Датис давно не выезжал из Марга, поэтому не знал, как хорошо поставлена при новом правителе служба связи.

На стоянках, расположенных через каждые четыре парсанга[2], седоков ожидали запасные лошади. Едва прибывал посланец повелителя, один из отдохнувших гонцов выхватывал у него свиток, прыгал в седло и исчезал в туче пыли. Даже темнота не прекращала движения — место дневных вестников занимали ночные. Таким образом указы царя летели от города до города скорее, чем журавли от озера до озера. Благодаря прекрасным путям отряды с добычей, торговые караваны, а также доносы военачальников на сатрапов, сатрапов на военачальников и царских соглядатаев — на тех и других доходили до Персеполя трижды быстрее, чем при Камбизе.

Сменив коней и охрану на очередном постоялом дворе, Гобрия беспощадно гнал упряжку до следующего. Датис дремал в повозке, подложив под бок подушку. Нагромождения черных утесов, колючие кустарники пустынных пространств, болота, поросшие тростником, шумные таборы кочевников, солончаки, оазисы, города и селения возникали перед глазами и пропадали так быстро, что время от времени полководец потирал виски, соображая: не бредит ли он?

Под колесами стучали камни, чавкала глина в руслах пересыхающих потоков, гремели мосты, перекинутые через каналы, шуршала скудная трава суровых плато, скрипел песок бесплодных дюн. Датиса охватывала звериная тоска. Полководец не понимал, для чего горбун везет его к царю. Гобрия не отвечал на вопросы и все дни молчал, как истукан.

Он заговорил всего раз, когда путники достигли Кухруда — скалистого хребта, протянувшегося от страны мидян до Белуджистана. За многолюдным городом, сторожащим узел дорог Марг — Пасаргады и Хагматана — Керман, горбун оживился:

— Хорошо!

Датис разлепил веки и увидел справа зубец Ширкуха. Склоны пика окутывала мгла.

— Это гора Льва, — пробормотал Датис. — Она выше облаков.

— Э! — Гобрия усмехнулся. — Зачем тебе облака? Земля лучше. Смотри — из Персеполя идут войска. Они несут мечи, секиры, луки. Смотри — обратно движутся караваны. Они везут золото, зерно, масло, вино, плоды, ткани, кожи; ведут рабов, слонов и скот. Вот в чем наша сила! Из столицы идут войска, в столицу идут караваны. Тебе это понятно?

«Мне что за дело до золота, вина и прочего добра, текущего в твои подвалы? — злобно подумал Датис. — Тебе хорошо, но каково Датису? Датис не слеп, он видит: вы с Дарием завтра изгоните его даже из проклятого Марга! Иначе зачем бы ты, шакал, слонялся по городу и высматривал, спит стража или не спит? Зачем бы оторвал меня от войска и повез к царю за двести парсангов? Э!.. Ладно, гоните. Датис не пропадет. С ним останется его тысяча конных лучников, происходящих из одного с Датисом рода. А тысяча луков — не тысяча сломанных зубочисток. Они пригодятся. Например, Оройту, сатрапу лидян, или Арианду, наместнику царя в Египте. Говорят, эти мужи любят правителя, как собаки волка…»

Делая от зари до зари по два десятка парсангов, путники покрыли расстояние от Марга до Персеполя, равное сорока дневным переходам, всего за десять суток. Утром Датис увидел с гор волны тумана, плывущего далеко внизу, слева, над простором озера Бахтеган. Три часа спустя колесница подкатила к огромным воротам столицы.

Ступив на землю, полководец едва удержался на ногах — после многодневного грохота колес и неумолчного шума ветра тишина действовала оглушающе. Прямо с дороги, даже не совершив омовения, Гобрия потащил Датиса во дворец повелителя.

Дворец возвышался на плоском, искусственно созданном холме. По склонам к нему вели с четырех сторон уступы широких лестниц. Перед гигантским порталом устрашающе раскрывали пасти статуи священных крылатых быков. Рукам персов, привыкшим к ножу, бичу или мотыге, был неведом секрет обращения с камнем. Дом Дария строили египтяне, вавилоняне и лидяне. Поэтому колоннада этого сооружения напоминала галереи храма фараона Ментухотепа, ярусы башен, террасы, косые лестницы и изваяния фантастических животных — замок царя Валтасара, а лепные украшения на внешних стенах — жилище Креза, которого Кир лишил его баснословных богатств.

У ворот, в тени, сидели, скрестив ноги, «бессмертные» — телохранители Дария, вооруженные секирами на длинных рукоятях. При виде поднимающихся по ступеням серых от пыли дорог Датиса и Гобрии откормленные великаны в тугих головных повязках брезгливо скривили губы.

«Разжирели от царского хлеба, — сердито подумал Датис. — Да поразит вас гром, дети гиены».

Гром не поразил «бессмертных», но появление горбуна их перепугало изрядно. Узнав, наконец, Гобрию, телохранители подскочили, словно ужаленные, и подобострастно склонили шеи.

— Где он? — хрипло спросил Гобрия.

— Его величество пребывает в саду, о столп государства, да благословит Ахурамазда тебя и твоего спутника!

Гобрия что-то проворчал под нос и повлек Датиса за собою. На обширном внутреннем дворе, окруженном арками, храмами, залами, жилищами самого царя, приближенных, караула, дворцовых ремесленников и рабов, их остановила «стража покоев».

— Пошли вон! — зашипел горбун.

Воины от страха застыли на месте. Приезжие быстро пересекли раскаленную зноем площадку. Гобрия семенил, как ослик, коротко постукивая наконечником палки по плитам известняка, которым строители вымостили двор. Датис вышагивал рядом с мудрецом размашисто, словно верблюд. Гобрия остановился у входа в сад, положил руку на бронзовую решетку ограды и повернулся к Датису:

— Смотри. Слушай. Молчи. Спросят — отвечай. Понятно?

Сад встретил усталых путников теплым запахом цветов, прогретых солнцем. Легкие кроны лохов походили на облачка светлого дыма и как бы таяли на фоне черно-зеленых шелковиц. Листва лавров шелестела от слабого ветерка. Его дуновение почти неуловимо для глаз покачивало ветви олеандров и лаванд.

Возле мраморного бассейна, под голубым шелковым навесом, широко распахнув одежды и небрежно распластав на коврах сухое, мускулистое тело, отдыхал человек лет тридцати. Его борода и волосы были смолисто-черны, молодое лицо озаряла добрая улыбка.

Перед персом на широких электровых подносах сверкали высокие золотые вазы работы бактрийцев, греческие амфоры с изображениями охотников и гончих собак, изящные серебряные сосуды из Египта. На блюдах, украшенных чеканным узором, румянели сдобные хлебы, желтели плоды, истекали жиром фазаны, куропатки. Сок зрелого граната, доставленного из Вавилона, сбегал по крепким перстам ария струйками крови.

У резного столба, опустив голову, стояла женщина. Она тихо играла на арфе и едва слышно пела. Два пера из хвоста павлина, воткнутые в ее темные кудри, отливали то золотом, то изумрудом, то сапфиром. Сквозь кисею невесомого, переброшенного через плечо покрывала просвечивала смуглая кожа. Юбка из ярко-красного шелка туго стягивала и без того тонкую талию и сотнями упругих складок сбегала на ступни. Низ одежды освещался лучами солнца. От этого на обнаженные руки арфистки и ее тонкое, умное лицо с широкими бровями, миндалевидными глазами, прямым носом и немного великоватым ртом падало розовое сияние. Золотые кольца, браслеты и янтарное ожерелье казались в нем рубиновыми.

Черные рабыни в полосатых набедренных повязках мерно взмахивали белыми опахалами. На висках эфиопок поблескивали медные подвески.

Рядом с персом Датис разглядел из-за кустов двух полуголых мальчиков. Старшему было, наверное, около семи лет, младшему — года четыре. Арий жадно ел гранаты, с наслаждением слушал песню, ласково гладил курчавые локоны старшего мальчика и мягко уговаривал младшего, сидевшего в стороне с обиженным видом:

— Масиста! Приди ко мне, мой сын, сядь подле твоего брата Ксеркса! Приди же, о Масиста! Атосса, — обращался перс к женщине с арфой, — приласкай его!

Масиста отворачивался и хныкал, Атосса задумчиво пела и не обращала на сына никакого внимания.

— Это… это владыка мира? — Датис задохнулся от ярости. — Цветы… Арфа… Дети… О боги! Датис этого не вынесет.

Полководец круто повернулся. Горбун схватил его за руку и заскрипел зубами. Затем он выступил вперед и кашлянул. Атосса смолкла и подняла голову. Царь обернулся. Горбун сделал шаг, неуклюже опустился на колени и прикоснулся лбом к земле.

«О! — удивился Датис. — Горбун боится этого слюнявого юнца?..»

— Гобрия! — радостно воскликнул Дарий. Он торопливо поднялся, подошел к советнику и обнял его за плечи. — Ты явился!

— Куда бы я делся? — проворчал горбун, оправив плащ.

— А Датис?

Полководец, услышав свое имя, вздрогнул.

— Он тут.

— Да? Хорошо. — Дарий повернулся к Атоссе и кивнул. Царица, оба царевича и рабыни исчезли мгновенно, будто их поглотила земля.

«О! — снова сказал себе Датис. — В нем чувствуется воля…»

Полководец вышел из-за олив и грузно растянулся на траве.

— Подними себя! — приказал царь.

Датис медленно встал, неохотно подошел к Дарию, нагнулся и поцеловал полу его одежды. Взгляд царя был строг. Высокий, сутулый, с хищным носом, сын Гистаспа походил сейчас на орла, восседающего на скале перед броском на добычу.

«О! — еще раз воскликнул мысленно Датис, — Кажется, в Бактре напрасно говорили, что сын Гнстаспа слаб, точно ягненок, и послушен могущественным советникам, как раб. Этот человек правит сам. Впрочем, посмотрим…»

— Я слышал о тебе, — сказал царь, глядя прямо в глаза полководца. — Ты хорошо служил моему дяде Камбизу.

Он показал руками на ковры. Датис и Гобрия сели. Дарий помолчал, постукал ногтями по рукояти кинжала и вдруг выругался, как ремесленник. Датис разинул рот. Гобрия понимающе кивнул и усмехнулся.

Кавад сидел на женской половине дворца и задумчиво смотрел в бассейн. Из воды на старика также задумчиво смотрел человек с морщинистым безбородым лицом. То был он, евнух Кавад, раб персидского царя. Кавад вздохнул и закрыл глаза.

Перед внутренним взором Кавада снова возникло странное видение: огромная река, глинобитные стены городища, дым костра, теплые руки, ласкающие Кавада. Это видение мучило старика с того дня, когда возвратился горбун. В словах «массагеты», «Хорезм», «пустыня» он услышал что-то до радости знакомое. Старик напрягал мозг; он явственно представлял себе шум ветра, пахнущего морем… рокот бубна… мычание коров… Но когда это было? Где это было?

Евнух и прежде знал о Хорезме. Упоминание о стране севера всегда почему-то смущало раба. Но никогда еще оно не вызывало в Каваде такого волнения. Сверкание кинжала, брошенного Дарием в евнуха там, под навесом, у бассейна, как бы озарило сознание безбородого; кусая руки, Кавад повторял, как в бреду: «Где это было, когда это было?»

Однако ответа на тягостные вопросы старик не находил. Кавад всегда был евнухом. Кавад всегда служил Ахеменидам. Служил верно, точно собака. Точно собака, отбегал в сторону, когда его били. Точно собака, полз на брюхе, когда его ласкали. Так протекало с неясных детских лет существование Кавада. Но сейчас…

— Кавад!

Раб вскочил, надвинул платок на рот. Перед евнухом стоял владыка мира. Сегодня сын Гистаспа выглядел добрым. Разобрав жалобу жрецов храма огня на стражу Восточных ворот, выслушав смотрителя царских садов и отдав нужные распоряжения магам, писцам, надсмотрщикам, строителям и вождям племен, царь направился в гарем. Поход на массагетов продлится долго: сын Гистаспа искал общения с Атоссой, любимейшей из всех жен.

— Слушаю, господин.

— Что с тобой происходит? Ты болен?

— Не знаю, господин.

— Ты уже стар, — мягко сказал Дарий. — Тебе тяжело. Иди погуляй по городу, отдохни.

Он протянул рабу золотую монету.

— О господин!

Евнух припал к ногах хозяина. Дарий потрепал его по плечу и удалился. По щекам раба текли слезы — так тронуло старика доброе слово повелителя. Он питал к Дарию чувство материнской нежности. Не он ли, раб Кавад, выпестовал царя, вырастил его таким красавцем? Вспоминая о детских годах Дария, о веселых проделках будущего властелина стран, Кавад прислушивался к разговору, происходившему в соседнем покое, и наслаждался голосом своего питомца.

— Не ходи на массагетов! — упрашивала Атосса мужа. — Мне страшно. Они так опасны. Вспомни о Кире.

— Отанес на совете тоже говорил: вспомни о Кире. В чем дело? Разве я Кир? Я навел в стране такой порядок, какого не было ни при Кире, ни при Камбизе. Запомни: Дарий победоносно пройдет по тропе, на которой Кир сложил свою голову.

— Все равно, не оставляй меня. Вечно одиночество, вечно перед глазами лицо этого урода Кавада.

— Тебе хочется евнуха помоложе? — Дарий игриво рассмеялся. — Хорошо, я заменю Кавада. Старого осла скоро отволокут на свалку; я вижу, он издыхает.

— Что проку от евнуха, даже молодого? — сказала Атосса приглушенным голосом. — Не оставляй меня!

Снова послышался смех Дария. До уха раба долетели звуки поцелуев. Улыбка евнуха погасла. «Лицо этого урода Кавада». Раб сорвал со рта повязку. «Старого осла скоро отволокут на свалку». Раб зашатался. «Дым костра… стены городища… теплые руки». Он вышел из гарема, пересек сад, прошел по двору и очутился у ворот. Стража пропустила евнуха беспрепятственно. «Теплые руки… запах трав… огромная река». Раб очнулся на рынке. Он долго ходил по рядам и кого-то искал. Его внимание привлекли два рослых человека в рогатых шапках.

— Хорезмиец? — певуче спросил Кавад, тронув одного из них за плечо. Человек в рогатой шапке обернулся и с любопытством оглядел безбородого с головы до ног.

— Да, — ответил он густым голосом. — Зачем я тебе?

— Я оттуда. — Кавад показал на жилище Дария. — Слушайте. — Кавад придвинулся ближе, прошептал четыре таинственных слова и вручил хорезмийцам серебряную пластинку с изображением бога в крылатом солнечном диске. — Пригодится.

Хорезмийцы побледнели.

— Ты не обманул нас, человек?

Евнух грустно улыбнулся и поплелся между лавками. Хорезмийцы испуганно посмотрели друг на друга. Кавад остановился и увидел бегущих северян. И тогда до раба дошел смысл его поступка. Он пришел в ужас, точно пес, нечаянно укусивший своего хозяина. Кавад жалобно вскрикнул и кинулся за хорезмийцами. Затем вдруг замер. Снова бросился вслед северянам, опять застыл на месте. Потом, тяжело вздохнув, он махнул рукой и побрел к харчевне. Ум его мутился. Старик сам не понимал, что для него дороже — Дарий, которого он вырастил на своих теплых руках, или те теплые руки, которые когда-то растили его, Кавада.

— У меня золото. — Кавад показал в харчевне монету — дар царя. — Налейте мне вина.

Он взобрался на возвышение. Владелец харчевни поставил перед ним кубок. Раб уныло посмотрел на бронзовое кольцо, украшавшее его палец, и надавил на камешек. Из крохотного отверстия в кубок упала черная крупинка. Кавад выпил вино до капли и отбросил кубок.

Сначала перед его мутнеющим взором стояло бледным пятном лицо Дария. Оно постепенно исчезло. Из желтого тумана выступили стены городища. Закололо сердце. Возникла пустыня. Сердце заныло от сжимающей боли. Заклубился дым костра. Кавад вскрикнул — сердце словно пронзили ножом. Забушевала огромная река. Кавад громко заплакал. Он вспомнил! Он вспомнил, когда и где это было! Сердце замерло и стало. Кавад побелел, как снег, и рухнул назад.

Монета выпала из его руки, с шорохом пробежала по циновке, звякнула о камни пола, завиляла вокруг очага и легла у ног хозяина харчевни.

Наступил тот час, когда зной уже спадает, но до заката солнца еще далеко.

Близ озера, в тени тростника и лоха, под охраной огромных желтых псов, дремлют низкорослые черные коровы. Мужчины с дубинами в руках стерегут от нашествия диких свиней посевы проса. Женщины в широких шароварах и легких накидках скребут шкуры убитых вчера на охоте оленей. Голые дети под оком престарелого воина стреляют из луков. Рабы в набедренных повязках лепят из глины сосуды. На сырцовых башнях городища расхаживает стража.

За стенами укрепления, под развесистым платаном, в громадном шатре, развлекаются вожди племени саков тиай-тара-дайра.

Кунхаз, старейшина общины, восседает, скрестив босые ноги, на шкуре тигра. У апасака смуглое лицо, лукавые карие глаза, нос прям и правилен, губы красивы, как у женщины, густые волосы спадают на плечи, борода темна и шелковиста.

Слева и справа от Кунхаза располагаются предводители родов, загорелые, суровые люди. Они молча отхлебывают из серебряных и золотых чаш молоко кобылицы. Они терпеливо ждут, когда Кунхаз подаст голос.

Кунхаз сомкнул веки, отчаянно ударил перстами по струнам дутара и вскинул голову. Под сводами шатра плавно загремели раскаты речитатива. Голос певца то низко гудел, то взметался вверх и переходил в острый крик:

— Слушайте! В давние годы в стране, где дыхание ветра сжигает на пастбище травы и тропы заносит песком, где сов обиталища — скалы в безводных степях громоздятся, жил, говорят, Кей-Каус — старейшина пастухов.

