Нью-Йорк-Парк-госпиталь стоит посреди причудливых каменных построек Бруклина. Его монолитный комплекс выделяется на фоне остальных зданий в районе Парк-Ридж с конца девятнадцатого столетия. Госпиталь давно обслуживает постоянно меняющееся бруклинское общество, приспосабливаясь к новым веяниям. История Нью-Йорк-Парк-госпиталя запечатлена на каменных стенах у громадного входа.

Госпиталь был основан в то время, когда завершалось строительство знаменитого Бруклинского моста, но назвали его Парк-госпиталь, а не Бруклин-госпиталь. Приставка «Нью-Йорк» была добавлена к названию столетие спустя, когда госпиталь влился в один из гигантских медицинских госпитальных комплексов, организованных в городе башен из слоновой кости.

С новой приставкой название госпиталя зазвучало в коммерческом смысле более солидно и привлекательно, особенно с последующим подзаголовком — Клиническая база Медицинской школы Центрального университета Нью-Йорка. Однако и без помпезного названия старый добрый Парк-госпиталь оставался достойным лечебным учреждением, поддерживаемым во все времена великим Бруклином для оказания доступной медицинской помощи.

С годами Парк-госпиталь менялся вместе с изменением демографического состава округа. После ухода из Бруклина белых англосаксонских протестантов здесь поселились ирландцы, а позже итальянцы. Честолюбивые сыновья иммигрантов поступали в медицинские школы, становились специалистами и возвращались в Бруклин. Еврейские доктора и пациенты, казалось, избегали Парк-госпиталь. Вместо него они предпочитали близлежащий госпиталь Бен-Маймон или госпиталь Джуиш-Айленд, где в 1942 году был прооперирован Альберт Эйнштейн по поводу аневризмы великим Рудольфом Ниссеном.

После окончания Второй мировой войны в Парк-госпитале произошли существенные изменения. Обучение молодых докторов и специалистов, спонсируемое щедрыми федеральными и городскими фондами, стало все более доходным бизнесом. Госпиталь теперь всегда был обеспечен дешевой рабочей силой — обучаемыми стажерами, раньше это было доступно только самым большим университетским клиникам. А правительство щедро платило и сейчас платит за каждого обучаемого резидента. В результате такой щедрой политики преподавательские программы начали расти как грибы по всей Америке, появились они и в Парк-госпитале.

Со временем Бруклин обеднел и стал менее привлекательным для молодых американских докторов, предпочитающих более доходные места. Стремясь сохранить многочисленные вакантные программы обучения, Парк-госпиталь должен был принимать на работу иностранных дипломированных специалистов, прибывавших в США из стран третьего мира. В пятидесятые — восьмидесятые годы большинство молодых докторов в нем составляли индусы, пакистанцы, иранцы, арабы, тайцы и филиппинцы. Слухи утверждают, что вербовщики в Индии заработали большие деньги на «бакшишах», заплаченных семействами предполагаемых резидентов.

Председателями и старшими специалистами тогда были стареющие белые американские доктора, на остальных позициях — американские итальянцы или евреи на фоне моря иммигрантов из Азии или с Ближнего Востока.

Постепенно иностранные доктора, став дипломированными специалистами, заняли старшие посты. В конце восьмидесятых госпиталь превратился в многонациональную вавилонскую башню. В терапевтическом отделении преобладали индусы, если туда попадал белый, он напоминал туриста в Бомбее. Несколько иранских хирургов управляли хирургическим отделением, в то время как онкология стала чисто египетским оазисом.

Девяностые годы принесли свои изменения. В условиях яппиизации[3] округа — существенного сдвига в сторону молодых, грамотных и хватких до всего нового бизнесменов — госпиталь должен был модернизироваться, чтобы остаться конкурентоспособным. Появление нового главного администратора ознаменовалось свежими веяниями в развитии госпиталя, открытием блока врачебных офисов с большим книжным магазином на первом этаже. Появилась подземная стоянка автомобилей. Теперь вы могли посетить врача в Нью-Йорк-Парк-госпитале, припарковав автомобиль и пригубив кофе «Старбак» в книжном магазине. Зачем отправляться на Манхэттен?

Тогда же развернули свою деятельность различные комиссии, начавшие предъявлять более жесткие требования к аккредитации. Появилось необъявленное намерение устранить программы резидентуры для третьего мира и уменьшить число иностранных выпускников, въезжающих в страну. Для спасения проваливающихся программ резидентур госпиталь начал привлекать извне наиболее подготовленных заведующих отделениями и членов факультетских кафедр, что привело к напряженным отношениям со старой гвардией.

С улицы Парк-госпиталь никогда не выглядел особо привлекательным. Но зайдите в здание и вы увидите его богатое, покрытое коврами фойе с мебелью Эдвардианской эпохи. Новейшие лифты поднимут вас на этажи палат. Коридоры отполированы, на стенах картины художников-классиков и современных мастеров. Заглянешь в палату— пятизвездочный отель! Наконец-то дух Манхэттена проник в Бруклин. Без сомнения, сюда можно привести свою маму, жену или ребенка и самому прийти, если понадобится. Это близко и удобно. Говорят, что кормят здесь отлично, а медсестры улыбчивы и предупредительны.

Конечно, каждый знает, что для лечения рака Мемориальная клиника в Ист-Сайде — лучшее место в мире, но попытайтесь туда попасть! На медицинских веб-страницах говорят о преимуществах университетских клиник и больниц, но мы доверяем Парк-госпиталю, он теперь присоединен к университету Манхэттена. Неудивительно, что журнал «Нью-Йорк Мансли» внес его в список десяти лучших госпиталей великого мегаполиса.

Как и любой другой. Парк-госпиталь представляет собой микрокосмос — маленькую, почти самостоятельную политическую и финансовую систему. Хотя формально он закладывался как неприбыльное лечебное учреждение, основное устремление его руководителей (и отнюдь не из альтруистических соображений) — сделать его настолько прибыльным, насколько это возможно.

Майкл Ховард, долговязый ирландец с маленьким черепом над сутулым в шесть футов и семь дюймов телом, — всемогущий президент госпиталя. Проницательный финансист и администратор здравоохранения, председатель Ассоциации руководителей госпиталей штата Нью-Йорк. Ведущим финансовым журналом Нью-Йорка он был признан лучшим руководителем госпиталя в городе.

Президент Ховард руководил Парк-госпиталем с помощью маленькой армии вице-президентов. Единственным врачом среди них был старший вице-президент по медицинским вопросам Альберт Фарбштейн, врач-терапевт в возрасте далеко за шестьдесят. Он родился, вырос, получил образование, специализацию и продвижение по службе в Бруклине. Седовласый, лысеющий, бородатый коротышка с орлиным носом — именно такими изображали евреев на нацистских пропагандистских карикатурах. Как главный администратор президент Ховард управлял кошельком госпиталя: чем толще будет этот кошелек, тем большая ежегодная премия будет добавлена к его и без того высокому шестизначному заработку. Естественно, что и Фарбштейн имел личную финансовую заинтересованность в благополучии госпитального кошелька. Для любого перспективного менеджера его госпиталь — это бизнес, большая фабрика, нанимающая докторов и парамедицинский штат для обработки пациентов.

Два органа правят и ограничивают власть администрации госпиталя.

Высшим, по крайней мере по названию, является Совет попечителей, состоящий из немедицинских высокопоставленных сановников местного общества. Члены этого совета назначают и увольняют президента госпиталя и контролируют его работу.

В Парк-госпитале только два врача имеют право голоса в Совете попечителей: президент госпиталя и вице-президент второго органа управления — Медицинского правления. Члены этого правления избираются каждый год их коллегами, врачами госпиталя. Теоретически Медицинское правление является демократическим органом, с уставом и с подчиненными ему комиссиями и подкомиссиями, избранными для различных функций. Главная роль Медицинского правления — оценивать квалификационные дипломы врачей и утверждать служебные позиции, предоставленные этим врачам руководителями, председателями различных отделений.

Медицинское правление контролирует качество медицинского обслуживания. В то же время оно является профессиональным союзом докторов, призванным защищать интересы врачей перед администрацией. Облеченное властью назначать, наказывать, контролировать и защищать врачей, Медицинское правление Парк-госпиталя стало почти всемогущим. Оно может отстранить от должности или вынудить уйти в отставку председателя отделения и даже самого президента госпиталя, такова была участь предшественника нынешнего президента Майкла Ховарда.

В конечном итоге группа врачей Медицинского правления управляет самим госпиталем и большей частью его кошелька. На протяжении многих лет власть находилась в руках триумвирата—двух хирургов и одного терапевта, они из года в год чередовались на должностях председателя и заместителя председателя правления.

Самым старшим из них был вице-председатель по хирургии доктор Джозеф Манцур. Несмотря на «далеко за шестьдесят» и тщедушный вид, Манцур считался типичным, «делающим все» бруклинским хирургом. Назовите любую патологию, и он, специалист в общей хирургии, сосудистых и торакальных операциях, справится с ней. Родившись в Иране, он эмигрировал в Германию вместе со своим аристократическим семейством перед крушением шаха. Закончил медицинскую школу в Гейдельберге и хирургическую резидентуру в Парк-госпитале задолго до того, как приставка «Нью-Йорк» добавилась к его названию.

В течение тридцати лет Манцура считали ведущим частным хирургом, имевшим огромное влияние и богатство. У него был особняк на побережье океана и большая яхта на пристани нью-йоркского Айленда. Туда доктор Манцур имел обыкновение удаляться каждую пятницу вечером после напряженной операционной недели — подальше от своих пациентов и их обеспокоенных родственников. Всем хирургическим резидентам было хорошо известно, что в течение выходных и праздников старый Манцур был недоступен. Критические больные, настоящие или кажущиеся, вынуждены были ждать до понедельника.

Вторым хирургом в правящем триумвирате был доктор Махмуд Сорки. Сын персидского аятоллы изучал медицину в Иране и обучался хирургии под крылом Манцура. Он женился на местной медсестре и утвердился в частной практике. Настоящий хирург-ковбой Сорки много лет считался коллективом госпиталя «лучшим скальпелем». Он тоже был очень богат.

Третий в триумвирате — врач-терапевт Херб Сусман, единственный коренной американец в этой группе. Еврей-полукровка, взращенный Бруклином. Выпускник Карибской медицинской школы, он закончил резидентуру по внутренним болезням в Парк-госпитале, где встретился и подружился с Сорки. Энергичный Сусман стал клиническим профессором терапии.

Сусману и Сорки по пятьдесят лет, они были близки как братья, проводили время в лучших манхэттенских ресторанах и в казино Багамских островов с женщинами из Атлантик-Сити, объединенные любовью к одинаковым шуткам, громкому смеху и обильной выпивке. Их старый наставник Манцур был вдовцом, не заглядывался на женщин и не переедал. Всегда спокойный, с непроницаемым лицом покерного игрока, он стал серой достопримечательностью госпиталя и, как я убедился со временем, моим подлинным наказанием.

28 сентября 1998 года

— ДЫШИ, давай, дыши! Ты знаешь как… Ради Бога, дыши!

Тихий сухой глоток—рот открылся, но грудь не двигается. Что-то заело, что-то мешает ему… Я заметил быстрое движение глаз, уровень кислорода в крови стремительно падал. Еще тридцать секунд максимум, и мозгу конец, если сначала не разорвутся легкие—абсурд, но интересная возможность.

Потом я понял, что знаю эти симптомы, наблюдал за ними достаточно часто. Какое-то время умирающие больные борются с неожиданным исходом, но вдруг их уносит за роковую черту, откуда нет возврата. Я начал хладнокровно отмечать детали поэтапного умирания больного.

Голова откинулась в сторону. Амплитуда осциллографа подпрыгнула на экране, оставляя истеричный янтарный точечный след — хаотичную запись затухающей жизни мозга, выполняемую под монотонное хныканье электронного «бипера». Удивительно устойчивый безошибочный «биип-биип-биип» говорил, что сердце, похоже, будет работать, с мозгом или без мозга.

Ошеломленный, я ощутил свой собственный сердечный ритм, сливающийся с ударами сердца умирающего.

Непреодолимая тяжесть тянула меня вниз, в бездну. Утекали последние капли моей, а не его жизни…

Потом цвета взорвались, ритмичный электронный пульс сменился хаотичным звоном. Тревога? Сбой аппарата? Темно, не могу привести мысли в порядок, будто кто-то нагнетает в легкие влажный песок. Я рвусь на поверхность подобно бакену со дна темного океана, холодный пот выступает на лбу. Остается только звон…

Это телефон. Я лежу в постели, часы на радиоприемнике показывают четыре часа утра. Выждав минуту, чтобы прийти в себя, я потянулся к трубке; такой ранний звонок может означать только одно — вызов в госпиталь. Как ни старался, я все-таки умудрился опрокинуть стакан воды на ночной столик, когда нащупывал трубку.

— Алло? — в моем голосе звучало раздражение.

— Доктор Зохар? Доброе утро! — Это был бодрый голос Майка Силверштейна, нашего резидента четвертого года. Наполовину я был уже разбужен его утренним взрывом счастья, но другая половина полагала, что это не имеет никакого отношения ко мне в четыре утра.

— Доброе утро, Майк! — прокашлялся я, не делая больших усилий, чтобы казаться вежливым. Отодвинувшись от теплого тела жены, я глубоко вздохнул.

— Сожалею, что разбудил вас, — продолжал Майк, не обращая внимания на мое явное недовольство. У нас экстренный случай, вы уже проснулись?

Я тянул с ответом, заполняя паузу громкими стонами.

— Продолжай… — ответил я с закрытыми глазами, годы практики научили меня мысленно сосредотачиваться на ситуации, обсуждаемой по телефону.

— Мужчина, пятьдесят пять лет, курильщик, пьющий. Инфаркт миокарда был два года назад, без признаков сердечной недостаточности, никаких лекарств не принимал… Хотя нет, простите, он на аспирине… Вчера в пять вечера поступил в приемное отделение с рвотой свежей кровью, артериальное давление было низким. Состояние улучшилось после переливания нескольких литров жидкости. Гастроэнтеролог сделал ему эндоскопию и обнаружил большую язву в двенадцатиперстной кишке, она кровила. Они что-то инъецировали в окружающие ткани с целью гемостаза. Час назад его опять рвало — целая пинта сгустков, давление снизилось до восьмидесяти…

Я сел на край кровати, пытаясь спасти свои очки от воды, разлившейся по столу. Больной нуждался в немедленной операции. Силверштейн был нашим лучшим резидентом, я уважал его интеллект и доверял его профессиональным навыкам и клиническому описанию.

— Алло, — Силверштейн вывел меня из задумчивости (в таких случаях моя жена спрашивает: «Ты со мной?»).

— Да… — сказал я осторожно.

Если Силверштейн видит проблему, значит, она существует Ему можно верить, в отличие от одного нашего шефа-резидента с Берега Слоновой Кости. Когда тот говорит, что кому-то нужно открывать живот, на самом деле речь идет о какой-нибудь глупости типа гастроэнтерита. Разговаривая с ним, я не паникую до тех пор, пока он не скажет, что с пациентом все в порядке.

— Хорошо, Майк, этот парень должен быть быстро прооперирован.

— Я знал, что вы так скажете, доктор Зохар, операционная заказана, уже все готово. Радецки занят катетеризацией центральной вены, кровь на подходе… Когда мы можем начать?

— Я буду через сорок пять минут.

— Доктор Зохар, только одна деталь, ее вам следует знать: пациента зовут Пеллегрино, ему принадлежит ресторан, и у него хорошая медицинская страховка!

— Майк, ты много болтаешь, готовь этого парня, мы не можем оперировать труп.

— Нет, — засмеялся он, — никак не можем.

— До встречи…

Платежеспособный пациент? Это хорошо. Кто откажется оперировать такого? Но это не Силверштейна ума дело… И потом, в неотложных случаях я стараюсь не знать о возможностях пациента, сначала операция. Если он может заплатить — приятная неожиданность, если нет — ничего нового. Большинство моих пациентов не были застрахованы или сидели на «Медикэр» — медицинской страховке, по которой платили гроши. Пациенты с хорошей страховкой почти никогда ко мне не попадали — они были профильтрованы и отобраны нашей внутренней хирургической мафией.

Как бы там ни было, срочная абдоминальная операция может принести несколько тысяч баксов, и это лучше, чем несколько сотен, которые заплатит «Медикэр». Я не голодал, но кому не хочется заработать побольше денег? Это было бы хорошей компенсацией за столь ранний подъем и пропущенный завтрак.

Я быстро побрился, оделся: брюки хаки, белая рубашка, синий галстук с изображением хирургического колледжа, блейзер того же цвета, купленный по дешевке в магазине «Масу» в прошлом году и уже изношенный на рукавах, тяжелые черные британские ботинки. Прощальный поцелуй Хейди. Она приоткрыла сонные глаза, заметив, как я тороплюсь.

— Срочная операция твоему очередному бедному пациенту?

Это был не мой пациент, случай был экстренным. Мне было стыдно, когда приходилось делать повторную операцию, это означало, что я допустил ошибку на предыдущей… На этот раз все было хорошо, и вопрос Хейди не испортил моего настроения.

Спустившись на кухню, я выпил стакан апельсинового сока и прошел в гараж. Посмотрел на часы: пятнадцать минут от спальни до гаража, неплохо. Утренний свежий воздух ворвался мне в легкие, как только открылась автоматическая дверь гаража.

Мой черный «кадиллак» достиг вершины моста Верразано и быстро приближался к Бруклину. Туман еще не рассеялся, поскольку солнце поднималось со стороны Кони-Айленда. Я засмотрелся на великолепный вид. Впереди был Бруклин с яркими пятнами деревьев, покрытых красными и желтыми листьями, такими желанными в конце сентября. Направо Кони-Айленд, ниже спокойная синяя вода, усеянная точками судов, парящих в гавани Нью-Йорка. Слева я смог разглядеть южную оконечность вершины Манхэттена и статую Свободы, освещенную первыми солнечными лучами. Позади меня был Стэйтен-Айленд, где меня разбудили полчаса назад. Было приятно ехать, не то что обычно, когда ползешь в час пик бампер к бамперу. Я настроил общественную радиостанцию, было слишком рано для утренних новостей, но классическая музыка вполне меня устраивала.

Когда я веду машину, меня часто одолевают воспоминания, иногда оказываюсь перед госпиталем и не помню, как добрался. Сейчас мне не мешал поток машин, и мысли дрейфовали все дальше и дальше.

…Окраина Йоханнесбурга в молочном зимнем рассвете, воздух задымлен тысячами костров, на них чернокожие из Соуэто готовят свою кукурузную кашу на завтрак. Клиника Леди-Мэрси с ее приемным отделением, трещащим по швам. Полумертвые пациенты в шерстяных одеялах стонут на запачканных кровью полах. Ножи, топоры, отвертки, велосипедные спицы все еще торчат из их тел…

…Туман, поднимающийся над заливом Хайфы. Устойчивый грохот израильских вертолетов, перевозящих раненых с северного фронта. Они появляются из ночной темноты, чтобы приземлиться на вертолетной площадке у моря и разгрузить кровавый груз… Девятнадцатилетний мальчик, вопящий в попытке засунуть свои выпавшие кишки обратно в живот, когда мы рысцой тащим его в травматологическое отделение…

Бруклин. Я возвращаюсь к действительности, поворачиваю на Тридцать восьмую авеню, где сразу же начались прыжки по выбоинам, напоминающим минные воронки. Я полностью проснулся к этому времени, и в моем теле притаилось волнение, предшествующее ожиданию неизвестного. Эта напряженность в центре живота не исчезнет, пока не будет сделан первый разрез. Когда начинается операция, ты сосредоточен на пациенте и только на пациенте, твои чувства не имеют значения. Здесь нет места твоему желудку, совершающему сальто-мортале от беспокойства перед операцией.

Пробовал ли кто-то передать те чувства, которые переживает хирург, пока он моет руки перед операцией? Я бы хотел их описать. Мгновение блестящего и творческого монолога, а в следующую минуту все слова уходят прочь, как в хирургический отсос.

Повернув с Четвертой авеню на Девятую, я подъехал к воротам автостоянки для врачей, вставил электронную карту, и ворота открылись. Парковка пока пуста, но это ненадолго. Скоро она будет забита всевозможными «мерседес-бенцами», «БМВ», «лексусами» и внедорожниками, серая пыль от них заметно ляжет на травяные газоны, проложенные между бетонными дорожками. Я бросил взгляд на часы: сорок три минуты. Вовремя!

Из раковины поднимается пар от горячей воды, журчащей из крана. Мы с преданным делу резидентом Павлом Радецки наблюдаем через стеклянную стену, как пациенту дают наркоз, моем руки и обсуждаем предстоящую операцию. Я спокоен, мышцы шеи расслаблены, а движения рук плавные. Я уже забыл о том, что меня разбудили среди ночи, стремлюсь быстрее начать, не ощущая обычной напряженности, возникающей во время мытья рук при сложной операции днем.

Если случай не экстренный, нервная дрожь спадет только после того, как живот широко открыт. Это начало серьезной работы, любая ошибка, неправильное суждение, ошибочное движение или ложное решение могут привести к длинному списку осложнений. Если вы теряете больного, каждый укажет вам, что надо было сделать лучше, но хуже всего, что вы будете винить себя. Если же все пройдет успешно, никто и не вспомнит о вашей операции. Вы хирург, это ваша работа!

Бывает, вы оперируете умирающего пациента или, точнее, пациента, который умрет, если вы не прооперируете его. У него все шансы, чтобы умереть, но вы его спасаете. Вы — звезда футбола, выпущенная на поле в заключительные секунды игры, и вы забиваете гол с такого расстояния, с какого прежде не забивал никто. Но если вы не сможете — не так страшно. Если пациент умрет, никто не обвинит вас, они поймут, что вы сделали все, что могли. Подобно солдату проигравшей стороны, возможно, вы и виноваты, возможно, и нет…

— Доктор Зохар, — заговорил Радецки, смывая антисептик с рук. В его голосе мне послышалась тревога, а сейчас было не время для отрицательных эмоций.

— В чем дело. Пав? — ободряюще улыбнулся я, забыв, что мое лицо закрыто маской.

— Через две недели я должен буду представлять на М&М конференции[4] неудачную операцию доктора Манцура…

Спасибо небесам, что это не имеет никакого отношения к предстоящей операции! Речь шла о М&М конференции, где мы регулярно обсуждаем осложнения после операций, ведущие к смерти пациента. Павел боялся Манцура, для резидента нелегко выступать на таких собраниях и разбирать случаи с вовлечением важных шишек, подобных Манцуру.

— Я просмотрел литературу, которую вы предложили, и должен сказать, что это довольно щекотливый случай.

Надо было перевести разговор, чтобы сосредоточить его внимание на предстоящей операции.

— Не волнуйся заранее, Пав. Сомневаюсь, придет ли туда Манцур, да если он и будет, никто не выдоит из него ни слова. Надеюсь, что Вайнстоун позволит тебе представить этот случай. Он просил нас не разоблачать манцуровы провалы, но мы это делаем. Я буду там и поддержу тебя. Не забудь, что первый на очереди Мошеш, приди в следующий вторник, он будет представлять другой провал Манцура, на сонной артерии. Помнишь?

С поднятыми руками Радецки повернулся, открывая плечом дверь в операционную, его глаза улыбались поверх маски, он успокоился.

— Сила пока есть, а?

Я пожал плечами и поднял брови. Радецки спасался шуткой, каждый хирург так делает. Глупый механизм защиты, но помогает. Я ополоснул руки и последовал за ним в операционную. Радецки был в нетерпении, я чувствовал это, он был готов показать все, на что только способен. Не каждый в этом госпитале так старался, некоторые мои коллеги больше развлекались, чем лечили.

Пять минут спустя я наблюдал, как Радецки делает разрез, его рука твердо держала скальпель, открывающий живот. В операционную рану выглянул толстый слой желтого жира, обрамленный темно-зеленой тканью. Всегда требуется немного времени для остановки кровотечения из мелких подкожных кровеносных сосудов…

— Поправьте этот чертов свет! — попросил я.

Меня охватило нетерпение, первоначальный настрой начал истощаться. Случай, казалось, был довольно стандартным. Я видел проблему и знал, как ее устранить. Радецки уставился на меня поверх маски, его синие глаза были увеличены парой толстых стекол. Я знал, что он устал, что за ночь он не спал ни минуты, но кто сказал, что хирургические резиденты должны спать? Разве я спал, дежуря каждую вторую ночь? Разве кто-нибудь жалел меня? Стоп! Успокойся и позволь ему продолжать.

— Да, да! Светите сюда! Мы работаем здесь! — пальцем я нарисовал круг в верхней части живота.

— Здесь, под диафрагмой, а не в чертовом тазу! Пав, неужели ты не видишь?

Еще много работы, два часа, не меньше… Я был раздражен: сколько лет еще терпеть ночные операции с двумя неуклюжими резидентами, полукоматозными медсестрами и невежественными анестезиологами? С годами мое внутреннее раздражение росло. Я бы закончил операцию через час или около того, только позвольте мне переместиться направо от больного, и мы выберемся отсюда к завтраку. Прооперировав сотни кровоточащих желудков, я мог действовать с закрытыми глазами. Но здесь готовят хирургов, и Радецки должен учиться. В следующем году он должен будет самостоятельно разрезать какого-нибудь забулдыгу где-нибудь в маленьком городке. Он хороший парень, этот старина Радецки, мне он нравится. Пусть продолжает, успокойся и учи его, за это тебе платят.

— Джон, пожалуйста, открой глаза и потяни этот ретрактор…

Младший резидент, кажется, заснул, повиснув на крючковом металлическом инструменте, которым он должен был оттянуть реберную дугу вверх и вперед. Это позволило бы нам обнажить печень и двенадцатиперстную кишку, скрытую внизу, если он проснется, конечно.

— Да, сэр! — ответил сонный резидент.

Я испытывал нежные чувства к Джону. Он был дисциплинированным и блестящим молодым человеком, присоединившимся к нашей программе хирургической резидентуры после окончания престижного медицинского университета в Калифорнии. По всем статьям он пригоден для башен из слоновой кости и ведущих академических программ, и если не для госпиталей Джона Гопкинса или Массачусетс Дженерал, то уж точно для какого-нибудь солидного университетского госпиталя. С какой стати он выбрал нашу хирургическую программу для общества каторжников?

Он должен стать нормальным резидентом даже при том, что сейчас он наполовину спит. Младшие резиденты спят на ходу, спят сидя, спят стоя, в любое время. Это часть тренировок, упражнения для воспитания характера. Я не против работать с сонной командой, но пока они выполняют мои указания. Много лет назад, помню, я оперировал разрыв аневризмы брюшной аорты, тогда помощники мои спали на ходу, и медсестры, и анестезиолог. Я пытался разбудить анестезиолога в конце операции, чтобы он вывел пациента из наркоза. Всегда забавно вспоминать, если все прошло гладко…

— Павел, что ты хочешь делать дальше?

Радецки закончил мобилизацию двенадцатиперстной, кишки в месте ее прикрепления на задней стенке живота.

— Я хочу открыть двенадцатиперстную кишку и прошить кровоточащий сосуд, разрезом для пилоропластики.

— Если показатели пациента устойчивы, мы могли бы начать с ваготомии. Доктор Коэн, как дела у пациента? Кровяное давление?

Никакого ответа.

— Что выходит из желудочного зонда? Есть ли свидетельства продолжающегося кровотечения?

Я посмотрел через занавеску, разделяющую стерильное операционное поле от головного конца стола. Наш резидент по анестезиологии сидел, даже скорее спал, явно загипнотизированный монотонным щебетанием мониторов. Маска сползла с его бородатого лица. Черт возьми! Старший анестезиолог завалился в кровать, как только пациент был заинтубирован, а это пресмыкающееся спит так же глубоко, как пациент.

— Доктор Ко-о-о-о-оэн! — прорычал я на него. — Эй, проснитесь! Это не вросший ноготь на пальце ноги, а серьезная операция.

Ответа не было, я невольно выругался про себя.

Только Радецки смотрел на меня, он был моим единственным союзником в нашей вечной борьбе против природы, смерти, администрации, небрежности и этих клоунов. Я посмотрел вокруг, операционный техник тоже была сонной, ее полузакрытые глаза уставились на зеленую плитку. Когда в последний раз я оперировал с настоящей операционной сестрой? С такой, которая бы знала ход операции, распознавала ее этапы лучше, чем шеф-резидент, и вручала вам правильные инструменты еще до того, как вы их попросите. Это было много лет назад, в другой стране.

В этом госпитале всех интересуют только деньги, экономят на всем. Операционного техника можно обучить за год, это вам не несколько лет для обучения зарегистрированной медсестры. Техникам платят гроши по сравнению с зарплатой настоящей операционной медсестры. Кого волнует, что они ничего не знают об операции? Техники дешевы — только передают инструменты, но они и этого не могут сделать как следует в перчатках не по размеру, чтобы сохранить искусственные ногти.

— Давай начнем с ваготомии, Павел, у тебя пятнадцать минут, потом я возьму операцию на себя.

Я посмотрел на часы на стене, было семь утра, скоро придут хирурги на дневные операции, будут ворчать на нас и торопить.

— Теперь потяните ретрактор, — сказал я Джону, показывая рукой, как надо. Радецки мобилизовал левую долю печени и обнажил пищевод, там скрыты два блуждающих нерва, соединяющие мозг с желудком. Вы пересекаете их для прекращения продукции желудочной кислоты и таким образом излечиваете язву. Радецки сделал это отлично: он продвинул указательный палец позади пищевода и поднял правый нерв. Его лицо было рядом с моим, оно дышало теплом. Какой парень! Напрасно я ругал его.

— Хорошо, доктор Радецки. Отличная работа! Ваша мама в Польше гордилась бы вами. Мы сделали ваготомию, теперь, давай, оставим большую салфетку здесь и разберемся с язвой.

— Доброе утро, господа!

Не поворачиваясь, я узнал громкий голос Махмуда Сорки. Что он делает здесь, в моей операционной, так рано?

— Доброе утро, доктор Сорки. Что вы хотели? — Я повернул голову, в то время как мои руки все еще находились в животе пациента.

— А! Радецки, — начал Сорки, — это вы здесь забавляетесь! Большая операция, а? Но вы знаете, что делаете ее не с тем хирургом? Это больной не Зохара, а мой.

Сорки продолжал обращаться к Павлу.

— Господин Пеллегрино — пациент доктора Сусмана, потом он был передан мне. В приемном напортачили, и никто не поставил меня в известность. Я помогу вам закончить эту небольшую операцию, с моей помощью вы выйдете отсюда через тридцать минут.

Сорки смеялся, некоторые в операционной тоже засмеялись, но так и не поняли, в чем дело. Я растерянно молчал, пытаясь осознать, что же случилось. Он ни под каким бы соусом не показался здесь, не будь у пациента хорошей страховки.

Большой Мо, так его называли, исчез за белой дверью. Миссис Макфадден, менеджер операционной, сухо улыбнулась мне.

— Доктор Зохар, вам лучше теперь уйти, доктор Сорки прав, это ужасная ошибка, я так сожалею…

Она полностью зависела от Сорки, он дал ей работу, как, впрочем, и половине штата этой больницы. «Он к тому же и трахает ее», — подумал я прозаично. Слухи ходят о самых различных сексуальных аппетитах Большого Мо.

Я медленно снял грязные перчатки, попробовал забросить их в корзину и промазал. Никто не проронил ни слова, они знали, что Сорки был самым большим боровом у корыта. Зачем им неприятности? Сорвав маску с лица, я посмотрел на Радецки, он был на моей стороне.

— Всего хорошего, леди! — Я поклонился операционному технику и циркулянтке, теперь полностью проснувшимся и с наслаждением наблюдавшим за представлением. Два хирурга борются за богатого пациента. Как забавно!

— Спасибо, Павел, до этого момента вы делали все прекрасно, постарайтесь не убить этого парня.

Пинком открыв дверь в коридор, я оглянулся на пациента. Я почти забыл, что он человек. Его жена, наверное, сидит снаружи. Должен я пойти и поговорить с нею? Нет, жирная свинья Сусман уже навешал ей лапши на уши: «Доктор Сорки — наш лучший хирург. Доктор Зохар уже начал операцию, а теперь доктор Сорки выполнит самые сложные этапы, ваш муж находится в лучших руках». Этот трюк мне знаком, уже не в первый раз они похищают пациентов у меня и моих коллег. Но сегодня — какова наглость! Увести пациента прямо с операционного стола!

Я снял зеленую операционную шапочку, сменил халат и пошел в буфет, где нас всегда ждали свежие рогалики, кофе и сливки. У меня не было во рту ни крошки, после тяжелой операции всегда ужасно хочется есть. По дороге к лифту я размышлял о случившемся, и мой гнев нарастал.

В ожидании лифта я рассматривал картины на стенах, настроение не улучшалось, несмотря на все попытки отвлечься. Наконец лифт прибыл, он оказался пустым; как только двери закрылись, я со злостью пнул стенку.

Черт! Удавить бы этого ублюдка…

В этот час буфет был пуст, там сидели лишь двое сонных частных врачей пенсионного возраста, поглощенных финансовыми страницами «Нью-Йорк Репорт». Телевизор на стене был постоянно настроен на Си-Эн-Эн, которая передавала утренние новости с фондовой биржи, как будто они вызывали общий интерес врачей, посещающих буфет. На стене висели фотографии недавнего гала-обеда: одетые в смокинги доктора, самодовольные пьяные лица. В углу стояла большая кофеварка с двумя полными флягами кофе, в одной фляге кофе был обычным, в другой — без кофеина. Мое внимание сосредоточилось на горе свежих рогаликов из ближайшей пекарни. Только в Бруклине можно найти такой восхитительный выбор рогаликов: обычные, с семенами кунжута, мака, чесноком, луком, солью, яйцами, цельной пшеницей! Я разломил рогалик с маком и намазал его толстым слоем сливочного масла. Восхитительно! Пережевывая рогалик, с чашкой кофе в руке я вернулся к лифту и спустился в хирургическое отделение на шестом этаже.

Мой кабинет был весьма большим, с высоким потолком и толстыми стенами. Старая постройка, сейчас совсем не то — пластмассовые стены и полые фанерные перегородки комнат. Широкое окно впускало свет и шум с Шестой авеню под нами. Я гордился видом, открывающимся из окна на запад. Сначала церковь, позади нее железная дорога, по ней регулярно ходит поезд от Кони-Айленда до Манхэттена. Видна статуя Свободы, но она выглядит маленькой на фоне зубчатых небоскребов. Дальше Стэйтен-Айленд с паромной переправой. Паромы курсируют все время, на их борту любопытные экскурсанты, осматривающие достопримечательности, и жители пригородной зоны. На горизонте можно разглядеть Нью-Йоркский аэропорт, а на небе точки самолетов. Хоть сколько стой у окна и развлекайся.

— Доброе утро, доктор Зохар!

Я повернулся и увидел улыбающуюся Анн.

— Вы сегодня рано.

Я ответил ей кривой улыбкой. Анн была миниатюрной блондинкой с приветливым лицом, к сожалению, весьма испорченным рубцами после юношеских прыщей. Она тщательно маскировала их толстым слоем макияжа, но никакое количество косметики не могло спрятать синяк вокруг левого глаза. Все мы знали, что Анн избивал муж.

— Доктор Вайнстоун просил вас зайти, как только придете.

— Чего он от меня хочет? — громко проворчал я. Она пожала плечами, откуда ей знать?

— Хорошо, я зайду.

— Я слышала о вашей стычке с доктором Сорки в операционной.

— К черту Сорки! — обрубил я, избегая расспросов. Мой тон был отвратителен, сегодня не мой день. Анн уступила мне дорогу.

«Лоренс Вайнстоун, доктор медицины, председатель хирургии» — медная табличка на тяжелой красного дерева двери. Я постучал и вошел как обычно, без паузы. У Вайнстоуна был огромный угловой кабинет, в два раза больше моего, мне всегда казалось, что я захожу в средневековый зал. Окна занимают две стены и направлены на Бруклин. Непомерных размеров мебель, африканские и азиатские сувениры и огромный стол из красного дерева заполняют почти все пространство кабинета.

За столом, листая журналы, сидел председатель хирургии доктор Вайнстоун, близкие люди звали его просто Ларри. Ему было уже прилично за шестьдесят. На голове лысина, обрамленная венчиком тонких седых волос. Невысокий и коренастый, хорошо упитанный, с пухлым, но приятным лицом. Не жена ли мне однажды сказала, что он ей напоминает хомяка?

На характерном для нашей нации носу сидели большие очки с толстыми стеклами, тяжелый двойной подбородок касался ярко-красного галстука «от Гуччи». Председатель был безукоризненно одет в темный костюм, консервативную белую рубашку, на ногах итальянские ботинки. Гардероб из Лондона или Парижа, где он бывал, или из лучших магазинов Манхэттена, с распродаж, разумеется…

Я познакомился с Вайнстоуном в 1995 году, когда он принял меня на работу из Миннесоты. Интересная личность — об истории его жизни можно писать книгу! Как-то в воскресный день зимой мы сидели у камина в его доме, построенном на берегу залива в местечке, упомянутом в «Великом Гэтсби». Он долго рассказывал нам о себе, его короткие ноги свисали с кожаного дивана. Мы потягивали из бокалов ужасно сладкое токайское вино и слушали историю на совершенном английском языке, правда, с центральноевропейским произношением.

Он был единственным сыном в семье Вайнштейнов, представителей среднего класса Румынии. Вторую мировую им удалось пережить в Бухаресте, но потом пришли русские, у власти оказались коммунисты. Лео, или Леопольд Вайнштейн — так его тогда звали, был отправлен родителями в Канаду. Отец снабдил его номером своего довоенного счета в Женеве. Деньги позволили Лео поступить в прекрасную школу-интернат в Оттаве. Маленький, смуглый и полный мальчик оказался среди канадских англосаксонских протестантов, высмеивающих его румынский акцент и неспособность к спорту. Видно, тогда он развил в себе толстокожесть и способность выживать и обходить других. Качества эти поддерживались остроумием, мудростью и удивительным личным обаянием.

Затем была медицинская школа в Торонто и хирургическое обучение в лучших центрах Англии, где Вайнстоун получал личные наставления от хирургических гигантов. В конце шестидесятых он прибыл в США для резидентуры в Бостоне и многообещающей преподавательской деятельности на Среднем Западе. Когда ему исполнилось сорок, он возглавил отдел оперативной хирургии в госпитале Джуиш-Айленд, став одним из самых молодых председателей хирургии. На этой должности он находился почти двадцать лет.

Доктор Вайнстоун отложил свой журнал, посмотрел поверх очков и улыбнулся мне.

— Как поживаешь, Марк?

Я устал, меня только что выгнал из операционной жадный ублюдок Сорки, и я все еще был зол. Впереди плохой тошнотворный день!

— Спасибо, хорошо. Вы хотели меня видеть?

— Я только хотел поговорить с тобой по поводу моей лекции, возможно, ты мне поможешь.

Присмотревшись, он заметил следы от маски. — Ты уже оперировал сегодня?

— Всего лишь простое кровотечение из верхних отделов ЖКТ, вероятно, из дуоденальной язвы. Силверштейн разбудил меня в четыре утра, я начал оперировать с Радецки.

Мой тон стал более сердитым.

— А потом больной был похищен Сорки! Чудовище вынудило меня уступить выгодного клиента, а эта сука Макфадден позволила ему это сделать!

— Спокойнее, Марк. — Вайнстоун оперся на стол и встал. — Так и инфаркт можно заработать.

Вайнстоун обошел стол и взял меня за локоть, он брал каждого собеседника под левый локоть—это была часть его обаяния. Он повел меня к шикарному кожаному дивану.

— Сколько раз я Тебя просил не относиться к таким вещам настолько серьезно?

Мне не хотелось ему отвечать.

— Посмотри на меня, Марк, думаешь, у меня нет поводов для расстройства?

— Но, доктор Вайнстоун, — сказал я, сопротивляясь его успокаивающим словам, — так дальше продолжаться не может! Раньше они похищали наших пациентов в приемном отделении, а теперь прямо в операционной!

Вайнстоун замахал руками и заговорил тише.

— Сбавь свой голос, иначе нас услышат секретари, мы никогда не знаем, кто находится за дверью, насколько мне известно, этот кабинет прослушивается.

— Ты видел новые лампы? — указал он на потолок, пробуя отвлечь меня. — Правда, хорошие? Только Манцур может выжать деньги из Ховарда на реконструкцию, я тебе говорил, что Манцур немало делает как вице-председатель. Твой кабинет тоже будет отремонтирован, Манцур обещал, ты должен будешь выбрать новую мебель, подумай и об обоях.

— Я не нуждаюсь ни в каких обоях от Манцура.

— Марк, посмотри на меня. Ты думаешь, я глуп? — Вайнстоун положил руку мне на плечо.

— Не думаю.

Он смотрел мне прямо в глаза, моя совесть позволила ответить ему тем же.

— Я не новичок в этих делах, работаю председателем много лет. Сколько ты здесь? Четыре года?

— Три с половиной, — поправил я.

— Я — пять лет.

Он снял очки и начал полировать их кончиком галстука.

— Кажется, прошло немало лет, с тех пор как я оставил госпиталь Джуиш-Айленд, — он глубоко вздохнул. — Ты думаешь, я не знаю, кто такие Манцур и Сорки?

Мне это начинало надоедать, я чувствовал, что он сейчас начнет шаблонное нравоучение, которое я не раз слышал и могу повторить почти дословно.

— Так вы хотите, чтобы мы продолжали терпеть это дерьмо? Чем дальше, тем хуже.

Вайнстоун проигнорировал мои слова:

— Марк, в этом нет ничего удивительного, госпиталей, подобных нашему, полно по всей стране. Есть несколько очень хороших хирургов, много средних хирургов и несколько подобных Сорки.

Он не упомянул Манцура, он никогда не сравнивал старого Манцура с Сорки. Однако я был не согласен и добавил:

— И Манцуру тоже.

— Как ты думаешь, сколько лет Манцур и Сорки оперируют здесь?

— Не знаю точно, около двадцати.

— Вот видишь, сколько лет от них страдают пациенты. Ты думаешь, что мы можем остановить их за один день? Они ошибались не раз и продолжают ошибаться. Наша задача — обучать резидентов и развивать академическую атмосферу, которая постепенно должна будет изменить обстановку. Это займет время. Мне потребовалось почти двадцать лет, чтобы изменить хирургическую службу в госпитале Джуиш-Айленд. Я начал терять терпение.

— Я согласен с тобой, что Сорки является проблемой, мы будем решать с ним рано или поздно. Но я еще раз тебе говорю — ты должен идти на компромисс. Даже Сталин подписал договор о ненападении с Гитлером.

«Хороший пример, договор, заключенный Сталиным, не помог избежать самой кровопролитной войны». Я не стал напоминать ему об этом…

Беверли, исполнительный секретарь Вайнстоуна, прервала урок истории о Второй мировой войне. Она вошла как всегда без стука.

— Доктор Вайнстоун, — начала она глубоким воркующим голосом. Мой коллега Чаудри как-то пошутил, что слышал ее голос в службе «секс по телефону», от такой женщины всего можно ожидать.

— Звонили из Медицинского правления, доктор Сорки напоминает вам об обеде с ним и доктором Манцуром. Они хотят знать, сможете ли вы прийти в среду в ресторан «Марко Поло» в шесть тридцать. Я сверилась с вашим расписанием — время подходящее. Могу я сказать, что вас это устраивает?

— Спасибо, Беверли. Скажите им. Кто записан ко мне на прием?

Она, не заглядывая в ежедневник, ответила:

— Госпожа Макфадден хочет видеть вас, конечно, после того, как вы закончите разговор с доктором Зохаром.

Беверли улыбнулась в мою сторону и вышла. Ей было около тридцати, высокая блондинка с привлекательным, но слегка угловатым лицом, подчеркнуто красивой улыбкой, крепкими ногами и хорошо очерченной задницей. Типичная девочка из Новой Англии. С Беверли у меня никогда не было дружеских отношений, но не было и неприязни. Вайнстоун любил ее — он всегда был рад красивой женщине. Он подчеркивал снова и снова, что его исполнительный секретарь должна быть «презентабельной». Я был не единственным, кто думал, что его слова звучат слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она дразнила меня несколько раз в прошлом и играла на моих искушениях.

Мне пришлось сопротивляться этому, уступить искушениям было бы убийственным для меня. Наш бывший администратор отдела Тамара, чернокожая девочка, была уволена доктором Вайнстоуном и пыталась предъявить иск ему и мне за «сексуальные домогательства». Ему — за то, что он неоднократно сжимал ее локоть, мне — за то, что я переодевался на операцию, не закрывая дверь. Я хорошо знал, что в этой стране любая женщина рядом с тобой может быть опасна.

Вайнстоун вернулся к столу и махнул мне на прощание. «Выгодная у него тактика — есть и пить с триумвиратом», — подумал я, возвращаясь к палатам.

На седьмом этаже мне повстречался Радецки с резидентом и двумя серьезными студентами, идущими следом. Операционная шапочка все еще была у него на голове, должно быть, только что закончил операцию. Павел весело подмигнул мне. Любопытно поговорить с ним, он выглядел счастливым.

— Доктор Зохар! Интересуетесь, как мы закончили? Было ясно, что двое студентов понятия не имели, о чем мы говорим, резидент вообще еще не проснулся.

— Да, Павел, рассказывай, что ты и это пресмыкающееся сотворили? Надеюсь, не угробили беднягу?

— Угробили? Ваш шеф-резидент Павел не угробит никого, даже Сорки все делает правильно, когда я с ним. До вашего ухода мы с вами закончили пересекать блуждающий нерв, так? Потом мы сделали красивую гастрэктомию, всего сорок пять минут — нечего делать! Мы использовали степлеры! Никаких ручных швов и прочей ерунды…

— Павел, какая гастрэктомия? Бильрот-I или II? Вы исследовали двенадцатиперстную кишку? Нашли и разобрались с кровоточащей язвой?

Радецки снял шапочку и пригладил тонкие белокурые волосы, вспоминая:

— Мы сделали Бильрот-I, отсекли дистальную часть желудка и сшили проксимальную его часть с двенадцатиперстной кишкой. Нет, мы не видели язвы, мы даже не открывали двенадцатиперстную кишку, сделали все степлерами.

— Павел, — сказал я с таким сарказмом, на какой только был способен, — ты веришь в Бога?

Его перепуганный взгляд перескакивал то на студентов, то на меня.

— Тогда молись! Проси Господа, чтобы дно дуоденальной язвы, которое вы не тронули, не начало кровоточить снова. Фактически вам с твоим новым дружком Сорки удалось, что называется, удалить желудок без ликвидации причины, послужившей показанием к операции. Ферштейн?

Радецки был озадачен. Никакому хирургу, даже резиденту, не понравится, когда про него скажут спустя несколько минут после операции, что его технический шедевр концептуально дефектен.

— Доктор Зохар, — не мог он успокоиться, — может, не все так плохо? Мы с вами сделали ваготомию, пересекли нервы, сокращая кислотную продукцию. Это предотвратит любое возобновление кровотечения!

Дубина Сорки, недоразумение ходячее. Украл у меня операцию, «слепил туфту» больному, да еще и резидента ввел в заблуждение.

— Послушай, Павел, я бы на твоем месте присматривал за этим пациентом в оба, держу пари, что он закровит опять. Удачи!

«Представляю пациентку девяноста лет. Диагноз — стеноз сонных артерий, осложнение — инсульт со смертельным исходом, операция — эндартерэктомия правой сонной артерии. Хирург — доктор Манцур, резидент — доктор Мошеш…»

Вторник, 3 октября 1998 года, восемь часов утра. В главной аудитории госпиталя началась еженедельная конференция по разбору хирургических осложнений и причин смерти оперированных больных. Эта конференция, известная каждому врачу как М&М конференция или просто М&М, пожалуй, самое горячее событие среди всех остальных в жизни академических хирургических отделений.

На М&М обсуждаются так называемые «неблагоприятные исходы», допущенные сотрудниками госпиталя. У нас в Парк-госпитале накапливается немалый список подобных историй, поэтому пара недель с момента смерти пациента до обсуждения — обычный срок. Пострадавшим пациентам уже все равно, возможно, будущим больным наши конференции принесут какую-то пользу.

По крайней мере, М&М должны помогать хирургам извлекать уроки из собственных ошибок. Регулярное всеобщее обсуждение ошибок позволяет избежать их в будущем. Другой, менее желательный эффект — стимулирование страхом: «Если я знаю, что все мои промахи будут подвергнуты огласке, я буду осторожнее, постараюсь творить поменьше глупостей, буду советоваться с коллегами в сложных ситуациях». Никто не желает быть высеченным публично!

Цели М&М благородны, и поэтому на них должна царить атмосфера благожелательности и объективности. Правила здесь просты: на конференцию представляются все осложнения и смертельные исходы, допущенные любым врачом отделения. Осложнение есть осложнение, независимо от того, чем закончилось дело — триумфом или трагедией.

М&М обязана быть демократической процедурой. Просчет босса или местного «хирургического гиганта» интересует присутствующих не меньше, чем оплошность младшего резидента. Любой просчет требует равного подхода.

До сих пор во многих уголках мира подобные конференции не проводятся вовсе, а ошибки и провалы врачей складываются под сукно и скрываются от общественности. В других местах М&М проводятся только для галочки—обсуждаются лишь такие ситуации, когда неблагоприятный исход был неизбежен, или демонстрируются удачные исходы, казалось бы, в безвыходной ситуации. Объективность М&М зависит, главным образом, от председателя конференции и его ближайшего окружения…

В этот день конференцию вел Лоренс Вайнстоун. Рядом с председателем восседал резидент Мошеш, представлявший случай для обсуждения. По сравнению с этой громадиной доктор Вайнстоун казался карликом.

По соседству со мной сидел заведующий хирургической реанимацией доктор Башир Бахус. Я прошептал ему на ухо: «Вот чудеса! Старик Ларри всегда появляется, если представляются ошибки Падрино». Бахус не отреагировал, но прекрасно понял мои слова.

Вайнстоун глянул поверх очков на текст заключения:

— Доложите подробнее, что случилось, доктор Мошеш.

Тот медленно продолжил чтение отчета:

— Престарелая женщина была доставлена в сосудистый центр с преходящими ишемическими нарушениями кровообращения в области правого полушария мозга. Дуплексное сканирование артерий позволило выявить стеноз семидесяти процентов левой сонной артерии. Терапевтическое обследование не выявило у больной противопоказаний к операции, и ей была выполнена эндартерэктомия и шунтирование под общей анестезией. Операция прошла без особенностей…

«На операцию эту несчастную благословил Сусман, — прогудел мне в ухо руководитель хирургического обучения Малкольм Раск. — Толстяк Херб отыщет показания к операции даже у мертвого, если оперировать будет Манцур!»

В аудитории было тихо, наступившее напряженное молчание для многих стало привычным в момент представления еженедельных осложнений доктора Манцура. Манцур носил слуховой аппарат, но сейчас он им не пользовался, вместо этого он приставил руку к правому уху и внимательно слушал. Он сидел в центре второго ряда.

Хирургическая публика М&М рассаживается по неписаному закону. Где бы ни проводилась подобная конференция — в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе — расположение ее участников почти одинаково. Председатель сидит один в центре первого ряда, второй по значимости участник располагается позади председателя — во втором ряду. Места следующих одного-двух рядов, обычно справа, принадлежат работающим на полную ставку сотрудникам факультета, готовым поддержать председателя в любой момент. Слева от них всегда усаживается старое поколение— хирурги пенсионного возраста, обожающие задавать много вопросов и пускаться в пространные комментарии.

Места подальше по обе стороны от прохода занимают старшие резиденты и волонтеры. Последний ряд недалеко от столика с кофе, кулинарными изделиями и мягким сыром считается вотчиной «оппозиции» или тех, кому очень хочется побывать в роли председателя конференции, но никак не удается стать им. Иногда здесь сидят расстроенные хирурги. Центральные места занимают студенты-медики, для них происходящее событие не менее интересно, нежели шоу на Бродвее.

Слышны громкие зевки младших резидентов, борющихся со сном. Они начинают свой рабочий день с обхода больных в пять тридцать утра, чуть позже пойдут дремать на лекции по фундаментальной медицине…

— В послеоперационной палате, — рассказывал Мошеш, — больная не проснулась после наркоза, у нее появились признаки центрального гемипареза. Мы тут же взяли ее обратно в операционную. Во время ревизии раны выявили пульсирующую артерию без признаков тромбоза, однако послеоперационная компьютерная томография мозга показала наличие массивной ишемии на стороне операции. На следующий день больная скончалась…

Слушать дальше было невыносимо. Я уже давно прозвал Манцура Терминатором-1. Подобные описания с его участием и с одинаковым исходом мы слышим каждую неделю, но все же Манцуру не превзойти Терминатора-2 — Махмуда Сорки. В моей памяти хранятся многие их операции, мне известны их возможности… На М&М никогда не оглашаются полные имена умерших пациентов, но я могу, не заглядывая в историю болезни, подробно рассказать о последних днях жизни миссис М. Джованелли.

В течение шести последних лет девяностолетняя прабабушка миссис Магдалена Джованелли жила в солидном доме престарелых. Здоровье постепенно ухудшалось, ее жизненным пространством стали кровать и инвалидная коляска. Вдобавок ко всему она лишилась большинства ментальных способностей и признавала только старшего сына. В один прекрасный день после обильнейшего поноса в состоянии сильного обезвоживания и помрачения сознания она была направлена терапевтом Гарольдом Ашером в госпиталь.

Диарея была быстро купирована медикаментозно, а психические нарушения скоро прошли с ликвидацией обезвоживания внутривенными вливаниями солевых растворов. Чтобы исключить нарушение мозгового кровообращения, была выполнена компьютерная томография головного мозга, она выявила только атрофию мозга — естественное возрастное усыхание. Через два дня после поступления медсестра слышала, как старуха кричала сыну: «Альфредо, спагетти!»

Надо было в тот момент и выписывать ее, остаток своей жизни миссис Джованелли спокойно провела бы в доме престарелых под надзором медицинских сестер. Но судьба ей уготовила иное…

В день поступления хирургический резидент второго года обучения обследовал нашу миссис Джованелли с головы до кончиков пальцев. При аускультации шеи он выявил у нее наличие шума справа, это позволяло заподозрить сужение сонной артерии — одной из двух основных артерий, снабжающих кровью головной мозг. На утреннем обходе преданный хирургии резидент доложил о своем подозрении доктору Ашеру.

— Ей девяносто лет, — ответил Ашер, — она прикована к постели, клиники ишемии головного мозга нет. И потом, даже если у нее и есть каротидный стеноз, какой смысл оперировать столь ветхую пташку?

Юный резидент, перед глазами которого стояли строки из учебника, упорствовал:

— Неужели мы не сделаем ей хотя бы дуплексное исследование сосудов для визуализации сонной артерии и уточнения степени стеноза?

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся Ашер, чувствуя раздражение против молодых, академически ориентированных резидентов, готовых назначить больному любое исследование, о котором когда-то слышали.

— Заказывайте дуплекс!

Собственно, кому до этого дело? У нее есть «Медикэр», страховая компания заплатит за исследование. Ну и потом, сосудистая лаборатория находится в нашем госпитале и руководит ею Хусейн Илкади, друг Ашера. Неделю назад в лифте Илкади намекал ему: «Гарри, если будет возможность, направляй к нам на обследование побольше больных. Ведь у вас под опекой три дома престарелых». Старина Илкади хороший парень. Он защитил Ашера в прошлом году на Медицинском правлении, когда того вызвали на ковер… Пусть госпиталь заработает немного экстра-баксов!

— Роджерс, — напомнил Ашер, — если дуплекс что-то покажет, пригласи на сосудистую консультацию доктора Манцура.

Он усмехнулся в душе, Манцур — старый коварный лис, оперирует любого, кто попадает ему в руки, все сыты по горло осложнениями после его операций. Ашер отметил, что получает удовольствие от своих мрачных мыслей. Но Манцур никогда не направлял к нему больных, и это было не так забавно.

Терапевт обязан дать оценку готовности миссис Джованелли к общей анестезии и операции. Такую оценку и выдачу заключения сделает скорей всего Сусман, протеже Манцура. Ашер давно смирился с тем, что Манцур был местным царьком, а Сусман поставлял ему жертв. Да, Манцур стар, его хирургическая техника стремительно катится к закату, но он так влиятелен и такой джентльмен!

Днем позже сын миссис Джованелли Альфредо сидел в викторианском кресле напротив Джозефа Манцура. Пока Манцур изучал историю болезни миссис Джованелли, Альфредо заметил, что только письменный стол в этом кабинете стоит несколько тысяч. Мягкий большой ковер, дипломы в дорогих рамках и несколько репродукций на стенах. Позади письменного стола стоял огромный книжный шкаф, заполненный медицинской литературой в дорогих кожаных переплетах. Альфредо обратил внимание на фотографию: молодой Манцур в белом костюме и женщина с двумя ребятишками улыбаются на борту роскошной яхты.

Доктор Манцур посмотрел на посетителя и снял очки в золотой оправе, предназначенные для чтения, настольная лампа с абажуром освещала смуглое лицо немолодого человека. Манцур поигрывал ножом для разрезания бумаги, как будто это был хирургический инструмент. На длинных безукоризненных пальцах три кольца: обручальное, корпоративное и золотое с бриллиантом. Доктор начал мягким негромким голосом:

— Видите ли, мистер Джованелли, анализы показывают, что у вашей мамы значительная закупорка правой сонной артерии. Взгляните сюда, он ткнул ножом в распечатанный результат дуплексного сканирования.

— Знаете, что это такое? Большая артерия, снабжающая кровью головной мозг, а вот здесь, видите, появился блок. Ничего удивительного, окорок, моцарелла, спагетти… — держу пари, ваша мама отличный кулинар, правда? Настоящая итальянская женщина? Могу себе представить…

Альфредо согласно кивал, он слегка нервничал, несмотря на попытки доктора поднять ему настроение. Манцур склонился к нему с улыбкой заговорщика, сложив молитвенно руки.

— Я обожаю итальянскую кухню… Так вот, блок артерии. Вы теперь знаете, нет крови — нет мозга. Просто поразительно, как ваша мама до сих пор жила. Кровоснабжение значительно ухудшится, если ничего не предпринять для его восстановления. Вы меня понимаете?

Манцур выдохнул и откинулся назад, а его собеседник, стараясь не пропустить ни слова, невольно вцепился в подлокотники большого кожаного кресла. Глаза хирурга встретились с обеспокоенным пристальным взглядом Джованелли. Секунды прошли в тишине. Затем на лице Манцура заиграла тончайшая улыбка.

— Вам повезло, что доктор Ашер направил вашу дорогую мамочку к нам, мы можем оказать ей незамедлительную помощь и избавим ее от опасности. Синьоре необходима специальная операция по разблокированию артерии, она называется эндартерэктомия.

Было заметно, что сын сомневается.

— Операция? В ее возрасте… А она выдержит?

Доктор Манцур стремительно встал, демонстрируя дорогой безукоризненно сидящий костюм, скрывающий все недостатки фигуры.

— Ваша мама в прекрасной форме, доктор Ашер сделал все необходимое, мы с ним добрые друзья, и он мне доверяет.

Но меня всегда интересует еще одно мнение. Попрошу нашего консультанта доктора Сусмана обследовать вашу маму, он подготовит ее к операции. Он готовит всех моих больных и знает, что делает. Отличный терапевт, профессор. Мы предпримем все меры, мистер Джонс.

— Джованелли, — поправил сын уныло, он был подавлен. Манцур знал, как попасть в «яблочко».

— Да, да, простите, мистер Джованелли!

— Но как она перенесет операцию в таком возрасте? Ведь ей девяносто лет!

— Мы делаем такие операции несколько раз в неделю. Манцур наклонился над Альфредо, пытавшимся подняться в этот момент из глубокого кресла — у него затекли ноги.

— Мистер Джованелли, позвольте мне быть с вами полностью откровенным. Ни вы, ни я не хотим, чтобы ваша дорогая мамочка лишилась рассудка или у нее случился инсульт.

Джованелли напрягся.

— Доктор Манцур, — неожиданно раздался металлический голос по селекторной связи, — пожалуйста, срочно в операционную!

Хирург посмотрел на квадратные золотые часы.

— Мистер Джонс, ммм… Джованелли, меня ждут в операционной. Я буду оперировать вашу маму завтра в восемь утра. Сейчас мне нужно идти, приятно было с вами познакомиться. Прошу прощения! — Взмахнув руками, хирург выбежал, оставив расстроенного сына сидящим в кресле.

Мистер Джованелли обратил внимание на порядок, царивший в кабинете. Никаких залежей книг, журналов на столе… Похоже, что доктор Манцур — очень организованный и аккуратный человек.

Через два часа, уже дома, мистер Джованелли разговаривал по телефону со своим сыном Фрэнком Джованелли, преуспевающим бостонским психиатром.

— Послушай, Франко, бабушке нужна операция, у нее блок на шее… Да, артерия… — Он перечислил все подробно, насколько мог.

— Но, папа, — возразил Фрэнк, — неужели так нужна эта операция? И кто такой этот доктор Манцур? Он хороший специалист? Почему бы тебе не привезти бабушку в Бостон и не показать ее нашим врачам?

— Фрэнк, хирург говорит, что это срочно, у нее может развиться инсульт. Он знаменитый хирург, тридцать пять лет в госпитале… Очень, очень солидный! Я спрашивал доктора Ашера, он считает, что по венам Манцуру нет равных.

— Папа, это не вены, а артерии, ар-те-ри-и! И потом, что за спешка? Не понимаю, пусть они подождут до следующей недели, а я постараюсь прилететь в воскресенье.

— Фрэнк, это небольшая операция, когда ты прилетишь в воскресенье, бабушка будет уже дома. Чао, Франко!

Это стало началом конца миссис Джованелли. На следующее утро сын сопровождал старушку в операционную, объясняя ей что-то по-итальянски.

Миссис Джованелли не проснулась после операции, у нее случился обширный инсульт, разрушивший всю правую половину головного мозга на стороне операции. Она умерла днем позже, дав возможность внуку прибыть из Бостона на похороны.

.. Доктор Мошеш завершил свое краткое выступление и вытер пот со лба, он был крупным парнем и сильно потел. Доктор Вайнстоун поинтересовался:

— Что вы можете сказать по поводу этого осложнения? Можно ли было его предотвратить?

Резидент пожал плечами.

— Операция прошла благополучно, у нас не было проблем…

Вайнстоун приблизился и взял резидента за левый локоть.

— Не было проблем, говорите? Ну да… Больная умерла. Это, по-вашему, не было проблем?

Публика отреагировала громким смехом, вырвавшим из объятий сна немалое число молодых резидентов. Те огляделись по сторонам и вновь задремали, устроившись поудобнее. Чувство юмора председателя было оценено по достоинству, все знали, что Мошеш тугодум, роющий сам себе могилу.

— Мы все сделали очень быстро, обработали артерию за сорок пять минут, был использован шунт для перфузии мозга.

— Вы были довольны результатами операции? — спросил Вайнстоун.

— Да, все было хорошо! — громко ответил Мошеш.

Аудитория все понимала, повторялась часть еженедельного ритуала, слегка забавная и легко предсказуемая. Больше никто не позволит себе раскрыть рта. Я огляделся вокруг, Манцур прикрывал рукой чопорное лицо, позади него, насупившись, сидел Сэм Глэтман. Сэм был частнопрактикующим сосудистым хирургом и питал глубокое отвращение к Манцуру, но я сомневался в том, что он выступит.

Вайнстоун обратился к шефу отделения сосудистой хирургии Хусейну Илкади.

— Если бы больную оперировали вы, возможен был положительный результат?

Это был главный трюк Вайнстоуна, такие прямые вопросы нравятся гостям и заезжим лекторам, это придавало М&М конференциям видимость объективности.

