе лоб. Я бы и сам мог это сделать, но не знаю, захочешь ли ты до конца своих дней выглядеть как Франкенштейн!

Она чуть заметно улыбнулась.

— Шучу, конечно, — усмехнулся Дункан, дезинфицируя и слегка подтягивая рану. — Но это же его специальность!

— Джеймс пластический хирург, Дункан! А требуется всего лишь наложить швы!

— Если Джеймс занят, он даст мне знать, — не слушая ее, рассуждал Дункан. — А теперь скажи мне, что произошло с Нетти. И с тобой.

Она покорно сложила руки на коленях.

— Я собиралась на работу. Остановилась в прихожей, чтобы положить под елку подарки. Нетти залезла на стремянку, чтобы передвинуть омелу.

— И ты ей позволила?

— Она была уже на второй ступеньке, когда я обернулась и увидела, что она делает. И, конечно же, я попыталась ее остановить! — Брук покачала головой, вспоминая. — Похоже, у нее подвернулась нога. Или она оступилась. Стремянка сложилась, и мы обе упали на пол.

— А этот порез? — Он поднял подбородок, показывая на ее лоб.

Она осторожно дотронулась до повязки.

— От стремянки. Болт или острый край. Не могу точно сказать.

— Когда тебе в последний раз делали прививку от столбняка?

Брук неопределенно пожала плечами, и он что-то записал в карточке.

— А Нетти ты не собираешься осматривать?

— Обязательно осмотрю, как только ее привезут из рентгеновского кабинета. — Дункан написал записку Джеймсу. — А зачем, кстати говоря, ей понадобилась омела?

Брук вздохнула.

— Она хотела ее передвинуть. Хотела лучшего улова.

Он с минуту подумал, потом покачал головой.

— Полагаю, Нетти слишком увлеклась, помогая тебе в твоих рождественских развлечениях!

В следующую секунду он почувствовал, как Брук напряглась, словно отгородившись непроницаемым щитом.

— Моих рождественских развлечениях? Омелу повесила не я!

— Конечно, нет, но если бы ты не стала заниматься носками и украшать елку, она бы не вешала и омелу.

— Ты меня обвиняешь?..

— Просто таковы обстоятельства, Брук.

— Обстоятельства, в которых почему-то виновата я.

— Это был несчастный случай. Давай остановимся на этом.

— Несчастный случай, в котором, ты считаешь, виноваты рождественские праздники. Знаешь, Дункан, — добавила она, когда в комнату уже входил Джеймс, — я всегда считала, что самые лучшие доктора получаются из чутких, заботливых, чувствительных людей. Я оказалась права.

— Тебе лучше? — Джеймс уже протягивал ей стаканчик с кофе.

Брук скептически посмотрела на напиток, и Джеймс засмеялся.

— Это из ординаторской. Вполне безопасно.

— Вообще-то это неважно. Просто сомневаюсь, что смогу хоть что-нибудь попробовать. — Она прикоснулась к своей щеке. — У меня эта сторона лица будто в замазке. Во рту словно стог сена.

— Действие обезболивающего скоро пройдет. Сложнее будет справиться с тем, что ты почувствуешь завтра.

— Я почувствую твои швы? — спросила Брук, пытаясь отхлебнуть кофе.

На докторе Маккее было легче сосредоточиться, чем на том, что она, может быть, почувствует завтра. Главным образом на мыслях о том, что прошедшая ночь оказалась непростительной ошибкой.

— Немного, — ответил Джеймс, возвращая ее к настоящему.

Брук скрестила ноги.

— Со мной все будет в порядке. Меня беспокоит Нетти.

— Дункан оставит ее на ночь для обследования. У нее пока что легкая аритмия. Беспокоиться не о чем. Все будет хорошо. — Джеймс покачал головой. — Во всяком случае, все кости у нее целы. Ты, должно быть, смягчила ее падение.

— Ну и сочельник выдался! Если бы только ты раньше увидела, что Нетти собирается делать!.. — проворчал Дункан.

Брук вздернула подбородок. Неважно, что думает доктор Кокс. Нетти Мей получит тот сочельник, который заслуживает!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Прежде чем отправиться домой после окончания дежурства, Дункан остановился перед палатой Нетти. Он уже наведывался к своей квартирной хозяйке, хотя ее лечащий врач заверил его, что в этом нет нужды, что жизненно важные показатели стабильны и что сейчас их пациентка мирно отдыхает.