— Слушайте! Ласточка летит к ласточке, волк находит волчицу, воин ласкает женщину, только Кей-Каус был одинок. Лето зиму сменяло, холод наступал после зноя, год проходил за годом, Кей-Каус затосковал.

— Слушайте! Уехал Кей-Каус в джунгли, сел у болота, мрачен, слезы тихо стекали по его бороде. Пришла к нему дева леса, создание духов незримых, увидел ее Кей-Каус, томление любви испытал. Вернулся в пустыню Кей-Каус, снова могуч и молод, во всех племенах говорили о его жене. Слушайте. Родила женщина сына, прекрасного, как тигренок, и умерла от боли, шепча: «Сиавахш, Сиавахш…»

— Слушайте! Годы летели, как птицы, снова женился Кей-Каус. Сиавахш тем временем вырос, стал крепконогим юнцом. Слушайте! Мачеха о чести забыла, думала о Сиавахше — был он высок и статен, светел и чист лицом. Отверг Сиавахш ее ласки, и женщина оклеветала юношу, благородного сердцем, перед его отцом. Слушайте!

Певец тяжело вздохнул, опустил голову, быстрее забил перстами по струнам, скрученным из жил быка. Струны звучали тоскливо и глухо, словно кто-то рыдал за шатром. Старейшина снова запел.

Легенда, созданная неведомо когда, неведомо где и неведомо кем, рассказывала далее, что Кей-Каус, ревнуя сына к жене, подверг его страшному испытанию — в золотом шлеме, на вороном коне проскакал Сиавахш через пламя ста костров, из огня вышел прежнего краше. Очищено от клеветы доброе имя юноши, но сердце его остыло к дому отца. Ушел Сиавахш на север, стал воином царя Афросиаба, женился на его дочери, город Канг-и-Сиавахш поставил на Аранхе. О горе! Снова оклеветан Сиавахш, убили его рабы Афросиаба. Сын Сиавахша Кей-Хосров отомстил Афросиабу, укрепил город отца, перенес в него пылающие огни. Так возникла страна массагетов.

Старейшина смолк, устало вздохнул и отложил дутар в сторону. Вожди одобряюще закивали. Сосед преподнес Кунхазу чашу с молоком кобылицы. Расположением предводителя дорожили: он внушал жителям болот верный страх, так как один в племени апасаков знал то, чего не знали другие, и помнил то, чего не помнили другие.

У входа в шатер показался воин в островерхом колпаке.

— Пришли чужие люди.

— Кто?

Старейшины разом подняли седые и черноволосые головы. С тех пор как союз племен распался под ударом персов и в стране наступило время смут, чужаков тут не любили.

— Сохраб, старейшина рода Оленя из правобережных кочевых хорезмийцев. С ним три десятка воинов.

Кунхаз вскинул брови.

— Сохраб? Хм… Хм… Кто же это? Имя как будто знакомо… Сохраб… постой-ка, постой! Велик, точно буйвол, да? Лицо изрублено, да? Одного глаза нет, да? — Кунхаз просиял. — Это не чужой. Я его знаю. Мы вместе ходили в Марг. Он честен и благороден. Встретим его как подобает!

В середине последнего месяца лета войско Дария подошло к Хорезму. Гонцы известили об этом Шах-Сафара. Царь хорезмийцев, Омарг и Томирис во главе отряда конных воинов поскакали навстречу персам, к окраине оазиса, где кончаются посевы и начинаются пески.

Шах-Сафар спешился и взобрался на холм. Омарг и Томирис последовали за ним. Они смотрели на юг. Прямо перед массагетами возвышалась гряда высоких дюн. Небо за песчаными буграми постепенно темнело. Вскоре окоем затянуло тучами.

— Дождь собирается? — Омарг вскинул брови. — Чудо!

Хотя лето было на исходе, время дождя еще не наступило. Пока зной спадет, пройдет целых два месяца. Вот почему Омарг удивился при виде мглы.

— Ты состарился, Омарг. — Губы Томирис тронула усмешка. — Твои глаза плохо тебе служат. Дождевые тучи бывают черными, а не рыжими!

— Откуда же эта мгла? — рассердился Омарг, — Сказал бы — ураган, однако ветра нет совсем!

— Лучше бы ураган. — Шах-Сафар вздохнул. — То идут персы.

На гребне дюны показался всадник в длинном пестром хитоне. Массагеты побледнели — так и повеяло на них от мрачного лица чужеземного конника запахом дикого, жестокого юга. Перс повернулся в седле, взмахнул дротиком и испустил боевой клич. Из-за бугров выехал отряд воинов. Они поскакали прямо к холму, на котором стояли массагеты.

— Кто такие? — крикнул один из персов, осадив коня и недобро прищурив глаза. — Отвечайте быстро!

— Тише, воин! — Томирис выступила вперед. — Спрашивает хозяин, отвечают гости.

— Хозяин? — Перс скривил губы. — Тут один хозяин — я! Кто такие, ну?

Персы угрожающе выставили дротики.

— Я Шах-Сафар, царь Хорезма, друг Дария, — подал голос Шах-Сафар. — А ты кто, незнакомец?

— Ты — царь Хорезма? — Перс нагло расхохотался. — Я думал — ты пастух. Ну, ладно. Дарий идет в, середине войска. Ждите. Стойте смирно, чтобы вас… случайно не прирезали.

Воины, галдя, поехали мимо холма. Омарга трясло от гнева, Томирис держала его за руку. Шах-Сафар трустно улыбался.

— Он принял меня за пастуха! Эта дикари и не помнят о том, что их цари присвоили своей стране древнее название нашего государства — Ариан-Ваэджа, что бог Ахурамазда, которому они поклоняются, — бог Хорезма, и что Заратустра[4], которого они почитают, был хорезмийцем!

Гряда песчаных бугров разом почернела, словно на бесплодных дюнах по слову мага в одно мгновение вырос лес. Шла конница персов и мидян. Их разделили на три полчища. Луки всадников напоминали рога горных козлов, с пик свисали кисти из конских волос. За всадниками следовали боевые колесницы. На дышлах и концах осей сверкали огромные кривые серпы, поражающие в битве вражеских воинов. Затем тремя колоннами показалась пехота. Шли арабы-лучники в белых плащах, полуголые египтяне с бумерангами, фракийцы, накинувшие на головы шкуры лисиц и сжимающие в руках дротики. Ассирийцы в медных шлемах пронесли на плечах тяжелые дубины, утыканные железными шипами. Прогромыхали, сверкая позолоченными панцирями, греки-милетяне[5]. В толпе индийцев из племен ганхара и асвака шагали два слона.

Миновало два, три, четыре часа, но шествию все не было конца. Высокие и низкорослые, толстые и худощавые, светлолицые и смуглые, молодые и старые воины Дария волна за волной поднимались из-за гряды дюн и тремя бурными потоками устремлялись на равнину Хорезмского оазиса. За пехотой двигались обозы, рабы-носильщики, конная охрана. Если бы все колонны выстроили одну за другой, войско персидского царя растянулось бы на неделю пути. Если же всех воинов поставили бы цепочкой, последний перс еще только выходил бы из ворот Марга.

— Следуйте за мной, — сухо сказал Дарий массагетам, когда Шах-Сафар, Омарг и Томирис предстали перед ним и преклонили колени. Гобрия при виде Томирис едва удержался в седле. Лицо его побагровело от стыда и гнева — он снова переживал позор поражения.

Персы облепили берег Аранхи, как туча саранчи. От скрипа колес и крика ослов и верблюдов глохли уши. Воины в ожидании переправы пили вино, захваченное у массагетов, ели мясо овец, отнятых у массагетов, терзали женщин, отобранных у массагетов, пели во все горло воинственные песни и беззаботно хохотали. С тех пор как орда вышла из Марга, не одна переметная сума была набита дорогими кубками, браслетами, покрывалами, сапогами, коврами, награбленными у кочевых и оседлых массагетов на всем пути следования Дария. «Если начало похода так удачно, то каков же будет конец?» — радостно говорили персы.

Для царя разбили шатер; в нем шло совещание. Дарий настаивал на том, чтобы хорезмийцы, дербики и саки-хаумаварка приняли участие в походе на других массагетов. Гобрия опасался мятежа или тайного удара и возражал повелителю. «Хорошо и то, — говорил горбун, — что Шах-Сафар беспрекословно открыл персам пути к Аранхе» Дарий согласился, но массагетских старейшин из лагеря не отпустил. Он хотел выведать мысли Шах-Сафара, Омарга и Томирис и, если можно, задобрить их, чтобы они не чинили ему помех. Вечером массагетские вожди пировали вместе с царем персов в его палатке. Гобрия выходил из себя; Томирис опасалась, что ее отравят, и принимала вино из рук царского виночерпия лишь после того, как тот сам отпивал из кубка глоток. Дабы царь персов не догадался об их замыслах, Шах-Сафар, Омарг и Томирис и словом и взглядом выражали дружеские чувства. Дарий уверился в их преданности, однако горбун с сомнением качал головой и не спускал с массагетов глаз.

Утром сын Гистаспа выехал на холм и кинул взгляд на Аранху. Она разлила свои воды на полпарсанга, но из волн, один ближе, другой дальше, выступали два острова, заросшие кустарником. На том берегу стояла стена желтого тростника. Вдали синели горы. Да, Гобрия выбрал для переправы неплохое место.

Царь посмотрел налево и направо от себя и подбоченился — полчища сытых головорезов с нетерпением ждали его приказа, чтобы яростно навалиться на врага. Дарий покосился на своих соратников, окруживших бугор, над которым сын Гистаспа возвышался на коне. Мудрец Гобрия, великан Датис, Мегабаз, что всегда исполнителен, Отанес, что всегда осторожен, предводители пеших и конных отрядов… Они добудут царю победу!

— Ну… — Сын Гистаспа посмотрел на Гобрию. Гобрия посмотрел на Датиса. Датис посмотрел на воинов и рявкнул изо всех сил:

— Костер-р-р!..

Персы сложили в кучу кусты колючки, стебли тростника, хворост и разожгли пламя. Столб черного дыма медленно поплыл в знойное бледно-голубое небо. Дарий и Гобрия, не сводя глаз с противоположного берега, чего-то ждали. На той стороне, над зарослями тростника, возникло серое облачко. Постепенно. оно выросло, потемнело, в небе повис еще один столб черного дыма.

— Это он! — воскликнул Гобрия. Сын Гистапса одарил его многовыражающим взглядом и удалился.

Через некоторое время на реке показалась большая черная лодка. Увлекаемая быстрым течением и подгоняемая ударами весел, она проплыла между островами, пересекла бурную стремнину и пристала к отмели под обрывом. Четыре массагета, облаченные в ярко-красные одежды, вылезли на сушу и зашагали к палатке персидского царя.

Сын Гистаспа восседал на пышном ковре, придав осанке величие. Справа от него расположился Гобрия, слева — Датис, другие военачальники и приближенные сидели за ним полукругом.

Телохранители царя, застывшие у входа, с лязгом скрестили мечи перед самым носом знатного массагета, прибывшего в лодке. Массагет поднял руку. В ней сверкнула золотая пластинка с изображением Ахурамазды в крылатом солнечном диске.

— Именем бога и царя! — взволнованно воскликнул массагет.

Персы сунули мечи в ножны и отступили. Массагет вошел в шатер и пал ниц. Гобрия подмигнул царю.

— Подойди ко мне ближе! — пророкотал сын Гистаспа.

— Бахрам, старейшина рода Орла, приветствует повелителя мира! — проговорил хорезмиец, не поднимая глаз. Он пополз по ковру, проглотил слюну, выступившую на губах, и припал к сапогу царя персов долгим поцелуем. Видя такое изъявление покорности, сын Гистаспа милостиво улыбнулся.

— Я доволен тобой. Подними себя.

Бахрам сел и приложил руки к груди. Чей-то голос прокаркал:

— Привет тебе, старейшина рода Орла!

Бахрам увидел горбуна и затрепетал. Неужели перед Бахрамом тот человек в рваном сером плаще, что пришел к нему однажды с купцами Бактра? Ныне одежды его роскошны, он восседает но правую руку величайшего в мире царя. Бахрам, воздев руки, от всего сердца возблагодарил богов за то, что они свели его по одной тропинке с такими благородными мужами.

— Скажи, что ты делал после моего ухода? — спросил горбун.

Бахрам вынул из-за пазухи шнур с узлами и подал его мудрецу.

— Шах-Сафар откуда-то узнал о ваших замыслах и послал гонца за Аранху, чтобы все были готовы к вашему приходу. На шнуре четыре узла. Они означают! «Персы идут на массагетов».

— Что?! — Гобрия стиснул шнур и вытаращил глаза. — Массагеты готовы к битве?

— Нет, господин. Гонца я отослал обратно. Мы оцепили берег и не пропустили за реку ни гонцов, ни купцов, ни пастухов. Никто не ждет вашего прихода.

— О! — Гобрия вздохнул с облегчением. — Ты поступил мудро. Готов ли ты и в дальнейшем нести службу повелителю ариев?

— Я — копыто царского коня! — пылко воскликнул Бахрам. — Я стрела, выпущенная из царского лука! Приказывайте, и я совершу то, что вам угодно!

— Да благословит тебя Ахурамазда! — Гобрия осенил Бахрама движением ладони. — Слушай. Нам плохо ведома страна, лежащая по ту сторону Окса, или Аранхи, как вы говорите. Укажи нам все дороги. Разошли своих лазутчиков по стойбищам, чтобы они узнавали, о чем думают люди. Итак, отныне Бахрам — острое, всевидящее око его величества. Согласен ли ты на это?

— Душа моя предана вам, как и мое тело!

Бахрам порывисто схватился за сердце и в самозабвении закрыл глаза.

— Властелин мира доволен тобой, — проговорил Гобрия важно. — Он дарит тебе хитон со своего плеча и звание наместника страны, что лежит между Аранхой и Яксартом.

— Да будет так! — Сын Гистаспа стукнул кулаком по колену. — Писец! Напиши от моего имени указ о назначении Бахрама царем четырех массагетских племен!

Телохранители бережно сняли с плеч царя хитон из синего шелка. Сияние алмазов ослепило Бахрама. На его глазах выступили слезы.

— Клянусь нести тебе службу до последнего вздоха!

— Слушай, — продолжал Гобрия. — Сегодня греки начнут строить мост. Иди на тот берег, собери своих воинов. Охраняйте переправу до тех пор, пока мы, персы, не перейдем через реку. Не подпускайте к Аранхе ни одного человека, враждебного нам. Понял ты меня?

— Слушаю и повинуюсь.

Бахрам еще раз облобызал ногу царя и поспешно отправился на тот берег. После его ухода горбун повернулся к царю и протянул ему шнур Шах-Сафара.

— Ну как?

Дарий разразился проклятиями и приказал Датису:

— Схвати вонючего хорезмийца и посади его на кол! И Омарга! И Томирис! Брось голову этой коварной женщины в мех с кровью, как она когда-то бросила голову Кира!

— Ты что? — Горбун предостерегающе поднял руку. — Тогда взбунтуются все хорезмийцы, дербики и саки-хаумаварка! Они ударят нам в спину, и поход сорвется,

— Что же, оставим их без наказания?

— Нет. Прикажи воинам, чтобы связали триста самых знатных хорезмийцев и отправили их в Марг. Сейчас же пошли гонцов к сатрапам Согда и Бактра, чтоб они взяли заложников от дербиков и саков-хаумаварка. Так мы свяжем эти три племени по рукам и ногам. Ни Шах-Сафар, ни Омарг, ни Томирис не посмеют выступить против нас.

— О! — радостно улыбнулся Дарий. — Ты мудр, как Ахурамазда! Эй, Мегабаз!..

Вечером по дороге в Марг отряд конных персов погнал плачущих от горя заложников из видных хорезмийских родов. Шах-Сафар рвал на себе волосы: все пропало, изменник Бахрам обманул их, как шакал глупых уток! Омарг и Томирис под покровом темноты сели в лодки, поставили паруса и отплыли на юг.

Горбун люто ненавидел Томирис. Но еще более ненавидел он всех массагетов. И ради большой местн он поступился малой. Поступился на время. Настанет час, и Гобрия своими руками огрубит голову Томирис. Это будет тогда, когда войско Дария разгромит заречных саков. Так думал горбун, отпуская царицу дербиков из лагеря.

Четыре дня наводили греки мост через Аранху. Скрепляли цепями просмоленные лодки, настилали их жердями, хворостом, тугими связками тростника, засыпали землей. Река гневно ревела, переполненная желтой водой. Вода рвала цепи, уносила лодки. Рабы, которых персы согнали к реке из хорезмийских городищ, десятками тонули в мутных волнах.

Мастер Мандрокл, грек с острова Самоса, с утра до ночи прыгал с лодки на лодку и поносил глупых военачальников. Военачальники избивали палками нерасторопных надсмотрщиков. Надсмотрщики нещадно хлестали бичами нерадивых рабов. Отдав нужные распоряжения, Мандрокл забегал в шатер на берегу и торопливо осушал чашу вина, разбавленного водой; нутро эллина не принимало крепкого варварского напитка.

— Смотри, каковы на востоке реки, привыкай к ним, — говорил Дарий моряку Скилаку. — Вернемся из похода — отправлю тебя в плавание по реке Инд. Меня давно манит золото индийцев.

«А меня. — золото персов, — думад Koэc, стратег из Митилены. — Придет время, и мы, эллины, до него доберемся».

Мост был готов. На правую сторону Аранхи вышла разведка. Она обследовала берег и доложила царю: подступ немного болотист, но для прохода войск вполне пригоден. Врагов не видно. Бахрам несет службу верно. Царь выслал на помощь «орлам» и «соколам» заслон из конных лучников и приказал начать переправу. По зыбкому мосту осторожно проехала конница. Следом двинулись боевые колесницы, слоны, пешее ополчение и обозы.