Илкади, невысокий худой человек, родом из Турции, абсолютно лысый в свои пятьдесят с небольшим лет, был известен как здравомыслящий хирург с хорошей техникой оперирования. Его комментарии на конференциях бывали полезными и справедливыми, но не тогда, когда «именинниками» становились его друзья или партнеры.

— У меня была возможность изучить результаты дуплексного сканирования, оно показало семидесятипроцентную окклюзию правой внутренней сонной артерии. Это серьезное нарушение, требующее при наличии клиники, как у этой женщины, срочной операции. Действительно, и это мы слышали, она страдала от приступов преходящей ишемии. Недавние перспективные рандомизированные исследования, проведенные в нашей стране и в Европе, продемонстрировали, что подобная операция показана даже при отсутствии каких-либо симптомов. Поэтому я считаю, что данная операция была необходима. Что касается этого неприятного осложнения, то мы знаем, что летальность на фоне инсульта после таких операций составляет пять процентов в лучших руках и в ведущих центрах. Доктор Манцур предпринял все обычные меры предосторожности, включая применение гепарина и установку внутрипросветного шунта. Он немедленно произвел ревизию, что так же правильно. Да, исход печален, но я не вижу путей, чтобы его предотвратить. Операции таким старым больным рискованны, но мы должны рисковать, на то мы и хирурги.

— Кто-нибудь желает высказаться?

Тишина. Сосудистые хирурги внимательно изучают состояние ногтей на руках. Сэм Глэтман подмигнул мне, но рта не раскрывал. Ну что за говнюк Илкади! Он прекрасно понимает, что оперировать лежачую девяностолетнюю бабку—безумие. Сам он никогда не притронулся бы к ней, но он готов к публичному вранью, лишь бы защитить престарелого ментора. Еще одно убийство Терминатора-1.

Я поднял руку и начал без разрешения председателя:

— Доктор Мошеш, не могли бы вы представить клиническую картину этой больной. Вы говорили о преходящих приступах ишемии, нельзя ли уточнить?

Вайнстоун метнул на меня недовольный взгляд, как бы говоря: «Заткнись ты, дай мне закончить разбор!» Мошеш невразумительно отвечал:

— Я полагаю, что у нее были приступы ишемии, я не осматривал эту женщину до операции, ее доставили в операционную из терапевтического отделения, а потом она умерла…

Негромкий смех раздался со стороны резидентов. Нельзя признаваться в таких вещах! Резидентам положено знать больных, взятых на операцию. Ключевое требование устава Американской хирургической ассоциации состоит в том, чтобы резидент оценивал состояние больного до операции и принимал активное участие в послеоперационном ведении. Все знают, что выполнить это правило порой невозможно — резидент часто впервые видит больного уже после анестезии. Но зачем рассказывать об этом сейчас!

— Доктор Манцур, вы будете говорить? — спросил Вайнстоун.

Я продолжал стоять все это время, от меня они так легко не отделаются.

— Уважаемый председатель, разрешите все-таки узнать у доктора Мошеша о симптомах.

Вайнстоун не слушал меня и смотрел на Манцура, наконец начавшего отвечать своим негромким голосом.

— Доктор Вайнстоун, это несчастье, бедная старушка, тяжелое каротидное поражение. Операция была обычной, шунт ввели и удалили без проблем, ничего больше я сделать не мог. Очень печально.

— Доктор Манцур! — выпалил я, прежде чем Вайнстоун мог остановить меня. — Клиника! Была у нее клиника или нет? Каково было ее общее состояние, она могла передвигаться?

«Крестный отец» обернулся и посмотрел в мою сторону. В аудитории стояла тишина. Никому не приходило в голову спрашивать великого Манцура о показаниях, для Манцура показанием к операции было его желание оперировать, много лет он терпеливо подтверждал эту очевидную истину.

— Доктор Зохар, — произнес он медленно и отчетливо, — пациентка страдала от головных болей и головокружения, у нее был значительный стеноз. Почему вы не слушали доктора Илкади?

— Это всего лишь неспецифические симптомы, а не клиника преходящей ишемии. Девяностолетняя старуха была прикована к постели, не так ли? Я не вижу ни одного показания к операции!

Вайнстоун поднял руку.

— Позвольте перейти к следующему разбору, — прервал он дискуссию и обратился к Малкольму Раску, который вел протокол конференции. — Доктор Раск, каково наше заключение?

Махмуд Сорки сидел на последнем ряду — намного выше остальных. Он всегда опаздывал на М&М конференции и ждал повода заявить о своем присутствии. Он не был сосудистым хирургом и не имел большого опыта в этой области. Ему не хватало терпения, необходимого для успешного выполнения филигранных операций на крошечных кальцинированных и склерозированных сосудах. Он никогда бы не стал углубляться в разбор какой-то сосудистой операции, но сегодняшняя конференция раздражала его. «Как смеет этот ничтожный слизняк Зохар задавать вопросы самому Джозефу Манцуру? Спрашивать Манцура о показаниях? Смешно!»

Махмуд Сорки давно понял, что я возмутитель спокойствия. Он считал, что я просто напичкан бестолковыми комментариями и вопросами. «Преподаватель хирургии? Профессор? Задница, а не профессор! Все они бумагомаратели, могут держать в руке только ручку и ничего больше. Носятся со своими книгами, бесполезные хирурги. Тормоза. Нет никого быстрее Сорки, я — лучший скальпель Парк-госпиталя. И весь город это знает, я не зря получил премию „Лучшего хирурга года“. Желчный пузырь — сорок пять минут от разреза до последнего кожного шва! Гастрэктомия — фигня! Несколько сшивающих аппаратов — вжик! вжик! — и желудок в банке с формалином!»

Он перевел взгляд на Вайнстоуна. «И что же наш уважаемый председатель? Почему не заткнет этому Зохару рот раз и навсегда? И зачем он взял на работу этого чертова иностранца, и на такую должность? Израиль, Южная Африка, опять Израиль, какая-то шарага в Миннесоте… Этот Зохар — настоящий библейский вечный жид. Да Вайнстоун сам такой же… Старая история — евреи любят окружать себя евреями. У себя на родине мы знаем, что делать с евреями, и они знают свое место. Но здесь в Америке надо быть осторожным, особенно если ты председатель Медицинского правления и должен ладить со всеми». Сорки не скрывал своих расистских взглядов и открыто высказывался на эту тему, иногда громче, чем было позволительно. Чаудри рассказал мне о разглагольствованиях Сорки в комнате отдыха: «Посмотрите на нашего вице-президента Альберта Фарбштейна — да он один выглядит, как пять жидов! Но этот парень, по крайней мере, понимает, как надо вести себя в Бруклине. С ним можно общаться. А Зохар? Безнадежен! Болтает слишком много: осложнения… показания… что вы думаете?., что надо было сделать?.. Похоже, они спят с Вайнстоуном в одной постели».

Для Сорки заключение Раска не было новостью. Со среднезападным акцентом, заметным, несмотря на все попытки казаться коренным жителем Бостона, Раск произнес:

— Доктор Вайнстоун, наше заключение таково: «Операция была показана, осложнение предотвратить было невозможно, лечение проведено в полном объеме».

Сорки усмехнулся, он знал, что у Раска кишка тонка сделать другое заключение. Раск никогда не осмелится высказать мнение, отличающееся от мнения начальства, за исключением промахов какого-нибудь рохли. Раск — цыпленок, импотент и слабак.

Он потянулся, играя мускулами, в свои пятьдесят лет он выглядел сорокалетним и был в прекрасной форме. Каждый день он до пота изнурял себя занятиями в спортзале на Стэйтен-Айленде, и не напрасно. Он до сих пор нравился женщинам и мог удовлетворять их пачками. Сорки перенесся мыслями в недавнее прошлое, в свою последнюю поездку на родину. Опиум, женщины, снова опиум — вот она, настоящая жизнь. Эти людишки не знают, как надо жить.

После возвращения с Востока он заметил, что у него слегка дрожат руки, но эти симптомы «отмены» длились недолго. Он глянул на маленького и толстого Вайнстоуна. «Интересно, он еще трахает баб? Да, Вайнстоун омерзительно богат, намного богаче меня. Но встает ли у него? Нет, конечно, — жалкий старик». Эта мысль позабавила Сорки и отвлекла от неприятных дум о неимоверном богатстве председателя.

Сорки взглянул на часы: пора покидать это никчемное сборище трижды болтунов. Рано утром ему позвонил Радецки и сообщил, что у мистера Пеллегрино, владельца ресторана, открылось повторное кровотечение. В пятницу Сорки удалил Пеллегрино часть желудка по поводу кровотечения, а сейчас у больного из желудка по зонду отходит свежая кровь. «Почему он опять закровил? Твою мать… Плохо. Этот идиот Зохар носится со своей ваготомией, хотя все знают: гастрэктомия — вот единственное и неоспоримое решение! Ну, ничего! Я — мастер хирургии Махмуд Сорки! И я решу эту проблему!» Он вытянул руки, чтобы проверить их состояние. Великолепно! Добрый глоток водки перед операцией заглушит последствия опиумного угара. А завтра после работы он снова пойдет в спортзал — надо избавиться от жировых отложений на животе, накопившихся за отпуск. Но тут он вспомнил, что не сможет. «Милостивый Аллах, только не это! Завтра же обед с Вайнстоуном и Манцуром! Ну, ничего, придется встретиться с евреем, это предложение старины Манцура. Херб тоже приглашен — будет с кем выпить».

Следующий случай со смертельным исходом представлял на конференции резидент четвертого года Рон Гавитуньо, речь шла о больном доктора Джо Бернштейна. У нас все называли его косоруким, к тому же он абсолютно не владел клиническим мышлением. Ходил даже анекдот среди наших резидентов: «Вопрос: „Как остановить прирост населения Бруклина?“ Ответ: „Позовите Джо Бернштейна“».

Джо оперировал в каждом госпитале, где только мог получить на это разрешение. Медицинский центр университета Милд-Стейт давно вышвырнул его вон. И хотя Джо славился своей анекдотичной некомпетентностью, его финансовые дела шли довольно неплохо. Он был обаятелен, со всеми на дружеской ноге, не наживал врагов. Джо умудрялся растворяться в большом количестве лечебных учреждений, поэтому его многочисленные осложнения были незаметны. Он перетасовывал свои большие операции, дающие осложнения, с кучей маленьких и мастерски проделывал трюк с ранней выпиской и последующим лечением осложнения в другом госпитале. К примеру, при операции пожилого человека по поводу рака толстой кишки в Парк-госпитале его можно было отправить домой уже на пятые сутки. Когда дома у него на седьмые сутки разваливаются швы на кишечнике, Джо направляет его в госпиталь Раби-Маймон. И если больной в конечном счете умирает, эта смерть не будет проходить как осложнение и подвергаться обсуждению, ведь операция была выполнена в другом госпитале.

Однако на этот раз Джо не смог проделать свой обычный трюк — осложнение и смерть наступили до того, как пациента можно было выписывать. «Не повезло бедняге Джо», — тихо злорадствовали некоторые.

— …Огромная селезенка была удалена без особенностей, — читал свой отчет Гавитуньо, — пациент был переведен в послеоперационную палату в стабильном состоянии. Кровопотеря во время операции составила двести пятьдесят миллилитров.

— Вы измеряли кровопотерю? Уверены, что она была не пятьсот пятьдесят миллилитров?

Волна смеха прокатилась по аудитории. Это была очередная шутка Вайнстоуна. При обсуждении больших неудач должна превалировать доброжелательная атмосфера. Чтобы выжить на своем высоком посту, председателю лучше быть добродушным и шутливым дядюшкой, нежели карающим судьей.

Рон улыбнулся и продолжил:

— В обсервационной операционного блока артериальное давление у больного упало до девяноста и шестидесяти. В связи с этим ему перелили два литра раствора Рингера. Гемодинамика стабилизировалась, через два часа больной был переведен на самостоятельное дыхание, затем экстубирован и доставлен в отделение интенсивной терапии. Уровень гемоглобина при этом был семь, в связи с чем ему перелили один пакет эритроцитарной массы.

— Какова была частота сердечных сокращений? — спросил Бахус с места. — Какое было рН? Был ли у него ацидоз?

— Пульс был сто двадцать в минуту. Мы не исследовали газы артериальной крови, но насыщенность кислородом была хорошей, поэтому его и экстубировали.

— Но ведь мы никогда не экстубируем нестабильных больных, а ведь этот больной был нестабилен, не так ли? — уточнил Бахус.

— Доктор Бахус, у вас будет еще возможность высказаться. — Вайнстоун тронул Гавитуньо за локоть. — Ну и что же случилось дальше?

— В реанимации у больного опять упало давление, я снова назначил ему раствор Рингера и кровь…

— Вернемся в операционную, к тому моменту, когда вы закрывали его, я имею в виду, когда вы уходили из живота, там было сухо?

— Да, доктор Вайнстоун, абсолютно сухо.

— Вас устраивал результат операции? — спросил Вайнстоун. — А вы, доктор Бернштейн? Вы, я полагаю, тоже были довольны?

— Абсолютно, доктор Вайнстоун, все было хорошо. — Бернштейн вскочил на ноги. — Я поддерживаю доктора Гавитуньо, он принял правильные меры. Спленэктомия прошла без особенностей, несмотря на огромные размеры селезенки.

Бернштейн говорил громко и красиво, с едва различимым акцентом бруклинского еврея. «Ему бы так оперировать, как он выступает!» — подумал я.

— Хорошо, что же случилось потом? — обратился Вайнстоун к резиденту.

Гавитуньо слегка замешкался, обдумывая ответ.

— Через несколько минут у пациента произошла остановка дыхания и сердечной деятельности. Сердечно-легочная реанимация проводилась одновременно с интенсивной инфузионной терапией, нам удалось восстановить сердечную деятельность и кровообращение. Доктор Бернштейн решил взять больного в операционную.

К сожалению, у пациента вновь произошла остановка сердца и он умер.

Башир Бахус наклонился ко мне, я почувствовал его возмущение случившимся еще до того, как он открыл рот.

— Я был в реанимации и говорил им, что началось внутрибрюшное кровотечение. Я сказал Гавитуньо: «Бери Бернштейна и бегом в операционную!» Но Бернштейна уже не было, он удрал из госпиталя еще до того, как больного сняли со стола.

— Будут комментарии с места? Доктор Готахеди, что бы вы сделали по-другому?

Хирург Рахман Готахеди еще один уроженец Ирана. Худой, невысокий, прекрасно говорящий по-английски и всегда элегантно одетый. Готахеди — танцор на всех вечеринках, друг и сосед Сорки. У него хорошие отношения и с Вайнстоуном, поэтому он всегда нейтрален, если что-то задевает последнего.

Готахеди питал известную всем слабость к женщинам. На последнем вечере, посвященном выпуску шеф-резидентов, пьяный Готахеди подошел к шестифутовой жене Чаудри и попросил: «Встаньте, пожалуйста, я хочу положить мою голову на вашу грудь». Друзья и жена уволокли его во избежание дальнейших неприятностей. Всего две недели назад Готахеди запустил руку под короткую юбку Беверли и ущипнул ее за упругую ягодицу. Сказать, что она пришла в ярость, значит не сказать ничего. Замять скандал сумел Вайнстоун, никто точно не знает, как это ему удалось. Для всех нас это осталось смешной загадкой…

Готахеди кивнул Вайнстоуну и начал лекцию, он любил поговорить, задайте ему простой вопрос и вы его уже не остановите.

— Доктор Вайнстоун, коллеги, это была трудная селезенка, очень большая. Оба доктора — и Гавитуньо, и Бернштейн — убедили нас, что операция прошла хорошо, они добились полного гемостаза перед закрытием живота. Что случилось потом? Возможно, соскочила лигатура с одной из коротких желудочных артерий. Как вы вяжете артерии, доктор Гавитуньо? — Он сделал паузу, явно недостаточную для ответа. — Надеюсь, вы не пользовались вайкрилом? Я пользуюсь только шелком и не доверяю вайкрилу. Однажды, это было пять лет назад, я использовал вайкрил, он развязался, и больной закровил. Никогда больше я не брался за вайкрил.

Даже Малкольм Раск не выдержал и шепнул мне: «Ну что за дурак! Абсолютная ерунда. Вечно затянет: „Однажды у меня был случай…“ Пора бы его остановить».

— Что вы, доктор Готахеди, мы использовали шелк, — вставил Гавитуньо при первой же возможности.

Эта болтовня меня раздражала, поэтому я вмешался:

— Я пользуюсь только вайкрилом, и проблем не было. Если вы умеете вязать узлы, можно пользоваться чем угодно, а шелк — это Средневековье.

— Доктор Зохар, — рассмеялся Готахеди, — ваше открытие основано на исследованиях или это литературные данные? Как я сказал, это несчастный случай, нитка развязалась или случилось что-то другое — источником кровотечения была какая-то забрюшинная вена где-то в районе хвоста поджелудочной железы. Это могло случиться у любого из нас. У меня был аналогичный случай лет шесть-семь назад с пожилой женщиной…

— Спасибо, доктор Готахеди, — прервал его Вайнстоун. — Мы должны закругляться. Доктор Бернштейн, вы что-нибудь добавите? Ведь это ваша операция.

Бернштейн пошел по проходу, у него были длинные седые волосы, обрамляющие лысину, он все время носил один и тот же костюм, белую рубашку и невзрачный галстук. Я бы не удивился, если бы узнал, что он и спит в этом наряде.

— Доктор Вайнстоун, коллеги, я не могу спокойно спать после случившегося. Снова и снова прокручиваю эту операцию в голове, пытаясь понять, что сделано неправильно. Как можно было предотвратить эту ужасную катастрофу?

Еще один спасительный трюк — всегда каяться, сокрушаться и каяться, как в синагоге: «Прости, Господи, мои прегрешения и ошибки». Бернштейн никогда прямо не признавал своей вины, осложнения бывают у всех, хирурги, как он говорил, — братья по оружию.

— Я согласен с доктором Готахеди, — подтвердил он, — должно быть, развязалась лигатура, что привело к внутрибрюшному кровотечению. Мы попытались вернуть больного в операционную, но, к несчастью, было уже поздно.

Башир съязвил:

— Когда Гавитуньо искал его, он уже делал другую операцию в госпитале Раби-Маймон.

— Доктор Раск, наше заключение, — попросил Вайнстоун. — Пожалуйста, будьте кратким, у нас приглашенный лектор и время академического обхода.

Малкольм Раск сделал заключение: «Пациент умер в результате послеоперационного кровотечения. Надо признать, что была допущена техническая ошибка. В целом лечение было соответствующим».

— Соответствующее лечение! — прошипел я Баширу. — Еще одна жертва дурака Джо.

Башир в ответ только улыбнулся, к чему зарабатывать сердечный приступ, выслушивая истории смертей, их так много.

Я заметил удаляющегося Бернштейна тотчас после окончания М&М, он никогда не оставался на академический обход. Он и так все знает, как пороть и шить, как удалять органы, прекрасно обучен и аттестован, к тому же очень занятой человек. Больным и их родственникам нравится его спокойный характер, особенно популярен он среди хасидов, с которыми, наверное, обменивается цитатами из Талмуда. В скором времени он надеется попасть в список ведущих хирургов в «Нью-Йорк Мэгэзин». Манцур и Сорки уже были в этом списке, почему бы и ему туда не попасть.

Без сомнения, что, выйдя из зала, он тут же забыл про умершего больного. Один мой друг сказал как-то: «Я снова и снова убеждаюсь — в хирургии быстрей всего забываются умершие пациенты». -Правда, родственники умершего могут подать в суд, но это малоперспективно. Даже если они откроют судебное дело, пройдут годы, прежде чем его начнут рассматривать. Против Бернштейна всегда велось несколько судебных дел, но так было у большинства хирургов.

По пути к выходу Бернштейн расписался в списке присутствовавших на академическом обходе и лекции, надо соответствовать требованиям о продолжении профессионального образования. А теперь он должен мчаться в евангелистский госпиталь в Джерси-Сити, где его ждет несколько геморроидэктомий.

Его жена Шула посоветовала ему недавно: «Джо, хватит тебе делать большие операции. Зачем эта нагрузка? Выбирай что-нибудь попроще, денег больше, а нервов меньше, ты ведь не становишься моложе». Но он обожает драматизм и славу большой хирургии, пусть больные умирают и на М&М конференциях его треплют, он все делает правильно: «Благословенно искусство твое, Господи».

Десять часов, лекция закончена, никто не удосужился задавать вопросы. Приглашенный лектор, профессор из Детройта, был всемирно известным экспертом в области венозных тромбозов и, по мнению Вайнстоуна, одним из национальных героев хирургии. Все ожидали услышать оригинальные мысли и результаты исследований, но никак не повторение того, что можно найти в любом учебнике.

Из кармана моего халата торчала отпечатанная резолюция М&М конференции. Это был конфиденциальный документ, после ознакомления его забирали у присутствующих и уничтожали, только одна копия оставалась в отделении. Однако я оставлял и хранил эти бумаги у себя, тем более что многие делали то же самое. Такая страховка не помешает как профилактическая мера против потенциальных врагов.

В коридоре я столкнулся с Сэмом Глэтманом, он хлопнул меня по плечу и похвалил: «Смело, Марк, очень смело, Падрино не любит твоих вопросов. Ты обратил внимание, как все были ошарашены? Спросить старого пердуна о показаниях, неслыханно для Парк-госпиталя!»

У Сэма симпатичное улыбающееся лицо, хорошо подстриженные каштановые усы и специально подогнанные по цвету каштановые кудри. Наши всё замечающие резиденты утверждали, что он носит парик, якобы однажды слетевший со скользкой лысины после тяжелой операции.

Мы направились к лифту.

— Знаешь, Марк, я наблюдал за Сорки во время обсуждения операции Падрино, Боже, он опасен! Смотри в оба! Сорки с Сусманом приятели, а у толстого Херба есть некие нехорошие связи в Бруклине.

— Сэм, спустись на землю, это всего лишь обыкновенный госпиталь, а не бандитский синдикат, но все равно, спасибо.

Мы вошли в холл, медсестры расступились, пропуская нас.

— Я знаю, это рискованно, но молчать не собираюсь, когда-то этому надо положить конец. Почти четыре года я здесь. Ошибки и оплошности случаются везде и со всеми, но то, что происходит у нас, — ужасно.

Глэтман усмехнулся:

— Я с тобой, дружище, с тобой, но я их знаю немного лучше, чем ты. Когда тебя еще здесь не было, Падрино пытался лишить меня права заниматься сосудистой хирургией практически ни за что, я точно говорю, почти на пустом месте. Вайнстоун все уладил и спас мою задницу. Мне надо зарабатывать деньги. Ты знаешь, сколько получает моя бывшая жена? Надо еще оплачивать закладные. У тебя дети тоже учатся в колледже, дорогое удовольствие?

Он очень коротко обрисовал свое положение, чтобы я мог сделать соответствующие выводы.

— Давай договоримся быть осторожней. Я кивнул.

— Интересно, как отреагирует Вайнстоун? Ты с Баширом и Чаудри завтра встречаешься с ним для обсуждения программы резидентуры, он тебе много чего наговорит, ты только молчи, слушай и глотай. Нравится тебе это или не нравится — он твой босс.

Мы помолчали, я услышал, как в животе у Сэма неожиданно заурчало.

— Проголодался? — спросил я его с улыбкой.

— Жрать хочется! Не могу жевать эти рогалики рано утром, пойдем перекусим — я плачу за второй завтрак.

— Спасибо, Сэм, в другой раз, сейчас мне надо идти на осмотр. Но что насчет Вайнстоуна? За кого он?

— Хочешь правду? — Сэм засмеялся. — Он лижет Манцуру задницу, если не можешь одолеть их, люби их. Все, что от тебя требуется, — это любовь.

Глэтман направился в кафетерий, напевая старую битловскую песенку: «I love you…»

Во время обхода я встретил Радецки. Он выглядел усталым, колпак был забрызган кровью.

— Эй, Пав, тебе не мешало бы умыться и переодеться.

— Доктор Зохар, мы только что закончили релапаротомию мистеру Пеллегрино. Вы говорили, что он закровит снова.

— Ну и?

Радецки скривил гримасу.

— Вам повезло, что вы не попали в эту историю…

— А я-то думал, почему тебя нет на М&М, и Сорки ушел раньше. Что же случилось? Рецидив кровотечения?

— Кровотечение? — воскликнул Радецки, вытаращив глаза. — Вы называете это кровотечением? Из мужика текло, как из трубы!

— Что вы сделали?

— Релапаротомию. Желудок огромных размеров, такой же, как при первой операции, только еще растянут сгустками.

— Ты имеешь в виду, что то, что осталось от желудка, было огромных размеров, так? Ведь мужику сделали резекцию желудка… Продолжай.

— Ну, мы отрезали еще часть желудка, повыше, сделали почти тотальную гастрэктомию, оставили только часть большой кривизны желудка. Потом…

— Стоп! — подняв руку, я резко остановил его, мой мозг настаивал, что я ослышался, в это трудно было поверить.

— Ты сказал, что вы опять вслепую отрезали часть желудка? И вы не выполнили гастроскопию, не осмотрели двенадцатиперстную кишку? Он же кровит из сосуда в двенадцатиперстной кишке, его вы так и не нашли на первой операции, когда выпихнули меня оттуда. Вы это понимаете?

Радецки смотрел на меня, его глаза сузились.

— Да я-то понимаю. Почему вы на меня кричите? Идите и кричите на Сорки! Он считает, что пациент кровит из-за геморрагического гастрита. Вы же его знаете: «Тампон сюда, тампон туда… Степлер здесь, степлер там… Посмотри на часы — тридцать минут! Как я быстро управляюсь!»

— Что сейчас с пациентом?

— Плохо, он потерял много крови.

— Если сейчас же не открыть двенадцатиперстную кишку и не прошить кровоточащий сосуд, он помрет. После перенесенного инфаркта его сердце не выдержит скачков давления.

Радецки пожал плечами, как резидент он знал, что такие «мировые проблемы» должен решать хирург-специалист.

Многие видели в Сорки лидера. Печально. Высокомерная задница. Я мог только догадываться, чего он наговорил сегодня жене мистера Пеллегрино, слава Богу, что мне не пришлось разговаривать с ней в прошлую пятницу. Радецки прав, эта история принимала такой оборот, когда лучше держаться от нее подальше. Но я понимал, что уже вовлечен в нее независимо от результата.

К концу недели мы получили еще один фатальный исход: мистеру Пеллегрино сделали третью операцию, а затем его сердце положило конец экспериментам. Он скончался 10 октября в шестнадцать с четвертью.

— Что скажете, доктор?

Мистер Поттс лежал на кушетке для обследований. Я снял с него калоприемник, опорожнил его в таз и погрузил короткий ректоскоп в колостому.

— Вчера я заметил свежую кровь в калоприемнике. У меня кровотечение?

Прежде чем ответить, я тщательно осмотрел колостому.

— Ничего не вижу, все нормально, источник кровотечения может быть где-нибудь выше, надо взять другой эндоскоп.

Я положил грязный металлический тубус в таз и взглянул на обезображенный рубцами живот мистера Поттса. Были видны контуры кишечника с большим дефектом мышц брюшной стенки. Рубцы на животе — следы тяжелых операций. Хирург смотрит на них глазами механика, удовлетворенного отремонтированной машиной. Рубцы безобразные, но человек-то жив! Эти рубцы свидетельствуют об архисложных трудностях, преодоленных благодаря нашей изобретательности и настойчивости, и в результате спасена еще одна жизнь!

Да, я спас когда-то жизнь мистеру Поттсу, однако накануне я чуть не погубил его… Мистер Поттс, пожилой афро-американец, в прошлом служащий суда, оказался моим первым сложнейшим пациентом в Парк-госпитале. При попытке взять у него биопсию из опухоли прямой кишки я перфорировал кишку. На следующее утро он буквально умирал от тяжелого калового перитонита. После многочисленных операций по поводу этого перитонита он выжил, а несколько месяцев спустя мы удалили ему прямую кишку, пораженную раком.

Мистер Поттс мог бы подать на меня в суд и выиграть дело, но он не сделал этого. Думаю, меня спасла от суда возникшая между нами взаимная симпатия. Через три года злокачественная опухоль появилась в легких. Он отказался от химиотерапии, но приходил ко мне на прием каждые несколько недель без предупреждения, и это была единственная привилегия, в которой он нуждался. Мы оба знали, что жить ему осталось недолго.

Мистер Поттс поднялся с кушетки и натянул брюки. Я заметил, что на ремне не хватает дырочек, чтобы брюки держались как следует на исхудавшем теле.

— Доктор, мне нужен какой-нибудь стимулятор. Его желание ужаснуло меня.

— О, мистер Поттс, все, что вам нужно, — завести подружку!

Это была моя дежурная шутка, мистер Поттс никогда не был женат.

— Я очень быстро устаю. Недавно ходил слушать «Отверженных» на Бродвее, но уснул во время первого акта.

Это плохой признак для поклонника музыки и знатока оперы.

Я выписал рецепт и проводил мистера Поттса до лифта. Его темные налитые кровью глаза смотрели на меня спокойно, мне хотелось коснуться его и обнять. Двери лифта закрылись за ним, как створки объектива, острый и яркий луч света пробился под дверью, как только кабина лифта проскользнула в бездну. Я разглядел свое отражение в холодных металлических плитах, преграждающих путь к темной и пустой шахте, полированный алюминий по диагонали пересекала царапина. Поттсу уже ничем не помочь, и я понимал, что не в последний раз переживаю такое расставание.

Вернувшись в терапевтическое отделение, я приступил к осмотру пациентов, ждущих консультации.

Полупарализованному в результате инсульта восьмидесятилетнему старику было рекомендовано оперативное наложение гастростомы. Усадив пациента, я поднес к его рту ложку воды, он с удовольствием проглотил. Зачем ему оперативная или эндоскопическая гастростомия? Все, в чем он нуждается, — это терпеливое кормление из ложки. А почему бы не установить ему тонкий назогастральный зонд для кормления измельченной пищей? «Показаний для гастростомии нет», — написал я в консультативном заключении, зная, что через пару дней кто-нибудь все равно выполнит ему гастростомию. Очередная ненужная операция и растраченные впустую деньги.

Если бы страховые компании имели об этом хоть малейшее понятие, миллионы долларов были бы сэкономлены. «Разве мы можем допустить, чтобы пациент голодал?» — обычное объяснение подобной ситуации. А иногда оно звучит так: «Частный пансионат не возьмет его (или ее) без гастростомы…»

Следующая пациентка была в еще более плачевном состоянии. Три месяца назад я делал ей оперативную ревизию брюшной полости и общего желчного протока по поводу распространенного рака поджелудочной железы. Тогда я провел спиртовую блокаду чревного сплетения, устраняющую постоянную боль в спине. Теперь она лежала с инфицированным венозным катетером, установленным для проведения химиотерапии. Я побеседовал с ее дочерью, но не смог ни в чем ее убедить.

— Разве я вам не говорил, что химиотерапия в данном случае бесполезна?

— Да, но мне сказали, что это продлит ей жизнь…

Я позвонил в операционную и попросил снять у больной катетер.

Неужели все умирающие больные должны быть украшены зондами для кормления и отравлены дорогими и, что самое главное, бесполезными химиопрепаратами? Доктор Вайнстоун обычно острил по этому поводу: «Кого труднее всего найти в госпитале? Онколога, который обходится без химиотерапии».

В хирургии меня тоже ждали пациенты. Истории болезней даже при остром аппендиците распухали от лабораторных распечаток. Зачем так часто определять альбумин сыворотки крови и функциональные печеночные пробы после такой простой операции? Неужели нужно брать кровь для так называемых «рутинных» анализов ежедневно? Конечно же нет, но я вынужден подчиняться. В медицинской литературе неоднократно доказано, что рутинный предоперационный пакет обследования не является необходимым, но докажите это анестезиологам.

— Проверьте только содержание калия в крови, — посоветовал я резиденту.

— Проще провести автоматизированный анализ, пробу из двенадцати параметров, — возразила она.

На общую сумму лабораторных исследований обычного аппендицита можно прожить семьей целый месяц, но это никого не волнует. Некоторые лаборатории процветают на таких безобидных излишествах. Одну минутку, безобидных ли? Часто излишние исследования приводят к ложным выводам, требующим дополнительных исследований. Порочный круг.

У пациента, поправляющегося после лапаротомии по поводу перфоративной язвы двенадцатиперстной кишки, пикообразная лихорадка, но он выглядит довольно хорошо. Я посмотрел историю болезни. В листе назначений врач-инфекционист выписывает ему цефалоспориновый антибиотик третьего поколения. Я почувствовал, как у меня подскакивает давление. Здесь же нет бактериальной инфекции сердечного клапана! Я оперировал этого пациента и знаю, что ему не требуется антибактериальная терапия. Бесполезные консультации — неотъемлемая часть медицинской кухни. Лечащий врач пригласил консультанта-инфекциониста, чтобы и тот подкормился.

Для снятия швов мне вручили упаковку с пинцетом и ножницами одноразового пользования, сделанными в Китае. Скорее всего, они используются уже сотый раз. Госпиталь купил эти наборы по десять долларов, а повторная стерилизация стоит только один доллар. Хотелось бы знать, сколько заработали на этом импортирующая фирма и наш поставщик?

Сегодня мне везет. Девяностопятилетняя старуха, полностью выжившая из ума, лежит в луже свежих фекалий с непременным желудочным зондом, помещенным на свое законное место. Ее «острая хирургическая патология» состоит в двух больших пролежнях в области вертелов, по поводу чего она получает антибиотики внутривенно. Я назначил местное лечение и порекомендовал прекратить введение антибиотиков.

Звонок из приемного отделения — меня вызвали к пациенту с болями в животе. Я тщательно осмотрел его, живот к тому моменту был абсолютно спокоен.

— Его можно отправить домой, — сказал я резиденту приемного отделения.

— Не хотите взглянуть на компьютерную томограмму?

Семейный врач послал его на компьютерную томографию с характерным обоснованием: «чтобы исключить…». Исследование стоит четыреста долларов. Часто я слышу, как студенты-медики начинают сообщения с фразы: «Компьютерная томограмма показала…», разве КТ заменяет клиническое физикальное обследование?

С ворчанием я прочитал описание: «Изменения в печени, вероятно, гемангиома, рекомендуется магнитно-резонансная томография».

— Не удивлюсь, если каждый рентгенолог ездит на «мерседесе», — последовал мой ядовитый комментарий.

Я вышел из приемного отделения, окончательно выбитый из колеи. В своем кабинете я вспомнил, что на прошлой неделе ОПЗ — Организация поддержки здоровья — отклонила оплату моего счета за консультацию лишь потому, что пациент был госпитализирован для наблюдения и ему не сделали «никаких исследований». Как же можно наблюдать человека, не проведя ему ни КТ, ни УЗИ!

Сегодня я был расстроен встречей с мистером Поттсом. Именно поэтому мне особенно остро бросались в глаза чужие грубые ошибки и меркантильные действия, так мне было легче оправдаться перед самим собой за собственную оплошность.

Продолжение обхода не улучшит моего настроения. Четвертый этаж занят хроническими больными, находящимися на постоянной искусственной вентиляции легких. Они частично вышли из острого периода тяжелой болезни, но все еще нуждаются в искусственном дыхании через трахеостомическую трубку. После длительного и дорогостоящего пребывания в отделении интенсивной терапии они переведены сюда, здесь долговременная вентиляция стоит дешевле.

Наши резиденты называют этот этаж «Космодромом мыса Канаверал», отсюда, чаще всего по ночам, больных отправляют в вечность. И это неудивительно. Трахеостомические трубки требуют грамотного ухода — постоянной очистки от мокроты для сохранения их воздушной проходимости. Однако эта жизненно важная процедура редко проводится даже днем, а уж ночью тем более. На вечернем обходе пациент был в хорошем состоянии, улыбался, а на следующее утро вам могут сообщить, что он скончался. Можно не спрашивать, что случилось, больной захлебнулся в собственном трахеобронхиальном секрете. Жаловаться бессмысленно — руководству это неинтересно.

Мой финансовый секретарь вынужден вести бесконечные переговоры, обеспечивая мои профессиональные расходы, ему нужно поддерживать постоянную связь с более чем двадцатью ОПЗ и агентствами, чей бюрократизм просто поразителен. Редко счет за мою работу оплачивается немедленно, без возражений и длительного нытья. Вообразите миллиарды, потраченные на такую неэффективную систему расчетов. Иногда деньги за выполненную мной операцию высылаются пациентам. «Забудьте об этом счете, — обычно говорит мой финансовый секретарь, — пациент собирается покупать новую автомашину».

Надо зайти в госпитальный комитет. Мне страшно предстать перед командой администраторов в серых пиджаках и сестер-управляющих на высоченных каблуках, использующих в своем лексиконе такие словечки, как «задействовать» и «разложить по приоритетам», раздражающие мой слух. По их мнению, дела в госпитале обстоят хорошо, ведь наш бюджет всегда положительный. Каждый запуск с «Космодрома мыса Канаверал» становится в конечном счете цифрой с большим числом нулей.

Общественность многого не знает. Мы заставляем их верить, что чем больше аппаратуры, операций, медикаментов, тем лучше. Мы объясняем излишние процедуры защитной тактикой медицины. Кто должен устанавливать стандарты помощи? Адвокаты, администраторы или мы сами? Мало кого это волнует.

— Марк, ты опоздал, — Башир казался удивленным. — Ты прочитал сообщение на пейджере?

В его кабинете чувствовалось напряженное ожидание. Башир Бахус сидел за столом, потягивая свою обычную диетическую колу, напротив уселся Чаудри. Вайнстоун стоял у окна, уставившись взглядом в статую Свободы на фоне облачного октябрьского неба. Начинало моросить, и влажный воздух наполнился туманом, скрывавшим все великолепие индейского лета.

— Неужели? — насмешливо ответил я, глядя на Бахуса. — А ты всегда сразу хватаешься за пейджер, особенно если застрял в сестринской со спущенными штанами?

— Завидуешь? — рассмеялся Башир.

Вайнстоун даже не улыбнулся, он выглядел обеспокоенным. Я ощутил специфический сладковатый запах, обычно исходящий от него после долгой операции или напряженного совещания. Я старался дышать неглубоко. В комнате было жарко, и неприятный запах казался еще более острым, чем обычно.

— Садись, Марк, — серьезно начал он. — Нам нужно поговорить.

Башир протянул мне колу. Я приготовился слушать, поскорей бы с этим покончить.

— Марк, — обратился ко мне Вайнстоун достаточно мягко, несмотря на свой мрачный вид.

«Хороший знак, вероятно, меня ждет лишь длинная нотация, морально я готовился к долгому разговору».

— Позволь мне заметить, что твое поведение на вчерашней М&М конференции было возмутительным. На днях я пытался объяснить тебе, что мы вступаем в новую эру. Манцур на нашей стороне, я сделал его вице-председателем, он ценен для нас и может управлять Сорки. Ховард и Фарбштейн хотят только одного, чтобы мы погубили друг друга. Когда мы нейтрализуем Манцура, Сорки и Медицинское правление, они смогут контролировать всех нас, это их цель, а ты помогаешь им.

— Да, вы говорили мне об этом раньше. Чего вы от меня хотите? Я не буду лизать им задницы! Вы поставили меня на должность хирурга-преподавателя для обучения резидентов, теперь вы хотите, чтобы я на все закрыл глаза, заткнулся и не замечал, как они убивают пациентов.

Вайнстоун остановил меня:

— Не говори так громко! — он указал на закрытую дверь, пропустив мимо ушей мою грубость.

— Разумеется, ты продолжишь обучение резидентов. Но, учитывая мнение Манцура и Сорки, мне сейчас нужно, чтобы ты успокоился. Держи рот на замке, случаи Манцура не должны выноситься на обсуждение каждую неделю, это плохо влияет на его имидж.

— У Манцура слишком много осложнений и смертей, в моем списке более пятидесяти его случаев ожидают своей очереди, пока мы разбираем их, появятся новые.

— А зачем так спешить? Представляй их один раз в месяц.

— Мы не управимся до следующего столетия.

— Покажи мне список, он у тебя? — Вайнстоун взял список и быстро просмотрел его.

— Нет нужды представлять все его мелкие осложнения, — заявил он, подумав.

Краешком глаза я видел, как Бахус и Чаудри переглянулись. Хороший совет проигнорировать «мелкие осложнения». Если уж «мелкое осложнение» выносилось на М&М конференцию, значит, оно этого заслуживало. Вряд ли мне удастся что-либо отсеять из списка Манцура.

— Марк, — продолжал Вайнстоун, не обращая внимания на мое молчание, — я же не указываю тебе конкретно, какой случай представлять, а какой нет. Но дай ему передышку, он нам нужен!

Я решил перевести разговор и напомнить ему о подвигах Сорки.

— Доктор Вайнстоун, вы уже слышали о последнем осложнении у доктора Сорки? Он украл у меня больного во время операции.

Кажется, он смутно представлял, чем все закончилось.

— Сорки не учел вероятности кровотечения из двенадцатиперстной кишки и без ее обследования выполнил почти полную резекцию желудка за две отдельные операции. В результате пациент умер.

Вайнстоун укоризненно посмотрел на меня через толстые стекла очков.

— Марк, подожди и послушай меня. Я говорил тебе раньше и скажу снова, они работают здесь многие годы, мы ничего не можем пока сделать. Если реально смотреть на вещи, Манцур очень влиятельный человек, без его поддержки нам будет сложно работать и сохранять благосостояние отделения.

Все сводится к деньгам, нам всем нужны деньги, черт возьми, я не был настолько наивен и понимал, как нужны отделению деньги.

— Ты плохо знаешь Манцура, он джентльмен и разумный человек. Сорки—животное, я согласен, но и с ним мы должны установить рабочие взаимоотношения. Манцур расстроился после вчерашней конференции, он пришел ко мне, глубоко оскорбленный твоими комментариями: «Я устраиваю Зохару прибавку к зарплате, а он так со мной обращается».

— Прибавку в десять тысяч долларов? — фыркнул я. — Великое дело, мне обещали ее давным-давно.

Вайнстоун на мгновение задумался.

— Только Манцуру удалось убедить Ховарда повысить тебе зарплату, он сейчас вице-председатель. Перестань чернить его и Сорки перед резидентами, ты считаешь их своими друзьями, но они слишком много болтают.

— Доктор Вайнстоун, неужели вы не понимаете, что хирургическая практика Манцура ничуть не лучше, чем у Сорки? Может быть, даже хуже! Вы прекрасно видите, что здесь творится. Я чувствовал, что Сорки убьет мистера Пеллегрино, с таким же успехом семья могла пригласить гробовщика!

— Марк! — Вайнстоун повысил голос, от гнева его лицо стало пунцовым. — Теперь ты все перемешал. Сорки, а не Манцур, забрал у тебя пациента, согласись и не путай их. Твои коллеги могут не так понять причины, из-за которых ты нападаешь на Манцура, они не уверены, что твои намерения совершенно чистые. Как председатель отделения я не могу оставить это без внимания, я должен оставаться беспристрастным. Пойми меня правильно, все мы люди.

На мгновение в комнате повисла тишина. Меня разозлило его предположение о низких намерениях моего поведения.

— Доктор Вайнстоун, вы хотите сказать, что я выступаю против них ради личной выгоды. Вы знаете, что это не так.

— Я говорю не о себе, надо учитывать, как это выглядит со стороны. Неважно, что люди слышат, важно, чему они хотят верить, у каждого своя правда. Вчерашнее утро многих заставило задуматься. Ты подрываешь все мои усилия, прекрати публично критиковать Сорки и Манцура, иначе я больше не смогу тебя защищать. Ты останешься в одиночестве.

— Тогда кому-нибудь со стороны придется остановить этих мясников.

— Полное безумие! — Вайнстоун подскочил.

Бахус и Чаудри удивленно уставились на него, они впервые видели, как он выходит из себя.

— Это самоубийство! Ты погубишь себя и нас заодно, в таких войнах не бывает победителей.

— Вы слепы!

— Прекрати, Марк, — попытался вмешаться Башир, — с председателем так не разговаривают.

Со стороны им было видно, как мы оба обостряем проблему, а не решаем ее. Они понимали это, поскольку не воспринимали все так остро. Я же сильно горячился, этот спор задевал меня лично.

Выйдя из кабинета, я продолжал злиться на Вайнстоуна и на самого себя. Так я ничего не добьюсь, мне не следует быть таким опрометчивым, если сражаешься с системой, нужно искать союзников. Нельзя ссориться с Вайнстоуном. Стратегия и тактика, буду хитрым, буду гибким.

В раздумьях я стоял у лифта, всматриваясь в гладкую металлическую поверхность — пассивное бесстрастное зеркало. Я закрыл глаза и вспомнил: мистер Поттс позвонил сегодня в последний раз.

Передо мной сидел Яссер Сорки, он был родственником Махмуда Сорки, одним из многих приехавших к нему из Ирана. В госпитале работали на разных должностях еще несколько молодых Сорки. Яссер считался у себя на родине квалифицированным хирургом. Вайнстоун предупредил нас, что Сорки требует для него место в резидентуре уже в этом году, а пока Вайнстоун спихнул Яссера мне на исследовательскую работу.

Мне понравился Яссер — достаточно хорошие манеры и тихий голос. Его разговорный английский находился пока в зачаточном состоянии, однако он без труда читал и понимал хирургическую литературу. У него, пожалуй, были неплохие знания, но отдать предпочтение ему было бы чудовищной несправедливостью по отношению к другим претендентам. Мы с Бахусом, Чаудри и Раском договорились о том, что Яссер получит для начала место кандидата в резидентуру. Когда выучит язык и покажет себя, сможет подать заявку на постоянное место в следующем году.

— Доктор Зохар, я хочу показать предварительные результаты мета-анализа и данные о местном применении антибиотиков в хирургических ранах.

Яссер улыбнулся вежливо и корректно, как большинство выходцев из Ирана, показав плохие зубы. Я полистал рукопись, сразу было видно, что он хорошо над ней поработал.

— Молодец! Неплохой материал, я возьму его домой и внимательно прочитаю.

Яссер снова улыбнулся.

— Доктор Зохар, я скоро буду вашим новым резидентом, меня примут уже в этом году.

Итак, он уверен, что получит работу. Только из аэропорта и сразу в хирургическую резидентуру в Бруклине. Тысячи американских выпускников мечтают о хирургической резидентуре, а Сорки-старший проталкивает своего родственника только потому, что тот носит фамилию Сорки.

— Очень рад за вас, — ответил я, — зайдите ко мне наследующей неделе, и мы обсудим вашу рукопись.

Яссер вышел, улыбнувшись и пожав мне руку. Если это правда, то Вайнстоун уже… Нет, не может быть, я повсюду вижу врагов и предателей. Вайнстоун прав, я слишком уверен в своей правоте и у меня мания преследования, в конце концов нужно кому-то доверять.

Профессор Лоренс Вайнстоун нажал на газ и с удовольствием отметил мгновенную реакцию своего шестисотого красного «мерседеса», мчавшегося по Бруклинскому мосту. Вайнстоун любил менять автомобили, сейчас он стоял перед выбором, какой автомобиль купить после Рождества. Может быть, «порш»? Рим предложила «феррари» или «роллс». У нее хороший вкус! Вайнстоун удовлетворенно улыбнулся, Рим знала цену дорогим и роскошным вещам, у нее был свой неповторимый стиль, чего не скажешь о его первой жене, матери его детей, ее он привез с собой из Англии. Ужасный был брак! Как он страдал! Потом развод и несколько холостяцких лет на Пятой авеню. Радость свободы вдалеке от ненавистной жены. Рим была другой, с ней он счастлив, слава Богу, что он встретил Рим!

Ему надо забрать несколько платьев для жены из их квартиры в Сити-Тауэр. Потом он заедет к своей престарелой матери, жившей в просторных апартаментах в элитном районе вместе с румынской прислугой. Вайнстоун навещал мать по меньшей мере раз в неделю, к его приходу служанка готовила кебаб из баранины. Он любил румынские блюда, однако больше всего ему нравилась французская кухня, Рим водила его по лучшим ресторанам в Париже и на Ривьере.

Сегодня он недолго гостил у матери, поскольку ужинал с Манцуром и Сорки. Он с грустью заметил, как мать сдала за последний год. Рецидивирующие инфекции мочевых путей сделали свое дело, она с трудом его узнавала. Когда она умрет — не приведи господь! — он продаст ее квартиру, на эти деньги вместе с выручкой от собственной квартиры можно купить пентхауз на Парк-авеню. К этому моменту он уйдет на пенсию. Ему нравился Манхэттен: магазины, опера, рестораны! Можно продать особняк на берегу океана в Айленде, а летом путешествовать.

Небольшая пробка на Атлантик-авеню отвлекла его от размышлений: в транспортный фургон врезалось такси, и водители ругались. Он повернул на Корт-стрит и, остановившись рядом с рестораном «Марко Поло», передал ключи от машины парковщику. «Не бог весть какая компания, — подумал он, входя в ресторан, — но еда будет отменная».

Вайнстоун вспомнил комментарий из обзора нью-йоркских ресторанов «Загат». У него была фотографическая память, и он гордился тем, что помнил страницы обзора почти наизусть. Другие могли декламировать Шекспира, он же цитировал «Загат». Как у них сказано? «Марко Поло» — старая школа, старое место и старая страна.

— Добрый вечер, дотторе! — старый метрдотель Джованни подлетел к Вайнстоуну и поклонился. — Разрешите, я приму ваш плащ. Сегодня вечером на улице довольно влажно.

Вайнстоуну нравился итальянский акцент, а здесь официантами были только итальянцы. Он терпеть не мог, когда в итальянском ресторане его обслуживали латиноамериканцы; латинос, подающий французские блюда, кому угодно отобьет аппетит. Возможно, ему несимпатичны сами латиноамериканцы.

— Другие доттори уже здесь. Дотторе, прего, следуйте за мной.

Вайнстоун прошел между столиками за официантом. Публика здесь бывала разная, сюда приходили семьями, собирались коллеги и друзья, даже мэр Джулиани не раз бывал здесь. «Марко Поло» посещали и богатые афро-американцы, Вайнстоун однажды видел за одним из столиков преподобного Шарптона. Он бросил взгляд на итальянские картины. «Загад» дал ресторану всего шестнадцать баллов за интерьер, но за стол девятнадцать, это был очень хороший показатель. Сегодня вечером ему не придется платить — факт, улучшающий вкус любой еды. Манцур, Сорки и Сусман расположились за круглым столом. «Сусмана надо было посадить за отдельный столик, такой здоровый хряк, — подумал Вайнстоун, — они наверняка говорили обо мне, ненавижу приходить в львиное логово последним. Нет, они больше похожи на шакалов и питаются падалью». Он кивнул троице.

— Добрый вечер, Ларри, — поприветствовал его Манцур. — Мы уже беспокоились о тебе, кто же опаздывает на бесплатный ужин. Мне не нужно никого представлять, здесь круг друзей.

— Конечно, конечно, — засмеялся Сорки. Смех его был неестественно громким.

«Этот, похоже, уже пьян».

— Мы с Ларри давно знакомы, он решил опоздать в надежде, что мы уже взяли счет. — Сорки захохотал и поднял бокал с коктейлем. — Ваше здоровье, Ларри! Как это говорят на идише? Лехайм?

— Вообще-то это древнееврейское слово, — уточнил Вайнстоун, пытаясь устроиться за столом между Сусманом и Манцуром. — «Лехайм» означает «За жизнь!».

— Да ну! Садитесь, Ларри. Херб, ну-ка, подвинь свою толстую задницу, освободи немного места для нашего уважаемого председателя. Джованни! Принеси нашему профессору выпить. Ларри, что вы пьете? Заметьте, когда я говорю Джованни, откликаются все итальянцы! Ха-ха!!!

«Он всегда такой? — Вайнстоун не мог понять причину бессмысленной болтовни Сорки. — Ну что ж, придется терпеть его ради мирной сделки».

Вайнстоун улыбнулся и пожал руки Манцуру и Сорки:

— Джозеф… Махмуд…

Рукопожатие Манцура было похоже на его собственное— слабое, вялое и мягкое, оно ему понравилось больше рукопожатия Сорки — сильного и сдавливающего руку.

Вайнстоун догадывался, что означает его крепкая хватка, и ответил тем же, сильно сжав руку Сорки, не надо расслабляться.

— Ларри, сегодня с нами Херб Сусман, мы с ним старые друзья. Правда, Херб? — Манцур улыбнулся Сусману, на лице которого не отразилось никаких эмоций.

«Эта свинья не умеет улыбаться», — отметил Вайнстоун. Он подал Сусману руку для формального рукопожатия, тот ответил так же небрежно.

— Дотторе, закажете напиток или мне принести вам карту вин? — спросил очередной Джованни.

— Что вы пьете? — обратился Вайнстоун к сидевшим за столом.

— «Абсолют» со льдом. Джованни, мне еще один. Херб, ты будешь?

Сусман кивнул.

— Хорошо, Джованни, принеси нам целую бутылку и ведерко со льдом.

Со смехом Сорки повернулся к своим коллегам и добавил:

— Доктор Манцур пьет только содовую, вот почему он так хорошо сохранился — содовая и никаких женщин!

— Принесите мне «Кровавую Мэри», пожалуйста, вина не нужно.

Вайнстоун устроился поудобнее. Рим не могла понять, как американцы во время обеда могут получать удовольствие от коктейля, но он привык.

— Простите за опоздание, господа, мне пришлось проехать на Манхэттен и зайти в свою квартиру в Сити-Тауэр, а потом я навестил мать. Пришлось постоять в пробке, кстати, я решил сменить машину и по пути все время думал какую выбрать вместо моего «мерса». Рим хочет «роллс», но я не уверен. Что скажете?

Вайнстоун всегда начинал с непринужденной беседы, он умел это делать просто и ненавязчиво. Обаяние и добродушие в сочетании с простыми манерами позволили ему подружиться со многими влиятельными людьми и открыли двери в самые престижные хирургические круги.

— Мо, у вас тоже «мерс», как насчет того, чтобы сменить его на «роллс»? — предложил Вайнстоун, еще раз подчеркнув свой достаток.

— Я очень доволен своим «мерседесом». И потом, можно получать удовольствие не только от машин, Херб знает, о чем я говорю. Так ведь, приятель?

«Эта грубая скотина не втянет меня в свою обычную пошлую болтовню», — подумал Вайнстоун.

— По правде говоря, Мо, я склонен купить «порш». Я брал его в аренду прошлым летом в Ницце, мне понравилось.

Зазвучала ария «О, соле мио» Паваротти, льющаяся из скрытых стереодинамиков. Голос, казалось, заполнил все кругом. Вайнстоун тут же нашел тему для приличной беседы:

— Мы ходили на Паваротти в Метрополитен две недели назад. Жаль, что его голос слабеет. Херб, вы любите оперу?

Сусман на секунду оторвался от меню и довольно нелюбезно ответил:

— Нет, не люблю.

«Первобытное стадо, народ в госпитале Джуиш-Айленд был более воспитан. Почему Манцур все время молчит? Эта встреча — его инициатива. Пора поднять всем настроение». Вайнстоуна выводила из себя компания, не считающая нужным поддерживать светскую беседу.

— Синьоры, вы готовы сделать заказ? — дочь хозяина в черной кожаной мини-юбке и на высоких каблуках стояла рядом, держа наготове ручку и блокнот.

— Давайте посмотрим. Думаю, я как обычно возьму ваши превосходные макароны с моллюсками. Херб, а ты? — поинтересовался Сорки, рассматривая девушку с головы до пят.

— Да, как обычно, двойную порцию, пожалуйста, и добавьте сметану в соус из моллюсков…

— Видите, Ларри, у старины Херба постоянная диета! — захохотал Сорки так громко, что его услышала половина ресторана.

«Он чертовски пьян, — понял Вайнстоун. — Что за грубый толстый нос и дурацкие усы. Вылитый Саддам Хусейн». На долю секунды Вайнстоун представил яркую и нелепую картину: он входит утром в свой элегантный офис и видит на противоположной стене портрет Сорки. Абсурд.

— А вы, Джозеф? — спросил Сорки.

— Мне винершницель с небольшой порцией спагетти на отдельном блюде. Без соуса, пожалуйста.

— Винершницель? — Сорки фыркнул. — Джозеф, это итальянский ресторан, а не какая-нибудь австрийская забегаловка. Ха! Ларри, теперь ваша очередь.

«Ему непременно нужно верховодить», — подумал Вайнстоун и непринужденно спросил девушку:

— Как вас зовут? Я вас раньше здесь не видел.

Он всегда заводил разговор с официантами и официантками, чем очень раздражал Рим.

— Синьор, меня зовут Симонетта, я приехала на каникулы.

— Вы работаете на каникулах? — удивился Вайнстоун. — Как мило! Превосходно! Вы учитесь в колледже?

— Да, дотторе, я учусь на юридическом в Бостоне. Что для вас приготовить, синьор?

— Что вы можете предложить? — Это был старый прием Вайнстоуна, официанты охотно на него откликались.

— У нас есть отличное рагу из ягненка, свежее ассорти из морских продуктов и сегодняшнее фирменное блюдо — макароны с омарами.

— Действительно, звучит очень заманчиво. Я, пожалуй, возьму вашу свиную котлету, ее нет в меню, но шеф-повар всегда готовит ее для меня. — Вайнстоун никогда не заказывал того, что рекомендовали официанты.

— Грацие, синьоры, могу я также принести вам набор итальянских закусок?

— Конечно, как обычно, — сказал Сорки. Он не отрываясь следил за официанткой, отправившейся на кухню.

— Хорошенькая? Очень хорошенькая, а, Ларри? Вы обратили внимание на ее грудь? Больше, чем у Рим? — смеялся Сорки, провоцируя Вайнстоуна и внимательно следя за его реакцией.

«Надо сдержаться, только бы не выйти из себя. Грубый кретин, он слишком много себе позволяет. На последнем банкете он даже пытался лапать Рим». Вайнстоун разломил итальянскую булочку и намазал толстый слой масла. Вскоре ему принесли бокал с «Кровавой Мэри» и он присоединился к компании.

Свиная отбивная была великолепна, Вайнстоун быстро разделался с ней и с наслаждением обглодал кость, затем подчистил жир и соус кусочком хлеба. Во время еды болтал только Сорки, остальные ели молча. На десерт Манцур заказал фруктовый салат, Сорки и Сусман выбрали мороженое с коньяком «Гранд Марнер», а Вайнстоун предпочел теплый яблочный пирог, свежую клубнику и сливки. Все кроме Манцура заказали кофе капуччино и «Граппу».

— Коллеги, — наконец произнес Манцур, — мы знаем, зачем сегодня пришли сюда. Я полагаю, все получили удовольствие от ужина, и предлагаю сделать его нашей традицией. Давайте ужинать вместе время от времени.

— С удовольствием, — согласился Вайнстоун, — вообще-то у нас есть богатый выбор, сколько еще ресторанов в Бруклине и Манхэттене!

— Ларри, — улыбнулся Манцур, — мы очень хорошо друг друга понимаем. Мо и Херб видят вашу роль в благополучии отделения и резидентской программы. Резиденты нам очень нужны. Вы, в свою очередь, должны понимать, что Парк-госпиталь отличается от госпиталя Джуиш-Айленд. Вы понимаете важное значение Медицинского правления. Ларри, вы нужны нам, а мы нужны вам. Мы должны работать вместе, чтобы сохранять авторитет, который традиционно был за нами — за хирургами. Ховард хочет быть первым и управлять всеми нами, но вместе мы будем сильнее его. Херб тоже на нашей стороне. Ларри, вы должны помнить, как мы на Медицинском правлении всецело поддержали Ховарда и Фарбштейна, когда речь зашла о вашем найме. Вы не забыли, как в один прекрасный момент Мо уступил вам должность исполняющего обязанности председателя отделения?

— Да, я помню это, — сказал Вайнстоун, допив последнюю каплю «Граппы».

«Мне потребуется намного больше „Граппы“, чтобы пережить это мероприятие. Небольшая сигара тоже была бы очень кстати, но я никогда не ношу их с собой. Сорки уступил мне должность? Какая чушь! Когда прежний председатель умер от лимфомы, на его место поставили Сорки. Это была катастрофа. Даже его приятели поняли, что с этим идиотом у руля они в конце концов потеряют резидентуру. Чаудри рассказывал, как Сорки руководил. Сущий аятолла в провинциальном городке — сейчас он так же руководит Медицинским правлением».

— Согласитесь, — обратился Вайнстоун к сидевшим за столом, — с небольшим недоразумением, возникшим между нами, давно надо покончить. Госпиталь процветает, работы хватит для всех. Когда я был председателем в госпитале Джуиш-Айленд, отношения между кафедральными работниками и частными хирургами были образцовыми. Мы можем добиться такого же положения и здесь. Вы даете мне возможность управлять отделением и резидентурой по моему усмотрению, а на себя берете Медицинское правление и все остальное в госпитале. Мне кажется, это разумно.

— Ларри, — заговорил Сорки, как будто очнувшись от транса.

«Он принимает наркотики, — внезапно решил Вайнстоун. — Только этим можно объяснить его маниакальные выходки». Лицо Сорки оставалось трезвым и внимательным, но его мозг, казалось, все время отставал на полшага.

Сорки в упор посмотрел на Вайнстоуна.

— Есть несколько вопросов, по которым мы сегодня должны договориться. На следующей неделе выборы в Медицинское правление. Я снова баллотируюсь на место председателя, наш дорогой Джозеф будет вице-председателем, а Херб — секретарем. Эй, Херб, проснись! — Сорки толкнул Сусмана, который ни на что не реагировал. — Перестань пить «Абсолют», будто воду. Даже я не смогу дотащить твою тушу до машины. Так на чем мы остановились?

— Мы говорим о выборах в Медицинское правление, — напомнил Вайнстоун.

— Да. Нам необходимо получить от вас полную поддержку и голоса всего персонала. Мы не хотим никакой оппозиции. Вспомните, последние семь лет мы с Джозефом руководили Медицинским правлением безо всякой оппозиции. Нам не нужны альтернативные кандидаты. Ведь так, Джозеф?

— Безусловно, никаких альтернативных кандидатов, это было бы чрезвычайно неудобно для всех нас. Мы, хирурги, должны выступать единым фронтом.

В отличие от своего приятеля Сорки, Манцур говорил вполголоса.

«Наверное, он устал, уже поздно». Вайнстоуну стало жаль старика и он решил, что в примирении нет ничего плохого. Это пойдет только на пользу всем. Он развел руки и спокойно сказал:

— Я не вижу в этом проблем.

Сорки откинулся на спинку стула, выдерживая паузу.

— Второй вопрос совсем пустяковый, он касается моего родственника Яссера. Вы знаете его? Он на самом деле мой двоюродный брат, у меня очень много родственников. — Снова взрыв хохота. — Даже не спрашивайте сколько. Так или иначе, они моя семья. Я обещал Яссеру место в резидентуре, он квалифицированный хирург, замечательный и трудолюбивый малый, лучший кандидат в резиденты! Я прощу вас принять его в свою программу в этом году.

На лице Вайнстоуна застыла улыбка, неподвижный взгляд как будто говорил: «Забудь об этом, сейчас ты искушаешь судьбу». На словах он был более сдержан:

— Мо, нет никаких сомнений, что ваш родственник — подающий большие надежды молодой человек. Но мы выбираем и принимаем резидентов через национальную систему отбора. Вашему родственнику придется подать заявку и пройти собеседование и отбор так же, как и любому другому претенденту. Сейчас не так легко принимать иностранных выпускников. На самом деле это почти невозможно. Неофициальная политика Американского совета по хирургии состоит в ограничении числа иностранных выпускников в хирургических учебных программах США.

— Иностранных! Иностранных! — закричал Сорки, с силой ударив по столу рукой.

