Сразу же после окончания войны, в июле, я защитил дипломный проект цеха асбоцементных труб и вместе со своими товарищами по институту ждал назначения на работу.

Из нескольких предложенных мне мест я остановил свой выбор на цементном заводе, расположенном около города К., недалеко от границы с Румынией. Одновременно со мной окончила институт и моя жена, Леночка, и также получила назначение на этот завод.

Нам полагался месячный отпуск. Леночка решила провести его у своих родителей на подмосковной даче. Они приглашали и меня, но я подумал, что разумнее всего отправиться к месту будущей работы, чтобы оглядеться, познакомиться с сослуживцами, подыскать квартиру,— словом, хоть немного организовать быт к приезду жены.

Я быстро собрался и с небольшим багажом сел в поезд на Киевском вокзале, а через двое суток под вечер уже подъезжал к месту назначения. Еще издали увидел я высокую башню замка, чернеющую на фоне неба. Вскоре я показался и самый городок, небольшой, красивый, живописно расположенный по склонам холмов, вдоль берегов широкой, полноводной реки.

Чистенькие улицы, маленькие беленькие домики под черепичными кровлями, окруженные деревьями с ветвями, нависшими над тротуарами, широкие площади, тенистые каштановые аллеи, базар, уставленный повозками, возле которых пережевывали жвачку волы, кофейни со столиками, расставленными на улице, — все это было типично для южного украинского городка.

До завода надо было еще проехать по шоссе двенадцать километров. Я успел послать в Москву телеграмму и занять место в автобусе, который курсировал между вокзалом и заводом. Через минуту автобус уже мчался по прекрасной асфальтированной дороге, обсаженной с обеих сторон тополями. Дорога сделала несколько петель по склону холма, спустилась в лощину, поросшую редким кустарником, круто повернула, и вот перед нами снова открылась широкая гладь реки. Теперь мы ехали вдоль ее берега прямо на запад. Багровый диск солнца, окутанный лиловой пеленой облаков, отражался в зеркале реки вместе с черными берегами. Было совсем тихо. Я молчал, очарованный красотой пейзажа.

Но вот вдалеке показались силуэты трех заводских труб. Из одной шел дым. Еще несколько минут — ив темноте замелькали огни заводского поселка.

Машина повернула на площадь и остановилась у мрачного двухэтажного здания, окруженного строительными лесами. В окнах кое-где были решетки. Единственный фонарь тускло освещал небольшую, прибитую над дверью вывеску. Все это производило гнетущее впечатление, и я, прочитав вывеску, с трудом поверил, что здесь помещается гостиница. Я позвонил. Послышались тяжелые шаги, осветилось окно, и массивная дверь медленно отворилась. На пороге стоял старик.

— Скажите, здесь гостиница? — спросил я.

— Она самая, не беспокойтесь, не тюрьма, — ответил старик, приветливо улыбаясь. — Вот сюда пожалуйте.

Он открыл боковую дверь и впустил меня в контору — только что выкрашенную комнату. Стол, стулья, несгораемый шкаф. На стене за стеклом доска для ключей и большой плакат_с правилами... Я передал свои документы.

— Мы поместим вас на втором этаже, — сказал старик, после того как были закончены все формальности.— Его уже отремонтировали, и решеток там нет. Идемте наверх... Да, невеселенький домик, что и говорить! — продолжал он, когда мы поднимались по лестнице. — Здесь ведь при фашистах гестапо помещалось, самое настоящее гестапо, с подвалами. В той комнате, где контора, собаки содержались... Кто сюда попадал, тот уж и прощай! На площади виселица стояла, — добавил он шёпотом. — Теперь об этом вспоминаем, как о тяжелом сне. Вот отремонтируем помещение, переделаем фасад, и будет у нас гостиница что надо.

Комната, которую мне предложили, была небольшая, но хорошо обставленная, с окном, выходящим в сад.

Пришла девушка, принесла белье, поставила на стол вазу с цветами, постелила постель и ушла, пожелав спокойной ночи.

Несмотря на открытое окно, в комнате было душно и пахло краской. Спал я плохо. Мне чудились какие-то страшные фигуры, смотрящие неподвижными глазами из всех углов и протягивающие ко мне длинные, покрытые броней щупальца.

Впрочем, проснулся я бодрым. Яркое солнце, свежий утренний воздух, веселые голоса строителей, работающих на лесах под окнами, рассеяли все тревоги минувшей ночи. Я привел себя в порядок и пошел в столовую. Она помещалась в уже отремонтированной половине первого этажа. Там было очень мило: чистые скатерти, цветы, новая посуда.

Несмотря на ранний час, за одним из столиков уже завтракал какой-то красивый молодой человек с густой черной шевелюрой, коротко подстриженными усами и в очках. Новенький серый костюм сидел на нем великолепно. Золотые часы замысловатой формы на руке, внушительных размеров автоматическая ручка и карандаш, торчащие из кармана пиджака, расческа в виде золотой рыбки, которую я заметил в бумажнике, когда он расплачивался, говорили о его стремлении быть оригинальным. Он читал газету и только мельком взглянул на меня.

— Кто это такой? — спросил я старика-заведующего, когда незнакомец вышел.

— Корреспондент какой-то газеты, — ответил он.— Уже две недели здесь живет.

Позавтракав, я пошел осмотреть ту половину первого этажа, где при гестапо было тюремное помещение. Большинство комнат было уже отремонтировано, но несколько камер остались в прежнем виде. Я зашел в одну из них. В ней царил полумрак. Оба ее окна были на три четверти заложены кирпичом. В оставшейся сверху щели чернели прутья железной решетки. Слабый свет, еле пробивавшийся сквозь пыльные стекла, тускло освещал серые стены, кое-где покрытые пятнами сырости.

Лампа, вдавленная в грязный потолок, деревянные нары вдоль стен, железная дверь с засовом и глазком — вот я псе. Вглядевшись, я заметил, что стены во многих местах исписаны. Вот надпись синим карандашом, крупным, твердым почерком: «Товарищи, держитесь!» И дальше: «Мы презираем вас, палачи!> Рядом нацарапанные чем-то острым строки: «Здесь провели свои последние часы Толя Сердобнн и Женя Аносов. Товарищи, отомстите за нас!» А ниже почти стертая надпись углем: «Выполнил свой долг перед Родиной и умираю!»

Еще и еще надписи — твердой рукой мужчины, детским и женским почерком — свидетели мужества, героизма а бесстрашия советских людей.

Глубоко потрясенный, я вышел из комнаты. Рядом: была другая камера, поменьше. Там было светлее: ремонт кончался, решетку выломали, разобрали кирпичную кладку окна и убрали нары. Потолок и одну из стен уже вычистили. Другую стену рабочий чистил скребком. Я хотел было уйти, как вдруг заметил на этой стене, прямо над полом, несколько рядов чисел, старательно и четко написанных карандашом. Числа были однозначные и двузначные, разделенные промежутками. Что это могло означать?

Первой пришла на ум догадка, что здесь написано зашифрованное сообщение. Вероятно, заключенный написал на стене нечто важное, чего не хотел показывать гестаповцам, и потому поместил надпись под нарами, где она не сразу бросалась в глаза. Ее никак нельзя было оставить без внимания. Я нашел клочок старых обоев, попросил у рабочего карандаш и стал переписывать числа.

— А! Вы тоже заинтересовались надписями?—услышал я звучный голос и, обернувшись, увидел того самого корреспондента, который завтракал со мной в столовой.— Я просто потрясен, — продолжал он, — какой ужас! Какие негодяи!.. Позвольте, однако, представиться: Коломийцев, корреспондент киевской газеты... Очень приятно!

Мы поздоровались. Он был без пиджака, и я заметил на его левой руке, на ладонь выше часов, след от пулевой сквозной раны. Он наклонился к цифрам и внимательно стал их разглядывать:

— Что вы здесь списываете?.. Ага, это интересно! Весьма интересно! Так, так... Но только вы напрасно стараетесь. Все это уже давно переписано и переснято. В горкоме вы найдете целый альбом. Идемте лучше, я провожу вас в подвал, где гестаповцы пытали свои жертвы.

Подвал был только что отремонтирован, и там ровно ничего интересного не было.

Мы еще немного поговорили. Он приехал, оказывается, на завод, чтобы присутствовать при торжестве пуска второй печи, но едва ли дождется этого. Он не может пробыть здесь более двух или трех дней, так как спешит в Чернигов на баскетбольное состязание.

Мы расстались. Я пошел представиться директору завода, а также своему будущему шефу — начальнику печного цеха Григорию Ивановичу Толкачову, под руководством которого мне предстояло работать.

Потом мы с ним осматривали производство. От старого, разрушенного фашистами завода, состоявшего только из одной печи, можно сказать, ничего не осталось. На его месте построили новое, мощное предприятие, состоящее из трех громадных вращающихся трубчатых печей. Одна печь уже работала, другая проходила испытание, а третья монтировалась.

— Вот какой вывели заводец! Красавец, гигант! — сказал Григорий Иванович, когда мы оканчивали осмотр.

— Место уж больно хорошее: мергеля — первый сорт, мало где такие еще найдутся, и запасы их громадные, и вода рядом.

Уже темнело, когда я покинул завод и направился в гостиницу.

Плотные облака заволокли небо. Сквозь них, как в дыму, плыла луна. Было тяжко и душно, как бывает перед грозой. Ни малейшего ветерка. А он мог бы принести хоть немного прохлады. В моей комнате, несмотря на открытое окно, просто нечем было дышать. Захватив матрац, простыню и подушку, я выбрался через окно на леса и расположился там.

«Если начнется гроза, успею убраться в комнату», — подумал я, завернулся в простыню и скоро заснул.

 Сквозь сон я почувствовал, что меня кто-то трясет за ногу. Еще и еще... Открыл глаза. У стены, заслоняя спиной окно и широко раздвинув руки, стоял высокий и худой старик. Нет, это не сон! При слабом свете луны я ясно видел его бледное, как стена, лицо, седые растрепанные волосы, всклокоченную бороду и грязную разовую рубашку. Вытянув шею, он разглядывал меня с любопытством и насмешливо улыбался. Я приподнялся.

— Ни, ни, ни... — прошептал старик, грозя мне пальцем. — Это не поможет... Слушай: «Я, могучий беспощадный юноша-вождь, захватил Эфесское царство!» Запомни это, запомни: «Я, могучий беспощадный юноша-вождь...»

Он снова и снова повторял эту бессмысленную фразу, все быстрее и быстрее. При этом он придвигался ко мне и наконец наклонился так близко, что борода его коснулась моей груди. Глаза его лихорадочно сверкали, а руки делали какие-то нелепые движения, точно царапали простыню. Сомнения не было — передо мной стоял безумец. Я оттолкнул его и вскочил на ноги.

— А... так, так, так! — проговорил он и засмеялся. — Так вот ты кто! Теперь-то я тебя узнаю... не скроешься... Ты Бедуин! Бедуин! Вернулся? Опять!

Внезапно выражение его лица изменилось.

— Где он? Куда вы его спрятали? Отдайте мне сына! — закричал он и, упав на колени, обнял мои голые ноги.

Я не знал, что делать: бежать некуда, к тому же он крепко меня держит... Кричать? Как-то неудобно. Очевидно, это несчастный отец, потерявший сына на фронте.

— Дедушка, не волнуйтесь, — сказал я насколько мог спокойно. — Вашего сына я не трогал и никогда не видел. Я только вчера сюда приехал... Если он погиб на войне, то — как герой, защищая Родину...

Мне не следовало говорить этого. Он сразу поднялся во весь рост, затрясся, взглянул на меня с невыразимой злобой и закричал:

— Да, он герой, герой, а ты Бедуин, ты предатель! Бедуин! Предатель, предатель!

Тут он бросился на меня и с несвойственной для старика силой вцепился мне в горло обеими руками.

Что было дальше, я точно не помню. Мы боролись у самого края лесов. Под нами дрожали и гнулись доски. Один момент я был на краю гибели. Навалившись всем телом, старик перегнул меня через перила, не переставая душить. Ноги мои болтались в воздухе. Я задыхался. В глазах поплыли красные круги. «Неужели это коней?» — пронеслось у меня в голове. Рванувшись, я успел зацепиться ногой за доску и освободился из объятий безумца, потом вскочил, схватил его за плечи и изо всех сил оттолкнул. Он ударился головой о столб, потерял равновесие и упал с лесов.

Можно было подумать, что он разобьется. Но нет: падая, он ухватился за какой-то предмет и легко соскочил  на землю. В ярости, прыгая в каком-то диком танце и угрожая мне кулаками, он закричал голосом, полным злобы:

— Запомни ты! Запомни! «Я, могучий беспощадный юноша-вождь, захватил Эфесское царство!» — потом с удивительной легкостью и быстротой бросился бежать через сад и исчез из виду.

В гостинице поднялась суматоха. Набежал народ с фонарями, пошли осматривать сад. Пришел и заведующий. Несколько успокоившись, я рассказал ему обо всем происшедшем.

— Да, да, — сказал он, качая головой, — я забыл вас предупредить: здесь не следует ночевать на открытом воздухе. Случается иногда, что старик бродит по ночам на площади и около дома... Это Иван Иванович Сердобин, бывший заводской бухгалтер. Несчастный человек! Видите ли, у него фашисты забрали в гестапо сына и повесили его потом здесь, на площади, да еще его самого заставили смотреть. Ну, он и того... сошел с ума. В сумасшедшем доме сидел несколько раз — не вылечили... Днем он ничего, молчит, как немой, и ни на один вопрос не отвечает, а по ночам иногда шалит. Только он раньше не дрался. Разбудит и заставит слушать какую-то чепуху. Вы ему, видно, чем-то не понравились.

«Так это Сердобин, отец того самого Толи Сердобина, который оставил на стене тюрьмы такую трогательную надпись!» Мне стало до боли жаль старика и досадно на себя, что я неосторожными словами довел несчастного до припадка.

Когда на другой день утром я выходил из столовой, меня окликнул корреспондент Коломийцев. Он сидел на лавочке с плащом в руке и чемоданом у ног.

— А я вас дожидаюсь. Хочу услышать из первых уст о необычайном ночном приключении. Забавно! Не правда ли? Говорят, на вас напал какой-то сумасшедший... Сделайте милость, поведайте мне. Корреспонденты всегда любопытны.

Я рассказал ему подробно обо всем, что произошло ночью. Он слушал меня внимательно и переспрашивал отдельные куски рассказа.

— Забавное приключение, не правда ли? — снова сказал он, когда я закончил рассказ. — Он вас принял, видимо, за какого-то араба. И чего только не сочинит больное воображение!.. Однако мне пора. До свидания! Спешу на самолет.

— Так ведь вы, кажется, собирались погостить здесь еще денька два-три? — не удержался я.

— Обстоятельства изменились. Не могу! — И он ушел.

«Обстоятельства тут ни при чем, — подумал я.— Просто тебя напугал сумасшедший. Ты хоть и пижон, а трус...»

Однако должен сказать, что мне тоже захотелось поскорее уйти из этих мест. Вторичная встреча со страшным стариком не предвещала ничего хорошего. Хотя он, по утверждению заведующего гостиницей, никогда не забирался в помещение, рассчитывать на такую скромность сумасшедшего не следовало. Я пошел искать себе комнату где-нибудь подальше от этого неприятного места. 

 Мне повезло. Совсем в другом конце поселка, недалеко от завода, мне указали на маленький домик с балкончиком и садиком перед ним, где сдавалась комната. Я постучал. Дверь отворила опрятная старушка и, видимо, обрадовалась, узнав о цели моего прихода.

Просторная, светлая комната была вполне достаточна для двоих и на первое время меня устраивала. Мы быстро договорились об условиях, и я решил здесь поселиться. Старушку звали Надежда Петровна Пасько. Она разговорилась и поведала мне о своем горе. Оно было таким же, как и у многих других матерей: сын ее еще в начале 1942 года был схвачен гестаповцами и с тех пор пропал без вести. Умер ли он здесь где-нибудь или же его отправили в Германию и он погиб там — никто ничего определенного сказать не мог. Он работал на заводе начальником химической лаборатории.

— Вот и живем мы здесь вдвоем с невесткой, Марией Сергеевной, горе мыкаем. Она на заводе служит, я — по хозяйству. А сейчас у нас внучка гостит, Танюша. На каникулы из Киева приехала.

Старушка улыбнулась, и лицо ее просветлело.

Вечером я уже окончательно перебрался на новую квартиру. Мария Сергеевна оказалась симпатичной женщиной лет сорока пяти, с приятным, хотя и утомленным лицом, серьезными серыми глазами и темными волосами, среди которых кое-где уже блестела седина. Ее дочь выглядела совсем еще девочкой. Ей было двадцать лет, а на вид можно было дать не более шестнадцати. Она только что перешла на второй курс медицинского института. Светло-карие глаза ее глядели весело и задорно. Чистый лоб, правильный нос, длинные светло-русые волосы, заплетенные в косы, — все было красиво и гармонично. Ее внешность несколько портили лишь губы, которые были слишком толсты и маловыразительны. В ее стройной, крепкой фигуре и угловатых движениях было что-то мальчишеское. Она была любительницей прогулок и постоянно подбивала меня на них, но я предпочитал гулять в одиночестве.

Я целыми часами бродил по тропинкам и дорогам, мимо полей, засеянных пшеницей и кукурузой. Заходил в хутора, чтобы полакомиться только что сорванным, еще теплым виноградом, завтракал дынями и помидорами, запивая их молодым кисловатым вином. А иногда забирался на вершины холмов и оттуда смотрел на беловатые утесы, выступающие среди темно-зеленых пятен леса, на серебристую реку, на отдаленные усадьбы и села. Потом по вечерам рассказывал о своих путешествиях в длинных письмах...

Побывал я также и в городе, на этот раз вместе с Татьяной.

Я только что, перед самым отъездом из Москвы, был принят в кандидаты в члены партии и спешил стать на учет в районном комитете и представиться первому секретарю. Таня в тот же день поехала в город за покупками. Мы условились встретиться на бульваре.

Первым секретарем был товарищ Еременко. Я застал его в кабинете оживленно беседующим с посетителем.

— Познакомьтесь: Краевский, председатель местного союза охотников. — сказал Еременко.

Еременко расспросил меня обо всем, обещал привлечь к партийной работе и поинтересовался, хорошо ли я устроился и не нуждаюсь ли в чем-нибудь. Я поблагодарил его и рассказал, между прочим, о ночном приключении в гостинице.

— Да, знаю, знаю,— сказал он, — слыхал про этого несчастного. Не выдержал рассудок. И то сказать, легко ли отцу видеть пытку и казнь собственного сына! Во время оккупации, — продолжал он, — у нас действовало несколько подпольных организаций. Среди них была группа «ЮРП» — «Юные разведчики-патриоты». Вот Артемий Иванович, — он указал на Краевского, — имел близкое к этому делу отношение.

Краевский молча кивнул головой. Это был совсем еще не старый, полный сил человек, но с седыми волосами. Серые глаза его смотрели спокойно и проницательно. Только заметная нервозность, с которой он курил трубку, свидетельствовала о том, что он прожил далеко не спокойную жизнь.

— Да, — сказал он, оставляя трубку, — юные разведчики не раз оказывали нам большую помощь. Их группа была прекрасно законспирирована. Они сносились друг с другом с помощью особой азбуки. Мы имели дело только с одним их связным, Васей Гавриловым, по прозвищу «Дядька». Крепкий был юноша. Когда весной девятьсот сорок четвертого года организация провалилась, он убил при аресте трех гестаповцев и застрелился сам. Тогда всех похватали: Аносова, Толю Сердобина, сестер Паниных — всего человек двенадцать. Из них восьмерых повесили на площади. Остальные, наверное, были замучены при допросе. Печальное воспоминание! Но до нашей подпольной организации фашисты так и не добрались.

— Так вы говорите, что старик бунтует?— спросил Еременко. — Напал на вас? Придется отправить его в психиатрическую больницу. Ничего не поделаешь. На воле оставлять нельзя.

Он приподнялся со стула, давая этим понять, что наша беседа окончилась. Встал и Краевский, и тут я заметил, что он хромает на левую ногу и ходит, опираясь на палку. Впоследствии я узнал, что он потерял ногу в партизанской войне и носит протез.

Отряд, которым он командовал, отходил врассыпную после удачного диверсионного акта. Краевский отступал последним и нарвался на мину — ему оторвало ногу. Помощи было ждать неоткуда, положение было отчаянное. Перетянув ногу ремешком, он три километра полз через кустарники по болоту, пока его не заметили товарищи, отправившиеся на поиски своего командира. Тут он потерял сознание...

Теперь он жил на положении инвалида Отечественной войны, получал пенсию и занимал пост председателя охотничьего союза.

Закончив дела в райкоме, я отправился на бульвар, где меня ждала Татьяна. Мы пошли бродить по городу. Потолкались по базару, накупили винограду и груш. Потом обедали в столовой. Потом пошли в краеведческий музей, где познакомились с его директором, почтенной старушкой Маевой. Она посоветовала нам осмотреть старинный замок, одну из достопримечательностей города.

— Я сама люблю туда ходить, — сказала она тихим голосом. — Много грустных воспоминаний связано с этим замком. Там было место свидания наших юных героев. Сходите, посмотрите, замок интересный. Построен еще при короле Сигизмунде, более трехсот лет назад.

До отхода моторного катера, который ежедневно прибывал с завода и отправлялся обратно, оставалось три часа, и мы решили воспользоваться советом старушки.

Замок стоял в старом городе, по ту сторону реки, на обрыве холма, господствующего над городом и рекой. Чтобы попасть туда, нам пришлось переехать реку на пароме. Большой мост был разрушен, и над его восстановлением работали сейчас подводники.

Мы поднялись кривыми улицами па холм, пересекли парк и подошли к замку. Некогда это была грозная крепость, теперь же остались только черные руины, заросшие кустарником и травой, обиталище бесчисленного множества ящериц. Сохранилась часть стены с воротами, над которыми был высечен из камня щит с гербом: протянутая рука держит меч. От громадного зала, где в былые времена пировала шляхта, сохранился один угол с торчащими во все стороны железными прутьями. Своды обвалились и превратились в груду камней, покрытых мхом и лишайником. Полностью уцелела только одна большая башня, стоящая возле самого обрыва. Некогда из ее черных амбразур во все стороны грозно торчали жерла пушек. Теперь у нее был самый мирный вид: снизу сплошь увивал плющ, в амбразурах поселились голуби, а верхушка была облеплена гнездами ласточек. Когда мы вечером сидели у подножия башни, они носились над нашими головами, наполняя воздух своим щебетанием.

Мне было грустно. Живо представлялось, как здесь, быть может на этой самой скамейке, сидели юные разведчики, обсуждая важные и рискованные операции. Над ними так же носились ласточки, внизу так же блестела река... А потом их казнили...

— Что вы, Сережа, все молчите? — спросила Татьяна. — Вам скучно?

— Мне не скучно, а грустно.

— Что так?

— Я думаю о юных героях, которые сидели здесь, как мы сейчас сидим, а потом были схвачены и замучены в тюрьме.

— Ну, если вам здесь скучно, идемте в парк.

— Не стоит — далеко. Лучше посидим здесь.

— Да что с вами сегодня? Развалины, что ли, на вас так действуют?

— Что ж, возможно... Руины всегда наводят уныние.

— Интересно было бы залезть в эту башню, — сказала вдруг Татьяна. — Может быть, там старинные вещи спрятаны. Представляете — оружие, рыцарские доспехи, манускрипты с печатями... А вдруг там скелеты на цепях сидят!

— Едва ли! — засмеялся я. — Ну, давайте посмотрим.

Мы обошли башню кругом. Я надеялся отыскать какой-нибудь вход, окно или спуск в подвал, но ничего не нашел. Дверь была уже давно заложена кирпичом, до бойниц нельзя было добраться, каменный цоколь башни был везде целехонек. Но вот с одной стороны, как раз против ворот, мы обнаружили невысоко над землей амбразуру. Она предназначалась, очевидно, для низового боя в случае штурма ворот. Плющ в этом месте так разросся, что амбразуру почти невозможно было разглядеть даже вблизи. Я попробовал взобраться и сорвался. Татьяна хохотала до упаду, глядя на мою неловкость.

— Где уж вам! — заявила она. — Придется, видно, мне самой попробовать... Подсадите меня.

Я ее подсадил. Она ухватилась за стебли плюща и, опираясь на небольшие выступы камней, с удивительной ловкостью стала карабкаться наверх. Через минуту она была уже в амбразуре.

— Здесь темно, ничего не видно, — услышал я ее голос. — Щель совсем узкая, голова не проходит, и воздух тяжелый... А! Нашла расческу... Какая забавная!

— Ну, так ищите дальше. Может быть, найдете зеркальце и пудреницу,— сострил я.

— Нет. Ничего больше нет... Ловите!

В воздухе мелькнуло что-то желтое, и в моих руках очутилась расческа. Какое удивительное совпадение! Она чрезвычайно напоминала мне ту, которую я увидел в бумажнике корреспондента Коломийцева. Такой же формы, как изогнутая рыбка, такого же цвета — золотистого, переходящего в матово-белый.

— Что вас поражает? — спросила Татьяна, заметив мое недоумение.

— Скажите, Таня, видели ли вы где-нибудь такую расческу?

— Нет, никогда не видела, нигде. А что?

— Так, совпадение... Я недавно видел такую же у одного корреспондента.

— Может быть, он ее здесь потерял?.. Впрочем, нет, не может быть: она была завернута в бумажку и лежала под камнем.

— Интересно, давно ли она здесь находится? На вид — как новенькая. А где же бумажка? Это не газета? По газете мы бы сразу догадались.

— Я ее бросила. Нет, не газета, просто страничка из тетради... Я вижу, вам нравится эта расческа, Сережа,— продолжала Татьяна, видя, с каким вниманием я рассматриваю находку. — Хорошо, я дарю ее вам! Довольны?

Я и в самом деле был доволен подарком и спрятал его в карман.

Скоро завывание сирены известило, что подошел катер. Мы сошли вниз, купили билеты и сели на корме судна.

Уже спустились сумерки, когда катер отчалил. Пристань с развевающимся флагом, ряды белых домиков под черепичными крышами, длинные каменные заборы, ограждающие сады, — все постепенно стало уменьшаться и скоро утонуло в вечерней мгле. Только черная башня долго еще маячила на светлом фоне вечернего неба. Двигатель монотонно стучал. Расходящиеся из-под кормы веером волны казались неподвижными складками на поверхности воды. В них красными бликами отражалось заходящее солнце. Мало-помалу сумерки уступили место темноте, и когда мы подходили к заводской пристани, у берегов реки уже горели красные и зеленые огни бакенов. 

 Через несколько дней мы предприняли настоящее путешествие вверх по реке. Подбила нас на эту прогулку наша новая знакомая, Анечка Шидловская. Это была худенькая черненькая девушка, на первый взгляд очень скромная, а на самом деле довольно бойкая.

Ей было скучно, и она постоянно вертелась около Татьяны, надоедая различными проектами прогулок.

На этот раз она прельстила нас развалинами старинной крепости, которую будто бы видела собственными глазами недалеко от берега реки. Это было заманчиво, хотя и маловероятно. «Если даже никаких развалин мы не найдем, — подумал я, — большой беды не будет. Погуляем и назад вернемся».

Я достал у рыбака лодку. Мы запаслись большой корзиной с едой, захватили медный чайник, ножи, вилки, кружки, взяли фотоаппарат. Не забыли также бидона с молодым молдавским вином. Словом, экспедиция была снаряжена на славу. Покуда собирались, прошло много времени, и мы тронулись в путь только часов в десять. Анечка села за руль, а мы с Татьяной чередовались на веслах. Утро было тихое, ясное и нежаркое. Река спокойно текла в крутых берегах, сложенных из белого известкового камня и сплошь поросших лесом. Деревья стояли стеной и так близко к обрыву, что их корни торчали над водой, сплетаясь в густую сетку. Тишину нарушали только всплески весел нашей лодки да крики многочисленных птиц, которые то и дело вылетали из зарослей и проносились над водой с берега на берег. Плыть было легко и приятно, особенно сначала, пока мы не устали и пока нам не надоело однообразие ландшафта. Так прошло более двух часов, а старинной крепости не было и в помине. Анечку это нисколько не смущало. Она посматривала кругом и утешающе кивала головой, давая понять, что все в порядке. По вот берега отступили, река разлилась, и в середине ее открылся небольшой песчаный островок, поросший кустарником. Мы решили, что пора подумать об отдыхе и подкрепиться, и причалили к островку. Живо набрали валежника, развели костер, вскипятили чай и начали завтракать. Утка, консервы, варенье, фрукты — все пошло в дело, и корзина очень скоро сделалась совсем легкой, а в бидоне вина осталось на донышке. Потом мы отдыхали, лежа на песке, купались, фотографировались, опять пили чай, опять купались, — словом, когда собрались ехать дальше, было уже около четырех часов. Татьяна предложила было вернуться домой, но Анечка запротестовала. Она уверяла, что старинная крепость совсем рядом.

...Еще час работы веслами, и вот река делает крутой поворот около высокого темного утеса. Анечка вглядывается в очертания берега и кричит:

— Здесь! Вот здесь!.. Сюда надо, сюда!..

Она направляет лодку к левому берегу, и мы видим несколько вбитых в дно свай, скрепленных железными скобами, — место бывшего причала. Однако ничего похожего на замок или крепость не видно.

— Терпенье! — говорит Анечка и храбро ведет нас по заброшенной дороге. Видно, что она здесь действительно бывала.

Дорога постепенно исчезает, и вот мы уже идем среди леса по едва приметной тропинке. Анечка, видимо, сбилась с пути, но она не сдается.

— И здесь можно пройти, — говорит она уверенно. Но тропинка потеряна. Начинается блуждание по лесу наугад, среди валежника, пней, канав и ям... Вдруг впереди лес редеет, и мы слышим торжествующий Анечкии голос:

— Скорее! Сюда!.. Что я говорила?!

Мы выбегаем на широкую просеку и видим невдалеке какое-то сооружение, заваленное кучами белого мусора. Это в самом деле развалины крепости, только не старинной, а современной. Мы подходим к не достроенному фашистами долговременному укреплению. Кругом окопы, размытые дождем и поросшие травой, глубокие котлованы с заложенными в них фундаментами, бетонные плиты, позеленевшие от времени, стальные, бурые от ржавчины колпаки, горы железобетонных балок, штабеля бревен, бочки с цементом, окаменевшим от сырости, рельсы, проволока, доски. Видимо, фашисты в панике бросили все и бежали без оглядки.

Мы, конечно, сейчас же пробрались внутрь укрепления, в подземные казематы с низкими потолками, оттуда по темным коридорам и лестницам поднялись в орудийные башни и пулеметные гнезда со щелями, обращенными в сторону леса, и наконец выбрались на крышу укрепления. Отсюда можно было обозреть восточную половину леса и небольшую часть береговой линии. Были хорошо видны три сходящиеся под углом просеки и лесные тропинки, вьющиеся между траншеями. Далее до самых пестрых холмов тянулся сплошной лес. Я невольно залюбовался открывшейся передо мной панорамой.

— Там кто-то идет, — сказала Анечка. — Вон! Смотрите!

Вдоль просеки по направлению к нам не шел, а бежал какой-то человек в сапогах и куртке, с ружьем в руке. По-видимому, это был сторож. Он махал руками и что-то кричал, по что именно, я не мог разобрать.

— Он кричит: чего-то нельзя... Здесь ходить нельзя, — сказала Татьяна.

— Вот еще — возразила Анечка. —Что это, настоящее укрепление, что ли?.. А если нельзя, так надо часовых ставить.

Мы продолжали демонстративно сидеть наверху. Но тут ветер подул в нашу сторону, и я расслышал нечто иное.

— Минировано!.. Мины там!.. Нельзя!.. — кричал сторож.

Это было совершенно другое дело. Мы вдруг притихли и осторожно полезли прежним путем вниз. К нам подбежал запыхавшийся сторож:

— Нельзя здесь гулять, товарищи! Здесь могут быть мины. Прошу уйти... Взорветесь — кто отвечать будет? Прошу!

Я посмотрел на Анечку, но она сохраняла независимый вид.

— Какая ерунда! — сказала она. — Саперы давно всё разминировали. Столько времени прошло!

— Вот то-то и есть, что не все... Недавно моя собака погналась за зайцем и налетела на мину — одни клочья остались. Вот ежели лагерь хотите посмотреть — извольте, это можно, я провожу.

— Какой лагерь? — спросил я.

— Лагерь военнопленных, фашистский. Заключенные там жили. Всего три километра отсюда будет. А здесь оставаться нельзя. Я за вас отвечать не хочу.

— Нет, не стоит смотреть лагерь, — сказала Татьяна, — уже поздно. Лучше здесь отдохнем и поедем домой.

Идти туда, конечно, не стоило — все и без того очень устали. Мы выбрали удобное местечко на бревнах и принялись опустошать корзину. Угостили и сторожа, чтобы смягчить его нрав. Теперь я мог его рассмотреть. Это был человек средних лет, неряшливо одетый, обросший и грязный, с угрюмым выражением лица. Сидя в стороне, он закусывал, ни на кого не глядя, потом вынул трубку и закурил. Я стал расспрашивать его про лагерь. Он отвечал с видимой неохотой.

— Там ведь жили рабочие-пленные — вот те, что строили это укрепление. А жили они известно как: хуже последнего скота. Потом, когда стали отступать, фашисты бросили работу и всех, кто остался, увезли в Германию. Тут строгость была, никого сюда не пускали, кругом колючая проволока да мины. Часовые везде, собаки. Разве что крестьяне лес привозили, а так никого не пускали.

Я взглянул на штабеля прекрасных бревен и подивился аккуратности немцев: каждое бревно было занумеровано с торца черной краской. Но вот что удивительно: номера были только однозначные либо двузначные, часто повторялись и стояли в беспорядке. Числа эти до странности походили на те, которые я видел на стене тюремной камеры. Что это — случайность, простое совпадение или же… Их надо списать! Во что бы то ни стало! Но как? У меня не было ни карандаша, ни бумаги, а главное я не хотел списывать их у всех на глазах. Тогда мне пришла в голову замечательная мысль: штабели можно сфотографировать под видом фотографирования моих спутниц. Я усадил девушек на бревна, но так, чтобы их ноги не закрывали чисел и сфотографировал сначала один штабель, а затем другой под предлогом, что первой был плохо освещен. Теперь все было в порядке, и мы пошли домой. Правда я заметил еще несколько штабелей с числами, но фотографировать их не решился.

Сторож повел нас по просеке, потом по дороге через лес вывел к реке, по берегу которой нам пришлось еще долгое время идти, прежде чем мы добрались до лодки. Это обходное движение заняло добрых два часа и когда мы уселись в лодку и отчалили, было совсем темно. Домой мы добрались после полуночи. Хозяева уже начали о нас беспокоиться.

Несмотря на усталость, я спать не лег, а занялся проявлением фотоснимков.

Фотографии вышли неважные. Девушкам я их даже не показал, сказав, что снимки не удались. Кстати, ни нечего было бы и смотреть, так как на фото вышли только одни ноги.

Улучив время, когда мне никто не мог помешать, я занялся изучением цифровых надписей. В юности я интересовался этим делом. Мне были известны всевозможные способы тайнописи, применявшиеся в старину, так называемые «литореи», и методы зашифровки, употребляемые в наше время. Надеясь на свой опыт, я рассчитывал разобраться и в этих надписях, так как материала было достаточно. У меня сохранился и клочок обоев с записью чисел тюремной камеры. Вот что там было:

На фотокарточках были сняты штабеля леса, сложенные из пяти рядов бревен, по шести штук в каждом. С помощью лупы я разобрал цифры на первом штабеле:

И на втором:

Сразу обнаружилось, что все надписи сделаны одним и тем же шифром, но я понял, что мне едва ли удастся их расшифровать. Предположить, что каждая буква обозначается одним определенным числом, было невозможно. В русском алфавите всего тридцать две буквы, включая ъ, э и й, а в зашифрованных надписях — сорок девять различных чисел, от 1 до 52, исключая три числа: 38, 39 и 46.

Если бы количество встречающихся в зашифрованном тексте различных чисел соответствовало числу букв алфавита, естественно было бы думать, что здесь имеет место простая секретная азбука, где каждая буква обозначается одним определенным числом. Такой шифр разгадать нетрудно. Достаточно было бы подсчитать, как часто в тексте встречаются те или иные числа, и сопоставить результаты подсчета со статистикой повторяемости букв в русском языке. Но здесь этот метод был неприменим — различных чисел было по крайней мере в полтора раза больше, чем букв в русском словаре. Очевидно, шифр был какого-то другого типа, и разгадать его мне оказалось не под силу.

Единственно, до чего я додумался, было следующее: каждая надпись, полностью списанная, оканчивалась одинаково тремя числами — 20, 48, 12, что напоминало какую-то подпись. Я вспомнил, что тайное общество именовало себя «Юные разведчики-патриоты», и предположил что эти числа означают «ЮРП». Это было довольно вероятно, но противоречило моей прежней догадке что числа не обозначают букв.

Я ломал голову над этой задачей целый день без всякого результата и наконец понял, что орешек этот мне не по зубам. 

Мне пришло в голову, что полезно было бы посетить семью Сердобиных и побеседовать с матерью Толи, а может быть и с самим Иваном Ивановичем, если только психическое состояние его позволит это сделать. У них могли остаться какие-нибудь записки или материалы, которые помогли бы расшифровать надписи.

На другой день я взял все свои записи и отправился к Сердобиным. Они жили в старом заводском поселке, по другую сторону завода.

Их маленький деревянный домик, заросший со всех сторон полынью и крапивой, стоял на самом краю поселка возле оврага. Я постучал. Мне открыла дверь высокая пожилая женщина, гладко причесанная, с бледным и серьезным лицом. За ней стоял красивый мальчик лет шестнадцати — видимо, ее сын. Это были мать Коли Ксения Васильевна и его младший брат Петя. В домике было чисто и опрятно. Чувствовалось, что семья Сердобиных не испытывает материальной нужды (они получали за погибшего сына-героя большую пенсию), но в доме царила печаль; ни мать, ни сын за все время разговора ни разу не улыбнулись.

Я представился и объяснил цель прихода. Мне хотелось бы знать не осталось ли после Толи (я хотел сказать: «после покойного Толи», но удержался) каких-нибудь записей, дневников или еще чего-нибудь, что помогло бы мне разобраться в некоторых очень важных вопросах. Может быть, остались тетради, клочки бумаги? Я буду благодарен за малейшее указание.  Мать стояла, опустив глаза.

— Нет, ничего не сохранилось, — ответила она наконец голосом, в котором звучала враждебная нотка. — Все тогда забрали. А что осталось, так мы после сами уничтожили... Может быть, у Пети что есть?

— У меня ничего нет, — сказал Петя.

— Может быть, вам что-нибудь разъяснил бы Иван Иванович, сейчас он лучше себя чувствует, да вот уже второй день, как его нет дома. Не знаю, что и подумать! Никогда раньше этого не случалось... Зайдите как-нибудь в другое время. 

Мне стало неловко. Я извинился за причиненное беспокойство и откланялся.

В это время стукнула калитка, снаружи послышались голоса, и в комнату вошли и остановились в нерешительности несколько человек.

— Что такое? Что случилось? —спросила Ксения Васильевна, со страхом глядя на вошедших.

Те молчали.

— Где Иван Иванович?

— Вы только не волнуйтесь, Ксения Васильевна,— наконец сказал один из них. — Ивана Ивановича нашли в старом карьере... Упал, значит, и разбился.

— До смерти?

— Да, уже скончался...

Бледное лицо несчастной женщины стало белее стены. Она сорвалась с места, схватила платок и, не глядя ни на кого, выбежала из дому. Все, в том числе и я, пошли за ней. Петя побежал вперед.

Примерно в полукилометре от поселка был старый карьер, из которого уже давно выбрали весь годный мергель. Теперь разрабатывались другие участки залежи, а здесь местность даже не освещалась по ночам.

Мы спустились по заброшенной узкоколейке в карьер. В стороне, возле самого обрыва, стояли две машины, и около них — кучка людей. Среди них я заметил двух милиционеров и одного военного в форме Министерства госбезопасности, с погонами майора. Перед нами расступились, и я увидел на земле человека с неестественно раскинутыми руками, в рваном и грязном костюме. Вся голова его и лицо были сплошь залиты кровью.

— Экая беда! — сказал кто-то из толпы. — И как это не догадались огородить карьер или хотя бы фонари поставить? Сейчас ночи темные. Тут и здоровый человек сорваться может, не то что сумасшедший.

Я вспомнил, как ловко Сердобин соскочил с лесов, и подумал, что едва ли он мог нечаянно свалиться.

— Едва ли он свалился нечаянно, — сказал я. — С лесов он чрезвычайно ловко соскочил. Мне думается, сам бросился.

— И то может быть... Сумасшедшему что в голову не взбредет. Может, здесь и самоубийство, — согласился говоривший.

Майор взглянул на меня, подошел и протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ Зернин, — сказал он, чуть улыбнувшись. — Узнаете?

Передо мной стоял бывший начальник спецотдела нашего института Рожков. Я сразу узнал его, хотя не видел несколько лет: он служил у нас перед войной, а потом уехал на фронт.

— Узнаю, товарищ Рожков. Здравствуйте! Вот не ожидал вас встретить! Вы теперь здесь работаете?

— Как видите. Уполномоченным по району... Очень рад возобновить с вами знакомство. Я-то вас отлично помню. Вы что же, приехали сюда на завод?

— Да. Получил назначение. По к работе еще не приступил. Гуляю пока. Решил провести здесь отпуск.

— Что же, прекрасно. — Майор отвел меня немного в сторону.— Скажите, — продолжал он, — вы, я слышал, имели случай встречаться с этим погибшим. И даже будто бы боролись с ним?

— Да, представьте! Он напал на меня ночью. Должно быть, принял за кого-то другого. Я еле отбился... Несчастный человек!

— Если вы свободны, — сказал Рожков, помолчав, — то я просил бы вас уделить мне немного времени. Надо порасспросить вас обо всем этом как следует. Словом, нужны ваши показания. Едемте! Тут недалеко.

Мы сели в машину и через четверть часа уже были в городе, у здания управления. Майор провел меня в свой кабинет, предложил кресло, а сам сел за письменный стол.

Некоторое время он сидел молча, подперши руками голову. Теперь я мог лучше его разглядеть. Он заметно возмужал, пожалуй, постарел с того времени, как я его видел в последний раз и казался старше своих тридцати пяти лет. Чисто выбритое лицо, загорелое и обветренное, носило следы усталости. Серые глаза из-под густых, сросшихся у переносицы бровей теперь глядели строго и даже сурово, но на губах по-прежнему часто появлялась едва заметная улыбка.

— Ну, рассказывайте, что с вами случилось, — сказал он, подняв на меня глаза.

Я подробно рассказал о своем ночном приключении со стариком Сердобиным. Упомянул и про бессмысленную фразу, которую безумец несколько раз выкрикивал, Майор слушал внимательно.

— Это вовсе не бредовая фантазия, как можно думать, —  сказал он помолчав. — Эта фраза, возможно, имеет серьезное, очень серьезное значение. Ее кричал на всю площадь его сын Толя в последний момент, стоя под виселицей с петлей на шее. Понятно, что несчастный отец на глазах у которого все это происходило, запомнил его слова и хоть и не понял их смысла, но повторял в припадке сумасшествия. Ну-с,  теперь о другом. Я вот что хочу вам предложить... Вы видели младшего сына Сердобина, Петю?

— Видел.

— Так вот, у нас создалось впечатление, что этот Петя знает тайну, касающуюся одного важного обстоятельства,  — умолчу пока о нем, — знает и не говорит. Почему? Вернее всего потому, что боится. Если это так, если это действительно так, то он находится в опасности, и ему грозит участь его отца.

— Самоубийство?

— Какое там самоубийство! Иван Иванович Сердобин убит, а не покончил с собой.

— Убит?!

— Разумеется. Его заманили ночью к карьеру и сбросили. Он боролся. Ссадина на руке, оторванный рукав пиджака свидетельствуют об этом. Его кепка валялась на верху, в стороне. Трудно предположить, что он сам бросил ее перед самоубийством... Он убит. Только об этом не следует никому говорить. Пусть распространится весть о самоубийстве. Понимаете?

— Буду молчать.

— Верю. Так вот, постарайтесь войти в доверие к мальчику. Может быть, он вам что-нибудь и откроет. Замечайте, куда он ходит, с кем встречается. Здесь малейшее указание может принести нам громадную пользу.

— В чем же дело? — спросил я. — Чем может интересен мальчик из бедной семьи этим бандитам?

— Это не простые бандиты. Здесь дело куда более важное — политическое. Слыхал ли вы про организацию Юных разведчиков-патриотов, которая действовала здесь при фашистах?

— Слыхал. А вы знаете, майор, что v них была своя азбука, свой цифровой шифр, с помощью которого они общались? Мне сказал Краевский. 

— Да, была. Об этом нам известно. Надписи делались углем или мелом на заборах и в других местах, а то и просто на земле. Только от них почти ничего не сохранилось.

— А я списал довольно много надписей. В гостинице, потом еще в другом месте...

— В гостинице?

— Да.. то есть в гестапо. В последней, маленькой камере смертников. Цифры были написаны под нарами. А когда эти нары сломали, я увидел и списал... частично.

— Где еще? 

— Еще — на бревнах возле недостроенного укрепления. Знаете? Мы ездили туда гулять...

— У вас с собой эти записи?

— Да, здесь, с собой. Я захватил их, когда шел к Сердобиным.

— Давайте посмотрим.

Мы разложили зашифрованные записи на столе и начали их изучать.

— Конечно — сказал майор,— здесь не может быть речи о простой секретной азбуке. Здесь сорок девять различных чисел при тридцати двух буквах алфавита. С другой стороны, это не обычное зашифрованное с помощью шифровальных таблиц и условного пароля письмо. Тогда бы не могли встречаться так часто одинаковые числа. Да такой способ для юных патриотов и не годился бы. Сообщать пароль друг другу в условиях строгой конспирации очень трудно, а хранить шифровальную таблицу крайне опасно. Им нужен был какой-нибудь более простои способ. Расчет был на то, что враги просто не обратят внимания на записи и не будут их расшифровывать. Например, возможен такой метод,  —продолжал Рожков. — Буква обозначается ее порядковым номером в отделенном отрывке хорошо известной книги или, что еще лучше, в определенной условной фразе, которая нигде не записывается, а выучивается наизусть. Тогда буквы, встречающиеся в этой фразе один раз, будут обозначаться только одним числом, а другие — несколькими. Это затрудняет расшифровку, особенно если материала недостаточно. Итак, в нашем случае, чтобы расшифровать надписи надо знать секретную фразу — ключ. И мы, думается мне, ее знаем... Вы помните, что кричал старик Сердобин?

— Это про Эфесское царство? Помню.

— Точно?

— Точно.

— Тогда диктуйте.

Я стал диктовать. Он писал за мной букву за буквой подставляя под каждую порядковый номер. Вот что получилось:

— Теперь давайте попробуем разобраться в документах, — сказал Рожков.

Помню, с каким трепетом разложили мы на столе исписанные цифрами листочки бумаги и стали их расшифровывать. Успех был полный. Числа первого штабеля сфотографированного мною, означали:

«Готовьтесь шестого два часа ночи. ЮРП».

Надпись второго штабеля мы расшифровали так:

«В третьем возу кирпича — гранаты. ЮРП».