Переправа отняла еще четыре дня. Поручив охрану моста отряду мидян, царь повел войско к Синим Горам. Тут, в своем родовом стойбище, Бахрам задал пир для повелителя персов. Было съедено много мяса, выпито много вина, зацеловано много чернооких девушек.

Слух о приходе персов ошеломил правобережных массагетов. Никто не знал о беде до последнего дня! «Бахрам, старейшина рода Орла из кочевых хорезмийцев, стал другом Дария, — торопливо рассказывали вестники. — Ахеменид сказал Бахраму: покажи мне дороги, и ты станешь моим сыном, а для страны массагетов — отцом. Горе нам, люди, тигр и стервятник объединили свои силы против нас!»

Измена Бахрама вызвала среди массагетов смятение. Бахрам знает в пустыне все колодцы! Он покажёт персам все тропы! Ему известны все стоянки! Роды покидали обжитые места и поспешно уходили на юго-восток, в глубину Красных Песков, на восток, к Яксарту и на север, в страну болот. Туда и обратно скакали гонцы. Куда направятся персы? О чем думают яксарты? Как поступят авгалы? Каковы намерения тохаров? Однако ни яксарты, ни тохары, ни авгалы не знали, как они поступят — так неожиданно напали персы.

На закате солнца в городище Кунхаза примчался с юга массагёт-кочевник. Он спрыгнул с коня, сел на корточки перед вождем апасаков и сердито спросил:

— Знаете ли вы, люди, живущиё в болоте, что делается на земле?

— Дорога к нам длинна, вести идут долго, — встревоженно ответил Кунхаз. — Скажи, что делается на земле?

— Из Марга вышло огромное войско. Спереди его сопровождает дух кровопролития, сбоку сопутствуют духи горя, сзади следует дух опустошения. Отряды ведет сам царь Ирана. Персы уже в Хорезме. Бахрам, старейшина рода Орла из племени хорезмийцев, стал проводником Дария. Наступило время битв, массагеты!..

Кунхаз побледнел.

— Мы пропали. Первая стрела царя персов ударит в апасаков. Бахрам поведет новых друзей на старых недругов!

Кунхаз немедленно призвал на совет родовых старейшин. Слух о войне поразил их, точно молния.

— Вот какие дни пришли, — уныло проговорил Кунхаз. — Прошу вашего совета…

— Покинем городища, уйдем к берегу моря, укроемся в зарослях! — сказал Рустам. — Персы не посмеют пройти туда, а если посмеют, все погибнут в болотах.

— Разве это совет? — воскликнул Рами, отец Артабаза. — О чащах на берегу моря рассказывают плохое. Говорят, в них обитают огромные тигры. Шипение тысяч змей леденит в жилах кровь. Воздух наполнен тучами комаров и москитов. По ночам у воды бродят неведомые чудовища. Их страшные крики сводят человека с ума. Не ходите к морю, массагеты. Пропадет скот, пропадут люди.

— Кроме того, — добавил Кавад, старейшина рода Щуки, — персы, захватившие так много морей, рек и болот, без труда одолеют еще одно болото и доберутся до нас через самые густые заросли. Нет, Рустам, твой совет не годится.

— О массагеты! — вздохнул Хурзад, старейшина рода Змеи. — Мой совет лучше вашего — запремся в родовых укреплениях. Враги постоят у ворот и отхлынут — кто проломит стены городищ?

— Пустые слова! — вскипел Сохраб. — Сын Гистаспа — не Бахрам. Я слышал: в отрядах Дария служат наемники из стран заката. У них имеются тараны. За три дня городища будут взяты приступом одно за другим. Разбойники уничтожат нас в наших собственных жилищах — разве это не позор?

— Для чего мне твои красивые речи? — рассердился Кунхаз. — Ты лучше скажи, как мы поступим, когда подойдут персы?

— Как поступим? А что говорит завет отцов?

— «Бей врага, пока не покинуло дыхание», — задумчиво проговорил Кунхаз.

То были слова неписаного закона массагетов. Закон этот жил в крови Кунхаза, не вытеснило его бремя власти, не высушила жажда золота.

— Пока не покинуло дыхание! — повторил Сохраб торжественно. — Смотрите. — Старик растопырил пальцы правой руки. — Каждый перст сам по себе слаб. "Но когда все персты вместе, получается… что? — Хорезмиец стиснул кулак. — Сила! Нет, мы не спрячемся в родовых городищах. Мы соберемся все вместе, в один кулак, и кулак этот обрушится на персов!

— Где соберемся? — спросил Кунхаз обеспокоенно.

— Тут, в главном городище племени.

— Но здесь тесно, мы не поместимся!

— Тогда дадим персам сражение на равнине.

— Ты в своем уме? Мы наберем всего около семи тысяч воинов, персов же — сто тысяч! Они перережут нас, как ягнят!

— Так что же? — загремел Сохраб. — Зато никто не скажет: «Массагеты, увидев знамя Дария, залезли в норы, точно кроты». Если мы испугаемся врага, духи наших предков не пустят нас на небо, когда мы умрем.

«Смотрите на этого бездомного и беспосевного! — подумал Кунхаз с насмешливым удивлением. — Он держит себя так, словно с детства только и делал, что водил в поход огромные полчища».

Старейшина апасаков некоторое время молчал, кусая губы. Низменные побуждения сердца говорили: «Осади этого наглого пастуха!» Разум же предостерегал: «Не соверши ошибки! Колоти себя сапогом по голове — все равно правда на стороне одноглазого».

— Ладно. — Кунхаз тяжело вздохнул. — Сражение, так сражение. Конечно, многие из нас погибнут, но что из этого? Кто на земле не смертен? Пока дети спокойно спали в колыбелях, пока скот жирел в загонах, пока пылало священное пламя, пока стояли медные коновязи, я правил племенем с вашего согласия; плохо или хорошо— вы знаете лучше. Но факел спокойствия погас, начинается война. Изберем военачальника, как велят нам заветы отцов. Я называю имя Сохраба. Помните — когда старейшина «оленей» пришел в наше племя, он дал клятву: «В трудное время защитим тебя своими кинжалами». Это время наступило, Сохраб!

— Но Сохраб — не апасак! — возмутился Рустам.

— Знает ли Сохраб воинское дело? — поддержал его Рами, отец Артабаза.

— Сохраб — массагет! — резко сказал Кунхаз. — Он знает воинское дело лучше, чем я, и лучше, чем ты, Рами! Старейшина рода Оленя будет нашим верховным вождем, — пока не кончится война. Все согласны?

Кунхаз созвал народ и объявил решение Совета Старейшин. В знак одобрения воины издали звон оружием — все любили Сохраба. Старика подняли на трех сдвинутых вместе щитах. Затем Кунхаз не спеша сиял с головы обруч из белого, сплавленного с серебром золота и торжественно возложил его на темя Сохраба.

— Отныне ты наш отец! Да не перейдет враг твою тропу спереди, да не переступит он твои следы сзади! Да и не будет препятствия твоим ногам! Что прикажет начальник своим воинам?

— За дело!

Сохраб нанизал Рами и Рустама на клинок своего страшного взгляда.

— Слушайте меня, вы, двое! Вы не хотите, чтобы Сохраб стал вашим военачальником? Ладно! Однако помните: Сохраб пойдет туда, куда поведет его долг вождя, Кунхаз пойдет туда, куда поведет его Сохраб, племя апасаков — туда, куда его поведет Кунхаз! Если вы изберете другую тропу и откажете нам в помощи против персов, я прорублю топором ваши затылочные ямки! Дошли до вас мои слова?

Рустам переглянулся с Рами. Оба ответили в одии голос, первый — угрюмо, второй — заискивающе:

— Да, начальник!

— За дело! — повторил Сохраб.

Из городища поскакали во все стороны быстрые гонцы. В селениях апасаков тревожно звучали отрывистые выкрики вестников:

— Война!

— Война!

— Война!

В крепости стало тесно. С утра до ночи прибывали отряды, вооруженные как попало: одни несли мечи, луки, палицы, другие — дротики, секиры, а то и просто палки, камни и веревки.

Ширак наконец увидел знаменитых островитян: они пришли по глухой тропе, приземистые, облаченные в шкуры шакалов, и руки их сжимали огромные дубины из корневищ черного дерева. Всего, как и говорил Кунхаз, вожди собрали около семи тысяч воинов; около трех тысяч апасаков пропадало где-то на юго-западе, возле озера Желтых Тростников, и гонцы не нашли их в зарослях лоха.

Предводители отрядов требовали лучших мест. Чтобы все были довольны, Сохраб сам отводил воинам жилища. На крышах стен, достигавших двадцати локтей в толщину, и на верхних площадках четырех башен, под защитой выступов с бойницами, Сохраб поселил воинов. Внутри стен, в длинных сводчатых помещениях, он укрыл женщин и детей. Двор городища, свободный от построек, служил загоном для скота. На южной башне, через которую вели в поле ворота, старейшина разместил воинов своего рода. В случае внезапного нападения персов «олени» отразили бы врага более стойко, чем апасаки, владевшие мотыгами лучше, чем острыми мечами.

Стариков и женщин, не поместившихся в главном городище, Сохраб отправил в другие родовые укрепления, расположенные далеко в болотах. Для охраны мелких городищ (их было, около десяти) Сохраб выделил всего двести воинов: если апасаки победят, все так и так уцелеют, если потерпят поражение — все так и так погибнут, или попадут в плен, или разбегутся по зарослям. Словом — там будет видно.

Кунхаз извлек из тайника тяжелые слитки бронзы. Задымили костры. Металл плавили в каменных тиглях, отливали в глиняных формах наконечники для стрел и дротиков. Меняли на луках тетиву, заготовляли из тростинок древки для стрел, плели из ивовых веток щиты, чинили кожаные шлемы и панцири.

В общих заботах принимали живое участие и рабы.

— Видят боги — тяжела наша доля, — сказал невольник тохар, услышав о нашествии Дария. — Но лучше вечная служба Кунхазу, чем год рабства в стране персов.

— Рассказывают, что в Иране при постройке городов, дорог и каналов гибнет в месяц до сорока тысяч пленников! — отозвался раб яксарт, раздувая горн.

— Нас же посадили на землю, у каждого из рабов — свое хозяйство, — добавил раб авгал. — Нас редко подвергают побоям, заключают в оковы. Наши дети растут вместе с ребятишками господ.

— Поможем Кунхазу! — подал голос юноша из Хорезма, захваченный апасаками. — Мы, хорезмийцы, и вы, тохары, яксарты и авгалы, — такие же массагеты, как и апасаки.

— И царь персов — нам враг, как и апасакам! — подхватил тохар, взмахивая молотом.

Рабы работали старательно — Кунхаз обещал им свободу.

— Если победим, — прибавил он со вздохом.

Страшное наступило время. Кто знает, что ждет человека впереди? Кто останется жив, кто погибнет? Фароат уже не думала о жестоких обычаях племени. Она тайком проникала в глухое нутро северной башни и нетерпеливо ждала Ширака. Фароат пожелтела от тревоги за пастуха — чуткое сердце подсказывало массагетке, что для Ширака столкновение с персами добром не кончится.

Она долго смотрела в его глаза и спрашивала:

— Почему они у тебя синие?

— Моя мать происходила из племени яксартов. Говорят, этот народ высок, светловолос и синеглаз. Глаза у меня — от матери, волосы — от отца.

— Когда я гляжу в твои глаза, мне почему-то становится страшно. В них холод зимнего неба.

— Ничего не бойся. Мы будем вечно вместе. Разве я тебя оставлю? Ты лучше всех на земле! Из рук других женщин — вино как мутная вода, из твоих рук — мутная вода как вино.

Тут, в башне, и застал их Кунхаз. Все трое на некоторое время оцепенели. Придя в себя, старейшина схватился за меч:

— Преступление! Боги покарают наше племя! Так вот кто навлек нашествие персов! Ветру отдам тебя, беспутная девчонка!

Видя, что дело оборачивается плохо, Ширак оттолкнул Фароат и выдернул из ножен кинжал.

— Не кричи, старик, — сказал он угрюмо. — Бороду твою вырву!

Кунхаз, стискивая оружие, неподвижно стоял у входа и во все глаза глядел на Фароат. Она медленно подошла к Шираку, обвила его плечи тонкими бронзовыми руками. Очи женщины гневно вспыхнули.

— Разве преступление, когда человек соединяется с человеком? — крикнула она звонко. — Проклинаю обычаи, которые называют это преступлением!

— А-а… — прохрипел Кунхаз. — Вот что…

— Да! — бросила она старейшине в лицо. — Беги, кричи, что Фароат навлекла бедствие на племя! Бейте меня, бросайте в костер — все равно не оставлю Ширака!

Она затопала ногами.

— Хм…

Кунхаз повернулся и вышел.

— Все пропало, — сказал Ширак. — Сейчас прибегут.

— Так что же? Ты испугался? Не дрожи, спасемся!

Она сунула в руки юноши лук, сама взяла его кинжал. Они услышали за углом взволнованное дыхание. Вошел Сохраб.

— Опусти лук, — сердито сказал старик. Он посмотрел на Фароат, сжимавшую в руке оружие, и усмехнулся. — С таким телохранителем, Ширак, тебя не пронзит стрела, не разрубит секира. Ну, ладно. Идите. Вас призывает Кунхаз.

— Зачем? — крикнул Ширак.

— Там увидите.

— Отец! — прорычал Ширак. — Неужели ты предал сына?

— Осел!..

— Я никому не отдам Фароат! Я не могу без нее. Она не может без меня.

— Кто отнимает ее у тебя?

— Значит, мы умрем вместе?!

— Не умрете. Идите, вас призывает Кунхаз!

С недоумением поглядывая друг на друга, они пошли за Сохрабом. Кунхаз ждал их на площади в толпе воинов и женщин. Лицо вождя апасаков посерело, глаза потускнели. Узнав о святотатстве, совершенном в его племени, Кунхаз пережил тяжелые мгновения. По заветам отцов преступница заслуживает казни. Но эта преступница — его дитя! Старейшина дорожил Фароат, как своим дыханием. Кроме того, если Кунхаз накануне сражения расправится с Фароат и Шираком что скажет Сохраб? Кунхаз хватался за голову. Сохраб, конечно, покинет городище. Воины, которым этот пастух почему-то дорог (как они дрожали за него, когда Бахрам пришел с отрядом!), поднимут ропот, разбредутся, и персы сломят всех одним ударом! До боли напрягая мозг, старейшина нашел, наконец, нужное решение.

— Идите сюда, — сказал он коротко.

Ширак и Фароат подошли. Кунхаз вывел из толпы пожилую массагетку с плаксивым ребенком на руках.

— Ширак! Эта женщина тебя усыновляет.

Ширак ничего не понимал. Сохраб ткнул его кулаком в спину и прошипел на ухо: «Делай, как велят!» Ширак покорно опустил голову. Женщина передала сына Кунхазу, распахнула покрывало и открыла смуглые, морщинистые груди.

— Испей, мой сын, — сказала она Шираку ласково.

Ширак, немой от изумления, наклонился к массагетке, взял в рот коричневый сосок и почувствовал на языке сладкую влагу материнского молока. Кунхаз тронул его за плечо и отдал женщине ребенка.

— Слушай, Ширак. Теперь она тебе — вместо матери. Понял ты?

— Понял! — глухо сказал пастух.

— Еще слушай меня, Ширак. Твоя новая родильница происходит из племени апасаков, братства Рыбы рода Змеи. Отныне ты тоже человек этого племени, этого братства, этого рода. Если тебе надобна жена, бери любую девушку из племени апасаков, однако из другого братства, как велят обычаи.

В прищуренных глазах Кунхаза сверкнула лукавая искорка. Ширак кое о чем догадался.

— О боги! — воскликнул он взволнованно. — Скажите мне, апасаки: как называется род Кунхаза и в какое братство он входит?

— Род Кунхаза называется родом Черепахи, — ответил старейшина важно. — Он входит в братство Кабана.

Ширак от радости подскочил на месте.

— Значит, я могу жениться на девушке из твоего рода?

— Обычаи не запрещают этого, раз ты апасак из другого братства племени.

— Тогда Фароат — моя жена! — провозгласил Ширак торжественно.

Кунхаз подбоченился.

— Такие дела не решаются сразу, — проговорил он еще более важно. — Фароат — мое единственное дитя. Я обдумаю твои слова, сын Сохраба.

— Он обдумает мои слова! — отчаянно вскричал Ширак. Пастух повернулся к Фароат, губы его вздрагивали, как у обиженного ребенка. — Спроси отца, сколько лет ему понадобится на это?

— Три года, не больше — едко сказала Фароат.

— Что вы там болтаете? — сердито проворчал старейшина. — Кто вам сказал, что Кунхаз думает долго? Кунхаз — мудр, он в один миг найдет нужное решение. Вот, уже нашел. Я согласен. Однако сначала мы устроим состязание, как требуют обычаи.

— Состязание? Хорошо!

— Посмотрим, хорошо или плохо! — загадочно сказал Кунхаз. — Не всегда побеждает тот, кто убивает лучшего в стаде быка, — добавил он сердито.

«Да поглотит тебя земля! — выругался Ширак про себя. — Он сжигает меня на медленном огне».

— Смотрите и слушайте, массагеты, дабы никто не сказал потом: «Кунхаз в таком важном деле нарушил заветы отцов!» — Старейшина подошел к воротам, показал дротиком на противоположную башню. — Вот северная башня. Туда побежит Фароат. Когда она достигнет середины площади, сын Сохраба помчится следом, не жалея ног. Догонит, прежде чем Фароат окажется возле башни, — она его жена. Не догонит — не увидит Фароат, как своего затылка. Не так ли, дети?

— Истинно так! — загремело на стенах.