Люди за соседним столиком обернулись.

— Мы все здесь проклятые иностранцы, весь Бруклин состоит из иностранцев. Иностранцы создавали Парк-госпиталь. Взгляните на Херба, вот он американец, но тоже иностранный выпускник. И вы говорите мне, что не можете принять моего родственника, потому что он иностранец? — Сорки говорил с грубым акцентом, подражая ньюйоркцу, передразнивающему араба.

— Мо, что с вами? — Вайнстоун взял Сорки за рукав. — Вспомните, я тоже иностранный выпускник. Я знаю, ваш родственник — хороший человек, и постараюсь помочь. Вы понимаете, что ситуация довольно сложная, мы должны играть по правилам — как писаным, так и неписаным. Мы можем предложить ему в следующем году место кандидата, а через год принять в резидентуру.

— Не пойдет, Яссеру тридцать пять лет, я обещал ему пять лет резидентуры, а не шесть!

— Мо, я займусь этим, обещаю сделать все от меня зависящее. Посоветуюсь со своими коллегами, мне придется поговорить с Чаудри, Раском, Бахусом и Зохаром.

— Малкольм Раск? Малкольм согласится с чем угодно. Он зарабатывает много, а делает очень мало, Раск боится возражать, он в ваших руках. Чаудри нужно делать деньги, он выберет сотрудничество. А Бахус, так или иначе, послушает Джозефа. Херб, что скажешь?

— Раск — поганое пугало, — простонал Сусман.

Его лицо сильно отяжелело от выпивки, он с трудом выдавливал из себя слова. «Ему удается казаться воспитанным, — подумал Вайнстоун, — пока он не напьется и не вспомнит бруклинский уличный жаргон».

Сорки вплотную приблизился к лицу Вайнстоуна. Вдоль его виска стекала струйка пота, глаза сузились, зрачки темные и бездонные. Сорки старался собраться с мыслями, теряя контроль под действием алкоголя. Сейчас Вайнстоун уловил в выражении его лица безжалостную ненависть и эгоизм, скрытые раньше под шумной веселостью и ковбойской болтливостью. Сорки тяжело дышал, он перестал кричать, только шипел, выплевывая слова:

— Зохар—это последнее, о чем я хотел с вами поговорить. Сорки посмотрел Вайнстоуну прямо в глаза, стараясь заставить его отвести взгляд. Вайнстоун ответил дружеской улыбкой, но даже не моргнул. Он убедился, что Сорки ему не ровня…

— Пожалуйста, продолжайте, я слушаю. Он поднял руку, подзывая официанта.

— Будьте добры, эспрессо, двойной, если можно. Еще один «Граппы»? Почему бы и нет?

Он заметил, как Манцур, заказывающий чай с мятой, предостерегающе посмотрел на Сорки. Тот, пожав плечами, схватил свой бокал и опустошил его одним глотком. Он не стал заказывать «Граппу», его больше устраивал «Абсолют». «Ведет себя, как непослушный ребенок. Я даже не представлял, что Зохар так его разозлил».

Сорки пытался казаться непринужденным, но после прежних феерических эскапад он уже заметно вымотался.

— Ларри, Зохар стал для нас проблемой. Большой проблемой. Когда он начал, в девяносто пятом? Этот парень, как медленный вирус, как коровье бешенство. Постепенно проникает в мозги наших резидентов, отравляет их. Он слишком много говорит, задает слишком много вопросов. Он превратил М&М конференции в зону боевых действий. Хирурги боятся оперировать в нашем госпитале, они переносят большие операции в другие места, чтобы их не критиковали. Мы всегда проводили М&М конференции и собрания комитета по качеству, атмосфера была дружеской, продуктивной, если хотите. Но сейчас, когда здесь появился Зохар, кажется, что мы на Западном берегу в Палестине. Почему он не практикует свою доказательную медицину в Израиле, откуда приехал? А вы рассказываете мне об иностранцах, портящих нашу систему.

— Mo, я вас понял. Но пока отложим в сторону личные отношения. Вам не нравится стиль Зохара, но в данный момент он нужен для резидентской программы. У него обязанности хирурга-преподавателя, без него не обойтись, следуя формальным требованиям комитета по надзору за резидентурами. Иначе мы потеряем свою аккредитацию. Да, Зохар может быть резким и противоречивым. Он израильтянин, понимаете, они все такие. Но резидентам он нравится, и он полезен. Заменить его очень трудно, почти невозможно.

Сорки подумал.

— Предположим, вы правы. Предположим, он нужен вам, чтобы удовлетворить этих крючкотворов. Хорошо. В таком случае Зохар становится вашей проблемой, вы взяли его, вы и ищите на него управу, он должен заткнуть свой паршивый рот. Пусть обучает и пишет статьи, но он должен прекратить нас критиковать. Джозеф, как он посмел спрашивать вас о показаниях к операции? Разве в это можно поверить?

Выразительные слова и голос Сорки не соответствовали напряженному и уставшему лицу.

— Новичок Зохар спрашивает Манцура о показаниях! Это просто смешно! Джозеф, скажите нашему другу Ларри, что он должен сделать с Зохаром.

— Ларри, мы с вами в медицине достаточно давно. Я согласен с Мо, Зохара надо остановить, мы знаем, что вы можете, мы вам доверяем. Процветание госпиталя зависит от наших доходов, чем больше мы оперируем, тем больше радуется Совет попечителей. Зохар создает проблемы, он опасен, из-за него наши резиденты начинают думать и вести себя неправильно. На днях Силверштейн отказался оперировать со мной, заявив, что карцинома нерезектабельна, раньше мне никто так не перечил, это опасная тенденция. Кто такой Зохар? Глава нашего внутреннего гестапо? Хирургическая полиция?

— Нет, он шеф больничного Моссада, — Сорки рассмеялся, удачно вспомнив об элитной израильской службе разведки. — Моссад — это ЦРУ, ФБР и все частные агентства США в одной упаковке… Херб. что-то ты сегодня тихий весь вечер. Изжога замучила? Рефлюкс? Сколько раз я предлагал тебе гастропластику, а? Херб, сорок пять минут, три степлера, бац-бац, и ты почувствуешь себя младенцем. Ты снова увидишь свой член. — Сорки захохотал, представив, что Сусману будет, пожалуй, трудновато это сделать.

«Он зарежет его, если возьмется оперировать, и Сусман это понимает». Вайнстоун слышал, что у Сусмана слабое сердце, ему сказал об этом кардиолог. Его фракция изгнания, наверное, меньше двадцати процентов, а сердце выглядит, как спущенный детский шарик, оно не может качать кровь. Жир только усугубляет проблему, артерии забиты, как голландский тоннель. Сусман врач и знает себя.

Риск операции у Сорки? Лишь несколько месяцев назад Сорки прооперировал отца Сусмана по поводу паховой грыжи. Через пару дней тот умер, формальная причина — «терапевтические осложнения». Правильно эту операцию следует назвать убийством пациента, не перенесшего бы даже бритья под местной анестезией. Неужели Сусман настолько глуп и не понимает, что Сорки погубил его собственного отца. Или они оба… Вайнстоун ощутил, как по его спине пробежал холодок. Это невозможно.

Сусман очнулся и опустошил бокал с водкой.

— Я не знаю, что вы собираетесь делать, — тяжело заговорил он (теперь, когда «Абсолют» свободно тек через гематоэнцефалический барьер, его речь стала протяжной, слова выговаривались чуть ли не по слогам). — Зохар — подрывной элемент, ходят слухи, что у него и раньше были крупные конфликты на работе. Не знаю насчет Южной Африки, но он точно создавал проблемы в Израиле. Сейчас я пытаюсь узнать все подробности. Вам будет лучше, — он ткнул толстым пальцем в сторону Вайнстоуна, — разобраться с ним раньше нас, или замените его, или заткните ему глотку. На вашем месте я бы не тратил время на реверансы с этим паршивым ковбоем, у нас в Бруклине есть свои методы, это не Айленд и не Грэйт-Нэк, у нас есть связи.

Сусман сделал характерный жест. Сорки предостерегающе махнул ему рукой, щелкнув пальцами.

— Это не Грэйт-Нэк? Ты поражаешь меня, Херб. У тебя такие шутки? Нет нужды угрожать нашему другу Ларри, он понимает, чего мы от него хотим. Лехайм, салют, ваше здоровье! Давайте выпьем за дружбу!

Сорки чокнулся наполненным до краев бокалом с Вайнстоуном и Сусманом и опрокинул еще одну порцию водки. Он крякнул от удовольствия, со стуком поставил пустой бокал на стол и вытер густые усы.

— Джозеф уже засыпает, не пора ли ехать домой? Ларри, в этом году мы приглашаем вас за наш стол на рождественской вечеринке, согласны? Конечно, вместе с прелестной Рим. Херб, расслабься, Зохар нам не страшен, Ларри знает, как с ним справиться. Джованни, Джованни!

Сусман пьяно подхватил:

— Тащи паршивый счет.

Сорки казался довольным, в ожидании счета он сказал:

— Между прочим, Ларри, что касается гастропластик, я хочу предложить вам совместную работу в клинике по лечению патологического ожирения, вы занимались этим раньше. Каждый месяц ко мне направляют не меньше пятнадцати толстяков. Я готов поделиться ими, работы хватит нам обоим, спасибо «Макдоналдсу»! Спасибо Америке за ее горы жира. На этом я зарабатываю большие деньги, сорок пять минут работы приносят тысячи.

По пути из ресторана Херб Сусман схватился за Вайнстоуна, задержав его на крыльце и качаясь, как большой корабль в бурном море. Вайнстоун напрягся от отвращения, но сдержался, очевидно, тот просто старался сохранить равновесие. Корабль без киля и без балласта.

— Одну минутку, доктор Вайнстоун, — с трудом выговорил Сусман, устремив на него мутный взгляд.

Манцур и Сорки внимательно наблюдали за ними в ожидании автомобиля.

— Я че-е-та ха-а-а-тел вам сказать. Если Зохар не успокоится, может случиться всякое. Вам лучше предупредить его, хватит валять дурака.

«Пьяная свинья!» — подумал Вайнстоун. Он не придал значения реплике Сусмана, тот явно ничего не соображал и к утру не вспомнит, где ужинал.

Сусман многозначительно на него посмотрел. Потом, оторвавшись от своей опоры, спустился по ступенькам на тротуар и направился прямо по лужам к машине Манцура нарочито твердыми шагами. Было видно, что он старается выглядеть трезвым, насколько это было возможно.

Манцур взглянул в зеркало, Сусман храпел на заднем сиденье, Сорки расположился рядом с ним. Они подъезжали к стоянке у госпиталя.

— Херб не сможет вести машину.

— Полная отключка, — смеясь подтвердил Сорки. — Он уже не водитель, лучше я его подброшу.

— А ты как? Вы вдвоем выпили целую бутылку, асфальт сырой, будь осторожнее.

— Я в порядке, дядя Джо, в полном порядке. Я крепкий! — Сорки расправил плечи. — Что вы думаете о Вайнстоуне? Пойдет он на сотрудничество?

— Оставь Вайнстоуна мне. Он не так прост, его не запугаешь методами Херба. Сегодня ты доконал его, Махмуд. Вайнстоун силен, и у него много влиятельных друзей, он довольно опасен, не нужно его недооценивать. Мне понятна его психология, он ждет от нас уважения, ему недолго осталось работать. Сейчас он доволен собой, своими заслугами, и это ключ к его сердцу. Занимайся Медицинским правлением, Ховардом и Фарбштейном, а Вайнстоуна и Совет попечителей оставь мне. И передай Хербу, чтобы не делал глупостей, не стоит решать эти вопросы с помощью бейсбольных бит. Для чего нам даны мозги?

— Да, конечно. Вы займетесь Вайнстоуном, а я тем временем буду давить другого еврейчика, этого таракана Зохара. Хрясь! и нет его. Эй, Херби, ты все еще спишь? Не расстраивайся, ты еврей лишь наполовину, мы тебя не тронем. Джозеф, вы заметили реакцию Вайнстоуна, когда я предложил ему куш от толстяков? Точно говорю, он клюнет, этому ублюдку нужно делать баксы, чтобы Рим была счастлива, к тому же он мечтает о «порше». Надо не забыть — у меня завтра две гастропластики.

«Манцур — вот о ком я должен думать, он стоит за всем, и управляет остальными». Лица и голоса прошедшего вечера беспорядочно проносились в голове Вайнстоуна, когда он съезжал с автострады Гованас на шоссе Белт. Он проехал под мостом Верразано, полностью утонувшем в тумане. Бокал «Кровавой Мэри», один-два «Граппы» не помешали ему вести машину уверенно. Полицейские ни при каких обстоятельствах не остановят дорогой автомобиль с врачебными номерами. Из проигрывателя компакт-дисков лилась симфония Гайдна номер девяносто четыре. Блестящее звучание музыкального шедевра прекрасно сочеталось с непринужденным элегантным движением «мерседеса», плавно несущего Вайнстоуна через влажную октябрьскую ночь. Начался дождь, и он включил «дворники»…

«Сусман. Какая мразь, дурацкая карикатура, ничтожество, прихлебатель Сорки и Манцура. Вел себя, как дешевый мафиози, чтобы затмить своих приятелей, посмешище. Сорки. С ним все просто; наглый, самоуверенный ублюдок, не слишком умный и недостаточно осторожный. Он по-животному упрям, перед лицом прямого конфликта Сусман отступит, а Сорки упрется. Безрассудный фанатик. Опасен? Не думаю. Я встречался с подобными людьми раньше и знаю как от них избавиться, Сорки можно укротить.

Настоящую угрозу представляет собой Манцур. Он стоит за всем, поддерживает равновесие, знает, что делать и контролирует ситуацию. Он хитрый дипломат. В нашем госпитале можно выжить, только заполучив Манцура в друзья и используя его в качестве буфера между руководством и Медицинским правлением».

Вайнстоун был доволен, назначить Манцура вице-председателем была его идея. Искусный шаг. Даже Дик Келли, всемогущий президент и главный администратор Медицинской школы Центрального университета поздравил его. У Вайнстоуна с Манцуром сложились определенные отношения, особое понимание, которое появляется между людьми, находящимися у власти и привыкшими к подчинению. Манцур был деликатным и утонченным человеком, не таким грубым и примитивным, как те двое. Рим считает Манцура образцовым джентльменом.

Вайнстоун открыл окно и вдохнул соленый океанский воздух. «Что ни говори, предложение Сорки по поводу клиники, лечащей ожирение, очень заманчиво, несколько гастропластик могут принести тысяч двадцать в месяц. Достаточно, чтобы покрыть все их полеты первым классом и успокоить Рим. Она ненавидит летать бизнес-классом. Что делать с Яссером из Ирана? Попробовать его принять?» Это напомнило ему о другой проблеме…

«Зохар. Да, с Зохаром будет посложнее, он сильно их раздражает, ему надо успокоиться или уйти. Программа одобрена на следующие пять лет, мы сможем какое-то время без него обойтись…» Вайнстоун прислушался к музыке, мелодия достигла крещендо, он задержал дыхание, смакуя красивый финал, чистые и величественные последние аккорды.

«Нет, все будет наоборот. Зохар мне нужен, его можно использовать, чтобы они постоянно боялись, спускать с цепи в нужный момент. Пока он случайно попадает в цель, но я найду способ им управлять. Недаром меня называют обаятельным Ларри».

Вайнстоун хорошо понимал, что даже такому фанатику, как я, нужна работа, без нее не выплатить по закладной и не отправить детей в колледж. Не говоря уже о том, что мне не обойтись без покровителя в борьбе с безжалостными врагами. Вайнстоун хотел использовать меня как опытного уличного бойца, направляющего энергию противника на пользу себе и неожиданно сбивающего его с ног.

Январь 1999 года

За ночь насыпало почти полфута снега, а синоптики обещали еще более обильные снегопады. Расчищая подъезд к гаражу, я вновь почувствовал боль в пояснице, должно быть, сказываются годы, проведенные в неестественной позе над операционным столом. На мгновение в голову пришла мысль взять новенький «джип» Хейди, с моим «кадиллаком» на скользкой дороге намучаешься, потом подумал, что мост и хайвэй должны хорошо посыпать песком с солью, и, отбросив сомнения, сел в свою машину.

Чтобы не застрять среди автомобилей родителей, подвозящих своих чад к школам вдоль Четвертой авеню, я свернул вправо и поехал вдоль Гринвудского кладбища. Сейчас оно было похоже на почтовую открытку с изображением Черного леса. Влево по Шестой авеню, снова направо по Девятой. Пять минут пришлось потратить, чтобы разминуться с мусоровозами и понаблюдать, как огромные шины выплескивают снежную кашу на тротуары, заставляя прохожих отпрыгивать в стороны, чтобы не оказаться по уши забрызганными грязной жижей. Было пять минут девятого, когда я въехал на больничную парковку, пять минут назад началось ежемесячное заседание ККК, Комитета по контролю качества нашего отделения. Пока я мчался по коридорам, мысли невольно возвращались к дружеской беседе недельной давности…

Мой друг Нильс, профессор из Швеции, выслушав мои претензии к Манцуру и Сорки, долго молчал и лишь после приличной паузы спросил:

— Как такое вообще может у вас происходить, как в конце девяностых в Нью-Йорке, где медицина высоко развита и настолько контролируема, что адвокаты прячутся за каждым кустом, кучка хирургов продолжает безнаказанно действовать как ей вздумается?

— Очень просто, — ответил я без колебаний, ведь мои размышления над этим вопросом длились более трех лет. — Они продолжают действовать, управляя механизмом контроля за качеством лечебной работы и зная каких больных лучше избегать, они настоящие мастера по использованию системы в свою пользу.

Простота моего ответа обескуражила Нильса, у них в Швеции система была устроена явно несколько иначе. Профессор быстро спросил:

— Как организована ваша система контроля качества лечения?

— Вначале все осложнения представляются на М&М конференции в виде письменной рецензии с формальным минутным разбирательством. Поскольку у нас университетская клиника, все доклады готовят резиденты.

— Понятно, в принципе, неплохая возможность для того, чтобы учиться на чужих ошибках. Естественно, они начинают анализировать причины произошедшего?

— Нет, они не должны выступать в роли судей или прокуроров, от них требуется лишь представить объективную картину. В мои обязанности преподавателя входит контроль за тем, чтобы наши резиденты готовили качественные и научно-обоснованные презентации случаев. Вот так я и оказался втянутым в это дело. Прошло время, и я просто не мог не замечать и не заносить в свой список очередных жертв Манцура или Сорки.

— Ты как академический хирург мог сделать что-то в такой ситуации, ты бил тревогу?

На этот вопрос не было простого ответа.

— И да, и нет, пойми, наша задача — просто представить факты и подвести научное обоснование, мы не должны предварять обсуждение на М&М конференции, мы только представляем материалы. Конференция выносит свое собственное решение, у нас нет права иметь субъективное мнение! На конференции не озвучивается фамилия пациента, и обсуждения обычно заканчиваются выводами типа: «лечение соответствовало стандартам», «техническое осложнение» и так далее. Ты знаешь, что задача М&М конференции не судить, а информировать, учить…

Нильс поднял руки, заставив меня замолчать, выражение его лица менялось от глубокой задумчивости до безмятежного непонимания, складка кожи поднялась над сведенными бровями.

— Скажи мне следующее, предположим, ты действительно на чем-то прокололся, скажем, забыл в животе зажим или салфетку, или что-то еще в этом роде. Резидент подробно докладывает, кто из врачей это сделал, описывает, как все произошло, а в итоге будет записано «техническое осложнение»…

Я увидел, что он стал понимать ситуацию, хотя я только начал подходить к главному. Я продолжил:

— И то, чего не должно быть в принципе, типа удаления «не того» органа, тоже, скорее всего будет расценено как «техническое осложнение». Большинство разбирательств на этом и заканчивается, сами заключения значат мало, главное — это процесс. Разумеется, озвучивание ошибок довольно болезненно для самолюбия, и в нормальных обстоятельствах оно должно стать тревожным сигналом для хирурга.

— Может кто-нибудь избежать расспросов на конференции?

— Да, нужно просто не прийти на разбор, когда докладывают твой случай. Когда так бывает, случай автоматически направляется на следующий уровень разбирательства, в Комитет по контролю качества.

Нильс откинулся в кресле, он был заинтригован моим рассказом:

— Ну и здесь-то им труднее выкрутиться, я полагаю?

— Это в теории, а на практике наш комитет не делает ничего, он просто все списывает, это один из ловких трюков Манцура.

— В смысле?

— Манцур вообще редко приходит на М&М конференции и никогда не отвечает на письма, которые ему посылает комитет. Понимаешь, все серьезные осложнения, такие, как «смерть на столе» или «срочная повторная операция», автоматически регистрируются и пересылаются в комитет специально следящей за подобными вещами медсестрой. Это вовсе не означает, что комитет будет вникать в суть проблемы, достаточно просто зафиксировать сам факт произошедшего, чтобы соблюсти все формальные требования приказов министерства и законов штата Нью-Йорк. До тех пор пока госпиталь следует букве закона, все в ажуре. Кто-то может даже сказать, что из-за множества инструкций, приказов и законов основной ролью Комитета по контролю качества помощи становится контроль за соблюдением формальностей. Качество, которое они контролируют, — это не качество помощи, а качество бумаготворчества, поскольку именно от него зависит финансирование.

— И это все, только два этапа разбора осложнений на уровне отделений?

— Нет, есть и третий этап — внешний контролирующий орган, он представлен так называемым Медицинским правлением.

— Полагаю, он отслеживает все отделения госпиталя как внешний проверяющий орган, докладывающий результаты руководству?

— Именно так.

— Значит, нельзя избежать или пропустить разбор на этом уровне?

— Нет…

Нильс озадаченно уставился на меня:

— Тогда в чем тут подвох?

— В председателе правления!

— Не пойму, хоть убей.

— Председатель правления — сам Терминатор-1, собственной персоной!

— Ты имеешь в виду Сорки?

— Да, но есть и более очаровательный момент. Сорки и Манцур — другой, более умелый убийца, Терминатор-2, если хочешь, — являются членами Совета попечителей. Именно этот Совет контролирует верхушку руководства госпиталя, которому правление Сорки и должно докладывать! Они крепко держат нашего главного врача Ховарда за яйца, и он это понимает…

— Марк, — сказал Нильс, покачивая головой с выражением явного изумления на лице. — Это невероятно, у нас такого просто не могло бы произойти. Конечно, и у нас есть плохие доктора, они везде встречаются, но ваши масштабы просто поражают. А что пациенты, родственники, адвокаты? В Штатах адвокатов больше, чем врачей, как их до сих пор не забросали судебными исками?

Я набрал в легкие побольше воздуха и, выдохнув, произнес на память мою любимую цитату: «Доктора те же адвокаты, с тою только разницей, что адвокаты только грабят, а доктора и грабят и убивают».

— Хорошая фраза, а?

— Кому она принадлежит, Марку Твену?

— Нет, Антону Чехову. Он знал об этом из первых рук, так как сам был врачом.

Нильс рассмеялся и заметил:

— Думаю, адвокаты с удовольствием раскрутили бы ваши ошибки, чтобы заработать деньжат.

— Нет, они предпочтут более перспективные дела, к тому же, даже если пациент обратится к адвокату, он скорее подаст в суд на хорошего, квалифицированного специалиста, а не на бессовестную бездарь.

— Марк, это бессмыслица! Подумай сам, твои слова звучат нелепо…

— Хорошо, возьми, к примеру, опытного хирурга. Он своевременно делает повторную операцию больному, у которого разошлись швы на кишке, открывает живот и видит несостоятельность швов, перитонит, делает все, что требуется. Пациент умирает, а родственники подают в суд на хирурга за то, что разошлись швы, а он не выявил осложнения раньше. Правильно? А теперь представь плохого хирурга, он не распознает осложнения, не делает повторной операции, а лечит больного антибиотиками. Так? Его пациент тоже умирает, но родственники никогда не узнают, что причина смерти в несостоятельности швов, в США вскрытия делаются очень редко. Смерть спишут на «естественные причины», пневмонию или старческий возраст.

— Все равно это нелепо.

В ответ я продолжил крушить остатки его недоверия:

— И на вершине всего сказанного факт, что большинство исков подаются не на виновников очевидных ошибок в лечении. Мы с тобой знаем, что плохой исход и неудачи часто происходят не из-за неправильного лечения. Если пациент умирает после операции от инфаркта, это вовсе не означает, что его плохо прооперировали, правда? Я знаю цифры, я их анализировал! Установлено, что в США от сорока четырех до девяносто восьми тысяч больных умирают каждый год в госпиталях от ошибок врачей, ты веришь, что большая часть этих случаев рассматривается в суде? Действительность в том, что малоприбыльных практиков редко привлекают к суду.

— Ты хочешь сказать, что адвокаты просто идиоты и не знают на кого подавать иски?

— Забудь об адвокатах, им глубоко наплевать на медицинскую практику и качество лечения, их заботит одно — как заработать побольше денег! Посмотри на это по-другому, судебный процесс начинается по заявлению потерпевшего пациента или его родственников, не находят же их адвокаты на улице, в конце концов. Клиентуру адвокатов можно разделить на три типа, мы сейчас не говорим о тех, кто не будет судиться. Первый тип—люди бедные и желающие слупить денег с врача и госпиталя. Но бедные обычно не застрахованы, либо страхуются по минимуму, поэтому для терминаторов это парии, к которым они не прикасаются. Второй тип — люди, принадлежащие к какому-либо расовому меньшинству, им хочется наколоть богатого белого врача. В нашем случае это опять же незастрахованные пациенты, а следовательно, они не интересны терминаторам.

— А что, разве имеет значение белый пациент, черный или латинос?

— Еще бы, я работаю в Бруклине, если я буду обвинен в Бруклине чернокожим пациентом, мои шансы выиграть процесс приближаются к нулю. Присяжные практически всегда не белые и будут симпатизировать бедному несчастному больному, которого якобы искалечил богатый белый хирург. Не скажи, цвет кожи имеет значение.

— Ну а третий тип?

— Третий тип — это хорошо информированный интеллигентный человек, он осознает, что ему причинен вред, это нехарактерный для Бруклина персонаж. Представители этого типа предпочитают выбирать себе врачей в «башнях из слоновой кости», госпиталях или клиниках Манхэттена.

Больные, на которых Сорки, Манцур и им подобные паразитируют, обычно пожилые обитатели домов престарелых, застрахованные, несколько ниже среднего класса, белые, от которых, к тому же, можно избавиться, не привлекая особого внимания. Заметь, терминаторы обладают известностью и шармом. Манцур и Сорки, например, входят в список «лучших врачей» Нью-Йорка, отлично владеют словоблудием: «Мне очень жаль, мы очень старались сохранить вашей маме ногу, но ее несчастное сердце не выдержало…» А столетняя мама и так была полуживой! Или: «Раковая опухоль распространилась на несколько органов, мы постарались удалить ее всю, но…» Людям и в голову не приходит подавать в суд на хирурга за умершего восьмидесятилетнего пациента, да и неудобно судиться с «известным» и «доброжелательным» врачом. Не надо забывать и того, что в ряде случаев родственники только облегченно вздохнут при неблагоприятном исходе.

— Марк, это ужасно, как ты можешь работать и выживать в таких условиях?

Я пожал плечами:

— Не знаю, но параноиком становиться не хочу. В конце концов мы говорим о меньшинстве, подавляющее большинство врачей делает все возможное для своих пациентов. И все-таки для меня принципиально важно, чтобы кто-то остановил эту вивисекцию, все вокруг знают, что происходит, но предпочитают смотреть в другую сторону.

— Советую держаться подальше от этих проблем, — заключил Нильс. — Делай свою работу, а разборки оставь администрации и председателю отделения.

«Знаю», — ответил я сам себе уже в коридоре, стоя перед дверью кабинета Малкольма Раска. Я встряхнул головой, отбрасывая ненужные мысли, последний глубокий вдох, немного кислорода для мозгов, они мне, пожалуй, потребуются.

Хорошо смазанные петли двери не скрипнули за моей спиной, только характерный щелчок замка дал знать о вошедшем.

Отделенческий комитет по контролю качества уже заседал. Председательствовал Малкольм Раск, который недавно заменил на этом посту Лоренса Вайнстоуна. Высокий, худощавый, безукоризненно выглядевший, с незаурядным даром говорить, исключительно корректный Раск был идеальным кандидатом на эту роль. Сын польских иммигрантов, родившийся и выросший в штате Висконсин, он стремился придать себе внешность англосакса. Манера речи, привычка одеваться в безупречные костюмы-тройки, белый платок в нагрудном кармане — я думаю. Раск был раньше Расковецким или что-то вроде этого. Он был самым безобидным хирургом из тех, кого я когда-либо встречал, он не мог никому причинить вреда. Но и соблюдения дисциплины потребовать не мог, за глаза Сорки всегда его высмеивал.

Раск прервал собрание, чтобы поприветствовать меня:

— Садись, Марк. Как всегда ужасные пробки на дороге?

— Да уж, — ответил я, вспоминая громыхающие отвратительные мусоровозы, встретившиеся мне на пути.

— Ты слишком далеко живешь, — прокомментировал доктор Готахеди. — Почему бы тебе не купить дом на Холме сразу за мостом, мне потребовалось сегодня всего пятнадцать минут на дорогу.

Готахеди частенько бахвалился своим домом ценой в три миллиона, он знал, что я не могу себе такого позволить.

— Марк, — Раск пытался вернуть нас в русло рабочего совещания, — посмотри повестку, мы начали обсуждать первый случай, который нам представила Джуди.

Джуди Кеннеди, сидевшая справа от Раска, была медсестрой, ответственной за контроль качества. Средних лет, высокая, довольно полная ирландка с мягкой и приятной речью. В силу занимаемой должности Джуди знала обо всех хирургических катастрофах и неудачах в госпитале, она не была дурой и понимала, что происходит. Я несколько раз испробовал на ней свой сарказм и язвительные вопросы, однако она ни разу не поддалась на провокацию, напротив, держала себя как корректный и объективный специалист. Шпионила ли она для Сорки, была ли связана с больничной мафией? Вполне возможно, она была вдовой, а вдовам надо выживать, как впрочем, и всем остальным…

Раск продолжал:

— Повторюсь, пациент умер во время операции на сосудах брюшной полости.

Имя пациента как всегда не было упомянуто.

— Доктор Илкади, вы анализировали историю болезни? Пожалуйста, поделитесь с нами результатами анализа и скажите свое мнение.

Я подошел к кофеварке и налил себе чашечку кофе, сегодня не было пончиков, что, впрочем, было и неплохо для моей фигуры.

Я заранее знал, что скажет Илкади, я также знал, что он сам участвовал в операции, его вызвали из дому, надо было выручать Манцура, своего старого учителя. Что ж, на то он и заведующий сосудистым отделением, но как он может объективно разбирать случай, в котором сам участвовал? Илкади начал:

— Мужчина в возрасте девяносто одного года, страдал ишемической болезнью сердца, сердечной недостаточностью, хроническим обструктивным бронхитом, три года назад — преходящее нарушение мозгового кровообращения. Госпитализирован к нам с большой, около шести с половиной сантиметров, аневризмой брюшной аорты. Заключение кардиолога до операции: плановое оперативное лечение возможно, показатель сердечного выброса удовлетворительный.

«Разумеется, пациент обязан быть пригодным для операции!» — язвительно подумал я. По мнению заведующего кардиологией доктора Герди, все больные Манцура были «пригодны» для хирургического вмешательства.

Я сам анализировал эту историю болезни, но интересно, что будет дальше.

— Не буду многословным, просто отмечу, что пациенту выполнялось обычное протезирование разорвавшейся аневризмы аорты. После наложения проксимального анастомоза началось обильное кровотечение из забрюшинного пространства, потребовавшее переливания большого количества крови, попытки остановить кровотечение оказались безуспешными. Несмотря на переливание свежезамороженной плазмы и тромбоцитарной массы, развился синдром внутрисосудистого диссеминированного свертывания крови. Всего перелито двадцать пакетов крови и около пятнадцати литров растворов кристаллоидов. В конечном итоге наступила остановка сердца и была констатирована смерть.

— О, священная корова! — прорвало Сэма Глэтмана, второго сосудистого хирурга комитета. — Из мужика сделали медузу!

— Доктор Илкади, что произошло на самом деле, что было причиной кровотечения? Повреждение нижней полой вены, почечной вены? Были технические проблемы с наложением анастомоза? Что вызвало коагулопатию? — спросил Раск с выражением настойчивого желания добраться до истины сквозь очень заметный слой фальши. Его глаза сфокусировались на Илкади, губы были плотно сжаты.

— Малкольм, — я встрял в обсуждение, не в силах более себя сдерживать, — из больного вытекла вся кровь из-за введения урокиназы. Ему назначили урокиназу, которая препятствует любой возможности свертывания крови.

Раск казался удивленным:

— О чем вы говорите, урокиназа противопоказана при таких операциях!

Готахеди вступил, чтобы помочь своему собрату:

— Доктор Зохар, дайте Илкади высказать свое мнение, никто не просил вас давать рецензию или комментировать происшедшее, к тому же вы не сосудистый хирург. Пожалуйста, доктор Илкади, скажите нам о причине смерти.

Илкади был озадачен.

— Урокиназа? В протоколе операции ничего не сказано об этом. Наше заключение, мое заключение… — он колебался, неосознанным жестом вытирая ладони о свои стильные брюки. — Коагулопатия развилась из-за цирроза печени.

— Доктор Раск, я не сосудистый хирург, — быстро проговорил Готахеди, чтобы ослабить витавшее в воздухе напряжение, — но у каждого из нас есть на памяти подобные случаи. Вы начинаете плановую операцию, сталкиваетесь с недиагностированным ранее хроническим заболеванием печени — я имею в виду цирроз — в результате пациент начинает кровить, как губка, ничего нельзя поделать. Я не вижу здесь ничего экстраординарного, мы можем перейти к следующему случаю? — Готахеди взглянул на свой золотой «Ролекс»: — У меня на полдесятого запланирована операция — изящная пожилая дама с рецидивной послеоперационной грыжей, она меня просто обожает.

«Посмотри на это мелкое ничтожество», — прошептал мне на ухо Глэтман. — Каков Нарцисс!

Я почти не слышал его, поскольку выпалил:

— История о циррозе печени — полная чушь. Доктор Илкади, есть какие-то указания об этом в истории болезни? Предоперационное обследование, анализы, проведена ли биопсия печени, можно посмотреть документацию?

— Марк, — включился Раск, прервав мои обвинения, — время вышло. Можем мы перейти к следующему случаю? Джуди, сколько еще осталось разобрать?

— Два случая и кое-что из предыдущих вопросов.

Не обращая внимания на эти слова (пилотам знакомо подобное состояние — «туннельное зрение», я не видел ничего кроме зрачков Илкади), я продолжал:

— Малкольм, перед тем как мы закроем этот разбор, я прошу разрешения лично просмотреть документацию, мне известно, что пациенту во время операции вводили урокиназу.

— Что же это такое? — вступил в перепалку заведующий неврологией Стиг Расмуссен. — Еще одна жертва «охоты на ведьм» доктора Зохара? До сих пор мы наблюдали, как Зохар устраивал травлю доктора Сорки, теперь он взялся преследовать и доктора Манцура?

— Стиг, пожалуйста, никаких имен, мы не упоминаем имен при разборе! — Раск попытался призвать всех к порядку.

— Вздор, полная чушь! Указываем имена или нет — не имеет значения, мы все знаем, в чем тут дело! — пухлый палец Расмуссена нацелился на меня. — Этот человек начал личную вендетту против наших коллег, это недопустимо и должно быть прекращено!

Стиг Расмуссен, огромный, лысеющий, краснолицый и вечно потеющий скандинав, с большой головой и парой пронзительных синих, как лед, глаз. Это был специалист с большим послужным списком. Он закончил мединститут в Стокгольме, стажировался по нейрохирургии в Швеции, Норвегии, США и Корее, где и женился, правда, кореянка позже подала на развод. Виртуально Расмуссен работал везде, включая Объединенные Арабские Эмираты и Саудовскую Аравию, и казалось, все шейхи королевской семьи были его личными друзьями. Утверждали, что он свободно говорит на многих языках. Расмуссен поработал в ряде госпиталей Бруклина, пока два года назад не перешел в Парк-госпиталь, где был радушно принят Сорки и его прихлебателями в Медицинском правлении.

В обыденной жизни Расмуссен обладал неким шармом, вкусы его больше склонялись к Востоку, включая любовь к «суши» и маленьким, хрупким восточным женщинам. На госпитальных вечеринках он каждый раз появлялся под руку с новой пассией, при комплиментах его любовницам он от души смеялся и часто предлагал: «Может, заказать и для вас одну? Никаких проблем!» Мы допускали, что Сорки и Сусман частенько пользовались его предложением.

Что привело шестидесятилетнего Расмуссена в наш госпиталь, точно не мог ответить никто. Однако Вайнстоун как-то заметил, что у Расмуссена есть в запасе ворох грязных историй, так что его можно сравнить с ящиком Пандоры, который вряд ли кому-то захочется открыть. Не зря он бросился на защиту своих друзей, видно, предвидел, что ответная помощь потребуется и самому.

— Доктор Расмуссен, — запротестовал я, — здесь нет ничего общего с личной местью, я только хочу выяснить, что произошло. Никто не будет возражать, что исследование осложнений и внесение корректив и есть задача нашего комитета.

Раск поднялся и снова попытался прервать наш спор:

— Пожалуйста, прекратите оба, как председатель комитета я закрываю эту дискуссию. Этот случай представлялся на М&М конференции? Нет? Что же, мы дадим задание резидентам провести анализ истории болезни и представить ее на М&М. Доктор Илкади, есть возражения?

— Не возражаю.

— Доктор Готахеди?

— Согласен, доктор Раск, в любом случае ее надо представлять на М&М конференции. А что касается качества оказанной помощи, это кошерный случай, я предлагаю записать, что мы утвердили доклад Илкади.

— Полный бред! — прокричал я. — Все, что я хочу, посмотреть записи в истории болезни!

Я чувствовал, что покраснел как рак.

— Извините, но я отказываюсь принимать участие в этой нескончаемой междоусобице. — Расмуссен поднялся и демонстративно вышел из комнаты.

Раск кивнул мне, как будто ничего не произошло, и сказал:

— Отлично, посмотрите записи. Доктор Фальков, вы анализировали случай, пожалуйста, вам слово.

Митч Фальков был частнопрактикующим торакальным хирургом, бедняга оказался сейчас в глубоком дерьме. На прошлой неделе он прооперировал больного не на той стороне грудной клетки, этому нет оправданий…

После заседания комитета Сэм Глэтман проследовал за мной в кабинет, жуя сэндвич с ветчиной и яйцом, я же умирал от голода, где он только его раздобыл?

— Хочешь куснуть? — спросил Сэм, по-видимому, заметив, что я не отвожу глаз от его бутерброда.

Мне, конечно, жутко захотелось отхватить большой кусок, но мой желудок вряд ли справится с этим сейчас, яйцо, майонез и соляная кислота плохо сочетаются. Я покачал головой.

— Эх, а я голоден до чертиков! Почему бы Вайнстоуну не организовать нам немного жратвы на этих малоприятных совещаниях?

Он откусил еще и с набитым ртом проговорил:

— Ладно, Марк, что там за история с урокиназой, где ты это откопал? Ты считаешь, что Манцур просто приговорил больного таким назначением. Он же не сумасшедший.

Я плотно закрыл дверь.

— Хорошо, Сэм, я объясню.

Глэтман вытер крошки с усов рукавом своего белого халата, посмотрел на потолок, а затем на рабочий телефон на столе.

— Марк, твоя комната случайно не прослушивается? Тебе надо быть осторожнее.

Я постарался собраться с мыслями.

— Ты знаешь, я не стану клевать на пустяки, две недели назад я сидел здесь в кабинете, когда около пяти вечера зашел Адамс.

— Адамс?

— Джим Адамс, резидент второго года, он из Бостона, неплохой малый.

— А, да-да, встречал его пару раз на операциях, ничего парень, мне он понравился. — Тут еще один большой кусок отправился Сэму в рот, сопровождаемый громким чавканьем. — Продолжай!

— Адамс выглядел неважно, бледный, подавленный, я спросил его, в чем дело. Он начал говорить: «Доктор Зохар, мы потеряли пациента в операционной… Приступили к операции с самого утра, она длилась до сих пор… пациент умер на столе». Сэм, представь резидента второго года. Это была для него первая смерть на столе, пациент пришел в операционную на своих ногах, а покинул ее уже мертвым, для Адамса это было слишком.

Глэтман посмотрел на часы, я еще плохо завладел его вниманием.

— Да-да, кончай комментировать и выкладывай конкретные факты, я должен идти.

— Адамс рассказал мне об аневризме, как больной кровил отовсюду, как вызвали Илкади, как они пытались ушить проксимальный анастомоз — и все бесполезно. Я старался его приободрить: «Джим, это случается в нашей практике, если ты оперируешь, могут быть и осложнения».

Глэтман опять посмотрел на часы, торопится черт!

— Адамс вдруг мимоходом спросил меня: «Доктор Зохар, как вы думаете, зачем они вводили урокиназу?» Я подпрыгнул в кресле, когда Адамс рассказал, что Манцур ввел в аорту почти сто тысяч единиц урокиназы.

Сэм выпрямился, наклонил голову, наконец-то он стал более внимателен.

— Я объяснил Адамсу, что урокиназа является сильным противосвертывающим средством, образно говоря, она растворяет все тромбы. Ее можно использовать при операциях на сосудах конечностей, вводить в сосуды для растворения тромбов, но она абсолютно противопоказана при операциях на аорте, особенно когда имеется большая раневая поверхность, как в этом конкретном случае.

— Неудивительно, что пациент кровил изо всех дыр, — громко заговорил Глэтман. — Кровь просто не могла свернуться. Они пробовали аминокапроновую кислоту или криопреципитат, чтобы прервать тромболизис?

— По словам Адамса, нет. Я сказал ему, что этим они убили пациента. На всякий случай уточнил введенную дозу. Он еще раз ее подтвердил и заверил меня, что именно Манцур попросил медсестру об урокиназе. По его мнению, она должна была записать это в протокол.

— Что заставило старика использовать урокиназу? — спросил меня Глэтман. Он уже забыл про часы.

— Он работает по привычке, теряет навыки. Использовал урокиназу при бедренно-подколенном шунтировании для растворения остаточных тромбов и просто забыл, что в данном случае имел дело с аневризмой брюшной аорты.

— Ну а Илкади, он же не дурак?

— Илкади позвали уже после того как. Он понятия не имел, что вводилась урокиназа. Анестезиолог дремал, сестры выполняли требования, резиденты тянули крючки — обычная история.

— Марк, а кто был старшим резидентом, может, он что-нибудь объяснит?

— Старшим был Ассад, он обожает Манцура, мечтает только больше оперировать, он не скажет ни слова против Падрино.

— Скорей всего, так, — согласился Сэм. — Послушай, Марк, ты знаешь, что я не гигант, так, средний хирург, у меня самого достаточно проблем и осложнений. Но эта история вызывает отвращение, а Вайнстоун вряд ли поставит вопрос ребром.

Он глубоко вздохнул.

— Что-то нужно делать, но я понятия не имею, что именно.

— Сэм, ты хорошо знаешь, что делать, ты же местный парень, знаешь все ходы и выходы, знаешь кто чем дышит, — ехидно заметил я.

— Я ничего не могу без твоего списка, ты знаешь, о чем я говорю.

— Пока нет, Сэм, сейчас я не могу. Зарплату мне платит Вайнстоун, ты хочешь, чтобы я совершил финансовое самоубийство? Я буду действовать, но не сейчас, еще не время.

— Тогда ладно, — закончил Сэм и решительно сменил тему. — Чем ты занимаешься в выходные, не подстрахуешь меня? Я улетаю на Багамы, надо порадовать мою подружку.

Глэтман подмигнул мне, прежде чем я успел что-либо ответить, он знал, что я отвечу «да».

Беверли, секретарша Вайнстоуна, поджидала меня у дверей моего кабинета с синим компакт-диском в руках. Она носила туфли на высоких каблуках и настолько короткую юбку, что воображению негде было разгуляться. Я знал об эффекте высоких каблуков, но ноги ее мне показались еще длиннее и изящнее, чем раньше. Я сделал вид, что ничего не замечаю, и надеюсь, мне это удалось. Беверли проследовала за мной в кабинет и уселась по другую сторону стола. Мне нравятся женщины, изображающие недоступность, и она это знала. Однако Беверли не старалась выглядеть такой уж скромной.

— Доктор Зохар, как вы сегодня? — Она провела по столу рукой с ярко накрашенными ногтями. — Вам нравится?

Эта сучка меня дразнила, я постарался сохранить деловой тон, меня мало волновали ее ногти, что она припасла еще?

— Выглядит великолепно, — ответил я, оценивая ее соблазнительную фигуру. — Вы ждали меня?

— Без особой причины, так, дружеский визит. Вам налить кофе? С молоком и без сахара, как вы любите? Что слышно у нас, какие новости?

Дружеский визит, с чего это вдруг? Насколько помню, я закрывал свой кабинет…

— Нет, спасибо, как ваш друг?

— Брюс просто прелесть! Он великолепный любовник, но мне иногда кажется, что он слишком юн для меня, вы понимаете, о чем я? — произнесла она с очаровательной улыбкой.

«Опасность!»

— Бев, Брюс отличная пара для вас, он вас любит. Мужчины постарше могут быть поопытней, но мы еще и лысые, менее опрятные и, что хуже, часто импотенты. А сейчас я должен извиниться — накопилась куча дел, не забудьте, вы обещали мне кофе.

— Да, конечно, вы правы. А чем вы сейчас заняты, пишете очередную статью? Возьмите меня в помощницы, я хороший редактор, в колледже я была ответственной за выпуск газеты.

— Отлично, буду иметь вас в виду.

Беверли поднялась, я снова взглянул на ее ножки, на них не было ни капли лишнего жира. Разумеется, я сделал абсолютно безучастный вид, но это было равноценно попытке замаскировать огромный прыщ на кончике носа. Я шумно глотнул, ее голос провоцировал картины, которые лучше не выставлять на всеобщее обозрение. Женат? Да. Погребен? Нет!

— Вы свободны в четыре пополудни? «Личная встреча, в моем кабинете, возможно ли?»

— Доктор Вайнстоун хотел бы видеть вас у себя в кабинете, доктор Манцур тоже должен быть там.

— Ну и чего он хочет? — спросил я с раздражением. Ненавижу, когда мечты сменяются реальностью, да еще так быстро.

— Понятия не имею, — призналась Беверли. — Видели мои новые сережки? — она откинула волосы, чтобы показать ушки. — Разве не великолепны? Подарок Ларри на Рождество, настоящие бриллианты! Он прелесть!

Она вышла, помахав мне напоследок синим компакт-диском.

Ровно в шестнадцать часов я постучал в дверь кабинета Вайнстоуна. Он сидел на черном кожаном диване, Манцур расположился в одном из кресел рядом.

— Добрый день, доктор Вайнстоун. Доктор Манцур, — я улыбнулся, приветствуя их.

— Марк, спасибо, что зашли, садитесь, пожалуйста. — Вайнстоун протянул мне руку для приветствия.

Я пожал его теплую руку, а затем и руку Манцура. Меня удивило, насколько похожи их рукопожатия, интересно, а как психологи это расценят? Я пытался догадаться, зачем меня вызвали. Конечно, я бываю в кабинете Вайнстоуна несколько раз в день, но это была первая официальная встреча с обоими.

— Марк, вы в курсе, зачем мы вас пригласили? «Вайнстоун не улыбался и не шутил, как обычно, он был слишком серьезен — плохой знак».

— Понятия не имею.

— Хорошо, речь идет об одном конкретном пациенте.

— Он глянул на клочок бумаги. — Хосе Валес, это имя вам о чем-нибудь говорит?

— Доктор Вайнстоун, — я усмехнулся и едва не рассмеялся. Возможно, он и не столь серьезен, каким хочет казаться. — Я имел дело с сотнями людей с таким именем.

Он не удивился.

— Давайте говорить только об одном из них, вы консультировали его в клинике восьмого января.

— Я не знаю, о ком идет речь. «Интересно, чего же они хотят?»

— Я говорю о пациенте с опухолью пищевода.

— Ага, теперь припоминаю, — сказал я, переведя дух.

— Молодой мужчина, испано-американец, лет около сорока, направлен к нам с диагнозом рак пищевода. Если я правильно помню, опухоль была в средней части, где-то на уровне двадцати пяти сантиметров, биопсия показала плоскоклеточный рак.

Вайнстоун крутил в руках карандаш все время, пока я говорил.

— Отлично, и какие меры вы приняли, пациент еще не прооперирован?

«Кто этот кусок дерьма? Должно быть, Ассад, вот кто, вероятнее всего, бегает к Манцуру с докладами. Манцур для него идол. Между соглашательством и целованием задницы разница только в чувстве меры, которое у Ассада отсутствует». Я посмотрел на Манцура (он казался безучастным) и ответил Вайнстоуну:

— Нет, пациент пока не прооперирован. По данным компьютерной томографии, у него довольно запущенная опухоль, поэтому мы направили его для химиотерапии и облучения, чтобы добиться уменьшения размеров опухоли. Вы знаете, по последним научным данным в литературе…

— Доктор Зохар, — прервал меня Манцур, — рак пищевода — это хирургическое заболевание, и место для опухоли может быть только одно — в банке с формалином у морфолога.

— Не совсем, доктор Манцур, сейчас подходы к лечению изменились.

Манцур повысил голос:

— Какая литература, какие подходы? Я удаляю эти опухоли уже более тридцати лет, в университете, где я специализировался по торакальной хирургии, мы оперировали по несколько больных каждую неделю. Химиотерапия, лучевая терапия? Глупость! Пациентам надо дать возможность пить и есть. Со временем все они умрут, разумеется, но и перед смертью, и даже умирая, они должны иметь возможность поесть; пациент, который ест, счастлив.

Я удовлетворенно заметил, что сумел-таки его разозлить.

— Марк, — сказал Вайнстоун, — доктор Манцур торакальный хирург, эксперт по раку пищевода. Мы должны концентрировать всех сложных больных в опытных руках, я предлагаю передать этого больного доктору Манцуру.

Две трети больных раком пищевода, прооперированных Манцуром, умирают, семь из последних десяти резекций закончились смертью пациентов, а Вайнстоун называет его «экспертом»?

Я с сомнением произнес:

— Это не лучшая идея. У пациента сохранена проходимость пищевода, полного препятствия нет, думаю, надо начинать с химиолучевой терапии.

— А потом вы планируете, и оперировать больного? Вы уже считаете себя торакальным хирургом?

Раньше Манцур никогда не был саркастичен.

— Если не торакальным хирургом, то специалистом по раку пищевода, и опытным, к вашему сведению. Я уверен, что удалил опухолей пищевода не меньше, чем вы, доктор Манцур, кроме того, я планирую пригласить доктора Фалькова.

Я знал, что Манцур терпеть не может Фалькова. Что же, битва проиграна, все ясно: Вайнстоун хочет продемонстрировать Манцуру свою поддержку, отчитав меня и передав ему моего больного.

— Доктор Зохар, — продолжил Вайнстоун, — вам известно, что доктор Манцур является нашим вице-председателем, он будет вести всех бюджетных больных с заболеваниями пищевода.

К группе «бюджетных больных» Вайнстоун относил пациентов, у которых не было никакой медицинской страховки, либо было только обязательное минимальное страхование «Медикэр». Этих больных лечили исключительно врачи госпиталя, частные хирурги обычно не хотели тратить на них свое время. Манцур сумел добиться, чтобы госпиталь оплачивал его работу с такими больными по максимальным тарифам «Медикэр», поэтому ему платили за операции не меньше, чем зарабатывали частные хирурги.

Несмотря на уверенность в своей правоте, мне пришлось сдаться.

— Понятно, пациент ваш, доктор, — сказал я Манцуру. — Что-то еще, доктор Вайнстоун?

— Да, я надеюсь, вы согласны, что мы должны работать вместе, одной командой? — Он любезно указал в сторону Манцура.

Падрино улыбнулся и кивнул головой, как мудрый старец.

— Спасибо, доктор Зохар, благодарю вас за сотрудничество!

В конце коридора я нажал на кнопку вызова лифта и посмотрел на верхнюю панель, где поочередно зажигались и гасли индикаторы этажей: кабина слева, по-видимому, застряла на втором этаже, а правая поднялась на верхние этажи. Немного подождав, я не выдержал и решил пойти пешком. Резонирующий металлический звук сопровождал мои шаги, через несколько секунд до меня дошло, что источником звука были мои ключи.

Когда-то это была одна из наших детских забав. Мы жили тогда в развалюхе на окраине Хайфы, все знали, как раздражает этот звук нашего соседа, поляка Поднарски со второго этажа. Однажды я бежал вниз по лестнице, бряцая ключами по прутьям перил, и лицом к лицу столкнулся с Поднарски. Он зажал уши руками, безумные глаза уставились на меня, с губ слетали жалобные причитания на незнакомом языке. Он начал плакать, Я убежал, осознав наконец, что наш сосед тяжело болен, и удара ключей по металлу вполне достаточно, чтобы выбить из него последние остатки разума.

Странным образом устроена наша память… Положив ключи в карман, я поплелся по ступеням. Почему Вайнстоун становился слепым в отношении Манцура? Конечно, каждый из нас, можно сказать, угробил одного-двух больных, а некоторые даже чуть больше. Чрезмерное стремление к операциям ради денег стало стандартом, а не исключением из правил. Однако деяния нашего «крестного отца», нашего Падрино достигли крайней точки в шкале ошибок, они выходили за рамки преступной небрежности или халатности. Инкурабельным больным с гангреной стопы выполнялась открытая эндартерэктомия из подвздошных сосудов, пациентам с метастазами рака легкого в головном мозге делалась торакотомия для «биопсии опухоли» или «декортикации легкого», а умирающим больным со старческой деменцией и большими пролежнями делались операции по иссечению пролежней и закрытию их кожной пластикой, что приводило к медленной, но верной гибели пациентов. Список был ужасающе велик.

В прежние времена «крестный отец» был, несомненно, хладнокровным и уверенным хирургом, его техническое мастерство выручало в случае неверных тактических решений. Но практические навыки уже давно не помогали, и почти каждый пациент после операции на сосудах подвергался повторной операции из-за кровотечения или тромбоза. Я собрал все случаи его осложнений за последние три года, это было моей обязанностью при подготовке и проведении М&М конференций. Рассматривая каждый случай в отдельности, можно за деревьями леса не увидеть: тут ошибка в диагностике, там техническое осложнение, здесь неблагоприятное стечение обстоятельств. Но статистика не рассматривает каждый конкретный случай, она дает общий результат. Да, конечно, восемьдесят пациентов Манцура с серьезными осложнениями в итоге выжили, но проблема в том, что другие сорок два — нет. Их приговорили к смерти в операционной!

Мне стало не по себе, я вспомнил Хосе Валеса. В этот момент в моем сознании всплыла старая мелодия, и я стал напевать мотив из фильма с Джеком Николсоном. «Всегда смотри на светлую сторону твоей жизни…» Что это был за фильм? «Хорош, насколько это возможно…» Мне нравилась игра Николсона, его чувство юмора и сарказм в небольших дозах воодушевляли.

Действительно, можно смотреть на все по-другому: если мистер Поднарски умудрялся жить, то почему это не удастся Хосе Валесу? Даже в концлагере Аушвиц смертность не достигала ста процентов.

Я выехал с больничной автостоянки и двинулся на юг по Четвертой авеню в направлении скоростной трассы, по которой хотел выехать на верхнюю часть моста Верразано. Приближаясь к автоматическому шлагбауму, я посмотрел назад и увидел находящийся в слепой зоне новенький с виду «пикап Ф-350», это был довольно массивный грузовик. Странно, но это меня забеспокоило, возможно, причиной были слухи, что якобы Сусман поговаривал о найме верзил, чтобы выбить из меня непослушание. Кажется, мне уже кто-то попадался, внешне похожий на криминальную братию, а может быть, все это выдумки.

Водитель грузовика замедлил ход, пропуская меня. Завершив перестроение, я помахал в знак благодарности рукой и сбросил скорость до двадцати километров для проезда пункта оплаты. Вновь посмотрев в заднее стекло, я попробовал разглядеть водителя грузовика. У него было приметное лицо: высокий лоб, прикрытый темными волосами, густые брови практически сливались в одну линию, а морщины выдавали его возраст, ему было лет сорок пять. Я заметил широкие мощные плечи, рука, лежавшая на руле, была, пожалуй, как две мои.

Я старался не смотреть в зеркало, но получалось, что я смотрел в него чаще, чем на дорогу. Лицо водителя не выражало никаких эмоций, казалось, он был поглощен какой-то целью, я почувствовал холодок под ложечкой: неужели он преследует меня? Значит, это не сплетни и не домыслы, Сусман действительно нанял кого-то?

«Хватит дурить, ты просто параноик несчастный!»

Мы проехали несколько миль и въехали на эстакаду возле моста на Нью-Джерси, этот путь привел к южной части скоростной трассы. Грузовик не отставал от меня более чем на десять метров, несколько раз я менял полосу движения, оставляя позади транспорт, движущийся медленнее, но он по-прежнему следовал за мной. Вдруг он начал мигать мне фарами, водитель пытался что-то показать жестами, но понять его было трудно.

Паника охватила меня, шум движения значительно усилился, создавалось впечатление, что я ехал по обочине, хотя машина по прежнему находилась в левом ряду. Постепенно перестраиваясь, я подъехал к обочине. Я вовсе не хотел расправы около дома, если уж мне суждено быть битым, то только не на глазах у жены. Плавно притормаживая, я остановился, обе руки сжимали баранку, а глаза были прикованы к зеркалу заднего вида. Грузовик остановился позади моей машины. Вот так, пора платить по счетам…

Адреналин начинал действовать, я готовился к драке впервые за последние пятнадцать лет. Мне хотелось быть храбрым и вести себя как положено мужчине, но это оказалось сложно, я был напуган, мне даже в голову не приходило, что у парня могут быть совсем иные намерения.

Мне вдруг стало интересно, сколько Сусман ему заплатил, надеюсь, не слишком много…

Он постучал в окно, я нерешительно посмотрел на него, меня никогда не останавливали на дороге, чтобы побить, поэтому я не знал, что делать. Распахнуть дверь и начать драку первым, схватить стальной рычаг блокировки и размахивать им как шашкой? Пожалуй, тогда вместо банального избиения получишь пулю в голову. Выскочить через правую дверь и кинуться навстречу движению, взывая о помощи?

Я слегка опустил стекло.

— Не повезло? — спросил он басом, неудивительным для его габаритов.

— Да уж, — ответил я, пытаясь сдержать дрожь в голосе, мне не хотелось, чтобы он рассказывал Сусману, как я плакался и молил о пощаде. Если он попытается дотянуться до меня, я смогу схватить блокиратор и хорошенько врезать ему пару раз.

Стоп, я же до сих пор пристегнут ремнем безопасности, если я хочу повернуться назад, мне надо его отстегнуть… Может, лучше нажать на акселератор и уехать, или это только оттянет неизбежное?

— Знаете, в наше время никто и не подумает остановиться, чтобы помочь вам на дороге.

Он прав, кто в Нью-Йорке будет разнимать дерущихся на обочине? Все проедут мимо, сделав вид, что ничего не видели. Конечно, они расскажут об этом попозже, сидя с друзьями в баре. Я молил Господа, чтобы по шоссе проехала патрульная машина…

— Пожалуй, — согласился я, посмотрев на него. Его рост был под сто девяносто.

Он наклонился над моим окном:

— Что же, нам все равно придется это сделать.

— Да, да, придется.

Первым делом я расстегнул ремень безопасности, затем разблокировал двери и вышел из машины. Я собирался схватить блокиратор, но здравый смысл возобладал: у таких ребят всегда есть запасной вариант, что-то типа сорок пятого калибра.

На его лице по-прежнему не было никаких эмоций. Насколько он закоренелый бандит, можно ли с ним договориться? Он не показался мне чересчур агрессивным. Я направился к багажнику своей машины, стараясь держать плечи расправленными, мне хотелось сохранить достоинство, хотя я понимал, что это вряд ли удастся.

— Ну? — сказал водитель.

— Я мог бы решить этот вопрос, но я не уверен, что можно для вас сделать… Возможно, деньги… у меня с собой немного, но…

— Нет, — он покачал головой, — для меня это привычное дело, даже если бы вы предлагали кучу денег, я бы не взял. Так вы готовы?

— Что ж, бейте меня, — заорал я, демонстративно выставив нос. — Давайте, лупите, но я не изменю своего решения, они никогда не дождутся этого!

Гигант вздрогнул и, оттолкнув меня, отскочил в сторону.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, придурок, у тебя заднее колесо спущено…

— Что-о-о? — опешил я.

— Твое колесо, — повторил он, указав на спущенное заднее колесо с правой стороны и на дырку сбоку. — Я всего лишь хотел тебе помочь.

Около минуты я стоял, соображая каким идиотом только что был. Наконец поняв в чем дело, я расхохотался. Мужик стоял с ошарашенным лицом около своего грузовика, дизель которого продолжал работать, было заметно, что до него тоже постепенно доходит комичность ситуации.

Я подошел к багажнику и нажал замок.

— У меня запаска всегда на месте.

Я выбежал к бассейну на заднем дворе нагишом, свежий снег был мягким и обжигающе холодным для босых ног. Сняв покрытие, я погрузился в парящую горячую воду, это была одна из самых приятных процедур зимой — лежать в горячей ванне, когда все вокруг покрыто снегом, над головой звездное небо, откуда доносится постоянный приглушенный гул самолетов, приближающихся к Нью-Йорку со стороны океана. Я глотнул немного бренди, стакан был ледяным, однако содержимое по-прежнему оставалось жидким и приятно согревало, и закрыл глаза.

Хейди вышла из дома, сняла халат и тоже опустилась вводу:

— Как хорошо. А вот выбираться из бассейна будет кошмарно, чертовски холодно, передавали, что сегодня двадцать градусов и снова пойдет снег.

— Мы можем поспать здесь, если захочешь.

— Мы просто утонем, — Хейди шмыгнула носом и сунула его в мой бокал.

— Что ты пьешь, шнапс? Он вонючий.

— Бренди.

— Все равно воняет, — она посмотрела, как я сделал очередной глоток. — О чем ты думаешь?

— Как обычно, ты же знаешь, госпиталь, отделение…

— Ты просто одержим, — она брызнула в меня водой, поддразнивая. — Ты приходишь домой и садишься за компьютер, затем ужинаешь, за ужином только и говоришь о Манцуре, Сорки, Вайнстоуне и об этом толстяке…

— Сусмане.

— Да, кто бы он ни был… А после ужина ты опять идешь к компьютеру, даже сейчас ты думаешь об этом дерьме, это уже симптом!

— А о чем я должен думать?

— Ну-у, не знаю. Разотри мне пятку, я сегодня так ударилась в спортзале.

— Ладно, давай, — я поискал ее ногу в темной воде.

— Хочешь расскажу, что сегодня со мной произошло? Хейди положила ногу мне на колени, и я бережно начал массировать стопу.

— Я возвращался из госпиталя, и какой-то грузовик замигал фарами, чтобы я остановился.

— М-м-м, — пробормотала довольная Хейди. — И зачем?

— Мне стукнуло в голову, что кто-то из наемников Сусмана преследует меня, чтобы проучить за строптивость.

— Ты думаешь, они способны на такие идиотские меры?

— Нет, — соврал я. — Но я себе много чего навоображал, к тому же мы выезжали из госпиталя одновременно. Водитель знает меня, потому что его отец, представь себе, пациент Сорки. Я думаю, они сегодня общались, и я их видел вместе. Когда я увидел его вновь, следующим за мной по пятам…

— Ты решил, что это наемный громила, — Хейди усмехнулась. — У тебя больное воображение!