— Великолепно! — воскликнул Рожков.— Догадка наша оправдалась... Я и раньше подозревал, что эта на первый взгляд бессмыслица имеет значение ключа, но у меня не было материала, чтобы проверить свою догадку. Заметьте, Сергей Михайлович: в одной короткой фразе заключены все буквы алфавита. Буква «а» может быть показана пятью различными числами, а буква «о» — шестью. Именно: тремя, тринадцатью, двадцатью двумя, двадцатью шестью, сорока четырьмя и, наконец, пятьюдесятью двумя. Очень остроумно! И фраза легко запоминается и вместе с тем кажется глупой болтовней. Итак, мы знаем теперь секрет шифра юных разведчиков. Они сообщают кому-то из заключенных в лагере, очевидно своему сообщнику, что доставлено оружие и что шестого числа в два часа ночи надо ждать какого-то события. Здесь дело идет о следующем,— пояснил Рожков. — Весной девятьсот сорок четвертого года наш партизанский отряд готовился напасть на этот лагерь с целью освобождения военнопленных Наладить связь с заключенными было поручено ЮРП. И они это, как видите, блестяще выполнили таким необычайным способом, воспользовавшись тем что кирпич и бревна строительству доставлялись крестьянами. Только нападение не состоялось. Партизаны не получили условного сигнала. Заговор был раскрыт в последнюю минуту. Многих из числа юных патриотов тогда арестовали, и среди них Толю Сердобина. Несомненно, их кто-то предал. Все это было известно нам раньше. Вы говорите там у неоконченного укрепления, были еще и другие штабеля леса с цифрами? — вернулся к прерванному разговору Рожков.

— Да, я заметил еще несколько.

— Их надо обязательно списать и расшифровать, может быть, найдем что-нибудь новое... Ну, теперь обратимся к надписям на стенах тюрьмы.

Первая надпись гласила:

«Нас подло предал Бедуин. Настоящего имени его не знаю. Отомстите ему. ЮРП».

«Вот и имя предателя. Наконец-то мы его узнали! Правда пока не настоящее имя, а прозвище, конспиративную кличку, но это уже шаг вперед. Вот почему сумасшедший старик с такой ненавистью произносил его. Вот почему он набросился на меня, когда в его больном воображении встал образ предателя... Но мы найдем тебя, «Бедуин» если ты только на этом свете, и отомстим за все.»

Так думал я, глядя на две строчки, таинственным образом теперь воскресшие. Я взглянул на Рожкова. Лицо его было суровое. Видимо, он думал то же самое.

— Что еще есть у вас? — спросил он, прервав размышление.

Я передал ему последнюю запись. Первые же слова, прочитанные нами, возбудили живейшее любопытство. Скоро мы поняли, что имеем дело с сообщением величайшей важности. После расшифровки перед нами лежал документ следующего содержания:

«Тайная мастерская секретного оружия. Спешите! Рука Лисовского покажет. МВШ. Потом ИМШ на восток отсю...»

— А дальше что? — спросил майор.

— Дальше я не списал — не успел. Но все надписи на стенах тюрьмы были сфотографированы. Они хранятся в горкоме. Мне так сказали.

— Они у нас хранятся, а не в комитете партии, хотя фотографировали не мы. Но я что-то не помню, чтобы там были зашифровки. Сейчас посмотрим.

Майор взял трубку внутреннего телефона и приказал принести альбом снимков помещений гестапо, сделанных вскоре после освобождения города от фашистов.

— Возможно, это как раз то, что мы ищем, — продолжал он. — Кое-где в иностранной печати проскользнули сообщения, что фашисты оставили где-то на западе Украины секретный завод, но до сей поры никаких следов его мы не обнаружили. Конечно, — продолжал он, еще раз разглядывая надпись, — здесь многое непонятно. Что означает, например, выражение «рука Лисовского»? Что значат таинственные буквы «МВШ» и «ИМШ»? Это пока неизвестно. Но все-таки мы ухватились за конец нити, и есть надежда, что размотаем весь клубок. Посмотрим, что разъяснит дальнейший текст.

Нас ждало горькое разочарование. В толстом альбоме, который очень скоро принес помощник майора, лейтенант Хрулев, мы нашли целую серию снимков здания гестапо снаружи, внутри, издали, вблизи. Нашли снимки канцелярии, коридоров, подвала, камер, снимки стен с надписями, очень хорошо и ясно выполненные. Была снята и последняя, маленькая камера смертников с убогим столом, жестяным чайником и кружками на нем и с грязными голыми нарами. На стенах можно было легко разобрать несколько надписей, но нары закрывали нижнюю часть стены, и никаких цифр не было видно.

Майор закрыл альбом и отложил его в сторону.

— Не догадались убрать нары,— сказал он с досадой.— Очень жаль, что вы тогда поторопились и не списали этот важнейший документ до конца. Много там оставалось неописанного?

— Да строчки две.

— Целые две строчки! Скверно! Боюсь, что ошибка ваша непоправима. Гостиницу уже отремонтировали, и все надписи стерты, — закончил он сухо.

Никогда я не чувствовал себя так неловко. Как можно было допустить такую оплошность! Ведь я отлично знал, что на стене написано нечто важное, почему же я поверил на слово случайному человеку?

Майор глядел на меня и нервно постукивал карандашом по столу.

— Может быть, у вас есть еще какие-нибудь тексты? — спросил он наконец.

— Нет, ничего нет.

— Скверно. Ну что ж, попробуем разрешить задачу, исходя из наличного материала.

Он достал из стола толстую книгу, взял карандаш и углубился в работу.

Утомленный хлопотами и волнениями минувшего дня, я задремал, сидя в кресле. Когда я проснулся, в окно уже глядел рассвет. Майор все так же сидел за столом заваленным бумагами и освещенным настольной лампой. Три пустых стакана из-под чая стояли на столе. Его лицо в смешанном освещении окна и лампы казалось серым и утомленным. Увидев, что я проснулся, он обернулся ко мне и сказал:

— Вы проспали много интересного, товарищ Зернин. Я разгадал смысл непонятных слов «МВШ» и «ИМШ».

— Что же они значат?

— Здесь указаны числа. Их не надо было расшифровывать. Вот смотрите. У вас написано: 2, 25, 23 и 36, 2, 23. Число 23, означает букву «ш», надо расшифровать. Ее следует понимать как слово «шагов», а первые две цифры дают числа 225 и 362. Стало быть, здесь сообщается, сколько надо сделать шагов по направлению, указанному какой-то «рукой Лисовского». Догадаться было нетрудно. Вот что такое эта «рука» — я так и не додумался. Наводил справки, но пока безрезультатно. Никаких Лисовских за последние двадцать лет ни в городе, ни на заводе, ни в окрестных селах не проживало. Скажите, — внезапно обратился он ко мне. — вы никому не говорили о зашифрованных записях ЮРП?

— Нет, не говорил.

— Никому?

— Никому.

— И никому не писали про это?

— Нет, ничего не писал. И фотоснимков не показывал.

— И не надо сообщать. Теперь вот что: ступайте домой и отдохните. Потом надо будет заняться Петей Сердобиным. Постарайтесь установить, не знает ли он, кто был «Бедуин». Скажите ему это слово в разговоре вскользь, как бы случайно, и наблюдайте, не выдаст ли он себя, не смутится ли, не вздрогнет ли. А про «руку Лисовского» лучше вовсе не упоминайте. Так будет осторожнее. Только действуйте крайне осмотрительно. Да помните, что его надо охранять. Он, возможно, находится в опасности.

Я понял, что мое присутствие больше не нужно, и встал, чтобы идти домой. От сна в неудобной позе у меня затекли ноги и руки и голова стала словно свинцовая. Чтобы немножко привести себя в порядок, я подошел к зеркалу и начал причесываться.

— Товарищ Зернин, покажите-ка расческу! — услышал я возглас майора. — Откуда она у вас?

— Мы нашли ее... то-есть нашла ее, собственно, Татьяна Пасько и подарила мне.

— Да где же вы ее нашли?

— В старом замке, в башне... в амбразуре башни, которая смотрит в сторону ворот. Она лежала там под камнем, завернутая в бумажку.

Майор молча открыл портфель и достал из него точно такую же расческу. Он наложил их одна на другую: расчески оказались одинаковыми, как две капли воды, и по величине, и по форме, и по цвету. Только его была исцарапана и сильно потерта. Он встал со стула и в волнении зашагал по комнате. Потом остановился передо мной и спросил:

— А зачем вы полезли осматривать бойницу?

— Так просто. Я хотел получше осмотреть место, где встречались юные разведчики. На всякий случай...

В глазах майора мелькнула улыбка:

— Вы молодец, Сергей Михайлович! За это я готов простить вам вашу оплошность. Берите расческу, но никому ее не показывайте. Понимаете, никому! Она, может быть, имеет особое, чрезвычайно важное значение. Недаром старик Сердобин ее так тщательно хранил.

— Вы нашли ее у Сердобина? У Ивана Ивановича?

— Да, у него. Вернее, на его мертвом теле. Он носил ее зашитой в подкладке пиджака. Очень интересная вещица.

Мы стали прощаться. Он крепко пожал мне руку и вдруг сказал:

— А знаете что? Оставьте-ка эту расчесочку у меня на хранение. Так спокойнее будет.

— Пожалуйста. Я скажу Татьяне, что потерял ее.

— Нет, так сразу не надо, — засмеялся он. — Скажете, если сама спросит, что дома затерялась и что вы ее поищете... И вообще поменьше о ней вспоминайте.

Я пошел домой, глубоко взволнованный этой ночной беседой.

Я попытался сблизиться с Петей. Задача оказалась трудной. Он был необщительный, ни с кем не дружил, спортом не занимался, предпочитал проводить время дома, за книгой. Когда я приходил к Сердобиным, он встречал меня вежливо, но не улыбался, молчал и, видимо, тяготился моим присутствием. Ко мне он не питал доверия, и я просто терялся, не зная, как к нему подойти.

Выручила Анечка. Она предложила отправиться на колхозную ярмарку в село Лановцы. Это большое село находится довольно далеко от завода, в тридцати шести километрах, но с заводом налажено регулярное автобусное сообщение. Во время ярмарки машины отправлялись каждые полчаса. Анечка сама предложила пригласить в эту поездку Петю Сердобина.

— После смерти отца, — сказала она, — он стал таким угрюмым, печальным, его надо развлекать. Возьмем его с собой! Я сама его позову.

«Трудненько будет это сделать», — подумал я, но ошибся.

Петя с радостью принял наше предложение, оживился и быстро собрался в дорогу.

Мы с трудом втиснулись в одну из машин, битком набитую пассажирами, и понеслись по широкому шоссе, обсаженному тополями, мимо наполовину убранных полей, на которых то здесь, то там работали комбайны да ползли, неуклюже покачиваясь, грузовики, отвозящие зерно.

Село Лановцы живописно расположилось по косогору около небольшого озера. Когда мы спускались к нему, нам открылась ярмарка, пестреющая тысячами разноцветных полотнищ — белых, синих, красных и желтых. Все пространство от края села до озера было заставлено палатками, прилавками, возами и автомобилями. Для защиты от горячих лучей солнца повсюду были, натянуты полотнища  — над каждым возом, машиной или просто сидящим на земле продавцом.

— Как красиво! — воскликнула Татьяна. — Словно цыганский табор.

— Или лучше — лагерь бедуинов, — сказал я, внимательно наблюдая за Петей.

Ничего, никакого впечатления: он не вздрогнул, не изменился в лице, даже не обернулся.

Автомобиль остановился у края села. Мы вылезли и через минуту уже ходили среди возов, доверху наполненных огурцами, зеленым перцем и кукурузой, около ароматных дынь и арбузов, кучами разложенных на подстилках, мимо торговок яйцами, курами, беспомощно лежащими в пыли со связанными лапками, мимо гусей, вытягивающих из кошелок длинные шеи, мимо хрюкающих свиней, визжащих поросят. Осторожно обходили расставленную на земле глиняную посуду, разукрашенную яркими разводами всех цветов. Толкались среди продавцов незатейливых игрушек — кукол, кошечек, дудок и свистулек. Всюду толпился народ, кричал, спорил, торговался. Слышалась украинская речь вперемежку с русской.

Торговля с возов нас мало интересовала, и мы направились к палаткам. Там на прилавках лежал свежий хлеб, куски желтоватого украинского сала, белый творог в деревянных мисках, завернутое в лопух масло, мед, над которым кружились рои пчел, молодое вино в больших стеклянных графинах, вяленая и копченая рыба, листовой табак. И дальше — целые горы ярко-красных помидоров, синих баклажан, яблок, слив и винограда различных сортов и оттенков. Мы купили его несколько килограммов и, пройдя мимо палаток с мануфактурой, готовым платьем и поношенной одеждой, спустились к озеру.

Анечке обязательно захотелось посидеть у самой воды, где, по ее мнению, было прохладнее. Петя остался с ней. Мы же с Татьяной поднялись в рощу и расположились в тени деревьев. Недалеко стоял киоск, где продавали мороженое. Купив несколько порций очень вкусного пломбира с орехами, мы стали его уничтожать.

Наши спутники, посидев немного на самом солнцепеке, присоединились к нам.

— Э! Да они едят мороженое! — воскликнула Анечка. — Какое чудесное! С орехами?.. Где вы его достали?

— А вон у того бедуина в киоске. — Я указал на смуглого продавца, и в самом деле похожего на араба.

Петя побежал покупать мороженое. Ни удивления, ни смущения не отразилось на его лице и на этот раз.

— При чем тут бедуины?—заметила Татьяна недовольным голосом. — Что они вам сегодня дались, Сережа?

«Он не знает тайного смысла слова «бедуин», — подумал я. — Своими глупыми замечаниями я только выставляю себя в смешном виде».

Солнце пекло нестерпимо. От воды веяло прохладой. Мы поддались искушению и решили искупаться. Девушки пошли на женский пляж, Петя побежал на мужской. Я собирался последовать его примеру, когда меня кто-то окликнул. Обернувшись, я увидел, к своему удивлению, майора Рожкова. Он был в поношенном штатском костюме, стоптанных ботинках и без фуражки. В руках у него был сверток.

Он сделал мне глазами знак и зашел за пустую палатку.

— Вот, полюбуйтесь, Сергей Михайлович, на мою покупку, — сказал он тихо. — Как вам нравится?

Я развернул сверток и увидел прекрасный большой, совсем новый прорезиненный плащ серо-зеленого цвета, видимо дорогой. Только пуговицы на нем были дешевые — обыкновенные, плоские, черного цвета.

— Что такое? — спросил я. — Откуда, Андрей Матвеевич, у вас этот плащ?

— Купил я его в магазине случайных вещей. Прекрасная, совсем новая вещь киевской фабрики. Что вы в нем находите особенного?

— Пуговицы! Они не от этого плаща.

— Правильно. Они куплены здесь, на базаре, только недавно пришиты, и притом неопытной рукой. Старые отпороты, что видно по остаткам ниток... Тсс! — неожиданно прервал он свою речь. — Вам надо уйти... После увидимся. Когда нужно будет, извещу вас. Я предлагал вам пальто...

Я обернулся и недалеко от себя увидел Петю. Его тревожный взгляд был устремлен, однако, не на меня и не на майора, а на плащ, который тот держал передо мной развернутым. Я подошел к мальчику.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю... Так... Предлагал плащ, да он мне не нужен, — ответил я, стараясь придать своему голосу равнодушный тон.

Петя сразу скис. Он не пошел купаться и бродил в одиночку по берегу до тех пор, пока не вернулись с купанья девушки. Потом мы пошли обедать в столовую; потом сидели в тени дерева и ели виноград. У Анечки от жары и толкотни разболелась голова, и она стала собираться домой. Я было хотел остаться, надеясь встретиться с майором, но потом решил, что благоразумнее будет подчиниться общему решению. Мы сели в автобус и отправились в обратный путь.

Все устали. Разговор не клеился. Анечка жаловалась на головную боль. Петя опять погрузился в угрюмое молчание.

Наша встреча с майором на ярмарке была столь кратковременной, что я не успел узнать от него ничего и не смог сообщить ему о своих разговорах с Петей. Впрочем, мне казалось, что он не придал бы им большого значения. Гораздо больше мучило меня то обстоятельство, что я до сих пор ничего не сообщил майору о странном сходстве расчески корреспондента Коломийцева с расческой, найденной нами в башне. Правда, полной уверенности в том, что обе расчески совершенно одинаковы, у меня не было, но умолчать об их сходстве я все-таки не имел права. Тогда, ночью, в кабинете майора я подумал об этом, но, увлеченный разгадкой шифра, позабыл сказать. Теперь я ждал вызова майора. Самовольно явиться к нему я не мог, звонить по телефону — тоже, послать письмо боялся. Я проводил время в томительном бездействии. Татьяна заметила это.

— Я вас не узнаю, Сережа, — сказала она. — Вы стали каким-то странным. И не гуляете и не читаете. Ходите по комнате из угла в угол, как маятник. Что с вами случилось? Идемте лучше ловить рыбу бреднем.

Но и рыбная ловля не помогла. Я чувствовал, что в городе совершаются важные события, и всей душой стремился принять в них участие. Я не ошибся. Когда через несколько дней мы встретились с майором, я узнал все, что там произошло в эти дни. Чтобы не нарушать хронологической последовательности, опишу эти события.

Поиски человека с фамилией Лисовский ни к чему не привели. Лицо с такой фамилией не проживало ни в городе, ни в окрестностях ни сейчас, ни при фашистах, ни до войны. Майор оказался в затруднительном положении, а между тем необходимость разгадать выражение «рука Лисовского» он понимал прекрасно.

Вот почему тотчас же по возвращении в город он заехал к Краевскому, который был коренным жителем, чтобы посоветоваться с ним. Их связывала боевая дружба, оба они сражались в партизанских отрядах.

Краевский уже слышал о смерти старика Сердобина, но не знал, что он стал жертвой убийства. Он с интересом выслушал рассказ Рожкова о расшифровке секретного шифра юных разведчиков. Выражение «рука Лисовского» он объяснил так:

— Лисовские — это старинный польский дворянский род, крупные магнаты. Когда-то весь город принадлежал им. Замок в стародавние времена тоже принадлежал Лисовским. На воротах сохранился их герб — рука с мечом. Уж не это ли и есть «рука Лисовского»? — Краевский засмеялся своей догадке.

Однако она была вовсе не так уж фантастична. Старинный замок много веков хранил страшные тайны, почему бы и теперь ему не сохранить еще одну? После ухода немцев его никто как следует не осматривал, там могли быть подвалы, не ведомые никому тайники, подземные ходы...

— Едем. Андрей Матвеевич. — сказал Краевский вставая. — Нечего терять времени. Необходимо проверить. Чем черт не шутит! Может быть, здесь-то и кроется разгадка всех загадок.

Майор позвонил лейтенанту Хрулеву, приказал ему немедленно прибыть, захватив с собой рулетку, компас и отвес, да позаботиться о лестнице. Потом, не медля ни минуты, все отправились к замку.

Старые каменные ворота были высотой около шести метров. Над самой серединой их был высечен из камня щит шириной метра в полтора и высотой в два метра. На щите в виде барельефа была изображена рука с мечом. Хрулев поднялся по лестнице и опустил отвес сначала от основания руки, потом от конца меча. В землю вбили два колышка. Майор провизировал по ним направление.

— Надо идти на угол вон того дома, — сказал он.— Туда указывает «рука Лисовского»... Мерный шаг человека, — продолжал он, — равен в среднем шестидесяти двум сантиметрам, значит, двести двадцать пять шагов оставят сто сорок метров. Так удобнее будет считать. Идемте, лейтенант...

Они спустились вниз по улице, потом, волоча за собой ленту рулетки, перелезли через забор и остановились на середине двора. Здесь кончились сто сорок метров. Отсюда направились по компасу на восток и скоро вышли к реке. Дальше идти было некуда. Конечная точка находилась в воде.

— Явная чепуха, — сказал майор. — Мы дали большого маху. Наверное, герб этот ненастоящая «рука Лисовского».

— Мы кустарничаем, от этого проку не будет, — согласился Краевский. — Надо обратиться к специалистам, которые разбираются в этих гербах. Андрей Матвеевич, кто, по-твоему, лучше других знает здешние памятники старины?

— Маева, директор музея. Это ее специальность. И она живет здесь уже давно и хорошо знает всю округу.

— Тогда едем в музей!

...Старушка внимательно выслушала необычных посетителей потом сказала:

— Лисовские — старинный шляхетский род, теперь уже вымерший. Они свое происхождение вели от крестоносцев. Тот герб, что высечен на воротах, неполный; там только рука с мечом. Полный герб Лисовских, косящий название «Ронька», такой: на голубом поле щита слева красное пламя, из которого высовывается рука в серебряных латах, держащая серебряный меч. Внизу надпись по-латыни: «Igni et ferro», что значит: «Огнем и мечом». В городе есть несколько таких гербов — два на кладбище и один над фонтаном, что на старой площади. Потом есть гербы в бывшем имении Любецкого — на воротах и над конюшней, на старой церкви в селе Лановцы. Был он и на так называемой «Колонне согласия», покуда она стояла.

— Что это такое «Колонна согласия»? — спросил майор.

— Старинный монумент в память заключения союза между Лисовскими и Заверскими. Каменная колонна с гербами этих двух фамилий.

— Да, да, — вспомнил Краевский, — была такая колонна. Кажется, она давно развалилась.

— Памятник пришел в ветхость, но немцы его восстановили, потом при отступлении сами его взорвали.

— Где же стояла эта колонна? — спросил майор.

— Около дороги Олегово — Дергачи, километрах в шести от села Дергачи — в лесу, на горке.

— Недалеко от немецкого концентрационного лагеря, — пояснил Краевский.

— Это интересно! И сильно она разрушена?

— Да, мало что осталось.

— Очень жаль!.. Может быть, у вас сохранились какие-либо чертежи или фотографии?

— Фотографии, возможно, найдутся.

Маева принесла несколько снимков монумента. На круглом невысоком цоколе возвышалась каменная колонна, на вершине которой красовалась доска в форме щита с гербами на обеих ее сторонах. Фотографии были прекрасные, но на всех них памятник был снят на фоне неба, и это лишало всякой возможности на месте определить направление, куда показывает рука с мечом. Снимки были бесполезны. Майор сказал Маевой:

— Нам нужна такая фотография, где бы колонна была снята вместе с окружающим ландшафтом, и притом так, чтобы герб Лисовского был виден хотя бы частично. Пусть снимок будет плохим, мелким — это не имеет значения.

Отыскать такое фото оказалось делом трудным. Нашли несколько групповых снимков крупного плана. На них была хорошо видна перспектива, зато гербы не вышли. На одном фото, где была снята фашистская зондер-команда с автоматами и полицейские в форме, частично вышел герб, но ландшафт обозначился только верхушками деревьев. Отыскались снимки туристов, военных, землемеров с теодолитами, снимки охотников, увешанных трофеями, в болотных сапогах и с собаками на ремешках, велосипедистов в спортивных костюмах, стоящих возле своих машин, пионеров у костра, — все они не подходили. Подняли архив дореволюционных годов. Нашли снимки пикников, с самоварами, бутылками и граммофонами, каких-то паломников с котомками, монахов в черных рясах, и наконец к концу второго дня в одном из забытых ящиков нашли небольшой снимок экскурсии киевских учителей 1912 года. Перед колонной стояли мужчины в соломенных шляпах, котелках, с тросточками в руках и дамы в забавных длинных платьях. Сверху на снимок попала нижняя часть герба Лисовских — локоть руки в латах. На заднем плане виднелся лес, дорога и вдали какое-то село с колокольней. Это было именно то, что требовалось.

Майор взял эту и еще несколько фотографий и поблагодарил Маеву. Он решил на следующий же день идти попытать счастья к «Колонне согласия».

Рано утром, чуть только рассвело, меня окликнули. Оказалось, что это лейтенант Хрулев в штатском.

— Вставайте, Сергей Михайлович, майор ждет в машине...

Я оделся и поспешил за ним. На дороге стоял большой открытый автомобиль с поднятым верхом. В нем сидели майор Рожков и Краевский. Поздоровались, я занял место, и машина тронулась. По дороге я рассказал майору о своем разговоре с Петей, о том, что, видимо, ему неизвестно, кто скрывается под кличкой «Бедуин».

— Я так и думал — сказал майор. — Но плащ произвел на него впечатление. Вы заметили?

— Пожалуй, заметил, — удивился я вопросу,— только не понимаю, почему.

Майор ничего не сказал.

— Вы знаете, куда мы едем? — спросил он меня после долгого молчания.

— Нет.

— Я хочу попробовать отыскать подземную мастерскую фашистов.

«Попробовать» — в этом слове я слышал деликатный намек на мою непростительную оплошность, когда я так легкомысленно бросил списывать зашифрованную надпись. А теперь камнем на сердце лежал другой грех: я до сих пор ничего не сказал майору о расческе корреспондента.  Я твердо решил сообщить ему про нее, как только мы останемся наедине.

Машина быстро неслась по асфальту дороги, еще влажному от утренней росы, то поднимаясь на горку, то спускаясь в лощину. Мы ехали среди зелени, в которой то здесь, то там уже мелькали желтые и красные листья.

Меньше чем через час мы подъехали к реке и переправились на другой ее берег на моторном пароме. Отсюда дорога пошла сквозь лес. все время петляя вверх по косогору. С обеих сторон плотной стеной стояли деревья. Коренастые дубы с широко раскинувшимися тяжелыми кронами чередовались со стройными кленами и липами.

Но вот лес начал редеть, и машина въехала на гребень. Перед нами открылось широкое пространство. Дорога зигзагами спускалась вниз, огибая невысокие холмы, сплошь заросшие мелколесьем. Слева подымался темный каменный массив. Вдали, у горизонта, белели домики большого селенья и торчала колокольня церкви. Ее золоченый купол ярко горел в лучах солнца. Это было село Дергачи. «Колонна согласия», которую мы искали, должна была находиться где-то поблизости, на вершине одного из холмов, по ту или другую сторону дороги. Мы остановили машину и самым внимательным образом осмотрели в бинокли вершины всех окрестных холмов. Ничего сколько-нибудь похожего на камни — только кустарники и бурьян. Спросить не у кого — кругом ни одного человека. Оставалось обследовать каждый холм в отдельности.

Разделившись на две группы — я с Хрулевым, а майор с Краевским, — мы пустились на поиски.

До сих пор не могу забыть этот день. Вооруженные топорами И серпами, которые предусмотрительно захватил майор, мы взбирались по крутым склонам холмов, цепляясь за корни деревьев и ветви кустарников и с трудом прорубая себе дорогу. Достигнув вершины холма, мы осматривали каждый клочок земли и ничего, кроме кустов жимолости и терновника да зарослей полыни и вереска, не находили. Потом шли вперед, в сторону или через дорогу и снова лезли на другой холм — и так, казалось, без конца. Солнце давно уже стояло высоко и безжалостно пекло. Я не успевал вытирать льющийся градом пот. Грязная от пыли рубашка прилипла к телу. Мучила жестокая жажда. Я давно утратил веру в существование этой невидимой колонны и думал, что почтенная старушка Маева ввела нас в заблуждение.

Опять лезем вверх — и опять разочарование. Будет ли этому когда-нибудь конец? Но вот я смотрю на Краевского, и мне становится стыдно. Ковыляя на протезе и не выпуская изо рта трубки, он карабкается по крутым склонам холмов и спокойно обследует каждую пядь вершины.

Была уже середина дня, когда мы с Хрулевым услышали радостные крики. На вершине одного холма, отстоявшего довольно далеко от дороги, стоял Краевский и размахивал фуражкой, поднятой на палке.

— Сюда! Нашли! — кричал он.

Я тотчас побежал на крик, позабыв про жару и усталость. На вершине большого холма среди густой заросли мы увидели то, что осталось от «Колонны согласия». Каменный круглый постамент высотой в полметра и диаметром около трех метров был сложен из больших, плохо отесанных кусков. В середине его примерно на высоту человеческого роста поднимался остаток колонны. Из центра ее торчал ржавый железный прут. Вокруг были разбросаны щебень и куски железа. Нашли и самый герб — толстый железный щит величиной в метр, на котором заржавленная рука держала заржавленный меч. Кое-где виднелись следы голубой краски и серебра. Это было все, что осталось от герба Лисовских, некогда грозного символа их могущества. Кругом все так заросло дубняком и кустарником, что пришлось поработать топором еще целых полчаса, прежде чем мы очистили пространство вокруг монумента.

Майор достал фотографию киевских учителей и, обходя колонну вокруг, без труда нашел то место, откуда был сделан снимок; таким образом точно определялось положение герба. Ударами топорища выровняли торчащий из колонны прут, между ним и местом, откуда фотографировали учителей, натянули шнурок и перпендикулярно к нему укрепили на пруте рейку. Она и указывала направление «руки Лисовского». Мы снова взялись за топоры и начали прочищать в траве и кустарнике узкую просеку. Стоя за рейкой, Краевский наблюдал за нашей работой, указывая рукой нужное направление. Майор с рулеткой измерял расстояние. Так мы работали добрый час. Спустились по косогору, прошли через молодой кленовый лесок и вышли на небольшую полянку. В конечной точке, на расстоянии ста сорока метров от колонны, вбили в землю столбик. На него положили рейку и ориентировали ее по компасу в направлении запад — восток.

Теперь стали пробивать дорожку тем же порядком на восток, прямо в сторону большой темной скалы. Как я волновался! Как билось мое сердце, когда мы прорубали последние метры просеки! Может быть, недалеко отсюда находится заваленный вход в таинственную мастерскую, или скрытый спуск под землю, или какой-нибудь знак... Двести двадцать пять метров кончались на лужайке у опушки леса, совсем недалеко от берега реки.

Я огляделся. Ничего! Ровно ничего! Пустое место. Ни входа, ни люка, ни столбика — ничего! Одни деревья и кусты. Мы осмотрели всё кругом и ничего не нашли. Нет, впрочем, не совсем так.

Хрулев подошел к майору к встревоженно доложил:

— Товарищ командир, недалеко от полянки в неглубоком рву лежат истлевшие трупы. Очевидно, это рабочие, которых фашисты убили, чтобы избавиться от свидетелей секретной стройки. Это в их духе.

...Я стоял возле могилы неизвестных мне страдальцев и думал о звериной жестокости захватчиков и о той ужасной участи, которая постигла бы нашу Родину, если бы доблесть Советской Армии и стойкость нашего народа не опрокинули планов фашистов.

Что же дальше? Где теперь искать? Куда направиться? Это оставалось скрытым в тех двух строках цифр, написанных на стене камеры, которыми я так легкомысленно пренебрег.

— Ну что же, — заявил майор,— если мы не знаем, куда дальше идти, нам остается только самым тщательным образом осмотреть всю окрестность.

— А если ничего не найдем? — спросил я.

— Тогда, — ответил за майора Краевский, — мы пригласим сюда геологов-разведчиков и поручим им искать. Пусть они применят все новейшие достижения науки. Так или иначе, а эта тайная мастерская будет разыскана.

Решили немного отдохнуть и позавтракать. У Краеаского в сумке нашлось несколько бутербродов с ветчиной и икрой, у Хрулева — консервы и хлеб. Мы уселись на пеньках и стали закусывать всухомятку.

Наступил момент, удобный для объяснения. Я подошел к майору.

— Андрей Матвеевич, я все забываю вам сказать... —

тихонько начал я. — Видите ли, такую же расческу, какую нашли у Сердобина и в бойнице башни, я раньше видел у корреспондента Коломийцева, когда он был здесь. Он хранил ее в бумажнике.

— Что же вы мне раньше не сказали?

— Все забывал.

— Такие вещи не забываются. Точь-в-точь такую или очень похожую?

— Не могу сказать, я ее видел мельком, как следует не разглядел.

— Гм... Какого роста Коломийцев?

— Довольно высокого.

— А плаща вы у него не видели?

— Не помню. Какое-то пальто было.

— Он очки носит? Тоже не помните?

— Носит, помню.

— С какими стеклами, сильными или слабыми?

— Не заметил. Очки большие, круглые.

— Теперь все носят только такие.

Он говорил громко, нисколько не щадя моего самолюбия. Хрулев и Краевский все это прекрасно слышали. Я стоял с растерянным видом и не знал, что отвечать. Заметив это, Краевский вмешался в разговор.

— Ты думаешь, Андрей, — спросил он Рожкова, — что это был тот самый плащ? Но возможно ли. чтобы убийца решился продать его, хотя бы и с другими пуговицами? Не безопаснее ли ему было не рисковать, а просто уничтожить эту улику — забросить или закопать?

— Сам он ничего не продавал. Плащ продал сообщник, вернее — помощник. Вы, Сергей Михайлович,— обратился Рожков ко мне обычным спокойным тоном, — еще не знаете истории с плащом. Вот взгляните сюда...

Он вынул из бумажника небольшую карточку и передал мне. Это была цветная фотография пуговицы, по форме похожей на грибок, серо-зеленого цвета, снятой в различных положениях.

— Это пуговица от прорезиненного плаща. — продолжал майор. — Мы нашли ее в карьере, недалеко от тела старика Сердобина. По ниткам видно, что она оторвана недавно. Пуговица отлетела, когда старик боролся с убийцами, а те не заметили этого. Или же заметили, но не решились спуститься вниз и оставили такую важную улику. Находка эта могла бы послужить нам нитью к раскрытию преступления. К сожалению, нить эта оборвалась.

— Оборвалась?

— Да. Я распорядился следить за всеми магазинами, скупающими поношенную одежду, и задержать человека, продающего плащ с такими пуговицами. Рано утром на ярмарке лейтенант Хрулев задержал гражданина, продающего плащ, правда, с другими пуговицами. Тот самый плащ. Сергей Михайлович, что я вам показывал. Помните?

— Помню. И вы думаете, — воскликнул я, — что это был плащ, который носил убийца?

— Похоже на то.

— И продавца задержали, вы говорите?

— Да, задержали, но его пришлось отпустить. Он оказался перекупщиком и сам только что купил плащ у какого-то гражданина. Покуда мы с ним разговаривали, собственник плаща-успел уехать на автобусе. Его видели при посадке. Досадно!.. Нить оборвалась. И все-таки плащ сослужил нам службу...

Майор достал из кармана спичечный коробок и вынул из него завернутый в бумажку осколочек стекла.

— Осторожно, не уроните! Это кусочек разбитых очков. Мы нашли его в кармане плаща.

Я и Краевский стали рассматривать стеклышко. Это был совсем маленький осколочек в форме сегмента. По такому крошечному кусочку трудно было судить о номере очков. Во всяком случае они были очень слабые.  — Очки, кажется, очень слабые, — сказал я.

— Да, — согласился майор.— Я пошлю этот осколок на экспертизу. Там все точно определят.

— Странно! Такие слабые очки, по-моему, никто никогда не носит.

Майор промолчал.

— Так ты думаешь, — спросил его Краевский, — что Коломийцев может быть причастен к этому делу?

Рожков ответил не сразу:

— Про Коломийцева я слышал как про человека хорошо проверенного и вполне надежного. Давно уже работает корреспондентом. На фронте был военкором почти четыре года. Имеет ордена... Все же сегодняшнее показание товарища Зернина насчет расчески заставляет меня навести кое-какие справки, — закончил он сухим, почти официальным тоном.

Я тогда далеко не все понял из этого разговора. Только впоследствии, много времени спустя, я узнал о том, что случилось в селе Лановцы в тот самый день, когда мы были там на ярмарке.

Майор Рожков сразу понял, что имеет дело с опытным преступником, который, заметив, что потерял пуговицу от плаща, постарается от него избавиться тем или иным способом, возможно, путем продажи. Майор организовал наблюдение па базарах и у магазинов скупки старой одежды, чтобы задержать продавца резинового плаща с пуговицами определенного вида, из которых одна была оторвана. Цветной фотографический снимок, с этой пуговицы был роздан всем наблюдающим. Майор не питал особой надежды на успех этого предприятия, но и пренебречь им не считал возможным. В село Лановцы, где только что открылась ярмарка, он послал для этой цели своего помощника, лейтенанта Хрулева. На другой день утром, около половины десятого, в один из магазинов, скупающих одежду, зашел гражданин и предложил купить резиновый плащ с простыми черными пуговицами. Продавец был настолько догадлив, что сообщил об этом Хрулеву, который и задержал гражданина, продававшего плащ. Но, как уже известно читателю, этот последний показал, что сам только что купил плащ у незнакомого ему лица здесь же, на базаре. Толково описать наружность владельца плаща он не смог: нестарый, невысокого роста, с обыкновенными усами и бородой; какой цвет волос и глаз, он не заметил, во что одет — не помнит. На голове большая соломенная шляпа, какие здесь многие носят летом, в руках сумка с листовым табаком и дыней. На ногах — на это он обратил внимание — новые коричневые брезентовые полуботинки.

Хрулев вместе с несколькими оперативными работниками бросился искать хозяина плаща, но никого не нашли. Тогда Хрулев направился к месту стоянки автобусов. 

Очередной автобус только что отошел. По-видимому, неизвестный уехал на нем. По крайней мере, диспетчер автобусного движения утверждал, что заметил среди отъезжающих пассажиров гражданина в соломенной шляпе и с дыней в кошелке. Он прибежал на остановку запыхавшись и вскочил в автобус почти на ходу. Хрулев сейчас же, прямо из диспетчерской будки, связался с городом, доложил майору Рожкову обо всем случившемся, сообщил номер автобуса.

— Возьмите откуда хотите мотоцикл и немедленно отправляйтесь в погоню, — приказал майор. — А я поеду вам навстречу... Да помните: главная примета преступника — новые брезентовые полуботинки. О шляпе забудьте: он ее, наверное, уже бросил.

Хрулев побежал в сельсовет. Ему повезло: он достал мотоцикл, заправленный горючим. Когда он проезжал мимо автобусной станции, часы показывали без пяти минут одиннадцать (автобус отошел из села Лановцы в десять тридцать). Майор Рожков в это время уже мчался на мотоцикле в сторону села Лановцы с картой в кармане и биноклем на шее. Расстояние от города до села было равно сорока восьми километрам. На дороге, хорошо знакомой майору, из-за ярмарки было довольно сильное движение. То и дело мотоцикл Рожкова обгонял арбы с арбузами и дынями, запряженные медлительными волами, возы с сеном, грузовики с товарами, автобусы, везущие пассажиров на ярмарку. Управляя машиной, майор не переставал напряженно думать, производя в уме сложные расчеты: важно было знать, где он должен встретиться с автобусом № 3—16. Автобусы попадались каждые десять минут. Все они казались одинаковыми, и номера их трудно было различить. По вычислениям получалось, что встреча с машиной № 3—16 произойдет в 11 часов 7 минут. Автобус за это время проедет около двадцати двух километров и будет совсем близко от совхоза «Красный луч». Майор ясно представлял себе это место: дорога, плотно обсаженная с обеих сторон тополями, делала небольшой поворот и поднималась в гору, совхоз находился сейчас же за поворотом. Майор должен был встретиться с автобусом раньше, чем Хрулев успеет его догнать.

Расчеты Рожкова оказались правильными. Когда он подъезжал к совхозу «Красный луч», с горки навстречу ему осторожно спускался голубой автобус. Пропустив его  мимо, майор повернул мотоцикл и, увидев по номеру машины, что не ошибся, без труда догнал его и остановил. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что между пассажирами нет того, кого он ищет. Среди мужчин — их было восемь — только двое имели бороды: молодой агроном и старик, сторож городского сада. Обоих их майор хорошо знал в лицо. На его вопрос, не садился ли в машину мужчина средних лет, невысокого роста, с усами и бородой, в новых брезентовых полуботинках, с дыней в кошелке и, возможно, в соломенной шляпе, все ответили утвердительно. Да, действительно, такой гражданин сел в Лановцах, но он вылез около хутора Ольховцы, на самом перекрестке дорог. «А шляпу у него ветром сорвало, как только от села поднялись на гору, — сказал кондуктор. — Он и останавливать машину не захотел. Махнул рукой и повязал голову платком».

Все было ясно: преступник знал, что его преследуют, и старался замести следы. Майор поспешил вперед, внимательно осматривая встречающиеся повозки и пешеходов. Через несколько минут он издали увидел бешено мчавшуюся навстречу машину Хрулева. Майор знаком приказал ему остановиться и в двух словах изложил положение дела.

— Вы, конечно, не осматривали как следует встречающиеся повозки и пешеходов? — спросил он.

— Не мог, товарищ майор, спешил.

«Ну, конечно, спешил! На этом и был основан весь план бегства преступника», — с досадой подумал Рожков.

— Едемте к хутору, — быстро сказал он.

Через семь минут они были у перекрестка дорог. Хутор Ольховцы виднелся в стороне, километрах в двух с половиной от шоссе. Кругом с обеих сторон на большое расстояние хлеба уже были убраны. Майор внимательно осмотрел в бинокль окрестность. Поля, тропинки и дорожки были видны как на ладони. Ничего подозрительного: вблизи никого нет, в отдалении — несколько возов, на тропинках — три или четыре женщины.

— Отсюда до села Лановцы только двенадцать километров, — вслух рассуждал майор. — Автобус проходит их в двадцать минут, следовательно, наш молодчик слез с автобуса в десять часов пятьдесят минут, то-есть, — майор взглянул на часы, — полчаса тому назад. За это время он не мог дойти до хутора. По скошенным полям он не пошел бы: слишком видно и скрыться негде. Идти пешком по дороге невозможно — сразу узнают. Ехать в повозке вперед нет расчета — его легко заметить. К тому же он понимал, что, догнав автобус и убедившись, что там его нет, вы, естественно, повернете назад и будете разглядывать всех встречных. Безопаснее всего ехать обратно, в сторону села, навстречу вам... Значит, нам нужно ехать в этом же направлении, осматривая по пути весь транспорт и пешеходов. Но оставить хутор без осмотра все-таки нельзя. Это придется сделать мне, а вы поезжайте по дороге в Лановцы. Да будьте внимательны.

...Хрулев тщательно осматривал дорогу и потратил на езду около получаса. Преступника он не встретил и повернул обратно. В девяти километрах от села, после крутого спуска, шоссе пересекала небольшая речка. На мосту его дожидался майор.

— Я напрасно потерял время на осмотр хутора,— сказал он.—Там, конечно, никого не было. Этот мошенник ловок, он обвел нас вокруг пальца. Вот смотрите! — И он указал рукой вниз, под мост.

Там валялась большая, развалившаяся на куски дыня, над ней кружили шмели и мухи.

— Теперь его маневр ясен: как только он вылез из автобуса, то сейчас же сел на какую-нибудь подводу или арбу и поехал обратно навстречу вам. Вы, в азарте преследования не замечая ничего вокруг, пронеслись мимо, а он преспокойно слез вот здесь, у моста, и пошел себе пешечком по заболоченному оврагу, выбирая такие места, где мотоцикл не пройдет. Дыня была тяжелая, и он ее бросил... Ясно! Здесь он был примерно в одиннадцать двадцать, то-есть минут сорок тому назад. Теперь найти его трудно. Он успел углубиться в лес. Майор задумался.

— Все-таки, — добавил он, — ступайте по его следам. Может быть, узнаете что-нибудь важное. А я поеду в Лановцы. Хочу лично снять показания да как следует рассмотреть плащ. Где вы его оставили?

— Сдал на хранение председателю сельсовета.

— Отлично! Я буду там вас ждать. Вашу машину дотащу как-нибудь один.

Майор поехал в село, и там на ярмарке я с ним встретился, что уже читателю известно. Лейтенант Хрулев вернулся к ночи, уставший и расстроенный. Он обошел окрестные болота, кустарники, овраги, блуждал по лесным тропинкам, но никаких следов беглеца не обнаружил.

Майор внимательно выслушал его доклад.

— Мы имеем дело с опытным преступником, — сказал он. — Нам следует учесть это в дальнейшем.

— Удивительно, товарищ майор, как он мог допустить такую оплошность — пойти продавать свой плащ.

— Это не его плащ: он ему не подходит по росту. Это плащ его шефа. Я даже думаю, что шеф поручил ему уничтожить эту важную улику, а он на свой страх потащил его на базар, только "сменив пуговицы. Видимо, в деньгах нуждался. Но парень он хитрый. Заметьте: он не пошел продавать плащ в магазин. Нет, он продал его перекупщику и некоторое время наблюдал за его действиями. Увидел, что с плащом неблагополучно, скрылся и сумел замести следы... Вот положительные результаты сегодняшнего дня: мы знаем двух из шайки. Первый — шеф: высокого роста, немного близорук, носит очки. Второй — подчиненный: ловкий плут, нуждается в деньгах. Возраст — лет тридцать пять, невысокого роста.

— С бородой, — вставил лейтенант.

— С бородой! Сказали бы уж тогда лучше: носит соломенную шляпу! Он был с бородой — это точно. Но сейчас, наверное, уже без нее. Он и отрастил-то бороду для того, чтобы в нужный момент ее сбрить. Вот что мы знаем: невысокого роста и курит трубку.

— Откуда это известно, товарищ майор?

— Вы забыли, что в сумке у него, кроме дыни, был листовой табак? Дыню он выбросил, а табак оставил... 

После того как мы позавтракали и немного отдохнули, майор дал указание, как вести дальнейшие поиски. Он сам вместе с Краевским подробно обследует ближайшие окрестности. Нам с Хрулевым поручается осмотреть более отдаленные районы. Я пойду направо, по опушке леса, а Хрулев — налево, по берегу реки. К семи часам мы оба должны вернуться.

Получив эти указания, я взял серп — на случай, если придется пробиваться через заросли, и отправился на рекогносцировку. Я шел вдоль высокого каменного массива по едва заметной, давно заброшенной тропинке. Справа начинался густой лес, слева возвышалась скала. Я самым тщательным образом ее осматривал, надеясь отыскать какую-нибудь пещеру, заваленный вход или скрытую лазейку, но ничего не находил. Камень всюду казался твердым и однородным. День кончался. Солнце стояло над самыми деревьями, и лучи его, теперь уже холодные, освещали ровным вечерним светом серые отроги скал. Длинные тени, падающие от деревьев, оставляли на них причудливые узоры. Жара спала. Тем не менее жажда мучила сильнее прежнего. Я ничего не пил с утра, долго работал на жаре и к тому же съел бутерброд с икрой. Но надо было терпеть, и я шел вперед, мечтая о том, как, вернувшись к машине, напьюсь нарзану, несколько бутылок которого там оставалось.

Но вот лес отступил вправо и обнажил большую каменистую площадку, всю засыпанную щебнем. Слева виднелась широкая расщелина скалы, заполненная осыпью, по которой можно было забраться наверх. Справа площадки, почти у самого леса, позади кустов черемухи я заметил какое-то сооружение с колесом.

Подойдя поближе, я, к своей радости, увидел колодец. Под небольшим навесом была устроена широкая бетонная труба, а над ней на железной раме ворот, снабженный большой рукояткой с храповиком, не позволяющим срываться бадье при подъеме. Весь механизм, а также железная цепь были вполне исправны, хотя и сильно заржавлены. Большая квадратная бадья была погнута и помята, но цела. Очевидно, колодцем давно уже никто не пользовался. Я заглянул в него. Длинная шахта, высеченная в камне, уходила глубоко вниз. На дне ее тускло поблескивала вода. Я взялся за рукоятку. Ворот заскрипел, и бадья стала опускаться. Через минуту я поднял ее.

Какое разочарование! Я рассчитывал напиться холодной, чистой воды, какая должна быть в таком глубоком колодце, а в бадье была грязная, вонючая жижа, на поверхности которой среди пятен масла в изобилии плавали спички, пробки, деревяшки, кусочки резины и вообще всякая дрянь. Я попробовал воду: она имела кисловатый вкус и пахла серой и дымом. И все-таки я напился этой мерзкой жидкости — так сильно мучила меня жажда.