Ширак сбросил с плеч хитон. Губы пастуха тронула невеселая усмешка. Затея Кунхаза и забавляла его, и пугала, — а что, если не догонит? Фароат освободила тело от покрывала, оправила белую тунику. Тысячи глаз с любопытством глядели на состязание.

— Не догонит! — крикнул кто-то на восточной башне. — Она легка, как антилопа, он грузен, как буйвол!

— Догонит! — возразили на стене. — У него длинные ноги. Это еще молодой буйвол!

По стенам прокатился взрыв смеха. Воины хохотали так, словно не знали, что завтра предстоит сражение, после которого многих не будет.

— Вперед! — закричал Кунхаз неожиданно тонким голосом.

Фароат повернула голову, лукаво поглядела на Ширака и метнула легкое тело вперед. Охваченная жаром состязания, она летела быстро, словно дикая коза. Уже добегая до середины площади, женщина испуганно ахнула и резко сбавила шаг: она едва не убежала от собственного счастья! Едва Фароат достигла половины пути, Ширак рванулся с места, догнал ее огромными прыжками и схватил на бегу, как сокол куропатку.

Массагеты заголосили от восторга.

— Да соприкоснутся ваши кожи! — пожелал Сохраб молодоженам.

— А ты проклинала обычаи, — насмешливо сказал Кунхаз дочери. — Обычаи — это и плохо, и хорошо. Главное — надо тот найти, который как раз подходит.

На стенах раздался удар такой силы, точно землетрясение разрушило их одним толчком. То тысячи массагетов хлопнули ладонями о ладони. Юноши завели речитативом:

Хей, Хей! Хей, друзья…

И одна старуха спросила дребезжащим голосом:

— Кто сегодня женится?

Юноши, мерно хлопая, повторили:

Хей, хей! Хей, друзья.

Старуха сама ответила:

— То сын солнца женится.

Так, дружно хлопая ладонями и перекликаясь, молодые мужчины и седая массагетка пропели свадебную песню:

Хей, хей! Хей, друзья. А на ком он женится? Хей, хей! Хей, друзья. На богине женится…

На этом и закончился праздник. Не было сегодня веселых танцев, не пили массагеты вина из бронзовых чаш. До вина ли, когда наступает враг?

Разведчики донесли: передовой отряд персов идет прямо на городище Кунхаза. В отряде около пяти тысяч всадников и около десяти тысяч пеших воинов. Следом выступает с главными силами сам Ахеменид.

Сохраб расставил силы в таком порядке: две тысячи конных воинов уйдут в пустыню, разделятся и нападут на противника с флангов; три тысячи всадников направятся далеко навстречу персам, оставив позади много свободного пространства для перестройки рядов.

Тысяча пеших островитян укроется в засаде в тростниках. Тысяча воинов останется в городище и прикроет отступление массагетов в случае их поражения. Начальником крепости будет Ширак.

Узнав об этом назначении, Ширак нахмурился.

— Место воина — в открытом поле, в битве, а не за укрытием, — пробормотал он, опустив глаза. Ширак испытывал стыд перед Фароат. Что она скажет, если он спрячется в городище, когда другие массагеты встретят врага на тропе войны?

Сохраб невесело усмехнулся:

— На этих стенах тоже произойдет битва. Такая, какой ты никогда не видел.

Старейшины покинули шатер.

— Совершим обряд, массагеты! — крикнул Сохраб не своим голосом. — Принесем жертву нашему богу!

Он кивнул воинам. Подвели вороного коня. В середине крепостного двора, на круглой насыпи, был врыт острием вверх огромный железный меч — символ бога войны. Сохраб вынул нож.

— О слава и опора массагетов! — закричал он, протянув руки к Священному Мечу. — Мы выходим на тропу войны! Прими наш дар! Дай победу.

Воины повалили коня на землю. Сохраб одним ударом перерезал животному горло и обрызгал кровью зазубренное лезвие Священного Меча.

— Хурр! — завопили массагеты, потрясая оружием. Раскат воинственного клича прогремел над городищем, как удар грома.

Сохраб погладил плечо Ширака, круто повернулся и вскочил на коня. Кунхаз, следуя за ним, молча кивнул Фароат — она стояла рядом с мужем. В один миг перед внутренним взором вождя апасаков пролетела вся жизнь дочери. Когда-то она была крохотным человеком, беспомощно растопыривающим тонкие руки. Когда-то Кунхаз, подходя к колыбели, придерживал бороду, чтобы она не щекотала нежное лицо ребенка… Видят боги, Кунхаз любит свое дитя! Но нехорошо на глазах народа предаваться слабым чувствам. Люди, увидев это, подумают: «Старейшина прощается навсегда, значит, все погибло…»

Кунхаз еще кивнул Фароат, как бы говоря: «Все в руках богов», — и выехал из городища. Конница ушла в пески. Островитяне с дубинами засели в зарослях. Душераздирающе заскрипели тяжелые ворота. Ширак и Фароат в тревожном ожидании припали к бойнице.

Лава персов быстро текла по равнине. Датис, полагая, что в этом краю опасаться некого, оставил далеко позади пехоту, которая, кстати, не слишком спешила. Если и встретится на пути жалкая орда массагетов, разве устоит она под напором пяти тысяч персидских всадников?

Полководец ехал в середине войска, в толпе знатных воинов, облаченных в прочные египетские панцири. Эти тяжело вооруженные всадники и составляли ударную силу конного отряда. На правом и левом крылах неторопливо нахлестывали скакунов легко вооруженные воины в просторных пестрых одеждах. Далеко впереди пылили разъезды.

Справа от Датиса, на полконя позади, скакал, горделиво откинув голову, Бахрам. За ним следовал Артабаз; он быстро нашел Бахрама и персов и пристал к ним без колебания. Бахрам то и дело поглядывал на Датиса, и сердце вождя «орлов» трепетало от зависти. Датис сидел на рослом коне, ссутулив могучие плечи. От возбуждения глаза его вспыхивали, как у пантеры. Предвкушая близкую резню, Датис то улыбался, то разражался проклятиями.

«Как он великолепен, сын осла!.. Почему боги одних возносят, других принижают? — размышлял Бахрам. — Погоди, перс, придет время — ни в чем не уступлю тебе!»

Артабаз, между тем, думал о Фароат. Лучник одинаково ненавидел и массагетов, и персов. К последним он присоединился ради того, чтобы при их помощи вырвать Фароат из рук Ширака и Кунхаза. Овладев, наконец, Фароат, «шакал» умчит ее в страну сарматов, к побратиму отца. Пусть персы и массагеты без него решают свои дела!..

Внезапно разъезды поскакали назад. Далеко на севере вставала туча пыли, поднятая неведомо кем. Разъезды донесли, что со стороны болот выступает вражеская конница примерно в три-четыре тысячи луков.

— Конница? — Датис повернулся к Бахраму. — А ты говорил: «Кунхаз носа не высунет из крепости».

— В этом нет моей вины, господин! — воскликнул Бахрам испуганно. — Я не знаю, почему они вышли из укрепления.

— Просто они глупее, чем ты думал! Слушайте, эй, вы! Кунхаз выводит войско в открытое поле! Кабан сам идет в руки ловца! С ним будет покончено разом, быстро и хорошо. Слава Ахурамазде, мы не потеряем времени на осаду городища этих варваров! — Датис хлопнул в ладоши. — Быстро вперед! Луки вынимайте!

Конница перешла на полевой галоп. Навстречу ей катилась волна массагетского войска.

— Хэ-э-эй! — закричал Датис, выпучив черные глаза, и положил стрелу на изгиб лука.

— Хэ-э-эй! — ответили массагеты.

Почти в одно мгновение обе стороны брызнули тучами стрел. Не прекращая обстрела, лавы стремительно набегали друг на друга. Датис мысленно видел, что произойдет сейчас: конница персов окружит массагетов, опустошит их ряды ураганом стрел, затем, пустив в ход мечи и короткие копья, довершит разгром врага.

«Сейчас… сомнем», — лихорадочно шептал Датис, до боли в руках стискивая лук.

Но тут произошло что-то непонятное… Массагеты неожиданно осадили скакунов, повернули коней — и на полном карьере, по-сарматски, помчались прочь, изрыгая на ходу тысячи стрел. Персы падали на землю десятками. Пока начальники наводили порядок, массагеты ловко перестроили ряды. Лава снова пошла на персов, топя врага в волнах оперенных тростинок.

Массагеты разили конников Датиса из тугих луков, на изготовление которых шли рога козлов, и натягивали тетиву не к груди, как персы, а к плечу, и одинаково метко стреляли как с правой, так и с левой руки. Если иранец редко попадал за сорок шагов, то стрела массагета за триста шагов пробивала человека, причем наездник севера никогда не знал промаха. Поэтому конница персов, представлявшая собой густую беспорядочную толпу, несмотря на свое численное превосходство, несла огромные потери. Недаром Киаксар нанимал массагетов для обучения индийских юношей обращению с луком, а греки называли кочевников севера лучшими стрелками в мире.

Датис опять сделал попытку охвата, но массагеты снова поскакали назад, на полном ходу поражая персов стрелами. Они были неуловимы, подобно каплям ртути, и метались по равнине, то собираясь в кучу, то рассыпаясь, нанося беспрерывные удары и оставаясь недоступными для персов.

— Их водит сам Ариман! — прорычал Датис.

Раскинув мозгами, он соообразил, что боевой прием массагетов и хорош, и плох: если полководец настигнет их прежде, чем они повернутся лицом к персам, они пропали.

— Недолго побегаете вы, дети праха, — пробормотал Датис зловеще.

— Быстро! Быстро! — загремели голоса начальников.

Небо потемнело от пыли. Земля гудела от ударов копыт. Но замысел полководца не удался — апасаки успели уйти за дюны и неожиданно пошли в атаку. Однако на этот раз массагеты изменили построение: из-за бугра, угрожая острием середине персидского войска, стремительно приближался клин. Сохраб пустил в дело тактику сарматов: клин врезается в середину вражеской лавы, разрывает ее надвое и опрокидывает оба крыла. Войска быстро шли на сближение. Массагеты вдруг яростно завопили.

— Господин! — известил связной. — На правом крыле враг.

— Противник на левом крыле! — сообщили через мгновение другие связные.

Датис осмотрелся и побледнел. Три отряда массагетов (откуда еще два?) обрушили на персов поток бронзовых стрел, выхватили топоры и врубились в ряды конников. Персы сбились в кучу, многие поскакали назад. Датис, размахивая мечом, отчаянно ругался. Его никто не слушал. Каждый, как умел, спасался от преследователей.

Бахрам, отбивая удары секир, завидел в толпе апасаков Кунхаза и Сохраба и посинел от страха. Хорезмиец остро сожалел о том, что ввязался в такое опасное и невыгодное дело. «Почему ты не сидел спокойно в своем стойбище, сын пса?» — ругал себя старик. Он проклинал горбуна, ослепившего вождя «орлов» блеском золота, проклинал Сабри, Гани, Сохраба, Кунхаза, Дария — всех, кого судьба свела с ним на узкой тропе. Но — поздно!..

— А, мой друг! — воскликнул Кунхаз над ухом предателя. — Дай обниму тебя!..

Старейшина апасаков, скаля зубы, стиснул Бахрама в крепких руках, поднял вверх, бросил на землю и наехал на него конем. Удар копытом в лоб завершил дело. Аргабаз, увидев это, натянул повод и вонзил нож в холку своего скакуна. Животное всхрапнуло от боли, кинуло грузное туловище на дыбы и прянуло через ряды воинов, бешено сшибая и опрокидывая всадников. Артабаз вырвался из толпы и погнал коня от места битвы. Сохраб и Кунхаз, потрясая боевыми топорами, прокладывали дорогу к Датису. Поражение персов было явное.

— Назад! — загремел Датис.

Резко запели рога, отзывая конников под защиту пехоты, которая уже подходила к полю боя. Отбивая натиск массагетов, наседающих с трех сторон, войско отхлынуло назад.

— Бей! Бе-е-ей! — кричали массагеты, преследуя врага.

Датис подскакал к стратегу Коэсу и замахнулся бичом.

— Собака! Ноги отсохли у тебя?

Греки спешно выровняли ряды. Гоплиты, закованные в глухие коринфские шлемы, сплошные бронзовые кирасы и сверкающие поножи, замерли в ровном строю, затылок в затылок, стискивая в руках щиты и копья.

— Вели коннице отойти на фланги, — спокойно сказал Датису стратег Коэс.

Оскорбительное слово, брошенное полководцем, разъярило самолюбивого грека. Но помня о том, что он действительно виноват, Коэс терпеливо проглотил обиду. Наемнику хорошо платили. Считая себя честным солдатом, старый головорез не желал получать золото даром.

Конница, услышав новые звуки рогов, разорвала строй надвое. В глаза массагетам сверкнуло позолоченное убранство греков. Не зная об опасности, которая их подстерегала, апасаки поскакали с победным кличем прямо на отряд Коэса, глубоко уверенные в том, что пешие воины сейчас же разбегутся, побросав оружие. Толстые панцири эллинов скрежетали от ударов стрел, трехгранные бронзовые наконечники отскакивали и падали на песок.

Вперед выбежал старик египтянин с длинной кривой палкой в руке. Он размахнулся. Бумеранг пролетел высоко по воздуху, описал дугу, перевернулся, снизился, вдруг метнулся влево и сбил одного из массагетов с коня. За первым последовали сотни других бумерангов. Они поражали всадников с разных, часто с самых неожиданных сторон. Апасаки, напуганные диковинным оружием, остановились. Египтяне быстро отступили. Навстречу массагетам бросились пешие лучники и пращники. Массагеты, однако, уже воспрянули духом. Их конница без пощады разметала легко вооруженных воинов.

Затем последовала атака десяти серпоносных колесниц. Кривые мечи, прикрепленные к дышлам и осям, угрожающе сверкали. При помоши таких колесниц Кир победил Креза: серпы, кромсая все живое, сняли тогда богатую жатву из человеческих тел. Но сейчас персов постигла неудача. Земля тут была неровной, бугры и кочки затрудняли движение этих ужасных повозок. Одни отстали, другие вырвались вперед. Массагеты быстро уничтожали возниц и подняли крик. Кони, впряженные в колесницы, шарахнулись назад и смяли отряд ассирийцев. На поле боя вырвался слон. Под его ногами гудела земля, вопли невиданного животного походили на скрип огромных крепостных ворот. Массагеты рассыпались во все стороны, сбили стрелков с башни и ранили слона в глаз. Слон обезумел от боли и врезался в ряды арабов. Ничто не брало отчаянных северных наездников, любовь к свободе давала им силу противостоять полчищу разноплеменных воинов, которых погнали в поход против их воли.

На бледном костлявом лице Коэса выступили красные пятна.

— Вперед! — властно прозвучал голос грека.

Запели флейты. Фаланга отчеканила шаг. Коэс по обычаю греков, запел эмбатерию — боевую песню:

Юноши гордые! Смело вперед выступайте!

Воины подхватили хором:

Пламя отваги в сердцах до конца сохраняйте!

Эллины громко ударили копьями о щиты: звон меди пугает вражеских коней.

Знайте, ничто не страшило Геракла на свете. Недруг опасен, зато мы — Геракловы дети!

Гоплиты снова загремели оружием.

Бейте, рубите врага, потрясайте щитами. Ника, богиня победы, витает над нами!..

Топот конницы массагетов нарастал. И когда массагеты уже нависли над греками, Коэс отвел руку с копьем назад и изо всех сил метнул его в апасаков. Сотни бронзовых жал пронзили воздух. Сотни острых наконечников с хрустом вошли в тела массагетов. Сотни апасаков рухнули под ноги скакунов.

Греки перехватили из левых рук в правые длинные, по четыре локтя, копья для рукопашного боя, выставили вперед широкие листовидные наконечники и встали как вкопанные плечом к плечу, стиснув зубы. Конница массагетов бурным валом грянула на фалангу, замерла и схлынула, изрыгая потоки крови. Датис, бросил с боков остатки своей конницы. Поредевших массагетов рубили без пощады и гнали до городища, не давая передышки.

Островитяне вышли из чащи и ударами дубин опрокинули отряд персов. Полудиких воинов истребляли десятками, они сокрушали врагов сотнями и бились до тех пор, пока все не полегли у стен городища. Ни один из них не закричал от страха и не побежал. Благодаря отваге островитян три или четыре отряда конных массагетов успели уйти в заросли. Оставшиеся с боем отходили к башням крепости.

— К воротам! — взревел Датис. Голос полководца потерялся в шуме сражения, подобно крику гиены во время урагана. Датис сомкнул веки, схватился скрюченными пальцами за волосатое лицо и застонал: если массагеты, пропустив своих воинов, успеют закрыть ворота, сражение затянется, превратится в долгую осаду, погибнет много персов и сын Гистаспа свернет Датису шею.

— Ахурамазда, помоги! — взволнованно прошептал Датис.

Но Ахурамазда не помог. Массагеты напрягли последние силы и отразили натиск эллинов, ассирийцев и спешенных персов. Они вошли в городище и закрыли ворота. Перед воротами возвышались груды искалеченных тел. Вопли раненых воинов сверлили мозг Датиса. Полководец уныло вздохнул и спрыгнул с коня.

Персы приволокли к Датису самого Кунхаза; потеряв Сохраба на поле боя, старейшина апасаков решил пробиться в городище, чтобы спасти Фароат. Воин из отряда Бахрама опознал его в толпе схваченных массагетов и выдал персам. На голове апасака, выше правого виска, зияла рана. Со слипшихся волос падали тяжелые капли.

— Ты, старейшина блох! — Кунхаза швырнули под ноги полководца. — На тебя взирают очи Датиса!

Кунхаз приподнялся. Взгляд его остановился на темном лице персидского военачальника. Апасак смотрел на него некоторое время, потом, как бы раздумывая, усмехнулся, пробормотал ругательство и уронил окровавленную голову на песок. Датис снял шлем и отер лицо полою хитона. Руки его дрожали. Пленение Кунхаза — это. заслуга, но сын Гистаспа все равно не простит Датису гибели тысячи воинов.