— Я не знаю, чего ждать от них, особенно от Сусмана. Как я могу обезвредить этих негодяев? Они слишком могущественна, чтобы от них можно было избавиться цивилизованным способом. Теперь, когда Вайнстоун у них в руках, они практически неприкасаемы. У меня остается единственная возможность, я должен сообщить о них в министерство.

Хейди резко выпрямилась, подняв волны в небольшой ванне.

— Ты не будешь ни на кого доносить, они тебя раздавят!

— Я могу сделать это анонимно. Департамент здравоохранения принимает анонимные жалобы от кого угодно в случае наличия доказательств и даже при сомнительных обвинениях. Помнишь случай со мной пару лет назад? Я тогда вывел не ту часть кишки для колостомы у негритянки с запущенной злокачественной опухолью, бедняга умерла. Это была катастрофа, меня вызвали на комиссию ОНПМД. Кстати, я так и не знаю, кто сообщил об этом случае.

— Не могу запомнить все эти аббревиатуры, что такое ОНПМД?

— Отдел нарушений профессиональных медицинских действий, точнее, непрофессиональных. Мне повезло, и я отделался выговором, а могло быть гораздо хуже. Я могу сообщить о них в ОНПМД. С этими списками по Манцуру и Сорки неизбежно будет начато расследование, в отделе только обрадуются возможности убить одним выстрелом двух зайцев.

— А что насчет Вайнстоуна?

— Тут есть проблема, мои действия могут иметь эффект домино, если они решат, что Манцур плох, возникнет вопрос к Вайнстоуну, почему он его не контролировал. Могут начаться сложности. Есть еще одна возможность — обратиться к журналистам из крупной газеты или журнала, но они могут создать еще больше проблем.

— Это точно, им нельзя верить, как только ты что-то им расскажешь, это уже не твоя история, а их пересказ. Ты будешь страдать, а для них это путь к процветанию, все они проститутки.

— А что в этом нового, Хейди? Любой профессионал в какой-то мере продажен.

Обычно мягкую манеру речи Хейди сменило раздражение.

— Я не собираюсь диктовать тебе, что делать, — отрезала она. — Но прежде чем совершить какой-либо сумасшедший поступок, подумай о том, что мы не сможем прожить без твоей зарплаты. Я подсчитываю все платежи и знаю, о чем говорю. Три тысячи по закладной, две тысячи за машины и страховку, полторы тысячи за колледж, плюс все остальные страховки, не говоря уже о еде и вещах. Мы не продержимся более трех месяцев. Прежде чем ты начнешь действовать как отважный герой, имей в виду, что я не собираюсь с детьми жить на улице из-за твоей идиотской гордыни. В Америке, как только ты перестал зарабатывать деньги, — ты «ноль», никто. Мы уже через это проходили. Не делай ничего без поддержки Вайнстоуна, он не святой, но кто из нас не грешен; ты ему симпатичен, и он на твоей стороне, заруби это себе на носу, доктор.

Хейди выбралась из воды и побрела к дому. Я допил бренди, жалея, что стакан опустел.

Возможно, она права, никто не идеален, и я не так благороден и бескорыстен. Взять, к примеру, Вайнстоуна. Он зарабатывает приличные деньги, никто не знает финансовых условий его контракта, однако все знают, что он загребает не меньше миллиона в год. У него нет явных врагов, и никто не наступает ему на пятки. Внешне его программа подготовки резидентов двигается успешно, что отражается в повышении уровня кандидатов, подающих заявки на обучение. Его команда постоянных сотрудников легко контролируема. Раск и Бахус сами о себе хорошо заботятся, вряд ли это у кого-нибудь получится лучше.

И еще был я. Я уверен, что Ларри Вайнстоун испытывает ко мне в некоторой степени отеческие чувства, он уважает меня и, возможно, гордится мной. Разумеется, я необходим ему для программы резидентуры, ему приятно похвастаться растущим списком опубликованных книг и статей с его фамилией в числе соавторов.

Что касается политики госпиталя, он знает мою довольно противоречивую натуру и понимает, что я физически не способен держать язык за зубами. Он также знает, что я завишу от него и пока еще не получил должности профессора. Платежи за дом съедали большую часть моих доходов, ведь я был новоприбывшим в США. Следовательно, не мог себе позволить обходиться без гарантированного заработка более чем несколько месяцев. Чтобы искать другую работу, мне снова была нужна поддержка председателя для получения солидной рекомендации, на несколько лет я был в его полной власти, по крайней мере, мне так казалось.

В то же время он знает, что у меня есть «список», и не в одном экземпляре, он знает, что я презираю Манцура, я сам говорил ему это несколько раз. А пару недель назад, когда он рассказал мне о стремлении Манцура и Сорки сместить заведующего терапевтическим отделением и выдвинуть на эту должность Сусмана, я сделал предположение, что дальше может последовать смещение его самого и назначение Сорки.

— Возможно, что ты прав, — ответил тогда Вайнстоун. — Давай посмотрим, что будет через год.

Ничего нового в моих словах для него не было, он был весьма дальновиден. Работая по контракту, Вайнстоун знал, что госпиталь не будет выкладывать миллионы, чтобы от него избавиться.

А у меня всего лишь трехмесячное уведомление, Хейди была права.

Тогда какого черта я не согласился с ней? Ненавижу спать на диване.

— Джозеф, я поговорил со своими сотрудниками, — обратился Вайнстоун к Манцуру, усевшемуся за его собственный массивный стол, в то время как сам он стоял с боку, — они не соглашаются принимать брата Сорки в хирургическую резидентуру, однако не возражают против зачисления его в подготовительную программу. Их трудно переубедить.

Манцур поправил очки и заглянул в записную книжку. Завтра уже пятница, операционное время зияет пробелами и их надо заполнять. По пятницам он обычно оперирует до полуночи, а затем отправляется на другой конец острова на уикэнд.

Подняв глаза, он усмехнулся.

— Напрасно они так, играют с огнем, Сорки будет в ярости.

— Ему придется смириться. Мой стиль работы — привлекать всех сотрудников к отбору кандидатов в резидентуру, я не могу противопоставлять свое мнение их решению.

Вайнстоун редко выходил из своего обычного уравновешенного состояния, но сейчас он был напряжен и нервничал.

— Что ж, Ларри, — сказал Манцур. — Мы довели до всех просьбу Сорки. Он, конечно, выйдет из себя, уверен в этом.

— Джозеф, можешь сейчас зайти в библиотеку, все наши там, почему бы тебе самому не поговорить с ними? Посмотрим, как они отреагируют.

Манцур вздохнул и отложил записную книжку. Ему надо найти на завтра большую операцию. Сухо улыбнувшись Вайнстоуну, он согласился:

— Хорошо, пойду поговорю с ними. Яссера надо принимать…

Последнее время Манцура стало беспокоить постоянное уменьшение практики. Два-три года назад он чувствовал себя королем хирургии, график работы был расписан с раннего утра до ночи. Операции на сонных артериях, аорте, легких, пищеводе, кишечнике, молочной железе… Он оперировал все, что попадало в поле его зрения. И как он оперировал! Великолепно. Не слишком быстро, не слишком медленно — тщательно и аккуратно. Младшие резиденты восхищались им, старшие обожали его за школу хирургического мастерства.

Манцур никогда понапрасну не вмешивался в ход операции, он даже иной раз позволял ученику совершить критическую ошибку, например, перерезать артерию, и только когда кровь ударяла струей в потолок, брал дело в свои руки. У него был лозунг: «Хирург слышит только зов крови!»

Подчеркивая особый статус Манцура как местного маэстро, Ховард оборудовал для него персональную операционную. Но если он не будет работать в том же ритме, эта операционная перестанет быть его собственностью. Что происходит? Почему уменьшается поток больных к нему на операции? Манцур винил новых врачей поликлиник, отправлявших больных к другим хирургам. Его старые коллеги вышли на пенсию, кто-то умер, а новые сотрудники больше не добивались милости или покровительства, стараясь направить к нему больных.

С прежними председателями хирургии было легко поладить, они всегда были за него. Сейчас все обстоит по-иному, Вайнстоун — руководитель другого масштаба, хотя, если подумать, он зло наименьшее. Больше всего его беспокоит Зохар, распространяющий слухи и сплетни об ошибках на его операциях, об осложнениях у больных.

К тому же Сорки и Сусман перестали быть ручными, как раньше. Он вывел их из грязи, поставил на ключевые позиции в госпитале, помог добиться статуса, означающего финансовый успех, а теперь они осмеливаются огрызаться…

Раск и Бахус вскочили с мест, когда Манцур вошел в библиотеку. Раск предложил ему стул. Остался сидеть только я.

Манцуру претил вышколенный Раск, строивший из себя англосакса. Ему импонировал бывший ученик Бахус, тот уж точно не нанесет ему удар в спину. Бахус был почти членом семьи.

— Принести вам кофе, доктор Манцур? — спросил Раск.

— Спасибо, Малкольм, я только что пил свой любимый чай на травах.

Он взглянул на меня.

— Добрый день, доктор Зохар. Я смотрю, вы пишете еще одну статью?

— Здравствуйте, доктор Манцур. — Как же он любезен! — Да, вы же знаете, мы всегда что-нибудь пишем.

Манцур побарабанил по столу кончиками пальцев. Два перстня с бриллиантами невольно притягивали взгляд к его руке. Он откашлялся.

— Коллеги, догадываетесь* почему я к вам пришел? Доктор Вайнстоун отправил меня к вам, а сам решил не присутствовать, дабы вы могли поразмыслить еще раз.

Манцур слегка замешкался, подыскивая слова.

— Нашему отделению нужны мир и спокойствие. Мы должны помогать друг другу и, если нужно, искать компромиссы. Доктор Вайнстоун сказал, что вы почему-то противитесь принятию в резидентуру Яссера Сорки. Я этого не понимаю. Махмуд Сорки — президент Медицинского правления, уважаемый сотрудник нашего отделения. Он начал работать здесь задолго до вашего прихода. Почему бы нам не помочь его родственнику, все мы здесь как одна большая семья, вы согласны со мной?.. Будьте благоразумными, и это со временем пойдет только на пользу каждому из вас.

Я поднял голову. До чего он красноречив!

— Доктор Манцур, лично мне понравился Яссер. Мы поработали вместе некоторое время над обзором литературы, он неплохой специалист. Но это вовсе не значит, что ему прямая дорога от стойки иммиграционного контроля в государственную резидентуру по хирургии.

Манцур приложил руку к уху:

— Что вы сказали?

— Мы не можем принять новичка только потому, что его брат доктор Сорки. Парень для начала должен хотя бы выучить английский язык.

Раск поддержал меня:

— Доктор Манцур, я согласен с Марком. Брат доктора Сорки должен знать разговорный английский. Будет правильно взять его пока на подготовительный курс. Если он проявит себя, а я не сомневаюсь в этом, на следующий год место в резидентуре ему гарантировано.

Манцур бросил взгляд на Бахуса, уверенный в его полной поддержке. Бахус поерзал в кресле.

— Они правы, приняв родственника Сорки, мы серьезно подорвем нашу репутацию. Мы отбираем трех лучших кандидатов из нескольких сотен подавших заявления. Мы не можем так просто взять и принять кого-то, не соблюдая стандартной процедуры. Давайте возьмем его на подготовительный курс.

Манцур был раздосадован, вот какие доводы приводят! Вайнстоун ищет компромисса, а Зохар уже настроил этих двоих. Он посочувствовал Вайнстоуну, с Зохаром не сладить: непутевый сын перестал слушаться. Следует преподнести урок непослушному отпрыску. Идея Сусмана вовсе не так плоха, если подумать…

— Сорки вряд ли понравится ваше решение. Даже я не смогу остановить его, если он взбесится. Просчитайте для себя, что вы получите и потеряете в итоге. Мы переглянулись и молча уставились на Манцура. Ответ был достаточно выразителен — никоим образом! Манцур удалился.

— Идиоты, глупые упрямцы. Они отказывают Сорки, непростительная ошибка.

— Я предупреждал тебя, Джозеф.

Вайнстоун в раздумьях стоял у окна, любуясь видом Манхэттена. Тяжелые облака в вышине предвещали снегопад.

— В любом случае, нам не стоит волноваться по мелочам. Ты вице-председатель, мы с тобой руководим этим отделением, мы ведем их за собой. Нам нужно видеть перспективу. Пусть молодые по упираются из-за пустяков. — Он пожал плечами. — Кстати, Джозеф, у меня на завтра во второй половине дня запланирована операция, Беверли напутала, а мне надо выступать с докладом в госпитале имени Джефферсона в шесть вечера. Надо как-то выкручиваться из этой ситуации, ты согласишься помочь?

Манцур был непроницаем.

— Мне надо посмотреть график, может быть, удастся втиснуть твою операцию. Я дам тебе знать, Ларри.

— Спасибо. — Вайнстоун сжал локоть Манцура в своей обычной манере. — Я был уверен, ты поможешь.

— Что за пациент?

— Мужчина сорока пяти лет, рак яичка. Надо удалять лимфоузлы, а у него уже была операция на животе, доктор Вилкинсон опасается проблем с кишечником.

— Вилкинсон, новый уролог из Чикаго?

— Да. Я еще не успел его представить тебе, он пришел на прошлой неделе. Вежливый молодой человек, тебе он понравится.

— Хорошо, Ларри. Не знаю, как утихомирить Сорки, он неуправляем.

— Что ж, Зохару и прочим будет полезно почувствовать последствия своего упрямства.

В ответ Манцур поднял руки вверх, будто сдаваясь.

— Молодежь идет напролом, пусть учатся на собственных ошибках.

Он был доволен, его глаза улыбались, когда он пожимал на прощание руку Вайнстоуна.

Я работал над статьей, когда Вайнстоун вошел ко мне в кабинет. Он встал за спиной, массируя мои плечи, и пристально разглядывая бумаги на столе. От его взгляда не укрылся ни один клочок бумаги: письма, отвергнутые редакциями статьи, принятые публикации и все остальное. Пора бы начать разговор.

— Как дела, Марк. Есть новости?

— В общем-то, нет. Выдалась тяжелая ночка, меня вызвали в полночь, больной с перитонитом. В два часа мы только положили его на стол, закончили в три. Обычная перфоративная язва, пришлось ушивать. А в четыре утра, представьте себе, попал в пробку на Стэйтен-Айленде — снегом занесло дорогу. Мое счастье, что Хейди дала мне свой внедорожник.

Вайнстоун не проявлял интереса к моему рассказу.

— Какие новости со стороны Сорки?

— Откуда я могу знать? Я думал, у вас налажены информационные каналы через вице-председателя.

Мои намеки на него не действовали.

— Пожалуй, мы были правы. Нельзя компрометировать программу резидентуры. Сорки, понятно, будет зол, но ничего, переживет, Манцур присмотрит за ним.

«Вот оно что, оказывается, это „мы“ были правы. Да, умению Вайнстоуна переходить из состояния героизма к покорному подчинению можно только удивляться».

В этот момент в дверях появилась Барбара. Она была резидентом четвертого года обучения, выпускницей Пенсильванского университета и к тому же дочерью хирурга. Барбара оказалась идеальным резидентом — трудолюбивая, ответственная, с хорошим багажом знаний. Она прекрасно выглядела сейчас — высокая блондинка в светло-зеленом операционном костюме, с выбившейся из-под шапочки прядью волос. Вылитая героиня телевизионного сериала «Скорая помощь».

— Доброе утро, доктор Вайнстоун, — смутилась Барбара. — Извините, я не вовремя. Доктор Зохар, я зайду попозже, мне надо обсудить с вами некоторые вопросы.

— Входите, Барбара. — Вайнстоун взял ее за локоть и усадил в кресло. — Расскажите нам, как прошла утренняя операция.

— Мы с доктором Сорки делали пластику желудка по поводу ожирения. Это уже пятая операция за неделю. Как всегда, он не дал мне реально что-то сделать — отрежь здесь, теперь разрежь это — он все решает и делает сам.

Вайнстоун почувствовал себя ущемленным. Ему доставалась от силы одна гастропластика в месяц, большинство больных направлялось к Сорки.

— Барбара, — заметил я, — вы зря плачетесь. Сам Сорки обожает вас и требует на свои операции. Как он сегодня? Настроение отличное?

— Когда мы уже зашивали живот, он вдруг вспомнил, что вы, господа, отказали его родственнику. Много наговорил, и все в его духе, мол, я президент Медицинского правления, главный хирург, хирург от Бога. Кстати, он грозился надрать кое-кому задницу.

Мы с Вайнстоуном переваривали информацию. Сорки в последнее время не стеснялся в полный голос на каждом углу склонять наши имена, уже не первый резидент обращал наше внимание на этот факт.

— Сорки злится на нас? — спросил Вайнстоун.

— Он грозился вас уничтожить.

Барбара не знала, насколько серьезно заявление Сорки, это была угроза политика. В любом госпитале время от времени разгораются подобные конфликты, и девушка принимала это как должное.

— Я зайду позже, доктор Зохар. Всего хорошего.

Вайнстоун поправил галстук. Сегодня у него был «зеленый» день: темно-зеленая шерстяная баварская спортивная куртка, брюки из фланели, шелковая рубашка, носки и туфли на тонкой подошве, — все отливало зеленью.

Пытаясь несколько развеять хмурое замешательство, вызванное рассказом Барбары, я пошутил: — Вам не хватает только зеленой шляпы с пером — тогда вы станете настоящим Леприконом.

Мое предложение заставило его улыбнуться.

— Я купил эту куртку в Мюнхене прошлой осенью. Нравится?

— Выглядит очень дорого.

— Она обошлась мне в семьсот пятьдесят марок, да и то на распродаже. — Вайнстоун откинулся в кресле, закинув ногу на ногу. — Сорки откровенно зарвался, но мы отлично знаем, что он собой представляет в действительности. Он успокоится, Манцур ему поможет, я думаю. Теперь расскажи мне о статье в «Британском журнале». Получил ответ из редакции?

Февраль — апрель 1999 года

Утро началось с «продовольственного вопроса». Дебби, главный диетолог госпиталя, и мы с Раском должны по очереди следить за ППП — полным парентеральным питанием хирургических больных. Сегодня меня сопровождала Дебби. Наша первая пациентка находилась в отделении интенсивной терапии — скелет лет девяноста, присоединенный к аппаратам ИВЛ (искусственной вентиляции легких) и гемодиализа.

— Доктор Гарибальди заказал для нее ППП, — пояснила Дебби извиняющимся тоном.

— Дебби, это живой труп. Посмотри на нее! Даже с расстояния в сотню футов видно, что у нее меньше шансов покинуть больницу через главный вход, чем тебе победить в конкурсе «Мисс Вселенная».

— Да, у меня намного больше шансов! — Дебби в свои тридцать с хвостиком была, наверное, самой элегантной женщиной в больнице.

— Серьезно, Дебби, ты действительно думаешь, что ППП поможет этой бедной отходящей душе? Сочетание возраста с дыхательной и почечной недостаточностью безнадежно. У нее нет никаких шансов.

Я вздохнул. Дебби лишь смотрела на меня своим патентованным оценивающим взглядом. Если сказать, что ее волосы горят, может, тогда она немного удивится.

— Давай посмотрим историю болезни.

Дебби вручила мне историю болезни и ничего не ответила на мои стоны и вздохи, ей было все равно.

— Дебби, посмотри, сколько консультаций: терапевт, пульмонолог, эндокринолог, гастролог, инфекционист, уролог, пластический хирург, из-за пролежней, надо полагать… У нее еще и пролежни? Смотри-ка, и кардиолог есть.

— Врачи просят о консультациях и сами консультируют, что тут особенного?

— Перестань, Дебби, — сказал я нетерпеливо. — Разве ты ничего не понимаешь? Эта умирающая находится на «Медикэр», пока она жива, страховую компанию можно доить, как корову. Ее доят годами — сначала врачи дома престарелых, а теперь все мы. Не даем старухе спокойно умереть, кружим как стервятники, и каждый норовит выставить счет еще на несколько долларов. Пока она дышит, или аппарат дышит за нее, мы можем делать деньги. Конечно, все прикрываются фразами об этике, и семья хочет, чтобы ее лечили.

Дебби поморщилась.

— Очень прошу, Зохар, заканчивай свою речь, у нас еще пять пациентов. Ты будешь давать ей ППП или нет?

— Лучше бы дать ей зондовое питание, дешевле и безопаснее. Но Гарибальди в любом случае будет настаивать на ППП. Пусть он сам и отвечает… Как ты думаешь, не назначить ли нашей пациентке консультацию психиатра?

Дебби закатила глаза.

— Следующий больной — мистер Валес, пациент Манцура, шестая койка. Сначала посмотрим его?

Около постели мистера Валеса дежурил резидент Гавитуньо.

— Что случилось, Рон? — спросил я, когда мы с Дебби зашли к ним за ширму. — Это Хосе Валес, мой бывший больной?

— Да, доктор Зохар.

— Почему он все еще в интенсивной терапии? Вы же оперировали его неделю назад.

— Да, но он все еще очень плох. Слаб и лихорадит.

— Должно быть, несостоятельность. Вы делали контрастное исследование? Компьютерную томографию?

— Нет, — Гавитуньо покачал головой. — Манцур не хочет никаких исследований.

— Еще бы, Манцуру не нужны доказательства катастрофических осложнений.

Гавитуньо ничего не ответил. Напрасно я вовлекаю его во все это.

— А сейчас вы заказываете ППП? Почему бы не сделать еюностому?

Манцур не любит кормить своих больных после резекции пищевода через еюностому.

— Дебби, пожалуй, одобрим здесь ППП. Рон, вы должны выяснить, почему его лихорадит, и лечить причину. Иначе он умрет.

— Вы правы, конечно, — покорно ответил Гавитуньо. — Но что я могу поделать?

Мне оставалось только пожать плечами, это был не мой больной.

— Поговорите с Манцуром, я не хочу наступать ему на пятки.

Закончив обход больных, я вошел в лифт, он был пуст. «Поганый ублюдок, украл моего пациента и убил его. Эксперт по пищеводам! Чертов терминатор». В ярости я лупил по стенкам кабины кулаками и ногами. Люди на этажах решат, что в лифте совершено нападение.

В моем кабинете обосновался Сэм Глэтман, он беседовал с Беверли. Когда я вошел, она тут же ушла. Глэтман подмигнул мне:

— Погляди на ее задницу!

Он говорил довольно громко и не придавал этому никакого значения.

— Потише, — предостерег его я. — Будь с ней поосторожней.

— Марк, ты думаешь, у нее что-то есть сам знаешь с кем?

— Кто их знает? — ответил я, обойдя вокруг стола и рухнув на стул. — Вайнстоун любит молодых женщин. Они сидят часами за закрытыми дверями, она что-то пишет под его диктовку и разбирает почту. Ты видел, какие серьги он купил ей на Рождество? А тебе что-нибудь о них известно?

Мы немного посмеялись, прежде чем Сэм сосредоточился на цели своего прихода.

— Марк, у тебя есть несколько минут?

— Да, а зачем? Что случилось?

— Нам надо поговорить, — сказал он, вставая. — Но не здесь, пойдем со мной.

Я последовал за Глэтманом вниз по лестнице к больничной библиотеке на третьем этаже. Он поприветствовал главного библиотекаря и открыл дверь в темную и пустую аудиовизуальную комнату.

— Марк, с этого момента будем встречаться здесь, твой офис явно напичкан жучками. Я не стал бы доверять и твоей маленькой Анн, она выглядит чересчур любопытной.

— С Анн все в порядке.

— Ты уверен? А теперь сядь и слушай. Я подал жалобу в управление штата по поводу Манцура. Прошло шесть недель — и никаких результатов. Тогда я узнал в архиве, что управление штата до сих пор не запросило ни одной истории болезни пациентов Манцура. Ни одной.

— С кем это ты знаком в архиве? Глэтман засмеялся, его глаза заблестели.

— С Марией, той маленькой пуэрториканкой, я угощаю ее время от времени обедом, источник информации надо подкармливать.

— До сих пор ты подкармливаешь ее только едой?

— Марк, — парировал Сэм, — будь серьезнее. Я послал в управление штата огромное количество материалов по протоколам М&М конференций. Они не ухватились за них. Я связался с «Медикэр».

— При чем тут «Медикэр»? Им-то это зачем?

— Манцур бессовестно доит «Медикэр», это очевидно. Например, если он делает шунтирование с синтетическим трансплантатом, счет выставляет на венозный. Больше денег, намного больше денег. В «Медикэр» есть специальный отдел борьбы с мошенничеством — им это понравится!

— Сэм, может быть, анонимный донос не устраивает аристократов из ОНПМД? Тебе надо позвонить им и назначить личную встречу.

— Лицом к лицу?

— Да, если ты хочешь погубить Манцура.

— Списки, Марк, мне нужны твои списки, это серьезные документы

— Хорошо, я принесу их тебе. Сэм схватил меня.

— Отлично. Мы избавим госпиталь от терминаторов. Запомни, встречаемся здесь. Где и когда я получу твои списки?

— Завтра, Сэм, в десять утра приходи сюда.

— Все, пошел, а ты выжди несколько минут после меня.

Сэм вошел в роль разведчика на чужой территории. Его предосторожности были излишни, но если это подпитывало его боевой дух, то пожалуйста. Я даже позволил бы ему слоняться по госпиталю в длинном плаще под музыку из «Розовой пантеры».

— До завтра…

На досуге я просматривал старый выпуск «Ланцета» и обратил внимание на одно высказывание, напечатанное курсивом в конце первой страницы: «Врачи должны избегать шарлатанства. Медицина — неточная наука и дает широкие возможности для шарлатанства». Так считал Чалмерз Да Коста, великий хирург из Филадельфии. Сотня лет прошла, а он по-прежнему прав. Удастся ли Сэму остановить Манцура? И что мне делать с Сорки?

Махмуд Сорки явился в аудиторию в восемь пятнадцать. М&М конференция была уже в полном разгаре. Кивнул Радецки, приступившему к разбору его операции, записался в список присутствующих и занял место в последнем ряду, шумно приветствуя соседей, чтобы каждый знал — прибыл могущественный Сорки. Надев очки, он стал искать в распечатанной программе первый случай. Это был пациент, которого Сорки увел у меня. Простая операция, приведшая к смерти. К сожалению, это стало очевидным для всех только сейчас.

Радецки читал, не обращая внимания на величественное появление Сорки:

— После повторной гастрэктомии у пациента продолжалось отделение свежей крови по назогастральному зонду, что потребовало переливания восьми пакетов крови в течение послеоперационной ночи для поддержания гемодинамической стабильности. Показатели свертываемости крови больного на этой стадий были еще в пределах нормы, поэтому на четвертый день пребывания в стационаре пациент был снова взят в операционную и подвергнут тотальной гастрэктомии с механическим У-образным эзофагоеюнальным анастомозом…

— Доктор Радецки, — прервал доклад Вайнстоун, он в этот день председательствовал на конференции. — Пожалуйста, опишите особенности третьей операции.

С верхнего ряда Вайнстоун казался совсем маленьким, и еще больше походил на хомяка в очках.

— В основном те же особенности, что и на предыдущей операции — раздутая излившейся кровью культя желудка, — ответил Радецки и завершил презентацию: — Пациент был возвращен в отделение интенсивной терапии в состоянии гипотермии, ацидоза и анурии. Четыре часа спустя у него произошла остановка сердца, сердечно-легочная реанимация была безуспешна.

Обычно Сорки не слишком волновался и был уверен в себе во время разборов его осложнений, но сейчас кое-что изменилось. Он почувствовал напряжение и странную пустоту в животе. Неужели он боится?

— Будут ли комментарии от отделения? Кто сделал бы что-нибудь иначе? — спросил Вайнстоун.

Он не замечал моей поднятой руки.

«Вот как, — подумал Сорки, — Вайнстоун хочет спустить обсуждение на тормозах. Это хорошо». Сорки расслабился, преодолев страх. Он заметил, что Вайнстоун игнорирует меня, и засчитал очки в свою пользу.

Вайнстоун оглядел зал, снова притворяясь, что не видит меня.

— Присутствует ли здесь доктор Хоури? Ах да, вижу. Вы исследовали гистологический препарат?

— Я получила несколько препаратов этого пациента. В первом было два блуждающих нерва, подтверждающих выполнение полной ваготомии. С первой, второй и третьей операций я получила части желудка, которые при исследовании макропрепарата и при микроскопии демонстрировали эрозивный гастрит.

Сорки мог только благодарить Хоури за такие выводы.

Десять лет назад руководитель отдела патологии хотел уволить ее якобы за профессиональную непригодность. Сорки и Манцур вместо этого избавились от ее руководителя. Вспомнив этот эпизод, Сорки улыбнулся про себя. С тех пор она стала его преданным другом, она всегда умело подгоняла свой патологический диагноз под его клинический.

— Доктор Сорки, это был ваш пациент. Вы будете комментировать? — спросил Вайнстоун.

Происходящее было вполне понятно каждому присутствующему.

Сорки встал. Как всегда невозмутимый, он обратился к публике, не взглянув на председателя. Голос его звучал громко и уверенно, в конце концов он возглавлял Медицинское правление.

— Это был очень тяжелый случай, и весьма огорчительный, как большинство из вас заметили, очень огорчительный, — он откашлялся, запнувшись. — Операции чрезвычайно трудоемкие, три большие лапаротомии. Как подтвердила доктор Хоури, пациент страдал от тяжелого эрозивного гастрита, слизистая желудка выглядела как влажная губка, — Сорки остановился, причмокивая губами, — влажная губка, которая сильно кровоточила. Частичная гастрэктомия, затем субтотальная, а он продолжал кровить. В результате мы были вынуждены удалить желудок целиком — довольно героическое решение, как все вы понимаете. Я хочу поздравить доктора Радецки за превосходное представление этого чрезвычайно сложного случая.

Сорки опустился на свое место, незаметно вытирая ладони о брюки.

Вайнстоун обвел взглядом зал.

— Что у нас на очереди? О, еще один больной доктора Сорки. Доктор Радецки, вы тоже будете представлять этот случай?

Сорки громко щелкнул пальцами, сейчас в душе у него все пело. «Они не посмеют напасть на меня, пусть кусают Манцура, но только не меня».

— Могу я кое-что добавить? — вскочил я, не дождавшись слова (не позволю Сорки так легко проскочить!). — Доктор Сорки, разве у вашего пациента не было язвы двенадцатиперстной кишки? Вы открывали двенадцатиперстную кишку и нашли кровоточащий сосуд? Пациент кровоточил оттуда, а вы кусок за куском удаляли его здоровый желудок!

«Что несет этот еврей?» — было написано на лице Сорки, он наклонился вперед, чтобы получше расслышать мои слова.

— Доктор Сорки, вы будете отвечать? — спросил Вайнстоун.

— Мы не поняли, что он сказал, — закричал Рахман Готахеди. — Повторите!

— Доктор Зохар выдвинул предположение, что источник кровотечения был в двенадцатиперстной кишке, — объяснил Вайнстоун.

— Доктор Зохар может выдвигать какие угодно предположения, — твердо проговорил Сорки, чеканя каждое слово, — но факт остается фактом — пациент кровоточил из желудка, у него был эрозивный гастрит, гастрит! Я должен еще повторить? Все слышали заключение доктора Хоури? — Сорки поднял руки, изображая отчаяние. — Согласитесь, друзья, обсуждать больше нечего.

Я пытался ответить ему что-то, но мои слова тонули в воздухе, меня уже никто не слушал. В этот же самый момент Вайнстоун попросил Радецки представить следующий случай.

Сорки успокоился, сидел откинувшись в кресле и поглаживал усы. Толкнув локтем Стига Расмуссена, он громко прошептал:

— Хотят учить нас хирургии, горе-преподаватели.

Расмуссен с улыбкой подмигнул ему, потом вытер платком вечно потный лоб и пожаловался:

— Здесь всегда жарко, Мо.

— Подожди, Стиг, следующий случай будет еще жарче. «Мне не следовало председательствовать сегодня на этой конференции», — думал Вайнстоун, рассеянно слушая Радецки.

Нашему старомодному председателю был не страшен Сорки с его угрозами, он не выносил прямой конфронтации, предпочитая жалить своих врагов в спину. «Надо было пригласить Раска на место председателя».

— Речь идет о женщине восьмидесяти лет, — монотонно читал свой текст Радецки, — она ранее перенесла левостороннюю гемиколэктомию по поводу аденокарциномы Duke В толстой кишки. Рутинная контрольная колоноскопия выявила нерегулярную массу вокруг шва на участке анастомоза. Днем позже пациентка была оперирована по поводу вероятного рецидива в анастомозе. Участок анастомоза был резецирован. Послеоперационное течение гладкое. По результатам гистологии шовная гранулема.

«Очевидная непоказанная операция, — думал Вайнстоун. — Но мне нужно подвести ее к умеренным выводам».

— Доктор Радецки, каков был предоперационный диагноз?

— Рецидив в анастомозе.

— Вы получили гистологическое подтверждение?

— Нет, доктор Вайнстоун, мы ориентировались на колоноскопическую картину.

— Они даже не потрудились дождаться гистологии, — выкрикнул я с места, — оперировали утром после колоноскопии.

Тут я их зацепил.

— Доктор Радецки, почему вы не дождались результатов морфологии? — спросил Вайнстоун.

Радецки холодно и внятно ответил:

— Решение оперировать как можно скорее было принято ответственным хирургом.

Тишина захватила весь зал, поскольку аудитория ощутила нарастающую конфронтацию между председателем и Сорки.

— Доктор Сорки, что вы скажете?

— Уважаемый председатель, доктору Зохару почему-то не понравилось время операции, он, возможно, не знает, что у пациентки была непроходимость и существовали свидетельства обструкции толстой кишки на участке разрастаний. — Он перевел дыхание. — Операция была неотложной мерой, мы не могли ждать заключения патолога.

— Можно посмотреть предоперационный обзорный снимок брюшной полости? — спросил доктор Рубинштейн, полуотставной частный хирург, известный тем, что зарабатывал больше денег на бирже, чем в операционной. Рубинштейна считали независимым и голосистым.

— Снимок покажет, была у нее непроходимость или нет.

— Есть у нас снимок? Можем мы его увидеть? — спросил Вайнстоун у резидента-рентгенолога.

Резидент долго и неловко рылся в огромном конверте с рентгенограммами, а затем сконфуженно ответил:

— К сожалению, предоперационного снимка нет.

— Снимка нет, потому что его не сделали, — громко уточнил я. — Он был вовсе и не нужен, поскольку у пациентки не было непроходимости!

Сорки подскочил, не дожидаясь пока Вайнстоун предоставит ему слово.

— Я советовал бы доктору Зохару ознакомиться с фактами и не вводить в заблуждение представительное собрание. Правда в том, что у пациентки была полная непроходимость. Колоноскопист не смог провести колоноскоп за анастомоз. Объяснив пациентке ситуацию, мы выполнили неотложную лапаротомию, как было необходимо.

Я поднялся, обращаясь к Вайнстоуну и игнорируя Сорки:

— Как же у нее могла быть непроходимость, если она получила предоперационную подготовку кишечника, что невозможно сделать при полной непроходимости!

Поняв, что обсуждение снова уходит из-под контроля, Вайнстоун избрал проверенную временем тактику снятия проблемы с обсуждения.

— Доктор Раск, похоже, у нас возникло некоторое противоречие, я предлагаю продолжить дискуссию на заседании Комитета по контролю качества.

Аудитория облегченно выдохнула, конфронтация была предотвращена перед самым взрывом, «противоречие» будет разрешено Раском мягко и безболезненно на другом уровне.

— Где же Вайнстоун? — спросил я Анн спустя пару часов после конференции.

— Как всегда заперся со своей возлюбленной Беверли. Анн с Беверли работали рядом, но между ними не было взаимной симпатии. Иначе и быть не могло. Анн коротышка, а Беверли высокая. Анн прячет рябое лицо за слоями косметики, а кожа Беверли совершенна. Анн бывает бита мужем, в то время как любовник Беверли каждый день посылает ей розы. Беверли получает жалованье более высокое, чем Анн. Плюс ко всему Вайнстоун относится к Беверли с теплой привязанностью, Анн он просто не замечает.

— Ну и как долго они вместе? — улыбаясь спросил я. Анн посмотрела на часы.

— Около двух часов.

— Чем же они занимаются?

— Не представляю. На прошлой неделе мне нужно было срочно вызвать его в операционную. Постучав в дверь, я сразу вошла. Вы бы знали, в какой позе я увидела эту потаскуху! Не буду говорить, вы решите, что я сумасшедшая.

Забавные подробности, впрочем, все может быть. Мне захотелось узнать больше.

— Пожалуйста, Анн, расскажите все, ведь я ваш босс. Анн покраснела и неохотно заговорила:

— Он сидел в своем большом кресле, а она стояла на полу на коленях, из-за стола я не могла видеть, чем они занимались, только извинилась, пригласила его в операционную и быстро убежала.

— Ладно, всегда есть альтернативный диагноз. Может, она искала что-то на полу или завязывала ему шнурки, или…

— Алмазные сережки не дарят за поднятый карандаш и завязанные шнурки, доктор Зохар!

«Старик хочет позабавиться на свой страх и риск, кому какое дело? Она, наверное, неплохо это делает. Такой красивый рот. Забавно».

— Забудьте все и никому ни слова. Вайнстоун быстренько избавится от вас.

Когда Беверли наконец покинула кабинет Вайнстоуна, я вошел к нему и пригляделся повнимательней — он был очень доволен, искрился, как блестящие полоски на его черном костюме.

— Доброе утро, Марк! Садись, что нового?

— Здравствуйте, доктор Вайнстоун. Отличный костюм, новый?

— Нет, я купил его в Париже. Чистый кашемир, неплохо? — уточнил он с шутливой гордостью.

— Да, но галстук неподходящий.

— То есть как? Рим считает, что он прекрасно подходит. Мы оба рассмеялись.

— Впрочем, я зашел, чтобы показать вам одно письмо, хочу послать его Сорки.

— Показывай.

Он взял письмо и начал быстро читать. У него был замечательный фотографический мозг, просто человеческий сканер.

«Уважаемый доктор Сорки, я полагаю, вы помните случай с леди восьмидесяти лет, коей в 1997 году была сделана левосторонняя гемиколэктомия при аденокарциноме толстой кишки. На днях ей была проведена контрольная колоноскопия, взята биопсия. Днем позже вы оперировали больную, произведя резекцию участка толстой кишки. Гистологическое исследование препарата показало шовную гранулому (доктор Хоури). Этот случай был представлен на еженедельной М&М конференции.

В течение обсуждения было высказано предположение, что опасной и ненужной лапаротомии и резекции кишки у этой восьмидесятилетней женщины можно было избежать, если бы вы дождались результатов биопсии. Вы сказали тогда аудитории, что не могли ждать результатов биопсии и выполнили операцию как неотложную, так как у больной была непроходимость. По этому поводу я заметил, предварительно просмотрев историю болезни, что у больной не было непроходимости — колоноскопист исследовал всю толстую кишку, в ней не было обструкции.

Вы тогда обвинили меня в дезинформации и незнании фактов и добавили, что у пациентки была значительная обструкция и колоноскоп не удалось провести через перекрывающую просвет тканевую массу в левой половине толстой кишки. При рассмотрении протокола эндоскопии (копия приложена) становится ясно, что непроходимости толстой кишки у пациентки не было — колоноскоп легко прошел в слепую кишку, она не была расширена. Таким образом, вы выполнили ненужную и опасную „неотложную“ резекцию кишки и сознательно дезинформировали аудиторию.

Как председателю Медицинского правления вам известно значение объективного разбора осложнений и смертности. Вы, избранный лидер, конечно, понимаете всю серьезность предоставления ложной информации на конференции. Поэтому я обращаюсь к вам с предложением: принести извинения мне, председателю хирургии и всем присутствовавшим на М&М конференции хирургам за дезинформацию.

Если вы не сделаете этого, я буду вынужден подать жалобу в соответствующие инстанции.

Искренне ваш, Марк Зохар».

Вайнстоун удивленно поглядел на меня поверх толстых очков.

— Копия каждому?

— Да.

— Хорошее письмо, но ты не можешь послать его. Позволь мне поговорить с Манцуром, он постарается изменить ситуацию. Разве ты не собираешься вскоре в Лондон?

— В Брайтон, Британская конференция проводится в этом году в Брайтоне.

— Я рассказывал тебе, как добирался с королем проктологии мистером Голайером от Лондона до Брайтона? Ты слыхал, что я учился у него?

— Да, наслышан.

И он в подробностях начал рассказывать мне всю историю.

На следующий день Башир Бахус встречал меня в дверях моего кабинета.

— Привет, Марк, ты уже поел?

— Нет, — признался я. — В животе урчит уже полчаса, словно в кегельбане. А что?

— Мы хотим взять тебя с собой на хумус.[5]

— Вообще-то я приношу завтрак с собой, — показал я на маленький пластмассовый контейнер с ежедневной порцией моркови, сельдерея и орехов кэшью. — И кто это мы?

— Салман и я.

Салман и Башир редко выходили на ланч, видно, хотят поговорить со мной или, вернее, Вайнстоун хочет.

— Почему бы нет? Ваша кухня может улучшить мое настроение.

— Замечательно! Я знал, что ты не откажешься от хумуса.

В свои тридцать пять лет Башир был высок и крепко сложен и безусловно привлекал женщин. Холостяк с годовым доходом от трех сотен грандов, спортивным «БМВ» и домом на Холме, Башир обладал прекрасным чувством юмора и хорошо подвешенным языком. Он был армянином, получил медицинское образование в Риме и обучался хирургии в Парк-госпитале в период, когда клиника была под сапогом Манцура и Сорки. С появлением Вайнстоуна непредубежденный Башир не задумываясь присягнул новому лорду, за что был вознагражден и начал руководить отделением интенсивной терапии, ставшим источником приличного и устойчивого дохода. Меня Вайнстоун завербовал два года спустя. Позже Башир рассказывал мне, что первое время был со мной настороже, но заметив мою лояльность и нежелание лезть на чужую территорию, стал одним из моих немногих друзей в госпитале.

— Пойдем, Чаудри присоединится к нам в «Фатиме». «Фатима» — дешевый ближневосточный ресторанчик в небогатой части Парк-Риджа. Обстановка состоит из нескольких деревянных столов с шаткими стульями и большой стойки с огромным холодильником, на белых стенах висят рекламные плакаты иорданских авиалиний. Я обожаю эту простоту, любой, кто знает Ближний Восток, понимает: чем скромнее ресторан, тем лучше будет хумус.

Когда мы начали изучать меню, появился Салман Чаудри.

— Привет, парни! — ухмыльнулся Чаудри, показав подчерными усами слегка торчащие зубы, на его коренастой фигуре плотно сидел повседневный темный костюм, который он носил летом и зимой.

Чаудри был бангладешским мусульманином, обучался хирургии тоже при старом режиме, но заканчивал резидентуру уже при Вайнстоуне. Талантливый хирург, проницательный бизнесмен с яркой индивидуальностью, он быстро развил свою частную практику и стал ключевой фигурой в госпитале, сделавшись персональным советником Вайнстоуна в делах отделения. Мы были приятелями.

— Что будем пить? Пиво? — спросил Башир.

— Мне диетическую колу, — ответил Чаудри, отказывавшийся от алкоголя как истый мусульманин.

— Под хумус лучше всего холодное пиво, но у меня грыжа в два часа, пожалуй, возьму мятный чай, — решил я. — Закажем большое блюдо с разной смесью?

Бахус сделал заказ на арабском владелице ресторанчика Фатиме, женщине довольно крупного телосложения.

— Надеюсь, ты попросил ее подогреть лепешки? — напомнил я. — Она даже понимает твой арабский? Разве она не палестинка?

— Нет, она из Иордании.

— Это не одно и то же? — смутился я, задав глупый вопрос.

— Вы, израильтяне, ничего не знаете насчет арабов и региона, где живете. Вы просто инородные тела, — съязвил Бахус

— Мир, мир! — призвал Чаудри. — Еда на подходе, я такой голодный, давайте поедим, а потом поговорим.

Бахус отломил кусок лепешки, обмакнул в масло и отправил в рот.

— Неплохо, Фатима знает, как готовить приличный хумус. Я положил горку хумуса на свою тарелку, щедро полил оливковым маслом из маленькой бутылки и проглотил сочный кусок лепешки.

— Шесть из десяти по шкале хумуса, — сказал я, — он должен буквально плавать в оливковом масле.

— Я бы дал восемь баллов, — промычал с набитым ртом Чаудри.

— Что поедатели карри из Бангладеш понимают в хумусе? — поддел его Башир. — Лучший хумус в мире я ел в Дамаске, на старом рынке — девять из десяти!

— Мы мусульмане и почти арабы, — парировал Чаудри. Я раскусил маслину и заявил:

— Лучший в мире хумус готовят и подают в Абу Шукри, на Виа Долороса, сразу после Наблусских ворот, в старой части Иерусалима.

Чаудри методично уничтожал высокую груду голубцов из виноградных листьев, политых тахинным соусом.

— Марк, ты, вероятно, догадываешься, почему мы пригласили тебя на ланч. Мы с Баширом твои друзья, мы просим тебя не посылать письмо Сорки.

— Вот как, почему?

— Потому что никто бы не стал этого делать. Сорки с друзьями правят в этом госпитале, и если ты хочешь сохранить работу и остаться здесь, оставь свою затею.

Бахус глотнул чаю и поморщился:

— Это не мята, а какой-то местный мусор. — Он поводил языком во рту, избавляясь от привкуса. — Слушай, Марк, мыс Чаудри местная продукция, нас учила эта гвардия, и мы видим их насквозь. Основа мощи Сорки и Манцура находится высоко. Сорки персональный хирург Ховарда, он удалил ему желчный пузырь год назад. Вице-президент Фарбштейн тоже под влиянием Сорки и Манцура. Вспомни про Совет попечителей. На его заседаниях сидит Манцур, представляя весь наш госпиталь. Медицинский исполнительный комитет также находится у них в руках. Руководители терапии, кардиологии, онкологии, рентгенологии, педиатрии — это их люди. У всех краткосрочные контракты, продлеваемые только с одобрения всемогущего Медицинского правления.

— Парни, я прекрасно все знаю, но держу пари — никто из других отделений не знает, что творят эти двое.

— Ерунда, Марк! Ерунда! — закричал Чаудри. — Они не монстры, как ты их представляешь. Мы согласны с тобой, их подход к хирургической практике недопустим, но в остальном они уважаемые члены медицинского сообщества. У них есть семьи, жены, дети, друзья, они популярны в обществе и заботятся о своих близких.

— Я скажу по-другому, — вклинился Бахус, — эти два предполагаемых монстра живут в обществе, которое их породило и больше всего заслуживает. Жизнь все дорожает. Профессиональная хирургическая страховка от врачебных ошибок стоит около тридцати тысяч в год и более. Добавь расходы на содержание офиса и прикинь, сколько врач должен делать денег, чтобы спокойно практиковать. Врач хочет жить не хуже, чем дилер с Уолл-стрит.

Несколько лет назад «Медикэр» платила две тысячи за желчный пузырь, а теперь всего несколько сотен. Что же делать хирургам? Им надо удалять больше желчных пузырей, чтобы поддержать прежний стандарт жизни. Число холециститов, гуляющих по Бруклину, не увеличилось. Остается удалять бессимптомный желчный пузырь — делать ненужную операцию. Она действительно не нужна, но только не для них. Им она необходима, иначе как позволить себе новый дом, «мерседес» для жены, частную юридическую школу для детей. Ты понимаешь? В нашем обществе у каждого есть свой скелет в шкафу. Чем глубже ты роешь, тем больше найдешь. Но лучше глубоко не копай, а то будешь отлучен от общества, как в церкви, капише?[6]

— Капише, капише. Ты становишься итальянцем, Башир, это влияние твоей подруги?

— Заткнись и не перебивай, когда я говорю.

Он выпил еще чаю, поморщился от горечи и снова обратился ко мне:

— Ты понял, что я хотел сказать? Сорки и Манцур—только часть толпы, а толпа большая. Марк, все совершают ошибки и пытаются скрыть их. Даже Вайнстоун не исключение. Помнишь, как он делал «Уиппла» старухе, синюшной, с обструктивной болезнью легких? Все знали, что у нее нет шансов, но он взялся оперировать. И все молчали на разборе осложнений. А та огромная жирная леди, с целым кишечником вне живота, с чудовищной грыжей? Разве мы не говорили ему, что грыжа неоперабельна? Говорили, но он оперировал, и больная умерла. Помнишь, сколько времени ушло на обсуждение? Одна минута! Вайнстоун сумел закрыть тему за несколько секунд. Он же монстр? Ты будешь бороться и с ним? Мы замолчали, обдумывая сказанное. Без сомнения, у него были сильные доводы.

— Я выпью кофе, — нарушил молчание Чаудри. — Башир, закажи арабских пирожных. Вы называете их „баклава“?Марк, тебе надо измениться, чтобы остаться здесь, мы хотим, чтобы ты остался, госпиталь нуждается в тебе. Забудь о Сорки и Манцуре и сосредоточься на своих делах. Читай лекции, пиши, публикуйся и делай деньги. Демарш против Сорки почти самоубийство, ты ведь не камикадзе. Оставь эту затею с письмом, поверь нам, так будет лучше.

Сидя перед компьютером, я занимался правкой эпилога для книги Вайнстоуна. Слова не шли в голову, мысли витали далеко. На экран вновь выплыла заставка с полным улыбающимся лицом Уинстона Черчилля — моего кумира. Я восхищался многогранной индивидуальностью „самого большого человека нашего времени“ и читал буквально все, что он писал или говорил.

Совсем недавно я прочитал слова Черчилля, как будто специально написанные о Манцуре: „Он предстает передо мной как крупный хирург доанестезиологической поры с давней фотографии, в совершенстве владеющий каждой деталью той науки, какой он учился: уверенный в себе, уравновешенный, нож в руке, готов к действию, полностью отстраненный от мучений пациента, мук взаимоотношений или доктрин конкурирующих школ, изобретений шарлатанов или первых плодов новой науки. Он оперирует без волнения… И если пациент умрет, он не упрекнет себя“.

Уинстон Черчилль, должно быть, вспоминал какого-то известного хирурга, когда описывал портрет британского военного лидера времен Первой мировой войны Дугласа Хейга. Хирурги — талантливые и безжалостные на грани психопатии — всегда существовали. Взять, например, ведущего европейского хирурга, популярного в промежутке между двумя мировыми войнами, Фердинанда Зауэрбруха из Берлина. Про него писали, что на закате своей карьеры он вырывал мозговые опухоли у живых пациентов голыми руками. Да, хирурги типа Манцура и Сорки встречаются повсюду, они будут всегда существовать. Кто-то очень точно пошутил: такая работа заставляет поднять брови.

Выходит, все, что мы можем сделать, когда входим в конфронтацию с ними, — это поднять брови, покачать головой и держать рты на замке? Возможно, Вайнстоун с Чаудри и Бахусом правы. Надо смотреть дальше и сосредоточиться на собственной работе. Совершенствовать академические занятия, улучшать практику, больше оперировать и делать деньги. Люди не переносят конфронтации и споров. Опрос из недавнего выпуска „Американского журнала хирургии“ по усовершенствованию М&М конференций выявил, что чаще всего резиденты предлагают снизить накал обвинений и оправданий. Интересно, как я выгляжу на конференциях в глазах хирургов, резидентов и студентов? Считают ли они меня агрессивным, охваченным навязчивой идеей или манией? Может, у меня проблемы, и я страдаю от хронической болезни, фобии врачебной ошибки, к примеру? Кто знает?

Недавно гостивший в нашем центре профессор и гигант американской хирургии сказал мне после обеда на Манхэттене: „Марк, нью-йоркская хирургия имеет печальную известность, вы не можете изменить местные традиции и нравы, формировавшиеся много лет. Посмотрите на меня, вы знаете, сколько мне потребовалось времени, чтобы изменить практику в собственной клинике? Тридцать лет. Вайнстоун еще молодой шеф в госпитале, ему нужно продвигаться осторожно, держитесь за него и помогайте ему, прямое противостояние с частными хирургами никуда вас не приведет. Невозможно изменить мир в один день“.

Я коснулся мыши, и заставка исчезла. Вновь появился незаконченный файл эпилога, я посмотрел на него с неприязнью и переключился на файл, содержащий последнюю главу книги — „М&М конференция“.

„Итак, идеалы и цели М&М конференции, как показано выше, часто не достигаются из-за местных социополитических ограничений. Если так обстоит дело у вас, это плохо скажется в первую очередь на хирургическом образовании: где и как вы узнаете, что было сделано правильно, а что нет? Книги и журналы полезны, но они не заменят подробного анализа конкретных случаев на собрании опытных хирургов. Безусловно, легче мыслить задним умом. Но за всеми страданиями больных и сложными случаями всегда есть сухой остаток правды, и она может и должна быть раскрыта и обнародована. Как сказал Уинстон Черчилль, *успех — это умение двигаться от неудачи до неудачи, не теряя энтузиазма. Неудача обязывает к изменениям, успех рождает самодовольство“».

К черту Сорки, к черту Манцура. К чертям всех их… Никому нет дела до этого. Ни мне, ни кому-то другому. Зачем быть защитником населения Бруклина? Тоже мне мятежник, мечущий молнии во весь остальной мир. Мне почти пятьдесят лет, буду действовать зрело и думать только о себе!

На следующий день меня остановил в коридоре Майк Силверштейн.

— Доктор Зохар, могу я сказать вам несколько слов?

— Конечно, что случилось?

— Лучше бы нам пройти в ваш кабинет.

— Пойдем.

Силверштейн был взволнован, это на него не похоже, обычно он очень уравновешен.

— Присаживайся, — приветливо пригласил его я, стараясь понять, чем он так расстроен. — Рассказывай, тебя жена бросила?

— Не угадали.

— Ну, значит, любовница уходит? Он слегка улыбнулся.

— Нет, до этого не дошло. Мне нужен совет, я не знаю, что делать.

— Всегда пожалуйста.

— Это касается пациента Сусмана в терапевтическом отделении интенсивной терапии, — объяснил он. — Ему около семидесяти пяти лет, поступил на прошлой неделе с обострением хронической почечной недостаточности. Нефрологи начали гемодиализ. Снимок грудной клетки показал подозрительную тень, скорей всего, злокачественную.

Зазвонил телефон, срочный вызов в операционную.

— Майк, меня ждет пациент. Твоя история может подождать?

— Не может, я буду краток. Ему сделали КТ брюшной полости.

— Зачем? Какие-то абдоминальные жалобы?

— Разве найдешь больного в ОИТ, не прошедшего через КТ, причины всегда найдутся.

— Да, конечно, продолжай. — Я закрыл дверь и стал переодеваться в операционный костюм.

— Так вот, КТ показала аневризму брюшной аорты, маленькую, приблизительно четыре с половиной сантиметра.

— Она маленькая и бессимптомная, этого мужика нельзя трогать, он выглядит совсем развалиной.

— В том-то и дело, поэтому я и хотел поговорить с вами. Манцур будет оперировать его завтра, и мне придется оперировать с ним.

Я запихал ноги в белые операционные сабо.

— Что я могу сделать? Кто я такой, всего лишь скромный хирург на полной ставке. Ты говорил с Вайнстоуном? Он симпатизирует тебе, будь с ним посмелее.

— Он повел себя уклончиво, сказал мне, что Манцур ответственный хирург, а я всего лишь шеф-резидент и должен повиноваться ему.

— Вот как?

— А сегодня у больного развилась сердечная аритмия, доктор Гедди ввел ему временный водитель ритма. Кроме того, его фракция изгнания—пятнадцать. Вы можете представить? Гедди подготовил его для плановой операции на аорте.

— Чему ты удивляешься, Гедди подготовит собственного отца к операции, если хирургом будет Манцур. Правда, Майк, я не могу тебе помочь, никто не поможет. Ты ждешь, что я накинусь на Манцура, как Робин Руд?

— Что мне делать? Зачем оперировать живой труп?

— Послушай свою совесть, ты можешь послать Манцура к черту, заболеть й не прийти завтра. Или сделай глубокий вдох и скажи ему правду, ты шеф-резидент, он ничего тебе не сделает. В любом случае, через несколько месяцев ты покидаешь госпиталь.

— Доктор Зохар, я разговаривал с ним, он ответил: «Майк, ты неправ, эта аневризма может разорваться, операция необходима». Он настоящий псих.

— Согласен с тобой, но это больше не моя проблема, иди к руководителю. Счастливо развлекаться, Майк.

Лифт снова пуст, я несколько раз пнул ногой в стену, хорошо, что в лифте нет камеры видеонаблюдения, если так будет продолжаться, я выведу его из строя.

Май 1999 года

Было уже восемь тридцать утра, когда Манцур вошел в аудиторию, раньше на М&М конференцию он никогда не приходил, если вообще считал нужным явиться. Он медленно прошел по проходу к своему месту в центре второго ряда сразу позади председателя. Сегодня он был одет консервативно. Когда он шел мимо меня, я уловил аромат Пако Рабанн, такой сильный, что, наверное, и студенты-медики на другой стороне аудитории почувствовали запах.

Неизменная маска восточного спокойствия скрывала отвратительное настроение Манцура. У него все еще ныли зубы после восстановительной стоматологической операции, сделанной на прошлой неделе. Кроме того, Силверштейн сообщил ему новость о смерти их пациента с аневризмой абдоминальной аорты. Впрочем, хирургу не обойтись без смертельных исходов, такова профессия. Более всего его беспокоила другая неприятность. Рано утром ему позвонил Альберт Фарбштейн и сообщил, что ОНПМД запрашивает пятьдесят восемь историй болезней его пациентов, что бы это значило? До сих пор он не имел дел с властями. Пятьдесят восемь историй, зачем они им понадобились, кто за всем этим стоит? Надо искать причину интереса к его персоне и предупредить Сорки!

Резидент Мошеш представлял операцию Сорки, Вайнстоун был как всегда рядом и внимательно слушал. «Он не должен отчитывать Сорки, — подумал Манцур, — мир,достигнутый в итальянском ресторане, очень хрупок, особенно после истории с Яссером».

— Представляемая пациентка — женщина семидесяти четырех лет, с доказанными метастазами рака прямой кишки, в состоянии после химио- и радиотерапии, страдающая рецидивирующими ректальными кровотечениями. Компьютерная томография показала множественные метастазы в обеих долях печени, асцит и множественные метастазы в брюшной полости.

— Мы можем посмотреть снимки КТ? — попросил я достаточно громко, чтобы все в аудитории услышали меня.

— Пожалуйста, покажите нам КТ, — велел Вайнстоун. Невысокая индианка, радиолог, установив пленку в проектор, заговорила с заметным мадрасским акцентом:

— Эта томограмма брюшной полости была сделана дооперации, вы можете четко видеть множественные поражения, они диффузно диссеминированы в обеих долях печени, предполагается запущенный процесс. Наблюдается большое количество свободной жидкости возле печени и просвета кишок.

Радиолог сменила пленку и продолжила:

— Ближе к тазу просматривается асцит, а вот здесь большая опухоль прямой кишки, которая прорастает в стенку таза.

— Спасибо, — сказал Вайнстоун и повернулся к Мошешу. — Пожалуйста, продолжайте, опишите ваши дальнейшие действия.

— Была выполнена открытая лапаротомия, выявлено около одного литра асцитической жидкости. Опухоль прямой кишки была фиксирована к прилегающим структурам и оказалась нерезектабельной, поэтому толстая кишка была пересечена проксимальнее опухоли, дистальныи конец заглушен, а проксимальный выведен в виде колостомы. Послеоперационный период осложнен прогрессирующей печеночной недостаточностью, приведшей к смерти пациентки на двадцать шестой день.

Мошеш поднял глаза и посмотрел в зал.

В аудитории повисло тягостное молчание, все присутствующие понимали, что пациентка была буквально нафарширована раковыми метастазами, а операция только ускорила ее смерть. Сорки помог ей убраться на тот свет, хорошо подзаработав на этом. Я изо всех сил сдерживался и мысленно давал себе слово не выходить за рамки общепринятого поведения.

— Будут ли комментарии? — поинтересовался Вайнстоун.

— Я не вижу никаких показаний к операции! — выкрикнул я вопреки лучшим намерениям (если все молчат, надо же кому-то начинать). — Хирург, как и мы, видел КТ и знал еще до операции, что несчастной пациентке ничем уже не поможешь, зачем же операция?

Манцур внимательно вглядывался в меня, он не удивился бы моей причастности к запросу ОНПМД.

— Доктор Сорки, — сказал Вайнстоун, — вам слово. Сорки был настроен воинственно, слишком много его операций рассматривается в последнее время. Ему не понравился мой вопрос. Почему он, председатель Медицинского правления, должен глотать эту чепуху? В его ответе звучало неприкрытое раздражение:

— Господин председатель, я не желаю отвечать на комментарии уважаемого коллеги, ему следовало более внимательно слушать представление случая. Показанием к операции было ректальное кровотечение, разве это непонятно?

— Какое кровотечение? — парировал я с азартом игрока, отбросившего все сомнения в сторону. — Несколько капель крови за сутки? — Словно шахматный игрок, я думал на несколько ходов вперед и знал как съесть короля Сорки. — Мошеш, пожалуйста, посмотрите историю болезни, сколько порций крови было перелито больной до операции, и какой у нее был гемоглобин?

Мошеш вопросительно посмотрел на Вайнстоуна, историю болезни обычно приносят на патанатомическую конференцию и никогда не исследуют публично. Утверждения и заявления хирургов всегда принято принимать на веру. Вайнстоун на секунду растерялся, он оказался под перекрестным огнем, придется нарушить традицию и докопаться до истины.

— Посмотрите историю болезни! — скомандовал он. Мошеш начал не спеша перелистывать страницы толстой истории болезни.

— Гемоглобин до операции был двенадцать и три. Трансфузии? Давайте посмотрим трансфузии. Я здесь не вижу ни одной записи о переливании крови пациентке на протяжении указанного периода.

— Доктор Раск, ваше мнение? — спросил Вайнстоун. Малкольм Раск прокашлялся.

— Доктор Вайнстоун, — он мельком взглянул на Сорки, — мне кажется, было ошибкой оперировать эту пациентку, страдавшую от генерализированного карциноматоза брюшной полости. Даже если бы у нее было кровотечение, источник кровотечения нельзя было удалить на операции. Мне непонятно, как проксимальная колостома могла значительно повлиять на кровотечение, которого фактически и не было…

Сорки напрягся. «Раск сошел с ума? Анаболиков обожрался или виагры? Как смело заговорил». Он покраснел.

— Доктор Раск, что вы говорите! Вы же образованный хирург, один из ведущих преподавателей резидентуры.

Сорки насмешливо улыбнулся и осмотрелся кругом, позволяя почитателям прочувствовать остроту момента. Но его уверенный тон никого не обманул, он был взволнован, и все это заметили.

— Я убежден, что вам знаком термин «паллиативность», опухоль этой пациентки кровила и она была прооперирована паллиативно. Не могу объяснить, почему история болезни не содержит отметок о переливании крови, история может быть подчищена.

Раск продолжал настаивать на своем.

— Доктор Сорки, вы говорите неправду, операция была серьезной ошибкой, а заявление о массивном переливании крови оказалось ложным. Как выясняется, вы предоставили на конференцию ложную информацию.

Сорки вскочил с места будто ужаленный и закричал:

— Доктор Вайнстоун. прекратите немедленно эти необоснованные обвинения! — Он с возмущением метнул взгляд на Раска и на меня. — Вы можете думать что угодно, а я взрослый человек и отвечаю за свои слова. Доктор Вайнстоун, вы как председатель конференции должны пресекать такие обвинения. Я могу оперировать так, как считаю нужным. Все здесь, — он указал на группу частных хирургов, — подтвердят это.