Освежившись, я с новыми силами пустился в поиски. Полез по осыпи, осматривая каждый камешек, каждую пещеру, каждую трещинку, — и опять без всякого результата. Поднялся на вершину скалы, проверил, нет ли какого-нибудь скрытого люка или отдушины, и снова ничего подозрительного не заметил. Поиски оказались бесплодными. Оставалось только утешать себя мыслью, что, может быть, моим друзьям больше посчастливилось... Надо было возвращаться: часы показывали половину седьмого. Я быстро спустился по осыпи, по очутился совсем не там, где ожидал. Ни площадки, ни колодца — кругом лес. Тут только я понял, какого дал маху. Когда я поднимался, солнце светило мне в затылок, а теперь оно садилось за горой, и, следовательно, я находился на прямо противоположной ее стороне. Решил идти через лес, в обход скалы, но скоро понял, что эта задача мне не под силу. Я спотыкался о валежник, путался в высоком папоротнике, застревал в кустах, натыкался на каменные глыбы и наконец вовсе выбился из сил. Тогда я повернул обратно, опять поднялся на скалу, отыскал расщелину, которая показалась мне знакомой, спустился по ней и опять попал в неизвестное место. Между тем солнце спряталось за лес, и наступили сумерки. Подул свежий ветерок. В низинах кое-где поднялись облачка тумана. Было уже около половины девятого. Я подумал, что мои спутники, наверное, перестали меня ждать и что спешить мне уже некуда.

Усталый, я сел на камень.

Я сидел на краю скалы, не зная, что предпринять. Передо мной была широкая долина, вся поросшая лесом. По ней серебряной полоской вился ручеек. Вдали серели горы. Примерно в полукилометре среди леса можно было разглядеть несколько низеньких и длинных строений, обнесенных забором, с башенками по углам. В центре стояла вышка с площадкой наверху, огороженной перилами. Это, как я догадался, был брошенный фашистами концентрационный лагерь для военнопленных. Со всех сторон к нему через лес шли дорожки и тропинки. Я уже давно хотел осмотреть этот лагерь. Теперь представился случай. Кроме того, скоро наступит ночь, в темноте отсюда не выбраться, и лучше ночевать в старом лагере под кровлей, чем на голых камнях. Поэтому я наметил себе тропинку, по которой ближе всего можно было пройти к лагерю, и спустился со скалы в лес. Меня обдало холодом и сыростью. Я застегнул пуговицы пиджака и смело пошел вперед.

В лесу царила полная тишина. Деревья стояли неподвижно, как в сонном царстве. Слышно было только, как хлюпала вода под ногами и трещали сучья. Лишь изредка большая ночная птица бесшумно проносилась над головой. Через четверть часа я переправился через ручеек по бревнам разрушенного мостка и подошел к лагерю. Вороха ржавой колючей проволоки среди подгнивших кольев; высокий деревянный забор с натянутыми сверху на изоляторах проводами, во многих местах уже развалившийся; ров, заросший лопухами и крапивой, с лужами позеленевшей воды на дне; тяжелые покосившиеся ворота. Вот первое впечатление от лагеря.

Я хотел было хорошенько осмотреть его, надеясь отыскать что-нибудь интересное, например цифровые надписи, но стало совсем темно, и пришлось отложить подробный осмотр на завтра. Прошелся по баракам. Сыро. Пахнет гнилью. Нары и пол покрыты зеленью. Окна выломаны. Крыша худая... Нет! Здесь ночевать невозможно! Лучше забраться на вышку и выспаться там. Полез по скрипучим ступеням. Наверху было теплее и суше. На площадке валялось сено: очевидно, здесь уже ночевали. Я улегся на него, укрылся, насколько мог, пиджаком, положил возле себя серп, с которым не расставался все время, и задремал.

Проснулся с неопределенным чувством, будто услышал чьи-то шаги. Будто кто-то прошел внизу, у вышки, и вышел за ворота лагеря. Я прислушался — все тихо. Нет, ничего не слышно. Только ветер шелестит листьями и звенит колючей проволокой. И все-таки беспокойство меня не покидало. Я встал и подошел к перилам. Кругом — полная темнота. Небо черное. Ни одной звездочки не выглядывает из сплошной пелены туч. Внизу ничего не видно, точно стоишь на краю бездонного обрыва. Ветер забирается под рубашку и холодной струйкой пробегает по телу, вызывая дрожь.

И вдруг совсем недалеко от лагеря в лесу промелькнул свет... Нет, я не ошибся! Кто-то шел по тропинке, освещая дорогу карманным электрическим фонариком.

Кто же может ходить ночью здесь, в глухом лесу, так далеко от жилья? Слежу за светлой звездочкой фонарика и, к изумлению своему, замечаю, что она удаляется. Как это может быть? Сначала я подумал, что это обман зрения, что мне только так показалось... Но нет! Я ясно вижу, как свет фонарика становится слабее. Вот человек подошел к ручейку и освещает фонариком мостик. Он теперь светит перед собой, как и полагается. Но, перейдя на другой берег, он опять повернул фонарик назад и несколько раз помигал им. Что за чертовщина! Зачем он освещает дорогу позади себя? Кто же так делает? Это необычное поведение странного путника поразило меня.

Все непонятное невольно внушает страх, и я, признаюсь, заколебался, прежде чем решиться последовать за таинственным огоньком. Я был безоружен, а внутреннее чувство подсказывало, что мне угрожает опасность. Но нерешительность моя продолжалась не более секунды. «Рожков или Краевский, — подумал я, — не колебались бы ни мгновения. Никакая опасность не испугала бы их». И, схватив серп, свое единственное оружие, я поспешно спустился с вышки. Мои глаза несколько привыкли к темноте, и я различал среди тьмы силуэты деревьев и строений. Выбежал за ограду. Побежал вверх по косогору, путаясь ногами в трапе и натыкаясь на кусты.

...Напряженно всматриваюсь в темноту. Где-то вдалеке мелькает светлое пятнышко, освещая то ветви кустарников, то вершины деревьев, раскачиваемые ветром. Человек с фонарем, очевидно, идет по одной из тропинок. Я устремляюсь за ним напрямик, через лес. Колючки кустарника царапают руки, упругие ветки хлещут в лицо, холодные брызги росы падают па одежду.

Вот и тропинка. Огонек теперь ближе. В ночной темноте его свет кажется ярким, как луч прожектора. Когда он светит прямо назад, мокрая тропинка блестит, будто покрытая льдом. В эти мгновения, чтобы не быть замеченным, я замираю и стараюсь укрыться за стволами деревьев. Так мы идем друг за другом с полчаса.

Вот и опушка леса. Светящийся зайчик фонарика стал подниматься — тропинка шла теперь вверх по косогору. Здесь было светлее, чем в лесу, и я различил среди ночной мглы силуэты двух фигур. Впереди шла женщина, за ней — мужчина. Я сошел с тропинки и следовал за ними, перебегая от куста к кусту и переползая на четвереньках по мокрой траве открытые пространства. Достигнув вершины, они остановились и с минуту смотрели оба в одну сторону. Их фигуры, освещенные слабым красноватым светом наступающего утра, были теперь ясно видны на темном фоне неба. Мужчина был высокого роста, в черном пальто и автомобильном шлеме. Женщина, вернее, стройная девочка лет пятнадцати, стояла поодаль. На ней была красная кофточка и темная юбка. Голова ее была плотно повязана косынкой, концы которой трепались по ветру. Они стояли спиной ко мне, и лица их я не мог разглядеть. Потом оба пошли дальше. Я поднялся за ними на пригорок и невольно остановился, пораженный. Над лесом горело зарево. Оно росло на глазах, поднимаясь все выше по небу, полыхая, как факел, и отражаясь красным отблеском на облаках. Тучи огненных искр летели вместе с клубами багрово-черного дыма и относились сильным ветром в сторону. Вот из-за деревьев вырвался язык яркого пламени, вслед за ним другой, третий... Стало светло, как ранним утром.

Позади меня хрустнула ветка. Не успел я обернуться, как чьи-то сильные руки схватили меня сзади за горло. Я почувствовал удар под колени и упал навзничь. Но, падая, я всплеснул руками и скорее невольно, чем умышленно, ударил нападавшего серпом по плечу. Он вскрикнул и на мгновение выпустил меня. Я вскочил на ноги. Он успел схватить меня за руку и вырвал серп.

Обернувшись, я заметил черный силуэт еще одного человека, пробирающегося ко мне сквозь кусты и готового напасть. «Беги, спасайся!» — шепнул мне внутренний голос, и я стремглав бросился бежать вниз по косогору, чувствуя за собой погоню. Инстинкт подсказал мне правильное направление. Я побежал прямо на огонь по ярко освещенной тропинке. Сердце в груди колотилось так, точно хотело разбить грудную клетку, дыхания не хватало, но я бежал сколько было сил. Сыпались искры, дым ел глаза, горячий воздух обжигал горло, но я не останавливался, чувствуя, что спасение мое только в бегстве. Вот я у самого огня. Горят штабеля сухих бревен. Пламя бушует и ревет, дерево трещит и коробится, выбрасывая фонтаны искр, струи горячего дыма и множество пылающих головешек. Закрыв лицо рукой, я бросаюсь между двумя громадными кострами и бегу по тлеющей траве и углям, через обгоревший кустарник. Пожар позади. Теперь я на время укрыт огнем от преследования и могу передохнуть.

Дорога мне кажется знакомой. Да, конечно, это та самая местность возле недостроенного фашистского укрепления, куда мы ездили на прогулку. А горят те штабеля леса, на которых я фотографировал девушек.

Но я снова слышу за собой погоню. Враги отстали, но зато теперь, освещенный сзади светом пожара, я им хорошо виден. Надо быстрее бежать, но ноги еле двигаются.

Вдруг я слышу громкий треск: тррах!.. Потом еще раз: тррах!.. «Как сильно трещат бревна, —думаю я. — Головин, наверное, далеко разлетаются...» Тррах! — слышу я в третий раз, и что-то ударяется впереди меня о камень. И тут я догадываюсь: «Это выстрелы! В меня стреляют...»

Смертельная опасность подействовала на меня, как удар хлыста. Откуда только взялись силы! Ноги заработали сами собой, и я стремглав понесся по дороге вниз, к спасительному повороту, который должен был заслонить меня от пуль и света.

Вот и поворот. Сразу же попадаю в темноту. Еще несколько прыжков — и передо мной открывается черная гладь реки. Не раздумывая, бросаюсь с берега в воду.

Разгоряченный, не сразу замечаю холод воды. Мокрый пиджак мешает движению и тянет ко дну. Я сбрасываю его и сколько осталось сил плыву к невидимому берегу. Преследователи уже у воды. Я слышу их голоса. Резкий удар выстрела, повторенный эхом, раскатывается по воде. «Замри! Скройся!» — говорит мне внутренний голос. Я погружаюсь в воду по самое лицо. Сильное течение быстро относит меня в сторону. Еще выстрел... Еще и еще...

Слышу, как в стороне от меня шлепаются в воду пули.

Темнота спасла меня: враги обстреливали мой пиджак. Через несколько минут я, цепляясь за траву и корни деревьев, выбрался на противоположный берег и остался лежать на земле, без сил, без воли, без мыслей, с одним только чувством, что спасся от смерти. На ветру холод пронизывал меня насквозь, зубы стучали, все тело дрожало.

Скоро, однако, я собрался с мыслями. Пришлось признаться, что вел я себя этой ночью непростительно глупо. Вышел на открытое, освещенное место и, как мальчишка, глядел на пожар. Упустил тех, за кем следил, и сам показал себя врагам. За мною гнались, как за зайцем, и чуть не убили.

«Майор не похвалит меня, —думал я с горечью, — пожалуй, отстранит вовсе и будет прав. И сейчас вот: сижу, как мокрая курица, когда надо действовать... Он, наверное, не терял бы времени. А как поступил бы Краевский? Он не пал бы духом от неудачи, не струсил, а упорно стал бы продолжать начатое дело».

Я был так зол на себя, что забыл и про холод и про усталость и решил немедленно переплыть обратно реку и снова пуститься в разведку.

И вот я опять лезу в воду — теперь она кажется мне совсем теплой — и плыву обратно через реку. Передо мной на красноватом фоне затухающего зарева четко обрисовывается контур черной скалы.

Осторожно, стараясь не шуметь, я доплыл до середины реки и тут почувствовал, что на берегу есть люди. Их тихий говор и шум шагов были ясно слышны. Вот заплескалась вода, и что-то загудело, как запушенный волчок.

— Отвезите к себе и сейчас же возвращайтесь. Чтобы через двадцать минут быть здесь! — раздался чей-то голос, видимо отдающий приказание.

Шум приблизился, и совсем близко от меня, не более чем в пяти метрах, промчалась лодочка.

Суденышко было очень маленькое, длиной метра в три. Борта чуть возвышались над водой. Два человека едва помещались в нем. У носа сидела та самая девочка, которую я видел в лесу. Тусклый отблеск зарева помог мне разглядеть красивый, хотя несколько грубоватый профиль брюнетки с суровым выражением рта. Я никогда ее не видел, и все-таки в ее лице было что-то знакомое.

У руля сидел мужчина с непокрытой головой и длинными усами, какие носят в здешних местах многие крестьяне. Мне показалось, что это тот самый человек, который напал на меня в лесу. Лодка быстро двигалась против течения, приводимая в движение, вероятно, электромотором.

Я понял, что обнаружил нечто важное, и поплыл обратно. На берегу я отжал одежду и пошел по какой-то тропиночке в надежде выйти на большую дорогу.

Уже рассветало, когда я набрел на деревню. Постучал в первую попавшуюся избу. Меня приняли радушно, накормили яичницей со свиным салом и напоили горячим чаем. Подкрепившись немного и обсохнув, я пошел дальше и вышел на шоссе, откуда с первой попутной машиной доехал до завода.

Дома я не стал отдыхать, а только привел себя в порядок и отправился тотчас же на автобусе в город доложить Андрею Матвеевичу о ночном приключении. 

Майора Можкова я застал в кабинете.

— Ну-с. Расскажите, где вы пропадали и что с вами приключилось? — сказал он улыбаясь.

Я рассказал ему подробно все, что считал заслуживающим внимания: как я заблудился, как ночевал в концентрационном лагере, как заметил таинственный огонек карманного фонарика и пошел вслед за лесным путником, который непонятно почему освещал дорогу не впереди, а позади себя.

— Как же вы объясняете его странное поведение? — спросил майор.

— Не знаю. Наверное, он проверял, не следят ли за ним.

— Тогда бы он вел себя совсем по-другому. Наоборот, он фонарем показывал кому-то идущему сзади дорогу, но так показывал, чтобы его спутница про это не знала. Если бы вы тогда подумали об этом, вы бы вели себя осторожнее. Все это вполне понятно... Прошу вас, продолжайте.

Мне ничего не было попятно. Я рассказал дальше, как засмотрелся на пожар и подвергся нападению двоих неизвестных. Про пожар штабелей леса он уже знал. Он расспросил меня о нападающих, их наружности и костюме. Лицо его приняло серьезное выражение, когда я рассказывал о своем бегстве мимо пылающих костров по заминированной местности.

— Где это заминировано? — спросил он.

— У не достроенного фашистами укрепления.

— Какая чепуха! Откуда вы это взяли?

— Сторож сказал. У него собака взорвалась на мине.

— Какой сторож? Я что-то никакого сторожа там не знаю. Этот район никем и никогда не был заминирован... Интересно! Надо будет выяснить.

Затем я рассказал ему, как под пулями переплыл через реку и как потом надумал плыть обратно и продолжать разведку.

— И вы после всего этого в самом деле решили плыть обратно? — спросил он.

— Да, решил.

— И поплыли?

— Поплыл.

Он взглянул на меня и хотя ничего не сказал, но в его взгляде я прочел одобрение.

Когда я закончил свой рассказ, он сказал:

— Ваше последнее плавание оказалось очень удачным. Про эту лодочку мы уже слыхали, а рулевого-то не видели... А что, девушка не показалась вам знакомой?

— Понимаете ли, Андрей Матвеевич, как будто я ее где-то видел, но где — не могу вспомнить.

— И ни на кого она не похожа?

— Нет... Не знаю...

Он промолчал, но я понял, что он догадывается, кто была эта девушка, но не находит нужным мне сказать. Я, конечно, не стал спрашивать.

Я встал, чтобы уйти, но он остановил меня движением руки.

— Посидите,—сказал он.— Могу вам сообщить еще кое-что интересное. Корреспондент Коломийцев, по всей видимости, здесь ни при чем. Я успел собрать кое-какие справки по телеграфу.

Майор взял со стола листок бумаги.

— Вот его приметы: высокого роста, брюнет, длинные волнистые волосы, усы, близорук, носит очки, имеет пулевое ранение на левой руке между локтем и кистью...

— Да, да — прервал я, — такая рана есть, я ее видел.

— Видели? Хорошо! В ночь убийства Сердобина был в городе Чернигове, где и находится до сего времени. Кроме того, установлено, что, попрощавшись с вами, он действительно улетел на самолете.

— Все ясно.

— Не совсем, правда. Надо было бы поговорить с ним лично. Я пошлю ему приглашение заехать сюда... Теперь — вот еще есть справка.

Майор достал из стола телеграмму и стал читать:

— «Детские расчески из желтой пластмассы в форме рыбки производились в 1940—1941 годах харьковской артелью «Спецтруд». В настоящее время с производства давно сняты. Образец, или фото, или же чертежи вышлем вам, как только они будут разысканы». Возможна, стало быть, случайность: Сердобин и другие местные жители достали где-нибудь на складе эти расчески — в продаже здесь их не было, а Коломийцев купил такую же расческу в другом месте. Бывают совпадения. Опять-таки надо было бы с ним побеседовать... А вот еще одна справка. Это ответ лаборатории на наш запрос о стеклышке, что мы нашли в кармане плаща. Я вам прочту его полностью: «На ваш запрос сообщаем, что химический и оптический анализы с полной определенностью показали, что присланный вами осколок стекла является кусочком часового стекла карманных часов, а вовсе не осколком оптического стекла от очков, как вы полагаете. Сообщаем также, что размер этого стекла не соответствует ни одному из стандартов на часовые стекла, а края его отшлифованы так, что оно не может быть вставлено в ободок часов нашего производства. Возможно, стекло это было вставлено в какие-нибудь особые или старинные карманные часы». Что вы на это скажете?

— Выходит, что таинственный владелец прорезиненного плаща вовсе не близорук и не носит очков.

— Первое несомненно, а второе требует подтверждения... Ну, Сергей Михайлович, — продолжал майор, переходя на дружеский тон, — как вы себя чувствуете после вчерашней передряги?

— Представьте себе, Андрей Матвеевич, что неплохо. Усталости не чувствую, и даже спать не хочется. И, кажется, не простудился.

— Так часто бывает в минуты душевного подъема. Резервы человеческих сил много больше, чем думают. И организм у вас крепкий.

— Даже очень: пил из колодца необычайно мерзкую воду и не отравился.

— Из какого колодца?

— Недалеко от того места, где мы остановились, есть колодец. Такой дряни я никогда в жизни не пивал! Вода мутная, кислая, воняет дымом. На поверхности плавает масло, спички, пробки. Чуть не подавился куском резины...

Майор встал со стула и зашагал по комнате.

— Странно, странно... — сказал он. — И поблизости нет поселка или хотя бы дома?

— Ничего нет. Вас это поражает?

— А вас нет?.. Мы ищем подземную мастерскую и натыкаемся на колодец, пробитый в скале в безлюдном месте, в котором находим сбросные воды производства. Разве не удивительно?

— Так вы полагаете, Андрей Матвеевич, что колодец этот имеет связь с мастерской, с ее водостоками? Но зачем же делать колодец на водостоке?

— Может быть, это не колодец собственно, а шурф, пробитый для каких-нибудь целей: вентиляции, подъема выбранной горной породы, спуска рабочих или для чего-нибудь еще. Нечто вроде шахты Метростроя в миниатюре.

— Да, да, я заметил, что бадья, которая там подвешена, побита и погнута, как будто в ней поднимали тяжелые камни.

— Вот видите... Одно это уже наводит на размышления. Колодец надо обследовать самым тщательным образом. Может быть, здесь ключ всех загадок... Теперь я распрощаюсь с вами. Идите домой отдыхать. Чувствую, что завтра у нас будет много хлопот. До свидания!

Мы простились, и я отправился домой, чтобы как следует выспаться. 

Но отдохнуть не пришлось. Дома меня уже ждали Татьяна и Анечка. Они забросали меня вопросами: куда я ездил, зачем и где пропадал целые сутки? Я не подготовился к такому допросу и вынужден был импровизировать, будто Краевский пригласил меня на охоту, будто я заблудился, весь день проплутал в лесу, вымок в болоте, ночевал в развалившейся сторожке и только утром вышел на дорогу. Получилось довольно нескладно.

— И вы весь день ничего не ели? — спросила Татьяна.

— Нет, ел... Застрелил тетерку, изжарил на костре и съел,— сфантазировал я.

— Как же вы ее убили?

— Из ружья.

— Да где же оно, ваше ружье?

— А я его сегодня утром вернул Краевскому. Вышло правдоподобно, но Анечка не поверила, я видел это по ее глазам.

Этот день мы гуляли мало. Больше сидели дома, разговаривали и играли в карты, пока я не начал клевать носом.

На другой день рано утром меня разбудил сам майор Рожков. В машине ждали нас Краевский. старший лейтенант и сержант, которых я раньше не видел. Хрулева не было. Как и два дня назад, машина быстро понеслась по шоссе, и меньше чем через час мы подъехали к парому. У домика сторожа машина остановилась и дала сигнал. Из сторожки вышел лейтенант Хрулев и быстрым шагом подошел к нам.

— Товарищ майор,—доложил он, — сторож Галемба скрылся, нигде не можем найти.

Лицо Рожкова передернулось.

— Так, — промычал он сквозь зубы, — веселенькая новость! Порадовали...

— Вчера вечером он был на месте,—оправдывался лейтенант, — его видели на пароме и на берегу. В шесть часов он ходил в магазин. В десять в окнах сторожки был свет. А когда мы в два часа сюда приехали, его не оказалось.

— Клетка пуста, и птичка улетела!.. Приходится сознаться, что противники наши лучше нас действуют и не тратят зря времени. Они, конечно, учли, что Сергей Михайлович не станет молчать о своих ночных проделках, и поспешили замести следы. Печально! Что же вы намерены делать?

— Что прикажете, товарищ майор.

— Я прикажу вам ехать с нами. А вы, лейтенант Анисимов, — обратился он к товарищу, сидевшему в нашей машине, — оставайтесь здесь и проведите самый тщательный обыск. Может быть, вам удастся найти что-нибудь, что навело бы на след преступника или хотя бы позволило установить его настоящее имя: «Галемба», наверное, фальшивая фамилия... Едемте скорее, задерживаться нечего.

Мы поспешили дальше. Паром перевез нас на другой берег. Сильная машина легко поднялась на крутизну и понеслась по знакомой дороге.

Майор был не в духе. Он сидел молча, постукивая от нетерпения пальцем по портфелю. Краевский непрерывно курил трубку. Я не утерпел и спросил майора:

— Андрей Матвеевич, как вы узнали, что сторож у парома — один из их сообщников?

— Вы подсказали.

— Я?

— Ну да. Вы подслушали разговор этих людей и приказание съездить домой и через двадцать минут вернуться назад. Вверх по течению реки на расстоянии примерно десятиминутного хода этой лодки находится только одно жилье — домик сторожа парома. Этот факт заслуживал самого серьезного внимания. Мы проверили, и оказалось, что сторож ни с того ни с сего сбрил себе бороду. Все прояснилось. Но события развертываются не так, как хотелось бы. Преступники чувствуют, что их выследили, и прячут концы в воду. Это мне не нравится. Боюсь, что у колодца нас ждет сюрприз.

Но он ошибся. Мы доехали до «Колонны согласия», проделали пешком тот же маршрут, что и два дня назад, и я провел всех еще с полкилометра по тропинке к колодцу. Колодец оказался целехонек, подъемный механизм исправен, и никаких следов пребывания людей заметно не было.

Майор осмотрел колодец.

— Пробит в скале, — сказал он. — Да, здесь нельзя и ожидать почвенной воды. Подъемник рассчитан на большую тяжесть. Все ясно! Ну, давайте сделаем промеры.

Глубина колодца оказалась равной десяти с половиной метрам, причем воды было только на метр с четвертью. Потом проверили, нет ли скопления вредных газов, для чего бросили в колодец горящую бумагу. Она погасла только в воде. Воздух оказался пригодным для дыхания. Тогда я вызвался первым спуститься на дно колодца. Майор посмотрел на меня и согласился, при условии, однако, что я буду безусловно подчиняться его приказаниям. Я снял с себя всю лишнюю одежду и влез в бадью. Мне дали складной метр, повесили на шею большой электрический фонарь и начали медленно опускать. Я стоял в бадье, держась за цепь, и смотрел, как постепенно уменьшалось круглое пятно голубого неба. Но вот подо мной плеснулась вода. Я затопил бадью и, стоя на ее краях, погрузился по пояс в теплую грязную воду. Тут я увидел то, чего все ожидали: шахта колодца пересекалась трубой. Она шла наклонно, повышаясь в одну сторону и понижаясь в другую. Я сделал промеры. Труба была овальной формы, высотой ровно в метр и шириной в семьдесят сантиметров. Наполовину она оставалась ниже уровня воды. По трубе можно было с трудом продвигаться. Впрочем, эти трудности должны были кончиться, как только поднимешься выше уровня воды.

Я крикнул наверх, что окончил исследование, и тотчас же получил приказание майора подниматься. Цепь зазвенела, заскрипели шестеренки, и через минуту я был на поверхности земли. Возбужденный и радостный, я рассказал обо всем своим спутникам. Стали снаряжаться в подземную экспедицию. Первым решил спускаться майор, потом должен был идти я и последним — лейтенант Хрулев.  Краевский из-за протеза лишался возможности принять участие в этом путешествии и остался наверху, у ворота, вместе с сержантом. Оба спутника, подобно мне, надели спортивные костюмы и туфли и повесили на грудь электрические фонари. Майор достал три резиновых мешка с широкими отверстиями, плотно замыкающимися специальными зажимами. В них он положил по две свечки, по две коробки спичек, бумагу, рулетку, часы, компас. В мой мешок он сунул фотоаппарат и запасы магния, к Хрулеву — слесарные инструменты, а к себе — моток крепких ниток и пистолет. Взяв в руки по мешку и обмотавшись куском веревки, мы начали поочередно спускаться в шахту колодца.

Я хорошо помню это подземное путешествие. Идти на корточках по пояс в воде было очень тяжело. Не хватало воздуха, ноги скользили по кривому дну трубы, покрытому липким илом.

Хорошо еще. что мученья эти продолжались недолго. С каждым шагом вода отступала все ниже и ниже, и скоро я выбрался на сухое место. Отсюда можно было ползти на четвереньках, что было значительно легче. Ползли мы очень долго, все время вверх по уклону. Помню, меня особенно мучил тяжелый ломик, который я тащил по дну трубы, зажав в руке.

Эти тридцать два метра (как впоследствии выяснилось) показались мне бесконечными. Я выбился из сил и изранил себе руки и ноги об осколки острых камней и о стекла, попадавшиеся на дне трубы. Но вот майор воскликнул: «Конец!» — и я увидел, что он встал на ноги. В этом месте труба круто поворачивала вверх, поднималась метра на три и оканчивалась решеткой, к которой можно было добраться по вбитым в стенку железным скобкам.

Майор полез по ним вверх, надавил на решетку плечом и откинул ее, как крышку коробки.

Я последовал за ним и очутился в цилиндрической камере высотой метра в три, с полом, покрытым толстым слоем ила, и люком под потолком, куда вела железная лестница. Это, по всем признакам, была водосборная камера.

Мы поднялись по лесенке, открыли люк и очутились в темном, узком коридоре, идущем в обе стороны. Шириной он был в метр, высотой — метра в два. Пол был покрыт резиновым ковриком. На потолке я заметил электрические лампочки.

— Ну, вот мы и в подземном царстве фашистов, — сказал майор. — Прежде чем пуститься в дальнейшие поиски, нам нужно обеспечить отступление.

Он зажег свечу и поставил ее на пол возле люка. Потом достал большой моток крепкой нитки, привязал конец ее к люку и передал моток мне.

— Бы будете заведовать нитью Ариадны[1], — сказал он.— Ну, теперь в дорогу! Далеко от меня не отходите да смотрите ни в коем случае не касайтесь ни кнопок, ни выключателей, ни рубильников.

Идем гуськом по коридору, тщательно осматривая каждый его уголок и постукивая ломиками по стенкам. Коридор изгибается дугой. Яркий электрический свет фонарей освещает лишь небольшой кусок. Впереди и позади царит тьма. Но вот коридор неожиданно расширяется влево, и в лучах света блестят полки с химической посудой. Мы входим в лабораторию. Она имеет вид низкого, узкого и длинного каземата. Ряды пробирок, колбы, штативы с бюретками, воронки с фильтровальной бумагой, склянки с реактивами, бутыли с дистиллированной водой, вытяжные шкафы, газовые горелки, эксикаторы — все в полном порядке. Кажется, что лаборатория лишь на минуту оставлена и что вот-вот вернется химик и работа снова закипит.

— Сюда, сюда! Не разбредайтесь! — услышал я голос майора.

Он ушел вперед по коридору н теперь осматривал соседнюю комнату. Мы пошли на его зов. Это был, по-видимому, кабинет начальства. Пол устилали ковры. Одна из боковых стенок была заставлена шкафами с книгами, у другой стоял стол секретаря, и далее — громадный электрический камин, возле которого лежала груда бумажного пепла. Прямо перед входом, в глубине, стоял большой письменный стол, а за ним всю заднюю стенку занимало нечто необыкновенное; мы сразу не могли и разобрать, что там такое. В лучах фонаря сверкали медным блеском ноги, руки, какие-то звериные морды. Лишь подойдя ближе и направив на стену все три фонаря, мы поняли, в чем дело. У стены высилась громадная, в два человеческих роста, бронзовая статуя какого-то древне-германского бога. Его мощная, прикрытая латами фигура сидела вполоборота верхом на кабане. Левой рукой он держал чудовище за пасть. Повернув голову, кабан упирался, и его зеленый стеклянный глаз блестел яростью. В высоко поднятой над головой правой руке истукан держал тяжелый молот, конец которого почти касался потолка. На голове был шлем с рогами, из-под которого падали на плечи густые локоны. Лицо идола было сделано нарочито грубо. Оно казалось неодушевленной маской, без выражения, чувства и мысли, и это было страшно. От этого вся статуя становилась олицетворением бессмысленной жестокости. Мы долго не могли оторвать от нее взора.

— Что за странная причуда, — высказал я вслух свою мысль, — ставить здесь, в подземелье, такую дорогую и громоздкую вещь! К чему это?

— Такие причуды свойственны фашистам,—заметил майор. — Они любят действовать на воображение массы устрашающим образом. Они придают этому дисциплинирующее значение.

— Но сколько трудов понадобилось, чтобы принести это сюда! Даже и по частям не протащишь через водосток.

— Это только доказывает, — сказал майор, — что сюда есть или, по крайней мере, был другой, настоящий вход. А труд? Он им ничего не стоил. Они располагали тысячами рабов.

Перед нами стоял прекрасный письменный стол из орехового дерева. Большой бронзовый письменный прибор в виде средневекового замка, часы в форме башни с воротами, два бокала для карандашей, тоже в виде башен с зубцами, диктофон и два телефона — вот все, что мы увидели на столе. Все ящики его были выдвинуты и совершенно пусты. Ни одной бумажки. Куча пепла у камина свидетельствовала об их судьбе.

— Чистая работа, товарищ майор, — сказал Хрулев. — Даже бумага на пресс-папье уничтожена.

— И пепел растерт в порошок. — добавил Рожков. — Остается только просмотреть библиотеку.

Майор и лейтенант занялись книгами, а я пошел осматривать соседние помещения. Рядом с библиотекой была небольшая комната с несколькими койками, столом, стульями и стойками для ружей, — по-видимому, караульное помещение. Затем следовал большой каземат с койками — общежитие для персонала. Дальше коридор кончался, и я хотел было вернуться к своим, когда заметил в конце его маленькую толстую дверь и открыл ее. Тяжелый воздух склепа пахнул мне в лицо. Луч фонаря упал на стоящий перед дверью стол и на неподвижное тело человека, сидящего за ним. Грудь, голова и левая рука его лежали на столе, правая беспомощно свисала почти до полу. От его ноги извивалась толстая цепь, звенья которой искрились в луче света подобно чешуе фантастической змеи. Все это было так неожиданно и странно, что я невольно попятился назад. Не решаясь войти в комнату, я пошел доложить майору об ужасном открытии. Он с Хрулевым шли мне навстречу. Увидев мое расстроенное лицо, майор спросил:

— Что это с вами? На вас лица нет... Нашли прикованные тела, что ли? Где они?

— Там, в последней комнате, — ответил я. — Откуда же вы знаете?

Вместо майора мне ответил Хрулев:

— Слыхали в диктофоне. Они забыли уничтожить валик. На нем был записан последний приказ. Вот, смотрите.— И он подал мне клочок бумаги, па котором рукой Рожкова был написан перевод на русский язык с немецкого текста:

ПРИКАЗ по объекту VL № 172

1. Согласно распоряжению фюрера, работа на нашем объекте временно прекращается.

2. Все оборудование, аппараты и приборы оставить в полном порядке и готовности, дабы после возвращения можно было тотчас возобновить работу.

3. Все документы и чертежи немедленно сдать мне. Частную переписку уничтожить.

4. Эвакуацию персонала начать сегодня в 22 часа и закончить завтра в 4 часа. В 5 часов шлюз будет затоплен.

5. Изменника фюреру и Германии Отто Хиссингера, который предательски саботировал работу, а также русского инженера Пасько оставить в карцере на цепях, снабдив их хлебом и водой на две недели.

                                                                     Хайль Гитлер!

Начальник объекта VL 172, оберштурмбанфюрер

                                                                                                     Зигмунд фон Римше.

Я был поражен открытием. Значит, там, в смрадном карцере, передо мной лежало тело отца Татьяны, Виктора Ивановича Пасько!

В то время, когда все думали, что он увезен в Германию, и ждали его возвращения, он сидел на цепи в подземной тюрьме, совсем недалеко от своего дома, и умирал голодной смертью. Как это ужасно!

Я вошел в карцер и огляделся. Небольшая мрачная комната с низким потолком, почти пустая: только стол, два стула и большой бак. В середине пола было вбито железное кольцо с двумя цепями. Одна шла к телу Пасько, другая — куда-то в темный угол. Там на груде тряпья с трудом можно было разглядеть скорчившееся тело еще одного человека. Это, без сомнения, тот самый Отто Хиссингер, который осмелился не подчиниться приказу фюрера.

Рожков занялся осмотром стола. Хрулев ползал по полу с фонарем и собирал бумажки.

— Товарищ майор, — заявил он вдруг, — под листочками пыль.

— Сам вижу... Бумажки разбросаны недавно, и стеариновые пятна совсем свежие. Спички, заметьте, которых так много валяется, все советского производства. Здесь кто-то до нас побывал, и не так давно, может быть только два-три дня назад. Сомневаться не приходится... Ах, черт возьми! — вдруг выругался майор. — Что это?.. Смотрите, смотрите, они украли со стола какой-то документ! Мы опоздали! Он лежал здесь вот, под рукой умершего! Несомненно, это были его записи.— И майор указал на почти чистое, от пыли место на крышке стола. Наверное, тут раньше находилась ученическая тетрадка или листочки бумаги такой же величины.

Никогда раньше я не видел Рожкова таким взволнованным. Он схватил листочки, собранные Хрулевым, и стал их просматривать при свете фонаря. Все они были чистые, кроме одного. С лихорадочной поспешностью майор прочел его, потом приложил к чистому месту стола.

— Отсюда взята, несомненно! — сказал он, помолчав. — Да, нас опередили... Ну ничего! Не будем унывать!.. Сергей Михайлович, давайте сфотографируем все это. Да надо скорее вылезать наружу.

Я сфотографировал при вспышке магния карцер, кабинет и другие помещения. Майор собрал бумаги и спрятал их в резиновый мешок.

Мы без труда отыскали люк и спустились вниз по водостоку в колодец. Краевский с сержантом живо подняли нас на поверхность.

Потные, покрытые с ног до головы грязью, ослепленные ярким светом, мы имели такой забавный вид, что оба они невольно рассмеялись. Пришлось прежде всего сходить к реке, вымыться и переодеться. Потом сели закусывать. Майор рассказал Краевскому обо всем виденном. К нему вернулось его обычное хладнокровие.

— Сегодня у нас день неудач: мы упустили паромщика Галембу и прозевали важный документ. Теперь он в руках врагов. Но, думается мне, они скрываются пока что здесь, недалеко. Уже около недели, как я установил наблюдение за вокзалами, дорогами и поселками. Им некуда деваться. Не ускользнут.

— Почему ты полагаешь, что похищенный документ так важен? — спросил Краевский.

Майор молча раскрыл резиновый мешок.

— Это, по всем признакам, первая страничка тетради,— сказал он, передавая Краевскому бумагу.  — Она была потеряна или же умышленно оторвана от тетради и выброшена. Прочти про себя.

Краевский прочел бумагу и передал ее мне. Вот что там было написано:

«Сижу прикованный к цепи и осужденный на голодную смерть за то, что не продался врагам моей Родины и не испугался угроз.

Вчера все покинули подземный завод, а нам объявили приговор. Но это хорошо: значит, они разбиты и бегут.

Чтобы продлить наши страдания, нам оставили запас хлеба и воды. Это тоже хорошо: теперь я имею возможность записать все, что знаю об этом подземном предприятии и о его работе. Профессор Хнссингер продиктует мне о своих открытиях, о тон великой научной тайне, которую он отказался сообщить фашистам.

Пусть она послужит на благо советского народа, на благо всего человечества.

Буду писать, пока хватит сил или пока аккумуляторная батарея не прекратит подачу тока.

Может быть, пройдет немало лет, прежде чем тетрадь эта увидит свет.

Может быть, в то время счастливое человечество, не знающее нужды, будет уже жить при коммунизме, а наука даст ему возможность использовать это великое открытие для мирных нужд.

Тогда те, кто будет держать в руках эту тетрадь, пожалуй, не найдут в ней ничего нового. Но пусть они помянут добрым словом двух несчастных, которые пожертвовали жизнью, чтобы не дать в руки злодеев страшное оружие.

Но обратимся к делу. В марте 1941 года к нам...» На этом текст обрывался.

Я вернул листок Краевскому. Страничку, конечно, вырвали нарочно. Для чего шпионам нужны доказательства великого мужества и героизма русских? Этим они не угодят своим хозяевам, которым было бы не особенно приятно узнать, что простой русский человек предпочел смерть измене Родине.

— Кто этот Хиссингер? — спросил я Красвского.

— Крупный ученый-физик и известный антифашист. Он еще до войны не выходил из тюрьмы... А оберштурмбанфюрер фон Римше, — добавил Краевский, — погиб. Его поезд взорвали партизаны недалеко отсюда. Из команды ни один человек не спасся — все были перебиты. Так совершилось возмездие...

Майор торопил нас в обратный путь. Когда садились в машину, он неожиданно сказал сержанту:

— Сержант Совков, вам придется на несколько дней остаться у колодца. Я пришлю сюда подсменных, палатку, оружие и все необходимое и позабочусь также о вашем довольствии. Не допускайте к колодцу никого, кроме своих. Так спокойнее будет.

У парома Рожков и Хрулев вышли, чтобы узнать, как идут дела у Анисимова. Прощаясь, майор сказал:

— Знаете, мы зря поторопились и не осмотрели как следует всего подземелья. Туда, несомненно, есть другой, настоящий вход, и шпионы проникли именно через него.

— Почему ты так думаешь? — спросил Краевский.

— По трубе до нас никто не лазил — там не было абсолютно никаких следов. 

На другой лень утром меня разбудил стук в дверь.

— Войдите,—сказал я, думая спросонок, что стучит Надежда Петровна.

Дверь отворилась, и вошла... Леночка. Я так обрадовался, что даже вскочил с постели:

— Леночка! Ты! Приехала? Вот молодец! Вот умница!

— Вчера вечером... Я соскучилась, Сережа. Не могла больше ждать и решила ехать.

— Вот и отлично!.. Ну, снимай шляпу и плащ, и пойдем, я тебя познакомлю с хозяевами.

Я быстро привел себя в порядок и представил Леночку Надежде Петровне и Татьяне, которые, впрочем, уже догадались, кто она такая. Старушка приняла жену радушно, Татьяна же довольно холодно. Скоро пришла Анечка Шидловская. Познакомившись с Леночкой, она тут же съязвила:

— Сергею Михайловичу можно выдать диплом «идеального мужа»: он ни за кем не ухаживал, на нас с Татьяной вовсе не обращал внимания и больше ходил на охоту... правда, без ружья и собаки.

— Ходил с Краевским, председателем охотничьего общества, — попытался я оправдаться. — У него ружье брал и собаку тоже. Только охота вышла неудачной.

— Я привезла тебе ружье,— сказала Леночка.

Как трудно, как стыдно было мне лгать! Леночка поверила всему, что я говорил, Анна же, наоборот, не поверила ни одному слову. Я видел это по насмешливой улыбке, с которой она смотрела па Леночку, по взгляду, которым она переглянулась с Татьяной. Но что же мне было делать? Ведь я не мог рассказать Леночке правду,

Прошло несколько дней. Мы много гуляли по окрестностям, катались на лодке. Мы — это я, Леночка, Татьяна и Анна. Петя ушел куда-то в длительную экскурсию и отстал от нашей компании.

Однако и во время этих прогулок мысль о подземелье, в которое мне удалось проникнуть, не покидала меня. Очень скоро стало ясно, что наша подземная экспедиция только чуть приоткрыла завесу, скрывающую тайну объекта VL 172, и что еще много секретов осталось в недрах Серой скалы. О том, что это именно так, говорили следующие соображения.

Водосток, по которому мы проникли в подземелье, по своему сечению был рассчитан на очень большое количество сбросовых вод, во много раз большее, чем их могла дать одна лаборатория.

Лаборатория сама по себе едва ли могла быть самостоятельным объектом. Ее создали, очевидно, для обслуживания какого-то предприятия.

В приказе фон Римше говорилось о большом числе рабочих и о каком-то шлюзе, которого мы не видели. И вообще, нами не были открыты вход и выход из подземелья. Водосток, конечно, таковым не мог служить, так как проходить по нему, наполненному текущей водой, было совершенно немыслимо.

Осматривая лабораторию, мы пошли по коридору вправо от люка. Что находилось по левую сторону, было неизвестно.

Все эти факты не давали мне покоя. Что бы я ни делал, где бы ни находился, я постоянно старался представить замыслы фашистов, прятавших под землей такую большую лабораторию. Как назло, ни Рожков, ни Краевский ничего не давали о себе знать.

Несколько раз я пытался связаться с Краевским по телефону, но каждый раз получал ответ: «Только что вышел», «Уехал за город», или еще что-нибудь в этом роде Рожкову звонить я не мог — это было категорически запрещено.

Приходила в голову довольно естественная мысль: приезд Леночки получил, конечно, огласку, майор узнал о нем и теперь стал смотреть на меня как на человека малопригодного для выполнения ответственных и рискованных поручений. Розыски у колодца продолжаются, но меня уже больше не привлекут к ним. Конечно я ничего не сказал Леночке: я должен был хранить слово, данное майору. 

Леночка заметила мое удрученное состояние и истолковала его по-своему.

— Тебе наверное, на охоту хочется, Сережа, — сказала она как-то вечером.— Что ж, ступай! Мне, кстати, нужно будет съездить в город на базар... Вот хоть завтра.

Я не знал, что ей ответить.

— Право же, сходи, — продолжала она. — Созвонись со своим Краевским и идите вместе. А я поеду в город.

Вечером я позвонил Артемию Ивановичу — и опять без толку: его не оказалось дома. Тогда я решил с утра отправиться к колодцу и посмотреть, что там делается, не ведутся ли поиски без меня. Я надеялся также встретиться с майором, поговорить с ним, растолковать ему, что приезд жены не должен отразиться на наших отношениях.

Ранним утром я с попутными машинами добрался до перевоза, откуда пешком по знакомым тропинкам дошел до колодца. Среди зелени кустов белела палатка. Возле нее шипел примус, на котором стоял большой медный чайник. В палатке на ворохе сена лежал сержант Совков с газетой в руках, рядом с ним стоял автомат. Он скучал в одиночестве: один из дежурных солдат заболел и ушел на медпункт, другой должен был прийти только к утру следующего дня. Никаких поисков не производилось. Майора не было.

Сержант встретил меня, как старого знакомого, и угостил чаем.

— А майор бывает здесь? — спросил я Совкова. Тот помотал головой:

— С тех самых пор и не видел. Занят, должно быть. А что?

— Да мне хотелось бы с ним поговорить. Сижу без дела, а между тем мог бы быть полезным.

Я был огорчен. Совков заметил это и участливо предложил:

— А вы напишите ему письмо, сегодня же со связным и отправим. Связного жду. — пояснил он, прихлебывая чай, — должен доставить сюда хлеб и газету. Старую-то надоело читать... У меня бумага есть и конверты. А если хотите, — добавил он, помолчав минуту, — спущу вас в колодец: ведь вы свой человек.

Я подумал: почему бы мне и в самом деле не попробовать пробраться в подземелье и самостоятельно не обследовать его? Майор этого ведь не запрещал. Сейчас он занят по горло — ищет украденную тетрадь инженера Пасько, а время идет. Может быть, мне повезет и я отыщу что-нибудь интересное. Тем более что никакой опасности нет: Совков остается дежурить наверху.

— А свечи найдутся? — спросил я.

— Штуки три могу выделить.

Я написал майору письмо. Сказал, что горю желанием продолжать работу под его руководством, что могу быть полезным в поисках тетради Пасько и не боюсь никаких опасностей. В конце письма я сообщил, что спускаюсь в колодец, чтобы продолжать обследование подземелья. Письмо вышло глупым по содержанию и хвастливым по тону.

Я запечатал его в конверт, оставил вместе с пиджаком и документами в палатке и влез в бадью. Совков освободил зубец храповика и взялся за рукоятку ворота.

— Когда вернетесь к колодцу. — сказал он. — постучите по цепи камешком, я услышу: бадья останется внизу.

На этот раз путешествие по водостоку показалось мне сущим пустяком, хотя и пришлось ползти по трубе ощупью, в полной темноте.

Добравшись до водосборного бассейна, я достал свечку из сумочки, которую осторожно нес над головой, зажег ее и без труда поднялся по лестнице в коридор. Здесь все было в том виде, как мы оставили: огарок у люка, брошенные нами ломики, веревки, оставленная майором фляжка. Я поставил свечку у люка и начал было обследование коридора влево, куда мы прошлый раз не успели даже заглянуть, как вдруг услышал лязг цепи и скрип ворота. Звуки доносились из трубы. Очевидно, они шли из колодца и были так ясно слышны, будто я стоял с ним рядом.

«Зачем Совков поднимает бадью? — думал я. — Сам же не хотел ее трогать. Говорил, что так мне будет удобнее. Странно...»