Дункан не потрудился объяснить, что нужда все-таки есть. Он это признавал. Его забота о своей квартирной хозяйке, своем друге, выходила за границы обычной профессиональной этики.

Еще немного, он был уверен, и он испытает те чувства, в которых отказывался признаваться большую часть своей жизни.

Как и чувства, которые он уже испытывал, к Брук.

Он ощущал связь с ней каждой клеточкой своего существа. Чувствовал, как к ней относится. Как хотел бы к ней относиться. Как ее любит.

В этот момент словно холодная стена в его груди разбилась, треснула, упала. Тепло растопило остатки льда вокруг его сердца, переполненного нежностью к необыкновенной женщине. Женщине, которая появилась в его жизни тогда, когда ему больше всего этого не хватало и когда он меньше всего этого ожидал.

Широкая улыбка расплылась по его лицу. Он замер, наслаждаясь этим откровением и этим моментом, зная, что его будущее только что определилось.

Он посмотрел на шумно сопящую Нетти, затем оглядел тускло освещенную комнату и плоды творчества Брук. Мисс Веселое Рождество и тут оставила свой след.

Отделанный бахромой красно-зеленый шарфик с изображением Санта-Клауса и его эльфов, наброшенный на синее госпитальное одеяло Нетти. Сверкающая гирлянда, окаймляющая холодно-стерильное окно. Леденцы и разноцветные шарики, подвешенные на проволоке на лампочках. Маленькая, украшенная игрушками синтетическая елочка, под которой лежали три свертка в яркой упаковке. Эти усилия теперь не удивляли Дункана. Несмотря на падение, травму и порез, который Джеймс аккуратно зашил, Брук все же нашла силы и время позаботиться о Нетти.

В этом была вся Брук, в этом была сила ее характера. Именно поэтому он ее и любил.

В отличие от него она не отгородилась от лишних забот, а протянула руку людям, бескорыстно предлагая им то, чего никогда не имела сама. Она рисковала — рисковала своим сердцем, своим благополучием.

Она играла роль Санта-Клауса, набивая подарками рождественские носки, чтобы люди не чувствовали, как больно оставаться в праздники в одиночестве. Она заронила зерно романтизма между двумя друзьями и наблюдала, как расцветает любовь Джеймса и Салли. Она баловала пожилую даму, у которой не было семьи, придав новый смысл жизни Нетти.

А он препятствовал каждой попытке Брук ввести его в круг своих друзей, пустить в свое сердце! Он был круглым дураком!

Но с этим покончено! Теперь он спрашивал себя, не все ли для него потеряно. Достаточно ли велико сердце Брук, чтобы простить его? Сможет ли он заслужить ее любовь, если она сочтет его достойной этой любви?

— Наша девочка украсила эту палату, да? — услышал он у себя за спиной заспанный голос Нетти.

Наша девочка? Это ему нравилось. Дункан бросил взгляд на три подарка под крошечной елочкой.

— Я думаю, Санта-Клаус уже побывал здесь.

— Мой Санта-Клаус — может быть! А к Брук он приходил?..

Дункан закрыл глаза и проклял себя.

— Вы ведь не забыли?

— Забыл!

— Тогда поторопитесь и исправьте свое упущение, — велела Нетти.

— Я уверен, она уже проверила свой носок. Слишком поздно!

— Сейчас еще одиннадцатый день. Еще не поздно, — заметила Нетти, и у Дункана возникло странное чувство, что старушка имеет в виду нечто большее, чем сегодняшний подарок.

— Как я могу успеть что-либо сделать до полуночи?

— Не знаю. — Она погрозила ему пальцем. — Но не забывайте, что в полночь будет уже двенадцатый день.

Да. На двенадцатый день наступит Рождество.

— Вам надо поспать. Это единственный способ выбраться завтра отсюда. Я хочу, чтобы на Рождество вы были дома, — сказал Дункан.

— Ладно, ладно, доктор. Это чуть ли не самое приятное, что я слышала от вас. Я рада, что вы привели свои мысли в порядок.

Он глубоко вздохнул.

— Не уверен, что они все приведены в порядок. Но я пытаюсь это сделать.