Вайнстоун только пожал плечами и ничего не ответил. Сорки рванулся к выходу, бормоча невнятные проклятия, и выскочил из аудитории.

— Привет, Марк, — сказал мне Сэм Глэтман спустя примерно час после окончания конференции. Он стоял возле моей двери со счастливым выражением лица, на щеках горел нервный румянец, глаза светились радостью.

— Хочу угостить тебя латте. Пойдем?

— С удовольствием.

Мы спустились к книжному магазину, заказали наш любимый кофе, налили по половинке, приправили его корицей и сели за маленький столик.

Я шумно отпил.

— Горячий! Слышал новости о Падрино, вообрази, пятьдесят восемь историй болезней запросили! Хотел бы я видеть его лицо, когда он узнал об этом. Как ты удачно все закрутил.

Сэм весело рассмеялся и вытер пену с усов.

— Помогли твои списки, мой друг, без этих списков мы бы ни к чему не пришли. Ты гений!

Я наслаждался этой волной дружеских излияний, меня уже давно так не хвалили.

— Расскажи подробнее, мне нужны детали.

— Хорошо. Как ты знаешь, на мои анонимные письма и звонки в ОНПМД ответа не поступило. Получив твои списки, я позвонил им и договорился о встрече с одним из высокопоставленных хирургов — его зовут Кардуччи, доктор Фаусто Кардуччи.

— Он итальянец?

— Нет, американец, директор хирургической пенсионной программы из Стэйтен-Айленда. Мы хорошо поговорили, мне он показался знающим и серьезным парнем, надеюсь, он найдет способ проучить Манцура.

— И по заслугам, ты слышал, что его последний больной с аневризмой умер прошлой ночью? У старика не было шансов, Манцур только помог ему умереть пораньше… Как тебе Терминатор-2?

— Неплохое шоу он устроил на М&М конференции! Ты слышал, как он говорил с Вайнстоуном? «Я делаю то, что считаю нужным…» — так заявлять председателю хирургии, это неслыханная наглость! Вайнстоун должен взять его за яйца и сжать покрепче, если он этого не сделает, потеряет остатки власти и уважения.

Латте был очень вкусным сегодня, день складывался удачно.

Войдя в лифт, я столкнулся с тремя здоровенными карибскими парамедиками, сопровождавшими сморщенную, ссохшуюся пожилую женщину, она дышала с трудом, часто и поверхностно. Почему они не дадут ей кислород? Она может умереть, не достигнув восьмого этажа.

В углу стоял доктор Катцен, на нем был черный костюм, на голове черная ермолка, покрывающая волосы, он старательно избегал моего взгляда. Мы не верили, что Катцен был правоверным иудеем, по мнению Чаудри, ермолка была частью его социального маскарада, рассчитанного на расположение еврейских хасидов. Но пациенты Катцена, нуждавшиеся в плановой операции, предпочитали престижный Зайон-госпиталь на Манхэттене, все раввины считали, что лучшие хирурги работают там. Пациенты, направленные Катценом несколько раз ко мне, были всегда тяжело больны и не нуждалась в операциях, другие были не застрахованы или поступали на выходные. Я представил свою приемную, заполненную разговаривающими на идише бородатыми евреями в черных лапсердаках, пропитанных запахом укропа.

Выскочив из душного лифта на шестом этаже, я направился в офис Вайнстоуна, где было намечено стратегическое совещание. Бахус, Раск и Чаудри уже сидели на своих местах.

Вайнстоун взял со стола черную папку.

— Малкольм вручил мне эти документы несколько недель назад. Марк, я думаю, у тебя тоже есть копия. Впечатляющая работа. Я хочу сегодня обсудить с вами наши дальнейшие действия. — Он указал на папку с итогами расследования осложнений Сорки, собранными внутренним комитетом по контролю качества.

После перепалки с Сорки на М&М конференции Вайнстоун разрешил мне послать обвинительное письмо Сорки и дал задание Раску провести проверку на «соответствие квалификации», просмотреть все его осложнения за последние пять лет. И вот мы получили конечный результат — эту черную папку, содержащую шестьдесят семь историй болезней в хронологическом порядке, детальные выписки с углубленным анализом осложнений и заключениями, сделанными нами.

— Эта папка жутких кошмаров, — возмущался я. — Кто-нибудь встречал такую коллекцию ужасных провалов у одного хирурга? Они с Манцуром стоят друг друга.

— Мы говорим сейчас не о Манцуре, а о Сорки. Как мы поступим дальше с этой папкой?

Во время расследования, продолжавшегося несколько недель, на Вайнстоуна давили все, кто только мог. Весь госпиталь узнал новость об изъятии из архива отделением хирургии историй болезней пациентов одного хирурга. Фарбштейн, Манцур и даже президент госпиталя Ховард наведывались к Вайнстоуну и убеждали его «остановить сумасбродство», «устроить встречу с Махмудом» и так далее. Вайнстоун заколебался, однажды он даже попытался все прекратить. Но прямые угрозы Сорки и активная закулисная возня убедили его продолжить расследование.

— У меня есть для вас кое-какая информация для раздумий, — приступил к делу Вайнстоун. — Как вы знаете, если председатель хирургии получает рапорт от внутреннего комитета по контролю качества, он рассматривает его и делает собственные выводы. Если хирург, по его мнению, не соответствует квалификации, председатель должен передать результаты в госпитальный комитет по контролю качества. А что мне делать в нашей ситуации? У нас, к несчастью, этот комитет контролируется самим Сорки и его друзьями.

— Манцуром, к примеру, — добавил я.

Вайнстоун не обратил внимания на мой комментарий, фигура Манцура оставалась для него неприкасаемой.

— Тогда я созвонился с несколькими коллегами из Бостона и Балтимора, попросил их проанализировать истории болезней и результаты, собранные в этой папке, как объективных и независимых экспертов со стороны. Они отказались.

— Почему? — спросил Чаудри.

— Не хотят рисковать, Сорки может подать на них в суд, так же, как и на вас, и на меня.

— Я не знал, что он может судиться со мной! — взволнованно воскликнул Раск. — Вы назначили меня руководителем внутреннего комитета, я перед вами отчитываюсь. Почему вы не предупредили меня о возможности судебных исков до начала расследования?

— Эта папка может вызвать целый комплект судебных заявлений, мы должны быть осторожными и хорошо просчитать наши дальнейшие действия.

Я понял, к чему ведет Вайнстоун, он хочет выиграть время, манипулируя ситуацией, дать возможность другой стороне узнать о существовании этого обвинительного документа и договориться о мире, наладив выгодное сосуществование с Сорки. Предложение от Манцура, наверное, уже поступило.

— Доктор Вайнстоун, — я старался казаться наивным, — а как насчет ОНПМД, властей, почему бы просто не отослать копии документов им?

Вайнстоун вытаращил глаза.

— Даже и не говори о направлении документов туда, если ты сделаешь это, то уже не найдешь работу в этом городе. Предупреждаю тебя еще раз, я не смогу тебя защитить.

— Будь что будет, а я иду в ОНПМД, посмотрите. — Я достал из кармана письмо и передал ему. — Приглашение, полученное от них сегодня, они просят меня приехать и обсудить дело Манцура.

— Почему именно тебя? — подозрительно спросил он.

— Не знаю, — соврал я без запинки. С годами у меня хорошо это получалось. — Возможно, скоро позовут и вас или кого-то другого.

Вайнстоун, видимо, догадывался о моей причастности к делу Манцура. Чаудри знал все, но молчал.

— Что ты собираешься говорить?

— Правду, конечно.

— Не могу тебе приказывать, но ты понимаешь, какие могут быть последствия.

— Вы мне угрожаете? — спросил я, вставая, и наклонился над ним, крепко сжав зубы.

— Нисколько, — ответил Вайнстоун, избегая смотреть мне в глаза. — Если ты не понял, насколько Манцур важен для нашего дела, то я ничего не могу добавить сейчас и ничего не буду делать для тебя позже.

Его слова в защиту Манцура вывели меня из себя.

— Вы угрожаете мне! Вмешиваетесь в расследование властей штата. Почему вы неодинаково относитесь к двум убийцам? Так нельзя! Как вы не понимаете, нельзя преследовать одного и защищать другого.

— Марк, — прошептал Бахус, — полегче, сядь и извинись, ты не должен так кричать.

Я ценил его стремление сохранять спокойствие, но это было выше моих сил; сдерживаться, когда все кипит внутри, я не мог.

— Мне нечего добавить, — сказал я у выхода, развернулся и хлопнул дверью.

В этот день у меня были две причины для внутреннего беспокойства, одна серьезная, другая скорее курьезная. Наш бухгалтер Энди исчез без следа. Уже три года он вел наши дела, приезжая каждый понедельник со своим секретарем для сбора необходимых документов. Месяц назад Бахус решил проверить неоплаченные счета и обнаружил, что Энди часто обналичивает чеки, выданные нам страховой компанией. Оказалось, компания Энди, где, по его словам, работали пятнадцать дипломированных бухгалтеров, была липовой, от юридического адреса до телефонных номеров. Энди, наверно, обокрал меня на сотню тысяч. Теперь я понимаю, почему он подарил мне на Рождество двадцать пять контрабандных кубинских сигар.

Вторая проблема беспокоила меня меньше. Мне позвонила миссис Макфадден, вице-президент Совета медсестер госпиталя:

— Доктор Зохар, мне нужно обсудить с вами серьезное конфиденциальное дело.

— Да, я слушаю.

— Одного из ваших старших резидентов охрана видела в дежурной комнате прошлой ночью с нашей медсестрой.

Понизив голос, я спросил:

— И кто же это был, интересно узнать? Она смутилась.

— Доктор Силверштейн.

«Майк! — улыбнулся я. — Она выследила его».

— Майк — наш лучший резидент, он женат, и его жена беременна. Мы можем сохранить это в тайне? Я доложу председателю, он во всем разберется.

Она молчала, и я добавил:

— Пожалуйста.

Интимная связь между госпитальными служащими во время дежурства — вопиющее нарушение предписаний. Я представил себе, как миссис Макфадден теребит в руках свой тяжелый серебряный крест.

— Миссис Макфадден, больше этого не повторится, — убедительно сказал я, — обещаю. Вы говорили с медсестрой, ее заставили или она сама пошла в дежурную комнату?

— Я разберусь с медсестрой. Вы сами накажете виновного резидента?

— Доктор Вайнстоун его накажет, спасибо, большое спасибо.

Придется все улаживать. Тупые пуританцы! С бедного пациента можно содрать последние штаны за лечение, а снять трусики с медсестры грешно.

Ко мне вошел Чаудри и уселся напротив, глядя на меня с теплотой и лукавством.

— Жизнь тяжела, у меня была ужасная ночь, кишечная непроходимость и язвенное кровотечение. Боже, как же я устал! Где взять силы для другого?

Я рассказал ему о звонке миссис Макфадден.

— Она уже забыла, как Ховард трахал ее несколько лет, а потом бросил?

Пару минут мы посплетничали, обсуждая интимные связи в отделении.

— Какие еще новости? — спросил Чаудри. — Что еще случилось?

— Остальное ты знаешь, председатель все еще колеблется, он должен решить, чью сторону занять.

Чаудри усмехнулся.

— Марк, дай ему шанс, ему трудно перейти Рубикон так быстро, доносить на коллег не входит в арсенал его средств. Вайнстоун член всех их клубов, старики не решают внутренние разногласия с помощью властей.

Чаудри удивил меня столь здравыми рассуждениями.

— Что ты предлагаешь? Ты же знаешь, я приглашен.

— Говори правду. Мы подтвердим, если нас спросят, а что касается Вайнстоуна, его можно понять, на него страшно давят.

— Какие меры принимает Сорки, как ты думаешь?

— Сорки не пойдет на компромисс, — заметил Чаудри очень серьезно. — Он готов всех нас растерзать, твое письмо ему как удар кинжалом. Он может помочь Вайнстоуну перейти Рубикон, подожди немного.

— Ты видел Манцура? Чаудри засмеялся.

— Манцур сильно расстроен, он заперся в своем офисе, днем и ночью сидит за историями болезней и наверняка что-то исправляет.

— Разве это не подделка документов?

— Конечно, это незаконно, но все это делают, истории не отошлют, пока Манцур не сдаст их в архив, а он тянет время.

— Он приходил к Вайнстоуну?

— Конечно. Оказывается, Сорки винит во всем Раска и внушает это Манцуру. Вайнстоун же обвиняет Лангетти, якобы тот отослал документы, более того, он намекает ему и на Сорки, взбешенного их дружбой.

— Почему он выбрал Лангетти?

— Они с Манцуром ненавидят друг друга последние тридцать лет.

— Салман, скажи мне, почему Вайнстоун так защищает Падрино, какая здесь связь?

— Это тайна, я не знаю, даже не догадываюсь, что значит для него Манцур. Вайнстоун просит тебя подыграть ему, пойти к Манцуру и показать приглашение от ОНПМД. Пообещай Манцуру, что поможешь, заговаривай зубы, улыбайся.

— Ты рассуждаешь как еврей, не верится, что ты мусульманин.

— В дни последнего Рамадана Илкади пожелал мне счастливой Хануки, намекая на мою связь с вами, парни. Иди и убалтывай его, он плох, очень плох.

Я поколебался, но согласился:

— Хорошо, надо попробовать.

Июнь — июль 1999 года

Трое мальчиков стояли около зеленой стены отделения интенсивной терапии и смотрели, как на каталке увозят их отца. Младшему из братьев было около двенадцати лет, старшему примерно восемнадцать. Юноша в центре, как начинка, выжатая из сэндвича, был на голову выше братьев, белокурый, с бледным веснушчатым лицом. У всех троих был отсутствующий взгляд, они старались не смотреть на отца, на его неестественно раздутое лицо. Мне стало не по себе. Они молча прощались с отцом, которому предстояла третья операция по поводу тяжелого перитонита.

Совсем недавно их отец был здоровым стройным и полным сил. Добродушный средних лет мужчина сидел во главе праздничного стола и отпускал веселые шутки. Сейчас он был неузнаваем, раздулся от физиологического раствора, накачанного в вены, жидкость просочилась в ткани сквозь капилляры, они дали течь. С эндотрахеальной трубкой, торчавшей изо рта, отец казался чужим и безобразным.

Мальчики стояли, будто приклеенные к зеленой стене, и тихо плакали, глядя в никуда. Я третий раз буду оперировать их умирающего отца. Смотрю на них издалека, стараясь быть незамеченным. Родственники умирающих пациентов выводят меня из равновесия. Мне хочется прокричать им: «Отойдите вы от этой идиотской стены! Обнимите своего отца, поцелуйте его, почувствуйте его живое тепло».

Мы проходим мимо, направляясь к автоматической двери операционной, я бросаю последний взгляд на онемевших от страха сыновей моего больного. Если он умрет, они запомнят этот момент на всю жизнь, они будут жалеть, что не подошли к отцу, не прикоснулись губами к его щеке, не сжали его руки.

У меня навернулись слезы на глаза. Я тоже был мальчиком, когда моего отца примерно так же забирали у меня. Чужие страдания часто напоминают собственное горе. Я снял зеленую шапочку, вытер глаза и начал мыть руки щеткой, обдумывая ход предстоящей операции. А перед глазами стояли дети, растерянные от обрушившегося на них несчастья.

Каким был мой взгляд, когда я провожал своего отца тридцать лет назад? Утром накануне серьезной операции мой отец старательно побрился, тщательно вымыл лицо и протер кожу хорошим лосьоном после бритья. Он тоже был хирургом и перед собственной операцией пожал руку своему хирургу, пожелав ему удачи. Потом попрощался с друзьями и родственниками, я был последним, кто прикоснулся к его мягкой, гладкой и приятно пахнущей щеке, этот запах я помню даже теперь.

На следующий день мне разрешили посетить отца в реанимационном отделении: интубационная трубка во рту, землистого цвета щеки и побелевшие виски сделали его почти неузнаваемым. С ужасом я отводил глаза, не веря своим глазам. Почему на прощание я еще раз не прикоснулся губами к его изменившемуся небритому лицу? Через несколько дней он умер, его щеки были так холодны…

Отбросив щетку в сторону, я вытер руки и вошел в операционную. Тяжело больной человек лежал, опутанный паутиной проводов. Я должен спасти его. Послеоперационная рана на животе выглядела ужасно — выделяющийся гной, кишечное содержимое и некротические массы. Операционная сестра и сестры-циркулянтки смотрели на живот больного с нескрываемым отвращением. «У него совсем нет шансов выжить», — наверное, думали они.

— Господи Иисусе, да он похож на надутый шар! — воскликнул один из анестезиологов, распутывая провода. — Который раз вы собираетесь оперировать? Ясно, что ему конец…

Мы очистили брюшную полость, удаляя зловонный гной и некротические массы отовсюду, от поддиафрагмального пространства до мошонки.

— Этот парень в ацидозе, рН шесть и девять, — отметил молодой анестезиолог из-за ширмы. — Я не могу провентилировать его как следует.

— Позовите старшего, — крикнул я раздраженно. — У него отек легких, легкие потеряли эластичность. Увеличьте ПДКВ[7] ради бога! Вы разве не знаете как вентилировать больного с СОДН?[8]

Я прикрыл глаза. Почему они хотят погубить моего пациента? Легкие мокрые, как губка, их нужно хорошо вентилировать. Куда делся старший анестезиолог? Почему никому нет до этого дела?

Когда пациент находится между жизнью и смертью, чувствуешь, будто целый мир восстает против тебя. Медицинская сестра случайно удаляет дренажи, рентгенолог дает больному барий вместо гастрографина — сколько раз мы говорили с ним об этом! Санитар во время транспортировки больного случайно отсоединяет подачу кислорода. Резидент, да, да, какой-нибудь резидент делает глупость без разрешения.

— Ничего удивительного, любой госпиталь — это немалый риск.

Итак, мы закончили чистить грязь из брюшной полости, оставив живот снова открытым, больного увезли обратно в отделение интенсивной терапии. Было уже поздно, расписание составляют так, чтобы подобные операции делались в конце дня, когда операционная более или менее свободна. Меня ждала жена больного, коренастая с правильными чертами лица женщина, одиноко сидящая в комнате для посетителей. Сыновей не было видно.

— Вы миссис О'Нейл?

— Как его дела, доктор?

— Пока не очень хорошо, гнойное воспаление продолжает распространяться, перфорация двенадцатиперстной кишки, ушитая на предыдущей операции, разорвалась… Есть и другая проблема — некроз тканей забрюшинного пространства, эта область находится сзади, некроз распространяется от зоны двенадцатиперстной кишки вниз до самой мошонки. Мы удалили разрушенное инфекцией левое яичко.

Она смотрела на меня невыразительно, будто попусту теряя время, покручивая рукой золотой крестик поверх простой белой кофты без рукавов.

— Сколько раз вы оперировали его, доктор? Разве можно выдержать столько операций? Он весь опух…

— Вы бывали у стоматолога?

— Да.

— Когда стоматолог лечит воспаленный зубной канал, он раскрывает его многократно, прежде чем закрыть его окончательно. А теперь подумайте об инфекционном процессе у своего мужа. Я буду открывать брюшную полость столько раз, сколько сочту нужным, иного пути нет.

— Он выживет, доктор? — посмотрела она пристально.

— Не знаю, — искренне ответил я. — Надежды мало, гнойное воспаление вышло из-под контроля, у него развилась полиорганная недостаточность — сначала легкие не справлялись со своей работой, а теперь и почки. Если состояние не начнет улучшаться в ближайшие день-два, перспектива мрачная.

Лицо женщины оставалось спокойным, почти неподвижным. Я попрощался:

— Спокойной ночи, встретимся завтра…

— У меня еще один вопрос, — нерешительно проговорила она. — Доктор, когда он вылечится, сможет ли он, будет ли способен?.. Ну вы понимаете, о чем я.

Я косо взглянул на нее и ничего не ответил, ее вопрос показался мне неуместным в такой ситуации.

Манцур сидел за письменным столом и просматривал бумаги. Он взглянул на меня поверх очков, я впервые был у него в кабинете, но он нисколько не удивился, вероятно, Вайнстоун предупредил его. Он вышел из-за стола и вяло пожал мне руку:

— Здравствуйте, доктор Зохар, чем могу быть полезен? Он молча предложил мне присесть, плотно сжав губы.

Я решил действовать напрямик.

— Доктор Манцур, я должен показать вам кое-что, — заявил я и отдал ему приглашение в ОНПМД.

Он схватил его и начал читать, шевеля губами, содержание письма касалось его личных интересов:

«…В отделе нарушений профессиональных медицинских действий находится на расследовании дело частного хирурга Джозефа Манцура. По нашему мнению, вы можете располагать информацией, необходимой для расследования, мы хотим провести с вами беседу по данному вопросу».

Манцур читал медленно, я не слишком уважал его интеллектуальные способности, но не представлял себе, что он так медленно читает. Наконец он посмотрел на меня маловыразительно и спросил:

— Почему они привлекают именно вас?

— Скорее всего причина в моих обязанностях, я занимаюсь организацией М&М конференций и являюсь ответственным за их проведение. Доктор Манцур, мне только хотелось показать это приглашение и заверить вас, что я буду объективным по мере моих сил.

— Конечно, большое спасибо! — ответил он, пытаясь улыбнуться.

Его не проведешь, он не поверил ни одному моему слову.

— Фаусто Кардуччи по специальности врач? Один из медицинских чиновников?

— Я расскажу вам, когда вернусь.

— Да, будьте добры, даже не знаю, чего они хотят от меня. Все мои пациенты были преклонного возраста, вы должны знать, в каком состоянии у стариков система кровоснабжения. Кому понадобилось доносить на меня и за что?

— Кто знает, у всех есть враги, — заметил я.

«Ты убил этих стариков, и донес на тебя я. И я сделаю все, чтобы уничтожить тебя», — думал я, забирая письмо обратно и поворачиваясь к двери.

Очередная перевязка мистера О'Нейла привела меня в отличное настроение. После стольких мучений — нескольких операций, многочисленных перевязок, тяжелой желтухи — в один прекрасный день его общее состояние перестало ухудшаться, лабораторные показатели становились лучше, количество гноя уменьшилось, раны начали затягиваться. И тогда мы поняли, что он может выжить.

Такой итог воспринимается как награда. Победа хирурга над смертью — это частичная компенсация за моральные издержки, с которыми он сталкивается в работе. Зачем я трачу драгоценное время на борьбу с этими кретинами? Надо просто лечить людей и держаться в стороне от этой грязной политики… Можно, конечно, все прекратить. Но в загаженном доме нельзя не замараться.

Вайнстоун сидел в своем кабинете и внимательно изучал книги, разложенные на столе; был вторник, и он готовился к очередному утреннему профессорскому обходу с нашими резидентами. Вайнстоун был великолепным преподавателем, его блестящая эрудиция была результатом тщательной систематической подготовки к занятиям.

— Доброе утро, доктор Вайнстоун, вы хотели меня видеть?

— Да, Марк, садись, — он показал жестом на стул напротив его письменного стола. — Между прочим, я просмотрел много книг для методических рекомендаций, но так и не нашел ответа на вопрос, должна ли синтетическая сетка, используемая при закрытии грыжи, удаляться в случае развития инфекции.

— Учебники очень туманно описывают такие случаи, — согласился я. — Может быть, включить это противоречие в нашу книгу?

— Почему бы и нет? Отличная идея.

Мы помолчали. Нарушив тишину, я продолжил:

— Я сегодня иду в управление штата, в ОНПМД. Вайнстоун нервным движением поправил красный шелковый галстук, хорошо сочетающийся с белой рубашкой и черной кожаной курткой.

— Манцур мне рассказывал о твоем визите, ты все сделал правильно, Марк. Однажды ты станешь хорошим политиком.

— Учусь у вас, доктор Вайнстоун.

Он, казалось, был польщен, не предполагая, что я учился у него и умению манипулировать людьми… Или, может быть, это входило в его планы?

— Марк, я много думал в последнее время. С Сорки невозможно договориться, он постоянно держит в напряжении весь госпиталь, стремится избавиться от всех нас. Я решил, что тебе стоит…

— Вы хотите отправить папку с документами о Сорки в ОНПМД?

— Нет, не надо! Позволь мне закончить. Ты слышал, что число гастропластик, сделанных мною за последний месяц, сошло к нулю, а Сорки оперирует три или четыре раза в неделю.

— Конечно, он забирает ваших пациентов.

— Вот именно! Я разговаривал с дежурной медсестрой, она слышала, как Сорки заявил, что я больше не буду делать гастропластику. Ты можешь в это поверить?

— Он потихоньку подминает под себя весь госпиталь!

Как Вайнстоун заволновался, когда дело коснулось его личных интересов!

— Марк, я еще думаю, как поступить с ним, давай не будем принимать окончательных решений. Когда ты встретишься сегодня с доктором Армани в ОНПМД, почему бы тебе…

— Его зовут Кардуччи, Фаусто Кардуччи.

— Ах да. Почему бы тебе не сказать ему, что у нас есть маленькая проблема с одним из ведущих частных хирургов. Расскажи ему о Сорки, без подробностей, попроси совета, как поступать в такой ситуации. Ты понимаешь о чем я говорю?

— Конечно, — ответил я, вставая. — Это отличная идея, я поговорю с Кардуччи.

Сорки давно представляет опасность для пациентов, однако Вайнстоун не хотел предавать его правосудию. А теперь, когда страдает его гордость и ущемляются финансовые интересы, он готов разговаривать с властями штата по поводу Сорки. Манцур же остается полезным, поэтому ему позволено свирепствовать в операционной сколько угодно.

Я поспешил в свой кабинет, чтобы собрать некоторые документы. Переоделся, вышел из госпиталя и направился к станции метро.

В метро было жарко, я вышел весь потный на Тридцать четвертой авеню. На Манхэттене все было по-другому, контраст между ним и Бруклином всегда поражал меня. Все здесь — здания, витрины, люди — выглядело намного лучше. По пути я купил бутылку воды, в офисах управления штата невозможно найти и стакана воды. Офис ОНПМД находился на шестом этаже, двери лифта открывались в просторном холле для посетителей.

— Доктор Зохар? — окликнул меня стоявший у лифта светловолосый мужчина в простом сером костюме. — Я доктор Кардуччи, заходите, пожалуйста.

Он крепко пожал мою руку и придержал дверь, когда я входил в офис.

— Я очень рад вашему приходу!

Мы вошли в большой кабинет, где возле длинного стола стояла женщина.

— Это миссис Томпсон, она будет присутствовать при нашей беседе.

Миссис Томпсон улыбнулась мне, показав белые неровные зубы, ей было лет сорок, худенькая, начинающая седеть женщина. Она была одета в дешевый деловой костюм, на глазах очки — классический портрет государственной служащей Нью-Йорка. Мне были знакомы здешние правила, я уже был здесь однажды при обсуждении одного несчастного случая. Миссис Томпсон будет выполнять функцию свидетеля при наших беседах с Кардуччи.

Кардуччи посмотрел на мой вспотевший лоб.

— Сегодня очень жарко, к сожалению, мы не можем предложить вам даже стакана холодной воды.

— Я знаю, вода у меня с собой.

Кардуччи рассмеялся. Мне понравились его манеры, вылитый отставной директор школы. У него был глубокий теплый голос, а в речи чувствовался итальянский акцент.

— Доктор Зохар, вы знаете, зачем мы вас пригласили. Это может занять несколько часов, чувствуйте себя свободно, не стесняйтесь задавать вопросы, если считаете нужным. Миссис Томпсон даст вам для начала инструкцию о функциях ОНПМД, прочитайте, не торопитесь.

Я пробежал глазами основные разделы: «ОНПМД принимает жалобы от различных источников: от пациентов, членов их семей, друзей, профессиональных работников здравоохранения, госпиталей, медицинских ассоциаций, государственных служащих и иностранных агентств. Каждая жалоба расследуется». О да, конечно! Сэму Глэтману потребовался почти год, чтобы привлечь их внимание к Манцуру.

«Некоторые жалобы отклоняются, поскольку выходят за рамки юрисдикции, другие решаются членами ОНПМД. Жалобы закрываются в административном порядке после расследования из-за недостатка свидетельских показаний в поддержку обвинения. Некоторые жалобы после тщательного рассмотрения могут быть направлены в следственный комитет правления ОНПМД». С этим я тоже был знаком. Приведу статистику. В 1999 году Медицинский совет штата Нью-Йорк принял шесть тысяч шестьсот девяносто жалоб на врачей; в большинстве случаев, около шестидесяти процентов, инициатором подачи жалоб была общественность, врачи жаловались друг на друга крайне редко; девяносто процентов жалоб закрывались на начальном этапе расследования из-за необоснованности. В итоге только пять процентов врачей были наказаны. Как их наказывали, это уже другой разговор.

Бегло просмотрев дальнейшее содержание документа, я вернул его миссис Томпсон.

— Спасибо, мне это хорошо известно.

Кардуччи был погружен в чтение своих записей. Он взглянул на меня.

— Что же, очень хорошо, разрешите мне представиться полностью, я Фаусто Кардуччи, медицинский координатор следственного комитета, мне поручено вести дело доктора Манцура. Наш комитет будет рассматривать все предъявленные свидетельские показания, затем возможно несколько вариантов: от прекращения дела до направления его на слушание. Мы можем также порекомендовать Государственному комиссару по здравоохранению немедленно приостановить действие лицензии на врачебную деятельность на период следствия, это бывает в том случае, когда врач представляет потенциальную опасность для здоровья окружающих.

— Это происходит в исключительных случаях?

— Совершенно верно, такое бывает очень редко. Это должны быть очевидные преступления — пациент убит или изнасилован, к примеру. Мы не можем позволить втянуть себя в судебное разбирательство.

— Я понимаю.

— Кстати, — продолжал Кардуччи, — я сам бывший хирург, поэтому мы можем общаться профессионально.

— Отлично, могу я спросить, почему вы пригласили меня, а не кого-то другого?

— Доктор Самуил Глэтман ваш друг? Он передал нам ваш список, очень подробный список, он облегчает нам работу. Он положил копию списка больных Манцура на стол.

— Перед тем как мы начнем говорить о докторе Манцуре, расскажите, пожалуйста, немного о себе — занимаемая должность, образование и так далее.

— Я принес с собой автобиографию. Кардуччи перелистал ее.

— Вы пишете книги?

— Наука обязывает, и мне это интересно, — признался я.

— Я вижу, у вас написано несколько книг совместно с Вайнстоуном, вы тесно с ним связаны, да?

— Думаю, да.

Кажется, Кардуччи кое-что знает о Парк-госпитале… Он снова перелистал мою биографию.

— Вы член редакционного правления «Британского журнала». Как вы сумели достичь этого?

Я пожал плечами.

— Не знаю, они пригласили меня.

Кардуччи положил документ на стол и сказал миссис Томпсон:

— Очень впечатляюще.

Я почувствовал на себе его испытующий взгляд.

В течение следующих тридцати минут Кардуччи расспрашивал меня о структуре нашего отделения, об обязанностях сотрудников, о взаимоотношениях.

— Доктор Зохар, понимаете, — говорил он, — мы должны быть очень осторожны, мы не можем вовлечь себя в персональную вендетту между врачами. Ваш друг Глэтман, например, сосудистый хирург, как и доктор Манцур, они конкуренты, следовательно, мы относимся к его жалобе очень осторожно. Однако ваш список производит впечатление! Возьмите копию.

— Я выстрадал этот список и знаю его почти наизусть. Вы обратили внимание на размах этого безумия? Манцур оперирует всех, кто попадает ему под руку…

«Нельзя волноваться, надо быть сдержанным, в моих словах не должна звучать ненависть. Буду академичным и беспристрастным», — мысленно остановил себя я.

Кардуччи терпеливо слушал меня, как будто у него был целый день для беседы со мной, миссис Томпсон все тщательно записывала.

— Доктор Зохар, могу я называть вас просто Марк?

— Конечно.

Кажется, он на моей стороне.

— Марк, давайте договоримся вот о чем, мы с вами просто не осилим разбор всех случаев, представленных вами, это ясно, ваш список очень длинный. Невозможно рассмотреть все, у нас просто не хватит времени, я предлагаю вам отобрать десять или двенадцать наихудших осложнений. Возьмите красный карандаш и обведите самые вопиющие факты, их мы и возьмем за основу.

Работать со списком было легко, я подчеркивал самые страшные нарушения красным маркером и рассказывал:

— Больной восьмидесяти пяти лет, бессимптомный стеноз сонной артерии. Технический ляпсус в ходе эндартерэктомии, он перевязал артерию. Инсульт и смерть… Небольшая аневризма абдоминальной аорты — запредельно высокий коэффициент риска, нет показаний к оперативному лечению, смерть… Другая бессимптомная сонная артерия, пациент не мог глотать—у него не распознали карциному пищевода… Бедренно-подколенное шунтирование, ужасающая инфекция трансплантата, неправильное ведение, осложнения и смерть… Диагностическая торакотомия у пациента с метастазами в головной мозг…

Я взглянул на Кардуччи, он был очень серьезен.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Еще один случай с сонной артерией при терминальной стадии болезни Альцгеймера… Торакотомия при неоперабельном раке… Резекция пищевода и радикальная нефрэктомия при распространенном раке пищевода и маленьком раке почки, почему нефрэктомия? Смертельный исход, конечно… Аневризма брюшной аорты — интраоперационное введение урокиназы, кровотечение и смерть… Дистальный селезеночно-почечный шунт при циррозе, техническая ошибка, он никогда не выполнял этих операций прежде и не знал, где разместить шунт… Двухстороннее, поэтапно сделанное подмышечно-бедренное шунтирование, противопоказанное на одной стороне, и смертельное кровотечение из анастомоза по этой причине… Я остановился и сделал глоток воды.

— Как вам эти примеры, всего лишь небрежность? Кардуччи покачал головой и молча забрал у меня список.

— Я не хотел бы, чтобы все узнали о моем прямом участии в этом деле, могли бы вы поговорить и с моими коллегами?

— С кем из них мне лучше встретиться?

— С Чаудри, Раском и доктором Бахусом.

— Они будут говорить?

— Думаю, да. Они прекрасно знают Манцура и с отвращением относятся к его методам.

— Мы, конечно, пригласим и председателя вашей хирургии.

— Доктор Вайнстоун просил меня поговорить с вами и на другую конфиденциальную тему.

Кардуччи нетерпеливо заметил:

— Здесь у нас все конфиденциально, чего он хочет?

— Это не касается Манцура, и я бы предпочел говорить с вами наедине, — тихо сказал я и демонстративно посмотрел на миссис Томпсон, сохранявшую полную невозмутимость.

— Давайте сначала закончим с Манцуром. Марк, к нам все еще не пришли запрошенные истории болезней и рентгенограммы пациентов Манцура.

— Их забрал в свой офис Манцур.

— Всегда так, — вздохнул Кардуччи, откинувшись на спинку кресла, сняв очки и бросив их на стол. Он протер глаза.

— Они всегда пытаются изменить записи, скрыть данные, повлиять на свидетельские показания. У вас есть доступ к заключениям М&М конференций хирургического отделения?

— Конечно, все у меня разложено по папкам.

— Пожалуйста, пришлите нам заключения по отобранным вами сегодня случаям.

— Обязательно, — ответил я. — И что будет дальше?

— Сначала мы соберем все данные, это потребует времени, госпиталь не будет нам помогать. Затем мы проведем экспертизу по каждому отдельному случаю в соответствии со спецификой операций с привлечением независимых экспертов — сосудистых, торакальных или общих хирургов.

— Будут ли они действительно независимы и объективны?

— Несомненно, мы привлекаем хирургов из других городов и оплачиваем экспертизу, это довольно дорогой процесс. Затем эксперты вместе со мной будут принимать решения по каждому осложнению — подлежат ли они дальнейшему слушанию. Наше слушание похоже на суд с судьей и адвокатами с обеих сторон.

— Какие решения могут быть приняты при рассмотрении дел?

— Выговор или административное предупреждение — самые мягкие формы наказания. Могут установить апробационный срок или вовсе приостановить врачебную лицензию от нескольких дней до шести месяцев и более. Самое суровое наказание — лишение лицензии, врач может оспаривать его или подчиниться. Иногда врач, желающий избавиться от значительных денежных затрат и публичного унижения в ходе расследования, добровольно сдает свою лицензию.

— Как вы думаете, какой будет судьба Манцура?

— Это невозможно предсказать, я думаю, его дело будет направлено на слушание, а о возможных результатах я уже говорил. Сколько ему лет?

— Почти семьдесят.

— Как он себя чувствует сейчас?

— Наверно, ему не по себе.

— Скорее всего мы предложим ему последний вариант — добровольно сдать лицензию, на этом он сэкономит большую сумму.

Кардуччи посмотрел на часы.

— Вы хотели сообщить мне еще что-то? — Кивком головы он попросил миссис Томпсон выйти из комнаты.

Я рассказал ему кое-что о Сорки и передал некоторые документы, мы обсудили возможные связи Сорки и Манцура с их сторонниками.

— Сорки председатель, а Манцур вице-председатель Медицинского правления госпиталя, у них в руках власть.

— Я читал в газете, что ваш госпиталь включен в список десяти лучших госпиталей Нью-Йорка, — вспомнил Кардуччи. — Скажите, Вайнстоун прежде работал в госпитале Джуиш-Айленд и получил несколько миллионов за свою отставку, не так ли?

— Да.

— Вайнстоун предлагает нам Сорки, чтобы отвести угрозу от Манцура, между ними какая-то особая связь. Ваш заслуженный председатель хочет расправиться с Сорки и пощадить Манцура, не правда ли?

В ответ я кивнул, Кардуччи сделал правильный вывод.

— Так нельзя. Передайте ему, если он печется о высоком качестве хирургической службы и желает торжества правосудия, ему следует относиться к обоим одинаково. Сейчас он сидит на двух стульях, а это нехорошо.

— Я согласен.

Было уже поздно, когда я вышел на улицу и потерялся в толпе, спешащей по домам. Наконец-то я перешел Рубикон и подал первый гудок к отправлению терминаторов… По пути к станции я зашел в ирландский бар и угостил себя по этому поводу бокалом пива.

На Четвертой авеню сегодня многолюдно. В это время дня Парк-Ридж оживает благодаря яппи и становится немного похож на Манхэттен.

В госпитале я прошел в экстренное приемное отделение, там меня ждала пациентка с «острым животом». Радецки внес больную в список для экстренной операции, и я отправился в свой кабинет.

Ко мне зашел резидент Дэйв Джакобс, высокий, белокурый, с ровными чертами лица и глубокими синими глазами. Очень талантливый парень, хотя наши шеф-резиденты часто жаловались на его легкомыслие и злоупотребление ночной жизнью. Тем не менее Дэйв мне нравился, моя дверь для него всегда была открыта.

— Доктор Зохар, я вас ищу!

Он показался мне расстроенным.

— Мы можем поговорить?

— В чем дело?

— Мы только что закончили операцию с Сорки, он выполнил удаление узла из молочной железы у девятилетней девочки!

— Что?!

В моей голове что-то щелкнуло.

— Ты меня разыгрываешь… Речь идет об удалении опухоли молочной железы у ребенка?

— Доктор Зохар, — начал Дэйв, — девочка — дочь секретарши Сорки. Майк Силверштейн попросил меня заменить его и помочь Сорки на операции. Когда я вошел в операционную, девочка была уже под наркозом. Я спросил у Сорки: «Что вы собираетесь делать, сколько лет этому ребенку?» Он ответил: «Девочка девяти лет с опухолью молочной железы, мы собираемся удалить опухоль, чтобы исключить рак молочной железы». Вероятность рака молочной железы в этом возрасте ничтожна, я говорил ему об этом. Но он сделал разрез, захватил опухолевидное образование зажимом Кохера, взял скальпель и был готов отрезать грудь одним махом. Я сказал ему: «Слушайте, доктор Сорки, почему бы не взять только часть для биопсии?» И он удалил половину.

Мне представилась молочная железа этой девочки нераспустившимся бутоном, безжалостно разрезанным напополам. У меня было всего несколько минут.

— Дэйв, он сумасшедший! Он удалил половину нормальной груди у бедной девочки и изуродовал ее навсегда. Ты помог сохранить ей другую половину груди, поздравляю!

Я хлопнул его по плечу.

— Сорки, чертов маньяк, совершенно неконтролируемый. Есть только один способ остановить его.

— Надеюсь, вы знаете этот способ? — осторожно спросил Дэйв.

— Возьми блокнот, — сказал я, выходя из кабинета, — и все запиши, потом передай мне.

Июль 1999 года

ТОЛЬКО хирурги ВИДЯТ, как быстро может распространиться болезнь и как медленно она отступает, как легко ухудшается состояние больного и как трудно бороться за его выздоровление… В понедельник утром меня вызвал резидент из отделения интенсивной терапии:

— Спуститесь к нам, пожалуйста, ваш больной пришел в себя.

Стремительно спустившись вниз, я обнаружил мистера О'Нейла сидящим в прикроватном кресле, длинный гофрированный шланг-воздуховод соединял трахеостому с аппаратом искусственного дыхания. Увидев меня, одна из сестер сказала:

— Боб, посмотри-ка кто здесь, это же твой доктор! Мне казалось, что он меня не узнает после стольких сильнодействующих снотворных и обезболивающих средств, но он поднял голову и улыбнулся мне, показав жестом подойти ближе. Я подошел и наклонился, неожиданно он обхватил меня за шею, притянул поближе и прошептал еле слышно, одними губами: «Спасибо».

К горлу подкатил комок, я с трудом сдерживал слезы, сестры испытывали то же самое.

В отделении прошел слух, что у Вайнстоуна в госпитале Манхэттена умирает мать и он почти все время находится у нее.

Ко мне в кабинет заглянул Манцур, четыре года он едва смотрел в мою сторону, а теперь даже сам заходит. Я пригласил его присесть.

— Нет, спасибо, иду в операционную, просто хотел узнать, как прошла вчерашняя встреча?

— Это было утомительно, доктор Манцур, они продержали меня три часа.

— С кем вы разговаривали, с Кардуччи? Как он вам?

— Хороший специалист, — сказал я серьезно, — мне он показался вполне приличным человеком.

— Что они хотели узнать?

— Все. У них уже довольно много информации, доктор Манцур, им все известно про ваших пациентов, накоплена куча материалов.

С каким удовольствием я добивал этого старого лиса!

— Кто мог это сделать? — Манцур смотрел мне прямо в глаза. — Кому понадобилось доносить на меня?

Я пожал плечами, если он сомневается, то, пожалуй, у него больше врагов, чем я предполагал.

— Бог его знает, доктор Манцур, у вас ведь есть недоброжелатели?

Он на мгновение задумался.

— Что вы сказали?

— Я сказал, что у вас наверняка есть враги.

— Нет-нет, — прервал он меня, — что вы им сказали вчера?

— Немного.

Я старался выглядеть искренним, хотя и неуютно себя чувствовал под его подозрительным взглядом.

— Большинство осложнений касались торакальной и сосудистой хирургии, мне трудно судить в этой области, я так и сказал Кардуччи.

Манцур осунулся и постарел за эти дни, мне стало его немного жаль, стоит ли снова доставлять ему неприятности, много ли еще он будет оперировать? Возможно, Вайнстоун прав.

Манцур предвидел надвигающуюся беду, но полностью не представлял масштаба обвинений, ему оставалось лишь беспокойное ожидание.

— Большинство моих пациентов — запущенные сосудистые больные, всех спасти невозможно.

Он бросил взгляд на мою потертую мебель и решил сменить тему разговора:

— Марк, вам нужно обновить кабинет, я поговорю с Вайнстоуном, здесь невозможно работать.

Мы перекинулись с ним парой фраз о смене обстановки в кабинете, и через минуту он уныло прошагал к дверям. Одно удовольствие видеть, как он подавлен, сможет ли он подняться?

К шести вечера я закончил трахеостомию пожилому больному с эмфиземой, поскольку терапевты потеряли надежду снять его с аппарата искусственной вентиляции. В коридоре отделения я увидел Вайнстоуна, торопившегося к лифту.

— Доктор Вайнстоун, — окликнул его я, — куда вы так спешите, как чувствует себя ваша мама?

Он замедлил шаг, тяжело дыша и вытирая капли пота со лба. Махнув рукой, он вскочил в лифт и успел прокричать:

— Мне надо идти, я позвоню тебе.

Вечером Вайнстоун позвонил мне домой, его голос звучал спокойно и размеренно, голос человека, привыкшего к подчинению. Таким я его знал.

— Это говорит Лоренс Вайнстоун, как дела, Марк?

— Спасибо, все в порядке, как здоровье вашей мамы?

— Она в коме, мы сейчас находимся рядом с ней, похоже, ей не дотянуть и до утра. Вообще-то я звоню по другому поводу. Ты слышал, что они получили твои списки?

— Какие списки?

— Какие списки, разумеется, твои.

«Вот так новость… как будто кто-то скальпелем вспорол мне живот».

— Доктор Вайнстоун, уточните, пожалуйста, у кого они оказались? — «Черт возьми! Как они их раздобыли?»

— Слушай, Марк, — начал он рассказывать, — вчера после обеда Фарбштейн срочно вызвал меня к себе, мне пришлось оставить мать и приехать к нему. Они ждали меня с Ховардом, показали копии твоих списков, один касался Сорки, другой Манцура. Фарбштейн спросил меня: «Как это называется, можете объяснить? Нам известно, что это дело рук Зохара, вы видели эти списки, сколько у него еще?»

— Что вы им ответили?

— Я вернул им списки, не взглянув на них, и попросил оставить меня пока в покое, мне было трудно сосредоточиться, я торопился к матери.

— Ну и?..

— И ушел. Сколько раз я просил тебя быть осторожней! Теперь думай, как у них оказались эти списки, — он говорил так отчетливо и монотонно, как будто цитировал официальный документ.

— Я был вчера у Кардуччи, у Манцура будут большие проблемы.

— Ты говорил с ним о Сорки?

— Да, придется сдавать и его, у нас нет другого выбора, теперь, когда все открылось и у них есть доказательства, надо поставить в известность Кардуччи и передать ему документы Сорки. Люди Сусмана, может быть, уже копаются в вашем кабинете, пока мы здесь говорим, вы ведь знаете его темные связи.

— Что ты предлагаешь?

— Давайте я зайду завтра к Кардуччи с копией дела Сорки.

— Сколько у тебя копий?

— У вас две, одна у Раска и у меня две, одну папку я отдам Кардуччи.

— Хорошо, позвони мне завтра.

— Да, конечно.

— Спокойной ночи.

За окном царил приятный июльский вечер, в комнату проникал теплый и сухой воздух, лишенный удушливых примесей Нью-Йорка. Цветущие растения и свежая листва защищали нас от внешнего мира, и я представлял себя в горах Адирондака. Только несмолкающий грохот хайвэя напоминал мне об огромном мегаполисе.

— Кто звонил? — спросила Хейди, перелистывая женский иллюстрированный журнал о здоровом образе жизни.

— Это был Ларри, у него умирает мать, — ответил я, переворачивая гамбургеры на газовом гриле и любуясь видом свежей петрушки, лежащей между ломтиками красного мяса.

— Они обнаружили мои списки.

Последнее замечание Хейди пропустила мимо ушей, она даже не подозревала, о чем я говорю.

— Мать Вайнстоуна умирает с тех пор, как мы приехали в Нью-Йорк, и всегда поправляется, эта старушка — крепкий орешек.

— Сейчас все действительно серьезно, Ларри сказал, что она не дотянет до утра, он прекрасный сын, очень заботливый. Ты поняла, о чем я говорил? К ним попали мои списки!

Хайди не реагировала, ее волновал наш ужин.

— Смотри не сожги, почему ты всегда подсовываешь мне обугленные подметки вместо гамбургеров?

Я откупорил бутылку красного вина и наполнил бокал.

— Ты будешь?

— Может быть, но позже, у меня диетическая кола. Что за списки? Я думала, ты отдал их парню из управления штата.

— Фарбштейн и Ховард получили копии всех моих списков с осложнениями Сорки и Манцура. Полный набор с именами пациентов, номерами историй болезней, диагнозами и комментариями о показаниях к операции и правильности лечения. Ты представляешь?

— Как они их достали?

— Списки хранятся только в моем домашнем компьютере и на нескольких дискетах, которые у меня всегда с собой. Перед встречей с Кардуччи мне нужно было распечатать несколько копий на принтере, который стоит в приемной.

— Серая мышка Анн сделала это?

— Не думаю. Она сидит вместе с Беверли. Я ушел, а принтер, должно быть, продолжал печатать. Беверли передала им списки, больше некому.

— На прошлой вечеринке Беверли прямо-таки вилась вокруг Вайнстоуна, совершеннейшая секретарша, которая обожает своего босса.

— Мне кажется, она презирает Вайнстоуна, просто до последнего времени ей было выгодно работать с ним. Наверняка это она передала списки, завтра мы все узнаем.

Я совсем забыл про гриль и вскоре заметил голубоватый дымок, потянувшийся от гамбургеров.

— Марк, посмотри на дым! — Хейди засмеялась, наблюдая, как я в спешке пытаюсь спасти пригоревшие гамбургеры.

— Опять они сгорели…

Вытащив гамбургеры из огня, я отнес их к столу. Который раз я пережариваю мясо!

— Беверли мне всегда казалась слишком дружелюбной и чересчур вежливой, — рассуждала Хейди. — Интуиция меня не обманула. Она мне подсказывает, что не нужно слишком доверять Вайнстоуну, он тоже какой-то скользкий.

Мясо было очень вкусным, несмотря на то, что подгорело. Я снова наполнил бокал вином и набил трубку шотландской смесью «Давидофф». Свежий воздух, красное вино, хороший табак — жизнь прекрасна! Не пора ли мне на пенсию?

— Вино слишком кислое! — пожаловалась Хейди.

— Завтра мне снова идти на Манхэттен, отдам дело Сорки Кардуччи.

Она сделала глоток вина и поморщилась опять.

— Какая гадость, дай мне, пожалуйста, кока-колу.

Я выполнил ее просьбу и продолжил ужин, не обращая внимания на недовольные взгляды жены.

— Неужели тебе все не надоело, сколько лет это будет продолжаться? Сорки, Манцур, Фарбштейн, Ховард, бесконечная возня, манипуляции. Теперь ты стал доносчиком. Почему ты, а не другие? Ты не можешь просто ходить на работу, заниматься делом, писать статьи и оставить весь этот хаос?

Я слушал жену с притворным благоговением, в последнее время она повторяет одно и то же все чаще и чаще. Выпустив клуб дыма, я пригубил «Латакия блэнд».

— Ты меня знаешь, ведь я не так прост, не все могут меня вынести. У меня сложный характер вечного оппозиционера, человека, создающего постоянные проблемы другим. Мой острый ум, хороший багаж знаний и отличная медицинская логика вступают в противоречие с так называемым эмоциональным разумом, и тогда начинаются трудности. Вот такой я интересный человек.

Хейди рассмеялась:

— Как хорошо ты о себе думаешь. А тебе не стыдно доносить на людей, тебя совесть не мучает? Они могут все потерять, а у них есть жены, дети. Ты никогда не задумывался над этим?

Я отломил кусочек брынзы, спрыснул его оливковым маслом и отправил ломтик в рот, с красным вином это было то, что надо.

— Сочувствую ли я Манцуру и Сорки? — переспросил я, пережевывая и проглатывая брынзу. — Есть ли у меня хоть чуточку сострадания к ним? Нет, совершенно нет, я считаю их тяжелыми психопатами. Я наблюдаю за ними уже четыре года. С Манцуром мы почти не разговариваем, он обращается ко мне только в том случае, если ждет от меня какой-то выгоды. А что с меня взять? Сорки выглядит вроде вполне нормально, ты видела его на вечеринках. Он очень общителен, когда подвыпьет, мы иногда даже перекидываемся парой фраз о женщинах, о выпивке. Меня смущает холодный блеск в его глазах. Что это — патологическое расстройство личности, семейные проблемы? Мне их не жалко, они же миллионеры, сделавшие состояние на своих жертвах. Если они потеряют сейчас лицензии, у них хватит денег на сотню лет вперед!

— Предположим, ты остановишь их, во что я, честно говоря, не очень верю. Ну а дальше, какой крестовый поход ты учинишь в следующий раз?

Опустошив третий бокал, я снова наполнил его.

— Видно будет. Сейчас меня преследует желание остановить этих убийц. Мне не стыдно доносить, я читал, как опасно доносительство, но я буду продолжать это дело. Где-то для контроля за такими подлецами с успехом используется способ «трех мудрецов», но в нашем госпитале так не получится, мне некуда идти.

— Делай, что хочешь. Но пойми, мы не можем снова и снова переезжать, менять города каждые несколько лет.

— Знаю, — бросил я через плечо, направляясь в кабинет. Что я знал на самом деле?

На следующий день мне сообщили, что Беверли перешла на другую работу с большим повышением по службе и прибавкой в зарплате, она стала администратором в отделении кардиологии. Анн торжественно открыла мне кабинет председателя и показала оригинальную прощальную записку. На столе Вайнстоуна губной помадой было написано: «Ларри, ты непредсказуем!»

— Я предупреждала, что она шпионка, — злорадствовала Анн, празднуя уход преуспевающей Беверли.

— Не трогай здесь ничего, пусть он сам все увидит. Интересно, приходится ли Ларри смывать ее губную помаду в другом месте?

Значит Беверли шпионила за нами какое-то время. Когда она раскрыла себя со списками, ей пришлось уйти. Перевод в кардиологию легко объясним, шеф кардиологии Гедди давний союзник Манцура.

«Почему она это сделала?» — спрашивал я себя по пути в ОНПМД… Вайнстоун заботился о ней и опекал, как собственную дочь. Я видел ее открытку, подаренную ему на Рождество: «Лучшему боссу в моей жизни, огромное спасибо за обворожительный подарок. Твоя Бев». Мы никогда не узнаем, что происходило между ними за закрытыми дверями.

— Марк, что еще вы припасли для меня? — спросил Кардуччи.

На этот раз мы были одни. Увидев папку, он предложил:

— Давайте посмотрим.

— Здесь полная документация и анализ шестидесяти семи случаев смертей и осложнений после операций Сорки, начиная с 1994 года по сегодняшний день.

Кардуччи погрузился в изучение дела, время от времени уточняя неясные моменты. Иногда он с шумом выдыхал воздух и приговаривал:

— Очень хорошо, просто замечательно, настоящее расследование… Неужели вы один все это собрали?

— Нет, конечно, здесь всем хватило работы: Раску, Бахусу и Чаудри, нескольким частным хирургам и мне. Раск систематизировал все случаи в хронологическом порядке. Работа велась с одобрения Вайнстоуна.

— Как и в прошлый раз, я попрошу вас отобрать только десять-двенадцать историй болезней. Садитесь и выбирайте не спеша, мне надо позвонить.

Эта папка — свидетельство ужасающих серийных убийств; как мне решить, какие из преступлений более тяжкие? Все равно что сравнивать удар ножом в сердце с выстрелом в голову. Возможно, Кардуччи поможет мне отобрать случаи, которые нельзя опротестовать как результат «непредвиденных осложнений» или «некоторого отклонения от стандартов оказания помощи».

Я взял красный маркер. В 1994 году пациенту зачем-то была выполнена лапаротомия и ревизия общего желчного протока в связи с множественными метастазами в печени… Восстановление проходимости кишечника после колостомии у септического пациента с полиорганной недостаточностью — просто сумасшествие.

Мне стало не по себе уже после нескольких возмутительных и ничем не оправданных вмешательств Сорки: восьмидесятипятилетний пациент, девяностосемилетний, распространенное метастазирование, не подлежащие удалению опухоли, непозволительно большие операции на ослабленных пациентах. Почему бы не обойтись консервативным лечением? Появился Кардуччи.

— Ну что, Марк, готово?

— Доктор Кардуччи, я не в силах выбирать, посмотрите все, чтобы представить обитую картину.

— Марк, прежде всего обращайте внимание на вопиющие моменты, которые он не сможет оправдать ничем. Он купит лучших адвокатов в городе и приведет экспертов, готовых подтвердить любой способ лечения. Неужели вы не знаете как легко нанять продажного эксперта?

— Каким образом?

— Довольно просто, его адвокаты отправляются в Калифорнию или Техас и вылавливают пожилого профессора хирургии, который за не очень большие деньги съездит в Нью-Йорк и заявит: «Да, произошло непредвиденное осложнение, но больной находился в очень тяжелом состоянии и врач стремился спасти ему жизнь. Возможность консервативного лечения оставалась, но доктор Сорки выбрал другой путь, вполне допустимый в данной ситуации». Поэтому вам необходимо отобрать беспроигрышные варианты, когда преступление очевидно!

— Тогда давайте я вам расскажу одну историю, чтобы продемонстрировать, как работает чудовищный ум Сорки.

— Давайте, — согласился Кардуччи, невольно вздохнув.

— Эта история была представлена одной из первых на М&М конференции после моего прихода в Парк-госпиталь. Именно тогда я столкнулся с безумным феноменом по имени Сорки. В госпиталь поступила женщина восьмидесяти одного года с диагнозом рак молочной железы. К тому же у нее был цирроз печени с нарушением функции. Сорки, разумеется, сделал мастэктомию. Секторальную резекцию молочной железы он не признает как метод лечения. Хотя его решение пока можно признать допустимым. Дальше начинается…

Послеоперационная рана нагноилась от цирроза печени, при котором раны плохо заживают. Сорки выполняет холецистэктомию и делает холангиографию, хотя желтуха пациентки была связана не с камнями в желчном пузыре, а с циррозом и ухудшением функции печени из-за сопутствующей инфекции и стресса.

Затем он замечает у пациентки грыжу в пупочной области, выпячивание увеличивается из-за асцита после холецистэктомии. Кстати, он мог бы устранить грыжу во время холецистэктомии. Тем не менее он идет на грыжу и опять оперирует больную под общей анестезией и одновременно устанавливает постоянный внутривенный катетер для химиотерапии. Почему бы и нет? За это он может предъявить отдельный счет.

Через несколько дней абдоминальная рана разваливается, и кишка вываливается наружу. Снова операция, и не последняя, позже рана опять расходится, в этот раз частично, и он оперирует вновь. На этой стадии у больной развивается тяжелая печеночная недостаточность, гной выделяется отовсюду — из груди, подмышечной впадины, живота. Только тогда Сорки прекращает оперировать. Он заканчивает свою работу, хотя онкологи все еще продолжают химиотерапию этой умирающей и септической пациентке.

— Замечательно, этот случай должен быть первым из двенадцати в вашем списке.

Перед моим уходом Кардуччи вдруг спросил:

— Вы говорили с Вайнстоуном о Манцуре?

— У меня не было возможности с ним переговорить, у него сегодня утром умерла мать. Скорее всего он будет оправдывать Манцура и помогать ему.

— Ваш друг Вайнстоун совершает непростительную ошибку, нельзя добиваться частичной справедливости. Марк, я надеюсь, вы пришлете мне остальные материалы, касающиеся Манцура, истории болезни и прочее?

— Конечно, но Вайнстоун не должен знать об этом, пускай лишь догадывается. Сколько времени будет длиться весь процесс?

— Достаточно долго, материалы нужно собрать и обобщить, вы уже помогли нам с этим. Если дело дойдет до слушаний, а я надеюсь на это, пройдет месяцев шесть…

Июль 1999 года

Ко мне в кабинет зашел Вайнстоун и плотно закрыл за собой дверь.

Пожимая ему руку, я спросил:

— Доктор Вайнстоун, вы побрились?

Он коснулся своей щеки, не поняв моего вопроса.

— Что? Ах это.

— Вы знаете, иудеи не бреются во время траура, они отращивают бороду, по крайней мере в течение Шивы, семи официальных дней траура.

— Давай поговорим о другом, Марк, — сказал он, прерывая мои наставления. — Фарбштейн и Ховард не оставляют меня в покое, да и Манцур тоже. Причина в твоих списках, как мы объясним их существование?

— Я уже думал об этом, давайте создадим видимость, что они — малая часть нашей базы данных по контролю за качеством, подготовленной мной по вашему приказу. Как руководитель хирургической службы вы имеете право провести проверку работы любого хирурга в своем отделении. Скажите им, что у нас есть подобная информация на каждого.

— А она у нас есть?

— Конечно, нет, но подготовить ее большого труда не составит, имея в архиве все протоколы М&М конференций.

— Что дальше?

— Пусть они считают, что эти списки хранятся в моем компьютере, а мы подозреваем Беверли в краже лишь малой части.

— Она смогла бы это сделать на самом деле? Вайнстоун ничего не понимал в компьютерах, и я попытался объяснить ему суть уловки:

— Она знает всех ребят из отдела технической поддержки, все мужчины в госпитале пляшут под ее дудку, им несложно, как мы якобы считаем, помочь ей взломать мой компьютер.

— Я постараюсь продвинуть твою версию. Сорки склоняет Манцура к нападению на нас. Интересно, как он отреагирует, когда узнает о расследовании ОНПМД, касающемся его деятельности? Кстати, я тоже приглашен в следующий четверг.

Он показал мне приглашение, подписанное Кардуччи.

— Доктор Вайнстоун, Кардуччи спрашивает о вашем отношении к Манцуру, а не о Сорки. Какие у вас планы?

— Позволь мне сказать тебе то же, что я сказал Ховарду и Фарбштейну, — на данном этапе своей жизни я поступлю правильно.

«Правильно для кого?» — подумал я.

— Беверли всех удивила на этот раз! Ему вовсе не было весело.

— Нельзя воевать сразу на двух фронтах, — заметил он. — Разве евреи не удерживали египтян до тех пор, пока не выдвинули свои силы на север к Голанским высотам, чтобы прикончить сирийцев? Наступит и ее черед.

Он вычеркнул Беверли из своей жизни.

Сорки взглянул на часы, пятьдесят пять минут от разреза до последнего шва. Здорово! За сегодняшнее утро это была его вторая гастропластика, первая прошла еще быстрее. Вне всяких сомнений, он самый быстрый скальпель в округе. Сорки обратился к своей помощнице Барбаре, резиденту четвертого года:

— Как вам, доктор Бернард, две гастропластики до ланча? Давайте заканчивать, поторопитесь, у меня назначена встреча, политика, знаете ли. — Он расхохотался и попросил медсестру: — Лиза, дайте нам вайкрил номер один, мы закрываем.

— Доктор Сорки, может, нам взять другой шовный материал, подольше рассасывающийся, ПДС или пролен? — осмелилась спросить Барбара.

Это была ее десятая гастропластика с Сорки, бравшего в ассистенты только резидентов четвертого и пятого годов обучения. Резиденты неохотно работали с Сорки, потому что он почти ничего не позволял им делать самим.

— Барб, я использую вайкрил всегда. ПДС, пролен — забудьте эту чушь! Неужто Вайнстоун и Зохар отравили и ваши мозги?

Сорки нравилась Барбара, ее густые светло-русые волосы, спрятанные под хирургическую шапочку, красивые черты лица, статная фигура. Пожалуй, у нее были несколько широковатые лодыжки, но это не помешало бы ему затащить ее в постель. Подобные мысли вызвали у него новый взрыв смеха.

— Чему вы смеетесь, доктор Сорки? — Барбара начала ушивать брюшную стенку, накладывая широкие стежки на края фасции.

— Не такие крупные, помельче! — рассердился Сорки и отобрал у нее иглодержатель. — Когда вы оперируете со мной, все делайте, как я, ясно?

— Да, доктор Сорки.

Сорки устраивало большое количество послеоперационных грыж. Да и с чего бы ему было печалиться по этому поводу? Можно снова госпитализировать пациента через несколько месяцев для проведения пластики послеоперационной грыжи — еще одна тысяча баксов.

— Продолжайте, — он вернул ассистентке иглодержатель. «С этими молодыми умниками надо быть пожестче».

— Вы слышали, что дело Манцура расследуется комиссией штата?