Дарий подъехал к месту боя и расспросил военачальников о подробностях сражения. На его обветренных губах выступила пена.

— Конница!.. Где моя конница? — крепко сжимая ногами бока лошади, царь наклонился и схватил Датиса за плечо. — Ты погубил четыре тысячи моих всадников! Убито пять тысяч моих пеших воинов!..

Ахеменид рывком разорвал пестрые одежды полководца. Датис сокрушенно вздохнул и молча развел руками. Он понимал Дария и умирал от стыда. Датис был бы рад, если бы сейчас внезапно провалился под землю. Подумайте — куча жалких массагетов едва не разгромила самого Датиса! Если бы не греки… Мир, еще утром такой лучезарный, потускнел перед глазами полководца.

Командиры греческих наемников, не привыкшие к повадкам варваров, глядели на царя, не скрывая изумления. Гобрия испугался, что царь в гневе совершит непоправимое. Советник ударом пяток погнал коня вперед, подлетел к повелителю и стиснул его сухое запястье так, что лицо Дария побледнело.

— О господин! — воскликнул мудрец подобострастно, однако не ослабил хватки. — Ты одержал над массаге- тами великую победу. Враг растоптан. Слава тому, кто сложил голову во имя Ахурамазды! Взгляни на этот город — там тебя ждет богатая добыча.

Ахеменид оглянулся на городище. Да, там его ждали ковры и сосуды, скот и рабы. Сын Гистаспа разом забыл и про Датиса, и про воинов, которые уже никогда не пойдут в поход. Как, эти разбойники массагеты скрывают у себя добро, принадлежащее по праву повелителю мира?

Так вот же вам! Ахеменид научит вас почтению к ариям. Завтра же укрепление будет захвачено. По воле царя все добытое сложат на площади. Скот, имущество и пленников Дарий разделит, как всегда, на три части. Вино, поношенные хитоны, сапоги, покрывала и недорогие чаши он отдаст простым воинам. Более ценными вещами наградит главарей отрядов. Рабов, скот и золото оставит себе. Писцы со старанием перепишут «долю царя» и приставят к обозу надежную охрану.

Ради победы сын Гистаспа сверх положенного обычаем выделит каждым десяти воинам передовых сотен по одному барану для пропитания и по одному меху кислого вина для развлечения. Стан разразится криками восторга — подобные подарки воины получают от царя не часто.

— Осада! — коротко приказал царь.

Войско персов обложило городище Кунхаза со всех сторон. По указанию Датиса иранцы рыскали по зарослям, ловили апасаков, избежавших смерти в бою, вязали им руки волосяными веревками и гнали пленников к укреплению. Тот, кто еще вчера был человеком, сегодня становился рабом.

Мегабаз размещал отряды на отдых. Отанес ездил от стоянки к стоянке и назначал дозоры и заслоны: он опасался ночного нападения кочевников.

«Отанес говорил вам — не ходите на север! — злорадствовал царедворец. — Где четыре тысячи всадников? Где пять тысяч пеших воинов? И где будут другие ваши всадники и пешие воины?..»

Наутро персы приступили к осаде. Первыми взялись за дело лучники и пращники. Засвистели стрелы и глиняные шары. Их было так много, что издали казалось, будто над башнями крепости роятся тучи мух, а вблизи грохот глиняных шаров, разбивающихся о стены, напоминал жестокий градопад в горах. Осажденные, укрывшись за парапетом, отвечали скупо, но метко, тогда как осаждающие действовали более для устрашения врага.

Между тем эллины подкатили к южной башне таран — длинное тяжелое бревно с медной головой барана на рабочем конце. Едва греки приблизились к воротам, сверху на них полетели камни и палки. Три-четыре эллина пали на месте. Другие бросили таран и побежали. Коэс яростно бранился.

Ассирийцы нарубили ивовых веток и сплели из них «черепаху» — навес для защиты от стрел и дротиков. Наемники поставили «черепаху» на колеса и без опаски направились к воротам. Тогда массагеты метнули вниз десятки оперенных тростинок с горящей паклей на наконечниках. «Черепаха» вспыхнула. Обожженные греки снова отступили. Гневу Коэса не было предела. Но стратег сердился для вида. Он жалел соплеменников. Пусть гибнут варвары…

Воинам ассирийцам пришлось плести вторую «черепаху». На этот раз ее обтянули сырыми шкурами зарезанных утром быков. Однако осаду поневоле отложили — наступил вечер. Дарий выразил Коэсу свое возмущение: припасы, взятые в Хорезме, были на исходе, следовало быстрее захватить городище и добраться до укрытого там скота.

На расвете следующего дня четыре отряда персов и мидян отправились на добычу пропитания для войска. Лучники и пращники снова начали обстрел укрепления. Толпы голодных воинов рыскали под стенами и на глаз измеряли их высоту. Так как из бойниц то и дело вылетали смертоносные стрелы массагетов, отряды босоногих воителей разбрелись по окрестностям в поисках поживы. Многие бесследно, пропали в зарослях тростника, и никто, не знал, что с ними стало.

Взошло солнце. В «черепахе» шли последние приготовления. Наконец Коэс произнес певучим голосом;

— Э-эйа-а-а!..

Таран медленно откачнулся.

— Бей!

Таран тяжело скользнул вперед. На ворота обрушился удар. Орда персов приветствовала это событие радостным кличем.

— О эйа… раз! О эйа… два! — взмахивал рукой стратег, и мощная голова тарана упорно долбила полотнище ворот. «Черепаха» трещала от камней, обрушивающихся сверху. Кожи коробились от горящих стрел. Греки обливались потом и продолжали работу. С башни неслись проклятия. Массагеты метались по стене, не зная, что поделать с «черепахой». Персы, предвкушая резню, бряцали мечами и бушевали у ворот, точно волны прибоя на море Вурукарта.

На сороковом или пятидесятом рывке тарана ворота затрещали. Из тысяч пересохших глоток вырвался крик.

— Поддается. — спокойно сказал Коэс. — А ну, еще удар. О эйа… вот!

Тупое рыло_: тарана плавно отошло назад, повисло, покачиваясь над землей, потом стремительно пролетело к воротам и толкнуло их с невообразимой силой. Рухнули бревна. Подобно весеннему горному потоку, сметающему все на своем пути, толпа персов хлынула в городище.

Однако осаждающих ждало разочарование. Городище Кунхаза, как и, всякое другое крупное укрепление массагетов, имело двойные ворота — за внешними следовали главные. Между ними находился лабиринт из ложных, никуда не ведущих проходов. Углы и выступы лабиринта скрывали подлинный путь в крепость.

Персы наводнили закоулки предвратного сооружения и сгрудились так тесно, что не могли двинуться ни туда, ни обратно. Массагеты, мужчины и женщины, поражали их из-за парапетов стрелами, лили из котлов кипяток, швыряли камни и снопы полыхающего тростника. Персы завопили от ужаса. Воины задних рядов, вообразив, что в проеме завязалась рукопашная схватка, изо всех сил нажимали на передних, врывались по трупам товарищей в лабиринт и сами тут, же падали мертвыми. Ловушка поглощала все новые десятки воинов, и вскоре лабиринт стал походить на засолочную яму, наполненную еще трепещущей рыбой. Полководцев объяло смятение. Загремели длинные медные трубы. Обезумевшие люди, давя друг друга, отступили от южной башни.

Никто не понимал, что произошло. Тогда кто-то из родичей Бахрама рассказал персам об устройстве предвратного сооружения. Его выслушали и растерзали на месте за то, что он слишком поздно развязал язык. Вечером «орлы» все до одного бежали из становища персов.

Полководец держал совет у походного костра. Дарий грозно глядел на сподвижников. Они не поднимали на него глаз и молчали. Говорил мастер Мандрокл. Переводчик лидиец передавал его слова персам.

— Продолжать нападение на южную башню нет смысла: таран в лабиринте не поместится, без него же вторые ворота не разбить, — сказал наемник. — Лучше перенести «черепаху» к восточной стене. Холм в этом месте не очень крут, это облегчит работу тарана. Через пролом в стене проникнуть в городище легче, чем через предвратное сооружение. В нем, видят боги-олимпийцы, заблудился бы сам Тезей, тот, который не потерялся даже в лабиринте критского царя Миноса и убил чудовищного быка Минотавра.

Все одобрили предложение грека. Миновала еще одна ночь. Отряды, посланные на поиски провизии, не возвращались. На заре ассирийцы починили изрядно пострадавшую «черепаху». Она перекочевала к восточной стене. Снова загремели удары. Голову барана на бревне заменили острым бронзовым наконечником, и при каждом рывке тарана от стены отлетали огромные куски глины. Массагетов охватило беспокойство. Видя это, персы приходили в неистовство, лезли на стены и падали в кусты с раздробленными черепами. Предводители, боясь остаться без людей, разгоняли воинов бичами, но никто никого не слушал, никто никому не подчинялся. Каждый был сам себе царем и полководцем, и голод управлял толпами вопреки всяким приказам.

Таран умолк с наступлением сумерек. В стене зияла уже глубокая выбоина. Персы повеселели. До полночи в лагере точили кинжалы и чинили доспехи. Завтра, наконец, проклятое городище окажется у них в руках! А за стенами укрепления до утра раздавался стук топоров.

— Что они делают? — гадали бородатые ассирийцы.

— Кто знает, — пожимали плечами раскрашенные, как женщины, мидяне.

— Разрубают туши быков, ждут нас в гости, — говорили со смехом персы.

Едва забрезжил рассвет, греки были уже на ногах. Заработал таран. Под стеной росла куча осколков сырцового кирпича. К месту пролома со всех сторон стекались угрюмые воины. Они скрипели зубами от возбуждения. Отрывистые голоса разносились в тумане рассвета подобно лаю дозорных собак. Многие приготовили веревки, жерди, сплели из упругих веток ив крепкие лестницы.

Итак, наступило время последнего броска! Самые нетерпеливые, подсаживая друг друга и помогая себе кинжалами, шумно карабкались на башни. Массагеты сбивали их дубинами. Товарищи погибших, заслышав за стенами мычание коров и блеяние овец, свирепели от приступов голода и тоже лезли навстречу опасности. Жизнь каждого из воинов была для его матери дороже своего собственного сердца, но эти люди, развращенные долгим пребыванием в рядах падкого на добычу персидского войска, ни во что не ставили чувства своих матерей, жен и детей и заигрывали со смертью, как глупые ягнята с хитрой волчицей. Огромное скопище буйных, непокорных мужчин бродило вокруг укрепления и не могло ничего поделать с его немногочисленными, но упорными защитниками. Люди бледнели от унижения, задирали головы кверху и рычали от ярости, точно барсы.

Выбоина в стене росла с каждым часом. Персы ликовали. На стенах царило глубокое, напряженное молчание. В природе такое молчание, предшествует стихийному бедствию. Так случилось и здесь.

В полдень персы увидели наверху что-то необыкновенное. Громадное, корявое, оно медленно поднималось из-за стены. Лязгали цепи. Чудовище легло на парапет. То было гигантское бревно. Так вот почему всю ночь стучали топоры! Массагеты, по всей вероятности, срубили платан, который рос на середине городища.

Бревно качнулось и рухнуло вниз. Грохот его падения слился с треском тарана. Обломки осадного орудия полетели во все стороны. «Черепаха», отброшенная толчком, поскакала по склону холма, подобно коню, вставшему на дыбы.

Ошеломленные персы не проронили ни звука, словно их тут и не было совсем. На стене послышался смех. Тогда один из ассирийцев упал на разбитое тело тарана и заплакал громко, как дитя.

Все опустили руки. Потеряв надежду на захват богатой добычи, воины разбрелись кто куда. Предводители до хрипоты в голосе спорили в шатре Дария. Одни укоряли греков и ассирийцев:

— Почему вы взяли в поход один таран?

— Кто знал, что массагеты умеют оборонять крепости? — огрызались те.

Другие предлагали изготовить новое осадное орудие. Но из чего? Подходящего дерева не найти, пожалуй, во всей стране саков тиай-тара-дайра. Короткое и кривое бревно, сброшенное апасаками, для этой цели не годится. Мидяне посоветовали сделать подкоп, но, вспомнив о толщине холма, на котором стояло городище, махнули на свою затею рукой. Мандрокл настаивал: создадим насыпь, чтобы по ней взобраться на стену. Однако Ахеменид рассердился: на устройство насыпи понадобится много дней и много сил, а городище надо взять не позже чем завтра, так как припасы уже вышли. Персов и мидян, отправившихся за провиантом, все еще нет. Очевидно, они погибли. Голодные воины не слушаются начальников и толпами рассеиваются по стране апасаков. Их истребляют летучие отряды массагетов. Как быть?

— Пришел сак, друг Бахрама, — доложил Дарию страж. Полководцы умолкли. Телохранители царя пропустили в палатку Артабаза. Все эти дни лучник бродил по лагерю и думал о Фароат. Он высох и пожелтел от злобы и ревности.

«Шакал» сдержанно, не по-персидски, поклонился Дарию и его приближенным и сказал:

— Царь, ты не овладеешь этим укреплением силой. Там колодец, снопы сухого тростника для скота, много стрел. Пройдет месяц, пройдет два, пройдет три месяца, но вы не проникнете в городище.

— Ты меня утешил, — сурово усмехнулся Ахеменид.

— Хотите быстро? Сделайте так, чтобы осажденные сами открыли ворота.

— Как?

— Я скажу.

— Мы тебя слушаем.

— Что вы дадите мне за совет?

— Золото.

— Нет.

— Чего же ты просишь?

— Там, за стенами, женщина по имени Фароат. Когда захватите городище, отдайте Фароат мне.

— Мы отдадим тебе четыре женщины!

— Нет, мне нужна одна.

— Хорошо, будет по-твоему. Итак, в чем состоит твой совет?

— Когда массагету обрезают уши, для него нет выше позора. Община, из которой происходит урод, оставляет родные места и бежит в чужие страны, чтобы уйти от насмешек. Если уши обрезают предводителю племени, позор падает на все племя. Среди массагетов, плененных вами, находится Кунхаз, старейшина апасаков. Ведите его к воротам. Скажите осажденным: «Откройте, или мы обрубим уши вашему вождю». Апасаки не выдержат и сдадутся!

— О! Ты мудрец, — Дарий ласково улыбнулся Артабазу. — Эй! Где этот Кунхаз?

Пленника вывели к воротам. Рана его не заживала. Кунхаз шатался от слабости. Глаза вождя запали, щеки посерели. Массагеты увидели своего вождя и закричали от жалости к нему и возмущения против персов.

— Эй! — рявкнул Датис. — Там, на стенах! Смотрите на вашего отца. Если вы сейчас же не откроете ворота, мы отнимем у него уши!

Кунхаз остолбенел. Пораженные апасаки сначала стихли, потом заголосили, словно оплакивая покойника. Над парапетом показалась женщина в мужской одежде. Она была так хороша, что Датис даже приосанился.

— Фароат! — простонал Кунхаз.

— Отец! — Она протянула к нему руки и зарыдала. — Отец, что они сделали с тобой…

— Не открывайте! — крикнул Кунхаз. — Не на апасаков падет позор — на проклятого Дария падет! Заклинаю вас именем бога Митры — не открывайте ворота!

Датис грубо толкнул Кунхаза и вынул из ножен кинжал. Вождя апасаков схватили за плечи и пригнули.

— Постойте! — послышался на башне чей-то взволнованный голос. — Мы откро…

Человек сразу замолчал — ему, очевидно, закрыли рот.

— Считаю до трех, — объявил Датис. Массагеты громко причитали.

— Раз! — загремел Датис.

Кунхаз горько заплакал.

— Не открывайте…

— Два!

— Не открывайте…

— Три!

— Не открывайте!

Датис поднял кинжал и тут же взревел от боли: стрела Фароат разорвала ему правое ухо. Воздух потемнел от сотен оперенных тростинок. Датис уцелел только потому, что находился рядом с Кунхазом — апасаки боялись задеть своего предводителя. Полководец схватил Кунхаза за руку и бегом поволок его к лагерю. Навстречу им попался Артабаз.

— Собака! — Датис размахнулся и залепил юноше тяжелую затрещину. — Голову сниму тeбe за твой совет. Долой с моих глаз, потомок скорпиона!

Артабаз отлетел в сторону, как щенок, перевернулся, поднялся и бросился вон. Кто-то дернул Датиса за рукав. Перс оглянулся. Перед ним стоял запыхавшийся Мегабаз. Он выкрикнул перекошенным ртом:

— Нападение!

Датис увидел дым пожара. Конные массагеты, взявшиеся неведомо откуда, среди бела дня нагрянули на ставку Дария и учинили побоище. По лагерю метались толпы перепуганных воинов. Пока предводители, хлопая бичами, наводили порядок, кочевники исчезли.

— Проклятие! — тихо выругался сын Гистаспа, с ужасом глядя на трехгранную массагетскую стрелу, залетевшую прямо в шатер царя.

— И этот сброд мечтает завоевать все страны мира! — сказал Коэс мастеру Мандроклу, с отвращением косясь на серые от страха лица персов.

— Дикари! Варвары! — отозвался Мандрокл. — Воины тупоумны и необузданны, полководцы бездарны. Никто не заботится о том, чтоб запасти хлеба хотя бы на месяц, никто не думает о хорошей разведке, о прочной связи между отрядами. Такое войско распадется и погибнет при первой крупной неудаче.

— Стадо овец, — процедил с презрением Скилак. — Один мужчина среди них — это горбун.

Гобрия слушал наемников с невозмутимым спокойствием. Лишь правая бровь мудреца слегка дрогнула. Никто, даже Дарий, не знал, что горбун понимает язык эллинов.