Я стоял и слушал, как постепенно замирает звон цепи, как гудит бадья, ударяясь о стенки колодца, как падают капли воды, стекающие с нее, и холодный страх подбирался к сердцу. Я убеждал себя, что это пустяки, что Совков мог забыть свое обещание, что появились причины, побудившие его поднять цепь, но не мог подавить в себе жуткое чувство. Нечто подобное должны ощущать узники при звоне ключей и стуке засова, навсегда запирающего за ними двери темницы.

Вдруг — сильный удар и громкий плеск воды. «Совков упал в колодец!» — промелькнуло у меня в уме. Не помня себя я прыгнул через люк в камеру и оттуда вниз, в водосток...

«Скорее! Скорее на помощь! Он утонет...»— торопил я себя.

Было слышно, как бурлит и плещется вода, и мне казалось, что несчастный барахтается в грязной жиже, силится выбраться и захлебывается...

Но тут я почувствовал отвратительный сладковатый запах ацетилена. Что это? Откуда сюда мог попасть карбид? В чем дело?.. Запах стал невыносимым. Дышать нечем! Сразу страшно заболела голова.

Скорее обратно наверх, что есть сил! Волны газа преследуют меня... Я задыхаюсь... Чувствую, что вот-вот упаду, и тогда — конец! Бегу по коридору, сам не зная куда, в полной темноте — свеча давно погасла... Натыкаюсь на стены, на столы... Куда-нибудь! Куда-нибудь, только бы подальше...

Вдруг каменные своды освещаются красным блеском, и я слышу приближающийся страшный рев, точно гигантский паровоз с чудовищными фонарями с громадной скоростью нагоняет меня. Огненный вихрь врывается, крутится, наполняет все помещение. Грохот! Звон стекла! Нестерпимый жар!

«Газ взорвался...» — мелькает последняя мысль. Я куда-то лечу и теряю сознание. 

Постепенно ко мне стало возвращаться сознание. Первым ощущением было, что меня качает и бросает из стороны в сторону, отчего мучительно кружится и болит голова, стучит в висках и тошнит. Казалось, я мчусь на автомобиле со страшной скоростью вниз, под гору, от мотора пахнет бензиновым перегаром, и этот запах меня душит. Я не мог вспомнить, как попал в машину, зачем и куда еду, и мучительно напрягал память. Сколько времени провел в таком состоянии, сказать не сумею. Может быть, несколько часов.

Но струя свежего воздуха касается моего лица, сознание проясняется, и я начинаю понимать, что лежу с закрытыми глазами. Хочу их открыть и не могу. Пробую поднять руку — острая боль пронизывает ее от плеча до самых пальцев. И тут я вспоминаю все: и спуск в колодец, и лязг цепи, и взрыв газа. С трудом открываю глаза. Темнота: нигде ни проблеска света, ни теней, ни контуров. Нет никакой разницы, открыты глаза или закрыты.

Прислушиваюсь — тишина. Только слышно, как где-то около меня падают на каменный пол капли воды. Что напоминает мне этот звук? Да, я хочу пить. Очень хочу!.. Снова гляжу в темноту. И вот мне приходит на ум страшная мысль: что, если я ослеп, навсегда потерял зрение, если глаза мои выжжены взрывом?.. Эта мысль ужасает меня. С трудом подняв руку, я ощупываю себя: лицо горит от ожога, брови опалены, голова изранена, волосы слиплись от крови. Но глаза? Целы ли они? Хоть бы немного света! Один самый слабый луч! Хоть бы раз чиркнуть спичкой! Но коробки нет. Я где-то потерял свою сумку.

Потом мне чудится, что меня уже нашли. Пришло много народу. Меня поднимают и несут по темным коридорам. Носилки качаются, как лодка в сильную качку. Несут куда-то вниз. Я хочу крикнуть: «Наверх меня несите! Не надо вниз!» — но слышу только слабый стон и прихожу в себя.

Никого нет. Кругом по-прежнему непроглядная тьма. И снова ужас перед слепотой прокрадывается мне в душу. Напрягаю зрение, вглядываюсь в черную пустоту — и вдруг вижу перед собой потолок и стену... Да! Вижу каменный свод, чуть-чуть освещенный желтоватым мерцающим светом. Он становится все ярче и ярче, и вот в комнату входит человек. В поднятой его руке горит свеча. Только тут я начинаю понимать, что меня ищут.

«Сюда! Сюда! Я здесь!» — стараюсь я кричать, и снова с моих губ срывается только слабый стон. Но этого достаточно: человек поворачивается и быстро идет в мою сторону. Я вижу, как дрожит свеча в его тонкой руке. Слышу, как хрустит стекло под его ногами. Он наклоняется ко мне. Вижу освещенное мерцающим светом женское лицо, все перепачканное грязью.

— Сережа! Сережа! Жив! Жив!..

Вглядываюсь — Леночка.

«Этого не может быть, опять бред»,—думаю я и закрываю глаза...

Но вот я чувствую на губах вкус влаги и жадно пью прохладное кислое вино. Силы сразу возвращаются. Сознание ясно. Передо мной на коленях стоит Леночка и прикладывает к моей голове компресс. Я гляжу на ее лицо, такое встревоженное и заботливое, какое бывает у матери, когда она стоит у постели больного ребенка, на ее глаза, большие и темные, и вижу, как на них одна за другой появляются слезинки и катятся по щекам, оставляя грязные следы.

— Бедный мой! Родной мой! — шепчет она, обтирая мое лицо носовым платком.

— Лена, ты?! Как ты сюда попала?

— Тише, тише, не надо говорить. После расскажу...

— Постой, а где же остальные?

— Я одна здесь.

— Одна?.. Откуда же ты узнала, что я здесь? Кто же тебе показал?

— Молчи... После все объясню...

Она помогает мне подняться и усаживает на стул. Теперь я вижу, что мы находимся в лаборатории, среди разбитой посуды и поломанных приборов, у самых вытяжных шкафов. (Это обстоятельство спасло меня: взрывом стеклянные стенки шкафов были выбиты, и открылся приток свежего воздуха.) Тут же, на полу, валялась моя сумочка со свечами и спичками, которую я потерял при взрыве.

— Надо спешить, — говорит Лена: — нас будут ждать наверху только полчаса. Идти можешь?

Она помогает мне встать. Голова кружится, но, в общем, сил больше, чем я думал. Мы берем по огарку и идем по длинным закопченным коридорам, задыхаясь от невыносимого запаха гари. Вот и люк. Спускаемся в водосборную камеру. Взрывом из нее выдуло весь ил, и теперь видны трубы различного диаметра, по которым в нее поступают сточные воды. Леночка первая спускается в водосток, я — за ней. Мы осторожно ползем на четвереньках вниз по уклону, держа зажженные свечи перед собой. Моя ушибленная рука сильно болит, голова кружится. Но это все пустяки. Сейчас выберемся из этой удушливой дыры на свежий воздух. Вот и вода. Леночка становится на корточки и, высоко подняв свечу, храбро влезает в грязную жижу. Через несколько шагов вода уже доходит ей до самых плеч. Но вот она неожиданно теряет равновесие, взмахивает руками, стараясь удержаться за стенки трубы, и шлепается назад. Секунду она барахтается в воде, но ловко выворачивается, и я вижу ее совершенно мокрую голову и грязное лицо, обращенное ко мне.

— Там камень! — говорит она изумленно.

— Камень? Какой камень?..

— Не знаю... Большой... Постой!

Она снова лезет в воду и, протянув руку вперед, ощупывает что-то. Потом говорит, запинаясь от волнения:

— Сережа, там камни... Выход завален камнями! Мы смотрим друг на друга, пораженные этим открытием.

Потом я говорю:

— Не может быть! Тебе так показалось. Кто же мог? Я подвигаю свечу, насколько позволяет вода, и вижу в просвете между уровнем ее и верхом трубы угловатые серые камни, мокрые грани которых блестят, освещенные свечой. Сомневаться более нельзя: мы замурованы в этом подземелье, как в склепе. Положение отчаянное, я это понимаю.

Боюсь за Леночку, не потрясло бы ее это страшное событие. Но она сама старается ободрить меня.

— Ничего, Сережа, не тревожься. — говорит она. — Нас скоро отыщут и откопают. Придется только посидеть в пещере несколько часов.

Хочу спросить ее, не оставила ли она записки с указанием, куда пошла, но не решаюсь: наверное, не догадалась. Смотрю на нее и не могу удержаться от улыбки: ее куртка и юбка мокры и грязны до последней степени, волосы перемазаны глиной, слиплись и висят хвостиками, вода бежит по ним ручьями, лицо перепачкано, на щеке царапина.

— Ну что же, лезем назад, больше ничего не остается делать, — предлагает она.

И вот мы, с трудом повернувшись в узкой трубе, ползем обратно. 

Итак, выход закрыт! Мы замурованы в подземном лабиринте.

Леночка бодрится.

— Вот и приключение! — говорит она. когда мы вылезаем в коридор и садимся отдохнуть. — Но кто же мог это сделать? Неужели эта девочка?

— Какая девочка?

— Девочка, которая привела меня сюда и спустила в колодец. Может быть, она умышленно это сделала? Заманила меня? Я ей поверила...

— Разве тебя спустил не Совков?

— Какой Совков?

— Сержант. Ему было поручено охранять колодец.

— Нет, сержанта там не было!

— Да, конечно, с Совковым случилось что-то неладное, какая-то беда... Никто не мог бы бросить карбид в колодец, будь он на посту... Так тебя привела девочка, говоришь? Какая? Кто же это?

— Тише, тише, Сережа, прошу тебя!—успокаивает меня Леночка, видя, что я начинаю волноваться.— После расскажу все подробно. Сейчас тебе прежде всего нужен отдых. Через несколько часов, я думаю, нас разыщут и извлекут на свет божий.

В том самом месте, где Леночка нашла меня и где имелся приток свежего воздуха, мы очистили пол от битого стекла, отодвинули столы и принесли две кушетки. Взрывом была уничтожена только одна сторона лаборатории — у той стены, где лежал я. Все, что находилось у противоположной стены, по прихоти взрывной волны осталось в целости.

Я скинул мокрую одежду, прилег на кушетку и заснул. Усталость взяла свое.

Проснувшись, я почувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Голова совсем не болела. С удивлением увидел я на столе несколько лабораторных таганчиков, на которых стояли большие фарфоровые выпаривательные чашки, наполненные парафином, с четырьмя горящими фитилями.

Услышав, что я проснулся, Леночка подошла ко мне:

— Ну что, выспался? Как себя чувствуешь?

— Отлично!.. Это ты устроила такую иллюминацию?

— Я. Нашла целую бочку парафина. Хорошо?

— Превосходно! Теперь нам нечего бояться темноты. Ты прямо чародейка, Леночка!

— Хочешь чаю? — улыбаясь, спросила она

— Чего?

— Чаю... Вернее, лимонаду. А попросту — воды с лимонной кислотой и глюкозой вприкуску.

И, не дожидаясь моего ответа, она поставила на стол большую колбу, полную кипятку, два кипятильных стакана из тонкого стекла и две банки — с лимонной кислотой и глюкозой, на что указывали химические формулы, выгравированные на их стенках.

— К сожалению.—добавила Леночка, — вместо хлеба могу предложить пока только фасоль.

— Откуда же ты ее взяла?

— Нашла на кухне.

— На кухне? Здесь есть кухня?.. Ты успела осмотреть помещение?

— Да. Только выхода наружу тут нет. Столовая, кухня и небольшой склад — не знаю с чем... Потом глухая стена, и никаких следов выхода.

— Да? И нет большого завода?

— Нет, не видела...

— Гм... непонятно!

И вот мы пьем горячий лимонад и закусываем его белыми кусочками глюкозы и фасолью. Оригинальный утренний завтрак.

Утренний... Но утро ли сейчас?

Мои часы давно остановились. Леночкины были испорчены: она забыла снять их с руки и они намокли. Завожу свои часы и ставлю наобум «десять утра». У нас теперь «свое время».

— Ну, наконец расскажи мне, как ты попала сюда, — нетерпеливо прошу я.

И Леночка подробно рассказывает необыкновенную историю минувшего дня.

Она вернулась из города в три часа, пообедала в столовой и пошла домой. Меня еще не было: Я не вернулся ни в шесть часов, ни в восемь, ни в десять. Она не знала, что и думать, и страшно беспокоилась. Томимая тревогой, она сидела па лавочке у нашего дома. Было уже совсем темно, когда к ней подошла неизвестная девушка, брюнетка, с головой, обвязанной шалью, закрывающей и часть лица, в темной юбке и красной кофточке, — вероятно, та самая, которую я видел в лодке. Леночка заметила также, что у нее был грубоватый голос и сильные руки, как у женщины, занятой физическим трудом. Девушка спросила:

«Вы дожидаетесь Сергея Михайловича?» Леночка удивилась, но ответила утвердительно. «Вы. наверное, его жена?» «Да».

«Тогда я скажу вам. Я знаю, где он находится. Он в большой опасности и лаже, может быть... Вот его письмо — оно, правда, не вам написано...»

— Она протянула мне распечатанный конверт и твои документы. Я обомлела... Я узнала твой почерк. Буквы запрыгали перед глазами. Я поняла, что над тобой стряслась беда, страшная... Я умоляла девочку, — продолжала взволнованно Леночка, — сказать, где ты, что с тобой и как тебя искать.

«Я проведу вас туда, — сказала она, — только вы никому об этом не говорите и ни о чем больше не спрашивайте. Это очень рискованное дело».

«Может быть, лучше пойти в милицию?» — предложила я.

«Нет! Нет! Это невозможно! Я тогда погибну!»—воскликнула она с таким отчаянием в голосе, что мне стало страшно.

Тут Леночка заволновалась и приумолкла.

— Что же дальше было? — спросил я.

— Дальше? Я зашла домой, переоделась по ее совету в спортивное платье и захватила свечи н спички. Потом мы пошли.

— Пешком?

— Пешком. Один раз переправлялись через речку на лодке.

— Но ведь это больше двадцати километров!

— Да. далеко. Но надо было идти. Вот мы и пошли. Они молча шли в темноте. Незнакомка впереди, Леночка за ней. Шли по дорогам и без дорог, тропинками и без тропинок, лесом и кустарником и наконец подошли к темной скале. Здесь незнакомка стала особенно осторожной. Она вела Леночку прямо через кусты, без тропинок, вдоль скалы, все время озираясь кругом и прислушиваясь. Так добрались они до колодца. Девушка дала ей последние наставления, сказала, что будет ждать ее полчаса и спустила в бадье на дно колодца...

— Вот и все! — закончила Леночка свой рассказ. — Я поверила этой девочке. Не ожидала с ее стороны коварства. Да и сейчас не могу поверить в него.. Впрочем — добавила она тихо, — я тебя нашла живым, мы теперь вместе, а это одно уже хорошо.

— По-моему, — сказал я, — не могла девочка в какие-нибудь полчаса забросать колодец камнями. Здесь нужны усилия нескольких человек. Она могла быть сообщницей...

Тогда непонятно, почему она вела себя так осторожно а не шла напрямик. Тут что-то другое... Скажи, а письмо мое у тебя сохранилось?

Она передала мне конверт. Это было, конечно, мое письмо к Рожкову, которое я написал, собираясь лезть в колодец. Оно не дошло по адресу и майор ничего не знал о случившемся.

...Окончив завтрак, мы пошли осматривать «наши владения» чтобы поискать что-нибудь полезное. Недалеко от моей постели, у стены, я заметил большой стальной баллон выкрашенный в голубой цвет. Из него с легким шипением выходил газ. Уходя, Леночка завинтила кран баллона.

— Надо беречь кислород, — сказала она.

— Кислород? Что ты придумала? Обогащать воздух кислородом ?

— Да. Разве ты не заметил? Когда ты спал, я подводила газопровод прямо к твоему лицу.

— Hу? Вот почему у меня такая свежая голова! С тобой не пропадешь. Леночка, — похвалил я жену.

Понятно, что прежде всего мы направились на склад, но вернулись с пустыми руками. В ящиках было много прекрасной бумаги, туши, карандашей, две счетные машинки — и ничего, что бы можно было положить в рот.

Какое разочарование! Приходилось, видимо, сидеть на глюкозо-фасолевой диете.

Потом я показал Леночке кабинет и другие помещения. Бронзовая фигура истукана почти не была видна при слабом мерцании наших светильников, и все-таки Леночка невольно вскрикнула, когда я, встав на стол и подняв плошку вверх, осветил бездушное лицо германского бога и тяжелый молот, поднятый над ним.

— Какой он страшный! Уйдем отсюда скорее! — сказала она. — И знаешь, Сережа, не надо сюда ходить.

Про карцер я ей вовсе не сказал. К чему тревожить се ужасным зрелищем замученных узников?

Следующий день не принес нам ничего нового. Мы осматривали подземелье и все чаще и чаще останавливались у люка, прислушиваясь, не стучат ли молотки и лопаты. Но все было тихо. Это наводило на тревожные мысли.

Вечером (по нашему времени) мы сидели у водосборной камеры и слушали. Это стало теперь нашим обычным времяпрепровождением. Мерцающий свет четырехфитильной парафиновой плошки освещал темную яму и черные отверстия труб и колодца, откуда тянуло сыростью. Молча грызли кусочки глюкозы. Леночка изредка поправляла фитили. Я смотрел на водоотливное сооружение и вычислял в уме, на какое количество сточной воды оно рассчитано. Выходило, что туда могло быть сброшено громадное количество воды — примерно кубический метр в секунду.

Я уже говорил, что взрыв ацетилена оголил горловины водоотливных труб, по которым вода собиралась в камеру. Труб небольшого диаметра было много, но широких — только одна. По ней, очевидно, стекала вода из основного цеха скрытого от нас завода. Тут мне пришла в голову мысль продолжить путешествие по водосточной системе и пробраться дальше по широкой трубе. Должна же она куда-нибудь привести! Леночка поддержала мой проект.

Полезли осматривать трубу. Она была сделана из свинца и имела овальное сечение размером около 50 X 30 сантиметров. Я попробовал забраться в нее боком, и это мне удалось. Упираясь коленями в стенку трубы, можно было с трудом проталкиваться вперед, но обратное движение было невозможно. Понятно, с каким риском было связано это путешествие, подобное продвижению земляного червя. Если застрянем где-нибудь в узком месте или в крутом изгибе трубы или же путь преградит решетка, то там и останемся навсегда.

И все-таки мы решили лезть.

Первой решила лезть Леночка с веревкой на ноге, за которую я всегда мог ее вытянуть обратно. У нас было три веревки по десяти метров, оставшиеся еще от первой подземной экспедиции. Я проверил их прочность, связал одну с другой и крепко привязал к Леночкиной ноге.

Она взяла парафиновый светильник, боком влезла в отверстие трубы и скрылась в ней. Веревка метр за метром исчезала в черной дыре. Но вот она сразу дернулась вперед, и я услышал громкий Леночкин голос:

— Сюда, Сергей, сюда! Лезь скорее!.. Здесь новая пещера! Огромнейшая!

Я обвязал грудь концом веревки, прикрепил к ноге мешок с нашими «сокровищами»: глюкозой, парафином, лимонной кислотой, спичками, и полез в отверстие трубы. 

Путешествие внутрь трубы оказалось делом тяжелым. Ноги скользили по гладким стенкам, и с каждым толчком удавалось продвинуться самое большее на четверть метра. От неестественного положения невыносимо болели руки и шея. Запах свинца вызывал тошноту. Особенно трудно пришлось под конец, когда труба сделала крутой поворот вверх. Но в конце концов я осилил подъем, выбрался из трубы и расправил затекшие члены. Леночка помогла мне освободиться от веревки:

— Смотри, Сергей, куда мы попали!

Она взяла светильник и потащила меня вверх по лесенке.

И вот перед нами громадное темное пространство. Жалкий огонек нашей лампады освещает только ничтожную часть пола и стены, и это рождает иллюзию простора. В первый момент даже создается впечатление, что мы вышли наружу, что стоим тихой темной ночью у подножия скалы и что над нами черное, сплошь покрытое тучами небо...

Но вот Леночка хлопает в ладоши и кричит:

— Ау!.. Ау!..

Эхо тотчас же отвечает ей со всех сторон, и иллюзия рассеивается: мы находимся в пещере, и даже не особенно высокой. Осторожно пробираемся вдоль стены. Она увешана проводами, трубками и кабелями. Леночка заметила на стене рубильник и прежде чем я успел остановить ее, включила его. В то же мгновение яркий свет залил все кругом. Всюду — на потолке, на стенах, на оборудовании вспыхнули маленькие лампочки. Они заблистали у рычагов управления, у измерительных приборов, у контрольных досок. Настоящая иллюминация!

Из темноты мы сразу попали в царство света и в первый момент невольно зажмурились.

— Ты сделала необдуманный шаг, Лена, — сказал я жене. — Майор строго запретил касаться каких-либо кнопок, выключателей и прочего. Мы ведь не знаем, для чего они установлены.

— Да? — испугалась Леночка. — Больше не буду! Мы находимся в небольшой, приспособленной под заводской зал естественной пещере с полом, поднимающимся уступами вверх. Зал наполнен разнообразным оборудованием. Наверху расположены хорошо знакомые мне машины для измельчения горной породы: дробилка, вооруженная стальными челюстями, могущими разгрызать самые твердые камни; шаровая мельница, наполненная стальными шарами, истирающими руду в мельчайший порошок; механические сита, шнек, автоматические весы и бункер. Ниже установлены агитационные баки, смесители, фильтры, центрифуги, насосы и, наконец, в самом низу — очень сложная электрическая печь, в которой я не сразу разобрался. Все оборудование — небольших размеров, но технически совершенное и новое.

По всем признакам перед нами был металлургический завод небольшой производительности, перерабатывающий три — пять тонн руды в сутки.

На полу валялись куски руды. Я поднял несколько образчиков. Это был блестящий тяжелый минерал черного цвета с яркими зелено-желтыми прожилками и крапинками. Ни я, ни Леночка не могли определить, что это такое.

Руда подавалась на верхний уступ, где находилась дверь, открывающаяся в темный узкий коридор, который сообщался, надо полагать, с рудником. Мы надумали было пройти по этому коридору, надеясь выбраться наружу, но крайне спертый воздух, в котором наш светильник еле горел, доказывал, что рудник не имеет сообщения с поверхностью, и мы отложили эту экскурсию на будущее.

Более интересной оказалась другая дверь, на нижнем уступе. Она открывалась в широкий освещенный туннель, который скоро привел нас к двери кабинета, точь-в-точь такого же, какой мы видели раньше. Тот же стол, та же страшная бронзовая статуя германского бога у задней степы, тот же электрокамин с кучей пепла перед ним... Только вместо книжных шкафов стояли конторские столы и вместо кресел — стулья. Теперь, при ярком освещении, истукан казался особенно отвратительным и страшным.

— Не подходи к нему, Сережа! — взволнованно прошептала Леночка. — Прошу тебя!

Рядом с кабинетом была другая комната, уставленная пустыми чертежными досками, столами и шкафами,— конструкторский отдел завода.

Пошли дальше и попали в небольшую ремонтную мастерскую потом — в помещение автоматической телефонной станции и кладовую. Она была наполнена не бумагой и чернилами, а продовольствием. Галеты, консервы, чай, сахар и даже вина разных марок были в изобилии. Теперь мы были надолго обеспечены продуктами и могли выдержать настоящую осаду!

Коридор продолжался и дальше, но мы решили, что на сегодняшний день достаточно. По моим часам было уже одиннадцать ночи. Легли в конструкторской на кушетках и скоро заснули.

Проснулся я под впечатлением отдаленного стука, словно где-то ударяли о металл. Явь это или сон? Окликнул Леночку.

— Представь себе, я тоже слышала нечто подобное. — ответила она, — только не хотела тебя будить. Вставай, и идем продолжать осмотр. Похоже, что человек стучит.

Следующей за складом комнатой был аккумуляторный зал, потом душевая. Дальше коридор преграждался сплошной стальной стеной, на которой красовалась большая буква «А», написанная готическим, шрифтом.

— Вот и выход! — воскликнула Леночка. — Буква «А» — это, наверное, первая буква немецкого слова «Аусганг», что по-русски означает «выход». Наконец-то!

Я тщательно осмотрел плиту. Нигде ни ручки, ни кнопки, ни щели, ни даже рисунка — один сплошной гладкий металл. Судя по звуку, который издавала плита при постукивании, она была очень толстой, как броня военного судна.

— Если это выход наружу, нам вряд ли удастся через него пройти. Открыть такую дверь — задача нелегкая,— сказал я, а сам подумал: «Странно, на шлюз не похоже, а в приказе Римше определенно сказано, что выходят отсюда через какой-то шлюз».

Вернулись завтракать. И тут таинственные стуки снова повторились. Теперь они были слабые, нечеткие и раздавались с большими промежутками. Распространялись они по железным трубам вентиляции. Что бы это могло быть? По характеру они более всего походили на сигналы азбуки Морзе. Этим нельзя было пренебречь. Я записал их на слух. Действительно, передавалось сообщение, только оно оказалось очень кратким и совершенно непонятным:

«Ухо, потом глаз».

Слова эти повторились несколько раз, потом все смолкло.

Откуда же шля эти звуки? Вернее всего — с поверхности земли: вентиляционные трубы обязательно должны выходить на воздух. Кто же мог подавать эти сигналы? Конечно, майор, и только он. Каким-то образом он все-таки узнал, что со мной случилось и где я нахожусь, и теперь азбукой Морзе дает мне указания. Но что же означает эта странная фраза: «Ухо, потом глаз»?

Новая загадка! Мы весь день ломали над ней голову. Я несколько раз той же азбукой Морзе просил майора разъяснить значение этой фразы. Но ответа так и не последовало. В подавленном настроении я лег спать и никак не мог заснуть. Проклятая фраза не выходила из головы. В конце концов я пришел к выводу, что Рожков дает нам в иносказательной форме совет полагаться больше на слух, чем на зрение, и что, следовательно, спасение наше зависит от того, как внимательно мы будем прислушиваться.

Догадка моя была неудачной, она совсем не соответствовала характеру майора, я прекрасно сам это сознавал, но все-таки она меня несколько успокоила, и я уснул.

Меня разбудила жена.

— Сережа, знаешь что? — прошептала она взволнованно. — Пойдем в кабинет. Мне пришла в голову одна мысль...

Там горел свет. Леночка подошла к статуе германского бога.

— Вот, смотри, — сказала она, указывая на голову кабана: — ухо и глаз... И вот взгляни сюда, только не дотрагивайся: этот глаз как будто вставной.

Я всмотрелся. И точно: между зеленым стеклом глаза и бронзой был ясно видимый просвет. Похоже на то, что глаз служит кнопкой. Я было потянулся к нему, но Леночка не позволила.

— Нет, нет, нет! — воскликнула она, схватив меня за руку. — Нельзя, нельзя, это опасно!

— Что же тут опасного?

— Не знаю. Все может быть: и взрыв, и выстрел и электрический ток. Надо быть крайне осторожным. Я тебя прошу!

— Но ведь все равно придется когда-нибудь попробовать.

— Необходимо принять все меры предосторожности. Обдумаем раньше.

Она говорила так горячо и убедительно, что я сдался.

Достали стальную трубку длиной метров в пять, повесили ее на веревку за люстру и, прижавшись к стене комнаты, концом трубки надавили на глаз кабана.

Только чуть дотронулись — и вдруг в одно мгновение высоко поднятая рука гиганта мелькнула в воздухе, стальная труба зазвенела под ударом бронзового молота, и рука, описав полный круг, снова застыла в прежнем положении. Мы оба повалились на пол. В тот же момент глаз вепря засверкал диким красновато-зеленым светом, и раздалось отвратительное завывание сигнальной сирены. Мы бросились из комнаты. Всюду рев сирены, мигание сигнальных лампочек, звон колокольчиков... Мы метались по коридору, не зная, что предпринять и куда скрыться от невыносимых звуков тревоги. Но вдруг они смолкли, прокричав, очевидно, положенное время, и все успокоилось.

— Ну и советик преподал нам Рожков! — сказал я, немного отдышавшись. — Если бы не ты, я бы превратился в настоящую отбивную котлету.

— И я тоже.

— Что же теперь делать?

— Мы забыли про ухо. Давай обследуем его?

— Давай!

Из двух ушей чудовища одно было плотно прижато к голове и не могло двигаться, другое торчало вперед. Я внимательно и осторожно, боясь не только дотронуться, но и дышать, осмотрел его. Оно, несомненно, было вставное. У основания были видны следы смазки. Наученные горьким опытом, мы снова решили действовать издали и взялись за трубку. Надавливали ухо, как кнопку, старались покачнуть его, как рычаг, вправо и влево, вверх и вниз. Все напрасно! Бронзовое ухо сидело плотно на кабаньей голове. Оставалось испробовать еще одно движение — повернуть, как ключ. Я придал концу трубки трехгранную форму, насадил его на конец уха и стал осторожно поворачивать трубку. Она легко повернулась на целых пол-оборота — и ничего не произошло. Ровно ничего!

Мы вертели ухо во все стороны. Оно потрескивало, как выключатель, и только.

Леночка первая догадалась, в чем дело.

— По-видимому, — сказала она, — надо повернуть ухо и после надавить глаз. Ясно сказано: «Ухо, потом глаз». Помнишь?

Было жутко дотрагиваться до опасной кнопки, и, взявшись за шест, мы невольно озирались на страшную руку истукана с бронзовым молотом. Опять легкое прикосновение к глазу... Он снова засверкал зловещим красноватым огнем, и на этот раз громадная фигура легко и плавно повернулась вокруг оси, открывая слева проход.

Через него на нас глядела черная пустота. 

Взявшись за руки, мы с интересом и страхом глядели в открывшуюся дверь. Здесь начинался путь к свободе, к голубому небу и ясному солнцу. Но какой он мрачный! Свет из кабинета, падая через дверь, освещал низкий свод и начало лестницы, круто спускающейся вниз, в темноту. Оттуда тянуло сыростью и холодом, как из склепа.

Майор не ошибся, он верно указал нам выход. Но почему же он был так лаконичен? Почему ничего не отвечал на мои вопросы и не сообщил никаких подробностей? Какой серьезной опасности мы бы тогда избежали. Это оставалось непонятным, а все непонятное страшит. Вот и теперь, не знаю почему, но эта черная дыра меня страшила. Она напоминала ловушку. Так не хотелось из светлого, чистого помещения, где мы имели под рукой все необходимое и чувствовали себя в безопасности, снова пускаться в темноту и неизвестность.

— Не будем торопиться, — рассуждал я. — Прежде всего все осмотрим и обсудим. Обязательно обеспечим себе отступление на случай неудачи и тогда пойдем.

Леночка согласилась.

Я подошел к самой двери и осмотрел ее. Статуя германского бога была расположена теперь параллельно боковым стенам комнаты, открывая проход шириной меньше метра. Весь он находился под ударами страшного молота. Красновато-зеленый луч из кабаньего глаза преграждал дорогу. Он падал, как я заметил, прямо на стеклышко, вставленное в косяк двери.

«Эге! — подумал я. — Этот луч подозрителен. Похоже на какое-то автоматическое приспособление с фотоэлементом. И кто знает, что приводится в действие этим автоматом. Может быть, опять рука с молотом? Будем осторожны!»

Отойдя подальше, я размахнулся и бросил в проход подушку от кушетки. Она только на мгновение пересекла зеленый луч. Секунду все оставалось по-старому... Потом громадная фигура дрогнула, быстро и плавно повернулась и стала на прежнее место. Проход закрылся. В тот же момент потух глаз кабана.

Все стало ясным. Зеленый луч из глаза служит фотоавтоматом, закрывающим проход за выходящим человеком. Значит, если не прерывать луча, дверь останется открытой. Глаз был расположен примерно на высоте метра от пола, и проползти под его лучом было совсем нетрудно, особенно таким опытным ползунам, как мы с Леночкой.

Я несколько раз открывал и закрывал дверь, водил под зеленым лучом и над ним доской, просовывал снизу стул к убедился в конце концов в справедливости своей догадки. Тогда мы решили не терять больше времени.

Мы взяли небольшой ломик, спички, свои заслуженные парафиновые светильники, о которых стали уже забывать, набили сумочку бутербродами, печеньем и консервами, наполнили фляжку вином, и я осторожно прополз на животе у ног бронзового истукана. Леночка последовала за мной. И вот мы уже спускаемся по сырым и холодным каменным ступеням. Я насчитал пятьдесят две ступени, прежде чем мы попали в довольно большой зал с низким сводчатым потолком.

В слабых лучах светильников блеснула черная поверхность воды. Изумленные, мы увидели себя в подземной гавани, похожей на купальню. Небольшая площадочка, шириной метра в два, на которую мы вошли, играла роль пристани. Справа и слева «пристань» заканчивалась темными проходами.

Тяжелый, полный испарений воздух неподвижен. Сырость забирается под мою легкую одежду и дрожью пробегает по телу. Леночка ежится и застегивает все пуговицы своей куртки.

Мы подходим к краю бассейна.

Прочная железная лестница спускается прямо под воду. Ее перила тускло поблескивают в лучах светильников и отражаются в воде. Она черная и кажется непрозрачной, как тушь. Чувствуется, что здесь глубоко.

Сомнений нет: мы пришли в тот самый шлюз, о котором говорилось в последнем приказе фон Римше.

Вдруг потянул легкий ветерок и колыхнул пламя наших парафиновых плошек. Тревожная мысль пронеслась у меня в голове...

— Смотри! Ты видела?

— Что такое?

— Пламя колеблется! Ветер!

— Ну и что же?

— Похоже, что дверь захлопнулась.

— Что ты, Сережа! Кто же мог?.. Там ведь никого не было.

— Надо посмотреть.

— Нет, нет! Не ходи! Постой! — испугалась Леночка. — Вдруг там кто-нибудь есть! Тебя выдаст свет. Не ходи, прошу тебя!

Она поспешно задула обе плошки и увлекла меня в темный угол. Ее страх передался и мне. Прильнув к стене, я сжимал в руке ломик — свое единственное оружие, готовый отразить нападение неведомого врага. О, как я жалел тогда, что не запасся пистолетом! Ведь их так много валялось по ящикам столов! Тогда бы я не боялся встретить неизвестного лицом к лицу. Может быть, сейчас он стоит наверху, у двери, потом спустится сюда... Но верно ли это? Не фантазирую ли я? Дверь могла сама закрыться. Упал кусочек штукатурки с потолка, или какой-нибудь листок бумаги, или еще что-нибудь, и это на мгновение прервало зеленый луч. Да, но мы не осмотрели рудник, — может быть, там прятался человек...

Стоя в сыром углу, мы вглядывались в окружающую темноту и вслушивались в тишину. Ни я, ни Леночка уже не сомневались, что дверь действительно закрылась.

Так и оказалось. Когда, успокоенные тишиной, мы решили осмотреть лестницу, то наверху вместо ярко освещенного входа увидели сплошную стальную плиту.

Западня захлопнулась. «И почему я не догадался подпереть дверь какой-нибудь крепкой балкой? Тогда сообщение с нашей подземной базой было бы обеспечено. Какое непростительное легкомыслие!»

— Мы не должны особенно огорчаться, — говорила Леночка, когда мы спускались обратно по лестнице. — Должен же быть выход наружу из этого аквариума. Иначе майор не сообщил бы нам секрета бронзовой статуи. Верно, Сережа?

Она и сейчас сохраняла бодрость духа. Я был настроен более мрачно.

«Еще неизвестно, кто нам стучал.— думал я.— Может быть, совсем и не майор. Может быть, те самые враги, которые замуровали колодец, теперь заманили нас в этот мрачный склеп, откуда уже нет выхода».

— Сережа, а вдруг нам сигнализировал не майор, а кто-нибудь другой...— угадала мои мысли Леночка. — И вообще, отсюда нет выхода...

— Не следует раньше времени отчаиваться, Лена. Мы еще ничего не осмотрели.

— Я не отчаиваюсь. Я только думаю, что здесь могут быть враги и надо быть очень осторожными.

Первое, что предстояло нам сделать, — это внимательно осмотреть место нашего заключения.

Небольшой коридорчик вправо от входа оканчивался дверью. Она открывалась в узкую комнату, со столом, двумя стульями, шкафом и телефоном. Взглянув на стены, мы увидели нечто удивительное: они были увешаны водолазными аппаратами. Это были скафандры легкого типа, приспособленные для работы на небольших глубинах. Их было штук десять, все одинаковой конструкции, хотя и отличавшиеся по размерам. Аппарат состоял из большого медного шлема со стеклами, опирающегося на плечи водолаза, баллона со сжатым воздухом, шлангами и клапанами, подвешиваемого на спину, как ранец, и тяжелых чугунных сандалий. Самого резинового костюма не было, — видимо, он был излишним при работе в теплой речной воде на небольшой глубине.

На столе, кроме телефона, стояли только большой керосиновый фонарь, несколько пустых винных бутылок с немецкими этикетками и стакан.

Но если другие путешествуют под водой, значит, можем проделать это и мы. Они, правда, умеют обращаться со скафандрами, мы — нет. Но мы изучим аппараты. Сначала я один рискну опуститься на дно, а потом спустимся с Леночкой.

Было за полночь. Путешествовать под водой в темноте было неразумно. Следовало дождаться утра. Тем временем мы могли бы изучить устройство скафандров и опробовать их.

Зажгли фонарь. Леночка занялась приготовлением завтрака.

Про возможное присутствие неведомого человека мы совсем было забыли, а между тем он скоро о себе напомнил. Я открывал консервную банку, когда Леночка вдруг замерла и прислушалась...

— Сережа, слышишь?—прошептала она.

— Что такое?

— Тссс...

Я подошел к двери и заглянул в черную темноту. Слабый, едва уловимый стон слышался сквозь тишину. Он доносился, как мне казалось, с воды, и это было особенно жутко. Внутри у меня все похолодело. Жена стоит позади меня и дрожит, как в лихорадке.

— Сережа, что это такое? — шепчет она, и слышно, как стучат ее зубы.

— Человек стонет. Надо пойти посмотреть.

— Постой! Погоди!..

— Надо. Ты иди сзади с фонарем. Чуть что — гаси. Я опять беру в руки ломик и выхожу на площадку. Там никого нет. На спокойной поверхности воды отражается желтый свет фонаря. Звук шел не отсюда. Осторожно идем мимо лестницы к проходу, но и там никого нет. Единственная дверь закрыта на засов, закрученный проволокой. Может быть, оттуда доносился стон? Мы с Леночкой просовываем ломик за проволоку и без труда разрываем ее...

У самого порога лежит человек в зеленой мокрой гимнастерке. Он мертв. Это ясно видно по неестественной, лишенной упругости позе, по широко раскинутым рукам, по остекленевшим глазам. Я поднес фонарь к его лицу и сразу же узнал его: это сержант Совков. Он убит выстрелом в грудь. Я взял его руку — она была холодна.

— Лена, — говорю я, — он не мог стонать: он давно уже умер.

— Постой, — говорит она и, взяв фонарь, идет в темный угол.

— Тут девочка!—слышу я ее восклицание. — Та самая, что привела меня к колодцу... Сережа, она тоже мертвая! Сережа, она убита!

Возле железной вентиляционной трубы я увидел нечто, что сначала издали принимал за кучу мокрого тряпья. Теперь я различаю темную юбку и красную кофточку той таинственной девочки, которую видел раньше, при столь странных обстоятельствах. Но что это? Большая темная шаль сдвинулась и открыла круглую стриженую голову. Стриженую! Так это мальчик! Мальчик, только переряженный в женское платье, и я узнаю его. Это Петя Сердобин! Да, он! Я прекрасно помню его стройную фигуру и красивое лицо... Какая ужасная неожиданность! Я наклонился к несчастному — дыханья не было. Взял его руку — из нее выпал камешек. Я понял, что этим камешком он стучал по вентиляционной трубе, подавая нам сигналы. Рука была еще теплая, но без пульса. Он недавно умер.

«Бедный мальчик! — подумал я. — Какие страшные силы связали тебя со злодеями? И к чему этот странный маскарад?»

Нервы Леночки не выдержали. Она прижалась ко мне и не будучи в силах удержаться, затряслась от беззвучных рыданий. Я сам был недалек от этого...

— Уйдем, уйдем скорее отсюда, скорее... — шептала она.

Мы решили сейчас же, не дожидаясь дня, спускаться под воду.

Я вертел в руках скафандр, не зная, с какого конца начать сборку, как случилось совершенно неожиданное: зазвонил телефон. Мы с Леночкой застыли от изумления. Мне даже стало страшно. Я испытал жуткое чувство, подобное тому, как если бы увидел воскресшего мертвеца или услышал голос из могилы. Значит, все-таки там, наверху, кто-то есть! Этот неведомый и потому страшный человек запер нас здесь и теперь звонит по телефону. Для чего? Очевидно, чтобы узнать, здесь ли мы... Надо ли брать трубку? Может быть, лучше не выдавать своего присутствия? Я колебался. Между тем телефон продолжал звонить. Тут мне пришла следующая мысль: во-первых, мы не знаем, кто он, этот человек; во-вторых, он, вернее всего, не знает, кто мы, и сам боится нас. Я храбро взял трубку:

— Слушаю.

— Сергей Михайлович! — услышал я знакомый голос. — Наконец-то я дозвонился!

— Андрей Матвеевич! Вы? Как же вы попали в подземный завод?

— А я туда и не попадал.

— Откуда же вы звоните?

— С недостроенного немецкого форта... Помните? Тут сохранился телефонный провод, и сеть оказалась, к моему удивлению, в исправности. Я уже два часа набираю подряд все номера. А вы где находитесь?

— Наверное, в шлюзе. Помните, о котором упоминалось в приказе. Я думаю, отсюда должен быть подводный выход в реку... Здесь скафандры есть. Мы уже хотели спускаться под воду.

— Кто это «мы»?

— Я и моя жена. Она приехала работать на цементный завод.

— Так, так... Понимаю.

— Андрей Матвеевич, здесь убитый Совков!

— Да?!

— И еще Петя Сердобин, тоже мертвый. Он умер совсем недавно.

— И Петя? Он в женском платье?

— Да, в женском.

— Вот оно что! Я этого опасался... Майор помолчал.

— Так вы думаете, — продолжал он. — спускаться под воду в скафандре. А вы умеете с ним обращаться?

— Нет. В первый раз вижу.

— Тогда лучше подождите. Я вызову водолаза-инструктора и поговорю с ним. Трубку не кладите на всякий случай...

Ждать пришлось очень долго, часа три. Утомленная происшествиями дня, Леночка заснула. Я сидел за столом и дремал, не выпуская телефонной трубки.

Но вот наконец телефон заговорил. Я услышал голос майора, потом водолаза. По моему описанию он сразу признал в немецком скафандре хорошо известный ему аппарат с автоматическим регулированием подачи воздуха, пользоваться которым, по его словам, было нетрудно. Он дал подробные указания, как надо собрать скафандр, как его надеть, привести в действие, опробовать и как вести себя под водой. Советовал спускаться на дно как можно медленнее, двигаться осторожно, не спеша и не нагибать корпуса.

— Пройдете, ничего не случится — ободрил он, — только маленько застынете: вода нынче прохладная.

Мы надели скафандры, тщательно наладили и проверили всю аппаратуру, ноги обули в тяжелые сандалии, так что еле-еле могли ими двигать. Я захватил ломик. Леночка —пустую бутылку из-под вина, которую, по приказанию майора, мы должны были бросить в воду, как только вступим в русло реки, и, открыв воздушные клапаны, полезли в воду.

Она оказалась холодной как лед. Я до сих пор не могу без содрогания вспомнить ощущение холода, поднимающегося от ног к голове, когда мы, впереди я, потом Леночка, опускались на дно, держась руками за ледяные перила лестницы (читатель помнит, что на нас не было резиновых костюмов и мы лезли в воду в своей одежде).

Мы спустились примерно на глубину десяти метров и очутились на дне, по колено в тине. Темно и тихо... Слышно только, как булькает воздух, мелкими пузырьками выходящий из наших шлемов. С трудом передвигаясь вдоль покрытых слизью стен, мы ощупью добрались до широкого туннеля и пошли по его скользкому полу. Постепенно становилось светлее. Вот стены расступились, потолок поднялся. Мы шли теперь по песчаному дну среди зеленого полумрака. Еще несколько шагов — и мы в русле реки. Здесь надо дожидаться водолазов.

Я бросаю бутылку. Она всплывает сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Бутылка — это условный сигнал.

Вокруг видно на несколько шагов. Присматриваюсь: то здесь, то там со дна поднимаются каменные столбы, полузанесенные песком, железные балки, толстые листы, крепкие скобы с прикрепленными к ним цепями, обросшими зеленой тиной, около которой кормятся рыбки... Мы находимся среди остатков какого-то сооружения.

Стоим, прижавшись друг к другу, полумертвые от холода. К счастью, ждать пришлось недолго. Мутно-зеленая стена воды приходит в движение, и мы постепенно начинаем различать неуклюжую фигуру водолаза в резиновом костюме и в шлеме, похожем на голову моржа. Над ним поднимается рой пузырьков. За первым водолазом следует второй. Он тащит за собой, словно детский воздушный шарик, привязанный на веревке буек: им будет отмечаться подводный вход. Потом появляется третий водолаз, затем четвертый. Последний знаком приглашает нас следовать за собой. Мы идем, с трудом разгибая окоченевшие члены.

Теперь солнечные лучи прорезывают почти прозрачную воду и освещают песок, камешки и нежные водоросли. От ряби по дну бегают светлые зайчики. Стаи рыбок, потревоженных нашим появлением, словно серебряные брызги, разлетаются во все стороны. Над головой поверхность воды кажется подвижным зеркалом, покрытым причудливыми рисунками... Но вот зеркало это приближается, я пробиваю его головой и сквозь мокрые стекла шлема вижу берег, а на берегу — Андрея Матвеевича. 

Итак, мы выбрались из темной могилы, и снова на вольном воздухе, в безопасности, среди друзей, заботящихся о нас и нам сочувствующих.

Как я радовался яркому солнцу, голубому небу, зелени, деревьям, ласковому ветерку и веселому щебетанию птиц — всему тому, чего я был лишен в последние дни!

Наша встреча с Андреем Матвеевичем была сердечной. Я чувствовал, что он рад видеть меня живым и невредимым. Выражение его лица, обычно строгое и даже суровое, теперь было добрым, глаза ласково улыбались, и голос, утратив свой сдержанный тон, звучал мягко и задушевно.

Сидя за стаканом чая, я возбужденно и крайне бестолково рассказывал ему о наших приключениях в недрах Серой скалы.

Леночка спала, и ничто не мешало мне расхваливать ее предприимчивость, энергию, мужество.

Майор слушал молча, улыбаясь, не прерывая и не задавая вопросов. Он, конечно, прекрасно видел, в каком я нахожусь состоянии, и понимал, что толкового рассказа от меня добиться невозможно.

— Вот что, Сережа, — сказал он мне, в первый раз называя просто по имени, — обо всем этом нам с вами предстоит еще очень много говорить. А теперь. — он переглянулся с врачом, — вам нужно как следует отдохнуть. Доктор об этом позаботится.

Нас с Леночкой усадили на моторный катер, который стоял у берега, и отправили в заводскую больницу. Там меня уложили в постель, дали порошок веронала, и я заснул на целые сутки.

Проснулся я окрепшим, с ясной головой, но неприятным сознанием, что накануне наговорил майору много ненужного, а того, что нужно, не рассказал и даже не спросил самого главного — о судьбе похищенной врагами тетради Пасько. Я вспомнил также, что предстоит тяжелый разговор с майором по поводу моего легкомысленного поступка и что его сердечное отношение можно приписать только моему болезненному состоянию. Я вспомнил гибель Пети и Совкова, вспомнил, что только в результате героических усилий умирающего мальчика мы выбрались из подземелья, вспомнил, скольким счастливым случайностям обязан своим спасением, — и мне стало не по себе. Леночка, видимо, понимала мое удрученное состояние и посылала мне из женской палаты ободряющие письма, но и они не могли рассеять моего уныния, и я со страхом ждал прихода майора. Он, действительно, пришел к концу дня.