— Немного, — последовал краткий ответ, резиденты предпочитали не соваться в политику.

— Должно быть, это дело рук Зохара, к нам попали его списки. Надо отодрать ему задницу до очаровательного красного цвета. Вы слышали о списках?

Сорки любил расслабиться и поболтать с резидентами на этапе ушивания. Обсуждая с ними мелкие сплетни, он рассчитывал на их доверие и симпатию.

— Нет, доктор Сорки, пожалуйста, не ослабляйте нить. «Эта занозистая сучка не проявляет ни капли интереса».

— Ваш наставник Зохар способен донести и на меня. — Он усмехнулся и снял перчатки. — Кожу закройте скрепками, назначьте антибиотики в течение трех дней, я хочу, чтобы уже завтра она была на ногах.

Он театрально поклонился обожавшей его операционной бригаде: _

— Спасибо, дамы, за еще один приятный день. Сорки не торопясь отправился на Медицинское правление.

Мэтры хирургии спешат только в операционную — это было его твердым убеждением. Одной рукой он теребил ключи от машины, как четки, — старая привычка, привезенная с родины, где добропорядочные мусульмане обычно ходят перебирая четки. Так он шествовал, ритмично щелкая пальцами.

В зале заседаний Медицинского правления все уже сидели за длинным массивным столом. Сорки устроился в своем огромном кресле во главе стола и кивнул всем присутствующим.

— Капуччино? Эспрессо?

Он подал знак своей секретарше Кейт, ее искусственные зубы были немного великоваты для маленького худого лица. Кейт работала в Медицинском правлении вместе с Сорки и Манцуром с тех пор, как окончила высшую школу на Парк-Ридж.

— Кейт, мне тройной эспрессо. Пока вы здесь болтали и мастурбировали, — обратился он к коллегам, — я сделал уже две гастропластики.

Раздалась пара вежливых смешков, но больше всех смеялся сам Сорки. Затем он спросил Кейт:

— Как Эрика, рана заживает? — и пояснил: — Мне у ее дочки пришлось взять маленькую биопсийку. — Глянув на часы, он сказал: — Что же, давайте начнем, кофе можно пить весь день, а мне еще надо в спортзал.

Допив кофе одним глотком, Сорки огляделся и торжественно произнес:

— Друзья, вы знаете, зачем я созвал это экстренное совещание. Здесь только мои старые и самые преданные друзья, мы вместе уже много лет и тесно связаны друг с другом.

Однако сейчас в нашем госпитале появился вирус, пожалуй, даже не один. Вирусы отравляют атмосферу и рано или поздно могут поразить и нас. Собственно говоря, наш дорогой друг и наставник Джозеф Манцур уже пострадал. Спешу сообщить, что мы идентифицировали этот вирус, его имя Зохар, Марк Зохар. Этот вирус будет скоро обезврежен, обещаю вам, за это я отвечаю. Не знаю, насколько хорошо вы помните лекции по вирусологии, но я их помню. Существует два типа вирусов: ДНК- и РНК-вирусы. Позвольте именно так характеризовать и наши вирусы. Зохар — это меньший РНК-вирус, такая информационная РНК. Ключевой ДНК-вирус, отец всех вирусов — это Вайнстоун.

Сорки был поражен своим неожиданным сравнением.

— Херб, а ты знал о существовании информационной РНК? — обратился он к Сусману.

— Отстань от меня, Мо, — зло пробубнил тот. Недавно он перенес сердечный приступ, и кардиолог Гедди ввел для него жесткие ограничения в диете, тем самым приведя своего пациента к потере нескольких килограммов веса, а заодно и чувства юмора.

— Успокойся, Херби. Давайте это обсудим. Альберт, ты ближе всех к Ховарду, какие у тебя соображения?

Фарбштейн пригладил свою короткую бороду.

— Господа, дело довольно серьезное. Однако не будем забывать, что мы живем в Соединенных Штатах, в Бруклине конца двадцатого века. Доктор Сорки обещает нейтрализовать вирусы, я согласен с ним, в целом согласен, но должен предупредить вас, современные вирусы способны мутировать и приобретать лекарственную резистентность.

У Вайнстоуна очень хорошие связи на всех уровнях, можем ли мы позволить себе такую роскошь, как потерять его, а вместе с ним и право на резидентуру? Ни в коем случае! Сначала мы должны найти ему подходящую замену, на это потребуется время, председатели на улице не валяются. Зохар, конечно, второстепенный вирус, подпитываемый Вайнстоуном, но между ними существует симбиоз. Сначала мы должны нейтрализовать Зохара, а потом подберемся к Вайнстоуну.

И позвольте кое-что добавить, Вайнстоун благоразумный человек, что бы ты о нем ни думал, Махмуд. Я считаю, что Зохар заварил всю эту кашу и втянул в нее Вайнстоуна. Кстати, Мо, вполне возможно, что пока мы тут сидим и разговариваем, Зохар уже успел нажаловаться в ОНПМД и на тебя. Ты думаешь, Зохару нужны списки в качестве туалетной бумаги?

— Ну и пусть жалуется, мне бояться нечего. Ты закончил свою песню? Поешь, как кантор в синагоге.

Он оглядел присутствующих и засмеялся, встретив лишь вежливые улыбки. Нужно быть достаточно смелым, чтобы шутить на национальные темы в Бруклине, если ты только не боишься насмешек над собственной этнической группой.

— Мо, если бы ты знал, когда я в последний раз был в синагоге, — Фарбштейн махнул рукой. — Скажу тебе только одну вещь, если Зохар притащит тебя и доктора Манцура в ОНПМД, для вас обоих начнется затяжная и болезненная борьба с законниками. С Зохаром и Вайнстоуном мы должны обращаться только законными методами. В противном случае мы потеряем массу денег.

— А-а-а, теперь ты разговариваешь, как адвокат. Садись и помолчи, мы тебя выслушали, — Сорки улыбался, но говорил достаточно резко.

— Доктор Фарбштейн, скажите нам, пожалуйста, какова позиция мистера Ховарда в этом вопросе? — спросил Эджей Гавикумар, сосед Сорки и преуспевающий частный хирург.

— Ховард прагматичен, для него госпиталь просто отель. И заметьте, он преуспевает, с вашей помощью, конечно, но он превратил кучу мусора в пятизвездочный отель.

— О чем ты говоришь, ты совсем спятил? — вдруг очнулся Сусман. — Этот госпиталь уже прочно стоял на ногах, когда тебя, беженца, приняли у нас.

— Успокойся, не доводи себя до инфаркта! — сдерживал его Сорки.

Частая смена настроения — от ярости до тупого безразличия — была характерной чертой Сусмана.

— Херб, что ни говори, мы с Ховардом переделали этот госпиталь!

Сусман ехидно добавил:

— Да, и привели Вайнстоуна с Зохаром.

— Господа, — заметил Фарбштейн, — сегодня наш так называемый отель потихоньку начинает превращаться в казино в Лас-Вегасе.

Он унаследовал от своего отца сдержанное и циничное чувство юмора, им он успешно пользовался, когда общался с иммигрантами, которых считал ниже себя.

— Зохара пригласил Вайнстоун, председатель имеет право набирать свою команду. Нельзя было брать на работу Вайнстоуна, мы не рассчитывали, что он станет столь независимым, но что сделано, то сделано. Позвольте мне закончить. Вы спросили, чего хочет Ховард; он хочет, чтобы наш процветающий отель был забит пациентами. Вы отвечаете за высокий уровень сервиса и безопасность пациентов, обеспечьте все это — и Ховард у вас в руках.

Для процветания гостиничного бизнеса необходим мир, ибо туристы избегают горячих точек. Ховарду необходим мир для повышения доходов и понимания со стороны Совета попечителей. Для достижения подобного продуктивного перемирия Зохар должен уйти. Позвольте мне поработать в этом направлении, используя законные пути, я уверен, что Ховард нас поддержит. Позже мы займемся Вайнстоуном, используя ваше влияние как ведущих специалистов, тогда перевес будет на нашей стороне. К тому времени я найду замену председателю.

— Отлично, Альберт! — воскликнул Сорки. — Избавься от маленького вируса, обратись к своим адвокатам. А мы в свою очередь заставим попотеть Вайнстоуна. Джозеф, почему ты притих сегодня? Только не говори, что вся эта ерунда с ОНПМД тебя угнетает. Ты заместитель Вайнстоуна, скажи нам свое мнение.

Манцур прокашлялся, постукивая кольцами по столу, и заговорил:

— Доктор Фарбштейн говорит дельные вещи, я с ним согласен, сначала надо избавиться от мелкой рыбешки Зохара. Он подобен раковой опухоли в теле нашего коллектива. Затем следует Раск, он вежлив, корректен, но я ему не доверяю. Мне кажется, для Фарбштейна и Ховарда будет несложно вывести их из игры. Крупная рыба Вайнстоун сядет на дно, если останется один. Чаудри и Бахус будут за нас, мы их учителя, — улыбнулся Манцур. — Не забывайте, что мы с Вайнстоуном хорошие друзья, мы с ним близки, насколько это необходимо для соблюдения взаимных интересов. Несмотря на это, я на вашей стороне.

Сорки зевнул, хлопнул рукой по столу и встал:

— Достаточно, кто-нибудь хочет еще что-нибудь сказать? Доктор Готахеди? Доктор Илкади? Доктор Расмуссен? Эджей? — он перечислял всех сидящих за столом.

— Постойте, — оборвал его Сусман. — Парни, вы меня не купите всей этой пацифистской фигней. Пока эти подонки давят на нас, мы тоже должны их прижать, объявим войну и вымотаем их. В нашем распоряжении целый сборник различных уставных норм госпиталя и вся сила Медицинского правления. А вы тут сыплете нелепыми метафорами насчет вирусов! Помните сенатора Маккарти, как он справился со своими врагами? Комитеты и подкомитеты. Мо, назначь меня председателем подкомитета, и я выясню, кто сдал Джозефа ОНПМД, я подам вам Зохара на сковородке.

— Специальный подкомитет Медицинского правления? Почему бы и нет? Все согласны на подкомитет, возглавляемый Хербом?

Все дружно ответили: «Да!»

Во время утреннего обхода я осматривал мистера О'Нейла. После удаления трахеостомической трубки он был переведен из реанимации. Свищ двенадцатиперстной кишки закрылся, можно начать кормить его как обычно. Он выглядел так, словно вернулся из ада.

— Чего вам хочется? — спросил я. Он вздохнул.

— Виски с холодной водой, я мечтаю о хорошем разбавленном холодном скотче.

— Каком именно?

— Доктор, я бросил пить восемнадцать лет назад. Когда-то я очень много пил, с тех пор ни капли, но я по-прежнему помню вкус. Чашка ирландского черного чая с большим количеством сахара будет в самый раз.

Я уселся на краешек его кровати и наблюдал, как он пьет горячий чай и глубоко вздыхает после каждого глотка.

— Док, у вас есть дети? — спросил он.

— У меня трое сыновей, как и у вас, примерно того же возраста.

— А откуда вы знаете про моих детей?

— Я видел их в реанимации, пока вы были без сознания, хорошие дети.

— Док, именно поэтому вам было так важно спасти мне жизнь? — Он помолчал. — Тяжело представить своих детей сиротами.

— Не дай бог.

— Доктор, я буду молиться за вас.

— Спасибо, мистер О'Нейл, я очень ценю это. Мне действительно нужно, чтобы кто-то молился за меня.

Я перепроверял очередную рукопись, когда в моих дверях показалась седая борода Фарбштейна.

— Доктор Фарбштейн, чем могу быть полезен? Внезапно я стал популярен: сначала Манцур, теперь Фарбштейн. Он был в халате, в руке бумажный стаканчик. Он всегда ходил с чашечкой кофе и при случае рассказывал, какой сорт секретарша сегодня ему сварила. Кроме кофе он считал себя знатоком виски и литературы, не говоря уже о парусных лодках и пульмонологии, его непосредственной медицинской специальности.

— Марк, я к вам на пару слов, вообще-то я пришел к Вайнстоуну, но мне сказали, что он уехал в город.

— Да, его пригласили в ОНПМД. Фарбштейн закрыл дверь и сел.

— Марк, я работаю в этом госпитале тринадцать лет, я пришел сюда из Бруклин-Джуиш-госпиталя. Там все было иначе, председатель имел безусловный авторитет, а частники не поднимали голов. Здесь — другое дело, всем заправляют частники, и мы должны мириться с этим. Я очень обеспокоен историей с Манцуром, надо все остановить, пока дело не зашло слишком далеко. Эти ваши списки — зачем вы храните их, и где они, могу ли я их видеть?

«Придурок! Только Вайнстоун за порог, а он уже здесь, пришел меня запугивать», — с досадой подумал я.

— Доктор Вайнстоун вам должен был рассказать о нашем банке данных на каждого врача. Это часть нашей системы контроля за качеством. Эта информация принадлежит председателю, и она засекречена. Да, кстати, скажите мне, откуда вы знаете про списки и кто взломал мой компьютер? Возмутительно, что в этом госпитале было совершено посягательство на собственность хирурга.

— Марк, отдайте мне списки!

— Забудьте! Позвольте мне все расставить по своим местам, доктор Фарбштейн. Деятельность доктора Манцура расследуется, некоторые рассматриваемые случаи можно отнести к разряду убийств, их нельзя оправдать. Вы это понимаете? Сорки не в лучшем положении, доктор Вайнстоун все еще проводит проверку его осложнений, но я подозреваю, что рано или поздно мы будем вынуждены сообщить о нем наверх. У этих хирургов есть шанс лишиться лицензий. Вас интересует, кто донес на Манцура. Я не знаю, но у них с Сорки достаточно врагов, слишком они самонадеянны, и рано или поздно кому-то это может не понравиться.

Фарбштейн слушал, не говоря ни слова, кофе остыл в его руке.

— Вчера вы предложили Вайнстоуну уволить меня, чтобы разрядить обстановку. Пожалуйста, увольняйте меня, но вы ничего не можете остановить, уже слишком поздно.

— Говорите, что хотите, — не выдержал Фарбштейн, — но здесь не вы принимаете решения. Доктор Вайнстоун может проводить расследование чьей угодно деятельности, это его прерогатива как председателя, но он не должен докладывать о Сорки в ОНПМД. В нашем госпитале существуют свои хорошо отлаженные механизмы контроля за качеством.

— Откровенно говоря, я не вижу выхода, либо Сорки, либо Вайнстоун, мы просто не можем сосуществовать с Сорки. Почему бы вам не присоединиться к нам, пока не поздно, и отречься от сил тьмы?

Фарбштейн насмешливо улыбнулся. «Свет против тьмы, нечто нежизнеспособное из области фантастики».

— Я предпочитаю полутона, — ответил он, — и не люблю контрастов.

— Хотите быть серым, как в России во времена Сталина? Фарбштейн промолчал, его лицо оставалось бесстрастным, он поднялся и вышел, так и не допив свой кофе.

— Доктор Зохар, простите, — оправдывалась по телефону дежурная медсестра, — простите, что беспокою вас в такой час, но вы нужны доктору Гавикумару в операционной.

На часах двенадцать ночи, мне удалось поспать всего десять минут, если поеду сейчас, вернусь не раньше пяти утра, а утром у меня запланировано несколько пациентов.

— В чем дело? — я подавил зевок.

Почему Эджей Гавикумар позвал меня? У него свои приятели, почему бы не обратиться к ним?

— Доктор Гавикумар выполнял колэктомию, как вдруг началось сильное кровотечение, он не может с ним справиться и приглашает вас.

Странно, неконтролируемое кровотечение во время резекции кишки. Я заставил себя приподняться.

— Когда он начал оперировать?

— В пятнадцать часов, случай записан как элективная гемиколэктомия слева. Могу я сказать, что вы уже выехали?

— Да, скоро буду.

В ванной я сполоснул холодной водой лицо и рот, проверяя не осталось ли запаха коньяка. Посмотрев на себя в зеркало, я громко выругался:

— Черт бы их побрал! Ублюдки несчастные! Хейди не спала, когда я вернулся в спальню.

— Зачем так орать на весь дом, — недовольно проворчала она.

— Все они тупые чертовы ублюдки.

Как-то я видел футболку на уличном торговце примерно с такой же надписью, мне тоже нужно купить такую и носить как новую рабочую форму.

Мой «кадиллак» был в мастерской, у него полетел какой-то чип в компьютере, так что я вынужден был взять «джип» жены. На мое счастье, все дороги были открыты, даже странно, обычно наши вконец разбитые дороги и мосты по ночам ремонтируются.

В госпитале я переоделся в своем кабинете и поспешил в операционную. Гавикумар сидел в комнате отдыха, бледный и потный, около него хлопотала дежурная медсестра.

— Доктор, выпейте этот чай, пожалуйста, я положила много сахара. Смотрите, у вас дрожат руки, должно быть, гипогликемия.

Гавикумар показался мне очень расстроенным и взвинченным.

— Марк, что ты здесь делаешь? — неожиданно спросил он.

«Кто-то из нас сошел с ума, посреди ночи он вытаскивает меня из постели, я мчусь среди ночи через Верразано, а потом он спрашивает, что я здесь делаю?»

— Доктор Гавикумар, у вас, я вижу, большие неприятности, я приехал, чтобы помочь, как ты и просил.

Дежурная, стоя за его спиной, закатила глаза. Я пригляделся к нему, последний раз я видел такой взгляд много лет назад у моего приятеля во время тушения пожара на Суэцком канале. Гавикумар впал в «операционный шок»?

— Все началось хорошо, — медленно начал он, — это была рутинная гемиколэктомия. Затем стало подтекать из левого верхнего квадранта.

В запале он ткнул себя в левое подреберье чашкой чая, которая была в его руке, и, опрокинув чай на себя, вскочил.

— Чертовски горячо! — закричал он от боли и отчаяния, слившихся воедино. — Мы пытались остановить кровотечение, но я не смог определить его источник. Сейчас с пациентом Мошеш.

«Мошеш? Хорошая парочка — слепец переводит калеку через дорогу!»

— Ты посиди здесь и попей чаю, а я пойду в операционную и попробую все уладить, — пообещал я ему.

— Нет-нет, подожди меня!

— Оставайся здесь, ты заслужил отдых.

Я почувствовал себя психиатром, внушающим уверенность. Ему сейчас не стоит говорить о том, как здорово он прокололся.

Через стекло над раковиной я заметил, как Мошеш ритмично качает головой. Что он делает, танцует? В операционной меня встретили звуки громкой музыки в стиле «техно». Мошеш танцевал, прихлопывая в такт руками, затянутыми в перчатки. Две медсестры смеялись, резидент-анестезиолог, по-моему, дремал в изголовье пациента.

— Доктор Зохар! Добро пожаловать на дискотеку, присоединяйтесь! — прокричал мне Мошеш.

— Привет всем! — я продемонстрировал несколько танцевальных движений к удовольствию Мошеша и сестер, а потом сказал: — Не могли бы мы сделать немного потише и закончить операцию? Мошеш, встань, пожалуйста, влево, давайте закончим и отправимся спать.

— Спать, спать, аллилуйя! — воскликнул Мошеш. Убрав пропитавшиеся кровью салфетки из брюшной полости, я спросил у проснувшегося анестезиолога:

— Как дела у пациента? Резидент сообщил:

— Стабилен, артериальное давление нормальное, диурез так себе — тридцать за последний час, последний гемоглобин четыре. Он очень холодный, чем быстрее мы переведем его отсюда в реанимацию, тем лучше.

Они спятили, почему они не переливают ему кровь? С таким гемоглобином кислород не может поступать в ткани.

— Почему вы не переливаете ему кровь? — возмутился я, ограничиваясь выразительным взглядом, поскольку мои руки были заняты.

Мошеш беспечно ответил:

— Вам не сказали? Он свидетель Иеговы, никакой крови! Боже! Какого черта они здесь делали в течение шести часов над этим истекающим кровью свидетелем Иеговы? Кровь сочилась откуда-то слева и сверху. Должно быть, она натекала из селезенки, поврежденной во время выделения левой половины кишки. Надо действовать быстро, с каждой каплей крови гемоглобин может упасть до уровня, несовместимого с жизнью. Я продолжил разрез.

— Сильнее тяните ретрактор, — попросил я студента-медика. Заведя руку глубже под реберный угол, я нащупал селезенку и вслепую пальцами выделил ее и вывел в рану, наложил пару зажимов на сосуды и дал возможность Мошешу перевязать их лигатурами. Затем я положил пару салфеток туда, где раньше находилась селезенка, они остались сухими и чистыми, ни следа кровотечения. Сделано!

— Зашьешь? Не вздумай танцевать, пока будешь шить, и клади глубокие швы. Пока!

Дежурная сестра на посту спросила:

— Уже закончили? Быстро. В чем была проблема?

— Селезенка, мы ее удалили, Мошеш зашивает. Где Гавикумар?

— В комнате отдыха, он наверняка спит. — Она понизила голос. — Что он там делал шесть часов, неужто не мог справиться с поврежденной селезенкой?

— Пациент очень тучный, селезенка была у него очень глубоко. К тому же резидент попался не самый лучший.

Гавикумар попал в хирургический тупик, такое бывает. Ты хочешь сделать хоть что-то, но операция не двигается дальше. Пробуешь выделить сосуд, но тебе это не удается, а потом начинается кровотечение. Вроде знаешь, что делать, но словно застываешь. Ты не можешь продолжать. Все на тебя смотрят, ждут чего-то, а ты не можешь и не знаешь почему, из-под колпака стекают капли пота и падают на пациента. Хуже всего, если на глазах очки, тогда вообще ничего не видишь, все становится как в тумане… Я действительно знаю, каково это, мне это снится до сих пор.

Гавикумар сидел в комнате отдыха и смотрел телевизор, я рассказал ему, что мы сделали и попытался его успокоить:

— Твой пациент весьма тучный, я удивляюсь, как ты умудрился удалить кишку. Вы с Мошешем потратили немало сил, но знаешь, надо было взять другого ассистента. Поеду домой, посплю немного, у меня пациент на восемь часов.

Гавикумар выглядел полностью опустошенным и жутко серьезным.

— Марк, я должен тебе кое-что сказать. Сорки созвал специальное заседание Медицинского правления, чтобы обсудить вас. Мой тебе совет: будь начеку, эти ребята не шутят и настроены очень серьезно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, я бы на твоем месте был бы поосторожнее ночью на парковке, понимаешь о чем я? — Гавикумар положил ладонь на мою руку.

— Спасибо за совет, до встречи.

На что он намекает? Почему он вытащил меня среди ночи? Кому я понадобился?

Всю ночь идет дождь, я не стал раскрывать зонтик, но пока шел к машине, вода попала мне за шиворот. Почему нам не предоставят крытую парковку? Сильный ветер гулял по парковке, раскачивая фонари. Неприятное завершение тяжелой ночи.

Я находился в замешательстве, действительно ли Гавикумар вызывал меня? Он был очень странным сегодня. Даже холодный дождь не мог отвлечь меня от тревожных мыслей. Неужели повторяется история с проколотой камерой колеса? Я глубоко подышал, пытаясь избавиться от напряжения. Достал ключи от «кадиллака» и вдруг сообразил, что это не моя машина. Постояв секунду, я посмеялся над своей ошибкой и отправился через несколько рядов к «джипу» Хейди.

— У меня тоже такое бывало, — произнес кто-то позади меня.

Обернувшись, я увидел нашего нового уролога Вилкинсона. В отличие от меня, у него был зонт.

— Похоже, наши вкусы совпадают, если говорить о «кадиллаках». Что вы здесь делаете так рано?

— А, вынужден был приехать к пациенту с кровотечением.

Мы помахали друг другу на прощание, затем он открыл дверь и сел в машину. Пройдя несколько шагов, я забрался в «джип» и начал вытирать лицо и волосы, наблюдая в зеркало заднего вида, как Вилкинсон выезжает за ворота парковки на улицу.

Все произошло так быстро, «что до меня не сразу дошло случившееся. Вилкинсон выезжал на Четвертую авеню, вдруг последовала короткая вспышка тормозных огней, и его машина качнулась от удара огромного грузовика справа. Кирпичный столб ворот оказался втиснутым в машину со стороны водительского сиденья. Я не успел выбраться из „джипа“, как грузовик уже набрал скорость и умчался.

Несколько человек тоже видели столкновение и бежали на помощь. Вилкинсон был зажат между сиденьем и рулем, из глубокой раны над виском хлестала кровь. Вместе с персоналом приемного отделения мы вытащили его из машины и отнесли в госпиталь.

В намокшей от крови одежде я стоял у вращающейся двери, ведущей в отделение скорой помощи. Они охотились на меня…

Вилкинсон будет жить, слава Богу, он потерял немного крови, он справится… Мне стало ясно, что ставки в игре поднялись гораздо выше, чем я, возможно, готов заплатить. События привели меня к финальной черте, где я должен сделать выбор между моральными принципами и жизнью.

Август — декабрь 1999 года

Если в битве под Сталинградом страшный холод не помешал натиску и убийствам с обеих сторон, то госпитальные сражения в жарком августе поутихли и впали в период застоя. Все основные участники битвы спасались от зноя в респектабельных особняках на Хэмптоне, Айленд-Саунде или на побережьях Джерси. А такие, как доктор Кардуччи, кто не был Божьей милостью наделен водной собственностью, проводили лето во Франции. Даже я сбежал со своей семьей от грязных пляжей Стэйтен-Айленда к нетронутым цивилизацией дюнам мыса Код.

Далеко не все герои этой истории от всей души наслаждались отпуском. Как заметил Чаудри, который знал все, Вайнстоун и Манцур время от времени навещали друг друга. Обсуждали ли они аварию Вилкинсона при парковке, замятую полицией и администрацией госпиталя как случайную оплошность при управлении, неизвестно. По крайней мере, сразу после инцидента Вайнстоун заверял меня:

— Ни при каких обстоятельствах, Марк, они не посмеют сотворить такое. Манцур убедил меня, что это не может быть связано с Сорки или Сусманом.

Можно ли верить Вайнстоуну?

Ближе к сентябрю воюющие стороны вновь появились на арене, Вайнстоун подумывал о „мироустройстве после Гитлера“. Сорки находился в опале, и Вайнстоун вынашивал идею выдвижения потерявшего силу „крестного отца“ на роль председателя Медицинского правления.

— Видишь ли, Марк, — говорил он, — теперешнее ослабленное Медицинское правление как никогда устраивает Ховарда и Фарбштейна, мы нуждаемся в сильном правлении и сильном руководителе.

Он намекал на Манцура.

Слушать его было смешно. Все равно, что назначать шефа СС Гиммлера или более пригодного для нашей ситуации доктора Менгеле канцлером новой Германии после победы союзников.

Осенью расследование по делам Сорки и Манцура продолжалось. Сорки грозило лишение лицензии, но мы не знали, когда это произойдет. А он тем временем бросился в очередную атаку. Отделение терапии, получив инструкции своего нового шефа Сусмана, перестало направлять к нам пациентов, тем самым лишая нас практики и доходов. Отделение скорой помощи поступило так же. Манцур и Сорки продолжали оперировать по-прежнему.

Я не думал о том, что могу потерять работу. До тех пор пока Вайнстоун находится в неопределенном положении и расследование не завершено, они меня не тронут. Но надо мной нависли тучи, что-то было не так. Изменится ли ситуация после нашей победы, когда мы разгромим Сорки? Возможно, но четкой уверенности не было, одни неясные предчувствия. Меня не волновали планы Вайнстоуна относительно Манцура, я просто не хотел больше работать рядом с убийцей. Может быть, настало время подыскать другую работу?

На очередном заседании М&М конференции шеф-резидент Джонсон представлял давний случай Сорки с девятилетней девочкой, которой была выполнена биопсия опухолевидного образования молочной железы.

Председательствовал Вайнстоун, он выглядел сегодня свежим и решительным.

— Были ли показания к операции этой маленькой девочке с асимметричным развитием молочных желез? Я говорил с докторами Косаи и Розенбергом, всемирно известными патологоанатомами, специализирующимися в области патологии молочных желез. Они посмотрели гистологические слайды и пришли к выводу, что у девочки было обычное раннее развитие молочной железы, а оперативная биопсия в таком возрасте — явный риск. Неизвестно, какими будут последствия в формировании молочных желез в дальнейшем.

Сказанное Вайнстоуном выходило за рамки М&М конференции. Он никогда не комментировал истории заболевания на стадии их представления. Такие выступления обычно звучали во время дискуссий. Аудитория была заполнена до отказа, и слушатели автоматически поворачивали головы, с интересом следя за словесной перепалкой противников.

— Доктор Джонсон, вы должны были просмотреть соответствующую литературу по данному вопросу, не так ли? — напомнил Вайнстоун. — Поделитесь, пожалуйста, с нами ее содержанием.

Джонсон сопровождал свое сообщение демонстрацией слайдов:

— Да, я просмотрел несколько ключевых источников. Например, в книге Хаагенса „Заболевания молочной железы“ читаем: „Когда мать маленькой девочки пальпирует опухоль под соском молочной железы ребенка, она несклонна рассматривать возможность раннего развития или ранней пубертатности и спешит отвести девочку к местному хирургу“. Далее автор заключает: „Я не могу не осуждать любую хирургическую активность инвазивного характера в отношении молочных желез детей…Опасность причинения вреда рано развивающейся молочной железе очень велика“. Кроме того, есть утверждение в „Британском медицинском журнале“ за 1978 год, цитирую: „Хирургическое вмешательство в подобных случаях — катастрофа для ребенка“.

Вайнстоун хорошо подготовил сегодняшнее заседание М&М конференции, все выступления были заранее спланированы. Сорки оказался в засаде, целью которой было опозорить его перед общественностью. Слухи о том, что Сорки удалил половину молочной железы у дочери собственной секретарши, ходили по госпиталю уже давно. Дело дошло до анонимных писем. Одно из них пришло самой секретарше, в нем научным языком описывалась ситуация с ее дочерью, автор письма советовал женщине поискать юридической помощи для составления судебного иска против босса. Фарбштейн и Сусман наняли частного детектива для выяснения личности автора письма. В числе первых подозреваемых была и моя кандидатура. Они взяли образец печати моего принтера и сняли отпечатки пальцев в моем офисе, но ничего доказать не смогли. Вайнстоун настоятельно советовал мне держать рот на замке во время сегодняшней дискуссии. Я уселся позади Сорки и записывал свои замечания в небольшой блокнот.

— Спасибо, доктор Джонсон, за весьма полезный обзор литературы, — сказал Вайнстоун. — Подведем итог: биопсия, выполненная этому ребенку, ассоциируется с потенциальными проблемами в будущем. — И веско добавил: — Последствия могут быть очень неприятными.

Сорки вскочил с места.

— Какие последствия? Пусть наш патологоанатом доктор Тенья покажет свои слайды. Давайте посмотрим на них и поучимся!

— Я обсуждал этот случай лично с доктором Розенбергом из Мемориального госпиталя, — твердо проговорил Вайнстоун. — Он убежден в варианте препубертатного развития молочных желез, у меня есть его письменное заключение.

— Вы исследовали материал? — закричал Сорки. — Цитируете книги, зачем все это? Вас выслушали, теперь давайте послушаем шефа-патологоанатома.

Вайнстоун упрямо стоял на своем:

— Нет смысла в просмотре слайдов, все заключения на лицо.

— Доктор Джакобс оперировал вместе со мной, мы надеялись, что результаты биопсии окажутся отрицательными, — оправдывался Сорки. — Давайте посмотрим слайды!

— Доктор Сорки, успокойтесь и ведите себя в соответствии с нормами научного общества.

— Я только частный хирург, — ответил Сорки с притворной скромностью.

— Покажите ему слайды! — раздались голоса из аудитории.

Вместо доктора Тенья поднялась доктор Хоури:

— Слайды смотрели три эксперта и все трое пришли к единодушному мнению. Как вы видите, здесь представлена доброкачественная гиперплазия ткани молочной железы благодаря повышенной эстрогенной стимуляции. Здесь идет преобладание протоковой системы. Все это должно было разрешиться спонтанно, и не было необходимости в хирургическом вмешательстве.

— Доктор Янгман, будут ли комментарии? — Вайнстоун пустил в ход тяжелую артиллерию.

Янгман, заслуженный и хорошо известный профессор, возглавлял детскую хирургию в университете Манхэттена. Худощавый, с рано поседевшими волосами, он выглядел типичным ученым-медиком.

— Моя специальность — детская хирургия, — начал он с достоинством, — мне приятно присутствовать на конференции в качестве эксперта. Как человек, постоянно занимающийся преподаванием хирургии, я считаю подобные конференции необходимыми для образования. Мы должны учиться на своих ошибках, чтобы не допускать их в следующий раз. У нас была возможность просмотреть слайды, и это сыграло определенную роль в процессе обучения. Теперь по поводу данного случая…Доктора Сорки я знаю как очень опытного хирурга и отношусь к нему с уважением. Он и раньше сталкивался с подобными ситуациями. Но скажите, пожалуйста, что заставило вас прибегнуть к оперативной биопсии в данном конкретном случае?

Профессор совершил чудо, он вернул Сорки в цивилизованное русло ведения дискуссии. Тот спокойно отвечал:

— На самом деле, доктор Янгман, это первый случай в моей практике. Я наблюдал за быстрорастущим болезненным образованием, причем с одной стороны, несколько недель. Мать нервничала, саркома не редкость в этом возрасте. Я выполнил крохотную биопсию, удалив не более десяти процентов образования. — Он показал пальцами величину биоптата. — А они говорят о мастэктомии… Мы только пытались успокоить мать. Есть много публикаций на эту тему, и очень поучительных, — усмехнулся он. — Если в этой ситуации не было необходимости в хирургической биопсии, то тогда подобная операция у взрослых тоже не имеет смысла. Сколько биопсий у взрослых пациенток оказываются отрицательными? Начнем разбирать их все? Ха! Мы потратим дни и ночи на обсуждение биоптатов у взрослых… Янгман возражал медленно и серьезно:

— Ваши действия, доктор Сорки, были опасными. Биопсия железы, завершившей свое развитие, совсем другое дело, она должна исключить злокачественный процесс. Все обстоит иначе в препубертатном периоде ребенка.

— Но там тоже возможен рак, — прервал его Сорки, безнадежно махнув рукой.

Янгман был невозмутим, он вел себя как настоящий дипломат:

— Я видел сотни таких ранних созревающих желез, родители всегда обеспокоены и напуганы. Мы должны успокоить их, скажем, измерить им давление. Как часто мы находим рак в болезненной молочной железе? Никогда! Никто из патологоанатомов, сидящих в этой аудитории, не встречал рак молочной железы у девочки в препубертатном периоде! Докторам следует запомнить этот случай и понять главное — никогда не оперируйте девочек в препубертатном периоде. Ваша операция, доктор Сорки, — это половинная мастэктомия. И надо еще дождаться последствий.

— Вот как, — вдруг охрип Сорки, — в анонимном письме матери говорилось то же самое…

— Доктор Янгман, не достаточно ли было пункционной биопсии? — поинтересовался Глэтман.

— В данном случае достаточно было только успокоить больную и ее мать, больше ничего не требовалось!

— Позвольте мне все-таки сказать, — вклинился Сорки. — Прошло уже несколько месяцев, и другая молочная железа девочки вполне нормальна. Оставьте мне ваш адрес, я пришлю вам результаты дальнейшего наблюдения через пять лет.

Зал отреагировал беспорядочным смехом.

Янгман повернулся к Вайнстоуну и прошептал ему на ухо: „Ларри, этот парень психопат!“

Выполнив поставленную задачу, Янгман покинул аудиторию, Вайнстоун был у него в долгу.

— Доктор Сорки, не приходило ли вам в голову проконсультировать больную у другого хирурга? — спросил Чаудри.

— Я наблюдал за ней в течение двух недель, опухоль постоянно увеличивалась.

Детский хирург Гелфанд спросил:

— Доктор Сорки, вы сказали, что никогда не встречались с подобным случаем, так почему же, бога ради, вы не проконсультировались с кем-нибудь еще?

„Смотри, кто заговорил, а? — шепнул мне Чаудри. — Что же он сам не попросил консультации на прошлой неделе?“ Чаудри имел в виду тот случай, когда Гелфанд удалил нормальную почку у новорожденного, заподозрив опухоль.

Сорки вспылил:

— Доктор Джакобс, вы ассистировали мне во время операции. Почему вы не скажете им, что это была только крошечная биопсия?

Дэвид Джакобс встал и уверенно произнес:

— Я прекрасно помню эту больную. Мы удалили половину образования, если не больше.

— Мы не удаляли так много! — упорствовал Сорки.

К публичному избиению Сорки подключился пластический хирург Смит:

— Мне пришлось видеть немало молоденьких пациенток с четкой асимметрией молочных желез после травмы или подобных хирургических вмешательств в период созревания. Конечный результат непредсказуем.

Вайнстоун решил завершить обсуждение.

— Я вижу руку доктора Тишлера. Последний комментарий!

Тишлер, прошедший учебу в ЮАР, был заведующим отделением детской хирургии.

— Могу я показать вам несколько слайдов? У больной не было патологии развития молочной железы, мы видим норму. А гистологи перестраховываются при диагностике такой ранней фазы нормально развивающихся молочных желез.

— Это абсолютная чепуха, — возмутился Сорки, щелкая пальцами. — Где вы учили патанатомию? В ЮАР?

— Так как мы не пришли к соглашению, направляем историю в Комитет по контролю качества, — поспешил сделать вывод Вайнстоун.

„Почти как Наполеон“, — шепнул мне Чаудри. Я ответил, что для Бонапарта он толстоват. В лифте мы ехали с Бахусом.

— Мо после такого удара вряд ли оправится, и заметь, никто из его друзей не встал и не выступил в защиту.

Бахус был далеко не так оптимистичен.

— По-моему, все было слишком круто, Сорки многие сочувствовали, они сидели и думали: „Сегодня распинают его, а завтра достанется мне…“

В западном крыле, на третьем этаже, я встретил Херба Сусмана, прислонившегося к стене в ожидании лифта. Когда я взглянул на него, он отвернулся. Мы были одни, и он чувствовал себя крайне неуютно рядом со мной. Не знаешь, чего от него ждать, то ли он ударит тебя, то ли убежит прочь.

— Привет, Сусман, — поздоровался я, с удовольствием наблюдая его потуги.

Он не ответил, уставившись в стену позади меня.

— Привет, спустись на землю, Херби.

— Какого хрена тебе от меня надо? — рявкнул он.

— Ты плохо воспитан, — бросил я и вскочил в кабину прибывшего лифта, оставив Сусмана на площадке.

Могу только представить, чего он наговорил в мой адрес после того, как я исчез за дверями лифта.

— Жирный мясник! — проворчал я, усаживаясь в кресло напротив Вайнстоуна.

— Кто? — спросил он рассеянно.

— Херб Сусман, — ответил я и описал ему инцидент.

— Вот в чем дело. Я больше обеспокоен твоей встречей с его подкомитетом на следующей неделе.

— Этот подкомитет просто дурацкая шутка. Люди, обязанные по должности поддерживать высокие стандарты лечения, сами находятся под следствием, более того, продолжают охоту на ведьм, в частности на меня. Они уверены, что я их продал.

Вайнстоун поднял трубку телефона, послушал и бросил.

— Опять ошиблись номером, мне нужен хороший секретарь, все эти женщины абсолютно бестолковые.

— Разве вчера на собеседовании вы не нашли подходящую кандидатуру?

„Ни у кого не было таких ножек, как у Беверли, она, конечно, сука, но какая породистая!“ — насмешливо подумал я.

— Нет, мне никто не понравился…

Я слышал от Чаудри, как президент Ховард недавно наложил вето на одну особу, которую хотел взять к себе на работу Вайнстоун. Говорят, что она дала отпор приставаниям Ховарда.

— Что касается подкомитета, — продолжил Вайнстоун, — то они имеют право допрашивать тебя и задавать вопросы, которые сочтут нужными. Твое поведение играет решающую роль. Ты должен быть спокойным, все отрицать, отвечать вежливо и не впадать в красноречие. Никаких обвинений, только „Да, сэр“, „Нет, сэр“, „Я не знаю, сэр“.

— Зачем же становиться таким уж скромнягой? Почему бы не побороться?

— Постой, Марк, — перебил он, — я только что вернулся из офиса Ховарда. Они с Фарбштейном продержали меня там в течение трех часов, им хочется избавиться от тебя. Они уверены, что это ты сдал Сорки и Манцура, и хотят уволить тебя с моей помощью. Я бы расценивал это как серьезный сигнал тревоги.

Кровь ударила мне в голову.

— Что вы им ответили?

— Мой ответ был отрицательным, основным аргументом в твою пользу я выдвинул твой высокий профессиональный уровень.

— Вот уж спасибо, вы так добры. — В моих словах звучало нечто большее, чем облегчение.

Мы вместе сдали Сорки, а теперь он отдаляется от меня, выступая в роли моего спасителя.

— Должен тебе сообщить, что. у Фарбштейна лежит твое личное дело, а в нем несколько жалоб на тебя. Все о сексуальных домогательствах.

— Вы же знаете, это полная чепуха, я никогда никого не трогал… Ладно, если им так нужен Сорки и они хотят моего увольнения, почему бы мне не покончить со всем этим и не согласиться уйти в отставку? Скажем, за небольшую денежную компенсацию, в миллион или около того?

Вайнстоун рассердился.

— Они никогда не дадут тебе столько, в лучшем случае ты можешь рассчитывать на месячное жалованье. Кроме того, тебе не следует бросать работу, прежде чем ты не найдешь другую. Если, конечно, у тебя не будет достаточно веских причин для этого, в чем я сомневаюсь. Куда бы ты не ушел, тебя спросят о Парк-госпитале, им захочется узнать, почему ты уволился. Это очень легко сделать, достаточно спросить Ховарда. Марк, разве я не обещал тебе продвижение по службе и звание профессора в будущем году?

Я поверил в его искренность, но все же решил проверить.

— Доктор Вайнстоун, мы подумываем о покупке нового дома, это повлечет за собой большие закладные. Как выдумаете, момент удачный?

Он взглянул на меня.

— Абсолютно, не вижу никаких проблем…

Тест пройден успешно. Несколько лет назад другой босс отвернулся в сторону, и я понял, что время уходить. Этому тесту можно верить, если, конечно, имеешь дело не с психопатом и не с дьяволом.

Вайнстоун проводил меня до двери.

— Марк, что бы ни случилось, я не хочу твоего увольнения. Только послушайся моего совета: когда пойдешь к Сусману, будь спокоен. Прими валиум, если тебе это нужно, но держи себя в руках.

Мы встретились с Кардуччи в третий раз. Он пригласил меня помочь разобраться с историями болезни, присланными по делу Сорки и Манцура.

— Марк, посмотрите сюда, видите, этот параграф сдвинут вниз, а здесь отличается почерк, он, вероятно, писал другой ручкой и в другое время. Трудно понять, потому что это фотокопии. Просто почитайте. Манцур подробно объясняет, почему пациенту с высоким риском операции была удалена небольшая аневризма брюшной аорты.

— Это не его стиль, он никогда не пользуется такими научными терминами, видимо, кто-то помогал ему. Это мог быть и Вайнстоун, — предположил я.

— Во все его записи внесены исправления. Вот явно новый предоперационный эпикриз, объясняющий показания, а здесь новый посмертный эпикриз.

— Недаром он просидел два месяца у себя в кабинете. Что вы собираетесь с этим делать?

Кардуччи не ответил, это было на него не похоже.

— А сейчас посмотрите несколько историй болезней Сорки. Скажите, он когда-нибудь делал детальные записи? Диктует ли он ход операции сам или заставляет резидентов?

— Насколько мне известно, Большой Мо даже ручку с собой не носит…

— Взгляните! Посмотрите на эти красивые записи, а вот детальный отчет об операции, написанный самим Сорки!

Мне стало смешно. — Последнее время диктофонная служба, видно, работала на Сорки сверхурочно. Это можно доказать, все данные находятся в компьютере, и легко проверить, когда диктовались записи. История болезни 1997 года, напечатанная месяц назад, говорит сама за себя.

Кардуччи кивнул головой, добавив:

— В каждой истории есть заключения других врачей и консультантов, признающих необходимость смертельно опасных операций.

— Записи Сусмана и Гедди?

— Да, эти имена везде.

— Доктор Кардуччи, вмешательство в историю болезни — это же криминал. У вас, наверно, есть необходимые научные методы для доказательств. Можно засудить этих парней только за это.

— Марк, мы же не ФБР, у нас нет таких полномочий. Скажите мне, как дела у Манцура и Сорки? Чем они занимаются?

— Манцур постарел, — признал я. — Продолжает устанавливать артериальные шунты на здоровых ногах. Сорки изменяет себе, прекратил оперировать экстренные случаи и онкологию, сконцентрировался на ожирении и грыжах. Он действует осторожно, стал более спокоен и сдержан. Держу пари, его адвокаты из Олбани подсказывают, как себя вести. Впервые в жизни он посетил ежегодное собрание Американской коллегии хирургов, хотя и не является ее членом. Меняет свой имидж…

— Мне скоро предстоит беседа с обоими, — закончил разговор Кардуччи, достаточно тактично давая понять, что мне пора идти.

Неделю спустя Чаудри подвозил меня на Стэйтен-Айленд. По пути мы обсуждали заседание подкомитета Сусмана.

— Ну как? Пришлось принимать валиум?

— Нет, я был спокоен. Ты бы послушал Сусмана. Я изо всех сил напыжился, пытаясь войти в образ Сусмана: „Мы стираем наше грязное белье сами. И мне начхать, что вы бьетесь головами друг о друга. Только деритесь в стенах госпиталя, а не на улице. Мы найдем и искореним предателей, мы заставим их уйти. Никогда еще в этом госпитале не было врачей, пишущих жалобы друг на друга — да еще властям штата!“ Чаудри развеселился:

— Могу себе представить. А что ты им ответил?

— Отрицал все. На вопрос Сусмана о Сорки я ответил, что у нас с ним различные академические взгляды на практическую хирургию. Сусман расспрашивал о моем прошлом, должно быть, они копались в моих делах. Почему я приехал в США? Были ли у меня случаи разглашения профессиональной некомпетентности коллег? Я сказал им о контактах с инстанциями по долгу службы и об общении с прессой, когда этого требовал мой статус хирурга.

— Сорки был там? — спросил Чаудри.

— Нет, вероятно, его покровители посоветовали ему не лезть в эти разбирательства.

— Другие ничего не говорили?

— Почти ничего. Вайнстоун прикинулся ягненком, Шварцман хотел прояснить мои разногласия с Сорки, но я отказался. Подумать только, Шварцман, председатель секции акушерства и гинекологии, вице-президент университета, экс-президент Американской ассоциации гинекологов, и не смеет что-то сказать против Сорки и Сусмана. Невероятно! Они с Вайнстоуном страдают одной болезнью — страхом за свое кресло. Зачем им бороться за справедливость, когда в семьдесят лет можно спокойно бить баклуши за полмиллиона в год?

Как только мы пересекли верхний уровень моста, взору открылся закат между пляжем Стэйтен-Айленда и побережьем Джерси.

— Марк, — обратился ко мне Чаудри, — ты никогда не рассказывал мне о твоем общении с прессой в Израиле.

— Салман, да кого это волнует? Что было, то пропито. Слишком больно вспоминать об этом, а кроме того, он никогда меня не поймет.

Вторник, 9 ноября 1999 года

М&М конференция в это утро запомнилась, наверное» всем. Рассматривался типичный случай Манцура. К нему, поступила пациентка восьмидесяти шести лет с ощутимым пульсом на бедренных артериях с обеих сторон и с ишемической язвой на голени. Никакой дооперационной ангиографии не было сделано. Позже при вскрытии/ стало ясно, что она не нуждалась в шунтировании крови из аорты в бедренные артерии. Однако Манцур создал аортобифеморальный шунт, ввел урокиназу и в конце-концов позволил больной тихо умереть.

Все сегодня было иначе. Шикающее и подавленное настроение присутствующих, когда многие боялись выступать против «крестного отца», сменилось на противоположное. Обвинения в медицинской неграмотности сыпались на Манцура одно за другим. Против него выступили Глэтман и другие частные сосудистые хирурги. Сердитый, потный и покрасневший Манцур оправдывался как только мог.

— Теперь я вижу необходимость ампутации, но семья больной в тот момент отказалась от нее.

Он отрицал факт назначения урокиназы, хотя это было зарегистрировано в карте наблюдений.

Только протеже Манцура Илкади пробовал его поддержать:

— Больная не нуждалась в дооперационной ангиографии с дуплексным сканированием для доказательства закупорки подвздошных артерий.

После конференции Манцур подошел к Глэтману и зашипел на него:

— Вы сегодня зашли слишком далеко.

Мне показалось, что прогресс начался — «зеленая стена» рушилась.

Вайнстоун не пришел на конференцию, я встретил его в хирургическом отделении. Он не хотел присутствовать на обсуждении Манцура.

— Доброе утро, доктор Вайнстоун, — весело поздоровался я.

Он не ответил на мою улыбку, оставаясь мрачным и подавленным.

— Вы пропустили превосходную конференцию, на ней был представлен случай Манцура, — сообщил я ему, делая вид, будто не понимаю, что это для него уже не новость.

Лицо Вайнстоуна стало еще мрачнее.

— Он явился с большой помпой и как всегда искал оправдания собственной глупости, слушать его было стыдно.

Вайнстоун заговорил, не обращая внимания на мои слова:

— Плохо дело, если так будет и дальше, он присоединится к лагерю Сорки. Надо дать ему передохнуть.

— Они уже давно заодно с Сорки.

— Я думаю, это не так. Понимаешь, он был у меня на днях в гостях и выразил готовность поддержать нас, а мы, в свою очередь, должны помочь ему.

— Теперь ему поможет только Бог.

Я не шутил, как только ОНПМД закончит разбирательство, он навсегда расстанется с практической медициной.

Конечно, для него это смерть, однако пускай он вспомнит о печальной участи многих своих пациентов.

— Не будь так уверен, в понедельник я встретился с Диком Келли, он собирается спасать Манцура.

Дик Келли возглавлял университетский медицинский центр Манхэттена, считался видной фигурой во влиятельных медицинских кругах.

— Вы думаете, он может спасти его? — поинтересовался я. — Против Манцура выдвинуты слишком тяжелые обвинения.

— Келли сумел помочь Дональду Муру, — напомнил мне Вайнстоун недавний случай из новостей.

Доктор Мур, председатель общества хирургов Манхэттена, не так давно допустил трагическую ошибку, оставив резидентов одних на операции закрывать живот пациенту. Семью он заверил, что операция прошла успешно, сам же поехал в аэропорт и улетел. Когда он вернулся, пациента уже не было в живых.

— Разразился ужасный скандал, — сказал Вайнстоун, — но Дик Келли спас его.

— Еще бы, — заметил я, качая головой, — это был единичный эпизод. Мур большой хирург и прекрасный педагог, с ним просто произошел несчастный случай. Не надо сравнивать его с Манцуром. Если Дик Келли помогает Манцуру, то есть еще сенаторы, пресса. Все в мире относительно.

— Ты готовишь собственное самоубийство? — Вайнстоун закашлялся и решил загладить резкую фразу. — Марк, ты знаешь, как я к тебе отношусь, я уважаю твои моральные принципы. Но прошу тебя помириться с Манцуром. На следующей неделе он приглашает нас с тобой на обед в персидский ресторан.

— Позвольте мне подумать.

Мы разошлись, а я вспомнил, как год назад Вайнстоун говорил мне: «Марк, когда ты делаешь выговор кому-то или говоришь неприятные вещи, для начала скажи несколько добрых слов. Поверь, это помогает!»

У него это хорошо получается, по крайней мере со мной.

У меня была назначена встреча со специальным агентом из Департамента здоровья и гуманитарных нужд США, мы разговаривали в аудиовизуальной комнате библиотеки. На вид ему было лет тридцать, личность довольно угрюмая и неприветливая. Он показал мне свой золотой значок и медленно начал делать заметки в электронной записной книжке. Его интересовали, главным образом, методы Манцура, используемые для выдаивания средств из медицинской страховой компании «Медикэр». Он объяснил мне причину интереса к Манцуру, вспомнив про информацию Глэтмана. Так-то они сохраняют конфиденциальность!

Я рассказал ему, как Манцур использует синтетические протезы для шунтирования закупоренных, а бывает, и здоровых артерий бедра, счет же выставляет за более сложные и дорогие аутовенозные шунты. Это мошенничество можно было легко доказать. Не остался без моего внимания и Сорки, требующий оплаты наличными в несколько тысяч долларов за гастропластику от пациентов, имеющих медицинскую страховку с низкими тарифами.

— Это ли не противозаконно? — спросил я у специального агента.

Ему удалось заполнить почти целую страницу электронной записной книжки, большое достижение при его интеллектуальных способностях и скорости восприятия. Однако я не питал больших надежд на быстрое решение проблем.

Вернувшись в отделение, я застал Анн плачущей за своим столом.

— Что с вами? — поинтересовался я.

Она ничего не ответила, только продолжала плакать.

Администратор Джулия с готовностью приступила к объяснениям.

— Доктор Зохар, позвольте мне все вам рассказать.

Мы прошли в кабинет, где Джулия показала мне несколько бланков.

— Это почтовые заказы, мы нашли их в столе у Анн. Она заказывала товары из каталогов для персонала людям, уже давно у нас не работающим, забирала почту и передавала ее другим.

— Да, это серьезное обвинение, если оно соответствует действительности. И что вы собираетесь с ней делать? Почему она плачет?

— Ее уволили с выплатой трехмесячной зарплаты, это уже решено отделом кадров, она должна освободить свое место немедленно.

— Постойте, разве можно избавиться от человека, не доказав его вину? Она работает у меня, и мои больные любят ее.

— Ничем не могу вам помочь, поговорите с Фарбштейном или отделом кадров.

Вайнстоун был моей первой инстанцией.

— Забудь о ней, — посоветовал он после моих объяснений (ему уже все было известно раньше меня). — Я предупреждал тебя, что борьба будет жестокой и полной неожиданностей. Им известно, как она тебе помогает, радуйся, что уволили ее, а не тебя. Не суетись по этому поводу.

Анн ждала меня в кабинете.

— Доктор Зохар, это Джулия подсунула квитанции ко мне в стол. Клянусь, я ничего не знаю о порядке почтовых заказов. Она делает мне гадости с тех пор, как я застала ее с этим жутким охранником. Помните, я рассказывала вам об этом? Она ненавидит меня.

— Успокойтесь, Анн. Попробую посоветоваться с профсоюзом, а потом мы пойдем в отдел кадров.

— Как вы определяете, что операция не нужна? — спросил меня мистер Веллс, молодой адвокат, занимающийся медицинскими вопросами. Его клиенту повредили желчный проток во время удаления желчного пузыря, и согласился стать экспертом ответчика. Веллс не был значком с тяжбами, связанными с хирургией.

— Легче дать определение необходимой операции, — ответил я. — Это операции, для которых есть существенные медицинские показания, доказывающие, что пациентам они крайне нужны. Например, удаление разорвавшегося аппендикса, устранение ущемленной и болезненной грыжи.

Операции бывают разные, пациенту с закупоркой артерии, вызвавшей гангрену, артериальный шунт не нужен, необходима ампутация. В вашем случае у пациента были бессимптомные желчные камни, можно было обойтись и без холецистэктомии.

— Существует ли определение «ненужной» операции в противовес «необходимой»? — спросил Веллс.

— Если бы это было настолько просто, — засмеялся я, — вы бы не нуждались в экспертах и не платили бы мне четыреста долларов в час. Определение «ненужной операции» используется Американской коллегией хирургов с 1950 года и звучит как «операция, которая не поддерживается клиническими причинами и здравой логикой». Для такой операции невозможно найти экспертов-хирургов, которые смогли бы доказать ее пользу. Но всегда найдутся эксперты, подтверждающие ее огромный риск и вред для больного. Мы подошли с вами к понятиям «польза» и «риск». Они являются ключевыми!

— Выходит, что большинства операций можно избежать? Почему же квалифицированные, хорошо обученные, имеющие лицензию хирурги берутся за ненужные операции? Разве наша система здравоохранения не считается лучшей в мире?

— Давайте взглянем на некоторые цифры, — предложил я, открыв медицинский справочник. — В 1976 году в среднем девять тысяч операций приходилось на каждые сто тысяч американцев. Тогда же в Англии на сто тысяч человек сделано только четыреста операций, в Канаде — шесть тысяч двести. Американцы живут дольше, чем англичане или канадцы? Они отличаются лучшим здоровьем или качеством жизни? Согласно статистике, нет. Дополнительные операции, сделанные американцам, можно назвать ненужными.

— Существует ли точная статистика так называемых ненужных операций? — спросил Веллс.

— Статистика ведется по географическим областями различным типам операций. По самым скромным подсчетам, от пятнадцати до двадцати пяти процентов выполненных операций были не нужны. В США ежегодно выполняются примерно двадцать пять миллионов операций, вот и представьте, сколько миллионов из них были ненужными.

Мне понравилось читать адвокату эту лекцию, хотя я не вполне был уверен в ответном интересе. Я подозревал, что его больше волнуют четыреста долларов в час.

— «Подумаешь, статистика!» — скажете вы. Все дело в том, что порой после ненужных операций умирают люди. В 1976 году врачи в Лос-Анджелесе организовали забастовку, они требовали снижения темпов работы, были прекращены все плановые вмешательства. Количество смертельных исходов уменьшилось во время забастовки и увеличилось, как только открылись операционные. В 1973 году врачи в Израиле провели длительную всеобщую забастовку, оказывая только скорую помощь. Показатель смертности по всей стране снизился наполовину. За пятьдесят два дня забастовки врачей в Бразилии смертность снизилась на тридцать пять процентов.

— Насколько опасны ненужные операции? Вы можете оценить такой риск?

— Степень риска различна, она зависит от типа операций. Риск незначителен на варикозных венах, при удалении желчного пузыря, холецистэктомии он достигает половины процента и увеличивается до пяти процентов при больших операциях, вроде вмешательств на магистральных брюшных артериях. Предположим, что средний риск смерти после операции один процент. Это значит, что ежегодно в нашей стране после ненужных операций свыше шестидесяти двух тысяч человек могут умереть. Для сравнения: официальные американские потери во вьетнамской войне были чуть больше пятидесяти восьми тысяч человек. Вот и думайте о затратах! В среднем страховые компании оплачивают пять тысяч долларов за операцию. Прикиньте, вот что обходятся американцам сделанные ненужные операции! Про боль, страдания и личные трагедии я умолчу.

Веллс посмотрел на часы, видимо, засомневался, где он находится, на встрече с экспертом или на лекции по медицине. Это меня нисколько не смутило, и я продолжил:

— Хирурги ненавидят выражение «ненужная операция». Вы никогда не услышите от них таких слов, по крайней мере публично. Попробуйте встать во время М&М-конференции и сказать: «Доктор, операция, которую вы выполнили, была не нужна больному». Вы вызовете только гнев. Об этом много пишут, но среди авторов вы не найдете хирургов. Естественно, генералу не понравится, когда ему скажут, что его война была не нужна. Как могут найти общий язык мясники и вегетарианцы?

Проблема состоит в культуре, хирургической культуре. В хирургическом мозгу сидит понятие, что нож всегда исцеляет. Если он иногда убивает, бремя вины должно лежать на ком угодно, но не на хирурге. Любой квалифицированный хирург способен придумать какую-то новую операцию, доказывая ее пользу. Вам она покажется опасной. Попробуйте это доказать! Многочисленные примеры таких споров существуют во всех областях хирургии и появляются еженедельно.

— А как вы относитесь к определениям «несоответствующая», «неподходящая» или «неуместная операция»? Это то же самое, что и «ненужная»?

— Нет, термин «несоответствующая» меньше раздражает хирургов, чем «ненужная». Соответствие операции определенному заболеванию хирург доказывает, установив предполагаемую пользу, которая намного превысит отрицательные последствия. Большинство выполняемых операций являются соответствующими, некоторое количество — нет, и совсем немногие операции принадлежат к плохо определяемой серой зоне, где показания к ним и их необходимость спорны.

— Что же, интересные наблюдения, — сказал адвокат. — Последний вопрос. Почему же хирурги сознательно идут на риск и выполняют ненужные или несоответствующие операции?

— Я вижу три главные причины: жадность, невежество и отклонения в личности хирурга. Чаще всего встречается комбинация двух или трех причин, однако жадность находится на первом месте. Есть такая пословица: «Когда деньги говорят, истина молчит». Еще в 1732 году Бенджамин Франклин написал: «Бог исцеляет, а доктор берет плату». Конечно, хирург имеет право на оплату своей работы, другое дело, когда вознаграждение становится поводом для планируемой операции. Подобные финансовые стимулы превратились у нас в порочную практику.

Когда-то Бернард Шоу осуждал систему оплаты за обслуживание: «Причина не в ошибках наших докторов, плата за обслуживание затрудняет решение вопроса. Чем больше врач делает, тем больше получает». Как просто! Различные федеральные программы медицинского страхования со скромной, но гарантированной оплатой медицинских услуг почти не изменили этой фундаментальной зависимости. «Медикэр» платит хирургу намного меньше, чем любая частная страховая компания. Но лучше меньше, чем ничего. Оперировать хирургу, естественно, выгоднее, нежели лечить больного консервативно. Могу рассказать подробнее.

— О'кей.

— Стоимость посещения больным моего офиса в течение сорока пяти минут консультации составит двести пятьдесят долларов. Его страховая компания может заплатить мне только сто десять долларов. За те же сорок пять минут мне выгоднее прооперировать его по поводу несуществующей грыжи и запросить две тысячи долларов и получить семьсот пятьдесят. Какой мне сделать выбор? Доллар здесь плохой помощник. Система наказывает хирурга, который справедливо отказывается от операции и награждает «агрессора» солидной суммой денег. Всегда найдутся серьезные оправдания — оплата профессионального страхования, офиса, лицензий и прочее.

— Что вы скажете о невежестве?

— Казалось бы, разве могут хирурги быть невежественными? Четыре года обучения в колледже, четыре года в медицинской школе, пять лет хирургической подготовки в резидентуре, многочисленные аккредитации и экзамены. Как может врач остаться невежественным после тринадцати лет практической и теоретической подготовки? Невежественность — это слишком сильно сказано. Будем называть этих людей недостаточно информированными или докторами с устаревшими знаниями. Попробуйте угнаться за прогрессивными теориями и методами, если нужно зарабатывать триста тысяч долларов в год, мотаясь день и ночь между клиниками и госпиталями. Средний хирург получает по программе обучения необходимые знания. Чтобы быть в курсе современных достижений науки, он должен постоянно работать над собой, используя все способы непрерывного медицинского, образования. Тех, кто стоит на месте в надежде продержаться на старых знаниях, ждет крушение. Я могу привести вам много примеров, но давайте двигаться дальше.

— Патология личности, специфические поведенческие отклонения?

— Да. Откройте книгу «Медицина под судом». В ней есть глава под названием «Отрежь и беги».

Я зачитал ему отрывок из текста: «…слишком большое эго хирурга, мечтающего выдвинуться, может привести к ненужным операциям».

— Книгу писали не хирурги, только один из авторов врач. Но они попали в яблочко. Больше всего хирурги любят оперировать. Профессиональным военным нужны войны, а хирургам—операции. Для нас операция—это реализация возможностей и профессиональное удовлетворение. Чем сложнее операция, тем сильнее доволен собой хирург.

Вам знакомо ощущение гордости, которое испытывает альпинист после покорения снежной вершины, или огромное облегчение спортсмена после марафона? Это сладкое чувство истощения, переходящее в триумф? Именно так чувствуют себя хирурги после успешного завершения сложнейшей семичасовой операции, например удаления поджелудочной железы. Такое специфическое поведенческое отклонение может привести нарушениям профессиональной этики.

— Это очень интересно. Вот что значит теоретическое обоснование.