Все эти дни Гобрия молча наблюдал за действиями персидского войска, не вмешивался в события и безмятежно внимал стонам умирающих воинов. Он не торопился. Пусть прославленные полководцы испробуют все средства для захвата городища. И когда у них ничего не получится, он, урод Гобрия, даст повелителю всего один совет… И все еще раз убедятся, что нет мудреца выше горбуна.

Время пришло. Горбун заговорил. И все еще раз увидели, что нет на земле мудреца выше, чем Гобрия.

Положение внутри городища было не таким блестящим, как воображали персы. Снопы сухого тростника, о котором говорил Артабаз, давно стали воспоминанием: их израсходовали на кипячение воды в огромных котлах. Да и самой воды оставалось в колодце немного. Скот бесился от голода и жажды. Люди устали. Стоны раненых и смрад от трупов действовали на воинов угнетающе. Когда же кончится осада? И чем она кончится? Одни совсем пали духом. Другие ждали помощи. Никто не знал, откуда она придет, но люди верили в спасение.

И верили не напрасно! Однажды утром становищу врага разом пришло в движение. Персы кричали так, словно узрели вдруг лик отца ужасов Аримана. Апасаки припали к бойницам. Происходило что-то невероятное. Воины Дария выбегали из палаток, седлали коней и скакали прочь сломя голову. Пешие лучники, пращники и щитоносцы бежали за ними, бросая на ходу щиты, луки, колчаны и сумки с глиняными шарами. Люди в горячке опрокидывали друг друга; валились шатры и повозки.

До слуха Ширака долетел возглас из лагеря:

— Яксарты!

— Яксарты! — подхватил Ширак и едва не задохнулся от радости. Он с трудом стоял на ногах, так как почти не ел и не спал с первого дня осады, бегал с башни на башню, подбадривал или наказывал апасаков и сам своей рукой сбивал персов со стен. Сохраб сказал правду — такой битвы Ширак никогда не видел. И он растерялся бы, если бы не советы старых, бывалых массагетов. Зная о неопытности молодого предводителя, они заботливо поддерживали его словом и делом и беспрекословно, однако на свой лад, выполняли его указания, подавая пример всем воинам. Их покорило отважное сердце Ширака, и они отдали бы за него свои жизни.

— Яксарты! Яксарты!

Апасаки прыгали, точно ребята под проливным дождем, обнимали друг друга и провозглашали здравицы.

— Яксарты! Яксарты! — вопили персы.

Апасаки заметили на равнине клубы взметающегося праха. Стан персов опустел. Далеко на юге толпы бегущих людей кидались то вправо, то влево, сходились, топтались на месте, рассыпались и исчезали из поля зрения. Шум битвы то удалялся, то приближался, мечи сверкали в облаках пыли, подобно молниям в грозовых тучах.

Наконец полчища грязных, обливающихся потом людей протопали мимо городища, словно стадо диких буйволов, которые спасаются от пожара. Под их ногами вздрагивала земля, воздух сотрясался от крика:

— Яксарты! Яксарты!

И апасаки увидели яксартов. Вал за валом катились к городищу отряды всадников в коротких кафтанах и необыкновенно высоких тиарах из войлока. Вот оно, спасение! Разве брат оставит брата в беде? Над озером трижды грянул боевой клич великих гетов:

— Хурр!

— Хурр!

— Хурр!

Апасаки, обдирая руки до крови, разметали камни и кривые стволы саксаула, которыми завалили ворота изнутри, вытащили из гнезд бревна-засовы и отбросили их в сторону. Проход открылся… И в него, визжа от ярости, устремились «бессмертные» персидского войска, переодетые, по совету горбуна, массагетами из племени саков-тиграхауда.

Разглядев перекошенные от ненависти лица и сверкающие бешенством глаза мнимых яксартов, апасаки поняли, что их обманули. Слово «обман» облетело городище в одно мгновение.

Перс, первым показавшийся в воротах крепости, рухнул от удара секиры. Ширак, до боли в кистях сжимая толстое топорище, отступил в сторону, за выступ башни, и снова взмахнул тяжелым оружием.

Выставив копья, на апасаков грянули сразу три десятка рослых, отборных воинов. Массагеты встали плечом к плечу и дружно отразили натиск. В проходе выросла гора трупов. Вторая волна персов и греков была сметена и растоптана. Третья поредела и отхлынула назад. Но врагов было много, как саранчи. Страшный напор опрокинул массагетов.

В схватке с Ширака сорвали колчан с луком и стрелами. Ширак свалил еще трех или четырех человек и скрылся в башне. Следом загремели тяжелые шаги копейщиков. Враги настигали. Ширак выскочил из башни в сумрачное пространство внутри стены. Удары сердца отдавали в ушах, как грохот бубна. Заслышав прерывистое дыхание преследователя, Ширак завизжал от злобы и нанес удар. Человек упал на землю. За углом кто-то бросил резко:

— Назад!

Слово прозвучало исковерканно, словно по-хорезмийски говорил чужеземец. «Перс», — понял Ширак. Он слышал, что язык иранцев сходен с наречиями массагетов.

Шаги прогромыхали обратно: ариев напугала темнота. Варвар и так не уйдет… Ширак бросился по сводчатому ходу. Наверху раздавался гул, скрежетало и звенело оружие — персы добивали последних защитников крепости. Ход завернул налево. «Восточная стена», — определил Ширак. Значит, скоро башня, где после ночного бдения в дозоре отдыхала Фароат. Под сводами стало светлее. Свет врывался из прохода, ведущего со двора. Ширак увидел трупы, сраженных мечами. Тут уже побывали персы.

Ширак перебрался по лазейке в нижнее помещение восточной башни. Но там, где он оставил Фароат, никого не было.

— Фароат! Фароат! — шепотом позвал Ширак. Сердце пастуха тревожно замирало. Неужели Фароат схватили персы?.. Ширак услышал чей-то стон. Пастух сделал три прыжка и рухнул на колени. Нет, не она. В горле незнакомой женщины торчала стрела.

«Тебе уже никто не поможет», — подумал пастух. Позади кто-то вздохнул — надрывисто, как от боли. Ширак сдавленно вскрикнул, обернулся и занес топор.

— Боги, спасите!

Бледная человеческая фигура, раскинув руки, застыла у стены, как распятая. На пастуха смотрели из мрака наполненные ужасом глаза.

— Фароат!

Ширак бросил топор, подбежал к жене и схватил ее за плечи.

— Я думала… перс, — вздохнула она еле слышно. Зубы ее лязгали от страха. — Я тут, в нише, стояла, персы не увидели. Ее мучили… потом выстрелили в горло, — показала она глазами на женщину, распростертую на полу.

— Мы погибли, — пробормотал Ширак растерянно.

— Нет, мы спасемся! Бежим. Скорее!

— Куда? Кругом персы. Разве тебе не слышно, что делается?

— Я знаю тайный ход. Он в северной башне. Уйдем, пока нас не увидели!

Женщина схватила его за руку и потянула вперед. Она ловко обходила выступы и вовремя предупреждала о провалах. Фароат выросла в городище и хорошо знала все его закоулки. На счастье, персы, бушуя у ворот, на стенах и на площади, еще не заглянули в отдаленную часть укрепления. Ширак и Фароат без особого труда добрались по внутренним ходам до места.

Тут и ждала их смертельная угроза. Артабаз подозревал о существовании тайного хода. Он хотел было сказать об этом персам, но вовремя вспомнил о затрещине, которую нанес ему Датис, и благоразумно отказался от своего намерения. При новой неудаче персы и впрямь отрубили бы лучнику его злополучную голову. В конце концов, что для Артабаза персы? Пусть они провалятся под землю все до одного! Ему нужна Фароат.

Артабаз понимал, что Фароат попытается спасти возлюбленного, и едва персы проникли в городище, устремился в северную башню. Лучник внезапно вышел из-за угла и остановился перед беглецами. Лук в руках ревнивца был туго натянут. А пока в руках Артабаза лук, он страшен, как дайв, дух зла.

— А! Горлицы… — Артабаз усмехнулся. — Беспокойно стало? Улетаем?

— Шакал! — прошептала Фароат гневно. — Ты продал свою голову персам?

— Молчи, недостойная женщина! — зашипел Артабаз. — Не такие слова скажет Фароат, когда станет рабыней Артабаза.

Фароат вздрогнула и припала к Шираку.

— Рабыней Артабаза? — Ширак потемнел от ненависти, однако не двинул даже пальцем — его тут же пронзила бы стрела. — Уходи отсюда, пока твое горло не попало в лапы Ширака!

— О!.. — зубы Артабаза сверкнули. Руки натянули тетиву до предела. — Тебя сейчас не будет!..

— Артабаз! — вскричала Фароат в страхе. — Пощади его! — Она незаметно тронула Ширака локтем и умоляюще простерла к Артабазу ладони. — Пощади его, Артабаз! Отпусти его отсюда. Возьми Фароат. Она встанет на колени перед Артабазом! Она — рабыня Артабаза!..

Фароат распластала тело у ног лучника. Она повторяла, рыдая: «Артабаз! Артабаз!» Видя Фароат на земле (не она ли иссушила его сердце?!), Артабаз хрипло рассмеялся.

— Да, да, пресмыкайся у ног Артабаза, — сказал он высокомерно. — Испроси прощения для себя. Но ему нет пощады!

— Фароат не надо прощения! — стонала женщина. — Пощади Ширака, Артабаз! Фароат — верная рабыня твоя, Артабаз!..

От вина, выпитого перед сражением, или от радости, что кружила голову лучше крепкого напитка, лучник размяк. Он закрыл глаза и сказал нараспев, задумчиво, как выговаривают слова древнего сказания:

— Увидел Артабаз невиданное, услыхал неслыханное. Птица удачи села на его плечо — самая прекрасная женщина мира целует стопу Артабаза!

— Да, я целую твою стопу, Артабаз! — отчаянно воскликнула Фароат. Она припала к ногам апасака, обхватила их крепко и дернула к себе что было силы. Артабаз повалился назад. В то же мгновение Ширак выхватил нож и метнул оружие во врага. Нож глубоко, до рукояти, вонзился в горло «шакала». Рука Артабаза отпустила тетиву, стрела ударила в потолок.

— Бродячая собака! — презрительно сказала Фароат, вскакивая на ноги.

Ширак вырвал нож из шеи апасака, вытер клинок о шаровары и торопливо сунул его за пояс. Беглецы разгребли песок, отвалили глыбу известняка и темным ходом, шлепая ногами по грязи, вылезли наружу, в заросли колючки.

— Лежи тихо! — Фароат осторожно выглянула из-за куста, вскрикнула и приникла лицом к земле. — Персы на тропе!..

Она зарыдала, злобно хватая зубами пучок травы.

— Потерпи! — Ширак обнял жену за плечи. — До ночи полежим тут, в темноте уйдем.

Они лежали долго. Крики в крепости стихли. Потянуло запахом жареного мяса.

— Пируют, — пробормотал Ширак. — Я двух баранов съел бы сейчас.

— Великие боги, что с нами стало! Где отец? Где все?..

— Тихо! Персы услышат — будем там, где все.

Фароат охватила тревога.

— Дым!..

— Это из крепости, — успокоил Ширак.

— Нет, это близко. Кусты горят…

— Подожди. Я посмотрю.

Он приподнял голову и осторожно, одним глазом, посмотрел. Недалеко от них пылали кусты. Два конных перса — старик и юноша, обнажив мечи, неторопливо разъезжали под холмом, на котором стояло городище. Датис приказал: «Выжигайте заросли вокруг селения и вылавливайте массагетов, уцелевших в битве.

— Кусты горят, — сообщил Ширак жене. — Ползи следом. О, почему я не захватил артабазов лук?..

Припадая к земле, они быстро слезли с холма. Заросли уже громко трещали от огня, пламя гудело, и всадники не слышали шороха. Не ожидая опасности, персы небрежно сидели в седлах и жевали сладкие плоды. Просторные грязные одежды конников были распахнуты. У старшего из-под ассирийского шишака свисали космы белых, как снег, волос. Ветер теребил полосатые концы повязки, ниспадающие на плечи молодого перса. На темных лицах мрачно поблескивали черные глаза.

— Плохо было бы нам, если бы не греки, — сказал старик.

— Слава Ахурамазде, проклятые массагеты разбиты! — отозвался его товарищ.

От этих слов Ширака передернуло. Пастух напрягся, подскочил и вонзил нож в спину молодого перса. Бросился на старика, скинул на траву, схватил за горло и стиснул так, что сломал воину шейные позвонки. Человек забился, словно щука, насаженная на острогу. Пастух одним прыжком очутился на спине рослого буланого коня.

— Фароат, сюда!

Ширак ловко подхватил женщину с земли, посадил впереди лицом к себе. Она обвила хорезмийца за торс и приложила ухо к груди «оленя», как бы слушая удары его сердца. Он обнял массагетку, пропустив руку под ее голову и левое плечо — точно так, как делал это, лаская жену в лучшие дни. Правая рука Ширака дернула за повод. Пастух коротко свистнул. Скакун, ломая кусты, вынес их в заросли.

— Ушли! — прохрипел пастух, лязгая зубами, подобно волку, убегающему от погони.

Они перемахнули через несколько мелких речек, миновали топкие лужайки и выехали на сухую тропу. Скакун, чувствуя на себе опытного наездника, помчался вперед, отбрасывая копытами плоские комки глины. Ветер захлопал в ушах всадника, словно крыло стремительно летящего нырка. Пряди волос хлестали по щекам, как тонкие тальниковые прутья, и кололи кожу, как иглы.

— Споткнемся! — крикнула испуганно Фароат.

— Нет!

Ширак уже поверил в спасение, когда беглецы, обогнув два бугра, заросшие кустами тамариска, внезапно налетели на отряд персов.

Пастух резко осадил коня, бросил его на дыбы. В сторону! Как во сне он услышал стон Фароат, почувствовал удар в левый бок. Не останавливаться! Скакун с разбега грохался в речки, с шумом продирался через тростники. Пастух крепко держался в седле и гнал коня, прижимая Фароат к груди. Где родное стойбище? Где сородичи? Где отец? Фароат — это все, что оставили Шираку на земле.

Вдруг он услышал, что кто-то негромко, но настойчиво зовет его.

— Ширак! Ширак!..

Он оглянулся: кругом никого. Чуя недоброе, он остановил коня и посмотрел в лицо Фароат. Увидел большие, устремленные на него глаза. Они все еще сияли от великого чувства любви, но уже темнели от великого чувства боли.

— О Ширак… — прошептала Фарсат, не отрывая взгляда от лица пастуха. Полудетские губы массагетки застыли в улыбке смерти.

Тяжелые тучи окутали голову Ширака. Пастух забыл обо всем, что было. Пастух не думал о том, что будет. Пастух не понимал, зачем он тут, в этих диких зарослях. Непонятная сила влекла его в просторы пустыни. Ширак тревожно обонял воздух, ловя запах дыма и войлока. Он шел вперед без остановки. Когда он потерял коня, Ширак не заметил. Но безмолвное существо, которое он держал в руках, прижимая к груди, смутно напоминало «оленю» о чем-то светлом, поэтому хорезмиец не расставался с ним и нес его, не зная усталости.

Наконец Ширак выбрался из болот и очутился среди родных песков. Тут он упал. Тут и подобрали его «олени», в небольшом числе уцелевшие после первой битвы с персами.

Сохраб рухнул на колени перед сыном. Долго длилось молчание. За это время успело бы свариться мясо в котле.

— Разъедините их, — просипел Сохраб.

Воины осторожно взяли Фароат за плечи, но тело женщины словно приросло к груди Ширака.

— А-а! — хрипло закричал Сохраб. — Их пробила одна стрела!

Все оцепенели. Если бы тут был Кунхаз, он сложил бы песню о двух влюбленных сердцах, которые пронзила одна стрела. Но дети пустыни, скупые на слова и чувства, сурово молчали.

— Погребем и-х так. Ройте яму, дети… — Сохраб лег ничком на песок, закрыл руками седую голову. — О Ширак! Ослабела твоя могучая шея, размякли плотные икры… Боги, за что вы наказали Сохраба? Все на земле возвращается обратно, только сын не вернется!

И в это время Ширак слабо застонал.

— Жив!

Старик бросился к Шираку, бережно снял тело Фароат, осмотрел рану сына. Если бы перс целился немного выше и в сторону, стрела попала бы прямо в сердце Ширака. Молодого хорезмийца спасли добрые духи: наконечник только поцарапал ребро и разорвал мускулы на левом боку, значительно ниже плечевого сгиба.

— Жив!

Сохраб подпрыгнул, как ребенок, опустился на колени и перевязал рану обрывком своего хитона. Торопливо порылся в сумке на поясе, вынул узелок, высыпал в дорожную чашу толченые травы пустыни. Из полупустого меха налили воды. Сохраб размешал снадобье, вода потемнела. Клинком разжали Шираку зубы, влили в рот лекарство. Ширак не шевелился.

Сердце человека на грани жизни и смерти — это кусок угля, в котором едва светится крохотная точка огня. Раздуют огонек — пламя разгорится снова, не успеют — погаснет навсегда. Кто поможет в это страшное мгновение?

Язычник Сохраб мало почитал своих богов, при неудачах гневно топтал ногами глиняные изображения Митры и Анахиты, но сейчас то неведомое и грозное, что нависло над Шираком, повергло кочевника в трепет. Старик, холодея при мысли, что сердце сына вот-вот остановится, отчаянно воззвал к богам. Он пал на колени, протянул к небу ладони, запричитал на двух низких нотах гортанно и ритмично:

— О Митра, о Митра, о Митра. Мой сын умирает, мой сын умирает, мой сын умирает. Ослепи духа смерти, ослепи духа смерти, ослепи духа смерти… О Атар-огневержец, мой сын умирает, мой сын умирает, сожги духа смерти… О Анахита, мой сын умирает, мой сын умирает, поглоти духа смерти… Духи песка, духи трав, духи камня, мой сын умирает. Отгоните духа смерти, отгоните духа смерти!