— Ну, как вы себя чувствуете, Сергей Михайлович? Как будто оправились? — спросил он довольно холодно.

— Спасибо, хорошо.

— Тогда расскажите мне толком все, что приключилось с вами со времени нашего последнего свидания, то-есть с двадцать третьего августа. Постарайтесь не пропустить ничего — ни одной мелочи.

Я подробно рассказал все.

Я высказал предположение, что имеется третье отделение подземного завода, скрытое за броневой плитой, помеченной буквой «А», и что возможно присутствие в подземелье неизвестного человека, который захлопнул за нами броневую дверь в шлюзе.

— Да, — перебил майор,— ваше беспокойство имело некоторое основание. Когда я. чтобы связаться с вами, набирал подряд все номера телефона, я слышал, как кто-то взял трубку, но потом положил ее. Я тогда подумал на вас, но, очевидно, это был кто-то другой.

Снова жуткое чувство зашевелилось в моей душе. Значит, когда мы с Леночкой проводили время в подземных залах, мы находились в большой опасности.

Майор посмотрел на меня и усмехнулся.

— Жутко стало? —спросил он. — Разумеется, вы были в опасности... Продолжайте рассказывать, как вы спустились в шлюз и нашли мертвого сержанта Совкова.

Я досказал ему наши приключения.

— Андрей Матвеевич, я понимаю, что поступил легкомысленно и что без вашего разрешения не должен был спускаться в колодец, — закончил я свою речь.

— Да. Ваша инициатива здесь ничем не оправдывалась. Вам следовало бы наблюдать за Петей и, по возможности, охранять его. Ведь вы, помнится мне, обещали это. А теперь с мальчиком приключилась беда.

— И с Совковым тоже.

— Совков солдат и умер на своем посту. Мы ведем войну. Войну тайную, непрерывную и беспощадную. А война без потерь не бывает. Все мы — и я, и лейтенант Хрулев, и сержант Совков — должны быть готовы в любой момент пожертвовать собой на благо Родины. Это наш долг. Петя Сердобин — другое дело. Впрочем, — добавил он тихо. — я сам здесь виноват. Петю надо было изолировать. К сожалению, я слишком поздно понял, что он ушел из дому не на экскурсию, как он говорил, а в логово врагов. Мне, увлеченному поисками тетради Пасько, казалось, что, похитив этот важнейший документ, враги постараются как можно скорее скрыться и бежать от опасного для них места хотя бы на некоторое время. Но случилось не так. Какая-то причина, которой я пока не могу понять, привязывает их к подземному заводу. Они вертятся вокруг колодца, замуровали его, и это не потому, что вы туда проникли: и карбид, и камень, и цемент у них были заготовлены заранее. Вы, так сказать, подвернулись им под руку.

— Андрей Матвеевич. — спросил я, — скажите, ведь моя разведка не была совсем бесполезна? Не правда ли?

— Конечно. Вы открыли подземный завод, нашли настоящий вход в него, узнали назначение статуи, которую мы до того времени считали только нелепым украшением. Ее тайну Петя, наверное, унес бы с собой в могилу...

Я вспомнил, что мы с Леночкой захватили с собой несколько кусочков руды, и стал рыться в карманах костюма, который висел на стуле, но ничего не нашел. В ящике ночного столика были сложены некоторые мои вещи: кошелек, носовой платок, складной ножик, часы, но руды и там не было.

— Вы ищете руду? — улыбнулся майор.— Не ищите. Я счел необходимым эти образцы у вас забрать.

Он достал из портфеля коробку и открыл ее. Там, завернутые в бумажку, лежали кусочки руды, черные с зелеными жилками, которые мы подобрали на верхнем ярусе заводского зала.

— Какая же это руда? Вы узнали? — спросил я.

— А вы не знаете?

— Нет.

— Ну, а что вы предполагаете?

— Не знаю. Может быть, медная или никелевая?

— Вы никогда не изучали ни металлургии, ни минералогии?

— Нет, никогда.

— А Елена Алексеевна?

— И она тоже. Мы ведь оба силикатчики, цементники.

— Понимаю. — Рожков закрыл коробочку с образцами руды и спрятал ее в портфель. — Имейте в виду, Сергей Михайлович, — сказал он серьезно, — вы должны хранить полное молчание обо всем, что с вами случилось и что вы видели на подземном заводе фашистов. Предупреждаю вас. Это дело государственной важности. Поняли? Я настоятельно требую молчания. Могу на вас положиться?

— Можете, майор! Вполне! Обещаю вам! Он крепко пожал мне руку.

— Во всяком случае, — добавил он, — вы хорошо сделали, что захватили с собой образцы руды. Мы с полной достоверностью узнали, что представляет собой подземный объект, прежде чем сами смогли туда попасть.

— Так вы еще не были на самом заводе?

— Нет. Не был. И неизвестно, когда попаду. — Почему?

— Водолазы установили, что броневая плита, заслоняющая вход в шлюз из кабинета, очень толстая и сделана из чрезвычайно крепкой марганцовистой стали, которую не берет даже алмазное сверло. Не страшен ей также и взрыв небольших количеств динамита. Только очень сильный взрыв мог бы открыть проход, но он неминуемо привел бы к обвалу всего подземелья и к общей катастрофе.

— Что же делать?

— Может быть, удастся выплавить сталь электрическим током. Пусть специалисты об этом подумают. Так или иначе мы справимся с этим препятствием. Это только вопрос времени.

Майор поднялся со стула и стал прощаться:

— Ну, Сергей Михайлович, отдыхайте и поправляйтесь. Вы получили хороший урок, хотя он дорого нам обошелся. Мы поощряем и ценим инициативу, если она разумна и оправдывается обстоятельствами. Любопытство, скука и страсть к приключениям — все это недостаточные поводы для самовольства, которое могло бы очень плохо для вас кончиться.

— Да, пожалуй, без вашего телефонного звонка дело бы так благополучно не обошлось. Не знаю, сумели бы мы выбраться из шлюза без указания водолаза. Какое счастье, что вы нашли телефон в развалинах дота!

— Конец оборванного провода отыскал лейтенант Хрулев. Я поручил ему обследовать это недостроенное укрепление. Было ясно, что оно имеет какое-то отношение к подземному объекту фашистов. Мы присоединили к проводу автоматический телефонный аппарат — и, как видите, удачно.

Майор еще раз крепко пожал мне руку на прощанье и вышел из палаты.

Итак, То, чего я ожидал С трепетом, — объяснение с Рожковым, прошло благополучно. Я не лишился его доверия. Ободренный словами майора, я решил задать ему вопрос который уже давно мучил меня.

— Андрей Матвеевич! — окликнул я его, догнав в коридоре. — А как тетрадь инженера Пасько? Найдена или ничего о ней неизвестно?

Майор остановился и недовольно поморщился.

— Вы, товарищ Зернин, — сказал он сухо, — недостаточно усвоили себе то, что я сказал относительно государственной тайны. Никогда не задавайте вопросов, касающихся подобных вещей. Мы сами расскажем вам всё, если найдем нужным. Тем более, что место для подобных разговоров здесь совсем неподходящее.

И он ушел, оставив меня, залитого краской стыда, размышлять о своей бестактности.

Лишь через некоторое время я узнал во всех подробностях о тех трудностях, которые выпали на долю майора и его сотрудников в поисках похищенного документа. 

Читатель знает, что, когда происходили события, описанные в нашей повести, строительство цементного завода шло полным ходом. Наряду с монтажом оборудования велись также работы по расширению карьера мергеля. Чтобы быстро организовать добычу мергелей требуемого качества, в карьере проектировалась связь по радио непосредственно с каждой бригадой.

Председатель заводского комитета Петляков, страстный радиолюбитель, решил наладить эту связь домашними средствами, так как рассчитывать на скорое получение настоящей аппаратуры было трудно. Пока дело не клеилось. Аппараты не отстраивались, пищали, трещали, разговор заглушался работой других станции, музыкой, сигналами азбуки Морзе.

Как раз в то самое время, когда я собирался самовольно спуститься в колодец, Петляков сидел у радиоаппарата, надев наушники, и тщетно старался разобрать, что ему передают с карьера, Вдруг он услышал слабый, но ясный сигнал времени. Неужели уже полдень? Взглянув на часы, он был поражен: они показывали только без четверти десять.

«Эко как они отстали! — подумал Петляков. — Этак и опоздать на работу недолго». Он хотел перевести стрелки и обомлел: в наушниках снова прозвучал сигнал московского полдня. Это было нечто невероятное! Позабыв про диспетчерскую связь, Петляков стал слушать таинственные звуки и скоро убедился, что они посылаются аккуратно каждые пятнадцать секунд. Стало быть, это вовсе не сигналы времени, а какие-то другие сигналы. Может быть, сигналы бедствия? Но они не состояли из букв «SOS». Баловство радиолюбителя? Но сигналы подавались с точностью механизма, недоступной человеческой руке. А если это научные опыты по передаче на коротких волнах? Это объяснение было правдоподобно, и Петляков на нем остановился. Однако он счел своим долгом оповестить о сигналах Управление государственной безопасности.

Когда Рожкову доложили о сообщении Петлякова, майор сидел с Краевским в своем кабинете и обсуждал создавшееся положение. Все меры разыскать тетрадь Пасько и ее похитителей были приняты. На вокзалах, в аэропорте, на пристани, на дорогах были установлены посты, наблюдавшие за проезжими. В городе, в селах и деревнях, в заводских поселках, в одиноких усадьбах, в лесных сторожках — словом, всюду, шла проверка жителей. Однако и за прошедшие двое суток ничего подозрительного замечено не было.

Майор не придал большого значения сообщению Петлякова.

— Никаких научных работ по радиопередаче у нас не ведется, — сказал он, — и без моего ведома вестись не может. Разве что шар-пилот залетел откуда-нибудь издалека и посылает свои автоматические сигналы. Да и о них мы получаем извещение.

— Может быть, он прилетел из-за границы? — заметил Краевский.

— Возможно. Надо, конечно, установить это. Да некогда и некому: все помощники в разъездах. Может, ты, Артемий Иванович, займешься, — попросил он Краевского. — Как у тебя со временем?

— Я свободен.

— Ну, так займись. Поезжай на гарнизонную радиостанцию к капитану Лаптеву и поручи ему установить, что это за сигналы и откуда они идут. Я сейчас позвоню ему и попрошу содействия. Может быть, и в самом деле это шар-пилот, выпущенный заграничной метеорологической обсерваторией?

Кроме городской радиовещательной станции, в нашем городе была также военная установка, обслуживающая нужды воинских частей и пограничной охраны. Краевский через полчаса был там.

Капитан Лаптев ничего не знал о необычайных сигналах. Он без труда поймал их, хотя они слышались довольно слабо. Они давались регулярно четыре раза в минуту. Очень скоро с помощью радиопеленгаторного приемника удалось определить направление, откуда они шли. Антенна таких приемников делается в форме вертикальной рамы, вращающейся вокруг оси. Звук получается наиболее сильный, когда рама расположена по направлению источника радиоволн. Если, медленно вращая эту антенну, прислушиваться к сигналам, то нетрудно определить это направление с большой точностью.

Лаптев начертил его на карте. Линия шла от города почти прямо на юго-запад, пересекала под острым углом реку, проходила около села Ольховцы, потом Малые Бунчуки, потом шла прямо через винодельческий совхоз «Новый путь», бывшее имение князя Любецкого, далее — через лес к обширной речной пойме, покрытой множеством протоков и мелких озер, еще дальше — опять через холмы, покрытые лесом, до самой государственной границы.

— Я просил две соседние радиостанции, — сказал Лаптев, — следить за этими сигналами и сообщать мне их направления. Тогда останется только прочертить их на карте, чтобы в точке пересечения найти место расположения передатчика. Подождем ответа. Это недолго.

Ответы пришли неудовлетворительные: ни одна, ни другая станция пока не могла уловить радиосигналы. Наша станция продолжала принимать их в том же направлении.

— Конечно, это не шар-пилот. — заметил Лаптев. — Его давно бы уже отнесло ветром в сторону, и мы бы это заметили. Здесь что-то другое. Нечто вроде радиомаяка небольшой мощности. Подобные радиомаяки на буйках широко применяются в морской практике. Их бросают с самолета в море, чтобы указать место обнаруженной подводной лодки, замеченной мины, а в мирное время — косяка рыбы или стада морского зверя. Делают даже маяки в гарпуне, так что загарпуненный кит сам оповещает о месте своего нахождения. Потом суда быстро и безошибочно отыскивают это место. Может быть, и здесь мы имеем нечто подобное.

Краевский внимательно слушал объяснения Лаптева. Оставалась надежда, что в конце концов придет сообщение от соседних радиостанций. Но время шло, а они никак не могли поймать эти сигналы.

— Работает передатчик очень небольшой мощности, с радиусом действия самое большее сто километров, — пояснил Лаптев. — Можно предполагать, что от нас он находится не более как за пятьдесят километров и не ближе, пожалуй, двадцати. Вот почему наши соседи и не слышат. Разве что ночью услышат, если только сигналы не прекратятся вовсе.

— Аккумулятор истощится?

— Возможно, конечно, и это.

— А что же еще?

— Просто придут те, кому эти сигналы посылаются.

— Вы думаете?

— А то как же! Ждать не будут.

Краевский достал трубку, не торопясь набил ее и закурил. Мысль, что эти слабенькие звуки, регулярно каждые четверть минуты раздающиеся в наушниках, свидетельствуют о чем-то очень важном, имеющем самое близкое отношение к событиям последнего времени, не давала ему покоя. «Нельзя оставить без внимания этот факт,— думал он. — Может быть, именно он и даст ту нить, которая приведет нас к похитителям тетради Пасько».

Слова Лаптева, что сигналы могут скоро прекратиться, что за радиомаяком могут прийти, особенно обеспокоили Краевского. Он почувствовал, что надеяться на соседние станции больше не следует, что нельзя терять времени, и позвонил Рожкову.

— Ты, пожалуй, прав, Артемий Иванович, — ответил майор по телефону, — возможно, это и радиомаяк. Надо было бы его поискать.

— А как их ищут?

— Очень просто: с помощью пеленгаторного приемника. Такие у Лаптева имеются, и специалисты у него тоже найдутся. Но, понимаешь, одних их послать нельзя, а у меня все сотрудники заняты. Хрулеву я поручил осмотреть недостроенное укрепление, Анисимов работает на железнодорожной линии. Запросил у начальства помощи, но пока еще никого не прислали.

— Я сам поеду, — заявил Краевский, — если только Лаптев отрядит радиста и даст прибор.

— А не тяжело будет?

— Что же поделаешь!

— Хорошо... А ну, передай трубку Лаптеву.

Майор предложил Лаптеву выдать Краевскому прибор и откомандировать в его распоряжение специалиста для поисков источника непонятных сигналов.

— Вы что же, хотите организовать поиски? — спросил капитан.

— Да, считаю нужным.

— И когда товарищи отправятся?

— Сейчас— Скоро темно будет, товарищ майор.

— А разве ночью нельзя искать?

— Можно-то оно можно, но трудновато. Лучше было бы отложить до завтра. И погода неважная — пасмурно, того и гляди дождик пойдет.

— Вот что, капитан Лаптев, — приказал Рожков,— приготовьте пеленгаторный приемник и подыщите хорошего радиста. Он потребуется через полчаса. Только чтобы был верный человек.

— Будет исполнено, товарищ майор. Вот ефрейтор Степанов, думается мне, подойдет.

— Ладно, давайте Степанова, — согласился Рожков.— Ну, Артемий, действуй!—сказал он на прощание Краевскому. — Да пригласи в помощь, если хочешь, Сергея Зернина. Он скучает без дела. Парень подходящий и может быть полезен.

(Краевский и в самом деле заезжал за мной в тот вечер, но не застал дома. В это время мы с Леночкой коротали время в подземной лаборатории, ожидая, когда нас оттуда извлекут.)

Краевский получил от Лаптева переносный радиопеленгаторный приемник, заехал домой, переоделся в охотничий костюм, наполнил заплечный мешок продовольствием, захватил топор, ружье, фонарь, охотничью собаку и встретился с прикомандированным к нему ефрейтором Степановым, одетым в штатский костюм. Оба сели в машину, положили пеленгатор на пол и закрыли его брезентом.

Радиопеленгаторный приемник состоял из наушников, портативного заплечного ранца, где помещалась небольшая батарея, лампы и другие детали, и антенны, натянутой на рамку из пластмассы, которую можно было повесить на грудь или же, привинтив шест, воткнуть в землю.

На рамке был укреплен компас, позволяющий измерять, под каким углом от направления «север — юг» идут радиоволны. Прибор был удобен и нетяжел.

Когда машина выехала за город, был уже вечер. Багровый диск солнца, словно раскаленный тяжелый шар, медленно опускался за облачную занавесь, обдавая небо и землю потоками лучей. Асфальт, шоссе, придорожные камни, застывшая в неподвижном воздухе листва деревьев, выбеленные заборы и стены хат, одежда и лица встречных — все казалось вылитым из бронзы самых различных оттенков.

Машина ехала по хорошо известной Краевскому дороге, мимо завода, через паром на село Ольховцы и дальше на запад. До самого совхоза «Новый путь», где дорога круто сворачивала к югу, ехали без остановок. На повороте слезли, чтобы наметить правильный курс на радиомаяк. Степанов установил рамку антенны на шесте, надел наушники, включил приемник и стал прислушиваться. Краевский глядел на него и с беспокойством думал: «А вдруг сигналы не повторятся? Вдруг аккумулятор радиомаяка уже истощился или, что еще хуже, маяк выполнил свое назначение...» Но вот лицо радиста, бывшее дотоле серьезным, расплылось в широкую улыбку:

— Есть, товарищ начальник! Пищит.

Но так как сигналы не были непрерывными, потребовалось более четырех минут, чтобы точно засечь их направление. Оно указывало на сырую, поросшую лесом и уже подернутую вечерним туманом котловину. Дальше надо было продвигаться пешком. Машину оставили у дороги на попечение шофера. В машине Краевский оставил собаку и свои охотничьи доспехи: ружье и патронташ. Собака сначала протестовала, яростно лаяла, рвалась с цепочки, потом, видя, что ничего не помогает и хозяин ее обманул, жалостно завыла вслед уходящим.

Уже наступили глубокие сумерки, когда разведчики стали спускаться в низину. Шли напрямик, без тропинок. Мелкий лес был труднопроходим. Кучи валежника, канавы и ямы, засыпанные прошлогодней листвой, мешали идти. Высокий, доходящий до пояса папоротник путался в ногах. То и дело натыкались в темноте на стволы поваленных деревьев, гнилые пни и валуны. Краевский успел уже натереть себе протезом ногу и прихрамывал. Он шел первым, не спуская глаз со светящихся стрелок компаса и секундомера. Каждую четверть минуты он останавливался. Останавливался и идущий сзади Степанов, чтобы проверить сигнал. Если оказывалось, что звуки слабее, чем в предыдущий раз, ждали следующего сигнала и снова отыскивали нужное направление. Эти остановки сильно задерживали продвижение, и, чтобы наверстать время, в промежутках старались идти как можно быстрее. И все-таки продвигались в час не более чем на километр.

Только к полуночи наши разведчики вышли наконец из леса. Перед ними было обширное заболоченное пространство, покрытое кочками и поросшее редким кустарником.

Небо было затянуто сплошной пеленой густых облаков, через которые бледным пятном еле-еле пробивался слабый свет луны. Кусты и корявые низкорослые деревца, неожиданно появляясь из тьмы, казались одушевленными существами, стремящимися преградить дорогу усталым путникам. Прошли еще сотни три шагов. Спереди потянуло сыростью, запахом болота, под ногами захлюпала вода... И вот из темноты выросла сплошная черная стена прибрежного камыша. Дальше идти было некуда.

Сигналы здесь были слышны чрезвычайно четко и громко. Малейшее отклонение рамки в сторону было чувствительно.

— Очевидно, радиомаяк находится где-то здесь, совсем недалеко, может быть за рекой, — сказал Краевский. — Странно, что его поставили в таком мокром месте... Но, конечно, в темноте мы его не отыщем, и думать нечего. Придется дожидаться утра, как это ни грустно...

Пошли назад, чтобы поискать место для ночлега. Краевский побоялся развести костер. Выбрав место, где было посуше и посветлее, на поляне среди мелкого кустарника, он решил заночевать здесь.

Но скоро стало ясно, что без костра не обойтись: налетели комары. Они кружились целыми тучами, пищали, садились на лицо и руки, забирались под одежду. Местность считалась неблагоприятной по малярии. Медицина уже много лет вела в этом районе борьбу с болезнью, но во время войны работу пришлось прервать.

Степанов нарубил можжевельника, сложил небольшой костер и зажег его. Веселые язычки пламени, раздуваемые ветерком, поползли по веткам. Они трещали и дымились, распространяя вокруг смолистый запах. Пламя прикрыли гнилушками и травой.

Усталые путники уселись так, чтобы дым отгонял комаров, и стали готовить ужин.

Скоро чайник запел, сначала тоненьким голоском, потом более низким, потом зашипел, забулькал, и струйка пара вырвалась из носика.

Краевский сидел, вытянув ногу, и, чтобы несколько приглушить боль, курил трубку за трубкой. Он чувствовал смертельную усталость и непреодолимое желание уснуть.

— Нет, этак мы все провороним, — сказал он. — Товарищ Степанов, наладьте опять аппарат и давайте слушать.

Радист установил раму, нарастил провод к наушникам и надел их.

— Все на месте, — доложил он, — пищит по-прежнему.

— Будем дежурить по очереди до рассвета, — сказал Краевский, — так спокойнее будет.

После ужина Краевский прилег на землю и укрылся плащом. Степанов доедал бутерброды. Вдруг он перестал жевать, и лицо его вытянулось от изумления.

— Товарищ Краевский! Пэ-эр-ша!..

— А? Какое «Пэ-эр-ша»?

— Пэ-эр-ша! Позывные нашей роты!

— Что?.. Что вы говорите?..

— Позывные, говорю. Пэ-эр-ша — нас вызывают, стало быть...

— Да? Позывные? Вызывают?.. Слушайте тогда! Слушайте!..

Не теряя ни секунды, он достал записную книжку и, засветив электрический фонарик, приготовился записывать:

— Ну что? Что слышно?

— Пока только позывные... Ага! Пишите! «Товарищу Краевскому, — начал диктовать радист. — Подготовь площадку. Зажги костры. В три часа спущусь на парашюте. Рожков».

Краевский взглянул на часы. Было двадцать минут третьего. Забыв про боль, он вскочил на ноги. Мешкать нельзя. Надо в течение сорока минут расчистить площадку размером по крайней мере пятьдесят на пятьдесят шагов и разложить два больших костра по углам. Вооружившись топором, Степанов стал вырубать кустарник вокруг места ночлега. Краевский стаскивал нарубленные сучья вместе с валежником и сухой травой к углам площадки. Костры еще не успели разгореться, когда он уловил трескотню учебного самолета. Он летел где-то высоко в стороне, потом начал кружить и снижаться.

«Заметили!» — с облегчением подумал Краевский. Как знаком был ему этот звук! Как живо напоминал он те длинные зимние ночи, когда он, начальник отряда партизан, ожидал вестей и помощи с Большой земли, отделенной от них кольцом врагов.

Самолет застучал где-то совсем близко. Краевский поднял голову, и вот прямо над ним из туманной мглы, словно крылья гигантской летучей мыши, появился купол парашюта, освещенный красноватым пламенем костров. Парашют опустился почти рядом. Краевский бросился туда. На земле, стараясь освободиться от постромок, барахтался Рожков.

— Андрей? Ты?

— Я самый. И со мной лейтенант Аннсимов и еще радист.

— Стало быть, ты считаешь, что здесь что-то важное?

— Да. Думаю, что ты пошел по правильному пути... Постой, сейчас сложу парашют. Как твоя нога?

— Болит.

— Ну, я так и знал... Ладно. Все дальнейшее я беру на себя. Ты теперь останешься в резерве.

Оба спутника майора тоже благополучно приземлились и складывали свои парашюты. Рядом, в кустах, словно громадная простыня, лежал четвертый парашют, сброшенный с грузом.

— Ну, молодцы, — обратился Рожков к радистам,— раскидывайте костры... Да, надо определить расстояние до источника сигналов... Лейтенант Анисимов, займитесь багажом и соберите лодку. Я пока побеседую с товарищем Краевским. У нас есть о чем поговорить. 

Друзья прилегли возле потухшего костра. Рожков подбросил несколько веток можжевельника, и струйка синего пахучего дыма снова поползла по земле, отгоняя докучливых комаров.

— Снял бы протез, — сказал майор, видя, как Краевский морщится и потирает ногу.

— Ничего, потерплю. А то после хуже будет — не наденешь... Скажи, что это ты вдруг вздумал прыгать сюда? Раньше как будто ты не принимал моих поисков близко к сердцу. Случилось что-нибудь?

— Ничего особенного. Я просто припомнил то, что знал раньше, сопоставил и понял, что тетрадь Пасько нужно искать здесь, на этом болоте. Вчера я не успел тебе сказать, — продолжал майор, — что запросил аэропорт о всех самолетах, какие были в этот день в воздухе. Так вот, никаких самолетов, кроме обычных трех пар пассажирских машин, в нашем районе не летало. Я успокоился. Но какая-то смутная мысль или неясные воспоминания о каких-то еще полетах оставались у меня в голове. Только вечером, когда прекратились почти непрерывные звонки, мне вспомнилось, что возле города есть еще один маленький аэродром. Он принадлежит малярийной станции. Там только два учебных самолета «ПО-2», приспособленные для опыления водоемов ядовитыми веществами. Я это знал раньше. Знал, что они время от времени летают над зараженными малярией пространствами, знал также и обоих летчиков. Это вполне надежные ребята. Один из них, Андрей Баранов, во время войны не раз забрасывал меня в тыл врага. Понятно, я ни в чем не мог их подозревать и не придал значения этим полетам, но все-таки для очистки совести позвонил начальнику малярийной станции. Оказалось, что в последнее время опыление велось ежедневно, если только позволяла погода, и что вчера утром как раз Баранов вылетал трижды, но на какой именно участок, мне сообщить не могли.

«Об этом можно узнать у самого Баранова, — сказал начальник малярийной станции и добавил: — Помнится, я вчера разрешил принять на его самолет какого-то очеркиста». Дело сразу приняло другой оборот. Я стал расспрашивать его, откуда этот гражданин, как его зовут, зачем он вздумал летать... Фамилию его, конечно, забыли. Помнили только, что он литератор из Киева. Пишет очерк о борьбе с малярией и хочет лично испытать ощущение полета. Я вытребовал к себе Алексея Баранова и расспросил его о пассажире. Им оказался некий Григорьев Василий Петрович, из Киева. Я стал разыскивать этого Григорьева, но в гостиницах его не оказалось, и вообще в городе он нигде не был отмечен. Номера паспорта его не записали, отношения от какой-нибудь писательской организации не потребовали. Никто ничего не помнил. Пролетал же с ним Баранов как раз над тем местом, откуда исходили сигналы.

— Стало быть, ты предполагаешь, что радиомаяк был сброшен с самолета и летчик не заметил этого? Возможна ли такая вещь?

— Вполне. В учебном самолете пилот сидит впереди пассажира и не видит, что тот делает. Он не заметит также сброшенного с самолета во время опыления предмета, который скроется в непрозрачном облаке ядовитого вещества.

— Значит, Григорьев мог сбросить радиомаяк?

— Мог... Ну как? Определили расстояние? — обратился майор к подошедшим радистам.

— Сто десять метров, товарищ майор, — ответил один из них. — За точность, впрочем, не ручаемся: кусты очень мешают мерить базу, да и темно.

— Спасибо. Ступайте. Да надо дежурить до самого рассвета, непрерывно, по очереди.

Радисты ушли.

— Совсем близко, рукой подать, — сказал Краевский. — А как они определили расстояние?

— Очень просто. Установили оба приемника на определенном расстоянии друг от друга, нашли по компасу азимуты направления на источник сигналов и потом прямо по таблице отыскали нужную цифру. Конечно, сами не решали тригонометрические задачи.

Из кустов вышел лейтенант Аниснмов.

— Лодка готова,—сказал он. — Собрал все как следует и проверил на воде. В порядке. И весло тоже... Да вы, товарищ майор, ложились бы спать, — обратился он к Рожкову. — До рассвета еще часа два осталось. И вы, товарищ Краевский, тоже.

— Хорошо. Разбудите нас, как только начнет рассветать. Да помните: огня больше разводить нельзя — под утро сюда могут пожаловать гости.

Наступали последние часы ночи, когда в воздухе становится холоднее и сырой туман ползет вверх по берегу, когда все живое засыпает и все ночные звуки умолкают, когда путники, застигнутые ночью в лесу, не будучи в силах уже бороться с дремотой, забываются тревожным, неглубоким сном. Время, удобное для хищников и злодеев.

— Товарищ майор, товарищ майор! Они пропали! — теребил Анисимов Рожкова.

— А? Что такое? Кто пропал?..

— Сигналы пропали. Больше пяти минут, как неслышно.

Майор вскочил на ноги. Поднялся и Краевский.

— Больше пяти минут? Что же не разбудили меня раньше? — И, не слушая ответа, Рожков побежал к приемникам.

Около них суетились оба радиста, непрерывно вращая рамки то в одну, то в другую сторону. Майор сразу понял бессмысленность такого занятия: сигналы давались с промежутками.

Он приказал радистам установить рамки обоих приемников параллельно течению реки в обе стороны ее и внимательно слушать.

— За десять — пятнадцать минут,— сказал майор,— «он» не может далеко уплыть на лодке, и мы поймаем сигналы, если только...

— Если только «он» не выключил передатчик.

— Вот именно. Раз «он» завладел радиомаяком, сигналы «ему» теперь вовсе не нужны и даже опасны. Боюсь, что мы только зря теряем время... Артемий Васильевич, ты оставайся здесь и погляди за радистами, а я побегу посмотрю.

И, пригласив знаком Анисимова, он побежал, но не к реке, а в обратную сторону, к лесу. Помогая друг другу, они быстро взобрались на дерево и огляделись.

Уже наступило утро. Перед ними лежала обширная низина, поросшая кустарником, полого спускающаяся к довольно широкой реке. Болотистый берег ее густо порос камышом. Противоположный берег был крутой и песчаный. Коренастые дубы и высокие клены росли на нем вместе с кустами шиповника и жимолости. Их пожелтевшие кроны, залитые лучами утреннего солнца, казались вызолоченными. Рожков вынул карту и отыскал место, где был их ночлег.

Влево от этого места река сворачивала на запад, сильно расширялась, ветвилась протоками и мелела. По карте было видно, что дальше она сворачивает вправо, на север, образуя излучину.

Над водой еще клубился розовый туман, из которого то здесь, то там наподобие щетины торчал камыш. В одном из протоков, довольно далеко. Рожков и Анисимов заметили маленькую черную лодочку и в ней сгорбившегося человека с веслом. Перед ним вертикально стояла натянутая на круглый обруч сеть, вроде тех, какими ловят раков. Лодочка то терялась в камышах, то вновь появлялась, чтобы снова раствориться в тумане и потом неожиданно вырасти из него в другом месте. Человек неторопливо работал веслом, по-видимому вовсе не подозревая, что за ним следят.

 — Лейтенант Анисимов, берите лодку и плывите вдогонку, — приказал Рожков. — Да осторожно, не шумите: он, видимо, не заметил нас.

Майор спрыгнул с дерева и поспешил обратно к радистам.

— Товарищ Степанов, — распорядился он, — быстро идите вдоль берега, только по верху. Следить надо за маленькой черной лодочкой. В ней человек в черной куртке, с одним веслом. Перед ним антенна пеленгаторного приемника в виде круглой сетки для раков. Поняли? Торопитесь, он уплыл на полкилометра. Если он вылезет на берег, попытайтесь задержать... Вы, — обратился он к другому радисту, — будете со мной. Мы пойдем наперерез, — пояснил он Краевскому, — река здесь делает излучину. Где-нибудь мы его да сцапаем!.. Куда? Куда? Постой! Разденься! — закричал он, видя, как солдат идет прямо в воду.

Но было уже поздно: тот плыл саженками к другому берегу, звонко шлепая по воде ладонями.

Краевский видел, как майор разделся, сунул в сапоги часы, компас, спички и пистолет, свернул их вместе с одеждой в плотный тюк, положил его на голову, затянул ремнем под подбородком и, спокойно войдя в воду, поплыл через реку, стараясь не брызгать. На берегу он вытерся рубашкой, быстро оделся, поднялся по песчаному откосу и исчез среди деревьев, сопровождаемый солдатом, с которого ручьями текла вода. Проводив их взором, Краевский стал наблюдать за Аиисимовым.

Сделанная из пластмассы лодка была легка, устойчива и очень удобна для охоты или научных наблюдений, но ее широкий корпус и плоское дно не позволяли развить сколько-нибудь значительную скорость. Лейтенант напрягал все силы, работая веслом, но продвигался очень медленно.

«Не догонит, нет, — думал Краевский: — лодка неподходящая, и гребец неважный,.. Вся надежда на Андрея». И, не будучи в состоянии оставаться безучастным зрителем, он быстро спрятал в кусты оба ставшие ненужными приемника и пошел вдоль берега вслед за Степановым.

Рожков и его спутник быстро продвигались по лесу, который был довольно редким и легкопроходимым. Держали направление по компасу. Скоро набрели на тропинку, которая шла в нужную сторону. Рожков шел и думал о том, что напрасно он погорячился и послал Аннсимова в погоню на плоскодонной лодке с одним веслом: «Где ему догнать рыбака в челноке, который его сильно опередил! К тому же Анисимов — парень горячий, спугнет, пожалуй. Надо было бы всем бежать по берегу и вот так, наперерез... Зря это, зря!..» И, как бы в подтверждение его мыслей, послышались отдаленные пистолетные выстрелы, один, потом другой... Майор остановился. «Так и есть! — подумал он. — Теперь лейтенант или задержал этого подозрительного рыбака, или спугнул. Надо торопиться».

По карте выходило, что расстояние между обоими берегами излучины не превышает двух километров, но тропинка сильно петляла среди скалистых холмов, что удлиняло путь. Рожков и его спутник бежали, и все-таки прошло не менее получаса, прежде чем дорожка пошла круто вниз по овражку через бурьян и неожиданно вывела к самой воде. Перед ними был неширокий рукав реки с чистыми берегами и быстрым течением. Овраг, расширяясь, переходил в небольшой пляжик, который продолжался под водой в виде песчаной отмели. Очевидно, здесь был брод.

 «Проплыл он или еще не успел? — думал майор. — И если не успел, то проплывет ли здесь?» Он знал, что, кроме этого рукава, река, растекаясь, имеет еще несколько протоков, более мелких, узких и заросших камышом.

— Вот что, — приказал он солдату: — полезайте наверх, на скалу, и, если увидите лодку, дайте мне знать. Да осторожно, чтобы вас не заметили.

Солдат, упираясь о камни и хватаясь за корни деревьев, вскарабкался на невысокую скалу, стоящую у самого берега. Поднявшись, он взглянул вдоль реки и тут же замахал фуражкой, показывая, что в самом деле увидел лодку. Майор расстегнул кобуру и бросился к отмели. В ту же минуту из-за поворота вынырнул небольшой челнок. На корме сидел старик в черной куртке и картузе, надвинутом на глаза, с длинной седой бородой. Он ловко работал одним веслом, и челнок летел по гладкой воде у противоположного берега. Никакой сети не было видно.

— Эй, товарищ! — закричал Рожков. — Правьте сюда! К берегу!

Незнакомец вздрогнул от неожиданности и на мгновение сжался в комок, точно собираясь изо всех сил устремиться вперед. Заметив это, майор вошел в воду и взялся за кобуру. Тогда неизвестный повернул к берегу.

— Ну, чего надо? Перевезти тебя, что ли? — спросил он словно нехотя.

— Вылезайте на берег, — сказал майор, не отвечая на вопрос.

Старик, кряхтя и охая, выбрался из челнока.

«Это, конечно, связной, и плавал он за радиомаяком, — думал майор. — Но удастся ли нам уличить его — это неизвестно».

Между тем старик говорил насмешливым тоном:

— Это, стало быть, ваш соколик за мной гнался? Из молодых, да ранний. Ну из пистолета палить! Этак и убить человека недолго.

Майор, не слушая незнакомца, быстро обыскал его но ничего, кроме табака и трубки, не нашел. В челноке также не оказалось ничего подозрительного: несколько удочек, острога, топор, хлеб и помидоры в кошелке, бутылка с вином, корзинка с живыми раками, и никаких следов радиоаппаратуры.

— Документы есть? — спросил майор.

— Документы?.. Паспорт дома есть. Да меня здесь всякая собака знает и без документов. Я здесь сорок лет в речных сторожах живу. Спросите Трофима Ничипоренко — всякий укажет. На что мне их с собой таскать? А дома есть — предъявить могу.

— После поговорим. Скажи, куда ты девал радиоприемник, что был с тобой в лодке?

Только на одно мгновение старик смутился, и глаза его забегали по сторонам. Но сейчас же он оправился и стал глядеть майору прямо в лицо. Глаза его выражали преувеличенное удивление, но в глубине их таился страх.

— Какой приемник? Никакого приемника у меня нет! И знать я ничего не знаю! Тоже выдумали — приемник!.. Да я человек известный, сорок лет здесь живу!..

Рожков хорошо знал этот дерзкий взгляд, маскирующий страх. «Опять себя выдал», — подумал он, не сомневаясь больше, что видит перед собой шпиона.

— Ну, сетку для раков, скажем.

— Сетка была, точно. Не отпираюсь. Так я же ее в воде оставил. Когда ваш начал палить из пистолета, я бросил все. Где уж тут! Не до сетки...

— Ну, мы ее постараемся достать.

— Сделайте милость, сетка-то хорошая. Отыщите, пожалуйста.

Старик уже совершенно оправился и говорил спокойно. Но теперь в его голосе слышались чуть заметные насмешливые нотки.

«Постой,—подумал Рожков, — скоро ты запоешь по-другому».

В это время подплыл на своей неуклюжей лодке Анисимов. Он отстал от челнока больше чем на километр, и старик, конечно, скрылся бы, если бы не был остановлен Рожковым.

— Лейтенант Анисимов, — сказал майор, — вытащите челнок па берег. И идемте сопровождать задержанного. Вашу лодку понесет радист.

Они отправились в обратный путь. Впереди шел Анисимов, за ним — задержанный Ничипорепко, потом Рожков. Сзади шел солдат, неся на голове легкую лодочку и весло. Через реку переправлялись по очереди. Сначала лейтенант и радист — лодка могла поднять сразу только двоих. Последний вернулся с лодкой обратно. Потом перебрались майор и арестованный. После лейтенант съездил за радистом.

На месте ночлега никого не оказалось. Только одни приемники, сложенные в кустах.

— Товарищ Анисимов, — приказал Рожков, — отвезите арестованного к нам и из совхоза вызовите по телефону другую машину. Захватите также радиоприемники и вот товарища радиста. Я здесь останусь.

Он был не удовлетворен результатами дня. Цель всего предприятия — поиски тетради Пасько — не увенчалась успехом. Правда, задержали какого-то шпиона, работающего связным. Это, конечно, была удача. Но майор по опыту знал, что это только первый шаг и что до раскрытия всей шпионской организации еще далеко. Недоволен был Рожков и Анисимовым. «Действовал грубо, — думал он, — дал себя обнаружить раньше времени и испортил все дело. Прямо медведь в посудной лавке. Но мы найдем радиомаяк, хотя бы пришлось обыскать все тростники и протралить все русло! Не мог же он, в самом деле, провалиться сквозь землю».

Краевский выбрался из низины и пошел вдоль опушки леса. Отсюда ему была отлично видна широко разлившаяся река, покрытая песчаными отмелями и островками камыша, с проливчиками между ними. Туман уже рассеялся, но сколько Краевский ни вглядывался, никакого челнока он не увидел даже через сильный призматический бинокль, который носил постоянно с собой. Зато заметил лодку Анисимова. Яростно работая веслом, Анисимов уверенно поплыл в один из проливчиков. Через несколько минут скрылся и он. Почти сейчас же Краевский услышал один за другим два пистолетных выстрела. Звуки их, раскатываясь по воде, казались близкими. Краевский понимал, как важно осмотреть место происшествия хотя бы издали, в бинокль. Он поспешил вперед, насколько ему позволяла нога, прошел еще с полкилометра и с высокого места стал разглядывать реку.

В поле зрения бинокля было видно, как бежит по воде и искрится рябь, как дрожит над островками воздух нагреваемый солнцем, как колеблются тонкие тростинки под порывами ветерка, как они гнутся под тяжестью маленьких птичек, целыми стайками перелетающих с одного островка на другой, как утки, часто махая крыльями и поднимая фонтаны брызг, с трудом отрываются от воды и тяжело летят над рекой. Краевский внимательно осмотрел каждый проток, каждое озерко и островок. Внимание его привлекла одна из тростинок. Она торчала из воды в середине маленького озерка, окруженного камышом, и, потревоженная ветром, не гнулась, как другие, а колебалась из стороны в сторону, как колеблется маятник. Чем больше наблюдал Краевский, тем больше удивлялся ее странному движению. Словно на воде качался большой поплавок с длинным и легким перышком. А что, если это тот радиомаяк, за которым они сюда приехали? Но как отыскать эту тростинку? С высокого берега ее хорошо было видно на большом расстоянии, но снизу, от воды, она терялась на фоне зарослей, и найти к ней дорогу было нелегко.

Пришлось отыскать большое, одиноко стоящее на берегу дерево и уже отсюда снова найти в бинокль таинственную тростинку. Краевский набросал в записной книжке план реки со всеми видневшимися притоками, островками и озерками, определил по компасу направление на тростинку. Потом вырезал крепкую длинную палку, оставил в кустах свой брезентовый плащ, сумку и другие ненужные вещи, закурил трубку и, твердо решив не возвращаться без добычи, пошел по компасу через кустарник и камыши. Однако скоро стало ясно, что идти напрямик не удастся: дорогу преграждали то глубокая вода, то топкое болотце. Пришлось несколько раз сворачивать в сторону и потом долго отыскивать правильное направление, визируя компасом на дерево.

Перебираясь по отмелям и мелководью, от одной поросли камыша к другой, Краевский вымок сначала по колени, потом по пояс и, наконец, по самую грудь.

Много раз, добравшись до какой-нибудь лужи, затерявшейся в камышах, он думал, что наконец набрел на нужное место, но сейчас же убеждался, что никакой тростинки здесь нет. Передохнув, он снова шел вперед, к другому озерку. Озерки почти не отличались одно от другого, и Краевский боялся, что бродит по одному и тому же месту. Он проблуждал среди камышей добрый час, как вдруг остановился, пораженный: совсем близко под порывом ветерка, словно стрелка метронома, качалась длинная тростинка. Срезав прутик камыша, Краевский потянул ее к себе. Немного наклонившись, она слегка скользнула по воде. Он схватил ее и вытащил. Это было обыкновенное удилище длиной метра в два с половиной, но оно заканчивалось металлической трубкой длиной в треть метра и толщиной в два пальца, окрашенной в зеленоватый цвет. Радиомаяк! Не раздумывая долго, Краевский схватил желанную находку и кратчайшим путем через воду, грязь и камыши пошел к месту ночлега.

Рожков был несказанно удивлен, увидев Краевского совершенно мокрым и грязным, без пальто, без шляпы и без сумки, с трудом ковыляющим по болоту. Он сначала даже подумал, не приключилось ли с его другом чего недоброго, но, увидя его сияющую физиономию и длинную удочку на плече, понял, что он возвращается с победой.

— Артемий! Откуда это у тебя?

— Из воды вытащил. Что это, по-твоему? Майор взял в руки тростинку:

— Он самый! Радиомаяк! Сомнений быть не может!.. Как же ты его нашел?

— В бинокль увидел.

— Ну?.. Поздравляю! Значит, шпион нашел радиомаяк, повез его с собой, а затем бросил, когда увидел за собой погоню.

Майор внимательно осмотрел радиомаяк, потом легко разобрал тростинку на пять отдельных колен.

— Здорово придумано!—заявил он. — Так гораздо удобнее переносить. Ну, а что здесь?

Он приложил к уху широкую трубку маяка и долго прислушивался.

— Часовой механизм не работает. Мошенник догадался его выключить, вероятно повернув вот это колечко... Занятная штучка, что и говорить!

Через полчаса машина везла обоих в город. Еще через час майор в своем кабинете мог рассмотреть радиомаяк в разобранном виде во всех деталях. 

В то время, когда мы с Леночкой сидели замурованными в подземной лаборатории и ожидали, когда нас освободят, а майор был занят розысками радиомаяка, лейтенант Хрулев по приказанию Рожкова осматривал недостроенное фашистами укрепление. Оно уже давно казалось майору подозрительным.

Отдавая приказание лейтенанту, Рожков сказал: — Не может быть сомнения, что укрепление это строилось только для отвода глаз. Расположено оно более чем странно: ни у моста, ни у брода, ни у парома. Обзора и обстрела с него тоже не открывается. Подобное сооружение имело бы еще смысл в системе оборонительной полосы, но здесь и этого нет: оно стоит изолированно. Я думаю, назначение его иное — скрыть выход туннеля, через который велись подземные работы. В этом надо убедиться. Но сейчас важно другое: что, если молодчики устроили себе там убежище? Место подходящее: глухое, редко посещается, рядом со скалой. И заметьте: Галемба распространял слухи, что оно заминировано. Словом, все это подозрительно. Осмотрите форт. Да смените, кстати, Совкова. Он шестые сутки скучает у колодца, а мне здесь нужен. Поставьте вместо него ефрейтора Кормилицына.

Хрулев, ефрейтор и еще трое солдат, захватив кое-какой инструмент, быстро доплыли на моторной лодке до Серой скалы и по тропинке добрались до укрепления. Там все было по-старому: груды камней, сквозь которые проросла трава; кучи проржавевших железных балок и мотков проволоки; горы потрескавшихся бетонных блоков; ямы, наполненные позеленевшей водой, в которой резвились лягушки. Только вместо штабелей леса среди опаленных кустов лежали головешки и кучи золы. Кругом — ни души.

Лейтенант прежде всего послал ефрейтора к колодцу на смену Совкова. Взвалив на спину тяжелый мешок с продовольствием и закинув за плечо автомат, тот отправился в путь. Ему предстояло идти километров пять в обход скалы, через лес и мимо бывшего концентрационного лагеря, так как прямой тропинки к колодцу не было.

...Приступили к осмотру форта. Хрулев и солдаты влезли в одну из огневых точек и по скользким ступеням хода сообщения спустились в подземный коридор. Там было темно, пахло сыростью и гнилью. Зажгли фонарь. Желтые пятна света забегали по каменным стенам покрытым плесенью, по потолку, сложенному из бетонных плит по лужам воды, скопившейся на полу, сквозь которую проглядывали рельсы узкоколейки. Из коридора можно было проникнуть в обширное помещение — центральный каземат. Там было сухо, но очень душно. Низкий потолок, опирающийся на ряды стальных колонн, нависал над головой, готовый, казалось, обрушиться и раздавить вошедших своей тяжестью. Отсюда можно было подняться во второй, верхний коридор, а оттуда — в верхние огневые точки. Они были почти закончены и представляли собой бетонные цилиндры со щелями наверху, прикрытые стальными колпаками. Хрулев осмотрел все это, но ничего подозрительного не нашел. Многочисленные следы ног, огарки свечей, спички ни о чем не свидетельствовали. Форт много раз посещался разными лицами.