— А теперь посмотрим на вашу операцию на желчном пузыре. У больной не было никаких признаков воспаления желчного пузыря, удаление его оказалось ненужной и несоответствующей диагнозу операцией, теперь она почти калека с поврежденным желчным протоком.

Одной фразой я сделал заключение и ответил на все его вопросы.

Декабрь 1999 года

— Мистер Хуанг, у вас есть какое-нибудь хобби? Хуанг — один из пятидесяти врачей, приглашенных на собеседование из нескольких сотен претендентов на обучение по нашей программе хирургической резидентуры. Из пятидесяти человек мы должны выбрать кандидатов, учитывая их квалификацию и учебное заведение, где они получали медицинское образование. Вайнстоун не желал принимать выпускников неамериканских медицинских университетов.

Мы знакомимся с их оценками на выпускных экзаменах, рекомендациями и, конечно, беседуем с каждым кандидатом. После собеседования обсуждаем устраивающих нас кандидатов, а затем ведется отбор согласно Национальной хирургической системе совместимости. В марте мы узнаем, кто же эти три гения, ставшие резидентами.

— У меня много увлечений, я бегаю трусцой, плаваю с аквалангом, увлекаюсь альпинизмом, люблю велосипед, я повар-гурман. Что еще? Да, играю на акустической гитаре и…

— Прекрасно! — прервал его я. — У вас разнообразные таланты. Вы упоминаете знание языков, что это означает?

— Мне нравятся иностранные языки, я говорю на нескольких.

— А именно?

— На немецком и…

— О'кей, — ответил я, положив документы на стол, и посмотрел ему прямо в глаза — Sagen Sie mir bitte irgendwas auf Deutsch. Sagen Sie mir, warum Sie Chirurg werden moechten.[9]

Он смущенно промолчал.

— Verstehen Sie mich?[10]

— У меня не было практики, — обеспокоенно пробормотал он. — Во время учебы в институте я был три месяца в Мюнхене по обмену студентами. С тех пор много времени пролетело.

— Действительно…

Мы двинулись дальше в том направлении, которое он сам избрал.

— Мистер Хуанг, у вас хорошие рекомендации. Вы упоминаете о работе волонтером в клинике для больных СПИДом в Пуэрто-Рико, чем вы там занимались?

— Это было на летних каникулах, один из видов поддержки нищего населения, болеющего СПИДом, диагностика и лечение. Кроме того, хорошая практика для моего испанского.

«Так же. как для немецкого», — подумал я.

— Можете ли вы назвать мне несколько осложнений СПИДа?

— Инфекции…

— Кто платит за все ваши увлечения и международное волонтерство? Я вижу, вы даже участвовали в проекте по борьбе с алкоголизмом в Финляндии.

— За все платят мои родители.

— Они очень щедры! Скажите мне, есть ли в вашей семье врачи?

Исследования показывают, что дети докторов становятся лучшими резидентами. Многие сыновья хирургов становятся превосходными хирургическими резидентами. Семейственность? Почему бы и нет, ведь мы хотим воспитать хирургов, а не трусливых полудебильных переростков, какими бы культурными они себя не считали.

— У моих родителей китайский ресторан в Преории.

— Где это?

— Штат Иллинойс, час или чуть больше от Чикаго. Я смотрел на этого высокого, красивого, ухоженного молодого китайца и думал о его несчастных родителях, день и ночь горбатившихся в крошечном китайском ресторанчике ради того, чтобы их замечательный сын мог упомянуть в своем резюме о работе в Непале по специальности «высокогорная медицина».

Такие кандидаты производят впечатление чрезвычайно раздутыми и пространными автобиографиями, в них они представляются одержимыми схоластиками и общественными деятелями, но меня всегда удивляет, какими обыкновенными и скучными они становятся позднее. Сыновья иммигрантов из Бангладеш или Вьетнама, еврейские девочки из Бруклина, атлеты из Бостона, сияющие белыми улыбками. Все они говорят одинаково, с большим количеством «люблю делать» в середине предложения. Их навязчивая идея стать хирургами представляется мне жалкой. Обязательно ли быть парапланеристом, чтобы стать хорошим резидентом? Я уверен, многие из этих мультиодаренных людей после бессонных месяцев дежурств будут выглядеть как зомби, забыв про свои таланты. Дайте мне простого умного мальчика, который на летних каникулах помогает своему отцу на ферме, и я сделаю из него приличного хирурга.

Хуанг сидел на краешке стула, уставившись на меня преданным взглядом. Я задал ему мой привычный заключительный вопрос:

— Что вы читаете помимо медицинской литературы?

— Я читал, но теперь в медицинской школе так мало времени…

Так многие из них говорят, они не читают, а значит, не думают. Разве нам нужны обученные автоматизированные хирургические машины?

Пора прощаться.

— Спасибо за визит, мистер Хуанг, мне было приятно поговорить с вами, желаю удачи.

Мы обменялись рукопожатиями, я отметил в его файле: «средний кандидат» и поставил три балла.

Чуть позже группа преподавателей отправилась в библиотеку для обсуждения кандидатов. Раск начал их представление:

— Мисс Финкельштейн, маленькая черноволосая девочка из Филадельфии. Бахус поставил ей три с половиной и считает, что этого достаточно. Доктор Вайнстоун дал ей четыре с половиной! Эй, доктор Вайнстоун, она действительно вам нравится?

Чаудри и Бахус заулыбались, мы знали, что Вайнстоун обожает маленьких образованных кандидаток. Раск продолжил:

— Наш друг Зохар поставил ей только три балла. Вайнстоун всплеснул руками и возмутился:

— Три! Почему? «Три» означает нечто среднее, она далеко не средняя, ее оценка равна девяноста пяти процентам. — Он выдохнул, подыскивая другие доказательства. — Посмотрите, что написал ее декан! Это же ясно, она лучшая в классе.

Вайнстоун рассердился, потому что моя оценка значительно снизит среднюю, ухудшая положение кандидатки в нашем списке.

— Я поставил ей тройку за неискренность: на мой вопрос, каким хирургом ей хочется стать, она ответила, что интересуется хирургией молочной железы. Я задал ей несложный вопрос о раке молочной железы. Она не знала ничего!

— Мы договаривались не задавать им медицинских вопросов, — напомнил Раск.

— Мы можем спрашивать все, что угодно. Доктор Вайнстоун, эта девушка пустышка, мне не хотелось бы иметь такого резидента.

— Давайте не будем ссориться, — попросил Раск. — Чаудри поставил ей три и шесть, я дал три с половиной. Таким образом, средний балл три и шесть десятых.

Вайнстоун казался несчастным.

— Она заслуживает большего, лучшая в классе!

— Следующий — мистер Уилкинс, высокий белокурый парень с усами. Он из университета штата Иллинойс. Доктор Вайнстоун поставил ему три балла. Марк, ты дал ему четыре, почему так много?

— Он мне понравился, заслуживающий доверия трудяга, хоть и не звезда. Когда я спросил у него, как он будет лечить шок, он ответил лучше, чем кто-либо из наших резидентов первого года.

— Марк, ты неправильно оцениваешь, — обвинил меня Вайнстоун. — Это середнячок, у него совершенно отсутствует воображение, довольно тупой к тому же. Ты заметил, как медленно он отвечает на вопросы? Его оценка на уровне сорока процентов.

— Я не согласен. Кого мы ищем? Телевизионных ведущих или хирургических резидентов? Он отвечает медленно, но методично и вдумчиво. По крайней мере, этот парень не психопат, как ваш Роджет.

Роджет окончил резидентуру в прошлом году, его очень ценил Вайнстоун, но презирали все остальные — за нервозность. По мнению нашего председателя, резидент хорош, когда он ухаживает за больными председателя.

Обсуждение закончилось, и мы вышли в коридор.

— Салман, есть ли какие-нибудь новости о Сорки? — спросил Вайнстоун у Чаудри.

— Он оперирует как сумасшедший, видно, чувствует, что может потерять лицензию. Старается заработать как можно больше, чтобы оплатить гонорар адвокатам и прожить без операций в течение года, или, на что мы все надеемся, всех последующих лет. Я слышал, Ховард преследует доктора Бергера. Вы знаете, за что такая немилость?

Бергера недавно назначили руководителем отделения радиологии и рентгенологии, он приехал из Филадельфии.

Вайнстоун просиял, ему нравилось рассказывать об увольняемых или перемещаемых людях, возможно, это помогало ощущать устойчивость своего собственного положения.

— Бергер никогда не лезет в дела руководства, а Сорки захотел, чтобы он выступил против нас. Он отказался это делать, и Фарбштейну было дано задание избавиться от него. К сожалению, контракт его не защищает.

— Какие доводы приводит Фарбштейн? — спросил я.

— Они сыграли классический спектакль. Служба лучевой диагностики и лечения перед приходом Бергера находилась в плачевном состоянии. Он приложил массу усилий, чтобы навести там порядок, но когда он попросил денег на преобразование системы, Ховард ему отказал. А теперь Гавикумар и Готахеди являются к Ховарду жаловаться на состояние отделения, где никто, по их словам, не может сделать рентгеновские исследования. Ховард продолжает отказывать бедному Бергеру во встрече и в конечном счете обвиняет его в дезорганизации и увольняет, выдав ему трехмесячное жалованье. — Вайнстоун удовлетворенно улыбнулся. — Они могут сделать то же самое и со мной, — добавил он с меньшим энтузиазмом.

Январь 2000 года

С января события стали развиваться бурно. Наша клиническая практика продолжала резко сокращаться. Врачи отделения скорой помощи отправляли больных не к нам, а к Сорки и другим частным хирургам. Сусман организовал движение терапевтических больных, нуждавшихся в хирургической помощи, в обход нас. Мне не давали другого секретаря вместо уволенной Анн, Фарбштейн не реагировал на мои просьбы.

Сорки нажаловался Ховарду на слишком высокую частоту конверсии в моей практике — в переходе от попытки выполнения лапароскопической холецистэктомии к удалению желчного пузыря через открытую лапаротомию. Ховард потребовал объяснений от Вайнстоуна. Я представил данные о том, что девятнадцать из двадцати моих конверсии были выполнены больным, страдавшим от острого холецистита или нуждавшимся в исследовании желчных протоков. Увы, это было бесполезно. Вопрос был передан в подкомитет под председательством Сусмана.

Практика хирургического лечения ожирения у Вайнстоуна замерла окончательно, Сорки похищал всех больных. Более того, руководитель операционного блока был заменен его близким другом.

Вайнстоуна вызвали Ховард и Фарбштейн и выставили ему ультиматум о необходимости моего увольнения к первому июля. Они предложили также заменить Манцура другим вице-председателем, у них, очевидно, была своя кандидатура. Ховард сказал: «Ларри, вы прекрасный председатель, продолжайте работать. Но, по нашему мнению, мелкие дела, микроуправление отделением следует кому-нибудь передать».

Заговор был прост. После моего увольнения Вайнстоун останется один. Другой бруклинский «академический хирург» будет фактически управлять отделением, а он окажется марионеткой. Несомненно, его можно уволить, но при долгосрочном контракте это будет стоить миллионы долларов. Вайнстоун не согласится с ролью марионетки. Если Сорки и новый вице-председатель начнут душить его, он уйдет добровольно. Замечательный план Сорки и Фарбштейна! Почему же Ховард, недавний приятель Вайнстоуна, повернул на сто восемьдесят градусов?

Я спросил об этом Чаудри, тот ответил, что Ховарда терроризирует Сорки.

— Симпсон выжил в свое время, правильно? Все возможно в этой стране. Ховард ведет себя так, как будто Сорки сможет пережить и ОНПМД. Сорки был в Олбани, он нанял лучших адвокатов, за деньги можно купить и законы. — Чаудри мрачно усмехнулся. — Большой Мо знает как пользоваться системой. На Холме все его соседи важные шишки. Предположим, один из соседей, некий сенатор, звонит важной шишке в Олбани и говорит: «Я посылаю вам моего друга Сорки, это большой хирург, посмотрите, чем можно ему помочь».

— Хорошо, — согласился я, немного подумав. — Но почему так внезапно изменился Ховард? Он пошел на поводу у Сорки, который может значительно затруднить ему жизнь. Почему он не стал дожидаться заключительного решения ОНПМД?

Чаудри засмеялся:

— Ховарда шантажируют Сорки, Сусман и Фарбштейн. Дело не в деньгах, он богат. Его останавливает другое. У Ховарда связь с тремя женщинами в госпитале: с белой секретаршей с пятого этажа, с симпатичной медсестрой-китаянкой из поликлиники и, наконец, с чернокожей администраторшей, она весьма привлекательна. У них могут быть доказательства. Обвинения в сексуальном преследовании уничтожат его карьеру навсегда. А у него совсем другие планы, он смотрит на Манхэттен. И его жена…

Я получил достаточно много информации и ни одного определенного ответа, завязнув в болоте политики и бюрократии. Паутина распространилась дальше, чем я предполагал. Я знал, чего ждать от нескольких людей, стоящих по обе стороны конфликта, только вот беда, я не видел впереди просвета.

Вайнстоун не сдался и отказался увольнять меня. Он понимал, что после моего увольнения его собственные дни будут сочтены.

В своем дневнике я записал: «Сорки напоминает Саддама Хусейна, говорит, как Саддам, и ведет себя подобно ему. Он угрожает, измывается над людьми и шантажирует всех вокруг. Подобно Саддаму, он всегда выживает, успешный психопат. Мы надеялись, что он побежден и справедливость восторжествует. Пока все не так. Кто победит на самом деле? Год назад, когда мы не приняли его родственника в резидентуру, он пообещал избавиться от нас. Как он будет действовать дальше?»

18 февраля 2000 года

Сегодня первая полоса в «Нью-Йорк Репорт» посвящена нейрохирургу из Нью-Йорка, он стал предметом расследования ОНПМД. Государственный уполномоченный по охране здоровья заявляет: «После предварительного расследования я убежден, что существует определенный серьезный риск для пациентов в госпитале Шор-Айленд в связи с хирургической деятельностью данного хирурга. Поэтому его лицензия на практику временно приостановлена до конца расследования».

Этот хирург временно отстранен, в то время как Манцур и Сорки продолжают оперировать. Тайна, которую следует разрешить.

Я связался по электронной почте с Джейн Розенберг, корреспонденткой, написавшей статью в «Нью-Йорк Репорт». Она ответила: «Если у вас есть серьезные документальные подтверждения и вы хотите обсудить их со мной, я с радостью с вами встречусь».

Делиться с ней данными было еще рано и рискованно, но канал в «Нью-Йорк Репорт» может пригодиться, если наша ситуация станет критической. Мой друг Дэниел из Далласа так не думал, я получил его сообщение чуть позже:

«Может показаться, что этот случай с нейрохирургом подарок для тебя и позволяет тебе „брить чужую бороду“. Опубликовать такую историю — просто потрясающий шаг для послужного списка репортера и для влиятельности газеты. Чистая копия твоей ситуации!

А теперь поставь себя на место Ховарда, читающего „Нью-Йорк Репорт“, хотя это и трудно представить, имея в виду его активную половую жизнь. Он узнает о большом скандале, одной из самых серьезных шумих, с которой может столкнуться частный госпиталь: глава нейрохирургического отделения в полном дерьме, серия неудачных случаев, намек на давнюю вражду, персональная месть и в результате большой штраф. Действительно, хуже не бывает.

Сравнение с историей Сорки и Манцура очевидно. Ховард покупает все последующие выпуски „Нью-Йорк Репорт“, ожидая увидеть, как президент госпиталя публично делает харакири. Но, к своей радости, он с удивлением обнаруживает, что репортер влиятельной газеты берет интервью у врача и, гляди-ка, они сухими выходят из воды.

Президент госпиталя защищает своих врачей, показывая, как они тщательно расследовали все случаи. Госпиталь предстает перед нами как маленькое учреждение, стремящееся к лучшему. Конечно же, не обходится без проблем, как и везде, но они строят новые корпуса, вкладывают ресурсы, привлекают таланты с Манхэттена, ведь они хотят только хорошего. Заголовок такой, что в глазах общественного мнения госпиталь начинает благоухать, как роза. Именно такое впечатление останется после чтения статьи. Нет трудных вопросов от репортера, никаких длинных цитат, много информации на отвлеченные темы.

А в это время Ховард или кто угодно другой, Сусман, к примеру, сидит и думает: „Что же это значит для меня?“ Ответ прост — не придавать слишком большого значения твоим потенциальным угрозам о том, что ты пойдешь в газету и расскажешь свою историю, если тебя уволят. Для них теперь это не такая уж и серьезная угроза. Да, это может быть немного неприятно, но в целом дело замнется, потому что эти чертовы журналисты сами не знают, какое дерьмо они лепят. Я пытаюсь сказать тебе, чтобы ты и такой поворот принял в расчет.

Ну а если после всех этих сообщений на первых страницах ситуация обернется к лучшему и Шор-Айленд закроют, главный администратор будет уволен, тогда твой „козырной король“ вне госпиталя должен оказаться тузом. И еще, когда пойдешь к газетчикам, не обращайся к Джейн. Найди другого, серьезного репортера, способного к расследованию, или иди в другую газету».

Ховард и Фарбштейн встретились с Вайнстоуном на очередном совещании. На этот раз выступал Ховард:

— Ларри, наверно, мы слишком круто с вами обошлись. Мы хотим, чтобы вы продолжали работать в качестве председателя и директора программы. Гинекологи покидают прилежащие офисы — вы займете их пространство. Наймите сосудистого специалиста, найдите нового шефа торакальной службы и сформируйте травматологическое отделение. Манцур уже стар, все время жалуется на боли в спине. Сколько ему? Семьдесят? Он катится под гору — много осложнений. Почему бы вам не подвергнуть проверке его деятельность и не избавиться от него? Ларри, зачем вы привлекли доктора Дика Келли? Он звонил мне вчера. Я дал ему понять, что это внутренние вопросы и они его не касаются. Я знаю, что вы опять встречались с Кардуччи, в этом ваша ошибка. Раск может остаться, если он вам нужен, но Зохар должен уйти, от него одни неприятности. Мы не можем держать его…

Несколько дней спустя Вайнстоуна вызвали в офис Фарбштейна. По пути он остановился возле моей двери, его красное лицо блестело от пота.

— Марк, если они велят тебе убираться, не возражай, не лезь на рожон, просто спроси, в чем причина и будь спокоен.

Он явно вообразил, что пришел мой конец.

Возвращаясь от Фарбштейна, Вайнстоун застал меня с Чаудри. Он был как выжатый лимон.

— Марк, скорее всего я пойду на компромисс с ними, я не могу просто так все бросить. Они согласны держать тебя до января 2001 года, если ты подпишешь заявление об увольнении сейчас.

— Вы думаете, что я сумасшедший? С какой стати я должен увольняться? Я что-нибудь не так сделал? Забудьте об этом…

Вайнстоун опустил глаза.

— Марк, мне кажется, стоит подумать о том, чтобы подписать заявление. До января все может измениться, к тому времени Сорки, возможно, уйдет, и твое заявление не будет иметь значения. Если ты не подпишешь его, они найдут административные причины — сокращение штата или что-нибудь вроде этого. И тогда уж тебе придется уйти немедленно. Подписав заявление, ты выиграешь время.

Я не хотел грубить председателю в присутствии Чаудри и отвечал как можно вежливее:

— Я не могу ничего подписать, не вижу для этого никаких причин.

Тон Вайнстоуна сделался более официальным:

— Возможно, тебе надо побеседовать с адвокатом, у меня есть один на примете — не очень дорогой, но достаточно толковый. Я прибегал к его услугам, когда уходил из Джуиш-Айленд…

— Минутку! — взорвался я.

Мне уже было наплевать, что рядом Чаудри. Открыв свой кейс, я достал копии документов, которые мы отдали Кардуччи девять месяцев назад.

— Вы видите это? Мы готовили это и отдали Кардуччи вместе с вами.

Я вытащил из кармана дискету.

— А это вы помните? На ней то, что вы надиктовали мне о Сорки для Кардуччи. Так-то, уважаемый профессор, что бы вы ни решили, мы в одной лодке. Неужели вы хотите от меня отделаться?

Я взглянул на Чаудри. Похоже, он был доволен происходящим. Кто решится разговаривать с руководителем хирургического отделения в таком тоне?

Я не мог остановиться, продолжал по инерции, как тело, получившее ускорение.

— Вы хотите, чтобы я подписал это проклятое заявление? Ладно. Хотите сделать меня козлом отпущения? Хорошо, но вы должны мне заплатить. Давайте, заплатите мне миллион, и я подпишу заявление и оставлю это место. Вы думаете, только мне нужен адвокат? Нет — нам нужен адвокат. Если вы не хотите быть вместе со мной, я уйду, используя свои методы. Первым делом я обрадую Фарбштейна и Ховарда, показав им эти документы и дискету, и добавлю, что это вы заложили Сорки. И еще я скажу им, что завтра же утром все провалы Сорки и Манцура будут в Интернете, со всеми цифрами и именами, так что вся Америка узнает, как все выгодами покрывали этих убийц.

Вайнстоун даже не моргнул.

— Марк, успокойся, присядь, я не заставляю тебя подписывать заявление. Тебе нужен адвокат. Они могут уволить тебя по административным причинам, при чем тут Сорки?

Меня разобрал смех, в это время вошел Бахус, по истеричному тону моего смеха он сразу определил, что попал в самое пекло.

Напряжение разрядил Чаудри:

— Интересно, как они будут сокращать штат, если сейчас даются инструкции о найме новых сотрудников? Зачем говорить о найме хирурга-травматолога? Ведь Марк хирург-травматолог. Извините, профессор, вы когда-нибудь просили у них письменные инструкции? Они хотят, чтобы вы занялись увольнением Марка? Потребуйте письменных инструкций.

— Брось, они никогда и ничего не дадут на бумаге, — заметил Бахус, оглянувшись на Раска, в этот момент вошедшего в кабинет, — от своих адвокатов они получили указание не вмешиваться в увольнение Зохара. Им легче сплавить это на вас, — сказал он, придвигаясь к Вайнстоуну. — Если бы они хотели сами заняться Зохаром, сделать это можно было уже давно. Они напуганы.

У Раска были свои доводы:

— Доктор Вайнстоун, вы адмирал флота, вы послали нас на битву, сейчас сражение в разгаре и мы несем тяжелые потери. Неужели вы оставите своих матросов? Вы обязаны поговорить с хорошим адвокатом по найму, потому что никто не собирается мириться с этим.

Вайнстоун среагировал быстро:

— Я предлагал Марку телефон адвоката…

— Но это ваша проблема! Вы ищете адвоката и вы платите! Вы не можете свалить все это на меня!

Вайнстоун пожал плечами, посмотрел на часы и вышел из кабинета, он торопился еще на одно совещание. После его ухода мы долго молчали, у всех остался неприятный осадок от разговора. Мрачный результат долгих дипломатических переговоров парил среди нас, как загрязненный воздух.

Чаудри наконец разорвал тишину:

— Марк, на него очень сильно давят, им нужна твоя голова. Я не думаю, что он хочет этого, но и сопротивляться уже не может.

— Позволяя мне уйти, он сам себе копает могилу, и очень скоро…

— Он знает это, — продолжил было Чаудри. — Кстати, Фарбштейн распускает слухи, что ты расист.

— Что?

— Он говорит, что ты ненавидишь черных, а его жена на одной из вечеринок случайно услышала твои расистские комментарии.

— Ну это же смешно, кто его жена?

— Третья жена, и она из Сенегала. Марк, большого значения это не имеет, еще одно подтверждение, что Фарбштейн против тебя, и он использует все, чтобы тебя скомпрометировать. Можешь назвать это грязными методами, если хочешь.

Мы поговорили еще пару минут, и они ушли по своим делам. Я решил позвонить Кардуччи, надо было действовать.

— Вайнстоун с вами в одной лодке, — заверил он меня после моего детального рассказа. — Он вас не бросит. В течение четырех недель Сорки, возможно, будет приглашен на слушания, как вы знаете, эксперты практически разобрались с его случаями. Слушания могут длиться до года, ро исход почти всегда не в пользу обвиняемого врача. Марк, закон на вашей стороне, вы все сделали правильно, согласно закону… Вы все еще хотите работать там?

Это был хороший вопрос, и у меня не было ответа.

Ночью мне не спалось… Я много раз прокрутил сложившуюся ситуацию в свете последних событий, отправил письма нескольким моим друзьям по всему миру. Послания я завершал одним и тем же вопросом: «Кто есть Вайнстоун? Он — Черчилль, Чемберлен или просто старый уставший еврей?» Двадцатью минутами позже пришел ответ от моего друга Дэниела: «Мне кажется, Вайнстоун вступил в эру исторических событий, все из которых имеют счастье быть связанными с тобой. Марк, ты забыл одну старую истину: близость рождает презрение. Мало ли кто издалека кажется гигантом, а если подойдешь поближе, то вдруг обнаружишь, что у него воняет изо рта и он недостаточно часто меняет нижнее белье. Будь более терпимым. Ты хочешь, чтобы Вайнстоун вел войну. Он не Наполеон, он вымотался. У него своя биография, и он сделал замечательную карьеру. Он поступил с тобой как умный человек, и хотя он не тот, с кем бы ты хотел оказаться на одной стороне улицы темной ночью, он честен. Отлично владеет дипломатическим искусством и сильный политик. Да, может быть, он стареет и ему необходимо сейчас сделать резкий рывок для окончания карьеры. Пока у тебя не будет лучшего варианта, ты связан с ним. Он не тот боец, какого ты хотел бы видеть, но ты ему нравишься, поверь мне, ты можешь использовать его таким, какой он есть».

Мы отсосали все каловые массы и гной из живота и в последний раз проверили кишечный анастомоз. Выглядит неплохо. Ничего не забыли?

— Барб, прикроем анастомоз сальником, хорошо? Видишь, свободно подтягивается.

— Доктор Зохар, почему вы не хотите уйти? Я могу закрыть живот сама, Сорки доверяет мне, — глаза Барбары над маской улыбнулись мне.

— Барб, он не только доверяет тебе, он хочет тебя!

Я снял грязный халат и перчатки и вышел из операционной, бросил халат на кучу голубых щеток и направился в офис.

Немного спустя, когда я читал «Нью-Йорк Репорт», в дверях показался Чаудри.

— Что делаешь? — предупредительно поинтересовался он. — У тебя нет пациентов?

— Ты видел это? — я указал на одну из страниц газеты. — Гинеколог вырезал свои инициалы на коже пациентки. Должно быть, сумасшедший, какое-нибудь психопатическое расстройство.

— Покажи мне, — он схватил газету. — Репортер… Ага, Джейн, твоя подруга, да? Когда она собирается написать про нас?

— Еще слишком рано, Салман, дай время ОНПМД закончить свою работу. Смотри, уполномоченный по охране здоровья приостановил лицензию этого гинеколога и оштрафовал госпиталь Маунт-Сион.

— Отлично, это должно напугать Ховарда и Фарбштейна. Марк, вчера вечером, когда мы вместе с Джейкобсом сидели в предоперационной, вошел Сорки. Он начал донимать Джейкобса, интересуясь, оставит ли его Вайнстоун на третий год. Я сказал Джейкобсу, что его скорее всего оставят. Потом я намекнул Сорки, что его двоюродного брата тоже могли бы оставить, если бы тот принял предложение Вайнстоуна вместо того, чтобы отклонять его. Когда я сказал это, Сорки закричал: «Мой брат лучше, чем Джейкобс! Чаудри, почему ты стал марионеткой Вайнстоуна? Я был твоим учителем, я покупал тебе книги, приглашал к себе домой!»

Я сказал ему, что книги все еще у меня, и поскольку я больше не являюсь его резидентом, то могу сказать, как он был неправ. Это все спровоцировало длинный монолог Сорки, в его речи было много желчи. Он наговорил много всего: «Чертов Ховард, тупой Фарбштейн. Я говорил им уволить Вайнстоуна и Зохара, но они побоялись трогать Вайнстоуна, потому что не хотят потерять резидентуру. Они не решились уволить Зохара, потому что не хотят попасть на страницы „Нью-Йорк Репорт“. Отлично, завтра за обедом я скажу Ховарду, что семьдесят пять процентов врачей в госпитале перестанут принимать пациентов».

Я ответил ему, что он опять ошибается, и персонал не с ним, они просто запуганы его дружком Сусманом. Сорки взорвался, выдав что-то вроде: «Сусман — мой лучший друг! А Ховард и Фарбштейн ходили к Кардуччи! Они сказали ему, что я лучший хирург госпиталя, что я оперировал их самих и их жен».

— Ты шутишь, — сказал я, застыв. — Они ходили к Кардуччи, чтобы так рьяно поддержать этого психопата?

Чаудри меня не слышал, он пытался вспомнить все детали:

— Я сказал ему, что не надо быть таким самоуверенным, сейчас не время избавляться от кого-либо, лучше тратить силы на то, чтобы защитить себя. Но он продолжал кричать: «Зохар, Зохар… Почему вы поддерживаете его? Вайнстоун давно бы от него избавился, но Зохар знает всю его подноготную. Вайнстоун боится его трогать».

— Возможно, это и правда, — подтвердил я. Чаудри вспомнил:

— Я у него спросил: «Доктор Сорки, что вы такого знаете о Ховарде, если он всегда так вас защищает?»

— Салман, это хорошо, что ты можешь ему противостоять. Кстати, ты видел последний выпуск «Палса»? — Я протянул ему информационное письмо по здравоохранению Нью-Йорка. — Видишь, сколько они зарабатывают?

Основная зарплата Ховарда шестьсот сорок четыре тысячи двести два доллара, а Фарбштейна — триста тридцать семь тысяч двадцать два доллара! И это только основные выплаты, прибавь сюда премии, дополнительные выплаты, выплаты по контрактам, левые деньги, взятки. Неудивительно, что Ховард и Фарбштейн так борются за Сорки. Зачем нарушать баланс? Жизнь ведь так хороша.

В дверях появилась Tea, новый секретарь Вайнстоуна.

— Доктор Зохар, босс хочет вас видеть прямо сейчас, он не в лучшем настроении, только что вернулся со встречи с Фарбштейном.

— Салман, пойдем со мной, возможно, мне понадобится свидетель.

Чаудри последовал за мной в офис Вайнстоуна.

Вайнстоун выглядел строгим, сидя за своим большим столом. Его красная шея, казалось, вот-вот будет удушена тесным воротничком белой рубашки.

— Отлично выглядите сегодня! — проговорил я, стараясь казаться спокойным.

Вайнстоун взял со стола какой-то документ и сказал:

— Это очень серьезно. Позвольте мне зачитать вам кое-что из заявления, полученного от Фарбштейна несколько минут назад. Из первого параграфа: «Мы поставили своей целью создать травмоцентр… призываем вас принять согласованные временные усилия по найму хирургической бригады для выполнения данной программы…» — Вайнстоун читал вялым, лишенным эмоций голосом: — Второй параграф: «Как уже говорилось, мы серьезно озабочены текущим экономическим статусом Парк-госпиталя и считаем необходимым начать сокращение штата для уменьшения расходов. Сокращение административных и неадминистративных должностей уже выполнено. К сожалению, мы вынуждены признать, что врачебные ставки также будут сокращены… и что контракт доктора Зохара заканчивается 1 июля 2000года. Следующее сокращение врачебного штата планируется в госпитале этим летом. Просьба информировать доктора Зохара об окончании его контракта 1 июля 2000 года. Я готов встретиться с вами и доктором Зохаром для обсуждения данного вопроса».

Вайнстоун положил письмо и посмотрел на меня. Думаю, он ждал, что я взорвусь, но в этот раз я решил сдерживаться, лишь пару раз глубоко вздохнул, наблюдая за эффектом.

Наконец я заговорил:

— Отличное письмо. Я ожидал этого — тупой Фарбштейн копает себе могилу.

Вайнстоун не разделял моего оптимизма.

— Я советовал тебе подписать заявление. Если бы ты сделал это, у нас было бы время для передышки, по крайней мере до конца года. Ты не последовал моему совету.

Я подумал, что у меня осталось только три месяца, да, кажется, я просчитался, мне просто не верилось, что они посмеют меня уволить. А что же Вайнстоун? Он играет в свою игру, пытаясь спасти собственную задницу? Надо искать новую работу. Что скажет Хейди? Мы должны быть осторожными в своих тратах.

Что ж, надо идти, я поднялся.

— Итак, они меня увольняют. Что еще? Через три месяца меня здесь не будет. Неужели вы думаете, что это решит проблему? Вы думаете, это спасет Сорки? Вы думаете, что в конце концов это спасет вашего вице-президента?

Мой голос слегка дрожал.

— Марк, Марк, — сказал Вайнстоун своим спокойным тоном. — Сядь, пожалуйста. В таких местах человек считается уволенным лишь в тот момент, когда его нет на работе на следующий день после окончания контракта. До этого точку ставить рано. Ты знаешь, что я не позволю этому случиться. Но ты должен успокоиться и помочь мне бороться с ними. Нашей главной целью станет обновление департамента. Нам нужен новый сосудистый хирург на место Илкади, надо развивать эндоваскулярную хирургию. Твой друг Мортон из Детройта идеально подошел бы, и я хочу, чтобы ты продолжал работать с ним.

Теперь Ховард хочет сформировать отделение травматологии, и мы должны собрать для него штат. Необходим состоявшийся дипломированный хирург-травматолог. Как ты считаешь, твой друг из Далласа Дэниел подошел бы для этих целей? Марк, наша первостепенная задача — создать сильный департамент. Участвуя в этом, ты поможешь себе.

Чаудри настороженно слушал, я не двигался и молчал.

— Давайте продолжать работать, как будто ничего не случилось, — настаивал Вайнстоун. — Марк, ты никуда не уходишь, остаешься с нами. Согласись, что прием на работу твоих друзей хорош как для тебя, так и для всех нас. Это увеличит наши силы, они будут бороться вместе с нами.

В коридоре я переглянулся с Чаудри.

— Насколько тупым он меня считает? Он ждет, что я найду прекрасную замену самому себе. Хорошо, я найду.

Отделение Фарбштейна занимает целое крыло на восьмом этаже. Я пришел туда без приглашения в восемь часов утра до приезда трех его секретарей. Фарбштейн сидел за своим большим столом, перед ним лежала «Нью-Йорк Репорт», открытая на страницах городской жизни. Он пил кофе, держа в руке телефонную трубку.

— Доброе утро, доктор Фарбштейн.

Он взглянул на меня, выражение его лица нисколько не изменилось, как будто я только и делаю, что захожу к нему. С чашкой в руке он прошел в комнату секретаря: «Кофе здесь, новый, колумбийский. Наливайте, пожалуйста. Я приду к вам, как только закончу говорить по телефону».

Я налил себе кофе и вернулся в кабинет Фарбштейна. Он был в четыре раза больше, чем кабинет Вайнстоуна. В окнах открывалась панорама Южного Манхэттена и Бруклина, купающихся в лучах утреннего солнца. Через несколько недель придет весна. Я пригляделся к фотографиям на стене: Фарбштейн на своей яхте в шортах и бейсбольной кепке, Фарбштейн в смокинге на каком-то мероприятии с Сорки, Манцуром и Ховардом. На фото покойного великого бруклинского рабби Менахема была надпись: «Доктору Альберту Фарбштейну за его содействие благополучию нашего общества, пусть Господь благословит его». На книжной полке Фарбштейна учебник по медицине Харрисона, Фишмановские легочные болезни и расстройства, болезни сердца Хэрста и несколько немедицинских книг. Наверное, Фарбштейн много читает.

— Доктор Зохар, — Фарбштейн прервал мои мысли и предложил мне кресло рядом со своим. — Как кофе?

— Отлично, как всегда, — ответил я и сделал маленький глоток темного напитка.

— Чем обязан?

«Вот ублюдок, ты точно знаешь, зачем я здесь». Я достал копию его заявления.

— Доктор Вайнстоун показал мне это заявление, и у меня появилось несколько вопросов. Для начала объясните, пожалуйста, почему вы меня увольняете?

— Да, Марк, мы проводим реорганизацию госпиталя, набираем ассистентов врачей, нескольких человек мы решили уволить, в том числе и вас.

Я сделал усилие, чтобы остаться спокойным:

— Хорошо, я понимаю, но почему именно меня? Что я делал неправильно?

— Ничего. Вы видели ваш контракт? Мы имеем право уволить вас без каких-либо причин на это, контракт не заключают на всю жизнь, люди приходят и уходят…

— Да, я понимаю.

Вот черт! Он будет увиливать и уходить от ответа до тех пор, пока мне это не надоест.

— Но почему вы выбрали меня? Именно меня? Почему не Раска или Бахуса? Вы сокращаете штат. Почему вы решили уволить меня?

Фарбштейн сохранял спокойствие, но мне показалось, что я ему уже надоел.

— Мы так решили, нам нужны ассистенты врачей, и у нас не хватает средств.

— Доктор Фарбштейн, — не выдержал я, устав от этого бреда, — перестаньте прикрываться пустыми словами и обсудите со мной этот вопрос начистоту. По правилам вы должны были оповестить председателя хирургии об увольнении и дать ему вoзможнocть решать, кто это должен быть. Но вы выбрали меня, и всем ясно, что это месть.

Фарбштейн отвел глаза.

— Никакой мести, обычное административное решение, мы решили, что вы нам больше не нужны. Мы попытались объяснить это доктору Вайнстоуну, он не понял…

— Вайнстоун не глуп, вы хотели, чтобы он уволил меня, а я бы подал на него в суд.

— Не понимаю, о чем вы говорите…

— Хорошо, посмотрим на первый параграф вашего заявления. Тяжеловато написано… Здесь говорится, что доктор Вайнстоун должен сформировать травматологическое отделение. Насколько мне известно, только я квалифицированный хирург-травматолог в нашем госпитале. Ищете хирургов-травматологов и увольняете меня. Это шутка?

— Да, нам нужен травмоцентр, нам нужны ассистенты врачей.

Я начал громко смеяться, мне нужен был этот смех.

— Хороший ответ! Я должен его записать.

До слез смеяться повода не было, но я усиленно протирал глаза, сначала левый, потом правый. У меня была возможность подумать, как вести разговор дальше.

— Простите, доктор Фарбштейн, но если у вас будет травматологическое отделение, вам нужны заведующий отделением и несколько хирургов-травматологов. А вы увольняете единственного хирурга-травматолога! Объясните мне причину.

— Послушайте, мы решили, что нам не нужны такие специалисты, как вы. Мы не считаем вас хирургом-травматологом, загляните в свой контракт.

Я вскочил на ноги и заговорил громче:

— Это обычная месть, и она будет рассматриваться в суде.

— Суд? Кто говорит о суде?

— Я говорю о нем. Вы разрушаете госпиталь. По непонятным причинам вы слушаетесь Сорки, которого я считаю главным виновником всех этих безобразий. Вы увольняете меня в тот момент, когда комиссия расследует его деятельность в госпитале. Хоть вы и считаете меня пустозвоном, подумайте о последствиях суда.

Фарбштейн пытался сделать глоток из пустой чашки, он тянул время, чтобы подумать.

— Я ничего об этом не знаю. Мы увольняем вас, а нанимать будем новых людей. Мы предлагали вам работать до января 2001 года при условии, что вы подпишете заявление об уходе, вы не согласились, поэтому…

— Я пришел к вам, чтобы уладить все недоразумения, но вы прикрываетесь пустыми словами. В следующий раз, доктор Фарбштейн, мы встретимся в другом месте, я обещаю вам это. Всего хорошего.

Что дальше? Вайнстоун колеблется. Какие у него планы в отношении Манцура? ОНПМД медлит. Ховард и Фарбштейн на поводу у Сорки. Мне действительно нужен сейчас адвокат, хотя бы для того, чтобы обсудить выплаты. Пойти к газетчикам? Только в крайнем случае.

Я посмотрел на портрет отца на стене. Отец держал в руке сигарету, прикрыв один глаз, вероятно, из-за дыма, другим он смотрел на меня. Что бы он предпринял на моем месте? К сожалению, этого уже не узнать. В конечном итоге я выиграю. То, что сейчас происходит с Манцуром и Сорки, предначертано судьбой с первого дня, когда мы встретились. Фарбштейн неуязвим, все, что он хочет, это сохранить свой большой офис и яхту. У Вайнстоуна сложилось обо мне неправильное мнение, он напрасно считает меня маленькой собачкой, которая будет кусать их только по его приказу. Я понял, что выиграю, внутри или за пределами госпиталя, неважно…

Доктор Фарбштейн вручил мне уведомление лишь несколько дней назад. Он вошел в мой кабинет и коротко сказал: «Доктор Зохар, в соответствии с правилами я должен вручить вам заключительное письмо за девяносто дней до увольнения».

Ничего нового для меня в письме не было: «Мы уведомляем вас, что отделение хирургии находится в процессе реконструкции. В связи с предполагаемыми изменениями этим письмом мы информируем вас, что ваша окладная ставка работающего хирурга заканчивается 1 июля 2000 года. Предварительно это решение было обсуждено с доктором Лоренсом Вайнстоуном, председателем хирургического отделения.

Искренне ваш, Альберт Фарбштейн, вице-председатель по медицинским делам».

— Спасибо, доктор Фарбштейн. — Я тоже был короток. Сейчас он пойдет в кабинет Вайнстоуна передать ему копию письма.

Позже я встретил Вайнстоуна в библиотеке с копией в руках.

— Явно адвокаты госпиталя написали это, чтобы зафиксировать мою осведомленность и мое согласие. Меня не устраивает такой поворот, но в то же время я не буду торопиться поступать необдуманно. Мне не хочется давать им повод, чтобы и меня уволили. Буду искать легальное решение, даже если это будет стоить мне денег.

— У меня в пятницу назначена встреча с адвокатом, крупная «акула», тот самый, что победил вас в деле Садкамар. Вайнстоун вздрогнул.

— Это хороший выбор, Ротман опытный адвокат, но ты должен очень тщательно подумать, что будешь говорить ему. Я не советую рассказывать, что это ты сдал Сорки комиссии…

— Я собираюсь рассказать ему все, и кстати, разве только я выдал Сорки? Это сделали мы.

— Хорошо, хорошо, — быстро ответил Вайнстоун, — я не отрицаю этого. Но ты же помнишь, как в подкомитете Медицинского правления у тебя спросили, кто сообщил о Сорки, и ты сказал, что не знаешь. Протокол того собрания существует. Адвокаты госпиталя покажут его на суде и уличат тебя во лжи.

— Да ладно, доктор Вайнстоун, целью подкомитета было побеспокоить подозреваемых. Меня не волнует, что они там скажут, я собираюсь рассказать адвокатам всю правду, а если надо, то и газетчикам…

— Это будет твоей серьезной ошибкой.

— Доктор Вайнстоун, на этой сцене я остался один, мне идти к адвокату и мне платить. Я предлагал встретиться с адвокатом вместе с вами. Теперь же я один, и что я буду говорить, и как буду говорить — моя проблема, я не хочу больше обсуждать ее с вами.

Чаудри вошел в библиотеку, видно было, что у него есть новости.

— Майкл Ховард остановил меня сегодня в коридоре испросил, ищет ли Зохар новую работу. Я сказал ему, что у тебя на это не было времени и скорее всего ты доставишь много проблем администрации госпиталя. Я просил его, чтобы тебя оставили еще на один год, пока ты не найдешь работу. Знаешь, что он мне ответил? Его, видишь ли, не волнуют всякие недовольные работники и ему без разницы, пойдешь ли ты к журналистам или нет. В любом случае скандал забудется месяцев через шесть, а тебя никакой госпиталь в городе не возьмет теперь на работу.

Вайнстоун не удивился словам Чаудри.

— Что же, надо менять стратегию, Сорки перестал быть нашим главным врагом. Он, конечно, ненормальный и опасен, но сейчас наши враги — Фарбштейн и Ховард, мы должны сосредоточиться на них.

Выйдя со мной из библиотеки, Чаудри сказал:

— Вайнстоун много болтает, он повторяется, строит большие планы, но ничего не делает. Теперь у тебя своя война, иди и встречайся с «акулой»…

Апрель — май 2000 года

В Нью-Йорк пришла весна, теплое дыхание уличного воздуха напомнило мне об этом, когда я вышел из метро. Оставалось еще время до моей встречи с адвокатом, и я оглядывался вокруг, думая чем бы заняться. На другой стороне улицы я увидел магазин сигар Ната Шермана и не смог устоять: купил себе три сигары «Данхилл» среднего размера, сделанные в Доминиканской Республике. Долго ли еще сохранится глупый бойкот кубинских сигар? Купив бумажный стаканчик кофе в близлежащем Старбаке, я забрел в Парк-Брайен, где устроился на пустующей скамье, освещенной ранним солнцем. На деревьях свежие почки, пройдет еще несколько недель и все зазеленеет. После глотка горячего кофе я зажег сигару и стал смотреть на завитки синего дыма, легко струящиеся надо мной.

Как начать разговор с адвокатом? Рассказать ему всю историю с первого дня или сконцентрироваться на недавних событиях? Билл Ротман уже сталкивался с нашим госпиталем и знал вовлеченных лиц. Он выиграл несколько миллионов для доктора Садкамар, предъявившей иск Вайнстоуну и госпиталю с обвинением в расовой дискриминации. Чаудри твердил мне:

— Ты должен видеть Ротмана. Он «акула»!

По рассказу Чаудри, Ротман очень умело настроил бруклинских присяжных против Вайнстоуна и его команды, представив их как бесполезных и невежественных хирургов-педагогов, преследующих талантливых индийских иммигрантов.

— Иди к Ротману, — советовал мне Чаудри. — Видел бы ты его в суде во время экзекуции Раска, он сверлил лицо Раска одним глазом, другого у него нет, и спрашивал: «Доктор Раск, скажите нам, сколько раз вы делали попытку сдать лицензионные экзамены?» Я никогда не видел Раска таким взволнованным.

Открыв портфель, я начал рыться в документах, пытаясь собраться с мыслями.

Я пересек Пятую авеню напротив общественной библиотеки и вошел в высокое административное здание. Лифт доставил меня на пятьдесят седьмой этаж прямо в юридическую фирму Ротмана и Эпштейна. Вежливая секретарша провела меня в просторную комнату для встреч.

— Что-нибудь выпьете, доктор? Кофе, чай, воду? Я показал ей свой стаканчик с кофе из Старбака:

— Благодарю, у меня еще осталось несколько глотков. Она улыбнулась.

— Господин Ротман находится на полпути из суда, его помощники придут через минуту.

Я подошел к окнам. Какая панорама! Отсюда можно было наблюдать за тремя аэропортами Нью-Йорка. На столе лежала брошюра, на задней стороне обложки я прочитал: «Билл Ротман практикует с 1970 года, имеет степени от Колледжа Корнелла, юридического факультета Университета Вашингтона и Кембриджского университета (Англия), куда он был приглашен. Специализируется на коммерческих тяжбах, на разрешении споров и антимонопольном законодательстве. Билл Ротман хорошо ориентируется в процедурных вопросах и преподает на курсах повышения квалификации. Он директор гражданской программы правовой помощи обездоленным в западных округах Нью-Джерси».

Обучение в Кембридже и деятельность pro bono, на общественное благо, впечатляли.

Подошли две сотрудницы: чернокожая женщина лет тридцати и белая помоложе. Они представились, пожали мне руку и уселись на противоположной стороне длинного стола, достав чистые блокноты.

— Господин Ротман дал нам указание выслушать вашу историю, — начала одна из них.

Я не успел заговорить, как прибыл Ротман. Ему было примерно пятьдесят лет, худощавый, острое лицо с темным пытливым единственным глазом и мясистым носом. Правый глаз покрыт большой черной повязкой а ля Моше Даян. Что это, ранение? Мы поздоровались.

— Доктор Зохар, я обязан предупредить вас, наша юридическая фирма в настоящее время продолжает разбирательство дела доктора Садкамар о дискриминации, которой она подверглась в вашем госпитале, поэтому все, что вы будете здесь говорить, может быть использовано нами и в ее деле. Добавлю еще, что доктор Вайнстоун не любит меня. Знаете, меня никто не любит после моих перекрестных допросов.

Сухое покашливание, похожее на хихиканье. Мне понравилась его искренность.

— С этим проблем не будет.

Три часа беседы прошли легко; поскольку Ротман знал основных героев моего рассказа, он часто прерывал меня, задавая много вопросов и листая документы. Когда я закончил, Ротман сказал:

— Доктор Зохар, наша фирма хорошо осведомлена о коррупции, аморальности и грязи в нью-йоркских госпиталях подобного типа. Ваш Парк-госпиталь, пожалуй, один из худших. В этом трудно разобраться, хаос и интриги настолько запутаны, что диву даешься. Ховард и Фарбштейн — это преступники, которые злоупотребляют полномочиями и крадут федеральные фонды, они должны быть за решеткой. Но давайте сконцентрируемся на ваших неотложных делах. Какой цели вы сейчас хотите достичь? — И сам же ответил на свой вопрос: — В первую очередь, нужно сохранить вашу работу, пока вы сами не решите уйти. Если последнее невозможно, следует принять меры к получению компенсации, достаточной для оплаты образования в колледже ваших сыновей.

— А как же месть? Мой реванш?

Я спросил и сразу же пожалел о сказанном. Но меня можно было понять, после многих лет унижений я ничем не отличался от себе подобных. Как зверь, выпущенный из клетки, я был готов уничтожить своих обидчиков.

Единственный глаз Ротмана смотрел на меня неодобрительно.

— Месть? Таким термином мы не пользуемся. Мы занимаемся юридическим бизнесом завершения споров, месть — деструктивный термин, которого нет в нашем лексиконе.

— Разумеется, — произнес я с недоверием.

Что бы он ни говорил, это слово сидело в каждом из его клиентов, как и во мне, и он знал это так же, как я. Ротман продолжил:

— Я потрясен, что с вами, опытным хирургом, заключен такой контракт. Это что, рабство? Так или иначе, я вижу здесь две потенциальные юрисдикции, которые мы будем исследовать. Это дутый устав, который обычно предоставляется государственным служащим. И хотя вы не государственный служащий, правительство штата и федеральное правительство обеспечивают защиту пациентов, которым вредят доктора, чью деятельность вы вскрываете для всеобщего обозрения. Таким образом, здесь есть некоторые возможности.

Он повернулся к помощнице.

— Клара, пожалуйста, найдите для нас устав.

Он уставился в окно, хлопнул ладонью по столу и хмыкнул.

— Между прочим, в федеральном суде проигравшая сторона платит также и за издержки другой стороны…

— А какую другую юрисдикцию вы имели в виду? — спросил я.

— Проблему национальной дискриминации. Вы иностранец? Вы же еврей, правда?

— Да, но по крайней мере одна треть населения в этом городе евреи, как можно это использовать?

Ротман посмотрел на меня с сочувствием, от которого мне стало немного не по себе.

— Доктор Зохар, среди ваших врагов много мусульман, правда? Я держу пари, что если бы вы были одним из них, они приветствовали бы вас с распростертыми объятиями.

Клара вернулась с ксерокопиями, Ротман быстро схватил их.

— Ага, вот это… Спасибо, Клара. Он начал читать:

— Ответный иск предпринимателей, запрещения…Смотрите-ка, какая куча идиотов управляет вашим госпиталем! Раздел два… Запрещены карательные меры в следующих случаях… В случаях раскрытия или угрозы раскрытия перед инспектором или политическими деятелями практики нанимателя, нарушающей закон и представляющей угрозу для здравоохранения и общественной безопасности… Ваши приятели Сорки и Манцур гробят пациентов и выставляют счет «Медикэр», так? Вы сообщили об этом — поэтому вы защищены! — Ротман опустил документ с выражением презрения на лице. — А разве они не консультировались со своей армией адвокатов перед вашим увольнением? Их адвокаты — куча недоумков, — он улыбнулся своим помощницам, — мы убедились в этом на примере истории Садкамар.

— Что же делать дальше? — спросил я.

— Моя команда исследует тему до конца. Мы составим проект письма вашим клоунам, где будет обрисована неизбежность иска против госпиталя и судебного процесса. Это вынудит их отменить ваше увольнение.

— Сколько это будет стоить?

— Ничего, — ответил он с улыбкой. — Мы не уподобляемся тем докторам, которые запрашивают деньги вперед. Серьезно, если вы отказываетесь от наших услуг, сегодняшняя консультация бесплатна. Если продолжаете сотрудничество с нами, мы будем просить о начальном авансовом платеже в пять тысяч долларов.

Для меня это звучало как «деньги вперед!».

— Я стою четыреста долларов в час, мои партнеры стоят меньше, и еще есть отдельная плата за исследования и время, потраченное на них адвокатами. Все зависит от необходимого объема работы, мы пошлем вам детали с контрактом.

Я понял, что сюда уйдут все мои деньги.

— Скажите, сколько это будет стоить мне, чтобы предъявить иск им?

— Наши счета всегда одинаковы — и за час, и за работу. Мы не работаем на основе отдельных случаев, если только именно это вы имеете в виду… Другие делают, мы — нет. — «Он думает, что я богатый хирург. История Садкамар должна была разрабатываться на принципе отдельных случаев. Как же еще — она заплатила ему более миллиона долларов… Доступ к юриспруденции дорог».

Я встал.

— Хорошо, я хочу, чтобы вы представляли меня, отправлю по почте подтверждение.

— Доктор Зохар, — вспомнил он, — даже не думайте ни о каком контакте с прессой, пока будут идти переговоры с госпиталем. Вы не станете вести переговоры с человеком и стрелять в него одновременно.

«Он прав, конечно, но угроза пристрелить кого-нибудь наверняка поможет успешным переговорам». Когда он протянул мне руку, я указал на его глаз:

— Откуда это у вас? Несчастный случай?

— Несчастный случай в детстве, — ответил он неохотно. Я представил себе, каково ребенку расти без глаза.

Теперь я разгадал причину искорки сострадания в его грустном взгляде.

Днем я заметил, что Манцур чем-то озабочен, он был бледен, небрит, даже не заметил меня. Чуть позже я узнал почему. После операции по поводу бессимптомного каротидного стеноза, уже в послеоперационной палате у пациента развился тромбоз, завершившийся афазией.

Манцур превратился в старика, которому нельзя оперировать. Бедствие следовало за бедствием. Чем же он отличается от доктора Харольда Шипмана — британского сельского врача, киллера пожилых женщин? Или от печально известного Майкла Сванго — красивого доктора со Среднего Запада, прославившегося отравлением пациентов? Некоторые из наших резидентов называли Манцура за глаза «доктор Кеворкян». Но Кеворкян делал то, что делал, не без сострадания к умирающим пациентам. Манцур определенно не Кеворкян. Вайнстоун должен был давно остановить его. Однако он продолжает не замечать бесконечной цепи ужасных ошибок Манцура.

Сегодня, глядя на обрюзгшее лицо Падрино, я не чувствовал антипатии к нему. Похоже, именно так теряется ненависть к побежденному врагу? Но побежден ли он? Время звонить доктору Кардуччи!

— Доктор Кардуччи, наш друг Манцур продолжает ликвидировать по человеку в неделю, если не больше. На прошлой неделе он иссек геморрой у пациента со смертельным кровотечением из верхних отделов толстой кишки. Две недели назад он в течение двух дней тянул с операцией при огромной расслаивающейся аневризме. У парня была мучительная боль в пояснице, но Манцур решил записать его на очередь. Пациент не дождался, его аневризма разорвалась… и он умер. Доктор Кардуччи, вы меня слушаете?

— Да, Марк, я слушаю.

— Вам этого мало? Три недели назад он начал селективное шунтирование при запущенном напряженном асците, желтухе на фоне цирроза — пациент не смог пережить даже анестезию.

— Что я могу сказать? Марк, многое я не могу обсуждать с вами, я не имею права поделиться с вами внутренней информацией, дело расследуется.

— Доктор Кардуччи, я звоню не для того, чтобы задавать вопросы, просто хочу напомнить, что прошел почти год, как мы уведомляли вас о его бесконечных ошибках, но и сегодня резня продолжается. Мы не можем сидеть и наблюдать за этим. Манцур не владеет собой, он ничего не понимает, его надо остановить.

Голос Кардуччи смягчился:

— Марк, сообщения от внешних рецензентов о Манцуре поступили. Завтра у нас будет встреча и мы решим — продолжать ли слушания.

— Слишком долго. И что дальше? Вы хотите, чтобы мы обратились в Олбани, к специальному уполномоченному по здравоохранению?

— Нет, — резко отказался Кардуччи. — Она направит вас ко мне, скажет вам, что это дело рассматривается у нас.

— Почему вы не приостановите его лицензию немедленно?

Мои нервы были на пределе, я был готов обвинить ОНПМД в том, что они виновны в манцуровских действиях.

— Многие случаи вызывают сомнения, пациенты были стары и очень больны. Это ведь не операция на непораженной стороне мозга…

— Послушайте, доктор Кардуччи, вы хотите сказать, что плановое бедренно-подколенное шунтирование у ребенка с гепатитом С — это не чистое убийство? Как быть с его профессиональной полноценностью, если девяносто процентов случаев на М&М конференциях его?

— Ваш друг Вайнстоун должен остановить его, он председатель, но вместо этого он защищает его.

— Вайнстоун ничего не может сделать, он подвергается обструкции со стороны Сорки. Доктор Кардуччи, вы давно работаете в этой области. Что ждет Манцура и Сорки, как вы думаете?

— Они оба потеряют лицензии, дайте мне еще шесть месяцев.

— Это вы говорили мне год назад. Вы знаете, что я уволен?

После недолгого молчания:

— Нет, кто это сделал?

— Ховард и Фарбштейн, они слушаются Сорки. Снова молчание.

— Подождите еще немного, хорошо? Я попробую. Шесть месяцев. Согласно печальному графику Манцура «по пациенту в неделю» число убитых им может существенно возрасти. Еще двадцать четыре смертельных исхода могут произойти из-за нерешительности ОНПМД. Мне оставалось только надеяться на более быстрое развитие событий.

В тот момент, когда я переодевался после операции, в мой кабинет ворвался Вайнстоун, я слышал, что он уходил на встречу с Ховардом. Он не обращал внимания на то, что я был в одних трусах, и развалился в одном из моих кресел.

— Марк, они отступают, завтра утром ты получишь письмо от Фарбштейна об отмене твоей отставки.

Мне показалось, что он даже растроган, это было длинное сражение и для него.

— Позвольте мне позвонить Хейди, она должна знать. — Ее нет дома, Марк.

Новость не слишком потрясла меня, я знал, что они согнутся или заплатят цену собственной глупости.

— Расскажите, как это произошло? Я начал одеваться.

— Как я и рассчитывал, мое письмо сыграло решающую роль. Я потратил на это две недели, предварительно получив консультацию юриста. Что я говорил тебе всегда? Думай и жди, поспи спокойно и думай снова. И только тогда действуй. Теперь ты знаешь, что моя дипломатия срабатывает.

Я читал его письмо, он мне показывал его перед отсылкой Фарбштейну:

«Я удивлен и обеспокоен, получив копию вашего письма доктору Зохару об увольнении. Хотя вы предупреждали меня о необходимости сокращения штата хирургического отделения и предлагали доктора Зохара как единственного врача для сокращения, я ясно заявил вам, что не соглашаюсь с этим решением.

Доктор Зохар вносит значительный вклад в работу отделения и как клиницист, и как ученый. Кроме того, доктор Зохар — опытный травматолог и является очевидным кандидатом для работы в недавно запланированном травмоцентре хирургического отделения. В соответствии с моими обязанностями председателя хирургии я должен объяснить доктору Зохару причину его сокращения. У меня нет никаких претензий к его работе, поэтому не имеет смысла выбирать именно его кандидатуру для сокращения. Прошу вас отменить данное одностороннее решение. Я готов обсуждать необходимость уменьшения штата хирургического отделения и передать на рассмотрение адекватный план для достижения этой цели.

Искренне ваш, Лоренс Вайнстоун, профессор и председатель хирургии».

— Достаточно жесткое письмо, я уже говорил вам. Вайнстоун был доволен.

— Сегодня утром Ховард спросил меня, является ли это моей заключительной позицией по твоей проблеме. Я сказал, что да, и пригрозил представить содержание письма в суде, если будет судебный процесс.

— А он предъявит иск вам, — ответил я.

— Ховард назначил Фарбштейна на роль главного участника крестового похода против нас. Я чувствовал, что они придут с поклоном. И не ошибся — час назад они попросили меня подняться в кабинет Ховарда. Фарбштейн тоже был там.

— Представляю, как это выглядело.

— Позволь мне выпить. — Он указал на бутылку «Лебанииз Арак» на моей полке.

Я никогда не видел, чтобы Вайнстоун пил в госпитале. Налив спиртное в чайный стакан, я залил его негазированной минеральной водой, наблюдая как прозрачная жидкость приобретает молочно-белый цвет, вручил ему стакан и поднял бутылку.

— Будем здоровы!

Я выпил глоток из горлышка, чистый вкус был прекрасен. Вайнстоун медленно продолжал пить.

— Я сказал им, что, если они уволят тебя, я вынужден буду рассказать суду целую историю, это, конечно, заинтересует СМИ, а там не останется иного выбора, кроме как отменить твое сокращение.

Вайнстоун рассказал, что Фарбштейн был в некотором смятении, однако убеждал Ховарда не пересматривать дела. Он говорил: «А кто такой Зохар вообще? Он что, известен на всю страну? Почему мы все должны зависеть от него?»

— Но Ховард уже решил, он сказал, что ему не нужны судебные процедуры и СМИ, разнюхивающие все вокруг, он не хочет потратить несколько миллионов на адвокатов. «Будьте реалистом, — посоветовал он Фарбштейну. — Ларри председатель, и он решает с кем работать, это его отделение, а не ваше». После я спросил Фарбштейна, можно ли мне ли я спуститься и сказать тебе, что письмо, отменяющее предыдущее, будет доставлено завтра утром.

— И как он ответил? — не без интереса спросил я.

— Он был бледен, но кивнул… Это путь к победе. Резиденты могут писать много ходатайств в твою защиту, но это у нас не помогает, мое письмо оказалось весьма кстати. Позвони жене и дай ей знать.

Вайнстоун бывал теплым и заботливым, но я видел его холодным и безразличным. Сейчас он был искренне рад, что выручил меня, он знал, Что, спасая меня, он спасал и себя тоже. Я наблюдал, как Вайнстоун попивал из стакана, и представлял Фарбштейна, загнанного в угол.

Август — сентябрь 2000 года

Озеро Алгонквин было окутано густым туманом. Моросило все время, с первого дня нашего приезда на отдых. После ланча я разжег костер на лужайке перед озером и уселся за ноутбук с порцией разбавленного виски. Из кухни спустилась Хейди с кружкой чая в руках.

— Опять пишешь? Я думала, мы в отпуске.

— Я занимаюсь своей книгой. Где же мне писать, в машине по пути в Бруклин?

— Ты можешь писать, сколько хочешь, но кто купит твою книгу? Неужели ты думаешь, что люди захотят читать о бесконечных интригах врачей и о хаосе в госпиталях? Ты действительно веришь, что у обычного человека хватит терпения следить за ходом твоих длинных М&М конференций? Не слишком приятно читать мрачные истории про докторов, режущих старых бруклинцев. Продолжай развлекаться, но я сомневаюсь, что кто-то опубликует твою книгу…

— Хейди, ты знаешь, сколько у нас госпиталей? Тысячи. Есть лучше, есть такие же, а есть даже и хуже, чем наш. И везде есть свои Сорки, Манцуры, Фарбштейны, Ховарды и даже Вайнстоуны. Думаю, что немало и Зохаров, желающих разобраться, но не знающих, как это сделать, чтобы не испачкаться в дерьме. А я считаю, что врачи с удовольствием будут читать мою книгу, ведь люди любят читать про себя. Как ты думаешь? Хейди подкинула полено в огонь.

— Ну а неподготовленный читатель, по-твоему, ему будет это интересно?