Ширак был неподвижен.

— Вина, — угрюмо бросил Сохраб, рукавом отирая потное лицо.

Один из массагетов отстегнул от пояса обшитую войлоком бронзовую флягу. В рот Ширака влили крепкого вина. Пастух не подавал признаков жизни. Снова зазвучали над барханом заклинания, тоскливые до слез:

— О Митра, о Митра, о Митра…

Наконец вино и лечебные травы сказали свое действие. Ширак задышал свободно, зашевелился и открыл мутные глаза.

— Дитя… — Сохраб снял с ног Ширака ободранные сапоги и приложился к его узким грязным ступням. Он целовал эти ноги, обливая их слезами; сородичи не узнавали вождя, но никто не смеялся.

— Жив будет. — Сохраб оскалил крепкие зубы. — Кто, получив рану, четыре дня не пил, мяса не видел и все-таки выбрался из болота, тот не умрет, дети. Рана Ширака вот как мала! — Сохраб показал перстами. — А сам он вот как велик. — Сохраб широко развел руками. — Жив будет!

Ширак поднялся на ноги. Он шатался. Воины подбежали к нему, протягивая руки, но пастух отвел всех в сторону темным взглядом. Он подошел к телу Фароат, упал возле трупа и молча обнял его. Долго смотрел Ширак в почерневшее лицо женщины, вспоминая о далеком невозвратном. Неужели он целовал эти губы? Неужели он ласкал эти плечи? Пастух рыдал, бился затылком о камни, кричал, рвал волосы на себе… И никто не мешал ему проститься с Фароат. Ширак своими руками вырыл могилу, сам закопал тело в песок. Он долго лежал на холмике. И никто не мешал ему, никто не мешал.

Когда солнце зашло за горизонт, Сохраб подошел к сыну и тронул его за плечо:

— Пойдем… Мертвые спокойно спят в могилах. Живых ждут живые дела.

И Ширак пошел в беспредельные дали пустыни. Но в душе этого несчастного человека не было заботы о живых делах: для него уже ничего на свете не существовало.

Слух о разгроме апасаков прошел по стране, как ураган. Однако поражение Кунхаза вызвало повсюду не страх и смятение, как ожидали персы, — оно только разъярило сердца массагетов. Захватчики рыскали по берегам Аранхи, грабили, резали, жгли. При виде этих бесчинств не выдержала бы самая холодная душа. Люди поняли, что враг разорит один за другим все городища, если «дети солнца» не объединятся в один кулак, как бывало прежде, в лучшие времена.

Издревле существует союз массагетов. Он зародился в давние годы, во мгле забытых веков, когда в горах было больше снега, в реках — воды, на равнинах — травы. И хотя земледельцы нередко враждовали с рыбаками, а кочевники, случалось, притесняли и тех и других, в суровые дни, когда за бугром ржали чужие кони, племена забывали о старых раздорах и силою многих рук отражали жадных пришельцев.

— Что же мы прячемся в песках и болотах? — заговорили смелые люди. — Почему мы терпим врага на земле, которую деды оставили нам как святыню?

С низовьев Яксарта поскакали в Красные Пески, призывая массагетов на совет племен, быстрые гонцы. Роды выступали из убежищ и тайными тропами уходили на север, в страну голубоглазых тохаров. Скрипели колеса повозок. Горячие кони вбивали след в глинистые русла пересохших речек. Медленно ступали верблюды. Черными тучами ползли отары овец. Выходили из тростников светловолосые, воинственные яксарты и авгалы. Из глубин пустыни двигались летучие отряды смуглых кочевых хорезмийцев.

По ночам неуловимые всадники в тиарах из войлока нападали на стоянки персидских полков, метали бронзовые стрелы, вырезали вражеские разъезды и внезапно пропадали в холодной мгле. Знойные полуденные ветры пахли горьким дымом: пылали колючие травы, зажженные массагетами на пути Дария.

Прошло около двадцати дней, как дружина Сохраба прибыла в страну тохаров. Сначала в отряде было не больше пяти десятков хорезмийцев из рода Оленя и апасаков из рода Черепахи. Одна беда сроднила пастухов и земледельцев. Простые люди, не имевшие ни огромных стад, ни рабов, ни других богатств, они назвали старого Сохраба отцом и решили идти с ним по одной тропе до конца.

Отряд быстро увеличивался. На зов Сохраба спешили правобережные хорезмийцы и апасаки, уцелевшие в битве с Дарием. Жители болот видели Сохраба на поле боя, оценили его мужество и верили ему, как никому другому. Так под рукой Сохраба выросло войско в две тысячи луков.

Когда в городища тохаров пришли последние массагетские отряды, вожди насчитали, не включая женщин и ребятишек, до восьми тысяч тохаров, четыре тысячи яксартов, четыре тысячи апасаков, три тысячи авгалов, полтысячи кочевых хорезмийцев и полторы тысячи сарматов, которые не оставили в беде братьев-массагетов. Из этих отрядов старейшины сколотили двадцатитысячное войско.

Сил для войны с персами явно не хватало. Но как быть? Восточные яксарты кочевали далеко, возле Шаша. Апасаки-островитяне, потеряв лучшие силы в схватке с персами, ушли на тростниковых плотах в море, на свои таинственные острова. Ждали помощи от левобережных массагетов, но вместе дружин от них прибыли усталые гонцы с печальным известием: сын Гистаспа связал родовитых дербиков, саков-хаумаварка и хорезмийцев и отправил их в Марг как заложников. Если эти три племени выступят против Дария, заложников убьют.

— Ладно, — решили старейшины. — Голодный охотник идет на зверя даже с пустым колчаном. Приступим к делу! Совет войска состоится сегодня…

Пока вожди ели мясо и пили вино, набирая силы для большого разговора, Сохраб отправился к стоянке своего отряда. Заложив руки за спину, он медленно шагал между повозками. Крутые плечи «оленя» обтягивала красная, расшитая золотом куртка. Седые волосы старейшина смазал маслом и тщательно зачесал назад, соединил гребнем разрозненные пучки бороды.

Изменился Сохраб. Это был уже не тот старик, что недавно сидел у костра там, на юге, и донимал женщин грубоватыми шутками. Суровые испытания заставили Сохраба вымести из головы и сердца ненужные мелочи. В эти тревожные дни старейшина вырос как в собственных глазах, так и в глазах окружающих. Стар и мал почитали за счастье услышать от него приветственное слово. Все знали, что Сохраб нанес царю иранцев первый удар и в неравном сражении сокрушил отряд вражеского войска. Не его вина, что род Кунхаза погиб, — персы одолели числом.

В стойбище было шумно. Люди готовились к большой войне: отливали наконечники для стрел, точили секиры, плели щиты, шили панцири из толстой буйволовой кожи. Старик, бросая по сторонам задумчивые взгляды, скорбно шептал слова старого сказания:

— Пришла беда. Обломились наши бодливые рога. Широкие спины сузились. Длинные мысли стали короткими…

Старейшина понимал: борьба с Дарием будет нелегкой. Много крови прольется, много ребятишек останется без отцов, пока массагеты прогонят персов. Но какая битва обходится без крови? Главное — победа. В том, что массагеты победят, старик не сомневался. Не было такого, чтобы одно племя вечно угнетало другое: приходит срок, и раб сбрасывает господина, как скакун — жирного седока. Сохраб спокойно глядел в будущее.

Только Ширак отравлял это спокойствие.

Ширак лежал в повозке на ветхом пятнистом ковре. Перед «оленем» стоял кувшин с водой. Время от времени Ширак наливал в глиняную чашу немного мутной влаги, выпивал до дна, постукивая зубами о выщербленные края сосуда, и снова опускал голову на ковер.

Рана в боку Ширака зажила в три дня, но рана а сердце нестерпимо ныла. Фароат, Фароат… Она промелькнула перед ним, как марево в пустыне, и пропала, словно и не было ее никогда, словно и не ласкал ее пастух вот этими загорелыми руками. Тоска терзала Ширака, как орлица ягненка. Сначала хорезмиец пил вино, пил до помрачения разума. Вино мутило сознание, но не заглушало боли сердца. Ширак снова и снова припадал к сосуду с перебродившим виноградным соком и отравлял себя без всякой жалости. Скоро он жестоко заболел: в груди все горело, руки дрожали, трещала голова. По ночам пастух бредил. Перед ним проплывали жуткие видения. Ширак проклинал все на свете, тяжко вздыхал и ждал наступления утра, как милости богов. Наконец он почувствовал к вину такое глубокое отвращение, что при виде корчаги с хмельным напитком его скручивала судорога. Образ жизни Ширака в последние дни так не вязался с чистым, светлым образом Фароат, что пастух, осознав это, люто себя возненавидел. Он стонал и мучился от стыда, как от прикосновения раскаленного железа. Он давно ничего не ел. Он жаждал покоя — полного, бесконечного.

Сохраб откинул войлок повозки и свирепо глянул на костлявое лицо сына.

— О!.. Отдыхаем?

Ширак не удостоил его ответом. Он безучастно смотрел на свои исхудалые руки.

— Этот человек стал бараном! — Сохраб влез в повозку и грубо толкнул Ширака в бок. — Эй, ты!

Ширак с трудом разлепил губы:

— А?..

— Сегодня совет войска. Идем со мной.

Ширак лениво покачал головой.

— Не пойду.

— Однако там будет около двадцати тысяч воинов!

— Но Фароат не будет.

— Совет обсудит важные дела!

— Но совет не вернет Фароат.

— Все племена поднимаются против персов!

— Но Фароат не поднимается из могилы.

— Идем, — заговорил Сохраб грозно, — или я положу тебя на лопатки и распорю живот, а потом положу лицом вниз и продавлю спину! Решается судьба массагетов, понятно тебе?

— А-а, одноглазая собака! — взорвало Ширака. Он вскочил и отшвырнул отца с такой силой, что едва не повалил повозку. — Моя судьба уже решена! Я — как храм без огня, как дом без хлеба. Чего еще надо? Оставите вы меня в покое или нет, люди?!

Глаза его сыпали искры, как огниво. Рот хищно округлился, сверкнули крепко стиснутые зубы.

Сохраб медленно поднялся, похлопал себя по пояснице, подобрал тиару, сел в сторонке и опустил голову. Поступок Ширака страшно оскорбил старика. Но старик этот был отцом и крепко любил сына. Если бы хватило сил, Сохраб носил бы Ширака на руках. Он сидел бы над ним до рассвета, и заклинания вождя отгоняли бы духов зла, которые мучают спящего сына. Старейшина каждое утро сам обмывал бы сыну лицо, как делал это давно, когда Ширак еще не ходил, а ползал. Однако Сохраб помнил не только о долге отца — он помнил так же о долге массагета. А долг массагета говорил: твой сын принадлежит не тебе, он принадлежит племени. Долг массагета повелевал: не оберегай сына от невзгод. Пусть обжигает его солнце, сечет ветер — племени нужен воин, готовый ко всем бедам.

Два чувства вступили в единоборство в душе Сохраба. Мучительной была эта борьба, и чувство долга перед племенем победило. Он, Сохраб, — один, а племя — велико, в нем тысячи сохрабов. Кто кого слушается: тысячи сохрабов — одного или один Сохраб — тысячи? Старик решительно надел тиару, сказал резко:

— Тебе не надоело все это, а?

— Надоело, — ответил Ширак равнодушно. — Жду смерти, скоро придет.

— Хм… — Сохраб помолчал. — Но перед концом жизни мы посмотрим на небо, а? — спросил он ехидно. В голосе старика кипела злоба. — Идем! Нет, не на совет. Я тебе кое-что покажу…

Ширак с трудом выбрался из повозки и зашагал рядом с отцом. Его шатало от слабости. Они подошли к реке.

— Смотри, — угрюмо сказал Сохраб.

На берегу, в тени серебристых лохов, лежали черные костлявые существа. Корявые пальцы медленно разгребали песок. На окровавленных губах ползали жирные зеленые мухи. Люди хрипели от удушья; вокруг разливался океан чистого воздуха, но им, живым скелетам, в которых сердца отстукивали последние удары, его не хватало. От этого зрелища сын вождя вздрогнул, словно noрыв ледяного ветра проник во все поры его тела.

— Они побывали у Дария, — сказал Сохраб глухо. — Персы подвергли их пытке и бросили в пустыне, чтобы мы видели: вот что будет с теми, кто не покорится царю по доброй воле.

Сохраб повел сына далее. Они пришли в стойбище апасакских родов, изгнанных нашествием персов с обжитых мест. Убогие шалаши. Плач ребятишек — грязных, обессиленных голодом и тяжелыми переходами по болотам и пескам. Нестройные вопли старух, оплакивающих сынов, которых настигла стрела вражеского воина или веревка работорговца.

Из стойбища в стойбище переходил Ширак за Сохрабом. Отец молча показывал сыну трупы, валяющиеся у реки: отступая, роды бросали скот, в лагере свирепствовал голод, слабых косили болезни.

— Они бежали от персов, — сказал Сохраб мрачно. — Пока ты пил вино и плакал, сын Гистаспа разгромил еще несколько родов. Эти люди счастливы: они все-таки ушли, они — среди своих. А те, кого захватили персы?..

Возле одной из повозок собралась толпа мужчин и женщин. Они смотрели вниз, в середину круга. Слышался хриплый голос. Сохраб протиснулся в толпу, таща за собой Ширака. Пастух увидел седого массагета, сидящего на корточках. Старик держал руки на коленях и говорил, прерывая слова мучительным стоном.

Руки!.. На лбу Ширака вызрели капли холодного пота. Кисти рук массагета были отсечены, с багрового мяса сочилась кровь. Как во сне слышал Ширак горькие слова калеки:

— Этот начальник, Датис его имя, спрашивает меня: «Ты апасак?» «Да». «Ты оборонял городище Кунхаза?» «Оборонял». «Убил хотя бы одного перса?» «Не одного — два десятка убил, — сказал я. — И еще столько убью, если на то будет воля богов!» Тогда начальник взревел, словно сел на колючку, и ударил меня кулаком по голове. «Мы сделаем так, чтобы ты даже курицы не убил, сизая собака!» Ну… отрезали мне руки… вот…

Калека протянул вперед обрубленные предплечья и зарыдал:

— Чистое лицо мое изгрязнили, посрамили доброе имя! Кому нужен человек без рук? Зарезал бы себя — и того не могу! Отомстите за меня, дети!

Сохраб схватил Ширака за полу хитона и вытащил сына из толпы.

— Смотри, если ты не ослеп, Ширак! Нюхай зловоние, исходящее от мертвых! Слушай крики ребятишек, плач старых женщин, стоны воинов! Ты думал, только у тебя одного великое горе? Но у них тоже были свои Фароат! — Он повел рукой вокруг. — Одни потеряли жен, другие — братьев, третьи — отцов. У всех вместо сердца кусок раскаленной меди, всем больно! Смотри, слушай, чувствуй, Ширак! — Сохраб яростно стиснул плечо сына и снова махнул рукой на жалкие шалаши. — И если это не тронет твоего сердца — лучше умри!..

Сохраб круто повернулся и ушел.

Ширак брел к повозке, как в тумане. Гневные выкрики Сохраба оглушили пастуха. Ширак почувствовал в себе перерождение — оно пришло разом, словно буря среди ясного дня. Еще утром он лежал у подножия горы и видел одну тесную долину. А сейчас вскинуло его на вершину могучим вихрем и увидел он простор, в котором были тысячи долин и тысячи вершин. «У них тоже были свои Фароат», — вспомнил Ширак. Чем глубже он вдумывался в слова отца, тем яснее становился для него их смысл.

Он влез в повозку, лег ничком, оперся лбом о кулак и закрыл глаза.

«Что я знал? Только свои горести. Мое сердце не слышало боли в других сердцах. А ведь каждого мучает то, что мучает меня. В тысячах сердец — одно страдание! — Ширак поднялся, сел и обхватил голову руками. — Это же… страшное горе! Оно так велико, что перед ним бледнеют горести одного сердца. Что значат страдания Ширака, когда страдают все?»

В повозке было душно. Шираку не хватало воздуха. Он откинул полог и уставился на шатры невидящими глазами. Мозг его напрягался, как тетива лука, одна мысль рождала другую.

«Все это — семейство, род, племя, союз массагетов— это… народ».

Ширак застонал, его вдруг охватила неутолимая жажда. Он схватил кувшин с водой и осушил его до дна. Пастуха даже испугало то великое слово, которое он нечаянно произнес в душе. Ширак отбросил кувшин в сторону и оцепенел. Человек казался спящим, но мозг его работал, как никогда в жизни. И постепенно образ Фароат поблек в сознании пастуха, растворился в глубоком, полном образе народа.

И еще тяжелее стало на сердце Ширака, ибо в него, поглотив одно малое страдание, вошло великое страдание десятков тысяч других сердец.

«Ты справедлив, отец, — сказал Ширак мысленно. — Да, мое место там, где все. Что будет, если каждый, кто потерял свою Фароат, отвратит лицо от белого света? Придет конец всем, придет конец народу. Значит, надо, чтобы все были вместе. И вместе отомстили врагам. За тысячи Фароат, за тысячи Кунхазов».

Перед глазами Ширака встали стены крепости… свирепые лица персов, угасающие глаза Фароат. Зрелище это росло перед взором пастуха все шире и шире, заполнило все великое пространство между Аранхой и Яксартом и как бы стало символом земли, растоптанной ногами чужеземцев.

Ширак почувствовал, как в груди его нарастает волна злобы. Это чувство радовало пастуха, и он ярился с каждым мгновением. Щенок! Как он смел валяться на ковре, когда убийцы тысяч Фароат ходят по земле! Как он смел осквернять свои губы вином, когда надобно пить кровь заклятых врагов?!