Лейтенант спустился снова в нижний коридор, чтобы исследовать его на всем протяжении. В одну сторону он полого поднимался и выходил на поверхность. Узкоколейка шла дальше. Она огибала скалу и оканчивалась у глубокого оврага, почти доверху заваленного осколками камня. Без сомнения, сюда сваливали вынутую из недр скалы горную породу. Рожков был прав: укрепление прикрывало выход туннеля. Но где же он? Хрулев вернулся обратно.

Другой конец коридора упирался в сплошную стену. Узкоколейка обрывалась недалеко от нее, причем ни стрелки, ни разъезда, неизбежных у конечного пункта всякой железной дороги, не было. «Значит, узкоколейка здесь не могла кончаться, — подумал лейтенант. — Она тянулась дальше в туннель, сейчас наглухо заложенный. Интересно, какой толщины эта пробка?» Он поднял фонарь. Бетон был крепкий, как камень: нигде ни щели, ни трещины. Только в верхнем углу, у самого потолка, из стены выходила железная труба, какие обыкновенно употребляются водопроводчиками, и тянулась вдоль коридора. «Для чего тут водопровод? — подумал лейтенант. — Надо будет проследить, куда он проложен». Труба сначала тянулась по потолку, потом свернула вверх вдоль лесенки и наконец углубилась в стену, видимо выходя наружу. Хрулев приказал одному солдату стучать камешком по трубе, а сам с другим вылез на поверхность. Он распорядился умно: только руководствуясь слухом, они смогли отыскать среди камней и бурьяна ржавую трубу. Она настолько истлела, что во многих местах сквозила, как решето, и при ударе рассыпалась в бурый порошок.

— Товарищ лейтенант, тут провод!—сообщил солдат.

Хрулев нагнулся и увидел, что в трубе проложен освинцованный проводник толщиной в карандаш. Вернее всего, это была телефонная линия или же сигнализация. Но мог быть и подрывной провод, идущий к мине. «Надо быть осмотрительным», — решил он про себя.

— Будьте осторожны,—сказал он солдатам, — ни в коем случае не рвите и не режьте провода. И лучше всего не прикасайтесь к нему.

Труба направлялась в сторону скалы, кое-где прячась в бурьяне, кое-где — в каменной осыпи, но недалеко от скалы она обрывалась. Ее загнутый вверх конец торчал среди травы, и провода в нем не было. Дальше начиналась густая заросль кустарника. Хрулев пошел туда и сквозь частую сеть веток разглядел почти у самой земли узкую, темную щель. «Эге! Смотровая щель! — изумился он. — Вот оно что... Да здесь блиндажик! Понятно, почему сюда провели телефон».

Начали шарить по кустам и сразу же отыскали железную дверь.

Хрулев потянул ручку и переступил порог. Несколько ступеней вниз вели в длинное помещение. Щель почти не пропускала света, и в комнате царил полумрак. Вдоль одной стены стоял стол. На нем — керосинка, чайник, несколько грязных кастрюлек, куски хлеба, крошки. На крюке — полотенце и связка баранок. Вместо табуреток — бочки из-под цемента. У другой стены на полу валялись грязные тюфяки и подушки, набитые сеном, кое-как прикрытые одеялами. Тут же стояла кадка с водой, накрытая доской, и на ней большой керосиновый фонарь. По всему видно было, что здесь обитают люди, и притом очень нетребовательные к комфорту.

«Так вот где свили гнездышко наши голубчики! — подумал Хрулев и усмехнулся. — Теперь я отсюда не уйду, покуда не дождусь хозяев... Хоть целую неделю просижу! Надо поскорее доложить майору».

И он принялся за осмотр комнаты. Нашел целый склад продуктов: сухари, консервы, чай, папиросы, варенье; под столом — батарею бутылок, корзину подгнившего винограда и бидон с керосином. В углу — сверток грязного белья и мужской костюм небольшого размера, годный разве что для подростка. Телефонного аппарата не оказалось. Наскоро окончив осмотр, лейтенант написал краткое донесение майору и послал одного из солдат в село Дергачи с поручением передать его по телефону.

— Мы здесь заночуем, — сказал он остальным, — подождём, не вернутся ли жильцы. Устроим им мышеловку: впускать всех будем, а выпускать — никого. Так, что ли, ребята?

— Не подведем, товарищ лейтенант!

Хрулев решил, что солдаты будут дежурить попеременно: один сидеть снаружи и, соблюдая полнейшую тишину, зорко смотреть и прислушиваться, другой в это время спать. Сам он решил остаться в комнате и бодрствовать.

Темная осенняя ночь наступила скоро. Хрулев сидел возле щели и курил. Он понимал, что взялся за трудное дело. Солдат было слишком мало. Хорошо, если шпионы будут возвращаться поодиночке. Ну, а если они явятся все сразу? Если начнется перестрелка? Что тогда? Ведь бандитов надо схватить живыми. Беспокоился Хрулев и за Совкова. Прошло уже более четырех часов, а его все не было. Не заблудился ли Кормилицын по дороге? Нашел ли он колодец? Парень он толковый и пошел засветло... От нетерпения лейтенант курил папиросу за папиросой. Вдруг в стену постучали — это дежурный давал сигнал.

— Товарищ лейтенант. — услышал он через щель шепот, — там в лесу огонек. Идет кто-то.

Хрулев вышел наружу. И точно: далеко внизу среди темноты блестела звездочка. По тропинке прямо к укреплению шел человек, освещая дорогу фонарем. «Это Совков, — решил лейтенант. — Те не осмелятся ходить по ночам с фонарями».

— Марков! — окликнул он одного из солдат. — Бегите скорее к нему да скажите, чтобы погасил фонарь, а то, пожалуй, спугнет их. Да не шумите, тише...

Солдат побежал выполнять поручение. Хрулев успокоился: с приходом Совкова, у которого был автомат, они получали солидное подкрепление.

Послышались тяжелые шаги по камням, и из темноты выступила знакомая фигура солдата. Но это был не Совков, а ефрейтор. Вид у него был растерянный.

— Товарищ лейтенант,— сказал он.— сержант Совков пропал! Там один только рядовой Петров из второй роты.

— Как пропал?

— Так... Рядовой пришел поутру, как ему было приказано, а Совкова на месте не оказалось. Он ждал его, кликал, шарил кругом — нет. Все на месте: и палатка, и шинель, и автомат тоже налицо, а самого нет.

— Что же Петров не известил никого?

— Боялся оставить пост. Ждал, — может, кто подойдет... Нехорошее это дело, товарищ лейтенант!

— А в колодце смотрели?

— Нет, не смотрел.

— А почему?

— Не догадался, товарищ лейтенант.

— Эх, вы!..

Хрулев заволновался. Такой сознательный и дисциплинированный человек, как Совков, не мог самовольно отлучиться, бросив к тому же оружие. И если его нет на посту, значит, стряслось что-то недоброе. Хрулев понимал, что надо немедленно спешить к колодцу, все осмотреть, разузнать. Может быть, Совков упал в колодец? Может быть, лежит раненый, нуждается в помощи? Но как оставить такой важный пост? Кому поручить такое ответственное дело, как засада в логовище врага?.. В конце концов он решил идти к колодцу сам. Он назначил Маркова старшим, передал ему автомат, точно разъяснил, как поступать в том или ином случае, приказал никуда не отлучаться и пошел вниз по тропинке вместе с ефрейтором. Тотчас же ночная тьма поглотила обоих.

Хрулев не захотел зажигать керосиновый фонарь. Они шли по лесной тропинке в полной темноте и только в особо труднопроходимых местах освещали дорогу карманным электрическим фонариком. Прошли через лес, мимо заброшенного концентрационного лагеря, перешли вброд речку, опять долго шли лесом, поднялись каменистой тропой к скале, прошли вдоль нее и наконец добрались до колодца. Там их ждал Петров. Лейтенант прежде всего заглянул в колодец. Темно, ничего не видно. Он бросил зажженную газету. Она продолжала гореть, освещая красноватым светом стены колодца и бурое дно. Воды не было. Ефрейтор швырнул камешек. Он ударился почти без звука, как о подушку. Страшная догадка мелькнула в уме обоих: на дне колодца лежит тело Совкова!

— Разрешите, товарищ лейтенант, я полезу.

— Я сам полезу... Давайте фонарь. Вы меня спустите.

Зазвенела цепь, заскрипел ворот, и Хрулев с фонарем в руке начал медленно спускаться в колодец. Придерживаясь за цепь, он вглядывался в темноту, но ничего разглядеть не мог. Вот бадья шлепнулась обо что-то мягкое... У лейтенанта отлегло от сердца: это была груда намокшей бурой бумаги. Оглядевшись, Хрулев понял, в чем дело. Колодец метра на два был забросан крупными камнями, так что водосток был полностью ими закрыт. На камни потом высыпали цемент. Бумажные мешки из-под него сбросили сюда же, очевидно, с целью скрыть следы этой работы. Цемент, растворенный в воде, окаменел и превратился в бетон, более прочный, чем сама скала. Для чего это все сделано? Для того, решил про себя лейтенант, чтобы глубже захоронить тело несчастного Совкова.

Выполняя приказ начальника, лейтенант оставил ефрейтора и рядового дежурить у колодца, а сам поспешил в село Дергачи, чтобы по телефону доложить обо всем майору. Рожкова он не застал и продиктовал свой рапорт дежурному. Потом, беспокоясь за оставленную в блиндаже засаду, пошел назад к укреплению и добрался туда уже на рассвете. Там все было по-прежнему: в жилище никто не заходил.

...Когда майор вернулся из экспедиции за радиомаяком, ему передали, кроме двух донесений Хрулева, еще сообщение милиции о том, что Сергей Зернин, вышедший трое суток тому назад на прогулку, до сих пор не вернулся. Майор понял, что должен спешить к Серой скале. Закончив в срочном порядке свои дела, он выехал туда на моторной лодке вместе с командой подрывников и электриком-телефонистом, захватив с собой подрывные материалы и немецкий телефонный аппарат того самого образца, какой он видел в подземной лаборатории. 

На следующий день после визита Андрея Матвеевича, когда мы с Леночкой, оба в больничных халатах, сидели в саду, позвонил Рожков. Он сказал, что хочет меня видеть по срочному делу и что высылает автомобиль. Я еле упросил его разрешить заехать домой, чтобы привести себя в порядок. Через четверть часа я уже садился в машину.

— Возвращайся скорее, — сказала Леночка на прощанье, и в голосе ее звучала тревога. — Если задержишься, сообщи, а то я буду беспокоиться. Да береги себя. Не рискуй без нужды.

— Без нужды не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Машина покатила вдоль аллеи сада. Леночка осталась стоять на крыльце. Я еще долго видел ее одинокую белую фигуру.

Дома я не застал никого: все ушли на похороны Пети Сердобина. Я был рад, что не мог туда попасть. Видеть несчастную Ксению Васильевну, потерявшую последнего сына, было выше моих сил. Я переоделся, побрился и поспешил сесть в машину.

Машина мчалась по шоссе. Я не замечал ни красоты осеннего убранства леса, ни оголенных полей, ни холодного бледного неба, отражающегося в тихой глади реки. Только когда мы подъехали к крыльцу, я очнулся от своих грез. Меня сейчас же проводили в кабинет. Там за письменным столом я увидел Рожкова и против него, в кресле, спину какого-то высокого, как будто знакомого мне брюнета в темно-синем костюме. Он обернулся — и я застыл от удивления. Передо мной был корреспондент Коломийцев... Нет, не он. Кто-то совсем другой, мне неизвестный. Густые темные волосы и усы были точь-в-точь такие же, как у Коломийцева. Такие же очки, костюм, ботинки, даже вечная ручка в кармашке пиджака, рубашка, галстук — все было совершенно как у того человека, который представился мне в гостинице в первый день моего приезда. И все-таки это был другой, вовсе незнакомый мне человек.

— Сергей Михайлович, обождите минутку, — сказал Рожков. Он поглядел на меня в упор и на мгновение коснулся губ пальцем. — Я закончу беседу с товарищем корреспондентом Коломийцевым... Прошу вас, садитесь здесь. — Он указал мне на стул, стоящий совсем близко от посетителя.

— Если я вам больше не нужен, товарищ майор,— сказал тот вставая, — то прошу разрешения уйти. Поезд отходит через час с небольшим, а я еще не успел осмотреть ваш замечательный городок. Я ведь здесь впервые.

— Разве уже так поздно? — спросил майор.

Корреспондент оттянул левый рукав пиджака и рубашки, и я увидел точь-в-точь такие же золотые овальной формы часы, какие я видел у его двойника, и выше их такой же след пулевого ранения. Повинуясь незримому приказанию майора, я отвернулся.

— Пожалуйста, — сказал тот, — я вас не задерживаю... Куда же вы теперь направляетесь?

— Недалеко отсюда — на пристань Белые камни. Там сегодня открытие нового элеватора. Не знаю только, успею ли к началу торжества. Приглашение от председателя горисполкома пришло с опозданием. Я даже хотел было ехать прямо туда, а потом уже к вам, но счел неудобным. И вот прилетел к вам самолетом, а отсюда уже поеду поездом.

— Я слыхал, что. вы специально спортивный корреспондент?

— Это верно. Но у меня есть свободное время, а там, говорят, местность исключительно красивая, да и погода прекрасная.

Он попрощался с майором, поклонился мне и вышел.

— Андрей Матвеевич, это совсем не тот человек, с которым я познакомился раньше, — сказал я Рожкову, когда мы остались одни.

— Конечно, не тот. Это настоящий Коломийцев. Я вызвал его сюда, а вас нарочно пригласил, чтобы показать его. Но вы изволили запоздать, и я битый час говорил с ним о погоде.

— А тот?

— Тот фальшивый.

— То-есть как фальшивый?.. А рана?

— И рана фальшивая. Современные хирурги могут сделать вам искусственный нос, не то что поддельную рану. И очки у того бутафорские — со стеклами от часов. Он походит на Коломийцева ростом и цветом волос, копирует его прическу и одежду и имеет хорошо сделанные подложные документы, очевидно, заграничного изготовления, на имя Коломийцева. Вот и все.

— Простите, Андрей Матвеевич, но ведь для этого надо заранее подыскать человека, похожего на Коломийцева, изучить его наружность, подробности жизни, знать про рану... Откуда же за границей могли об этом пронюхать?

— Видите ли, Сережа, оказывается, личное дело военкора Коломийцева еще в начале войны попало в руки немцев. Они впоследствии продали его другой иностранной разведке. Ну, а сами знаете, в личном деле есть все, что требуется: автобиография, анкета, копии документов, фотокарточки. Шпиону оставалось только нарядиться под Коломийцева и не попадаться ему на глаза.

— Так, стало быть, он иностранец!

— Нет, украинец. Конечно, по происхождению.

— И... и вы знаете, кто он?

— С сегодняшнего утра знаю. Нам сильно повезло с приездом Коломийцева. Его разъяснения и документ, который он передал мне, дали возможность установить личность самозванца — того, кто прикрывается его именем.

У меня на языке так и вертелся вопрос, кто же этот таинственный двойник, но я сдержался, полагая, что любопытство в таком деле неуместно.

— Он допустил оплошность, — продолжал майор,— пустяковую, невольную: только два лишних слова сестре, не более, и вот эта маленькая болтливость разоблачила его.

— У него есть сестра?

— Да, есть. И вы ее прекрасно знаете.

— Я знаю? Кто... кто же это?

— Анна Семеновна Шидловская.

— Анечка?

— Она самая.

— Не может быть!

Майор поднял на меня строгий взгляд и сказал после некоторого молчания:

— Я слов на ветер не бросаю.

Я был так поражен этим неожиданным сообщением, что не мог выговорить ни слова. Вид у меня, надо полагать, был настолько оторопелый, что майор счел нужным повторить:

— Фальшивый Коломийцев, которого вы встретили в гостинице, на самом деле Григорий Шидловский, брат вашей знакомой. Это вполне достоверно. Месяца три тому назад он проник на нашу территорию через турецкую границу со специальным заданием. Некоторое время жил в Киеве под фамилией Григорьева. Потом очутился здесь, уже с документами корреспондента Коломийцева... Я вижу, вы удивлены. Тоже скажете — не может быть?

— Нет... Но я никак не мог подумать, чтобы Анечка, с которой я чуть не каждый день встречаюсь, и вдруг имела бы связь с врагами, работала бы на них.

— Это не обязательно так. Сознательно она, наверное, не работала. Вернее всего, она и не подозревала об истинной профессии брата. Зачем ему откровенничать с сестрой? Вовсе не надо. Он сумел ее использовать и без этого...

— Но откуда же вы все это узнали? — спросил я и сам испугался своей нескромности.

Майор улыбнулся:

— Эту девушку видели как-то раз на лодке в обществе мужчины, по внешности похожего на лжекорреспондента Коломийцева, и потом еще дважды ночью. Но главное основание — ее письмо к брату, переданное мне сегодня настоящим Коломийцевым. Он получил его по ошибке.

— Как же так?

— Анна послала письмо брату без его ведома, может быть, даже вопреки его желанию, в редакцию киевской газеты на имя Коломийцева, а в скобках пометила для верности: «Шидловскому». Там знали адрес настоящего корреспондента и передали ему. Письмо короткое. Сестра выражает надежду, что оно дойдет до брата, извиняется за самовольство и просит денег. Подписано буквой «А». Обратного адреса нет. Представьте себе, как изумился наш гость, получив письмо от несуществующей сестры! По почтовому штемпелю он узнал, что оно прислано из нашего города, и догадался захватить его с собой. Ну, я сличил почерки и убедился, что его писала Анна Шидловская. Письмо разоблачило самозванца и вместе с тем доказало, что сестра не посвящена в его планы.

— Теперь понятно, почему из-за границы прислали сюда именно его: он здесь родился.

— И поэтому и по другой, тоже очень важной причине. Помните, вы говорили мне, продолжал майор, — что видели у него золотистую расческу в форме рыбки? Потом такую же вы нашли в башне?

— Помню, конечно.

— Так вот, познакомьтесь теперь с той бумажкой, в которую она была завернута. Вы ею пренебрегли, а мы отыскали ее в амбразуре и бережно сохранили.

Майор достал папку. В ней лежал смятый листок ученической тетрадки, наполовину исписанный арифметическими упражнениями. Он, наверное, долго пролежал в башне: бумага пожелтела и написанные чернилами цифры несколько расплылись и выцвели. Вот что там было:

(буквы были подписаны карандашом рукой Рожкова).

— Ну, Сережа, поняли теперь? Ясно вам, какую роль играла эта расческа? —спросил майор, глядя на мое изумленное лицо.

— Она была опознавательным знаком юных разведчиков?

— Совершенно верно. Их, так сказать, вещественным паролем, по которому они узнавали друг друга. Шидловский воспользовался ею, чтобы подчинить своему влиянию Петю, да и Ивана Ивановича, может быть, завлек к обрыву.

— Откуда же он достал расческу? Купил в Харькове?

Вместо ответа Рожков открыл стоящую на столе коробочку и вынул из нее маленькую желтую расческу в форме рыбки. Это было дешевое изделие из тех, какие часто дарят детям. Ни величиной, ни формой, грубой и малохудожественной, ни однообразной желтой окраской она не походила на прекрасную расческу патриотов. Спутать эти изделия было невозможно.

— Я получил этот образец из Харькова, — продолжал майор. — Его нашли на складе горторга. Настоящие расчески юных разведчиков нигде не продавались. Их изготовлял Василий Гаврилов, тот самый, что носил кличку «Дядька». Он работал на фабрике ширпотреба, одно время существовавшей в нашем городе во время оккупации. Расчесок было ровно столько, сколько членов ЮРП. Ну, и что из этого следует? Экий вы недогадливый сегодня, Сережа!

— Григорий Шидловский сам был членом юных разведчиков?

— Верно! И выдал их фашистам.

— Уж не он ли носил кличку «Бедуин»?

— Я так и думаю.

— Вот оно что!.. Тогда понятно, почему погиб старик Сердобин: Шидловский боялся разоблачения.

Майор кивнул головой.

— Ему в последнее время стало лучше, — сказал он,— и к нему возвращалась память.

— Как это страшно! — ужаснулся я. — Какое безжалостное хладнокровие!

— Да, от этих людей не жди великодушия. Война, тайная война... Разве только вместо пушек стреляют пистолеты.

Майор встал, показывая, что беседа окончилась.

— Вы бы сходили к Артемию Ивановичу, — сказал он на прощанье. — Он болен и будет рад вас видеть. Да передайте ему, что я скоро зайду и принесу одну забавную штучку.

* * *

Хождение по лесам и болотам не обошлось Краевскому даром. Он натер протезом искалеченную ногу и по предписанию врачей был уложен в постель. Я застал его на кушетке, в облаках дыма, с журналом в руках. Он обрадовался моему приходу, просил хозяйничать и организовать завтрак.

Я с утра ничего не ел и с удовольствием согласился.

Артемий Иванович расспросил меня о подземном заводе. Я рассказал ему обо всем подробно, как днем раньше рассказывал майору. Он мало интересовался романтической стороной приключений и расспрашивал больше про технику, про машины, про число рабочих и так далее. Особенно он интересовался вопросом, возможно ли, по моему мнению, присутствие в подземелье живых людей, или же там остались одни автоматы. Я ничего не мог ответить ему, потому что и сам не знал ничего. Потом я рассказал ему о событиях сегодняшнего утра. О настоящем корреспонденте киевской газеты, о разоблачающем письме Анечки и об открытии инкогнито лжекорреспондента. Краевский об этом уже знал. Он интересовался только некоторыми деталями наружности Коломийцева.

— Жаль, что я его не видел. Он уже уехал? — спросил он под конец.

— Уехал. На пристань Белые камни. На открытие нового элеватора.

— Да, знаю. Там сегодня торжество. Только что же он так поздно?

— Председатель горисполкома запоздал с приглашением.

— Его пригласил председатель?

— Да, и оплатил командировку.

Краевский замолчал и закурил новую трубку. Читателям понятно, какие муки любопытства испытывал я во время этого разговора, как хотелось мне узнать, что делалось в мое отсутствие, нашли ли тетрадку Пасько, успешно ли идут розыски шпионов. Наконец я не удержался и спросил:

— Артемий Иванович, а вы что делали в мое отсутствие?

Краевский рассмеялся:

— Наконец-то вы решились спросить! А я уж думал, что вам неинтересно.

И без дальнейшего предисловия он рассказал мне историю поисков радиомаяка, — словом, все, что уже известно читателю из предыдущего. Он добавил также, что радиомаяк был разобран в тот же день и что в нем нашли зашифрованное донесение, которое тотчас же послали в Киев для расшифровки.

— А тетради Пасько не нашли? — спросил я.

— Нет, только короткое сообщение.

— Так, может быть, вся история с маяком никакого отношения к подземелью не имеет?

— И так может быть.

Я был разочарован. Тетрадь Пасько, этот важнейший документ, на розыски которого мы затратили так много сил, опять ускользнул у нас из рук. Радиомаяк перестал меня интересовать.

Впоследствии мне довелось держать в руках этот прибор, и я вкратце опишу его устройство.

По внешнему виду он немного походил на спиннинг с очень большой рукояткой. Удилище длиной более чем в два метра легко развинчивалось на пять колен. Внутри тростинки была вставлена легкая алюминиевая трубочка, служившая антенной. Роль рукоятки выполняла крепкая латунная трубка, окрашенная в зеленоватый тон и разделенная внутри на три камеры. Нижнюю треть занимал аккумулятор, в средней помещался самый радиопередатчик, смонтированный из крохотных деталей: лампочек, катушек, реле, конденсаторов и проводов, а также часовой механизм, включающий каждые пятнадцать секунд передатчик. Верхняя камера предназначалась для корреспонденции. Там нашли секретное донесение. Аппарат приводился в действие поворотом колечка, находящегося в верхней части трубки. Он предназначался для сбрасывания с самолета или просто устанавливался на участках, поросших камышом, каких очень много в нашей области. Все специалисты, осматривавшие радиомаяк, установили, что он сделан за границей.

Когда мы беседовали, вошел Рожков. Он принес большой диск, завернутый в газету.

— Вот смотри, — обратился он к Краевскому, — что вытащил Анисимов со дна речки, недалеко от того места, где он почти нагнал Ничипоренко.

— Что такое?

— Самая обыкновенная сетка для ловли раков, какая здесь имеется у каждого рыбака.

— И она принадлежит Ничипоренко?

— Да. Он признает ее своей и заявил, что оставил ее в воде, когда ловил раков, испугавшись появления Анисимова. Соседи-свидетели тоже подтверждают, что это его сетка.

— Что же это значит?

— Это значит, что наш молодчик очень хитер. Кроме радиопеленгаторного приемника, он захватил с собой и эту настоящую сетку. На всякий случай. А когда увидел, что его преследуют, то бросил ее в воду в том месте, где легко можно найти, а приемник спрятал куда-нибудь подальше.

— Ловко! Что же ты теперь собираешься предпринять?

— То, что обязал сделать. Отдам сетку собственнику, а самого его отпущу на все четыре стороны.

Я не верил своим ушам. «Как! — думал я. — Отпустить на свободу иностранного агента, заведомого врага, чтобы он мог уничтожить все следы своей деятельности и оповестить сообщников! Как это возможно?»

— Простите, Андрей Матвеевич, —сказал я, — но ведь он ловкий мошенник и опасный шпион, вы же сами сказали это. Как же можно его отпустить? Он скроется, заметет все следы, оповестит своих сообщников.

— Что же делать. Сережа, — ответил майор улыбнувшись. — Мы не можем предъявить ему никакого обвинения.

— Но радиомаяк! Сам он ведь не мог перелететь па другое место? Его кто-то перенес. Никого другого, кроме этого рыбака, не видели.

— Рыбак сам по себе, а маяк сам по себе. Его могло перенести другое лицо, не замеченное нами. А может быть, он вовсе и не двигался, а просто наши измерения были ошибочными. Вы не допускаете этого?

— Нет, это немыслимо! И потом: этот Ничипоренко — человек крайне подозрительный.

— Почему? Он сорок лет работает здесь речным сторожем. Все его кругом знают. Во время войны был эвакуирован на Каму. Обыск ничего положительного не дал. Наконец, одних наших подозрений мало — нужны доказательства.

Говоря это, майор улыбнулся. Я не знал, как понимать его слова — в шутку или серьезно, и оставался в недоумении.

— Что же, значит, надо бросить все дело? —спросил я.

— Никто этого не говорит, — сказал Краевский и тоже улыбнулся. — Вот что, Сережа, — добавил ом,—давайте займемся чаем, да обновите на столе закуску. Андрей Матвеевич, наверное, голоден.

— Что верно, то верно, — сказал Рожков. — Но сначала я хочу показать тебе одну интересную вещь... Только что получил расшифровку. Доставили самолетом из Киева.

— Да? Что же там оказалось?

— Сейчас увидишь.

Майор достал из кармана конверт и вынул оттуда два листочка бумаги. На одном из них была с большим искусством начерчена карта местности возле Серой скалы: изгиб реки, лес, дороги, недостроенное укрепление, брошенный лагерь, тропинки и даже «Колонна согласия» и колодец, с которым у меня было связано столько тяжелых воспоминаний. На другом листочке были написаны несколько строк по-английски, и под ними русский перевод. Ниже шли подписи шифровальщиков и печать.

«Сообщения младшего подтвердились. Подземное предприятие существует. Проник туда. Все осмотрел. Запасы руды громадные. Беседовал с комендантом. Для нас бесполезен. Отказался продать мемуары ученого. Отрицает их существование. Опасаюсь, что русские напали на наш след и скоро все узнают. Тогда, не колеблясь, поступлю по вашему указанию.

                                                                                                          Г 126».

Вот что было написано в донесении шпиона. Я как следует не понял его смысла.

— Что это значит, Андреи Матвеевич? — спросил я.

— Многое, Сережа... Во-первых, что до сих пор в подземелье или около него живет комендант. Во-вторых, и это самое главное, что мы до сих пор ошибались и что шпионы не похищали тетради Пасько, а сами ее ищут.

— А куда же она девалась?

— Ее взял комендант. О, видимо, это дьявольски хитрая бестия! Пасько и Хиссингера не расстреляли сразу, а посадили на цепь, оставили им продовольствие, свет и бумагу вовсе не для того, чтобы продлить их мучения, не из лицемерия. Нет! Здесь был тонкий расчет... Начальники объекта понимали, что приговоренные к смерти герои не унесут в могилу своей тайны, что они захотят поведать ее потомкам. Фашисты правильно рассчитали. Они сыграли на лучших человеческих чувствах. Думая, что в подземелье никого не осталось, ученые трудились для блага будущих поколений, а негодяй воспользовался их трудами... Кроме того, — добавил майор, — из этого донесения мы узнали, что шпионы обеспокоены, как бы мы их не выследили, и будут, наверное, действовать решительнее и что существует какой-то «младший», который информировал иностранную разведку о Серой скале.

— Интересно. Что же ты теперь намерен делать?

— Теперь — завтракать, — засмеялся майор.—А потом немного отдохнуть в честь сегодняшнего счастливого дня: и с радиомаяком удача и с корреспондентом.

Рожков, видимо, и в самом деле проголодался и закусывал с аппетитом. Потом приступил к чаепитию. Возобновив разговор, Краевский сказал:

— Жалко, что мне не удалось видеть этого Коломийцева в натуре. Я бы имел представление и о его двойнике. Фотография в данном случае не поможет.

— Он очень торопился на пристань Белые камни. Сейчас уже мчится в поезде.

— Как хочешь. Андрей, но только здесь что-то странное. Я знаю председателя горисполкома Макаренко. Аккуратный и скуповатый человек. Не станет он выписывать столичного корреспондента и тратить на него деньги, когда местных борзописцев сколько хочешь. Не в его это характере. К тому же открытие элеватора — событие не особенно важное.

Майор встал со стула и зашагал по комнате из угла в угол, видимо продумывая новую, только что пришедшую ему на ум мысль. Потом он попросил у хозяина разрешения поговорить по телефону и вышел.

Мы продолжали пить чай. Прошло не менее четверти часа, прежде чем Рожков вернулся. Я сразу увидел, что случилось что-то важное, — так бледно было его лицо и так нервны были движения.

— Артемий! — сказал он взволнованным голосом. — Коломийцева никто не приглашал на торжество. Я звонил в горисполком.

— Ну? Значит, он обманул тебя!

— Нет, обманули его самого! Это ловушка, понимаешь? Его заманили в западню!

— Что ты говоришь! Ему угрожает опасность?

— Да. Он теперь им — как бельмо на глазу. Шидловский, надо думать, узнал, что сестра написала ему в Киев. От кого? Да от нее же самой. Они почуяли опасность. Вдруг Коломийцев передаст письмо органам государственной безопасности? Тогда ведь размотается весь клубочек! Не допустить этого. Немедленно устранить Коломийцева. Тогда Шидловский еще долго сможет фигурировать под его именем, разъезжая по захолустью.

— А родственники-то как?

— Он одинок, а соседи привыкли к разъездам корреспондента. Я дал распоряжение по линии снять Коломийцева с поезда. Думаю, что удастся это сделать на станции Панычи. Но надо самому там быть... Немедленно ехать! Все остальное подождет. Сейчас придет наша большая машина.

Краевский вскочил с кушетки и, опираясь на палку, заковылял к гардеробу. Рожков остановил его:

— Нет, Артемий, ты ничем не можешь нам помочь. Оставайся здесь.

— Нога почти зажила.

— Все равно. Ты здесь необходим, потому что один знаешь как следует место. Прошу тебя участвовать в операции «УН». Это очень важно. А я поеду с Хрулевым и...

Майор посмотрел на меня. Я подошел к нему.

— Товарищ Зернин, хотите?

— Хочу.

— Но это дело небезопасное.

— Андрей Матвеевич!

— Хорошо, едемте... Но вы слишком легко одеты. Будет холодно.

— Я дам ему свою фуфайку и кашне. — ответил За меня Артемий Иванович. — Сережа, откройте гардероб.

В это время к дому подкатил большой открытый автомобиль. Из него вышел Хрулев и поднялся к нам. Он был в штатском и привез штатское платье для майора. Тот быстро начал переодеваться, не переставая давать указания:

— Сережа, не забудьте спички... Артемий, дай ему, пожалуйста, карманный фонарик да приготовь нам штуки по три бутербродов.

Через минуту мы уже сидели в машине. Краевский провожал нас, стоя у окна. Я только успел крикнуть, чтобы он позвонил в больницу и успокоил Леночку.

Мотор загудел, машина тронулась с места, под колесами заскрипел гравий. Краевский помахал мне рукой в знак того, что понял меня. 

Вечерело. Машина почти беззвучно мчалась по асфальту широкой автострады. На прямых участках шофер развивал такую бешеную скорость, что придорожные кусты, камни и деревья, сливаясь, казались сплошной стеной. Машина была открытая, и даже поднятый брезентовый верх не спасал от холодного ветра. Если бы не фуфайка, которую мне любезно дал Краевский, я бы промерз до костей. Мы ехали уже больше часа. Но вот шофёр сильно замедлил ход. Машина свернула в сторону и поехала по грунтовой дороге, огибая холмы и овраги. Быстро ехать здесь было нельзя.

Майор посмотрел на часы.

— До станции Панычи осталось только шесть километров,— сказал он, — но по такой дороге проедем не меньше десяти минут и будем там без четверти девять, то-есть через двенадцать минут после отправления поезда... Это ничего. Только бы успели снять Коломийцева с поезда.

Опасения Рожкова не оправдались. Когда мы, выскочив из машины, вбежали в дежурную комнату, навстречу нам поднялся корреспондент. Вид у него был удивленный и рассерженный.

— Простите, майор, — обратился он к Рожкову,— мне сказали, что я задержан по вашему распоряжению. Это верно?

— Верно.

— Но позвольте... Я не вижу причин! И, наконец, я опаздываю. Вам известно, что я приглашен на торжество, а следующий поезд будет только завтра?

— Вас никто не приглашал.

— Как — не приглашал? Я получил телеграмму!

— Она подложная.

— Подложная? Почему вы так думаете?

— Горисполком не посылал вам ее. Я снял вас с поезда потому, что вашей жизни угрожает опасность.

— Какая опасность? Что вы говорите!

— Самая настоящая. Вы стали поперек дороги крупной злодейской организации. Они решили убрать вас и заманили в ловушку.

Коломийцев растерялся от неожиданности и не сразу нашелся что сказать.

— Убрать, говорите вы? То-есть убить?.. Как же так? За что? Я... я вам очень благодарен, майор!

— Это мой долг. Но я хочу вас просить о некотором содействии.

— Я могу быть вам полезен?

— И даже очень.

— Тогда располагайте мной. Пожалуйста!

— Я в вас не сомневался. Хотя должен предупредить, что дело рискованное, и если вы боитесь, то я настаивать не буду. Вас тогда под охраной отправят обратно в город, где вы будете в полной безопасности.

Корреспондент колебался не более секунды:

— Что ж из того, что рискованное. Я всю войну провел на фронте. Не струшу.

— Словом, вы согласны?

— Согласен.

Майор крепко пожал ему руку. — Едемте, — сказал он. — Время не ждет. И вот мы снова, теперь уже вчетвером, несемся в машине.

Рожков смотрит на часы:

— Пять минут десятого. До автострады проедем минут десять. Оттуда до Белых камней останется еще тридцать два километра, но мы сможем развить большую скорость и пролететь их минут в двадцать. Значит, на станции будем без двадцати пяти десять. По расписанию поезд приходит в девять двадцать семь. Итак, мы запаздываем. Надо торопиться... От станции Белые камни до самой пристани еще пять километров по шоссе. Там регулярно ходят автобусы. Вы, товарищ Коломийцев, пойдете первым и постараетесь занять в автобусе переднее место. Сергей Михайлович пойдет за вами и сядет позади вас. Лейтенант Хрулев будет следовать за автобусом на нашей машине. Я, смотря по обстоятельствам, буду или с вами, или с ним. Все мы между собой незнакомы. Вот каков мой план действий. Но помните, — обратился он к Коломийцеву, — будьте осторожны, от нас не отделяйтесь и не показывайте виду, что знаете их намерения.

Когда мы выехали на магистраль, было уже совсем темно. Машина понеслась с предельной скоростью. Ничего подобного я не испытывал в жизни. Казалось, мы не катимся по дороге на колесах, а летим на каком-то фантастическом снаряде или ракете. Только тогда, когда при неровностях дороги нас с силой подбрасывало вверх, эта иллюзия рассеивалась. Ветер дул в грудь и пронизывал насквозь с такой силой, будто на тело была надета одна только рубашка. Рожков то и дело глядел на часы, освещая их карманным фонариком, и торопил шофера. Сирена ревела без перерыва.

Встречные машины, возы и пешеходы робко жались по краям дороги. Внезапно появляясь в лучах наших фар, они исчезали почти в то же мгновение. Обгоняемые повозки словно застывали на месте и не двигались. Я никогда не забуду этой дикой ночной гонки.

Наконец далеко впереди замелькали белые, зеленые и красные огоньки станции. Потом справа в темноте обрисовалось железнодорожное полотно с рядом телеграфных столбов. Еще две или три минуты — и мы мчимся мимо светофоров, стрелок, будок, шипящих паровозов и подъезжаем к станции почти одновременно с пассажирским поездом. Машина сразу останавливается. Мы соскакиваем, и она тотчас исчезает в темноте, увозя лейтенанта Хрулева. Ему придется сделать крюк и объехать кругом станции через переезд, чтобы встретить нас у выхода из вокзала.

— Скорее! — торопит Рожков. — Нам необходимо попасть в общий поток пассажиров.

Майор ведет нас какими-то задворками, через калитку, по запасным путям. Мы перебираемся через натянутую на столбиках проволоку, лезем под вагонами, мимо маневрирующих составов, рискуя попасть под паровоз, и, подсаживая друг друга, взбираемся на платформу. Пассажиры еще не покинули перрона. Идем, как условлено: впереди Коломийцев, потом я, сзади майор.

...Все произошло не так, как мы предполагали. Автобуса у вокзала не оказалось: он испортился, и ехать в город было не на чем. Между тем наступила ночь, и стал накрапывать дождик. Пассажиры толпились в зале и на крыльце, бранились, жаловались, торговались с извозчиками. Нашей машины еще не было.

Как только высокая фигура Коломийцева появилась у выхода, к нему подошел пожилой мужчина невысокого роста с бледным выбритым лицом и, вежливо поклонившись, сказал:

— Товарищ Коломийцев, если не ошибаюсь? Очень приятно! Я из горисполкома. За вами прислали машину. Пожалуйста!..

Корреспондент растерялся. Отказаться не было основания, ехать одному — значило подвергнуть себя крайней опасности. Он стоял, не зная, на что решиться. Я понял, что должен действовать немедленно и смело.

— Простите, — обратился я к нему, — за вами, я слышал, прислали машину. Будьте любезны, подвезите меня. Я из Киева и очень спешу в горсовет... Прошу вас!

В тот же момент я почувствовал, что кто-то осторожно тянет меня сзади за рукав и вкладывает мне в руку холодный металлический предмет, в котором я ощупью узнаю пистолет. Оружие передал майор. Я принял его как знак доверия и тотчас же сунул в карман пальто.

Коломийцев обрадовался моим словам:

— Пожалуйста! Буду очень обязан, — ответил он.

Теперь растерялся незнакомец. Он хотел было возражать, пробормотал, что, мол, машина небольшая и что «посторонним не разрешается», но Коломийцев его не слушал и усадил меня рядом с собой. Незнакомец не стал спорить, только долго и пристально рассматривал меня, точно стараясь разгадать, случайным ли было мое выступление. Потом он сел рядом с шофером, и мы покатили. Краем глаза я успел заметить, что наша машина с Хрулевым все еще не прибыла.

Кругом царила непроглядная тьма. Слабые фары едва освещали десяток метров впереди. Дорога шла по ровному месту. Огни станции постепенно меркли, сближаясь между собой и превращаясь в матовое пятно. Потом исчезло и оно за буграми и кустарником. Скоро машина круто повернула в сторону, поехала в гору и затряслась на ухабах скверной лесной дороги. Мотор завыл на малых скоростях. По обеим сторонам стеной стал лес, темный и неприветливый.

«Это не к добру, — подумал я. — Похоже, что нас хотят затащить в такую глушь, куда и ворон костей не заносил». Гляжу через заднее оконце в надежде увидеть огни догоняющей машины, но через мокрое стекло не видно ни одной светлой точки.

Прошло еще несколько тревожных минут. Незнакомец сидел неподвижно и через открытое оконце вглядывался в темноту. Я следил за каждым его движением. Вдруг он откинулся на спинку и мельком взглянул на нас. В ту же минуту мотор застучал, закашлял и перестал работать. Машина стала. Свет погас. Шофер выругался, вылез наружу, засветил огарок, поднял капот мотора и стал там возиться.

— В чем дело? — спросил незнакомец и тоже вылез.

Остановка, конечно, была умышленная, в нужном месте. Очевидно, наступал решительный момент и следовало ждать нападения. Но я был вооружен и чувствовал себя готовым встретить любую опасность. Мы с Коломийцевым тоже выбрались из машины и отошли в сторону. Шофер заявил:

— Цилиндр не работает. Испортился... Я говорил, что троих не потащит. Одного бы еще можно было. Ах ты, беда какая!

— Зачем же вы брались везти? — начал распекать его незнакомец. — Что же мы будем делать здесь ночью с неисправной машиной?

— Исправная была. В нее не влезешь. И не доехали-то всего чуть-чуть... километра два, не больше. А через лесок, по тропинке, и километра до пристани не будет, право слово.

— Может быть, почините?

— Нет, какое там! В этакой темноте не починишь. Троих не потащит, — заявил он решительно. — Дорога очень тяжелая. Одного еще можно было бы.

— Что же поделаешь? Придется пешком идти, — вздохнул незнакомец. — Очень извиняюсь, — обратился он к Коломийцеву. —Такое безобразие!.. А тут и в самом деле недалеко. Тропинка известная. С фонарем живо доберемся.

Он говорил совершенно естественным тоном, но шофер был плохим актером, и в голосе его звучали фальшивые нотки. Все было ясно.

— Подождем лучше, — ответил корреспондент, — может быть, догонит какая-нибудь машина.

— Какое там догонит! — вмешался шофер. — По этой дороге и возы-то не ездят, не то что автомобили.

— Зачем же вы поехали? — задал я вопрос.

— Здесь короче будет.

— Ой ли?

Шофер осекся. Незнакомец подошел ко мне. В полутьме я разглядел его бледное, злое лицо и глаза, полные страха и подозрения. Я быстро вытащил пистолет из кармана и скрыл его в рукаве пальто. Он отошел. Наступило тягостное молчание...

— Чего же мы ждем? — опять начал незнакомец, уже не так уверенно. — Идемте. А вас, — обратился он ко мне, — машина как-нибудь дотащит.

— Мы останемся здесь, — твердо заявил Коломийцев. Незнакомец остановился, потом сделал едва заметное движение, только немного переменил позу: выпрямился и подался вперед. «Сейчас будет стрелять», — пронеслось у меня в голове. Я открыл предохранитель пистолета и отступил за кузов машины. Опять неловкое молчание. Слышно было только, как шумит ветер верхушками деревьев да стучат по листьям редкие капли дождя. Но нападения не произошло. Незнакомец вдруг засуетился и сказал странным, плаксивым голосом, в котором больше всего звучали нотки страха:

— Как вам будет угодно, конечно... Товарищ шофер, попробуйте исправить машину.

«Он испугался, — подумал я. — Или, может быть, тут еще какой-нибудь подвох... Надо быть осторожным».

Он в самом деле испугался, только не нас. Я заметил, что верхушки деревьев вдруг осветились слабым светом. Он стал усиливаться понемногу, сползать вниз, пятнами забегал по стволам, траве, песку. Послышался гул мотора, и на дороге появилась наша машина, заливая все впереди себя потоками лучей. Она остановилась, и я услышал грозный и вместе с тем встревоженный голос Андрея Матвеевича:

— Что случилось?

Я так обрадовался, что готов был броситься на шею своему избавителю. Коломийцев оказался более выдержанным.

— Автомобиль испортился, — заявил он, — и нам предлагают идти пешком через лес.

Рожков подошел к шоферу и схватил его за плечо:

— Куда ведет эта дорога?

— На старую каменоломню, — ответил тот довольно дерзко.

— Так зачем же ты по ней поехал? Ну? Отвечай сейчас же!

— Куда приказали, туда и поехал. А мне что?

— Кто приказал? Кто?..

— Кто нанял, тот и приказал. Он вот...

Шофер стал искать глазами незнакомца, но тот исчез. Осмотрели ближайший кустарник, канавы и дорогу — его нигде не было. Очевидно, раньше других заметив огни фар, он успел скрыться в лесу.

Машина наша стала бесполезной. Майор понял это.

— Лейтенант Хрулев, — приказал он, — доставьте этого молодчика на пристань и сдайте его от моего имени уполномоченному. Товарищ Коломийцев, вы поедете с ними. Попросите начальника милиции приютить вас на время. Там вы будете в безопасности.

...Засветив карманные фонарики, мы стали шарить по кустам, стараясь отыскать тропинку.

— Она обязательно должна быть здесь, поблизости — утверждал майор.

Но прошло более получаса, прежде чем мы на нее набрели. Тропинка тянулась вдоль дороги, шагах в ста от нее, постепенно отдаляясь вправо. Она сильно заросла травой и покрылась слоем прошлогодней листвы. Здесь, видимо, редко ступала нога человека. Деревья обступали ее со всех сторон. Их кроны повисали, как кровля, защищая тропинку от дождя, и Рожков напрасно искал на ней следы. Он сказал:

— И все-таки наш молодчик, выдававший себя за представителя горисполкома, непременно должен воспользоваться этой тропой. Бежать в такой тьме напрямик через лес немыслимо. Мы пойдем вслед за ним. Но надо быть осмотрительными. Их здесь, может быть, целая шайка, готовая на все, а нас только двое. Светите короткими вспышками и исключительно вниз, перед своими ногами, и ни в коем случае не вперед, в стороны или вверх. Идите тихо и прислушивайтесь, да держите оружие наготове. Я пойду вперед, а вы не отставайте.

И вот мы пошли. Кругом ничего не видно. Только подняв голову вверх, можно было различить темное кружево листвы, раскачиваемое ветром. Лишь в те мгновения, когда вспыхивал свет фонарика, освещая густую траву, стволы и нависшие ветви деревьев, я видел напряженную фигуру шефа в нескольких шагах впереди. Лес шумел то вдали, еле слышно, то над самой головой. И тогда под порывом ветра верхушки деревьев раскачивались из стороны в сторону, стволы скрипели и жалобно стонали, и сверху сыпались листья. От холода и нервного напряжения я дрожал, как в ознобе.

Так шли мы очень медленно и очень долго. Странное чувство постепенно овладело мной. Страх исчез, но мне стало чудиться, что окружающее нереально, что все происходит не в действительности, а во сне или в бреду. Мысли мои оторвались от происходящего и блуждали в воспоминаниях далекого детства. Я не думал ни про незнакомца, ни про опасность, ни про майора, хотя в точности следовал его указаниям. Очнулся я, когда буквально наткнулся на его спину.