— Люди читают Клэнси и им нравится его технический жаргон, им интересно знать про субмарины и радары. Удивительно, но даже Джона Гришама читают, а он без конца размышляет о судебной системе и законодательстве. Так почему же не взглянуть на работу хирурга с оборотной стороны? Не на истории с обычным «хэппи-эндом», а на картинки реальной жизни?

— Не знаю, тебе могут не поверить, если ты будешь так сгущать краски. Никто не захочет и слышать, что наши врачи не самые лучшие в мире. — Она взглянула на небо. — Надеюсь, что солнце все-таки взойдет. На каком месте ты сейчас?

— Я пишу о последних событиях, о нынешней стычке между Вайнстоуном и мной.

Она пододвинула ноутбук и пробежала глазами мои заметки, покачав головой, вернула ноутбук на место и вздохнула.

— Не понимаю, зачем тебе сердить Вайнстоуна? Ты разве не видишь, что он твой единственный друг?

Мы наблюдали, как костер медленно догорает. Я объяснил Хейди ситуацию:

— Думаешь, что я плохой, а он хороший. Он на виду, он капитан, который хочет провести корабль в нейтральные воды и чувствует, что я на его стороне. Я могу быть полезным в устранении Сорки, но потом я могу стать препятствием. Он может приготовить почву для того, чтобы сделать меня козлом отпущения, а позже сказать Ховарду, Фарбштейну и друзьям Сорки: «Знаете, я избавился от Зохара, теперь мы можем начать мирное и плодотворное сосуществование». При этом он, возможно, решит, что спасает меня.

— Что же ты намерен предпринять?

— Ничего, только ждать и наблюдать.

— Я заметила, ты посылал письма Джейн в «Нью-Йорк Репорт».

— Да, мы общаемся, ее интересует медицинская тема, хочет узнать побольше о госпиталях Нью-Йорка — вот я ей и помогаю. Она кое-что знает про Сорки и Манцура, но до тех пор, пока ОНПМД не соберется, она не имеет права писать об этом. Ты знаешь, что такое журналисты, они задают множество вопросов. Посмотрим…

У меня была экстренная консультация в семь двадцать утра, на сестринском посту полно врачей, спешащих на утренние обходы. Многие начали свой трудовой день еще в половину шестого, торопясь из одного госпиталя в другой. Беглый взгляд на больного, пожелание доброго утра, взгляд в историю болезни — пациента обследовать некогда, этим займется резидент. И самое главное — ежедневный дневник. Страховая компания именно это считает первостепенным делом в лечении больного. Не записал — не заработал. Я насмотрелся на находящихся в состоянии постоянного стресса врачей, истерически строчащих страницу за страницей никогда и никем не читаемых историй болезней. Да если кто и взялся бы читать, вряд ли расшифровал бы их каракули. И это современная медицина!

Группа студентов-медиков крутится вокруг поста.

— Как дела, ребята? Не волнуйтесь, все будет нормально!

В ответ слабая улыбка. Не стоит осуждать их за разочарование. Я сделал краткую запись в истории болезни больного. Его «острый» живот вызван увеличенной печенью, он нуждается в диуретиках, а не в операции.

Без пяти восемь я помчался в зал на М&М конференцию. Когда я вошел, заметил, что Махмуд Сорки восседает во втором ряду, позади него сидит нейрохирург Расмуссен, слева — отставной генерал, справа — доктор Лангетти.

По повестке М&М его случай будет третьим, то есть минут через тридцать. «Вздумала старуха помереть сразу же после операции, — возможно, так думает сейчас Сорки. — Ну и что? Она же болела». Его просил оперировать Сусман, он бы отказался, да было слишком поздно. Сорки огляделся вокруг, он не заметил меня, решил, что я не присутствую. Мне показалось, что он вздохнул с облегчением. Ховард зачем-то сказал Сорки, что дружба между Вайнстоуном и мной угасла и я ищу другое место работы.

Собрание началось, председательствовал Бахус. Он слишком быстро пробежался по первому случаю, похоже, он и дальше не собирался вдаваться в детали. Вайнстоун еще не прибыл, возможно, чтобы избежать прямой конфронтации. Сорки подмигнул Расмуссену. «Аллах Акбар», — наверное, твердит он сам себе. «Господь всемогущ». Последние события вновь пробудили в нем любовь к Аллаху. В прошедшую пятницу, говорят, впервые за двадцать пять лет он посетил мечеть. «Аллах поразит этих неверных…» С помощью Аллаха он победит ОНПМД и меня. Из сотен верующих, молившихся в мечети в прошлую пятницу, он был, без сомнения, одним-единственным, кого дома ждала бутылка водки. Аллах принимает всех своих детей.

Я не знаю, что заставило меня сесть прямо позади Сорки. Он наконец заметил меня и, похоже, маскировал нервозность — шутил и смеялся вместе с Расмуссеном. «Что он здесь делает? — вероятно, думает он. — Он же никогда не сидит сзади. Что он задумал?» Я знал, что ему невыносимо чувствовать меня за своей спиной.

Наконец появился Вайнстоун.

Случай Сорки был типичным. Джим Адамс, резидент четвертого года, зачитал все по бумаге:

— Миссис С, восемьдесят один год, поступила с декомпенсированным диабетом, тяжелой сердечно-легочной недостаточностью и аритмией. При поступлении больная была в сопоре.

«Пациентка Сусмана была прикована к постели, умирающая», — прошептал мне в ухо младший резидент.

— На четырнадцатый день госпитализации, — продолжал Адамс монотонным голосом, — в связи с неспособностью пациентки самостоятельно принимать пищу гастроэнтерологической службой ей было назначено наложение чрескожной гастростомы для питания. Процедура была прекращена через семь минут после ее начала из-за семидесятипятипроцентной десатурации и аритмии.

Адамс сделал паузу, так как ждал от Бахуса главного вопроса. Поскольку вопроса не последовало, он продолжил:

— Потребовалась подготовка к открытой гастростомии. Четыре последующих дня пациентке проводилась общая, легочная и сердечная предоперационная подготовка.

— Какая анестезия была применена? — спросил Бахус.

— Эпидуральная. Открытая гастростомия была выполнена без трудностей. Больная была переведена в послеоперационную палату, а затем в общее отделение. Спустя два часа был вызван резидент в связи с отсутствием линий на мониторе. Больную обнаружили в состоянии асистолии и без признаков жизни.

— Каковы были показатели газов артериальной крови до операции? — спросил Бахус, не отрывая глаз от бумаг.

— Сатурация была девяносто пять процентов, рСО2 девяносто два.

Ясно, что у нее была дыхательная недостаточность, когда ее брали на такую плановую и бесполезную процедуру. Посмотрим, кто осмелится что-нибудь сказать.

Мертвая тишина. Бахус оглядел зал.

— Доктор Вайнстоун, ваши замечания? Председатель встал и прокашлялся:

— В целом я не увидел показаний к гастростомии в данном случае. Время для этого было выбрано неправильно. Гастростомия — это, скорее, срочная, а не экстренная операция. Больная была не в лучшей форме. Показатели дыхания были неудовлетворительными. В данной ситуации я бы использовал для кормления альтернативный путь, например назогастральный зонд.

— Еще комментарии? — спросил Бахус. Уверен, он не хотел, чтобы они были.

— Кто-нибудь еще? Доктор Рубинштейн? Отставной Рубинштейн не боялся никого, его слова были понятны всем:

— Зачем было так спешить, почему бы не кормить ее внутривенно или не установить назогастральный зонд для кормления? Решение оперировать было неправильным, гастростомия была не нужна, во всяком случае, данной септической больной с дыхательной недостаточностью.

— Проведение назогастрального зонда было невозможно, у нее был большой язык! — воскликнул Сорки.

Рубинштейн повысил голос:

— Ерунда, если можно провести эндоскоп, можно провести и зонд.

— Доктор Рубинштейн, почему вы не включили свой слуховой аппарат? Я же сказал вам, что зонд провести было нельзя.

Рубинштейн стоял на своем:

— Я не согласен с этим. Сорки оглядел зал.

— Вы можете принимать это или не принимать, но я говорю вам, что несчастной женщине гастростомия была необходима для введения лекарств, антибиотиков и кормления.

— Доктор Сорки, — сказал Рубинштейн, — вы могли установить мягкий маленький зонд с помощью эндоскопа, через него можно кормить и давать антибиотики.

— Три врача-резидента готовили эту больную к операции, а вы говорите нам, что она не была подготовлена. Почему на эту конференцию не пригласили гастроэнтеролога? Он бы сказал вам, что эндоскопия была бы затруднена. А где анестезиолог, давший согласие на операцию?

Все слышали гневные интонации в голосе Сорки. «Неужели он теряет контроль над собой?» Так подумали многие из присутствующих… Я прошел по проходу и поднял руку. Бахус игнорировал меня, бормоча заключительные слова. Я приблизился к Сорки на расстояние в два фута и громко сказал:

— У меня два вопроса к доктору Сорки. Первое, я хочу знать, как питалась больная в течение четырнадцати дней до операции? Я вижу, что ее питание не было пониженным. И второе, доктор Сорки, почему вы любите оперировать больных, которые уже мертвы? В зале наступила настороженная тишина.

— Доктор Зохар, повторите, пожалуйста, последний вопрос, — попросил Бахус.

— Я спросил доктора Сорки, почему он имеет привычку оперировать больных, которые уже мертвы. Мы знаем, что это не первый случай в его практике.

Сорки заорал:

— Я не собираюсь обсуждать это дальше, это была не моя больная, меня попросили сделать гастростомию, и я сделал ее. Чтобы продолжать обсуждение, необходимо присутствие здесь анестезиологов и лечащих врачей!

— Почему вы всегда обвиняете кого-то другого? — громко осведомился я. — Вы хирург, это ваша ответственность, вы не впервые делаете гастростомию умершему пациенту.

Мы стояли так близко друг к другу, что я был готов к драке. Почти пять лет назад мы впервые встретились в этой аудитории, тогда я понял, что повстречался с моим заклятым врагом, моим моральным антиподом, с моей Немезидой. Держу пари, он так же воспринял меня. Сейчас взаимное отвращение достигло предела.

Сорки указал пальцем в мою сторону, а потом покрутил им у виска:

— Он сумасшедший, абсолютно сумасшедший. Подняв обе руки, он дал знак своим друзьям и пошел к выходу.

— Почему вы никогда не вступаете в академическую дискуссию? — заорал я ему вслед. — Я задал вам вопрос, ответьте на него!

Лицо Сорки скривилось от презрения, он усмехнулся: — Жалкий академический преподаватель — вот вы кто. Академик!

В дверях он обернулся и выпалил:

— Не забудьте донести на меня за эту операцию!

— Хорошая мысль, почему бы и нет?

Мне с трудом удалось выровнять дыхание, в конце концов я публично обвинил его в убийстве. Собрание было прервано, объединившись небольшими группками, хирурги обсуждали происходящее, я услышал чей-то голос: «Это возмутительно, такие скандалы недопустимы на М&М конференции».

Вайнстоун покинул аудиторию, не глядя на меня.

Чуть позже я зашел в кабинет Вайнстоуна, там сидели Бахус и Чаудри. Вайнстоун был мрачен, Бахус расстроен. Вайнстоун набросился на меня сразу, как только я вошел.

— Зачем? Зачем ты устроил эту сцену? Это серьезная ошибка!

Я пожал плечами и ответил:

— Скажите, он оперирует покойников или нет? Вот я и спросил его. В чем проблема?

— Нет, нет и нет! — возмутился Вайнстоун. — Это большая проблема, Зохар, я не смогу защищать тебя, если ты будешь продолжать в том же духе, ты не можешь давать волю эмоциям на М&М, ученый не должен так распускаться.

— Доктор Вайнстоун, — выпалил я, — мне нельзя давать волю эмоциям? Председатель не разрешает ученому быть человеком? Простите меня, пожалуйста, но я страдаю тяжелым психическим расстройством, я не могу сдержаться, когда больных убивают чаще, чем раз в неделю.

— Башир, — вздохнул Вайнстоун, — может, ты поговоришь с ним, объяснишь ему все.

Вместо него вмешался Чаудри.

— Марк, частные хирурги в растерянности, забудь сейчас о друзьях Сорки. Я говорю о тех ребятах, которые писали Ховарду письма с просьбой отменить твое увольнение. Даже твой дружище Гарибальди, который готовит для тебя макароны, сказал, что ты делаешь недопустимые вещи. Марк, частные врачи начнут бояться тебя, у каждого есть свое кладбище больных. Они видели, как ты атакуешь Сорки, и каждый наверняка подумал: «Это не редкий случай, многие так ошибаются», а потом они решат, что ты псих и после Сорки набросишься на них. Сейчас они определенно против тебя, скорее всего им уже хочется, чтобы ты ушел из госпиталя, ты стал опасен для них.

— Чаудри абсолютно прав, — решил просветить меня окончательно Вайнстоун. — Пока дело Сорки рассматривают в ОНПМД, ты надеваешь на него мученический венец.

— Хорошо, доктор Вайнстоун, — усмехнулся я, — вы председатель и вам следовало изменить эту систему давным-давно. Но на сегодняшнем собрании вы сидели разглядывая ботинки, а затем встали и вяло отметили, что не увидели показаний к операции. Он же будет продолжать, никто и рта не раскроет. Кому-то надо сказать правду. Но с меня хватит, я не собираюсь больше играть в ваши игры. Хотите меня выгнать? Пожалуйста!

Взгляд Вайнстоуна, направленный мимо меня, говорил, что я стал для него неинтересен, более того, я сделался обузой. Пока я шел к дверям, услышал, как он начал рассказывать Бахусу: «Ты видел глубокую царапину на моем „порше“? На Айленде за ремонт просили тысячу сто долларов, я поехал к палестинцу на Атлантик-авеню, он сделал в два раза дешевле».

Когда я невольно оглянулся, на лице председателя не было и следа тревоги, он был доволен.

У каждого из нас была своя роль в театре марионеток Вайнстоуна. Раск, единственный коренной американец, считался министром иностранных дел. Чаудри был шпионом и советником по психологии. Бахус служил мальчиком на побегушках, принимающим телефонные звонки своего босса по ночам, а в выходные дни угодливо слушающим его бесконечную болтовню в машине. А что сказать обо мне? Моим заданием было ликвидировать Сорки, однако его выполнение привлекло слишком большое количество свидетелей, оно стало настолько неконтролируемым, что подвергало опасности самого босса. Моя роль марионетки в руках Вайнстоуна, кажется, заканчивалась, и надолго.

Вернувшись в кабинет, я переобулся и сунул ноги в белые шведские сабо. Как всегда с портрета на стене на меня смотрел отец. Я взглянул на него, внезапно мне пришла в голову мысль: «Почему бы мне не спасти Сорки? Меня выгнали сейчас, дай-ка я помогу ему выжить, пусть пожирают друг друга».

Ноябрь 2000 — май 2001 года

Эспрессо после операции показался особенно вкусным. Сорки допил маленькую чашечку кофе и громко попросил:

— Кейт, еще один эспрессо!

Он удобно расположился в своем новом кожаном кресле и потянулся. Перебравшись в новые апартаменты Медицинского правления, он заказал самые шикарные стол и кресло, какие только можно достать в Нью-Йорке. Он с гордостью осмотрелся, даже офис Ховарда меньше. Скряга Ховард до сих пор его боится, наконец-то он всерьез занялся Зохаром, заставив исполнительный комитет осудить того за возмутительное шоу на М&М конференции. Даже Вайнстоун начал уставать от Зохара. В конечном счете Вайнстоун окажется без зашиты, как иранский шах, обреченный на одинокую смерть в Египте без поддержки Америки. Принесли еще один эспрессо.

— Спасибо, Кейт, ваш кофе просто фантастика!

Со дня той злополучной операции на груди ее дочери прошло чуть больше года. Продолжает ли грудь деформироваться? Он не смеет спросить ее об этом. Залпом опустошив вторую чашку эспрессо, он проглотил горячую жидкость, как водку. «Аллах акбар, — пробормотал он про себя. — Аллах акбар». Надо вести себя осторожно, следить за собой и не разговаривать вслух. Сусман как-то обратил на это внимание: «Какого дьявола, Мо, ты бормочешь здесь?»

Люди не понимают, что Аллах дает ему силы упорно добиваться своего и двигаться дальше, не останавливаясь на достигнутом. Он достал пилку для ногтей, лучше точить ногти, чем грызть их, к тому же это помогает мыслительному процессу. Аллах акбар! Что же делать с Зохаром? Зохар вдруг заявляет ему, что сможет достать информацию, которая изменит ход событий на слушаниях ОНПМД, он отказывается раскрывать детали и не говорит о своих мотивах, просит личной встречи с ним и его адвокатами. Ховард упомянул о черной кошке, пробежавшей между Зохаром и Вайнстоуном. Кто в этом виноват? Может, Зохар хочет выудить деньги? Евреи всегда там, где пахнет деньгами, даже в Коране об этом говорится. Когда он в последний раз заглядывал туда? Как Зохар может ему помочь? Несомненно, ему все известно про Вайнстоуна, поэтому он и держит его в руках. Что же произошло на самом деле?

— Доктор Сорки, — раздался голос Кейт по громкой связи, — вас вызывает операционная, больной для гастропластики уже на столе.

Сорки убрал пилку, помассировал глаза и лоб, пытаясь облегчить головную боль, мучившую его с самого утра. После сообщения адвоката о предложении Зохара он плохо спит и не может ни на что решиться. Жена считает это ловушкой:

— Mo, как ты можешь рассчитывать, что еврей перейдет на твою сторону, ущемив интересы другого еврея? Это сговор против тебя. Даже прокурор цитата, нанятый ОНПМД, еврей.

— Фарбштейн тоже еврей. Если понадобится, он и свою семью продаст за тысячу. Зохар решил продать Вайнстоуна. Почему бы и нет?

— Вряд ли, Зохар фанатик, фанатик и психопат. Я видела его как-то на званом обеде, он похож на монахов-католиков, которые преподавали у нас в церковной школе. Деньгами его не изменить, предупреждаю тебя: не связывайся с ним. Мы справимся, даже если ты потеряешь лицензию на пару лет, будешь заниматься частной практикой в Тегеране, там тебя обожают.

Сорки надел зеленую шапочку и отправился в операционную. Жена права, как всегда права, поэтому он и взял ее в жены. Пусть она худая и холодная, все это компенсирует ее итальянская проницательность.

— Здравствуйте, доктор Сорки! — приветствовали его встретившиеся на пути сотрудники отделения.

— Как дела? — приветливо спрашивал он каждого, вежливо кивая головой, мимоходом обняв санитарку, потом мойщика полов. — Здравствуйте, дядя Джо, как поживаете?

Здесь он добился популярности, люди в госпитале его обожают и относятся к нему с уважением. «Да, это мой госпиталь! — думал он. — Они верят в мою правоту». Он будет продолжать борьбу, и если ему суждено проиграть, он сделает это с гордой улыбкой. «Никаких дел с Зохаром, чему быть, того не миновать, с помощью Аллаха я еще вернусь, они еще вспомнят обо мне».

Сорки вошел в операционную и остановился у стола с расписанием.

— Вам понравился пирог? — поинтересовался он у секретарей, его жена угощала их пирогами каждую неделю.

К нему подошел ассистент Рао, резидент третьего года обучения. Сорки закурил, несколько лет назад ему всегда ассистировали только шеф-резиденты, в прошлом году давали резидентов четвертого года, а сейчас — совсем молодых. Он похлопал Рао по плечу, молодец парень, приехал учиться с самого севера Индии.

— Доктор Рао, вы готовы к чуду? Могу поспорить, вы не спали всю ночь. Сейчас вам предстоит наблюдать за величайшим хирургом по гастропластике в штате Нью-Йорк. Давайте мыться.

— Доктор Сорки, мне надо обсудить с вами небольшую проблему перед тем, как мы начнем, — осторожно сказал резидент. — Ультразвук показал большую опухолевую массу в передних отделах брюшной полости.

Сорки положил тяжелую волосатую руку ему на шею:

— Не переживайте, если вы проводите операцию со мной, не надо волноваться. Забудьте об этом чертовом ультразвуке, врач-диагност еще недостаточно опытен, а вы готовитесь к операции с доктором Сорки. Вот увидите, я справлюсь с любым неожиданным брюшным новообразованием. Мойтесь, а остальных я беру на себя, и неопытного диагноста, и всех остальных.

— Эта линия надежна? — поинтересовался у меня адвокат Билл Ротман. — Не люблю звонить вам в госпиталь.

— Слушаю, Билл, надеюсь с линией все в порядке.

Я взглянул на часы, каждая минута разговора с Ротманом стоила мне денег. Если разделить четыреста долларов на шестьдесят минут, получается, что одна минута разговора стоит мне шесть долларов шестьдесят шесть центов. Хейди уже жаловалась, что все мои деньги уходят на адвоката. Однако у нас невозможно выжить без хорошего адвоката.

— Доктор Зохар, вы должны приехать к нам, мы как раз обсуждаем ваш контракт. Сейчас посылаем жалобу в Совет здравоохранения штата. Вы уже читали первую часть, а эта о причинах вынесенного вам выговора, основные факты, я прочту вам окончание жалобы: «24 октября 2000 года Медицинский исполнительный комитет госпиталя, не уведомив доктора Зохара, провел заседание, посвященное рассмотрению жалобы доктора Сорки. В итоге члены комитета приняли решение о том, что доктор Зохар нарушил медицинскую этику, критикуя доктора Сорки на М&М конференции. Фактически доктор Зохар подвергся осуждению за критику. Доктор Сорки принимал участие в этом заседании и как сторона, предъявившая жалобу, и как член комитета. При этом ни председатель хирургического отделения доктор Вайнстоун, ни доктор Зохар на заседании не присутствовали.

Главным основанием для выговора послужило заявление, сделанное президентом госпиталя Майклом Ховардом, подчеркнувшим, что доктор Зохар является наемным работником госпиталя, а следовательно, подчиняется общим правилам найма и увольнения. Он предложил принять соответствующее решение, которое приведет к увольнению доктора Зохара и „не причинит при этом никакого ущерба госпиталю“. По его мнению, выговор исполнительного комитета отражает скорее профессиональную сторону дела, нежели отношения „работодатель — работник“, он будет „иметь большой вес с административной точки зрения“.

Президент госпиталя, не имеющий отношения к медицине, считает выговор оправданием увольнения доктора Зохара в ближайшем будущем, в этом случае можно избежать сопротивления клинических отделений и университетских кафедр. Мнение доктора Зохара или доктора Вайнстоуна во время заседания не было выслушано. Только один член комитета возражал против такого подхода к разбирательству».

— Почему вы не говорите о нежелании членов комитета разобраться в сути моих нападок на Сорки?

— Позвольте мне продолжить. «Председатель комитета доктор Самир предложил дать доктору Зохару право на апелляцию. Но господин Ховард не согласился, по его мнению, процедура вынесения выговора не предусматривает права на апелляцию, он считает, что „выговор — это не подлежащее обжалованию действие“. „Придерживаться каждой буквы закона — это, — как он выразился, — пустая трата времени с одним предсказуемым исходом“. В конце слушания все свелось к исходной ситуации конфликта „работник — работодатель“, любое изменение в сроке работы доктора Зохара в госпитале будет определяться в данной ситуации его статусом наемного работника.

Из сказанного президентом госпиталя можно сделать вывод об основной цели нападок на доктора Зохара — желании ускорить окончание срока его работы. Сначала это делается по медицинской линии госпиталя, а потом непременно будет поддержано административно при увольнении доктора Зохара за „несоответствующее поведение“. Госпиталь может отказать доктору Зохару в возможности быть выслушанным при обжаловании данного выговора, не влияющего на его право заниматься хирургической практикой.

Доктор Зохар обращается с жалобой в Совет здравоохранения и справедливо считает, что выговор по причине „служебного несоответствия“ противоречит Закону о здравоохранении. В данном случае выговор является определенной тактикой, направленной на увольнение с работы доктора Зохара, при этом ему не дали возможности высказаться и лишили права на обжалование. Принятое решение оскорбляет профессиональное достоинство доктора Зохара и ущемляет его профессиональные права».

— Билл, все очень хорошо написано, но где идет речь о деньгах? Кто возместит мне расходы по вашему найму?

— Когда мы подадим жалобу, администрация госпиталя захочет ее уладить и выплатит вам финансовый ущерб, — уверенно сказал он.

— Не думаю, — осторожно заметил я, — скорее всего, мои угрозы не волнуют Вайнстоуна и Ховарда.

— Они блефуют, — заверил меня Ротман, — всю жизнь они только и делают, что блефуют, манипулируя людьми и фактами. Состояние постоянного конфликта для них привычное дело, они принимают всерьез ваши угрозы и только изображают спокойствие.

— Если я собираюсь уходить и вряд ли могу рассчитывать на серьезные выплаты, не пора ли обратиться в средства массовой информации?

На другом конце провода послышался смешок:

— Какой выигрыш получит Марк Зохар от медленного разрушения знаменитого Парк-госпиталя? Половина его докторов незначительные фигуры, убрав их, вы лишь спасете нескольких пациентов. Сами при этом ничего не получите, вы и себя можете уничтожить.

Боже, как расчетливы эти ведущие адвокаты! Все измеряется деньгами. Им даже в голову не может прийти другой мотив кроме денег. Месть мне доставит большее наслаждение, чем годовая зарплата, я охотно откажусь от нового «ягуара» в пользу старенького «форда» ради удовольствия увидеть, как погибают мои враги и как хирургическая мафия уходит в небытие. Мне важно их уничтожить, увидеть, как они горят в аду.

— Доктор Зохар, — продолжил Билл, понятия не имеющий о моих темных мыслях, — позвольте еще один вопрос. Куда вы переходите? В том госпитале все в порядке? Вы все тщательно проверили?

— Надеюсь. Мне кажется, там все нормально, это; конечно, не суперклиника, но все же. А почему вы спрашиваете?

— Как бы вы не начали там новую кампанию, — ответил Билл Ротман, и это прозвучало забавно.

Мне нравился этот человек, несмотря на то, что он брал с меня шесть долларов шестьдесят шесть центов в минуту, побольше, чем за сексуальные услуги по телефону.

— Доктор Зохар, как хорошо, что вы пришли, присаживайтесь.

Фигура Ховарда не казалась такой уж гигантской за огромным столом. Я окинул взглядом его офис, он был гораздо больше офиса Фарбштейна, располагавшегося ниже этажом. На полках стояли спортивные трофеи за победы в турнирах по гольфу, все стены были увешаны фотографиями его команды.

— Как вам гольф, мистер Ховард?

—<- Я играю с тридцати пяти лет, это лучшее средство от стресса. — Он улыбнулся мне. — Вам следует начать играть, начать никогда не поздно.

— Можно попробовать это средство, — с сомнением ответил я.

Ховард склонился над столом:

— Что вы хотите со мной обсудить?

— Вы знаете меня как смутьяна, некоторые называют меня вирусом. Если так, то мне пора подумать об уходе, я пришел обсудить с вами этот вопрос.

— Вы хороший человек, — заговорил Ховард, — интересный писатель, отличный исследователь, у вас прекрасное будущее…

— И хороший хирург.

— Да, несомненно. Доктор Вайнстоун говорил о госпитале Вилладж на Манхэттене, у них острая нехватка специалистов вашего уровня. Доктор Вайнстоун очень рекомендовал вас доктору Джерсону.

— А как же, ведь доктор Вайнстоун хочет избавиться от меня, это еще одна причина моего ухода.

— Рекомендация Вайнстоуна имеет вес, — Ховард усмехнулся, — а я думал, вы с Вайнстоуном приятели. Разве не так?

«Когда-то были», — подумал я.

— Когда же вы собираетесь уходить, в следующем месяце?

Похоже, его мало интересуют наши отношения с Вайнстоуном.

— Вы не хотите долго оставаться без дела и ждать результата, не так ли?

— Зачем мне ждать? Сорки в конце концов потерпит крах. Не забывайте, кто выдал Сорки правительству, это были Вайнстоун и я. Кто донес на Манцура? Вы должны благодарить за это меня, мистер Ховард, я оказал огромную услугу вам и госпиталю.

Ховард невольно поморщился, но сделал вид, что его не задели мои слова:

— Когда же вы думаете уходить?

— Еще не решил, пока я веду переговоры о моем контракте, скорее всего в июне или июле. Я дам вам знать.

— Отлично, мне нравится ваша открытость и ваше решение перейти туда, где действительно вас ждут. Там нет такой острой политической подоплеки, как у нас, поэтому вам будет более комфортно. Парк-госпиталь — особенное учреждение, доктор Вайнстоун все еще не понимает, что это не госпиталь Джуиш-Айленд.

Ховард откинулся на спинку кресла.

— Это третий крупный госпиталь в моей карьере. Когда я работал в госпитале на Шорт-Айленде, у нас было несколько проблемных хирургов. Мы научились справляться и жить с этим, нравственным принципам не место в хирургических отделениях. Десять лет назад, когда я пришел сюда, мне пришлось выбирать — либо развитие, либо снижение статуса подобно госпиталю Виктория-Кросс. Конфликты у нас неизбежны, такие люди, как Сорки и Манцур, приезжают издалека, становятся профессионалами, а потом топчутся на месте. Мне с ними приходится работать, полагаться на них, а их интересуют только деньги, а не образование.

«Почему он все это рассказывает, пытается оправдать себя? Почему сейчас? Почти пять лет он практически не обращал на меня внимания, последнее время пытается убрать меня, а сейчас говорит как с близким другом».

Ховард уставился в потолок и продолжал рассуждать, будто забыл о моем присутствии:

— Да, здесь они стали ведущими хирургами. Я знал, что если приведу таких врачей, как Вайнстоун или вы, обязательно возникнут конфликты.

«Оказывается, это он привел меня, ну-ну. Как безнадежно мое положение, никому нет дела до того, что здесь творится. Или я чего-то не понимаю?»

Ховард заметил мое недоумение.

— Я говорю серьезно. У Сорки сейчас проблемы, но он хороший человек и неплохой хирург. Он сделал ошибку, не найдя общего языка с Вайнстоуном, если бы он прислушивался к его советам, мы бы предотвратили этот конфликт.

Он взглянул на меня, и я заметил хитрый лучик в его голубых глазах.

— И вы, доктор Зохар, тоже ошибались. Правда была на вашей стороне, но не стоило об этом трезвонить всему миру, пришли бы ко мне, мы бы открыто пообщались с вами.

«Что за бред? — мысленно возмутился я. — Ты же наживаешься на этих преступниках. Разве ты до сих пор не понял, что я не меньший социопат, чем ты, и я непредсказуем!»

— Но, мистер Ховард, — сказал я, выбирая дипломатический путь, — вы же администратор, а не врач. Проконтролировать хирургическую практику Сорки и Манцура, проследить за развитием ситуации было поручено Фарбштейну. Во всем виноват Фарбштейн, он всячески поддерживал своих приятелей.

Ховард, не обращая внимания на мои обвинения, продолжал говорить о своем:

— Напрасно ОНПМД так обходится с нашим госпиталем. На слушаниях по делу Сорки обвинитель высмеял общих врачей, направлявших к нему своих пациентов. Сам Сорки никогда не делал записей в историях болезней — все заключения написаны направляющими врачами, которые не разбираются в хирургии. Они отправляли пациентов на операции с самыми лучшими намерениями. В чем их вина? У нас в госпитале семьсот хороших врачей, почему их обвиняют в грехах нескольких человек? Я допускаю, что они не заинтересованы в повышении квалификации, они не такие начитанные, как вы или доктор Вайнстоун…

— Они заинтересованы, но только в деньгах… — «Так же, как и ты».

— Доктор Зохар, — сказал он с таким видом, будто все решено, — вы можете прекратить работать сейчас, и до начала июля мы выплатим вам деньги.

«Этот мелкий ублюдок в год зарабатывает миллион, а со мной хочет расплатиться несколькими зелеными?»

— Мистер Ховард, вы помните, о чем я просил? Он взглянул в свои записи.

— Да, мы согласны выплатить вам полную сумму, включая пенсионные отчисления, и не нужно платить никаких налогов.

— Тогда мне хотелось бы получить выходное пособие, равное, по крайней мере, зарплате за три года.

Ховард вскинул руки от удивления.

— Работник, который уходит сам, не имеет права на выходное пособие, вам это известно.

— Но я вынужден уволиться. Если так, я могу изменить решение и не увольняться по своей воле, пусть доктор Вайнстоун уволит меня, тогда я смогу подать на него в суд.

— Вы не будете подавать в суд, на это могут уйти годы!

— Конечно, мне этого не хочется делать, но я проработал здесь пять лет и пострадал незаслуженно, вы знаете мою историю. Кстати, у вас была возможность познакомиться с черновым вариантом жалобы, которую составляет мой адвокат.

— Да, я читал.

— Почему Вайнстоун только в 1998 году разглядел Сорки? Разве тот не допускал ужасных ошибок раньше? Манцура он пытается спасти до сих пор. Получается, я спас госпиталь, разоблачив двух хирургов-убийц. Неужели вы не понимаете, почему я заслуживаю крупного выходного пособия?

— Доктор Зохар, — засмеялся Ховард, — вы считаете меня наследником Ротшильдов? Это всего лишь малорентабельный городской госпиталь Бруклина, у нас нет крупных денежных сумм! Все, что я могу для вас сделать — платить вам в течение следующего полугодия при условии, что вы уходите немедленно.

«Ховард может купить меня трехгодичной зарплатой, я сделаюсь тогда финансово независимым, смогу дать образование детям и стану свободным как птица… Меня нельзя купить за гроши, я психопат, как и Ховард, только другого сорта, с каким он никогда не сталкивался. Я медик из „комитета бдительности“, Сорки прав, я вирус».

Ховард ждал моего ответа, мое молчание раздражало его.

— Хорошо, вы будете работать здесь, пока не устроитесь в госпиталь на Манхэттене. После вашего ухода мы будем платить вам в течение полугодия, это окончательная договоренность. Вы получите большие деньги, мы никогда так не поступаем, и не надо афишировать это. Я кивнул в знак согласия, но ничего не ответил.

— Нам надо составить соглашение об окончании срока вашей работы.

— Зачем? Я же сам увольняюсь.

— Как бы там ни было, вам надо подписать небольшой документ о неразглашении, так принято.

— Мне надо показать его своему адвокату.

— Конечно. — Он помолчал. — Надеюсь, вы не будете обращаться в средства массовой информации. Мы поддержим вас наилучшими рекомендациями, если вы уйдете, не держа ни на кого зла.

Ховард встал и проводил меня до двери:

— Спасибо, что обошлись без ваших сигар, так трудно бросить курить.

«Сейчас он позвонит Сорки и сообщит ему большую новость».

Когда я спустился в наше отделение, дверь в офис Вайнстоуна открылась и было слышно, как Tea сказала:

— Доктор Вайнстоун, мистер Ховард просит вас к телефону.

— Как поживаете, Марк? — спросил меня по телефону Кардуччи. — Что-нибудь случилось? \

— Вы получили мое последнее сообщение по факсу?

— Да, спасибо, мы разбираемся с ним.

— Это я слышу почти два года. Пока вы разбираетесь, Сорки продолжает вредить пациентам. Он оперировал полную женщину, операция была на желудке, вскрыл брюшную полость и обнаружил большое новообразование, он знал об этом заранее от своего резидента, у которого были данные ультразвука. Потом он удалил опухоль вместе с частью сальника, не додумавшись пустить руку в малый таз, чтобы поискать источник новообразования в яичниках. Не прощупал печень на наличие метастазов, он не предпринял того, что сделал бы на его месте любой здравомыслящий хирург. Теперь пациентка обречена на смерть, возможно, ей понадобится еще одна лапаротомия.

— Марк, мы в курсе, — попытался заверить меня Кардуччи.

Я понимал, что для него хирургия — это обычный бизнес. Подумаешь, некая бедная женщина была поражена раком, такое бывает часто.

— Послушайтесь моего совета, остыньте и оставьте это дело нам.

— Сорки сумасшедший, а вы не можете его остановить, пока идут слушания. Почему вы не отстраните его от работы немедленно?

— Мы над этим работаем.

— Как дела у Манцура?

— Сейчас он сдает лицензию. Говорят, ему предложили административную работу в вашем госпитале, — возмутился Кардуччи.

Может, Кардуччи не настолько равнодушен, как кажется? Почему он посоветовал мне остыть и успокоиться? Возможно, он думает, что я имею отношение к последней статье Джейн Розенберг в газете «Нью-Йорк Репорт», которая вышла на первой полосе. Все только и говорят о ней. Думаю, что больше всего Ховарда и Фарбштейна поразит следующий абзац: «Согласно данным Департамента здравоохранения штата, в Парк-госпитале многие врачи получают дисциплинарные взыскания за халатное отношение к своим обязанностям. Деятельность двух хирургов сейчас изучается Департаментом здравоохранения, один из этих хирургов является председателем Медицинского правления госпиталя…»

Кардуччи, видно, беспокоится о том, как бы в следующей статье не появилась критика ОНПМД за промедление.

«Вам пришло сообщение!» — высветилось на экране моего монитора, это было послание Дэниела: «Твоя встреча с адвокатами Сорки лишит тебя возможности задавать тон в игре. Как только ты начнешь говорить, окажешься полностью в их руках, они так перевернут твои слова, что сам не узнаешь. Тебе необходимо прикрытие собственных адвокатов, без них ты не сможешь контролировать ситуацию.

Если начнешь говорить об увольнении с Ховардом, ничем их не удивишь, подумаешь, еще один „недовольный работник“. Многие увольняются сами в поисках большей денежной компенсации или из мести, они верят, что у них достаточно доказательств для возмущения спокойствия. Администратор просматривает развитие ситуации. Ты говоришь „нет“ подобно правительству, не согласному с требованиями террористов. Если ты скажешь „да“, то станешь примером для других работников, желающих получить деньги в случае ухода.

Не вздумай затевать большой скандал, он быстро себя исчерпает. Ведь каким бы ужасным не был скандал, о нем забудут через три-четыре дня. У противной стороны тоже есть защита, они сразу же подадут против тебя иск. Причина может быть смешной, но из-за нее ты будешь платить своему поверенному, пока не придешь к финансовому краху…»

Я и так все знаю, почему каждый мнит себя пророком? Несмотря на это, я заставил себя дочитать письмо до конца.

«…Если начнешь что-то делать, подумай, в чью пользу все может повернуться. Может оказаться, что они не так уж и боятся тебя. Я не могу давать какие-то особенные советы, но если ты решил перейти в другой госпиталь, есть смысл разойтись с Вайнстоуном по-хорошему. Если по какой-то причине дела пойдут не самым лучшим образом, и ты будешь искать другую работу, тебе пригодится его поддержка. И потом, новая администрация обратится за информацией о тебе к Вайнстоуну. Советую не сжигать за собой мосты при увольнении.

Дэниел».

Великий проповедник, поистине мудрые слова. Однако у каждого из нас свой набор врожденных и приобретенных ценностей и различный темперамент. Если бы я слушался советов моего дорогого друга Дэниела, быть бы мне уже главой хирургического отделения, а не уволившимся правдолюбцем, стучащимся в двери довольно среднего госпиталя на Манхэттене. Сидел бы я сейчас, попивая шампанское вместе с Вайнстоуном и Манцуром, а может быть, и с Большим Мо.

— Доктор Зохар, скорее пройдите в приемное отделение!

Что за срочность, можно подумать, кому-то тщетно пытаются завести сердце. Я представил резидентов, с треском вскрывающих грудные клетки умершим пациентам, они научились этому, сидя перед телевизором! В лифте я в сердцах пнул ногой стенку.

— Адамс работает с ножевым ранением сердца, — сообщила мне резидент реанимационной, показав пальчиком на закрытую дверь травматологии.

На столе лежал крупный мужчина, его нижнее белье было выпачкано мочой и калом, руки привязаны к боковым поручням стола, из открытой груди сочилась кровь. Младший резидент Джейкобс прикладывал кислород к эндотрахеальной трубке, другой резидент устанавливал раствор Рингера.

Адамс засунул пальцы глубоко в грудь пациента, его халат был забрызган кровью. Он сообщил мне:

— Ножевое ранение слева от грудины, сердце остановилось в момент доставки, мне пришлось срочно вскрывать грудную клетку.

Правой рукой он продолжал ритмично сжимать сердце больного, наверно, это пустая трата времени.

— Зрачки реагируют, — воскликнул Джейкобс.

Кровь, насыщенная кислородом, добралась до мозга бедняги, ЭКГ показывала неровный ритм работы желудочков. У нас оставалось мало времени, и я потянулся за перчатками.

…Кто из врачей не сталкивался с медленно умирающими пациентами? Бред, неясные видения, потеря контроля сфинктера и типичное зловоние в воздухе говорят о начале конца. В итоге происходит маленькое явление, останавливающее жизнь. Милая пожилая женщина после инфаркта миокарда вдруг захотела опорожнить кишечник, и у нее остановилось сердце. Мужчина пошел на поправку после лапаротомии и вдруг по непонятной причине разволновался, а потом умер от массивной эмболии легочных кровеносных сосудов. У всех есть в памяти такие случаи, я помню лица этих больных очень отчетливо, а вот имена забываются.

У каждого хирурга есть свое небольшое кладбище. Но особенно тяжело вспоминать пациентов, умерших по твоей вине. Я никогда не забуду того мужчину средних лет; кровь из его пищевода лила, как из крана, и он медленно угасал в тот момент, когда ему пытались вставить в пищевод трубку. Теперь-то я знаю, как можно было его спасти. А девочка-подросток на искусственной вентиляции легких с парализованными мышцами… Я тогда был младшим резидентом и практически убил ее, пытаясь неумело выполнить трахеостомию. А еще был русский мужчина с раком желудка; по ошибке я перевязал ему главную артерию, по которой кровь поступает в кишечник, в результате развился некроз всего кишечника. Он был в сознании и наблюдал за мной глазами, в которых был страх. «Он все равно бы умер», — утешал я себя, но мне не становилось легче. А продавец автомобилей… Я повредил ему полую вену, латая трехстворчатый клапан. Кровь текла и текла. Я открывал его три раза, а он все равно умер, бледное тело угасло, и несколько пар глаз смотрели на меня с сочувствием, равнодушием, цинизмом и даже с упреком. Мне хотелось убежать, лечь и закрыть глаза, но за дверями операционной ждала его семья, а я был совсем один.

Ошибки иногда случаются, смертельные исходы бывают, но у меня, слава Богу, это происходило не из-за халатности…

Я отодвинул руку Адамса и подставил указательный палец, чтобы удержать стремительный поток, рвавшийся из сердечной стенки, теперь Адамс зашивал ее под моим пальцем.

— Осторожно, — прошептал я, — Джим, будь осторожней, не задень иглой коронарный сосуд.

Джейкобс следил за кровью, была нужна кровь первой группы с отрицательным резусом. Рану почти зашили, и пустой орган заполнялся кровью.

Потом случилось невероятное, мужчина очнулся. Его грязные руки не были крепко привязаны, и он начал ощупывать свою грудь. Замасленные грязные пальцы, наверное он был механиком, добрались до мучительной боли, широкая рука проникла в открытую рану и практически обхватила сердце.

— Твою мать! — выкрикнул я в ужасе. — Дайте ему двадцать миллиграммов морфия, сейчас же!

Пациент-великан зашевелился, сел на операционном столе и внезапно схватился за ретрактор, разводящий ребра, швы начали прорезываться, кровь брызнула мне на очки.

— Держите его! — кричал я.

Все засуетились, но никто не знал, что делать. Черт, даже я работал чисто инстинктивно.

— Пошевеливайтесь! — проорал я маленькой группе резидентов.

Четверо из них подскочили к пациенту. Мы отключили его двойной ударной дозой морфия. Капли пота с моего лба падали прямо на открытое сердце. Я затянул швы, наложил еще несколько стежков и сделал последний узел.

— Все, отвезите его в операционную, нам надо привести его в порядок и закончить операцию, и дайте ему антибиотики, обработайте грязные пальцы.

— Систолическое давление сто, синусоидный ритм, есть реакция зрачков, — сообщил Джейкобс.

— Отлично, мы спасли ему жизнь, — сказал я, отбросив грязные перчатки.

В зеркале я. заметил кровь на очках и на лбу. Когда-то в детстве я увидел на отцовском белье большое красное пятно.

— Это след от операции, — объяснил он мне, — больной истекал кровью.

Тогда меня поразили слова отца, более того, я познал некое новое чувство. Настоящий мужчина не должен бояться промокнуть от крови своего пациента.

Мне часто приходилось иметь дело с ножевыми ранениями сердца, но впервые в жизни мой пациент хватается за свое сердце грязными руками. Я отправился за Адамсом и Джейкобсом в операционную. Боже, как же мал промежуток между жизнью и смертью, и как важно успеть спасти чью-то жизнь!

Через открытую дверь нашей библиотеки я увидел, как Вайнстоун совещается с Чаудри, Бахусом и Раском. Полуденный рассеянный солнечный свет почти ослепил меня, когда я вошел.

— Что случилось? Почему у всех такие серьезные лица?

— Доктора Вайнстоуна пригласили на слушания по делу Сорки, — ответил Раск.

Я сел вместе с ними за стол, хотя председателю явно не хотелось меня видеть.

— С каких это пор на слушания вызывают главу отделения?

— Это исходит не от ОНПМД, — объяснил Чаудри, ставший с недавнего времени правой рукой Вайнстоуна. — На этом настаивают адвокаты Сорки.

— Доктор Вайнстоун, они вас зажарят!

— Возможно, — ответил мне Вайнстоун.

Я понял, что пришло время высказаться, и с азартом взялся копать под него.

— Вы хотите знать, о чем спросят вас адвокаты Сорки? Они скажут: «Доктор Вайнстоун, вы знакомы с Сорки с 1994 года, почему вы ждали пять лет, чтобы разоблачить его? Неужели раньше он все делал правильно? Почему молчали раньше, если его работа была столь ужасной, как вы заявляете?»

Вайнстоун избегал смотреть на меня.

— Нет проблем, — ответил он. — Я буду настаивать на тенденции. Когда происходят одно-два осложнения, это нормально, но за годы работы я разглядел в этом тенденцию. Нужно время, чтобы оценить работу хирурга.

— Доктор Вайнстоун, штат и ОНПМД не заботят тенденции, их волнуют отдельные случаи.

— А меня волнует тенденция, мне не важно, чего хочет штат!

Раск посмотрел на часы, было четыре часа — пора идти домой.

— Они напомнят вам о деле 1995 года, о котором вы заявили только в 1999 году. Операция была представлена когда-то на М&М конференции и прошла как «соответствующая требованиям». Вы были председателем конференции, не так ли? Кто подписал протокол, в котором описание лечения было признано соответствующим?

Вайнстоун ничего не ответил, а Раск кипел от злости, это он отвечал за протокол на той самой конференции. Но он лишь следовал указаниям Вайнстоуна.

— Спасая шкуру Сорки, они спросят вас о Манцуре. «Почему, доктор Вайнстоун, вы не трогаете Манцура, его работа была столь же отвратительной, если не хуже? Не потому ли, что вы с Сорки ведете конкурентную борьбу за пациентов с патологическим ожирением?»

Полные губы Вайнстоуна были плотно сжаты, он ненавидел меня в этот момент. Но я решил идти до конца, не обращая внимания на его чувства.

— Несомненно, они постараются доказать ваше желание отомстить Сорки, всемогущий председатель хочет уничтожить бедного рядового хирурга. Вот как они могут все представить.

— Доктор Вайнстоун, перед встречей вам следует встретиться с адвокатом, — посоветовал Раск.

— Меня будут представлять адвокаты госпиталя. Конечно, когда у председателя неприятности, правовая система госпиталя оказывает ему поддержку, а я вынужден платить из своего кармана. Это меня раздражало.

— Доктор Вайнстоун, на вашем месте я бы не доверял адвокатам госпиталя. Помните, как хорошо они помогли вам в деле Садкамар? Я могу договориться со своим адвокатом Ротманом, он сделает вам скидку. Кажется, вы знакомы?

Все засмеялись, даже Раск улыбнулся. Вайнстоун поднялся с места, заявив:

— Мне надо забрать машину из гаража.

— Что с ней случилось? — спросил Бахус, стараясь сменить тему разговора.

— Задняя фара сломалась. Знаете сколько я заплатил за нее? Тысячу двести долларов! И никакой страховки, — уточнил Вайнстоун и покинул нас.

Чаудри спросил меня:

— Почему ты так взъелся на него?

— Салман, пять лет я был на его стороне, но теперь он хочет только спасти свою толстую шкуру. Он бросил меня, сейчас он работает на Ховарда в качестве эксперта по делу Зохара, помогает сэкономить на мне несколько центов. Зохар ведь все равно уйдет, зачем ему платить?

— История становится все более интересной, — заметил Чаудри, — как в мыльной опере, грязь всплывает в конце. Кстати, ты все еще пишешь свою книгу? В ней будет секс?

Я засмеялся и отрицательно покачал головой. Когда он ушел, я понял, что Чаудри оказался единственным человеком, улучшившим свое положение за это неспокойное время, причем значительно. Неужели мой лучший друг ведет двойную игру?

С утра площадь Таймс-Сквер была на удивление спокойной. Я отправился на запад к Сорок третьей авеню и вошел в просторный вестибюль редакции газеты «Нью-Йорк Репорт». Воспользовавшись одним из черных телефонов возле стола охранника, я набрал номер Джёйн.

— Доктор Зохар? — спросила она несколько удивленно. — Как вы вовремя.

Молодой голос, я никогда не говорил с ней, весь последний год мы общались лишь по электронной почте.

— Давайте встретимся в кафетерии на седьмом этаже, — предложила она, — мой кабинет очень маленький. Я предупрежу охранника, пожалуйста, поезжайте на лифте на седьмой этаж.

На третьем этаже в лифт вошла молодая женщина.

— Доктор Зохар? Я Джейн Розенберг.

Это и есть знаменитая корреспондентка, пишущая о вопросах здравоохранения? Пока мы ехали до седьмого этажа, у меня было время внимательно разглядеть ее. Похоже, ей недавно исполнилось тридцать, дорогие итальянские туфли на высоких каблуках, скромная зеленая юбка с рисунком и в тон к ней пиджак. Судя по лицу, она типичная еврейка, конечно, принадлежащая к верхнему уровню среднего класса.

Мы зашли в большой кафетерий, где за столиками сидели журналисты и что-то оживленно обсуждали. Это и есть главная газета в Америке?

— Не кафе, а просто отдел новостей, — пошутил я. Она улыбнулась в ответ и показала на свободный стол:

— Давайте присядем, здесь достаточно места и для ваших документов.

— Кофе? — я кивнул в сторону стойки.

— Пожалуй.

— Я заплачу.

Розенберг достала небольшой блокнот.

— Будем разбираться в ваших делах. Суть в ненужных операциях, которые проводились пожилым людям?

— У меня есть все подтверждения — по одной папке на каждого человека. Все здесь, в том числе и те случаи, которые расследует ОНПМД.

— У вас есть номера историй болезней, госпитальные номера? Мы могли бы просмотреть их через наш компьютер, у нас есть доступ к их системам счетов.

—, Джейн, счета — это не столь важно сейчас. Тревогу вызывает тот факт, что наша система позволила двум хирургам опорочить ее, извлечь выгоду и причинить огромный вред пациентам.

— Расскажите мне подробно о нескольких случаях, только попроще.

Я терпеливо рассказал ей о нескольких бессмысленных операциях Манцура по удалению сосудов и о методах Сорки, исправно отправлявшего своих пациентов на тот свет. Она недоверчиво качала головой.

— И это еще не все?

— Посмотрите мою подшивку, скопируйте все, что хотите. — Я понял, что мои слова привели ее в ужас. — Пока их деятельность изучается и ведутся слушания, они продолжают оперировать. Взгляните на подшивку за последние полтора года. К примеру, девятилетняя девочка…

И я подробно рассказал ей о печально известной операции на груди.

Эта история ее очень заинтересовала. Операция на груди изуродовала девочку. «Это же сенсация!» — возможно, думала она. Это так же жутко, как вырезать инициалы на коже пациента или удалить не ту половину мозга. Массовое уничтожение пожилых пациентов — кому это интересно? Пострадавшая девятилетняя девочка — вот отличная история!

Мы пролистали материалы о ключевых фигурах госпиталя, Джейн показалась мне проницательной и умной, и она была на моей стороне.

— Если вы говорите правду, а согласно документам это так и есть, в Нью-Йорке становится страшно жить. Как такое возможно?

Я допил свой кофе, он уже совсем остыл.

— Джейн, вы смотрите сериал о Сопрано? Она кивнула.

— Сравните с ним нашу историю, такая же мыльная опера. Вы же видели, как Тони Сопрано ведет дела, а теперь представьте Сорки, всего лишь разные профессии.

Джейн встала.

— Мне надо сделать копии и поручить кое-кому домашнюю работу — у нас тоже есть студенты, им обычно достается вся пыльная работа. — Она улыбнулась. — Давайте пройдем в отдел новостей.

В лифте она спросила меня:

— Как отреагировали в госпитале на мою последнюю статью?

— Ховард и Фарбштейн были потрясены, они приняли оборонительное положение и готовятся отразить следующую атаку, если она произойдет.

Мы прошли через отдел новостей, гудевший как улей в полуденный час.

— Следующая атака? Она произойдет, если вы готовы идти дальше.

— Это сложно! — засомневался я. — Документы М&М конференций, которые я вам показал, охраняются от публичного освещения законом. И прошу вас не представлять меня как героя-разоблачителя, иначе моя профессиональная карьера в этом городе закончится.

— Наша газета тщательно скрывает свои источники, и не только из этических соображений, мы знаем, что, если журналист предаст своих агентов, он потеряет их. Однако мы должны цитировать источник, или ждите, когда ОНПМД вынесет вердикт.

— Для меня большая роскошь выступать в качестве вашего единственного источника. Почему бы вам не обратиться к кому-нибудь еще?

— Для начала я познакомлюсь с вашей информацией, а потом буду искать кого-то еще. Я позвоню вам.

Она проводила меня до лифта, и я направился к метро. На площади Таймс-Сквер было много туристов из Японии, которые предпочли пообедать по более высокой цене, но зато в знаменитом месте. Дул легкий прохладный ветерок, ради разнообразия можно было прогуляться по улицам Манхэттена. У меня было приподнятое настроение, я чувствовал облегчение, словно все сдвинулось с мертвой точки, будто карточный дом, в котором я оказался пленником, разрушился. Я знал, что нельзя медлить, иначе этот дом обрушится и на меня. Тем не менее я чувствовал себя сильным и уверенным.

Июнь — декабрь 2001 года

Объемный субботний выпуск «Нью-Йорк Репорт» с глухим звуком приземлился у порога двери раньше семи утра. Хейди подняла его и разложила по рубрикам на обеденном столе. Долгожданная статья начиналась на первой полосе, продолжение было на внутренних страницах. Мы пили кофе и читали:

«Лицензия ведущего хирурга приостановлена… Уполномоченный по здравоохранению штата Нью-Йорк приостановил действие лицензии Махмуда Сорки, председателя Медицинского правления Парк-госпиталя в Бруклине. По словам уполномоченного, этот хирург, имеющий в госпитале обширную хирургическую практику, представляет опасность для пациентов. В Департаменте здравоохранения рассматриваются многочисленные факты халатности и некомпетентности, допущенные Махмудом Сорки в госпитале, где он работает много лет и занимает одну из высших административных и высокооплачиваемых должностей. В течение последних четырех лет коллеги неоднократно обращались в администрацию по поводу его работы с пациентами.

По сведениям Департамента здравоохранения, в госпитале много врачей, чья деятельность подвергалась взысканиям за халатность. Уполномоченный по здравоохранению решил приостановить лицензию доктора Сорки на время слушаний. „Доктор Сорки представляет угрозу для здоровья граждан этого штата“, — говорится в приказе уполномоченного. Окончательное решение может быть разным: от полного восстановления лицензии вплоть до окончательного ее отзыва.

Расследование началось в прошлом году, приостановка лицензии связана с двумя случаями. В первом случае врач предпринял опасное и неоправданное хирургическое вмешательство на желудке у пациентки, которая лечилась в госпитале по поводу инфаркта миокарда».

— Что это был за случай? — спросила Хейди.

— Та гастростомия, которую я назвал на М&М конференции операцией на трупе и был наказан. Почитаем дальше:

«Во втором случае доктор был обвинен в несоответствующем лечении пациентки, поступившей в госпиталь по поводу ожирения. Перед операцией ультразвуковое исследование выявило у женщины новообразование непосредственно у брюшной стенки. Тем не менее врач выполнил ненужное вмешательство, в последующем у больной обнаружили рак и установили, что операция была противопоказана.

Адвокат доктора Сорки Хьюберт Бейкер заявляет: „Мы удивлены и взволнованы незаконным решением уполномоченного по здравоохранению и будем оспаривать его вплоть до обращения в суд“. Доктор Сорки отрицает все выдвинутые против него обвинения и надеется на восстановление своего доброго имени и репутации.

Администрация госпиталя не сочла нужным комментировать ситуацию с доктором Сорки.

Мы знаем, что за многие годы врачи больницы обращались в администрацию с жалобами на доктора Сорки, однако меры не были приняты. Об этом нам рассказывали многие специалисты. Один из врачей, Марк Зохар, неоднократно обращавшийся по этому поводу к шефу хирургической службы Лоренсу Вайнстоуну, был уволен в марте. Через несколько недель его странным образом восстановили. Доктор Зохар не описывает детали, ссылаясь на официальное соглашение между ним и администрацией не обсуждать внутренние дела госпиталя.

Напряженность между доктором Сорки и теми, кто выражал беспокойство относительно его хирургических методов, с годами росла все больше. На М&М конференциях, проводившихся среди медицинского персонала для объективного разбора отдельных случаев с неудовлетворительными результатами лечения, страсти накалялись очень сильно. Однажды доктор Сорки прооперировал здоровую молочную железу девятилетней девочки. Большинство врачей, присутствовавших на разборе операции, назвали ее ненужной и опасной. Доктор Сорки вел себя неадекватно, многие заметили, как „он был взбешен“. „Эта операция Сорки может иметь непредсказуемые последствия“, — отмечает врач Детской больницы Манхэттенского университета.

Резиденты госпиталя отвечают на наши вопросы очень уклончиво. „Атмосфера этого госпиталя очень сложная, и мы стараемся не вникать в нее“, — сказал один из них.

Сторонники доктора Сорки считают, что атмосфера „все больше отравляется по вине клеветников“. Доктор Рахман Готахеди характеризует Сорки как „прекрасного хирурга“.

Председатель хирургического отделения доктор Вайнстоун, приглашенный в госпиталь для сохранения программы по подготовке резидентов, находившейся на грани закрытия в середине девяностых годов, считает, что в его отделении полный порядок. „Отделение в хорошем состоянии, — утверждает он. — Нам не за что оправдываться, мы находимся на высоком уровне“. От дальнейших комментариев он отказался.

По всем отчетам, доктор Сорки—уважаемый сотрудник госпиталя. Многие члены Совета директоров и администрации отправляют своих родственников именно к нему. Как председатель Медицинского правления доктор Сорки пересматривает квалификационные категории врачей. Многие соглашаются, что по техническим навыкам он остается непревзойденным в госпитале, при этом констатируются его ошибки на этапе принятия решения о необходимости операции. "Технически он превосходен". — сказал один из хирургов, но согласился, что на вопрос «нужно ли оперировать?» ответ Сорки не всегда бывает удачным.

По многочисленным свидетельствам, напряженность между доктором Сорки и его противниками обострилась, когда доктор Вайнстоун нанял на работу доктора Зохара. Научная критика случаев доктора Сорки вызвала протест многих его сторонников.

«Задачами отделения должны быть развитие образовательного уровня и улучшение качества лечения, — сказал один из врачей. — Дела пойдут намного лучше, как только прекратятся разногласия». Некоторые врачи госпиталя полагают, что доктор Сорки погублен завистливыми соперниками. «Я знаю Сорки около тридцати лет, — говорит акушер-гинеколог Факир Мотахенян. — Если кто-то из моих любимых или близких заболеет, я доверюсь ему всем сердцем, он хороший и заботливый врач».

— Видишь, что твой любимый гинеколог говорит? — поддразнил я Хейди, наблюдавшуюся у Мотахеняна.

— А что он может сказать, ему не нужны неприятности, он напуган. Почему они упоминают твое имя? Джейн обещала не ввязывать тебя.

— Кроме меня она ссылается и на других врачей, ей нужно оставаться объективной и непредвзятой.

— А Манцур, как же он? — спросила Хейди.

— Старый лис умен, он правильно выбрал момент, когда надо снимать хирургические перчатки. Война проиграна, кажется, наш Падрино больше никогда не попадет на страницы «Нью-Йорк Репорт».

— Что будет с Ховардом, Фарбштейном и Вайнстоуном?

— Им остается выжидать и наблюдать, как будет развиваться ситуация, для них это «контроль травмы», ожидание остывания и надежда на то, что в газетах большее ничего не появится — бумага желтеет, а люди забывают.

Ночью я стоял на пароме и следил за огнями, медленно отступающими на южной окраине Манхэттена. Для меня корма парома — самое великолепное место в Нью-Йорке. Я с удовольствием вдыхал запах моря и подставлял лицо приятному прохладному ветерку. Во мне все ликовало, возможно, подействовало вино, которое я выпил в Южном морском порту. Я был счастлив и весьма горд собой. Наконец-то больничная мафия побеждена. Зачем мне это было нужно? Только не из корысти, потеряно время, здоровье, положение и деньги. Может, ради торжества справедливости? Это всего лишь избитые фразы.

Возможно, мной двигал рефлекс камикадзе, склонность к риску. Кто-то скажет, что это храбрость, но это не так. Действия камикадзе не соответствуют здравому смыслу, и они опасны «организованному» миру, камикадзе движимы неподвластными внутренними силами. Все надеялись, что я легко сдамся. Ховард мыслил так же, когда давал мне немного баксов и думал, что я все забуду.

По правому борту показались огни статуи Свободы, молодой турист фотографировал на ее фоне свою девушку. Я буду скучать по Бруклину, по виду этой статуи из окна моего офиса, по ароматам различных национальных блюд на улице.

Лишь Фарбштейн понял мой фанатизм и мог бы купить меня. Мелкие чиновники из Бруклина обычно имеют дело с местными подонками, которые стоят дешево. Они хотели избавиться от меня, не потратив при этом ни цента. И все же, если бы они предложили мне значительную сумму, деньги не устроили бы меня. Мое эго расцветает только с победой, его не купить за деньги и не остановить угрозами.

Наверное, я помог Ховарду ликвидировать мафию, устранив ее, а заодно и себя. Чаудри, мой хороший друг, сыграл свою партию неплохо, сделавшись правой рукой Вайнстоуна. Его частная практика намного расширилась, заполнив вакуум, образовавшийся с уходом Манцура и Сорки. Хейди считала, что Чаудри станет знаменитым, состоятельным и очень деловым, а лет через десять превратится в копию Манцура.

Мой приятель-макаронник Гарибальди встал на место Сорки, его избрали председателем Медицинского правления, и он покончил со старыми итальянскими дамами.

Паром изменил курс и приглушил двигатели, я спустился с открытой палубы к трапу и стоял среди толпы, готовой броситься вперед, и по-прежнему думал о госпитале.

Раск и Бахус останутся с Вайнстоуном в Парк-госпитале, по крайней мере до тех пор, пока он там работает. Хорошие хирурги, они попали в струю событий, но ни тот, ни другой в итоге не пострадали и не получили выгоды.

…Паром тяжело причалил к старой деревянной пристани, и толпа ринулась вперед. Я пропустил их и мирно двинулся за стройной чернокожей девушкой в шортах, любуясь ее атлетическими ногами. По пути я вспомнил, как Вайнстоун выступал на выпускном банкете перед резидентами с речью о морали в хирургии.