— У вас прекрасно получается. — Она внимательно посмотрела на него. — С тех пор как ушел мой дорогой Уолтер, в Рождество у меня всегда возникают сложные чувства. Я слушала, как другие поют рождественские гимны, видела, как они проводят время со своими семьями. И мне было грустно. Но в этом году Брук не позволила мне погрузиться в прошлое. Она помогла мне приобрести новые воспоминания. Маленькое чудо, если учесть, как я упряма. — Ее глаза сверкнули. — Рождественские чудеса вполне возможны, Дункан! Вам надо лишь открыть свою душу.

— Посмотрим, — проговорил он хриплым голосом и наклонился, чтобы совершенно непрофессионально поцеловать пациентку в щеку. — А теперь спите.

Она глубоко зарылась под рождественский шарф, натянув его до самого подбородка.

— Идите, идите! — Нетти помахала рукой. — Вы должны позаботиться об одиннадцатом и двенадцатом днях! А моя работа выполнена, и я хочу поспать.

— И что же это была за работа? — улыбнулся Дункан.

— О, ничего, — сказала она, затем прошептала: — Я всегда знала, что омела действует, как подобает омеле!

Покачав головой, Дункан направился к двери, остановился, оглянулся и увидел ее улыбающиеся серые глаза.

— Как вы узнали, что это я клал подарки в носок Брук?

— Мне восемьдесят лет. Я все знаю, — ответила Нетти с блаженной улыбкой.

— Я в порядке, Сал. Правда.

Поздним вечером в сочельник Брук уселась на молитвенную скамейку.

Салли, как строгая мама, топнула ножкой.

— Тебе надо пойти в постель и поспать.

— Я не хочу спать. Я хочу дождаться Санта-Клауса, — сказала Брук и засмеялась, увидев, как нахмурилась Салли. — Ну, ладно, Салли! Уже почти Рождество. Дай мне еще немного побыть ребенком!

— Хорошо! — Салли села рядом с ней. — Но только если ты пообещаешь повзрослеть и лечь спать, как только появится славный малый в красном.

Брук засмеялась, но не стала давать никаких обещаний. Во всяком случае, той, у которой юбка почти не прикрывала ноги.

Если она повзрослеет, то уже не сможет наслаждаться Рождеством, станет такой же, как доктор Кокс, и потеряет способность чувствовать. Нет уж, спасибо!

Конечно, она дала слишком много воли живущему в ней ребенку. Дала волю всем своим чувствам. Но она сможет справиться с разочарованием и сожалениями по поводу Дункана. Позже, когда боль будет не так остра, она смирится с тем фактом, что он так и не ответил на ее чувство.

У нее все будет прекрасно. Более чем прекрасно.

Она заметила, как Салли подавила зевок.

— Ступай к себе наверх, — сказала Брук. — Я в порядке. Хочу посидеть здесь немного и послушать музыку.

— Утро вечера мудренее. — Салли вскочила. — Я немного побуду у Джеймса. Он говорил, что у него для меня что-то есть. Но долго я не задержусь. Да, а как насчет твоего Санта-Клауса? Что произошло в одиннадцатый день? — Когда Брук пожала плечами, Салли выдохнула: — Как? Ни одного подарка?

— Полагаю, это все было от Нетти. Надеюсь только, что она не беспокоится из-за того, что пропустила последние два дня, — вымолвила Брук как раз тогда, когда открылась входная дверь.

Она увидела Дункана, вошедшего с мрачным выражением лица.

О, Господи! Нет!

Сердце у Брук бешено забилось.

— Дункан? Что-нибудь с Нетти?

Он поднял взгляд, прошел мимо лестницы и направился к ней.

— С Нетти все в порядке. А почему ты спрашиваешь?

— Ты выглядишь усталым…

Он выглядел более чем усталым. Изможденным, утомленным и ведущим какую-то внутреннюю борьбу. Ах, как же ей хотелось облегчить его ношу, снять усталость с его плеч, позаботиться о нем, вывести из этого мрачного настроения!

Но она не имела права, никогда не будет иметь права.

— Я просто… задумался. — И он замолчал. Салли спасла Брук от неловкой паузы, наклонившись к ней и крепко обняв.

— Я побежала! Увижусь с вами обоими позже.

— Спокойной ночи, Сал!

— Счастливого Рождества, дорогая, — прошептала Салли и застучала каблучками по ступенькам, оставив Брук наедине с Дунканом.

Он сел на самый дальний край скамейки и уставился на нее.

— Вот в таком наряде и ждут Санта-Клауса?