Лес поредел, отчего кругом посветлело. Слева виднелся невысокий каменистый холм, поросший мелколесьем, справа — овраг, заваленный валунами. Тропинка круто сворачивала туда и терялась среди кустов и камней.

— Опасное место, — прошептал я.

— Да. Удобное для засады. Только я не про то... Здесь огонек как будто виднеется. Смотрите, Сережа. Вон там, наверху...

Я стал вглядываться. И точно: в темноте среди веток и стволов слабо мерцало светлое пятнышко. Оно то заслонялось, то вновь открывалось колеблющимися деревьями.

— Надо узнать, что там такое, — сказал майор.

Мы долго прислушивались, по ничего, кроме шума ветра да скрипа стволов, не услышали. Тогда мы пошли вверх по косогору на огонек.

Свет исходил из оконца маленького домика. Стены его, кое-как сложенные из дикого камня, полуразвалившаяся черепичная крыша, поросшая травой, и остатки плетня отчетливо обрисовывались на фоне леса.

— Обойдите слева, — шепнул майор, — а я обойду справа. Да осторожнее... Не показывайтесь в освещенной полосе.

Тихонько пробираясь от куста к кусту и от дерева к дереву, я приближался по спирали к домику. Недалеко от него, на маленькой полянке, я наткнулся на кучу земли. Рядом чернела свежевырытая яма длиной метра в два. Что это могло быть? Траншея ли, начатая постройкой, или волчья яма, или же место выкопанного клада, или, наконец, заготовленная могила? И пустая ли она? Я подполз к ее краю и стал бросать камешки. Яма была глубиной около метра и пустая. Это было слышно по звуку.

— Сережа, идите сюда! — сказал майор довольно громко.

Я подошел.

Он стоял возле открытой низенькой двери домика с фонариком в руке. В полутьме я увидел па его лице несвойственное ему возбуждение.

— Что там такое?

— Идите посмотрите сами.

Нагнувшись, я вошел в маленькие сенцы. Пустая кадка для воды и деревянный ковш — в одном углу, веник и лопата со следами свежей земли — в другом. На скамейке чугунок с вареной картошкой. Раскрытая дверь вела в горницу побольше. Я переступил порог. Маленькая керосиновая лампа с закопченным стеклом, стоящая на полочке, тускло освещала комнату. Посреди пола ничком лежало тело мужчины в серой суконной куртке, сапогах, без шапки, с широко раскинутыми руками я неестественно согнутой шеей. Вместо затылка зияла сплошная кровавая рана. Под головой на полу чернела большая лужа крови.

— Кто?.. Кто это?.. — воскликнул я.

Майор подошел, нагнулся и повернул тело. Я увидел зеленоватое, все испачканное лицо убитого, остекленелый взгляд открытых глаз и длинные усы.

— Галемба, — проговорил он. — Я так и думал! Убит наповал. Совсем недавно. Меньше часа тому назад.

В этом ужасно искаженном лице осталось мало человеческого, и все-таки оно было мне знакомо. Передо мной, несомненно, лежал тот самый человек, которого я видел ночью в лодочке, когда отважился плыть через реку на разведку.

— Андрей Матвеевич, я узнаю его! Это тот самый человек, который напал на меня ночью и потом плыл в лодочке вместе с Петей. Вы говорили, что он работал сторожем у парома.

— Разумеется! Теперь взгляните повнимательнее. В профиль. Закройте ему подбородок тряпкой. Ну?

Я посмотрел на лицо убитого сбоку и изумился. Он чрезвычайно походил на того самого человека, который выгнал нас с фашистского укрепления, сказав, что оно минировано. Только теперь он был без бороды. Какое странное стечение обстоятельств!

— Кажется, я имел с ним столкновение у недостроенного укрепления. Он тогда прогнал нас. Как это странно!

— Вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что перед вами лежит продавец прорезиненного плаща, за которым мы безуспешно гонялись по дороге... Это старый плут и негодяй. Настоящее имя его Лизогуб. Потом я расскажу вам историю его темной судьбы. Очень жаль, что мы нашли его мертвым. Живым он был бы много полезнее.

— Кто же его убил?

— Свои, разумеется. Тот самый незнакомец, которого мы ищем.

— Но зачем же убивать своего сообщника?

— Он им стал больше не нужен, и они его убрали как опасного свидетеля... Ну,  нам больше нечего здесь делать. Надо спешить в город. Там, надеюсь, нас ждет сюрприз.

Я облегченно вздохнул, когда мы покинули домишко и вышли на свежий воздух. Происшествие подействовало на меня удручающе.

— Идемте скорее, — торопил майор, — теперь нечего бояться засады: убийца далеко отсюда и бежит без оглядки.

— Андрей Матвеевич, — не согласился я, — а мне думается, что он здесь, поблизости. Он ведь выкопал могилу и хотел зарыть труп, а мы помешали.

— О какой могиле вы говорите?

— Тут, совсем рядом, есть яма.

Я показал ему яму, на которую наткнулся в темноте. Он осмотрел ее при свете фонарика.

— Могила, точно. Вы не ошиблись, Сережа. Только вырыта она сравнительно давно, земля успела промокнуть от дождя. И копали ее в спокойной обстановке, а не второпях. И заступ, которым работали, мы с вами видели в сенях. Могила эта, Сережа, предназначалась не для Галембы, как вы подумали, а, несомненно, для нашего друга Коломийцева. И он лежал бы в ней, если бы не отозвался на мое приглашение... Теперь — в дорогу! Мешкать нечего.

Мы не стали возвращаться назад, а нашли другую, хорошо утоптанную тропинку и направились по ней. При свете фонариков двигались быстрее и без задержек. Тропинка скоро привела нас к заброшенной каменоломне, находящейся на вершине скалистого холма, господствующего над городом и рекой. Подошли к краю обрыва. Глубоко внизу, словно рассыпанный бисер, искрились огоньки города. Можно было различить параллели улиц, квадраты площадей и извилистый контур набережной.

Ярко освещенная пристань и пароход, стоящий около нее, были ясно видны. Их огни отражались в воде. А дальше в обе стороны реки в тумане мерцали зеленые и красные огни сигнальных фонарей, указывающих фарватер. Но любоваться было некогда. Цепляясь за кусты и помогая друг другу, мы стали спускаться прямо по крутизне.

Через полчаса мы, усталые, голодные и перепачканные, входили в город. Прошли мимо только что открытого элеватора, украшенного плакатами и флагами, мимо складов, заборов, магазинов и подошли к ярко освещенному клубу. Рожков поглядел на часы.

— Без десяти одиннадцать, — улыбнулся он.  — Мы еще успеем попасть на концертное отделение. Зайдемте?

— Зачем? — изумился я.

— Да так... Может быть, что-нибудь интересное будет.

— Андрей Матвеевич, — запротестовал я, — право же, мне не до концерта. Устал, небритый, костюм неподходящий. Да и вам надо было бы отдохнуть.

— Ничего, идемте. Вы не пожалеете, уверяю вас. Мы вошли в клуб. К моему изумлению, в гардеробе нас дожидался лейтенант Хрулев. Увидя нас, он поднялся со стула и шепотом доложил:

— Товарищ майор, он здесь, сидит в первом ряду.

— Наблюдение установлено?

— Стерегут у всех выходов.

— Концерт скоро кончится?

— Кончается. Последние номера.

— Хорошо. Проводите нас в кабинет директора и поезжайте. Привезите поскорее сюда того... другого.

В кабинете никого не было. Мы сняли верхнюю одежду, почистились и привели себя в порядок, насколько это было возможно. Я сгорал от любопытства, но ни о чем не спрашивал. Рожков начал сам:

— Сейчас, Сережа, вы будете свидетелем очной ставки корреспондента Коломийцева с его двойником.

— Как? Он здесь? На концерте?..

— Здесь.

— Но зачем? Ведь глупо же так рисковать!

— Напротив, вполне разумно. Настоящий Коломийцев, наверное, дома сказал, что получил приглашение из Белых камней и едет туда. Если бы он не вернулся, прежде всего обратили бы внимание на этот город и начали бы здесь наводить справки. Это вполне естественно. Тогда отсюда сообщили бы, что-де такой корреспондент приезжал, жил в гостинице, присутствовал на всех торжествах и благополучно отбыл при многочисленных свидетелях. Всякое подозрение с этого района было бы снято, а труп несчастного корреспондента принялись бы искать в другом месте.

— Какое хитрое и рискованное дело!

— Как вам сказать? Риска для них никакого не было и особенной хитрости тоже. Но наглость и самоуверенность действительно громадные. Как они были уверены в успехе своего преступного замысла! Заметьте, Сережа: самозванец появился на торжестве раньше, чем настоящий был убит. И могила была вырыта загодя.

...Приехали Коломийцев и Хрулев. Корреспондента посадили около стола на кресло, спиной к двери. Мы с майором сели по обеим сторонам его, но к двери лицом. Хрулев стал возле входа у стены. Лжекорреспондента должен был привести директор к себе в кабинет якобы для переговоров. Послышались шаги, дверь открылась, и в комнату вошел директор и с ним высокий, статный брюнет, в котором я тотчас же узнал того человека, с которым разговаривал в гостинице в первый день приезда. Он остановился, изумленный присутствием посторонних. Коломийцев медленно обернулся к нему. Бледное лицо самозванца совсем позеленело. Он невольно попятился и глазами, полными ужаса, глядел на своего двойника.

Майор не спускал с него глаз.

— Позвольте вам представить корреспондента Петра Николаевича Коломийцева из Киева, — медленно проговорил он.

Но самозванец уже оправился:

— Здесь какое-то недоразумение... Очевидная путаница, — сказал он, обращаясь к директору и пожимая плечами, между тем как глаза его невольно искали дверь. В дверях уже стоял Хрулев, держа руку с пистолетом за спиной. — Или, может быть, неумная шутка?.. Коломийцев — это я. Меня здесь все знают. Вот и товарищ директор может подтвердить. Наконец, у меня есть документы!

Рожков знаком предложил директору удалиться.

— Оставьте ваши документы при себе, — сухо сказал он. —Мы знаем, что они отлично сделаны. Даже номера и даты точно такие же, как на подлинниках. Только фотографии различны.

— Забавно! Кто же я тогда, по-вашему?

Он сказал это вызывающим тоном, но голос его сорвался, и спазма сдавила горло.

— Кто вы? Хотите, чтобы я вас назвал? Пожалуйста! По метрике вы Григорий Шидловскнй, по прозвищу «Бедуин», предатель своих товарищей — членов организации ЮРП. По прошлой профессии — агент гестапо, а по настоящей — шпион. Вот кто вы по-нашему!

Шидловский опустился в кресло и судорожными движениями стал теребить воротник рубашки. Но он еще не хотел сдаваться.

— Все это ваша выдумка! — прохрипел он. — Вы ничего не сможете доказать.

Майор поднялся с кресла.

— Довольно кривляться! — сказал он. — Вы прекрасно понимаете, что доказать это очень просто. Но об этом мы поговорим в другом месте... Лейтенант Хрулев, обыщите его и уведите. Здесь оставаться больше не следует.

Хрулев быстро обыскал Шидловского, извлек бумажник, записную книжку, авторучку, футляр для очков, документы и хорошо нам известную золотисто-желтую расческу в форме рыбки.

Майор забрал книжку, документы и деньги, а остальное, в том числе и расческу, вернул собственнику. Шидловского увели. С ним уехали майор и Хрулев, а мы с Коломийцевым пошли ночевать в гостиницу.

Утомленный и взволнованный происшествиями дня, я заснул только под утро. Спать пришлось недолго. В семь часов меня разбудил майор. Вид у него был огорченный и измученный. Наверное, он и вовсе не спал в эту ночь.

— Шидловский — хитрая бестия, — сказал он мне.— Он сознался только в самозванстве, во всем остальном упорно отпирается. Говорит, что пользовался именем известного корреспондента для мелкого мошенничества и шантажа в захолустье. Документы будто бы подделал сам, рану — тоже. Врет, конечно. Свое участие в работе юных разведчиков отрицает категорически. Интересно, как он объяснит, откуда взял расческу?.. Шофер тоже отпирается. Говорит, что ехал, куда ему приказали, а кто его нанял, не знает. Тоже врет. Отправил обоих с Хрулевым к нам в город... Вставайте, Сережа: надо будет еще пошарить в лесу.

В этот и следующий дни мы с помощью местных работников милиции прочесали весь лес, осмотрели каменоломню, овраги, тропинки и дороги и побывали в злополучном домике, где застали следователя. Он показал нам стреляную гильзу от крупнокалиберного пистолета, которую нашел в сенях на полу.

— Выстрел отменный, — сказал майор, рассматривая ее. — Он сделан из того же пистолета, из которого стреляли в вас, Сережа. Мы нашли несколько таких гильз на песчаном берегу, с которого вы прыгнули в реку. Вам тогда повезло.

Поиски не дали никаких результатов. Не было обнаружено ничего, что бы указывало на личность незнакомца, который вез нас с Коломийцевым. Его никто не видел ни на вокзале, ни на пристани, ни на дорогах. Он как сквозь землю провалился.

Майор был огорчен этой неудачей. Он отпустил меня домой, и я уехал в тот же вечер. Сам он хотел остаться на пристани Белые камни еще некоторое время.

Прежде чем приступить к описанию тех событий, которые составляют содержание последних глав этой повести, я хочу рассказать, что произошло в городе в наше отсутствие, то-есть в то время, когда я, Рожков и Хрулев были в Белых камнях.

Читатель помнит, что, неожиданно уезжая из города, майор просил Краевского принять участие в какой-то операции «УН». Чтобы все дальнейшее было понятным, я сейчас разъясню, в чем состояла эта операция. Буквами «УН» была условно обозначена фраза: «Уличение Ничипоренко». Что этот человек несомненно был членом шпионской организации и приезжал на лодке для того, чтобы взять радиомаяк, — в этом мы все ни на секунду не сомневались. Но никаких улик против него собрать не удалось. Тогда прибегли к хитрости. Благодаря счастливому стечению обстоятельств Ничипоренко не видел Краевского, когда тот возвращался с радиомаяком, и не мог знать, что прибор этот найден. Рожков, сразу поняв, что имеет дело с опытным негодяем, не предъявил ему на допросе эту находку и ни одним словом о ней не обмолвился. У Ничипоренко создалось убеждение, что радиомаяк не нашли. Оно еще более окрепло, когда ему вернули сеть для раков. Радиомаяк поставили на то самое место, где его нашли, чтобы он служил приманкой. Шпионское донесение, само собой разумеется, заменили пустой бумагой. Сам радиоприбор переделали так, чтобы вместо редких сигналов, посылаемых в эфир четыре раза в минуту, он испускал частые гудки наподобие телефонных сигналов «занято». Находясь в воде, он молчал, а начинал работать только с того момента, как его извлекали из воды. Это было достигнуто очень простым приспособлением. Внутрь латунной трубки рядом с аккумулятором была впаяна небольшая трубочка с несколькими отверстиями, выведенными наружу. Внутри трубочки поместили маленькую металлическую коробочку, служащую поплавком. Когда радиомаяк находился в воде, она наполняла трубочку, и коробочка свободно плавала в верхней ее части. Но стоило только вытащить его из реки, вода вытекала из трубочки, поплавок падал на ее дно и замыкал контакт электрической сети, отчего передатчик начинал работать, посылал сигналы. Длину волны изменили, чтобы Ничипоренко не мог поймать сигнал своим приемником и догадаться об обмане. Ведь он в свое время радиомаяк выключил. Эту остроумную конструкцию придумал, осуществил и проверил капитан Лаптев в какие-нибудь два дня.

На другой день после нашего отъезда в Белые камни Краевскому пришлось самому поставить радиомаяк на прежнее место, потому что никому другому оно не было известно.

За радиомаяком установили непрерывное наблюдение.

Трудно было предположить, что Ничипоренко рискнет днем отправиться за маяком, но можно было ожидать, что он захочет произвести разведку, чтобы убедиться, остался ли радиомаяк, на месте, все ли благополучно и нет ли какой опасности. Поэтому днем наблюдали за радиомаяком с большого расстояния в сильный бинокль из хорошо скрытого наблюдательного пункта. На всякий случай в укромном месте стояла моторная лодка. Между ней и наблюдательным пунктом была организована радиосвязь. Ночью устроили засаду. Двое дежурили в камышах на лодочках, тщательно укрытых и замаскированных. Двое других дежурили на суше по обоим берегам реки.

Дежурные имели радиопеленгаторные приемники.

Как только основные приготовления закончились, Ничипоренко был отпущен на все четыре стороны. Нельзя было сомневаться, что он постарается вновь овладеть радиомаяком, и притом не мешкая, чтобы как можно скорее избавиться от важной улики, которую в любую минуту кто-нибудь мог случайно обнаружить. Вечером того же дня, когда Ничипоренко был выпущен на свободу, из соседнего города приехали приглашенные майором Рожковым в помощь капитан Зарубин и сержант Ничкин.

Первая ночь прошла спокойно. Следующий день был ясный и солнечный. Краевский вместе с радистом Степановым с утра и до ночи провел на наблюдательном пункте, не выпуская радиомаяка из поля зрения. Еще несколько наблюдателей под видом охотников, рыболовов и просто прогуливающихся осматривали окрестности и в особенности места, откуда радиомаяк можно было видеть в бинокль.

Наблюдения ничего не дали.

И все-таки, как выяснилось впоследствии, Ничипоренко сумел побывать в этом месте и проверить, цел ли маяк. В то время как его искали в отдалении с биноклем в руках, он проехал на возу с сеном вместе со знакомым колхозником по самому берегу реки.

Наступила вторая ночь. Дежурства были распределены так:

Пост № 1 — лейтенант Хрулев, вернувшийся к этому времени из Белых камней. В лодке, в камышах, от радиомаяка метрах в пятидесяти ниже по течению реки.

Пост № 2 — лейтенант Анисимов. В лодке, в камышах, от маяка метрах в ста выше по течению реки.

Пост № 3 — капитан Зарубин. В кустарнике, на левом берегу реки. Этот пост был наиболее важным, потому что маяк находился много ближе к этому берегу, чем к противоположному.

И пост № 4 — сержант Ничкин. На правом берегу.

Всем дежурным было указано соблюдать тишину, присматриваться и прислушиваться, рамки пеленгаторных приемников направить на маяк, надеть наушник только на одно ухо, чтобы другим можно было прислушиваться к окружающему и время от времени поворачивать рамку во все стороны.

Краевский, просидевший весь день на наблюдательном пункте, остался там ночевать. Он не надеялся принять непосредственное участие в слежке за Ничипоренко, потому что наблюдательный пункт отстоял от радиомаяка почти на целых полкилометра, но и не хотел оставаться совсем безучастным к этому делу. К тому же машину свою он отослал домой, опасаясь огласки, а идти ночевать в совхоз «Новый путь», где его все знали, он не хотел по той же причине.

Вместе с ним остался ночевать радист Степанов.

К ночи погода изменилась. Ветер пригнал мрачные тучи, которые заволокли все небо. Начал накрапывать мелкий, похожий на пыль дождик. Серая туманная мгла опустилась на реку. Деревья, кусты, островки, очертания берегов приняли неясные, расплывчатые формы и, словно прикрытые тюлевым занавесом, слились с общим серо-зеленым фоном. Наблюдательный пункт был выкопан у самого края обрыва в виде земляночки и прикрыт дерном. Оставалась только неширокая щель спереди. Дождь и ветер туда не проникали. Сидя у щели, Краевский мог только прислушиваться, но ничего, кроме шума леса да монотонного стука дизеля совхозной электростанции, временами доносимого ветром, не слышал. «Самая подходящая пора для воровских операций, — подумал он. — За два шага ничего не разберешь. Каково-то тем, кто сидит в лодках, среди сырости, под дождем?» — И Краевский невольно поежился.

Степанов поставил сковородку на таганок, сложил костерок из плиточек сухого спирта, зажег его и стал готовить яичницу. После яичницы пили чай с печеньем и курили: Краевский — трубку, а Степанов — папиросу. В земляночке потеплело. Согревшись, Краевский присел на ящик радиоаппарата, вытянул больную ногу, прислонился к земляной стенке и задремал. Усталость брала свое. Он почти не спал прошлую ночь, весь день не выпускал бинокля из рук и теперь еле стоял на ногах.

Был уже первый час ночи. Степанов настроил приемник радиостанции на волну маяка, надел наушники и тоже присел вздремнуть. Ветер как будто утих, но туман заволакивал все кругом. Проникал он и в земляночку. Опять стало холодно и сыро. Началась безнадежно длинная осенняя ночь.

Вдруг Степанов вскочил на ноги с такой поспешностью, что спросонья ударился о подпорку потолка.

— Сигнал! Товарищ Краевский, сигнал! Сигнал! — начал он теребить Артемия Ивановича.

Но тот был уже на ногах. Звуки были так сильны, что слышались за метр от наушников.

Краевский вылез из землянки, но тщетно пытался что-нибудь различить в окружающей мгле. Ни огонька, ни темного движущегося силуэта ни на воде, ни на суше... Прислушался и не услышал ни одного подозрительного звука — ни плеска весел, ни шума шагов. Так прошло минут десять. Сигналы не прекращались. Наконец он не вытерпел.

— Товарищ Степанов, оставайтесь здесь и слушайте сигналы, а я пойду посмотрю, что там делается, — сказал он и, положив в карман фонарик, пошел по тропинке вдоль берега и скоро исчез в туманной тьме.

Когда стало темнеть, лейтенант Хрулев заплыл в указанную ему заросль и тщательно замаскировал свою небольшую лодочку камышом и осокой. С этого места был хорошо виден радиомаяк, покачивающийся на воде у края камышовой заросли. Хрулев навел на него рамку пеленгаторного приемника, уселся поудобнее на скамеечке, укутался потеплее в пальто, положил перед собой весло, фонарик и пистолет и приготовился к длительному ожиданию.

Скоро сумрак обступил его со всех сторон. Лес, песчаные обрывы берегов, протоки, окруженные камышом, — все подернулось дымкой тумана и растворилось в темноте. Время тянулось страшно медленно. Светящиеся стрелки часов еле-еле ползли по циферблату. Энергичная натура лейтенанта плохо мирилась с этим вынужденным бездействием. С каким наслаждением прокатился бы он по реке, оглядел каждый уголок, проверил бы каждое озерко! Но оставить свой пост он не смел. От неудобной позы ноги затекли и заболела спина. Пальто отсырело и отяжелело. Фуражка промокла насквозь, и холодные капли воды поползли по голове. Съежившись в комочек, он дрожал от холода.

Сигнал, прозвучавший в трубке наушника, застал Хрулева врасплох. Он чуть не вывалился из лодки. Пеленгатор сразу же указал, что источник радиоволн, иными словами — Ничипоренко с маяком, находится справа и несколько впереди. Хрулев в один миг проволок лодку через камыши, вымочив ноги по самые колени, и несколькими ударами весла выбрался на глубокую воду. Быстро достигнув берега, он много раз проплыл вдоль него взад и вперед, осмотрел каждый уголок, надеясь настигнуть лодку врага, но никого не встретил. Сигналы между тем стали приходить как будто бы сверху по течению реки.

«Экий черт, — подумал Хрулев, — как быстро сумел улепетнуть!» Он направил лодку против течения и сейчас же убедился, что выбрал правильный путь: сигналы шли прямо по ходу лодки. Но как ни напрягал он силы, впереди была все та же темная пустота, туман и камыш.

«Неужели уйдет? — думал он в тревоге. — Ах ты, дьявол! Хоть и стар, а веслом владеет отлично, и челнок у него превосходный».

Лейтенант, удваивая усилия, мчался вперед, лавируя между отмелями, камышом и корягами.

Но вот из темноты выросла стена крутого берега. Хрулев с изумлением услышал, что в его ушах по-прежнему звучит прерывистый звук сигнала. Что это значит? Неужели Ничипоренко бросил лодку и пошел по земле со своим трофеем? Но у берега никаких следов челнока не было. Хрулев привязал свою лодку к кусту и выбрался на сушу. Перед ним было обширное убранное поле. Вдали мелькали огни деревушки. Проверив направление, Хрулев пошел прямо через поле. Идти было трудно. То и дело он спотыкался о камни, о норки сусликов, ноги вязли в мягкой земле, грязь налипала на сапоги, от чего они стали тяжелыми, будто были сделаны из железа. Так шел он, пока не вышел на знакомую тропинку. Она вела прямо к тому поселку, на краю которого в жалкой избушке жил бакенщик Ничипоренко. Сигналы к этому времени прекратились. Хрулев перестал что-либо понимать и решил идти прямо к дому Ничипоренко, полагая, что тот уже вернулся домой и развинтил радиомаяк.

Домишко стоял на холмике, над самой рекой. Возле него высилась мачта, на которую поднимали сигналы о состоянии фарватера реки. Ни забора, ни сарая, ни деревца. Крыша прохудилась, печная труба развалилась. Хрулев хорошо знал эту лачугу, потому что производил в ней обыск. Он обошел ее со всех сторон. Никакого признака присутствия человека. Света нет. Дверь на замке. Окна заперты. Лейтенант спрятался в овражке и твердо решил дожидаться хозяина.

Лейтенант Анисимов сидел в лодке несколько выше по течению реки от радиомаяка, также в камышах. Он предусмотрительно захватил брезентовое пальто и потому не сильно страдал от дождя и сырости. Услышав сигналы, которые были резкими и громкими, он подумал, что Ничипоренко овладел радиомаяком, быстро выплыл на озерко, где был маяк, и, не опасаясь светить фонариком, тщательно осмотрел его. Но никого не нашел. Тогда, убедившись, что сигналы поступают теперь с правого берега, он, но теряя времени, направил лодку туда. Но и у берега тоже никого не нашел.

Капитан Зарубин прятался за деревом против радиомаяка и неподалеку от него. Сигналы зазвучали сразу очень громко, и он подумал, что Ничипоренко овладел маяком, извлек его из воды и плывет прямо к берегу. Он даже несколько раз замечал лодку, шныряющую в темноте у берега, слышал плеск воды и ждал, что вот-вот она пристанет к берегу недалеко от его поста, но так ничего и не дождался. (На самом деле он видел лейтенанта Хрулева.) Капитан просидел на своем посту до самого утра без всякого результата.

Нечто подобное произошло и с сержантом Ничкиным, который дежурил у обрыва правого берега реки. Он долго не мог определить, откуда идут сигналы. Ему показалось, что источник их находится где-то недалеко в прибрежных камышах. Он спустился к воде и обшарил заросли, но ничего не нашел. Проверив снова направление сигналов, он убедился, что они теперь распространяются вдоль реки и что похититель, следовательно, плывет вверх по течению. Тогда сержант пошел за ним по берегу. Он проплутал всю ночь и вернулся к утру ни с чем.

Итак, ни один из четырех дежурных не задержал и даже не видел Ничипоренко. Как же это могло случиться? Что же произошло на самом деле в эту темную ночь? Впоследствии майор Рожков тщательно разобрал и обсудил эту операцию, составил карту местности, наметил размещение постов дежурных и приблизительные пути каждого из них.

Все ожидали, что Ничипоренко, много лет работающий бакенщиком, приплывет на своем прекрасном челноке, вытащит радиомаяк из воды, а тот тотчас же начнет посылать сигналы. Ожидания эти не оправдались. Ничипоренко подошел к реке пешком с левого берега, по лесной тропинке. Недалеко от поста № 3 он вошел в воду, хотя она была холодная как лед. Частью вброд, частью вплавь добрался до радиомаяка, захватил его и, не вылезая из воды, поплыл к правому берегу, огибая заросли камыша. Плыл он минут двадцать, причем конец тростинки маяка держал в зубах, так что трубка его все время оставалась под водой и передатчик бездействовал. У берега Ничипоренко сумел найти поставленную им вершу и наполнить корзину, которую он принес с собой, мелкой рыбой. Затем он выбрался на берег недалеко от поста № 4 и поднялся по косогору. Только тут передатчик пришел в действие, в эфир понеслись сигналы, и поднялась тревога. Ничего не подозревая, Ничипоренко лесной тропинкой вышел на дорогу и направился в сторону совхоза «Новый путь».

Радиопеленгаторные приемники, которыми были снабжены дежурные, предназначались для отыскания передающих станций на сравнительно большом пространстве. Рамки их одинаково хорошо принимали радиоволны, идущие как спереди, так и сзади. Дежурные радисты путались. Каждый считал, что источник сигналов находится перед ним, тогда как у Хрулева и Ничкина он был за спиной. Отправляясь вверх по течению реки, они думали, что гонятся за Ничипоренко, на самом деле удалялись от него. Только один Анисимов принял правильное направление, да и то с большим опозданием.

Все это, однако, стало ясным только впоследствии, когда Рожков в спокойной обстановке разобрал всю операцию.

Краевский шел по тропинке вдоль берега. Пройдя лесок, он остановился у самого края обрыва. Снизу, из темноты тянуло холодом и сыростью реки. Не сколько Краевский ни присматривался, ни воды, ни камыша он различить не мог. Только в одном месте чуть заметное светлое пятнышко то появлялось, то исчезало, чтобы вновь появиться и пропасть.

«Ищут, — подумал он, — это хорошо. Значит, общая тревога». Он с нетерпением ждал условленного сигнала — трех пистолетных выстрелов, означающих, что шпион схвачен. Но время шло, а все оставалось спокойным. Тут он услышал плеск воды и разглядел в темноте черную лодочку, шныряющую у самого берега. Снова блеснул луч фонаря.

«Наши», — подумал Краевский и спустился к воде.

— Эй, кто там? — тихо окликнул он.

— Это вы, Артемий Иванович? — отвечал голос Анисимова. — Ничипоренко, кажется, уже вылез сюда, на берег...

— Ну?.. Почему вы так думаете?

Вместо ответа Анисимов живо подвел лодку к берегу и выскочил на землю, захватив с собой радиоприемник.

— Сигналы вот так идут, — пояснил он, указывая рукой направление, перпендикулярное линии берега. — На воде и в камышах его нет, значит, он успел вылезти на землю.

Они поднялись наверх к лесу и еще раз проверили направление сигналов. Анисимов был прав — сигналы распространялись так, как он указал.

— Он может находиться как на этом берегу, так и на другом,—сказал Краевский. — Но там дежурит капитан Зарубин, он его должен задержать. Наше дело искать его здесь.

Они пошли напрямик через лес, как указывали сигналы, и очень скоро вышли на дорогу. Она вела на восток, прямо к совхозу «Новый путь». Лес скоро кончился. Впереди на громадном пространстве простирались совхозные виноградники. Еще дальше в темноте мерцали здесь и там светлые точки — это были здания самого совхоза. Недалеко от опушки можно было разглядеть небольшой домик, окруженный деревцами, где жил совхозный сторож. В окнах горел сеет: видимо, там не спали.

Краевский и Анисимов обошли домик кругом и сразу же убедились, что сигналы идут именно отсюда.

— Маяк там — это безусловно. Ничипоренко, будем надеяться, тоже там. Идемте! — сказал Краевский.

Они подошли к крыльцу и постучали. Послышались тяжелые шаги, застучала щеколда, и в дверях показался высокий старик. Он с удивлением посмотрел на непрошен ых гостей.

— Ничипоренко здесь? — спросил Анисимов.

— Ну здесь... А вам на што?

— Надо поговорить.

— Ну, поговорите.

Анисимов и Краевский вошли в избу и, быстро пройдя сени, открыли дверь в комнату. Там было светло. За большим столом сидел Ничипоренко в нижнем белье и чистил ножом рыбу. На полу стояла небольшая корзинка с крышкой, полная мелкой рыбы. Он узнал Анисимова, приподнялся и выронил нож.

— Ну-с, дорогой Трофим Иванович, — сказал тот не без иронии, — друзья, как говорится, встретились вновь.

Уху готовите?.. Ну, показывайте, где у вас спрятан радиопередатчик...

Ничипоренко молчал, словно набрал в рот воды. Краевский оглядел комнату. У одной стены топилась большая плита, над которой сушилось белье, рваная верхняя одежда и обувь. На плите грелся котел с водой. В другом углу стояли во множестве рыболовные снасти: удочки всех сортов и размеров, сачки, острога. Видимо, хозяин был любителем рыбной ловли.

Анисимов подошел к этому углу, протянул руку и вытащил радиомаяк. Теперь он был замаскирован под удочку: к верхушке тростинки была привязана леска с поплавком и крючком.

— Что это такое? — спросил Анисимов. Ничипоренко продолжал молчать.

— Это ваша удочка? — обратился Анисимов к старику-сторожу.

— Зачем моя?.. Его. Сейчас притащил.

— Вы сами видите, Ничипоренко, — продолжал Анисимов, — что ваша игра кончена. Одевайтесь и следуйте за нами! Какие здесь ваши вещи?

Но одеваться Ничипоренко было не во что — вся его одежда висела совершенно мокрая.

— Это вы где же вымокли?—продолжал допрашивать Анисимов.

Старик-сторож, удивленный всем происходящим, ответил за него:

— Так он же упал в воду, когда рыбу из верши доставал.

— И принес ее вам в подарок?

— Зачем в подарок? На яблоки сменял.

Лейтенант не стал тратить времени на разговоры. Он связался по телефону с городом и вызвал машину. Уже светало, когда Анисимов увез Ничипоренко, переодев его в сухую одежду. Он захватил также радиомаяк и все имущество арестованного — его платье, обувь и корзину. Корзина была та самая, которую видел Рожков у Ничипоренко в челноке, наполненную раками. При внимательном осмотре оказалось, что в ней был искусно скрыт пеленгаторный приемник, которым Ничипоренко пользовался для отыскания радиомаяка. Антенна была вделана в прутья ручки, все приборы размещались внутри толстого прута, служащего ободом дна. Телефонная трубка помещалась в деревянной втулочке, которой запиралась крышка, а провода в ней были вплетены в веревку, привязанную к этой втулочке.

Операция «УН» была закончена.

Мне удалось присутствовать на разборе этого дела у Рожкова. Он сам пригласил меня. Это было тотчас же по возвращении его из Белых камней. Присутствовал я также на первом допросе Ничипоренко. Об этом стоит рассказать.

Часовой ввел в комнату пожилого человека, неряшливо одетого, нечесаного, с усами и бородой, в которых блестела седина. Ему предложили стул и папиросы. Он сел на краешек, понуро опустив голову. Долго и молча курил.

— Ну-с, — сказал Рожков, прервав молчание, — назовите ваше имя.

— Что? — очнулся преступник.

— Ваше имя?

— Имя?.. Ничипоренко Трофим Иванович.

— Нет. Настоящее имя.

— Так я же и говорю — Ничипоренко.

— Значит, вы не меняли своей фамилии?

— Нет.

— Положим. Где и когда родились?

— Здесь, в селе Ольховцы, в девятьсот пятом году.

— Вам только сорок лет?.. Гм.. Расскажите, как вас завербовали в шпионы.

— Так разве я, товарищ майор, настоящий шпион? Разве такие настоящие шпионы-то бывают?.. Да я, если хотите знать, ни одного шпиона и в глаза не видел. Вот что!

— Так кто же вы тогда?

— Кто? Связной, вот кто!

— Это все равно. Рассказывайте.

Монотонным голосом, часто прерываемым сухим кашлем, запинаясь и повторяя одно и то же, Ничипоренко рассказал совсем неинтересную историю своей жизни.

Он был сыном мелкого торговца. Учился плохо и школы не кончил. Отец разорился во время первой мировой войны и умер. Трофим поступил в чужую лавку приказчиком, но за неспособность и пьянство его скоро выгнали.

Батрачил, бродяжничал, воровал, побывал и тюрьме и в конце концов устроился работать бакенщиком.

В те годы, когда фашисты стали усиленно готовить войну с Советским Союзом, его завербовали в шпионы. Пришел какой-то человек, посидел, покурил, посочувствовал и предложил стать германским шпионом за небольшое ежемесячное вознаграждение и обещание большого участка земли на Украине после ее завоевания. Ничипоренко согласился.

Через месяц его уже переправили из родной Польши в германский городок Митвейде, в шпионскую школу, а еще через полгода он вернулся на родину, на старую должность бакенщика, обогащенный необходимыми знаниями шпионского дела. Обязанности его были несложны: он брал спрятанные в определенных местах зашифрованные шпионские донесения и, не расшифровывая, передавал их по радио. Передатчик был вмонтирован в рейку для измерения глубины реки. Никого из других агентов он никогда не видел в глаза и не читал ни одно из донесений.

Во время минувшей войны он вместе с другими советскими гражданами эвакуировался в тыл, чтобы продолжать на больших прифронтовых реках свою шпионскую работу, но его направили на Каму, и деятельность его прервалась. Война принесла ему много огорчений: скопленный небольшой капитал, хранившийся в Германии, пропал, и вместе с ним исчезла надежда на спокойную старость. Он снова очутился в своей лачуге, без денег, без имущества, без хозяина... Впрочем, ненадолго. Хозяева нашлись, правда, новые, но зато более щедрые. Они ввели усовершенствование — радиомаяк, снабдили Ничипоренко пеленгаторным приемником в виде корзинки и научили обращаться с ним.

Радиомаяки можно было оставлять в любом месте. Они делались различных сортов: в виде тростинки, стебля кукурузы или табака, прута из плетня и прочее. Каждый такой вид издавал особый, свойственный только ему звук сигнала.

Вот все, что рассказал Ничипоренко, искурив при этом целую пачку папирос.

Он, разумеется, ничего не знал ни о Серой скале, ни о шайке шпионов, орудующей около нее, и потому оказался для нашего дела бесполезным. 

На другой день мы с Рожковым отправились к Серой скале чтобы присутствовать при последних актах драмы, начавшейся еще несколько лет назад, когда здесь властвовали фашисты.

Когда я и Андрей Матвеевич подъезжали на катере к Серой скале, мы услышали громкие и резкие удары взрывов. С берега пробивали вглубь скалы туннель. Как мне разъяснил майор, те листы железа, цепи и бетонные плиты, которые мы с Леной видели на дне реки, когда покидали подземный шлюз, были частями громадного желоба, служащего входом в подземелье. Желоб этот, укрепленный на петлях, мог подниматься с помощью цепей до вертикального положения и плотно прижиматься к выравненной скале, образуя трубообразный короб, возвышающийся над уровнем воды. После того как откачивали воду, получался проход, по которому можно было сообщаться с подземельем, не опускаясь под воду.

— Но желоб занесло песком, железо проржавело, — пояснил майор, — и восстановить это сооружение оказалось невозможным. Проще пробить новый вход снаружи, да он и удобнее будет: нам ведь маскироваться незачем. Толщина скалы в этом месте не особенно велика — не больше тридцати шести метров, и наши проходчики обещают пробить ее в шесть суток. Но мы дожидаться их не будем.

Катер обогнул выступ Серой скалы, вдающийся в реку, и подошел к тому месту, где под скалой был подводный проход. Здесь на якоре стояло несколько маленьких суденышек, и среди них одно с забавной тупой кормой и лесенкой, спускающейся с нее прямо под воду. Это был водолазный катер ЭПРОН. Мы надели поверх одежды вязаные шерстяные костюмы и облачились в водолазные скафандры, на этот раз настоящие, с резиновыми комбинезонами. Я вторично совершил тот самый подводный путь, который неделю тому назад прошел рука об руку с Леночкой в обратном направлении. Только теперь идти было много легче: холод не мучил вовсе, подводный коридор был расчищен и ярко освещен электрическими фонарями. Мы без труда поднялись по лесенке в подземную камеру и прежде всего освободились от тяжелого и неудобного водолазного костюма и чересчур теплой фуфайки. Здесь нас встретил лейтенант Хрулев, который отрапортовал майору по всем правилам устава.

Я осмотрелся кругом. Множество фонарей освещало низкие каменные своды, маленькую пристань, оба помещения справа и слева от нее. Ничто не напоминало о страшных часах, проведенных мною и Леночкой в этой мрачной пещере. Вместе с ярким светом и веселым стуком молотков исчезли все наши страхи и треволнения.

В одной из боковых комнат на стеллаже стояла небольшая лодочка, длиной около трех метров и шириной и высотой меньше метра. Два механика в морской форме занимались ее разборкой, Она очень походила на ту крохотную лодочку, которую я видел ночью две недели назад быстро мчащейся по реке с двумя пассажирами. Обоих их сейчас уже не было в живых. Но как она попала сюда? Я не заметил ее в прошлый раз ни на воде, ни в помещении. Откуда она взялась?

— Ее здесь и не было, — ответил Рожков на мой вопрос. — Мне сообщили о ее появлении в шлюзе, вот почему я бросил бесполезные поиски на пристани Белые камни и поспешил сюда... Ну как, товарищи, разобрались в конструкции суденышка? — обратился он к механикам.

— Забавное изобретение, товарищ майор, что и говорить!— ответил один из них. — Подводная лодка-малявка. Ходит и по поверхности и под водой. Люди на ней плавают, сидя в скафандрах. — И он с готовностью разъяснил нам устройство суденышка.

Почти весь объем его занимают три соединенных между собой стальных баллона для сжатого воздуха, один для керосина и две цистерны для воды, служащей балластом.  У кормы помещается двигатель типа Уайтхеда, работающий нагретым сжатым воздухом, передаточные механизмы и гребной вал, оканчивающийся двумя винтами, вращающимися в разные стороны. Лодка поднимает двух пассажиров и может двигаться по поверхности с большой скоростью. Когда надо углубиться под воду, открывают клапаны, и цистерны заполняются водой, причем особый автоматический прибор регулирует впуск ее, а также работу горизонтальных рулей, чтобы судно все время находилось под водой, не всплывало бы и не опускалось на дно. При подъеме цистерны продуваются сжатым воздухом. Перед спуском под воду пассажиры надевают скафандры, питающиеся воздухом тех же баллонов, и прикрепляются ремнями к корпусу лодочки.

— Самое интересное то, — докончил механик свое объяснение, — что лодка эта почти целиком смонтирована из частей торпеды «Т-66». И баллоны, и двигатель, и винты, и гидростатический регулятор глубины погружения — всё взято оттуда. Только самый корпус, водяные цистерны да рулевое управление оригинальные.

— Остроумно, хотя ничего нового здесь нет, — сказал майор.— Подобные лодки с водолазами практиковались и раньше. А какую скорость может она развить, по-вашему?

— Двигатель отрегулирован на небольшую скорость: узлов этак на двадцать при надводном ходе, что составит около тридцати пяти — тридцати семи километров в час.

— А радиус действия?

— Большой. Не менее ста пятидесяти километров. После надо перезаряжать баллоны. Здесь, в подземной гавани, имеется мощный компрессор для этой цели. Он может нагнетать воздух до двухсот атмосфер.

— Эта находка, — сказал майор, — может разъяснить нам очень многое. И как пробрались в шлюз шпионы, и как попали сюда Петя и Совков, и каким путем бежал из Белых камней неизвестный.

— Значит, вы полагаете, что он находится здесь, в подземном заводе? — воскликнул я.

— Имею все основания.

— И проплыл такое громадное расстояние под водой?!

— Ну зачем же ему было плыть под водой все девяносто километров? Он прошел их ночью по поверхности часа за три, погружаясь только у пристаней да при встрече с пароходами. Только самый последний этап он прошел целиком под водой, скрывшись от наших наблюдательных постов, и потом, лежа на дне, дожидался рассвета. Я знал о существовании лодки, но никак не предполагал, что она может ходить под водой. Иначе я установил бы дежурство здесь, в этой подземной гавани, или же загородил бы вход сюда сетями. Одно мне непонятно: почему неизвестный бежал именно сюда, зная, что здесь мы до него так или иначе доберемся?

Мы оставили механиков работать над разборкой лодки и пошли в верхнее помещение. Крутая каменная лестница в пятьдесят две ступени, по которой мы с Леночкой спускались в шлюз, теперь была ярко освещена. Броневая плита была повернута и открывала вход в кабинет. Несколько слесарей под руководством офицера с погонами техника-лейтенанта демонтировали ее. Гигантская бронзовая рука истукана с тяжелым молотом лежала на полу; кабанья голова была снята, как футляр, и на ее месте открылся сложный механизм со множеством катушек, рычажков, шестеренок и проводов. Но даже лишенная руки и со вскрытым туловищем кабана фигура германского бога все еще вызывала содрогание.

Впоследствии мне объяснили устройство этого автомата, с которым у меня связано столько страшных воспоминаний.

Сплошная броневая плита из марганцевой стали, толщиной в пятнадцать сантиметров, не поддающаяся даже алмазному сверлу, была совершенно недоступна снаружи. Пришлось долбить камень, чтобы подойти к механизму снизу. Оказалось, что дверь приводилась в действие громадной гирей в три тонны, висевшей на цепях над глубоким колодцем. Гиря эта поворачивала плиту вокруг оси, поставленной на шариковый подпятник, и приводила в движение со страшной силой руку гиганта. Регулирующий механизм помещался внутри кабана. Чтобы открыть дверь, достаточно было, как мы знали, повернуть ухо зверя и нажать на его глаз, который начинал при этом светиться зеленовато-красным светом. Когда выходящий пересекал этот луч, начинало работать фотореле, и дверь захлопывалась. Это мы тоже знали. Но мы не знали, что управление дверями централизовано, что за ними ведется наблюдение, что иметь дело с ними опасно, ибо в любой момент их могут открыть, закрыть или же пустить в действие их смертоносный молот.

Мы прошли через кабинет и коридор в заводской зал. Внизу, у электропечи, стояло несколько человек. Они обернулись, когда мы вошли, и я узнал Леночку, Еременко и Краевского. Четвертый, пожилой человек с седеющей головой и небольшой бородкой, оказался ученым, приехавшим из Москвы. Его фамилия была Сапегин. Несмотря на свой преклонный возраст, он не пожелал дожидаться постройки туннеля и не побоялся пройти в водолазном костюме под водой. Еременко представил нас друг другу.

— Опоздали, Сергей Михайлович, — сказал он, пожимая мне руку. — Мы без вашего ведома похитили Елену Алексеевну, и она уже второй день водит нас по этому подземному лабиринту.

— Мы успели осмотреть все интересное, — добавил Краевский: — и шлюз, и кабинет, и рудник, и самый завод. Побывали в лаборатории и видели то место, где вас, Сергей Михайлович, нашла Елена Алексеевна, и водосборную камеру, через которую вы проникли в прошлый раз.

— Как же вы сумели туда пробраться? — спросил я. — Неужели проползли по свинцовой трубе?

— Нет, конечно. Саперы продолбили пробку в колодце, пролезли по водостоку и, соблюдая все предосторожности, открыли нам дверь, что скрыта за статуей. Так что мы прошли без всякого затруднения.

— Стало быть, вы всё успели рассмотреть? — уточнил Рожков.

— Все, кроме отделения «А».

— Ну, туда так легко не пройти. А между тем там, наверное, и скрыта разгадка всех тайн.

— Почему ты так думаешь?

— Есть основания.

— Например?

— Например, почему броневая плита сама собой закрылась за нашими молодыми друзьями, когда они спускались в шлюз? Есть и другие соображения.

Разговаривая, мы не заметили, как прошли мимо кабинета со спуском в шлюз, мимо конструкторской комнаты, ремонтной мастерской, кладовой и подошли к тупику, оканчивающемуся стальной дверью с таинственной буквой «А».

— Придется-таки повозиться над этой заслонкой, — сказал Краевский.

— Когда вскрывали плиту у шлюза, десять часов подряд долбили и рвали скалу. А здесь потруднее будет.

Он подошел к плите и постучал по ней тростью. И вдруг произошло нечто, чего никто не мог ожидать и предвидеть. Словно в ответ на его стук, плита бесшумно и плавно повернулась и открыла узкий проход. Это случилось так внезапно и неожиданно, так походило на волшебную арабскую сказку, что все мы остолбенели. Я, как очарованный, смотрел через вход на небольшую круглую комнату, совершенно пустую, и на слабо освещенный низенький коридор, сворачивающий влево.

— Осторожно! Все назад! К стене!.. — закричал майор.

Повинуясь его приказанию, мы бросились назад и прижались к стенам. Только тут я понял, какой опасности мы подвергаемся: одной гранаты, одной пулеметной очереди достаточно, чтобы уничтожить всех.

Дверь оставалась открытой, точно приглашала нас войти. Впереди, за повернувшейся плитой, ни звука, ни движения — ничего подозрительного, ничего угрожающего.

— Надо быть крайне осторожным. Здесь возможна ловушка, — сказал майор. — Сережа, позовите скорее слесарей: пусть они укрепят дверь, чтобы она не могла захлопнуться.

Слесари быстро притащили кусок железной балки и положили его на пол между плитой и стеной коридора как распорку. Теперь дверь уже не могла закрыться.

Рожков вынул пистолет и переступил порог. Хрулев пошел за ним, мы с Краевским — за Хрулевым. Остальным майор приказал оставаться на месте. Мы шли гуськом, держась левой, более безопасной стены коридора. Идти пришлось недолго. Почти тотчас же за поворотом коридор кончался обыкновенной деревянной дверью. Она была приоткрыта. Рожков осмотрел ее со всех сторон и осторожно открыл.

— Лейтенант. Хрулев,— приказал он, — оставайтесь здесь, у входа.

Один за другим мы вышли на балкончик, кольцом огибающий довольно большой круглый зал, напоминающий цирк. Это тоже была естественная пещера, некогда промытая водой. Слабый свет немногих лампочек освещал громаднейший агрегат, занимающий всю середину зала с пола до самого верха куполообразного потолка. В полумраке сталью блестели огромные цилиндры, ребра громадной станины, трубы различных диаметров, штоки и коромысла. Сколько я ни всматривался, я не мог понять назначения этой машины.

На балкончик выходило еще три двери. Одна из них была открыта. Рожков направился прямо туда. Мы вошли в обширный кабинет, очень похожий на два других, которые видели раньше. Такой же письменный стол с телефонами, такой же электрический камин, такие же кресла и кушетка у стены, такая же фигура бронзового гиганта с поднятой вверх рукой, держащей молот, занимающая всю заднюю стену. Только в одном углу стоял диспетчерский пульт с кнопками и сигнальными лампочками да рядом с ним буфет с закусками и винами.

Но все это я разглядел после. В первый же момент внимание мое было всецело поглощено фигурой человека, если только можно этим словом назвать существо, которое поднялось с кресла при нашем появлении. Лишенная всякой растительности голова с мертвенно бледным лицом, исхудалым до такой степени, что, казалось, через кожу просвечивал череп, с трудом держалась на тонкой, морщинистой шее. Костлявые руки непрерывно сводило судорогой, точно их кто-то дергал за нитку. Искривленная спина тряслась. Черный мундир с золотыми дубовыми листьями па петлицах, который сидел на нем, как панцирь на черепахе, был разукрашен нашивками и значками. Большой орден железного креста болтался на шее. Вся его фигура, тощая и сгорбленная, до иллюзии походила на фигуру грифа, только оловянные глаза ничем не напоминали зоркого взгляда хищной птицы.

— Спрячьте ваш пистолет.— сказал он Рожкову по-русски, но с сильным немецким акцентом, — он здесь не будет нужен. Вы видите перед собой Зигмунда фон Римше, оберштурмбанфюрера и начальника этого объекта... Прошу садиться, господа! А с кем я имею честь говорить? Вы, конечно, русские?

— Не ошиблись. А вот титул ваш немножко устарел. — Устарел, говорите? Значит, верно, что Красная Армия взяла Берлин и что рейх и фюрер уже не существуют?

— С мая этого года действительно не существуют. Вам это не было известно?

— С ноября прошлого года и до самых последних дней я не имел связи с внешним миром.

— У вас не было радиостанции?

— Я ее уничтожил. Это было необходимо. Мой первый помощник, отчаявшись в возвращении германской армии, изменил Германии и вступил по радио в сношение с Западом. Это было, когда вы заняли Будапешт. Я приказал его казнить и радиста тоже и уничтожить радиопередатчик, но по ошибке повредили приемник.

— Печальное событие.

— Оно было совершенно необходимо. Так, значит, фюрер погиб?

— Покончил самоубийством.

— А наша партия национал-социалистов?

— Распущена.

— А Геринг, фон Риббентроп, Кальтенбруннер, фельдмаршал Кейтль?

— Преданы суду Международного трибунала, и я надеюсь, что они получат по заслугам.

— Да? Вот этого Абаза мне не сказал.

— Кто это Абаза? Тот самый шпион, которого вы здесь укрываете?

— Да... Которого вы ищете и которого я решил выдать вам.

— Ага! Так вот почему вы и открыли вход?

— Да, поэтому. И еще потому, что хотел узнать от вас, что произошло на свете за долгое время моего уединения. Впрочем, вы ведь все равно бы проникли сюда.

— Разумеется, проникли бы.

— Хотя одного движения моей слабой руки, одного только ее пальца, — Римше поднял сухую, как у скелета, кисть. — было бы достаточно, чтобы тысяча тони динамита превратила в мусор эту скалу вместе с рудником, заводом и всеми ее обитателями.

— Почему же вы не взорвали?

— Я уже сказал: чтобы выдать вам Абазу.

— Тем самым получить возможность помилования? Не правда ли? Тактика ваша понятна.

Римше промолчал.

— Мы имеем сведения, — сказал Краевский, — что поезд, на котором эвакуировался ваш объект, был взорван партизанами и вся команда погибла. Оказывается, это не так?

Сморщенное лицо Римше исказилось улыбкой:

— Это была военная хитрость. Мой вагон был почти пуст. Там погибли только второстепенные работники. Я остался здесь по приказу фюрера, чтобы открыть вход, когда вернутся наши, через несколько недель...

— А прожили больше года.

— Увы. да! Больше года... Со мной здесь оставались только мой сын Фридрих, мой старший помощник, металлург, радист, врач и повар. Всего семь человек.

— Не считая Отто Хиссингера и инженера Пасько,— поправил его Рожков.

— О да! Не считая их. конечно... Я про них совсем позабыл.— согласился Римше, нимало не смущаясь. — Но теперь я совсем один.

— Судьба вашего помощника и радиста нам известна. Куда же девались остальные?

— Инженер-металлург и врач не обнаружили подобающей арийцам твердости духа. Они осмелились требовать, чтобы я выпустил их наружу. Это подрывало воинскую дисциплину. Я должен был их устранить.

— Иными словами — убить?

— Я направил их в сейф для хранения денег и автоматически запер за ними дверь. Поступить иначе я не мог: они могли бежать.

— Через тайный ход, что скрыт за этой статуей? — Рожков указал на бронзового гиганта.

— О нет! Здесь, за этой фигурой, нет выхода. Мы не успели его достроить.

— Так. Поверим на сей раз... А сын ваш где? Тоже очутился в сейфе?

— О нет! Мой Фридрих поступил, как истинный германец. Он знал, что ко мне бесполезно обращаться с подобной просьбой, и покончил с собой.

— На сей раз что-то не верится, — заметил Рожков.

Я слушал скрипучий голос фашиста, глядел на его полумертвое старческое и все-таки надменное лицо, на его тощую, трясущуюся шею с острым кадыком, и сердце мое холодело от ужаса. Нет, это не человек! Это даже не зверь! Это безумец, выродок, чудовище, машина, лишенная всех человеческих чувств, усовершенствованный автомат — все, что хотите, но только не человек.

— А где же ваш повар? — спросил кто-то.

— Карл умер месяц тому назад от тяжелых условий жизни под землей и дурного воздуха. Он оставался мне верен до последних дней. Без него мне трудно обходиться. Мое здоровье тоже несколько расстроилось, хотя кабинет этот отлично изолирован и имеет специальную вентиляцию.

— Так почему же вы не поселили его у себя, в этом кабинете? — не удержался я. — Он тогда остался бы жив!

Римше медленно повернулся в мою сторону и долго глядел на меня оловянными глазами.

— Молодой человек, — сказал он наконец, — устав германской армии не разрешает нижним чинам жить совместно с их начальниками.

Он замолчал, видимо обессиленный длинным разговором, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Мы тоже молчали. Через минуту он оправился, налил стакан вина и выпил его.

— Вы ожидаете, чтобы я передал вам господина Абазу? — сказал он, с трудом приподнимаясь с кресла. — Пожалуйста! Он заперт внизу, в кладовой.

— Я прошу вас сначала разъяснить нам, для чего служат эти кнопки, — сказал майор, указывая на пульт.

— О, пожалуйста, пожалуйста! — согласился Римше и с готовностью объяснил нам назначение диспетчерского пульта.

Оказывается, здесь было сосредоточено управление всеми броневыми плитами, преграждающими переходы подземного завода, а также всеми дверьми в отделении «А». Нажатием кнопок их можно было открывать и закрывать. Сигнальные лампочки показывали положение бронзовых плит и дверей. Здесь же были установлены телефонные трубки особой сети, позволяющей подслушивать даже самые тихие разговоры в кабинетах, мастерских и лабораториях. Отдельно в середине пульта была установлена большая кнопка, защищенная стеклом, и при ней сигнальная лампочка. Рожков поинтересовался ее назначением.

— Это, видите ли, кнопка общей тревоги, сигнал бедствия,— сказал Римше. — Инструкция разрешает надавить ее только в самом крайнем случае.

— Например, если сюда вдруг проникнут враги, не правда ли?

— О да, конечно... И в этом случае.

Римше взял ключи и направился к выходу. Его развинченная походка, вихляющиеся, как у картонного паяца, ноги и руки свидетельствовали, что год жизни под землей оказал на его организм гораздо более губительное действие, чем он сам думал.

Мы вышли на балкончик. Конечно, наши друзья были уже там: и Леночка, и Еременко, и Сапегнн, и тот техник-лейтенант, который демонтировал броневую дверь. Майор кивком подозвал техника-лейтенанта и, отведя его в сторону, что-то шепотом приказал ему. Потом все направились к лестнице, ведущей в нижний этаж.

Но Римше почему-то обязательно захотелось показать нам денежный сейф. Быть может, он рассчитывал этими сокровищами откупиться от суда и справедливого возмездия.

Сейф находился рядом с кабинетом. Дверь его тоже выходила на балкон. Она была открыта, но за ней оказалась другая, запертая.

Римше достал ключ и начал возиться с замком. Руки его дрожали, и он никак не мог попасть в замочную скважину.

— Скажите, здесь и погибли ваш металлург и врач? — спросил Еременко.

— Да, именно здесь, в этой камере, — ответил Римше, не меняя тона. — Я сказал, что отпускаю их и согласен выдать им на дорогу по десяти тысяч долларов. Когда они сюда вошли, я автоматически закрыл дверь и прочел им по телефону свой приговор. О, я не был так жесток, как вы полагаете, — продолжал он, заметив наше негодование.— Я оставил им флакон цианистого калия и посоветовал им воспользоваться. Они долго кричали, стучали, но потом... потом поняли, что ничего не остается делать...

— Проще говоря, вы их поймали в мышеловку и отравили, — сказал Рожков.

— Я не имел другого выхода.

— А теперь вы этот испытанный способ применили к вашему гостю из-за рубежа? Не так ли?

— Совершенно верно, — ответил Римше, не чувствуя иронии. — Я попросил его принести из кладовой вино. Мне трудно ходить по лестнице.

Никто из нас не сказал ни слова. Наконец Римше удалось отпереть небольшую, но очень тяжелую дверь. Мы вошли в маленькую комнатку. Со страхом я оглядел ее, ожидая увидеть полуистлевшие трупы казненных, но ничего похожего там не оказалось. Только два больших несгораемых сундука, стул, стол и телефон на нем.

— Здесь, в безопасности от партизан, хранится наша казна, — заявил Римше хвастливым тоном. — Семнадцать миллионов долларов в валюте, золоте и драгоценностях, не считая многих миллионов рейхсмарок, которые, вероятно, уже не имеют никакой цены.

Римше многозначительно помолчал, как бы любуясь эффектом своих слов. Потом он вдруг вытянулся перед Рожковым, насколько позволяла его фигура, и громогласно заявил:

— Господин майор! Я передаю Советскому правительству рудник и завод в прекрасном состоянии, в полной исправности, готовыми к работе, И еще семнадцать миллионов долларов в золоте и драгоценностях. И, кроме того. — продолжал рапортовать Римше,— я передаю Советскому правительству опасного шпиона. Смею ли я надеяться, что усердие мое будет принято во внимание в дальнейшем?

Рожков усмехнулся:

— Вы, военный преступник, хотите откупиться от заслуженной кары нашим же добром? Руда наша, завод построен трудом военнопленных, значит, тоже советских людей, сокровища награблены у нас же. Не думаю, чтобы вам это удалось! — Рожков взглянул Римше прямо в глаза: — Вот если бы вы передали нам записки Пасько и Хиссингера, полученные вами обманным путем от умирающих с голоду ученых, тогда можно было бы еще говорить.

Римше остолбенел.

— Господин майор, — прошептал он, — я не знаю, о чем вы говорите... У меня нет никаких записок.

— Господин оберштурмбанфюрер, вы лжете! Тетрадь Пасько у вас, — сухо сказал майор и, круто повернувшись, направился вниз по лестнице.

Римше заковылял за ним. Другие тоже направились вниз. На балкончике остались только мы с Леночкой да Сапегин. Развинченный полусумасшедший фашист был до того омерзителен, вызывал такое отвращение, что нам захотелось отдохнуть от его тягостного присутствия.

Вдруг неожиданно погас свет, и мы очутились в полной темноте... Но нет, она не была полной. Изумленный, я увидел, что все вокруг — потолок, стены, пол — словно осыпано светящейся пылью.

Бесчисленное множество голубоватых искорок вспыхивало всюду — вверху, внизу, со всех сторон. В отдалении, под куполом свода, они сливались в одно слабо мерцающее облако, вблизи распадались на миллионы появляющихся на мгновение огоньков. Словно вокруг нас в черном бездонном пространстве носились, кружились и вихрем метались во все стороны рои падающих звезд.

В этом слабом, неверном освещении я различал темные силуэты своих собеседников, черные пятна дверей и тускло поблескивающую громаду машины.

— Ах, как прекрасно! — воскликнула Леночка. — Будто в сказочном царстве! Как на сцене в «Синей птице»!

— Интересное явление, — сказал Сапегин. — Это люминесцируют минералы, возможно, цинковая обманка, входящие в состав горной породы, под влиянием какого-то излучения, невидимому, весьма интенсивного, которым наполнен весь этот зал. Немудрено, что Римше за один год превратился в полного инвалида, хотя и жил в хорошо изолированном помещении.

Мы любовались этим чудесным зрелищем, как вдруг резкий и повелительный голос Рожкова нарушил тишину:

— Лейтенант Хрулев, закройте дверь и никого отсюда не выпускайте.

— Слушаюсь, товарищ майор! — четко ответил лейтенант.

Мы бросились к перилам. Внизу, в темноте, среди рычагов и труб двигались светлые пятна карманных фонариков.

— Похоже, что шпион улепетнул, — сказал Сапегин. — Идемте скорее к лестнице.

Встревоженные, мы засветили фонарики и побежали к лестнице. Но там никого не было: балкончик, площадки и закоулки были пусты. В это время послышалось глухое рокотание сигнальной сирены. Повышаясь, с низких тонов оно дошло до резкого визга, наполняя душу тоской и тревогой, как при ночных налетах вражеских эскадрилий. И, точно в ответ на это завывание, внизу раздался страшный крик. Нет, это был не крик, а дикий вопль, полный ужаса и отчаяния. Так кричат люди на краю гибели, увидевшие перед собой убийцу с ножом или несущуюся лавину горного обвала.

Вопль этот вместе с завыванием сирены, отраженный от свода и многократно повторенный эхом, сливался в один сплошной неясный рев. Ничего нельзя было разобрать.

— Это Римше... Чего он визжит? Режут, что ли, его? — встревожился Сапегин.

Римше уже взбежал по лестнице и, натыкаясь на стены и перила, пронесся мимо нас прямо в свой кабинет, не переставая что-то выкрикивать по-немецки. Сапегин остолбенел, пораженный смыслом его слов. Я понял, что произошло нечто серьезное и страшное.

— Что? О чем он?

— Взрыв! Взрыв через тридцать минут! Кто-то нажал кнопку... Силы небесные! Тысяча тонн динамита!

Через секунду мы все вбежали в кабинет — и я, и Леночка, и Сапегин, и другие. Там было темно. Только сигнальная лампочка большой кнопки сверкала зловещим, так хорошо мне знакомым красновато-зеленым светом!

Лучи фонариков осветили пульт. Стекло, защищавшее большую кнопку, было разбито, и сама кнопка вдавлена вглубь. Сомнений быть не могло.

На полу, возле бронзового истукана, я увидел распростертое тело самого Римше. Он лежал в странной позе. Обеими руками он обхватил ногу гиганта, точно молил о пощаде неумолимое божество.

Рожков вошел последним.

— Товарищ техник-лейтенант, — обратился он к механику, и голос его в эту минуту звучал тревогой, — вы исполнили мое поручение?

— Все, как вы приказали, товарищ майор.

— Взрыва не будет?

— Не должно быть: я перерезал все провода пульта и поломал контакты.

Вздох облегчения вырвался из груди каждого. Страшный призрак неминуемой и скорой гибели рассеялся.

— Когда ломали контакты, — продолжал майор, — по оплошности открыли все двери нижнего этажа и выпустили шпиона из кладовой.

— Все может быть, товарищ майор, — оправдывался техник. — Конструкция этого пульта мне неизвестна, а изучить ее не было времени.

— Понятно. А почему работают сигнальная сирена и лампочка, если вы перерезали все провода?

— Отдельная проводка где-то осталась, надо полагать.

Техник быстро отнял боковую стенку пульта и, просунув сквозь паутину проводов и шин длинную отвертку, принялся ею работать. Скоро сигнальная лампочка потухла, и зловещее завывание сирены замерло на низкой ноте.

— Не заметил этого проводочка, товарищ майор. Теперь все в порядке.

— Хорош порядок! Этак вы могли прозевать и провода, ведущие к адской машине.

Рожков стал нервно ходить по кабинету. Техник снова начал копаться во внутренности пульта.

— Времени не было все рассмотреть, — продолжал он оправдываться. — Не должно быть, чтобы прозевал. А там кто его знает! Ручаться не могу.

Рожков подошел к нему:

— Бросьте! Зря стараетесь. Все равно ничего уже сделать нельзя. Если адская машина приведена в действие, через... — он взглянул на часы, — через двадцать две минуты весь завод и мы все взлетим на воздух. Бежать не успеем. Может быть, Римше что знает?

Но бывший начальник объекта валялся на полу без сознания.

Леночка подошла ко мне и взяла меня за руку.

— Идем отсюда, Сережа, — сказала она.—Там лучше.

Мы покинули кабинет и вышли в темный зал, усыпанный огоньками. Я было хотел следить за временем по часам со светящимися стрелками, но она не позволила:

— Не стоит, Сережа. Только лишнее волнение. Давай лучше посидим здесь.

Мы сели на ступеньке лестницы. Стало совсем тихо. Из кабинета не доносилось ни одного звука. Молчали и мы. Тишина, миллиарды мерцающих в темноте искорок, близость Леночки рассеяли мой страх и тревогу. Я успокоился.

Но вот в кабинете зашевелились, задвигали стульями, заговорили, и на балкончике опять забегали зайчики электрических фонариков.

— Сергей Михайлович! — услышал я громкий голос майора. — Где вы? Куда спрятались?

— Я здесь, Андрей Матвеевич! Время прошло?

— С избытком.

— Значит, взрыва не будет?

— Не будет. Успокойтесь, — ответил он весело.

Точно тяжелая гора свалилась с моих плеч. Оцепенение вдруг исчезло, ко мне вернулись жажда жизни и бодрость.

Майор подошел к нам.

— Хрулев все время был на своем посту и никого пе пропустил, — сказал он, — значит, шпион еще здесь.

Идемте искать.

Мы спустились вниз. Сюда выходили три двери. Все они были открыты. Одна вела в продовольственный склад, другая —  в кухню, третья — на аккумуляторную станцию. Главный рубильник станции был выключен. Очевидно, это сделал шпион, как только открывшаяся дверь позволила ему выйти из кладовой. Мы включили рубильник, и зал снова осветился. И почти одновременно с этим раздался голос Краевского:

— Сюда! Сюда идите! Он скрылся через проход!

Мы побежали наверх. Первое, что я увидел, войдя в кабинет, был сам Римше. Он сидел на полу и, показывая пальцем на бронзового гиганта, выкрикивал по-немецки:

— Хир! Хир! Эр гефлоен хир!

— По-видимому, шпион бежал через эту дверь, — сказал майор. — Но Римше утверждал, что здесь нет выхода.  А ну, давайте попробуем ее открыть...

— Постойте, товарищ майор, — остановил его техник-лейтенант,— разрешите мне. Это мое дело... Прошу отойти.

Мы все отступили и невольно подняли глаза вверх, на смертоносный молот бронзового истукана.

Техник спокойно подошел к голове кабана, повернул ухо и надавил глаз. Тотчас же он засверкал зеленым светом, плита дрогнула, плавно повернулась, и открылся выбитый в скале низкий, темный проход, Техник запустил отвертку в пасть зверю, покрутил ею, и зеленый глаз погас.

— Теперь не закроется, товарищ майор. — весело объявил он, — будьте покойны! Я эту игрушку изучил.

Рожков засветил электрический фонарь, вынул из кобуры пистолет и направился к потайному выходу. Хрулев пошел за ним. Луч фонаря осветил низенький свод и крутые ступени лестницы, спирально поднимающейся вверх. Оба осторожно вступили на нее. Их шаги по каменным ступеням становились все глуше и глуше. Но вот я услыхал далекий голос майора:

— Эй, кто там? Выходи! Вылезай оттуда! Да ну, скорее!..

Никакого ответа. Все тихо. Майор повторил приказание. Опять тихо. Так прошла минута, другая... Мы ждали, молча глядя в черную щель, не смея ни шелохнуться, ни двинуться с места. Но вот послышались торопливые шаги возвращающихся. Луч фонаря блеснул на камне. Майор вылез из-под свода, весь в пыли, погасил фонарь и спрятал пистолет. Лицо его было бледно и взволнованно, на губах играла странная улыбка.

— Застрелился, — сказал он негромко. — Забился в самый конец тупика, в самую щель, и застрелился. Не выдержал ожидания взрыва.

Пораженные всем случившимся, мы молчали, столпившись в середине кабинета. Рожков подошел к все еще сидевшему на полу фашисту.

— Господин Римше, — сказал он громко, — вы продолжаете отказываться выдать нам тетрадь инженера Пасько?

— Их хабе кайн... Я не имею никакой тетради инженера Пасько... Нет, не имею... — с трудом выговорил тот.

— Что ж, попробуем обойтись без вас... Товарищ техник-лейтенант, прошу вас, как следует осмотрите ногу статуи. Только осторожнее, чтобы не попасть под удар.

— Будьте покойны, товарищ майор, рука этого чудища парализована.

Он лег на пол и тщательно осмотрел ногу истукана, потом постучал по ней отверткой. Звук был пустой.

— И в самом деле, здесь какой-то фокус, — сказал техник. — Нога эта пустая и не припаяна к подставке. Постойте, мы ее сейчас...

Он стучал, смотрел, старался повернуть бронзовую ступню во все стороны, нажимал в разных местах — и все без толку.

— Разрешите, товарищ майор, я ее отрежу: металл не толстый. А то секрет этот не скоро отыщешь.

— Валяйте!

Техник взял зубило и молоток и несколькими ударами отсек ступню. Она отвалилась, и из ноги выпал сверток бумаги.

Рожков нагнулся, схватил его и обернулся к нам. В его высоко поднятой руке была тетрадь Пасько. Он широко улыбался и, обводя нас глазами, не мог скрыть радостного волнения.

— Вот! — воскликнул он. — Римше сам показал нам, куда он ее спрятал! 

На другой же день, вечером, в своем кабинете Андрей Матвеевич рассказал мне содержание нескольких первых страниц тетради Пасько, разумеется, только то, с чем я, как он выразился, «имел полное право и основание познакомиться». Некоторые места тетради он даже прочел вслух.

Эти страницы, являясь как бы вступлением, были написаны по-русски лично Пасько. Дальнейшее — научная часть тетради была записана им под диктовку профессора Хиссингера по-немецки, только с примечаниями и пояснениями на русском языке. Эту главную часть труда я никогда не видел и ничего о ней не могу сказать. Впрочем, Рожков, отлично владеющий немецким языком, просмотрев ее, пришел к выводу, что без основательного знания высших разделов теоретической физики разобраться в написанном невозможно.

Рожков достал из стола несколько листков, напечатанных на машинке. Это было начало тетради Пасько, разумеется, в копии, так как подлинник ее был послан в Москву. Читатели, вероятно, помнят, что первая ее страница была вырвана и валялась на полу карцера, где мы обнаружили тела несчастных. С содержанием страницы мы ознакомились в одной из предшествующих глав, и я здесь не буду его повторять.

Вот что следовало дальше:

«Но обратимся к делу. В марте 1941 года к нам из Москвы приехал молодой геолог Рябинкин. Целью его командировки были поиски полиметаллических свинцово-цинковых руд. Целыми днями он бродил по горам, часто ночевал под открытым небом, возвращаясь в гостиницу только для того, чтобы уложить в чемодан образцы минералов. Особенно его заинтересовала Серая скала, которая теперь стала нашей тюрьмой и скоро станет нашей могилой. Несколько дней он лазил по ее крутым обрывам с молотком и компасом в руках и мешком за плечами. Потом достал у нас на заводе станок для алмазного бурения с нефтяным двигателем, нанял рабочих и втащил его на скалу, чтобы продолжать разведку бурением. Война застала его за этой работой.

Фашисты нагрянули к нам совершенно неожиданно. Рябинкину предоставили место в одном из последних отлетающих самолетов.

Он приехал в аэропорт с двумя громадными чемоданами, полными камней, и его, конечно, не посадили. Расставаться со своей коллекцией он не захотел и застрял в нашем городе.

Помню, вечером сидели мы в лаборатории. Настроение было подавленное. В городе властвовали фашисты. Ходили тревожные слухи, что приехало гестапо, что составляются черные списки, что заводскую гостиницу переделывают на тюрьму и скоро начнутся аресты. Рябинкин прервал молчание и сказал:

— Виктор Иванович, вы знаете, эта Серая скала, которую я сверлил целый месяц, своего рода чудо природы. Ее доломитовый массив пересекают две мощные жилы, с поверхности без рудные, но на глубине становящиеся рудоносными. Я пробил сверху шурф и знаете, на что наткнулся?.. Вот взгляните!

Он достал из кармана пестрый камешек и протянул его мне...»

Рожков прервал чтение и перелистал несколько страниц.

— Дальше подробно описывается, — пояснил он, — какая это была руда, каковы ее запасы, каков характер залегания рудного тела и прочее. Указывается, какое громадное значение для нашей страны должно иметь открытие этого месторождения. Так... Теперь, Сережа, "слушайте дальше... Пасько спрашивает у Рябинкина:

«— Вы говорили об этом кому-нибудь?

— Никому. Ни одной душе. Вам — первому... Шурф я засыпал, скважины забил, образцы руды закопал в землю и все записи сжег.

— Тогда чего же беспокоиться?

— А все-таки тревожусь. Сегодня видел, как эсэсовцы с лопатами шли к тому месту, где я зарыл образцы. Кто-нибудь мог выдать.

— Ну вот еще! Кто же?

— Вы моего десятника Лизогуба знаете?

— Видел.

— Парень он шустрый и хорошо грамотный. Был очень полезен. Но не лежит у меня к нему душа! Сегодня он был до того со мной любезен, все вертелся, в глаза глядел, улыбался, поддакивал... Страшно стало. Боюсь!

— Будет вам!

— Боюсь его, боюсь! Слишком много я ему рассказал... Виктор Иванович, если что случится, если вдруг, не ровен час, меня заберут, вам завещаю это дело. Не выдавайте секрета фашистам! Сохраните!

Я дал слово...

Предчувствия Рябинкина оправдались. Его забрали в гестапо в ту же ночь, и я не ведаю, что с ним стало. Меня тогда не тронули.

Но вот в начале 1942 года к нам из Берлина приехала комиссия и сразу же развила бешеную деятельность. Тогда многих в нашем городе арестовали, и в том числе меня. Потом меня долго допрашивали в присутствии нескольких ученых-специалистов, среди которых был и Хиссингер, мой теперешний товарищ по заточению. Дело шло о месторождении Серой скалы. Я заявил, что ничего не знаю и не понимаю, что Рябинкин мне ничего не говорил и что руду вижу в первый раз. Мне поверили, и это отсрочило мою гибель. Около года я провел в концентрационном лагере. Примерно месяца три тому назад ночью меня неожиданно разбудили, велели привести себя в порядок, накормили, одели в новый костюм и увезли неизвестно куда. Потом долго водили с завязанными глазами по каменным коридорам, переходам и лестницам. Очутился я перед самим оберштурмбанфюрером фон Римше. Он объявил мне, совершенно не спрашивая моего согласия, что я назначен химиком-аналитиком при профессоре Хиссингере. На мой недоуменный вопрос, почему я, русский, получил такую ответственную должность, когда в Германии много отличных химиков, он ответил, ехидно улыбаясь:

— О, вы тоже очень хороший химик, мы знаем. Если будете честно здесь трудиться, то получите хороший барыш и даже, может быть, железный крест... Это будет иметь очень большое значение, когда Германия завоюет весь мир.

Я был немало изумлен таким непрошеным доверием, но впоследствии Хиссингер объяснил все очень просто. Мы оба, и он и я, предназначались к уничтожению, когда отпадет в нас нужда. Мы скоро сблизились...»

Майор опять прервал чтение и пропустил страницу, потом продолжал:

— «Месяца два мы водили фрицев за нос. Потом наступила катастрофа. Очевидно, мне не доверяли и где-то проводились контрольные анализы. Римше вызвал меня к себе. Он объявил, что я не оправдал доверия и буду уничтожен. Но меня не расстреляли, как я ожидал, а отвели в карцер и приковали цепью к полу. Через неделю сюда же привели Отто Хиссингера. Еще через несколько дней нам объявили, что немцы на две недели покидают подземный завод и что нам на этот срок оставляют продовольствие из «гуманных соображений». Это, конечно, было самое неприкрытое лицемерие: они прекрасно понимали, что так скоро сюда не вернутся».

Рожков замолчал.

— Ну вот, пожалуй, и все, — сказал он и спрятал тетрадь. — Я прочел вам все, что возможно.

— Несчастные! — сказал я. — Если бы они только знали, как ловко обманул их этот хитрый негодяй!

— Это было бы для них самым страшным ударом... Ну, что же, теперь вы лучше уяснили себе смысл происшедшего?

— Еще бы, конечно! Спасибо. Неясно только, откуда вам стало известно, что десятник Рябинкина, по фамилии Лизогуб, и убитый Галемба — одно и то же лицо?.. Простите, Андрей Матвеевич, может быть, я задаю вам нескромный вопрос?

— Ничего. Ваше любопытство понятно. Я обещал вам все разъяснить.

Он открыл стол и достал уже знакомую мне фотографию «Колонны согласия» со снятыми у ее подножия немецкими полицейскими. Фотографию эту Рожков захватил с собой, когда отбирал снимки в музее у Маевой. Он молча указал мне на одного бравого полицейского, стоящего в первом ряду, за спинками стульев, на которых восседало начальство. Нельзя было ошибиться: в этом грубом, самодовольном лице с длинными усами я узнал Галембу.

— Что скажете?

— Он, несомненно!

— Разумеется. Все это говорят. А знаете, что навело меня на мысль взглянуть на это фото? При обыске у него в сторожке у парома мы ничего подозрительного не обнаружили, кроме полицейского свистка немецкого образца со свастикой у колечка. Хотя таких свистков было много, я решил проверить.

— Как же он решился поселиться в той местности, где его могли узнать?

— Его отыскал и завербовал Абаза и устроил работать при пароме. Он им был нужен как хозяин явочной квартиры... Ну, и для других, менее невинных целей. Жил он уединенно, отпустил бороду. Да среди населения его мало кто знал, он не здешний уроженец. При немцах работал в концлагере для военнопленных, из которых, как вы прекрасно знаете, мало кто возвращался.

Так мне стала известна история темной жизни предателя Лизогуба. 

Как-то вечером, вскоре после событий, разыгравшихся в отделении «А» подземного завода, мы с Леночкой сидели дома и повторяли курс технологии цементного производства.

Неожиданно к нам зашел Андрей Матвеевич. Я очень обрадовался его приходу.

Поздоровавшись, он достал из кармана знаменитую желтую расческу в форме рыбки —знак юных разведчиков-патриотов — и подал ее мне:

— Возвращаю вам вашу собственность. Храните ее на память обо всех приключениях и треволнениях и о нашей совместной работе.

— Спасибо! Она вам больше не нужна?

— Она никогда мне не была нужна. Я ее оставил у себя из опасения, чтобы она случайно не попала на глаза Пете или Анне Шидловской. Это крайне осложнило бы наше дело, да и для вас было бы не совсем безопасно.

Я передал расческу Леночке. Она раньше не видела ее и теперь разглядывала с интересом.

— Да, вещица замечательная, — сказал майор. — Она долго была символом беззаветной любви к Отчизне и высокого героизма, а потом стала орудием преступления. Впрочем, последняя ее служба была опять полезной.

— Как так?

— Она заставила Шидловского признаться в своих преступлениях. Он не смог объяснить, откуда достал ее, начал путаться в показаниях и в конце концов должен был сознаться во всем. Одно только он отрицает: свое участие в покушении на убийство Коломийцева. Он будто бы даже и не подозревал этого. Возможно, что здесь Абаза действовал помимо Шидловского: всегда лучше обойтись без лишнего свидетеля.

— Как же это могло быть?

— Очень просто. Абаза, узнав про письмо, посланное Анной Шидловской брату, сразу же понял опасность. Он послал Шидловского в Белые камни, ни словом не обмолвившись о своем намерении устроить там ловушку для корреспондента.

— Но все-таки именно Шидловский погубил Петю тем, что вовлек его в преступную компанию. Так ведь?

— Нет, не так. Совсем не так! Петя никогда в их компании не состоял. Он жертва преступников, а не их сообщник. Они использовали его для своих гнусных целей — это правда, но путем обмана, играя на лучших чувствах мальчика.

И Андрей Матвеевич подробно рассказал нам печальную историю сближения Пети с компанией Шидловского.

Шидловский появился в городке двумя неделями раньше меня и в первое время поселился в гостинице. На явочной квартире у Галембы, в домике паромщика, он впервые встретился с Абазой. Тут выяснилось, что хотя Шидловский и был членом ЮРП, он играл только второстепенную роль и не знал ничего существенного о подземном заводе фашистов.

Деятельность юных разведчиков была строго законспирирована даже внутри своей организации.

Абаза поручил Шидловскому разузнать все что возможно о Серой скале. Затем «корреспондент», чтобы замести следы, улетел из города на самолете, чтобы снова вернуться поездом.

Проживая в гостинице, Шидловский раньше моего успел списать и расшифровать тюремную надпись. Там было указано место входа из реки в шлюз. Но они не могли понять слов «рука Лисовского», и надпись оказалась бесполезной. Тогда они решили сблизиться с Петей Сердобиным, рассчитывая что-нибудь узнать у него. Для этого Шидловскому пришлось встретиться с сестрой. Шидловский сумел убедить ее, что занимается литературной работой, что его псевдоним «Коломийцев», что он пишет роман о героических делах юных разведчиков, приехал сюда собирать материал и просил ее познакомить его с Петей. Сестра поверила ему. Знакомство состоялось. Она представила Пете своего брата как писателя. Они сошлись очень скоро. Представьте себе мальчика-подростка, пылкого и увлекающегося, благоговеющего перед памятью брата-героя. С какой любовью, с каким открытым сердцем должен он встретить человека, который хочет в литературном труде описать жизнь, борьбу и героическую гибель его кумира! Шидловский стал осторожно расспрашивать Петю про дела юных разведчиков, но мальчик почти ничего не знал. Несомненно, если бы Пете было что-нибудь известно про подземный завод, он не стал бы молчать о таком важном для нашей Родины открытии. Шидловский получил-таки одно очень важное указание. Петя вспомнил, как они с Толей и с товарищами — это было незадолго до арестов — три дня подряд дежурили на холме у реки, напротив Серой скалы. Весь район тогда был огорожен, плавать запретили, даже на противоположном берегу нельзя было находиться. Они внимательно наблюдали, как заключенные гуськом проходили по тропинке вдоль берега реки.

Надо было заметить место, где упадет один из заключенных. Это случилось вечером третьего дня на глазах у Пети и Толи. Толя потом отметил это место на самодельной карте и надписал слово «вход». Петя тогда мало вникал в это дело, но место запомнил.

После ухода оккупантов он ходил к Серой скале, нашел возле самой воды место, отмеченное на карте словом «вход», но там ничего не оказалось. Он не догадался тогда, что вход находится под водой. Вот какими важными сведениями обогатил Петя Шидловского и его сообщников. Именно этого им и не хватало. Шидловский пустился на откровенность. Он не стал скрывать от Пети, что немцы вели внутри скалы очень важные работы, что проникнуть туда можно только через тайный вход, вероятно, тот самый, место которого знали юные разведчики, и просил Петю провести его туда ночью, чтобы сохранить пока тайну. Потом они сообщат обо всем в Москву и тем принесут громадную пользу Родине. Словом, предатель развел турусы на колесах. Романтически настроенный мальчик заслушался сладких речей своего ложного друга и попался на удочку. Он сам предложил переодеться в женское платье. Он уже рядился в него под Новый год и знал, что оно ему к лицу. И вот на свет появилась таинственная девочка, так долго смущавшая всех нас. В ту ночь, когда я блуждал по лесу, Петя вел Шидловского, чтобы показать ему место входа. Абаза и Галемба, о которых Петя тогда не имел никакого представления, шли за ними. Мое появление чуть было не расстроило все их планы. Выстрелы были слышны на весь лес, и Абазе пришлось открыться.

И тут он проявил весь свой талант. Нимало не смутившись и вовсе не скрывая своего знакомства с Шидловский, он просто объяснил Пете, что они выследили того предателя «Бедуина», который выдал юных разведчиков, и что они намерены поймать его и передать судебным органам. Он заявил также, что сам имел связь с ЮРП, и в доказательство предъявил расческу, которую получил от Шидловского.

— Кого же они представили как «Бедуина»? — спросил я, когда Рожков рассказал мне все это.

— Неужели не догадываетесь? Конечно, вас, Сережа.

— Меня?..

— Разумеется.

— Как же так?—сказала Леночка недоуменно.— Нужны же хоть какие-нибудь основания и доказательства! Этак можно что хочешь наговорить.

— Они их представили, Елена Алексеевна. Во-первых, Сережа знает ключ к шифру. Ведь так? Во-вторых, его «узнал» Иван Иванович Сердобин. И, наконец, Абаза, видите ли, тоже «припомнил». Все в порядке.

— И Петя поверил этому вздору? — воскликнул я.

— Поверил. Даже согласился следить за вами.

— Ловко! Пожалуй, чего доброго, они наговорили Пете, что я столкнул с обрыва его отца?

— Вы угадали: они именно так и сказали. Им нельзя отказать в остроумии.

Затем майор рассказал, как Абаза и Шидловский проникли на подводной лодочке в шлюз, как Абаза созвонился с Римше и как тот, открыв броневую дверь, впустил только его одного.

— Простите, Андрей Матвеевич, — перебил я, — откуда же они достали эту лодочку?

— Как вы любите забегать вперед, Сережа! Ну, раз вы спросили, я постараюсь вам ответить. Теперь мне все ясно. Вот, слушайте. Еще до приезда Шидловского Абаза и Галемба откопали заваленный камнями вход в блиндажик, что у недостроенного форта, и нашли там лодочку. Несомненно, Абаза раньше знал об этом и знал также, как созвониться с Римше. Откуда, спрашивается? От того самого таинственного «младшего», о котором говорится в донесении, найденном в радиомаяке. Кто же это?

В сейфе Римше нашли журнал, где он собственноручно записывал различные события, достойные внимания. Записи в общих чертах подтвердили его показания. Там, однако, не упоминается о самоубийстве его сына Фридриха, зато имеется заметка о выдаче ему тридцати тысяч долларов. Само собой напрашивается объяснение, что он и не думал умирать, а был послан отцом с каким-то поручением и не вернулся и что он-то и есть этот «младший». Сей «достойный» отпрыск фамилии фон Римше, очевидно, пренебрег отцовскими поручениями, продал иностранцам секрет Серой скалы и спокойно зажил на вырученные денежки. От него иностранная разведка узнала про лодочку, и про тетрадь Пасько, и про все остальное.

Папаша, однако, упорно продолжает твердить, будто его Фридрих покончил с собой,—усмехнулся майор, — да и понятно: ведь факт измены сына опозорил бы честь их рода.

Так или иначе, Абаза проник к Римше. Он отрекомендовался представителем иностранной разведки и наобещал всяких благ. Старый эсэсовец, однако, был осторожен. Он показал все сокровища, но отказался продать тетрадь Пасько.

Все секреты подземелья Абаза знал раньше, конечно, от Фридриха, имел он и план завода. План этот нашли на его трупе. На нем недостроенный выход наружу из кабинета показан как законченный. Ошибка эта оказалась роковой для шпиона.

Абаза осмотрел все закоулки, побывал и в карцере, где раскидал бумагу, оставил стеариновые пятна и обожженные спички...

Узнав, что мы спускались в колодец, Абаза понял, что через него можно пробраться на подземный завод, и решил ликвидировать этот проход. Был заготовлен карбид за неимением взрывчатки. За колодцем наблюдали. Увидев, что вы в него проникли, Абаза решил немедленно действовать. Враги убили Совкова, затем попытались взорвать проход ацетиленом, для чего бросили в колодец целый барабан карбида... После, убедившись в неуспехе этого дела, колодец решили зацементировать.

Убийство происходило на глазах у Пети. Он в это время был в палатке. В суматохе про пего забыли. Он слышал откровенные разговоры бандитов, видел их озверелые лица, бледные от страха и жестокости, и сразу понял все. Напасть на солдата госбезопасности могли только враги.

Трудно представить, что пережил мальчик в эти минуты! Изумление, негодование, ужас перед убийцами, сознание своей вины, страх перед ответственностью за соучастие в преступлении, желание помочь жертве... Он понял, что попал в лапы злодеев, что надо скорее бежать от этих страшных людей. И он бежал, не успев переодеться, потому что его платье осталось в блиндаже.

Скоро сознание долга пересилило страх. У Пети окрепла мысль, что он должен спасти человека, которому угрожает смерть и, может быть, по его вине. Но как? К кому обратиться? Кого позвать? Петя терялся. Идти в милицию он ни за что не хотел: боялся, что его обвинят в соучастии. Он знал, что к вам приехала жена, и решил сказать ей. Он вернулся в палатку, захватил ваше письмо, документы и пошел к домику Пасько, но туда не вошел, а встретился с Еленой Алексеевной на улице. Вам, Елена Алексеевна, — его, связали и отвезли в шлюз. Потом туда же протащили и труп Совкова. Они несколько дней продержали мальчика в насосной камере и, уже не стесняясь, вели при нем разговоры о секретах завода. Вот откуда узнал он тайну германского бога. Потом выстрелом из пистолета Петю смертельно ранили.

Майор замолчал. Молчали и мы с Леночкой.

— Вы правы, Андрей Матвеевич, — сказала она наконец.  — Петя, конечно, жертва, а не соучастник преступления. Его обманули, а не обольстили. Им руководили честные намерения, и я сразу тогда почувствовала это. Я бы его оправдала.

— А последний его поступок, Андрей Матвеевич,— сказал я, — по-настоящему геройский. Он ведь знал, что идет почти на верную смерть.

— Конечно, — согласился майор. — Его можно считать оправданным... посмертно оправданным.

Что произошло дальше, читатель уже знает. После убийства Совкова и ликвидации прохода через колодец шпионы побоялись оставаться возле Серой скалы и перебрались в Белые камни. Шидловский — легально, в гостиницу, Абаза и Галемба — в лесной домик.

После разоблачения Абаза бежал опять-таки в подземелье. Почему именно туда? Ведь он знал, что подземный объект фашистов перестал быть тайной.

Прежде всего подземелье вовсе не казалось врагу особенно опасным местом. Он считал, что мы с Леночкой замурованы в лабораторном помещении, Петя убит, подводный проход никому не известен, броневую дверь снаружи открыть невозможно. Словом, несколько дней там можно будет прожить в безопасности. Но главное, ему надо было во что бы то ни стало достать тетрадь Пасько. Кроме того, его прельщали сокровища, накопленные эсэсовцем: доллары, золото, драгоценности. Наконец, ему надо было выполнить последнее распоряжение начальства и взорвать подземелье. Раз секрет Серой скалы стал известен Советскому правительству, она должна была взлететь на воздух.

Римше хвастался, что во-время разгадал этот злодейский замысел и спас завод от гибели. Во всяком случае, он не солгал насчет тысячи тонн динамита. Наши минеры обнаружили сорок колодцев в разных местах подземелья и в каждом — по двадцати пяти тонн взрывчатки. Все они взрывались от адской машины, скрытой в стене кабинета. Она приводилась в действие той самой большой кнопкой, которая была в кабинете Римше. Не догадайся мы о ее назначении, скала превратилась бы в груду щебня...

Так окончилась наша беседа с майором в этот достопамятный вечер. 

На этом закончились мои приключения. Через два дня я уже работал на заводе в должности начальника новой цементной печи, которая только что прошла испытания и была принята в эксплуатацию. Леночке предложили должность сменного инженера, пока не будет достроена третья печь.

Я покинул домик Пасько и переехал в новую квартиру, в заводской поселок. Старушка Надежда Петровна сердечно со мной простилась и пожелала мне счастья. Но с Татьяной мы расстались холодно. Скоро, двумя неделями раньше окончания каникул, она уехала обратно в Киев.

На этом, пожалуй, можно было бы и закончить мое повествование, но, думается мне, читателям интересно будет узнать еще некоторые подробности.

Римше был извлечен из подземелья и доставлен в больницу только после того, как был пробит прямой проход в шлюзовую камеру. Провести его под водой в водолазном костюме врачи не позволили. Волнения последних дней подействовали на него настолько губительно, что в больнице он прожил всего лишь одну неделю, все время оставаясь в тяжелом состоянии. Негодяй, он был к тому же трусом. Легко распоряжаясь жизнью других, он не имел ни капли мужества, чтобы встретить свою смерть лицом к лицу.

Как только открылся удобный проход в подземелье, комиссия, возглавляемая Сапегиным, приступила к работе. Специалисты занялись прежде всего детальным изучением оборудования, подсчетом геологических запасов руды и разбором технической документации, найденной в сейфе у Римше.

Скалу со всех сторон обнесли высоким забором. Подводный проход и колодец зацементировали наглухо. От соседнего высоковольтного кольца начали вести линию электропередачи. Сейчас здесь строят новую большую пристань и прокладывают хорошую дорогу. Невдалеке заложили заводской поселок. 

Нить Ариадны — путеводная нить. Согласно греческому мифу. Ариадна, дав Тезею клубок ниток, помогла ему выбраться из лабиринта.