Она почувствовала, как губы у нее расплываются в улыбке, и посмотрела на свои шлепанцы из оленьего меха, носки с изображением флейты и доходящий до колен комбинезон, очень похожий на костюм эльфа. Не хватало только шляпы. Ее заменяли распущенные волосы.

— Мне так нравится, — сказала она, задрав подбородок и не собираясь спорить с доктором Коксом.

— Мне тоже нравится, — ответил он. — Как твой лоб?

Она потрогала край повязки.

— Болит. Но терпимо. Джеймс прописывает обезболивающее в больших дозах. Как Нетти?

— Она очень вынослива, — сказал Дункан. — Я знаю, у нее разыгрался артрит. Еще некоторое время назад я прописал бы ей более интенсивное лечение. Но ей восемьдесят лет, и…

— …она все знает,— докончила за него с улыбкой Брук. — Она такая прелесть! Я так рада, что познакомилась с ней!

— Я тоже.

— Ты в порядке, Дункан? Ты, кажется…

— Не в себе? — спросил он.

— Нет. Просто устал, наверное…

— Я действительно устал. А еще я сожалею о том, что сказал тебе сегодня.

— Не волнуйся об этом. Ты просто объяснил.

— Спасибо, — произнес он.

Оба замолчали. Пахло елью. Свечи отражались на свертках, лежащих внизу, бросая праздничные искры на обертки из фольги и яркие блестящие банты. Тихо звучала сюита из «Щелкунчика», которую поставила Брук.

Музыка играла до тех пор, пока не остановился компакт-диск. Брук хотела было встать.

— Погоди, — сказал Дункан. — Я сам все сделаю.

Через несколько минут музыка заиграла снова; послышались прекрасные джазовые рождественские мелодии, исполняемые мужественным кларнетом и нежной флейтой. Поставив диск, Дункан вернулся и сел поближе, положил руку на спинку скамейки и посмотрел в глаза Брук.

— Прости, — сказал он. — Но из-за сумасшедшего сегодняшнего дня я вспомнил слишком поздно. — Он посмотрел на нее. — Этот компакт-диск — лучшее, что я мог придумать, чтобы изобразить одиннадцать играющих дудочек.

Подарки! Это были его подарки! Это был Дункан!

— Почему? — только и смогла выдавить она.

— Это долгая история. Расскажу как-нибудь в другой раз. Но главная причина заключается в том, что я этого хотел. Я собирался в этом году, как всегда, избежать Рождества, но увидел, что оно значит для тебя. И я хотел это видеть. — Он поднял на нее глаза. — Брук, мне надо было это видеть!

— Зачем? — снова с трудом проговорила она.

— Я наблюдал за тобой и видел, как ты предана своим друзьям. Видел, как много ты им отдаешь. Как ты чувствуешь. Глядя на тебя, мне тоже захотелось чувствовать!

— О, Дункан! Это же так просто! Тебе надо только открыть свое сердце и подарить его людям!

Часы в прихожей пробили полночь, и Брук улыбнулась. Наступило Рождество.

— А ты можешь подарить мне его? — спросил он и добавил с улыбкой: — На Рождество?

— Рождество — только начало, Дункан! Это не один день.

— Я хочу больше чем один день, Брук! — Яркий свет свечей отражался в его глазах. — Хочу слышать, как ты поешь в душе. Хочу есть твои песочные печенья до тех пор, пока мне не станет плохо. Хочу наблюдать, как ты смотришь балет, как слушаешь музыку. Наблюдать, как ты глядишь на меня, думая, что я этого не вижу.

— О чем это ты?

— Я люблю тебя, Брук Бейли!

Он взял ее руку и прижал к своей груди.

— Чувствуешь? — спросил он, и она кивнула, услышав, как его сердце часто бьется о ее ладонь. — Это мой подарок тебе на двенадцатый день.

Двенадцать барабанщиков забили дробь. Слезы, ранее наполнившие ее глаза, полились ручьем.

— Этого достаточно, Дункан! Более чем достаточно!

Он обнял ее и поцеловал, мягко, нежно, а затем поднял голову, и она прочла в его настороженном взгляде вопрос.

— Я тоже люблю тебя… — Кончиком пальца Брук погладила его лоб. — Может быть, мне понадобятся годы, чтобы научить тебя жить с открытым сердцем, но я попробую.

Перестав улыбаться, она взяла его ладонь и положила себе на грудь. Их сердца бились в унисон.