Ширак разом поднялся на ноги, схватил доспехи, выскочил из повозки и подбежал к коновязи. Он подпрыгнул и статно опустился на седло, как хищная птица на обломок утеса. Через мгновение пастух уже скакал между шатрами, сжимая в руке лук из рогов козла.

Ширак нашел Сохраба у Холма Советов, в гуще толпы, и остановился перед ним, не опуская глаз. Отец и сын не сказали друг другу ни слова, но Сохраб все понял.

«Ушла от меня тоска, покинули меня слабые чувства. Злоба пришла ко мне, пришла жажда мести! Ранили барса звероловы, едва ушел от гибели хозяин тростников. Кровоточила его рана, скулил он в зарослях от страха и печали. Но увидел барс — логово разорили охотники, подругу убили, детенышей унесли. Окрепло его сердце, глаза свирепо засверкали. Молча стоит барс на краю зарослей, грозно глядит в просторы. И не будет ему радости на земле, пока не отомстит он врагам».

Вот что прочитал Сохраб в глазах сына. Он печально улыбнулся. По корявой щеке старика медленно потекла одинокая слеза.

— Итак, пиши: «Говорит Дарий-царь, сын Гистаспа, Ахеменид…»

Гобрия задумчиво потирал бронзовые выступы широкого лба. Писец, бородач сириец, бережно запечатлевал на дощечке все звуки его речи. Она была предназначена для веков, поэтому горбун, прежде чем произнести вслух, отбирал слова придирчиво, как золотые монеты в хламе тусклых медяков.

Царь восседал рядом, прикрыв глаза, и чутко внимал словам советника.

«Говорит Дарий-царь, сын Гистаспа, Ахеменид, — повторил мудрец, устремив круглые совиные очи в просторы чужой страны. — Впереди войска своего я пошел в страну саков. Обитатели ее носят острые шапки. Я поставил мост близко возле моря…»

Дарий молча шевелил губами вслед за горбуном. Перед глазами царя возникали зрелища недавних битв в стране апасаков. Трудные дни! Немало воинов потеряли персы. Но он, сын Гистаспа, разгромил саков. Кто устоит перед войском Дария?

«Одних убили, других связали, — продолжал горбун торжественно. — Наибольшего из них, по имени Кунхаз, привели ко мне. Страна моей стала».

Повелитель раздвинул веки и покосился на лица предводителей отрядов. Полководцы хранили почтительное молчание. Что думают о нем эти люди? Сын Гистаспа любил, чтобы о нем говорили, как о тени Ахурамазды на земле. Он не убил ни одного тигра или вепря, между тем его изображали в храмах великаном, уничтожающим голыми руками свирепых чудовищ. Не тщеславие говорило в царе, когда он повелевал жрецам превозносить его как наместника бога. Слово мага поражает воображение людей. Они верят, что владыка мира — всесилен. Вера делает народ послушным.

«По воле Ахурамазды эта страна следует моим законам! — произнес горбун нараспев. Царь, слушая мудреца, снова сомкнул веки. — Что я приказываю ей, то исполняет она! Ахурамазда дал мне это царство! Ахурамазда помог мне, чтобы я овладел этой страной! По воле Ахурамазды я этой страной владею!..»

Сын Гистаспа раскачивался на ковре в такт ритмичным выкрикам горбуна.

— Идите с миром, — величественно проговорил сын Гистаспа. Все, за исключением горбуна, заспешили из шатра, на ходу отбивая поклоны. Телохранители опустили полог шатра. Царь преобразился. Его сухое лицо приобрело выражение сварливости. Слуга робко приблизился с золотым сосудом. Дарий осушил два кубка подряд и бросил сердито:

— Позови Датиса!

Слуга быстро отыскал и привел полководца.

— Ну? — Дарий сдвинул брови. Глаза Датиса были устремлены на пышные ковры. — Подойди сюда! — зашипел царь. Датис хмуро поглядел на него и приблизился на два шага. — Ты узнал, где скрываются главные силы саков?

— Э-э… Саки ушли… э-э… неизвестно куда. Разведчики наши не возвращаются.

— Мы не знаем, где саки, но саки знают, где мы! — вмешался в разговор советник. — По ночам дикари убивают стрелами десятки наших воинов. Людей губит лихорадка. Мы потеряем войско без боя! Вот уже месяц, как мы захватили городище Кунхаза, но победа от нас так же далека, как Хорезм от Персеполя!

Датис развел руками. Он заметно остыл к битвам и не рвался в сражение, как в начале похода: унижение, которое Датис испытал в день первой битвы с массагетами, и последовавшие за этим неудачи выбили полководца из седла. Он избегал Дария, неохотно выполнял его указания и примирился в душе с тем, что никогда не станет начальником военного округа.

Царь и советник поглядывали на полководца все мрачнее.

— Страна массагетов велика, — пробормотал Датис. — Мы проплутаем тут два года, не увидев… э-э… в лицо ни одного человека.

— А кто виноват? — взвизгнул Гобрия. — Я дал тебе проводника, ты его потерял. Где мы найдем второго Бахрама? Все его родичи исчезли в пустыне, никто не желает нам служить!

Датис вздохнул. И как он забыл в бою про зубатого пса? Кто-то из массагетов прикончил Бахрама, отвечает же за него он, Датис.

— Слушай меня, сын праха! — Дарий прищурил глаз, словно целился из лука. — Слушай и разумей мои речи своим каменным теменем! Если ты завтра не найдешь мне верного проводника, я сделаю тебя погонщиком ослов! Понял ты меня? Помни, что в первом бою ты погубил отряд моей конницы! Помни, что ты потерял моего раба Бахрама!

Датис сжал кулаки. Им неожиданно овладело преступное желание — сдавить могучей лапой крикливое царское горло. Выйдя из шатра, Датис дрожащими руками вытер потную шею. Он уже трепетал от страха. Не накажет ли его Ахурамазда за черные мысли о повелителе мира?

Пустыня, пустыня! Страна бродячих призраков, страна разочарования. Далекое тут кажется близким, близкое — далеким, и нет ничего достоверного, кроме страшного солнца и страшного песка.

Дарий вздохнул и открыл глаза. Он лежал вниз лицом на ковре, обхватив руками холодное тело серебряного сосуда. Узкое горло кувшина плотно закрывала деревянная втулка. Внутри слабо плеснуло. Царь поднял голову. Он находился в шатре: кто разбил шатер, кто внес его туда, сколько часов или дней он тут пролежал, Ахеменид не прмнил.

Над ухом царя раздался стон.

— Воды? — Гобрия с трудом оторвал царя от сосуда и оттолкнул его в сторону. — Собака! Ты забыл обо мне!

Советник с усилием вытащил втулку, налил в чашу воды и выпил. Налил и выпил еще. От слабости у него кружилась голова, дрожали руки, но мудрец не пролил ни одной капли влаги. Вот как дорога вода в пустыне. Серебро сохранило воду в чистоте и свежести, но хватило ее всего на две чаши. Все же глаза горбуна прояснились. Он выдернул из ножен кинжал.

— Измена? — Дарий оскалил зубы и потянулся за мечом. Но Гобрия, не обращая внимания на повелителя, побрел, шатаясь, к выходу. Теперь Ахеменид испугался, что останется один.

— Куда? — спросил он хрипло.

— Обманул… массагет, — ответил мудрец.

— Массагет! — Дарий вскочил на ноги так резко, что кровь разом отлила у него от головы. Он упал и едва не потерял сознание. Но злоба придала ему силы. Дарий поднялся, обогнал Гобрию и выбежал наружу.

Невероятное зрелище предстало взору властелина южных стран. На дюнах и в лощинах, кругом, куда хватал глаз, лежали трупы. Ряды распластанных на берегу озера воинов напоминали об утопленниках, выброшенных волнами на песок. Дышла колесниц, скатившихся в соленую воду, походили на мачты кораблей, потерпевших крушение. Над растерзанными тушами коней взмахивали черными крылами стервятники. Над пустыней висела незримым, но плотным пологом жуткая тишина. Так бывает на поле брани после долгого кровопролитного побоища.

Мороз пробежал по спине повелителя мира. Он едва не завыл, как собака, брошенная хозяином в пустыне. Ему показалось, что он остался один — один в глубине диких, бесплодных пространств, откуда нет возврата!

— Неужели все погибли? — спросил он шепотом у подбежавшего мудреца, и в голосе его прозвучал ужас.

Горбун молча показал рукой на холмы. Только тогда царь заметил между грудами мертвецов слабое движение. Люди вяло, без единого слова, вырывали друг у друга пустые бурдюки. Многие размеренно колотили себя в тощие груди и рычали, роняя с губ желтую пену. Быть может, они видели в бреду широкие просторы Нила, Тигра, Евфрата, Окса, через которые переходило непобедимое персидское войско? Быть может, они слышали плеск и шипение холодной, кипучей воды? Вода, вода! Когда ты рядом и тебя много, тебя никто не ценит и не бережет. Тебя разливают не жалея, тебя загрязняют нечистотами, и лишь тогда, когда тебя нет и ты далеко, люди начинают понимать, что ты слаще меда, дороже золота и краше алмазов.

Сын Гистаспа выхватил меч и трижды прокричал, как бы подавая клич тревоги:

— Массагет! Массагет! Массагет!

И те, кто был еще жив, поднялись, как один, словно голос повелителя возвратил им утраченные силы. Их было еще много, этих воинов, и все они горели жаждой мести. С криками «Массагет! Массагет!» они бежали на зов своего господина, обнажая на ходу мечи и потрясая секирами.

Ширак стоял на бархане и глядел на восток. Телохранители Дария следили за хорезмийцем горящими от ненависти глазами. Впереди, до самого края земли, как мрачное пожарище, чернела гаммада — ровное каменистое пространство, лишенное даже той скудной растительности, которая встречается на дюнах. Страшно человеку в песках, но гаммада трижды страшнее барханов. Она одним своим видом убивает человека.

— Конец!

Ширак вздохнул, сел на песок и обхватил колени.

Ахеменид, утопая до колен в сыпучем песке, подбежал к пастуху и остановился перед ним, стиснув челюсти. Воздух со свистом пролетал между его зубами. В груди царя клокотало бешенство. Он передергивался от головы до пят и с трудом удерживался от того, чтобы вот так, не говоря ни слова, ударить пастуха наотмашь мечом по виску.

— А-а, сын праха! Так где же Новая Река?

— Новая Река? — Ширак показал на север. — Далеко, там…

Иранцы дрогнули и застыли, будто Ариман одним мановением десницы обратил их в камни. Ширак покосился на Дария и от души расхохотался.

— В него вселился дух пустыни! — воскликнул Дарий. — Он лишился разума!

— Вы сами все тут одержимы недобрым духом, — проворчал Ширак. Молодые глаза пастуха глядели мирно и спокойно. — Разве люди со здравым умом скитаются по чужим странам и гоняются за богатствами с мечом в руке? Они их у себя дома трудом своим добывают.

— Куда, ты завел нас, пастух?

— Не видите?

Ширак злорадно усмехнулся и повел рукой вокруг себя.

— Для чего ты это сделал, сын дикаря?

Ширак молча пожал плечами. Разве и так не ясно, для чего? И персы поняли. Дыхание смерти лишило их дара речи. Наконец Гобрия сказал:

— Хорошо, ты спас массагетов. Но много ли тебе радости от этого, если ты сам сегодня умрешь? Что тебе массагеты, когда ты сам на грани жизни и смерти? Не лучше ли спасти себя? Разве тебе не дорога своя голова?

В голосе мудреца слышалось глубокое удивление. Ширак посмотрел на Гобрию и ничего не ответил.

Он сидел неподвижно, точно идол, и персы глядели на него с изумлением, как на невиданное чудовище. Он был для них загадочен, как сфинкс. Никто не сказал бы, какие чувства он испытывает. Никто не знал, о чем он думает. Никто не понимал, какие побуждения заставили этого двадцатилетнего пастуха принести себя в жертву ради других.

Вперед выступил Отанес. Лицо его побелело от волнения, губы дрожали.

— Тебе не жалко их? — Отанес показал на густые толпы истерзанных, обезумевших от жажды воинов. — Это люди. Люди! Понятно тебе это слово, дикарь? Люди! У них дома отцы и матери. У них дома жены. У них дома дети. Десятки тысяч отцов, матерей, жен и детей! Десятки тысяч людей! Только богам подобает вершить судьбы такого огромного скопища человеческих душ. Но ты — не бог, ты — человек! Как же ты один — один! — можешь взять на свою совесть столько жизней? Пристойно ли это тебе, жалкому человеку? Неужели ты не чувствуешь, пастух, как это чудовищно?

Глаза Ширака потемнели.

— А! Вы заговорили о жалости? Почему же вы не помнили о ней там, на своей родине, когда собирались в поход на массагетов? Почему вы не помнили о ней, когда захватили городище Кунхаза и резали апасаков десятками и сотнями? Почему вы не помнили о ней, когда отсекали пленникам руки? Нет, вы не заслуживаете жалости! Отцы? Матери? Жены? Дети? Но где Кунхаз? Он был отцом. Где Фароат? Она была моей женой. Где тысячи других массагетов — отцов, матерей, жен и детей? Вы их убили, и они уже никогда не увидят солнца. Вы их убили, и они уже никогда не сядут у костра за пиршественным котлом. Вы их убили, и они уже никогда не услышат веселую песню. Их души скитаются в стране мрака и требуют возмездия! Их жизни — на вашей совести! Так почему же мне не взять на свою совесть ваши жизни? Разве я поступаю несправедливо? Кто виноват в том, что погибли тысячи персов? Я? Но разве я приказал вам идти походом на массагетов? Почему вы не сидели в своих домах? Почему вы оставили свою страну и пришли к нам? Э! Хватит разговоров! Вы сами накликали на себя беду. Вы заслуживаете смерти, и вы умрете!

Ахеменид стоял, опустив голову и закрыв ладонями лицо. Плечи его поникли, колени резко вздрагивали. Таким жалким персы не видели своего царя никогда.

— Нет! Нет! — застонал сын Гистаспа в ответ на свои мысли и беспомощно опустил руки. Потом вдруг стукнул себя кулаком по лбу, торопливо скрылся в шатре, приволок сумку с золотом и высыпал под ноги пастуху кучу сверкающих монет. После этого он сорвал с груди и шеи все драгоценности, отстегнул золотые ножны, снял пояс из серебряных пластинок и бросил их на монеты. Глаза его лихорадочно блуждали.

— Дети! — обратился он к воинам незнакомым, отрывистым голосом. — Мы не погибнем! Несите золото и серебро, кубки и чаши!

Персы в едином порыве сдирали с себя дорогие украшения и швыряли их под ноги пастуха. Куча золота и серебра росла на глазах. От нее на лица окружающих падало мягкое сияние. Весело звенели монеты, чаши и браслеты, но Ширак ничего не слышал. Он задумчиво глядел на Тропу Гнева.

— Пастух, это все твое! — с отчаянием крикнул Ахеменид, ударив ногой в груду желтого металла. — Покажи нам, где вода! Покажи нам, где вода! Вода! Вода!

Сын Гистаспа зарыдал. Ширак очнулся, окинул сокровища равнодушным взглядом и отвернулся. Как, оборванец отказывается от таких сокровищ?!

Полководец Датис схватил Ширака за плечо и взревел, как буйвол:

— Покажи, где вода, или я проломлю тебе череп!

Мудрец Гобрия вцепился в другое плечо пастуха и прогнусавил ему на ухо:

— Покажи, где вода, или я своими руками сдеру с тебя кожу!

Пастух одним движением сбросил с плеч ладони персов, покачал головой и сплюнул.

— Вы хуже шакалов, да поразит вас Митра! — сказал он брезгливо. — Уходите от меня, грязные твари!

Лицо Дария перекосилось от злобы. Не помня себя, он вырвал у ближайшего телохранителя секиру и занес ее над пастухом.

— Уничтожу!

— Уничтожай! — Ширак усмехнулся. — Зато я победил тебя. Для чего рождается человек?..

Он поднялся во весь рост, протянул руки к востоку, захватил в легкие сразу три меха воздуха и закричал — громко, весело и протяжно, славя без слов, голосом души, восходящее солнце. Ясное око Митры ласково глядело с неба на свободного человека.

Хорезмийца ударили по голове. Полыхнуло в глаза пламя смерти. И Ширак увидел Фароат. Но пастух уже не помнил ни очей Фароат, ни губ Фароат, ни волос Фароат… Жена, доброе лицо матери, горы, барханы, тропы, городища, колодцы, заросли саксаула, стада овец, орлы, облака — все они пролетели перед ним как в сладком детском сне, и все они, непонятно как, слились в угасающем сознании массагета в один любимый, неповторимый образ — образ родной земли.

И образ этот жил в сердце Ширака до той доли мгновения, когда оно, сердце, сделало последний удар, пропустило через себя последнюю — крупную, красную, уже густеющую каплю крови…

— Ахурамазда отвратил от нас лучезарное лицо! Конец нам пришел, дети!

Дарий бросил секиру и упал на песок.

— Ахурамазда?! — вскипел Отанес. — Бог — в небе, он плохо знает земные дела! Ты нас погубил, сын Гистаспа! Кто гнал тебя в эту страну? Разве я не говорил тебе: «Вспомни о Кире»? С кем ты связался? Разве найдутся на земле воители, что покорили бы массагетов? Пусть варваров мало, пусть они бедны и плохо вооружены — их никто не сломит, ибо их закон — дружба и братство, и они ценят свободу выше всего на свете. Все полчища Ирана ничего не стоят перед этим народом, так как самый заклятый враг для твоих воинов — ты сам. Чего ждать от человека, воюющего по принуждению ради чужого денежного мешка? Ты не подумал об этом, тебя ослепила жажда добычи, поэтому ты и погиб. Торгаш! Недаром даже твое имя происходит от слова «золото».

Выкрики Отанеса хлестали царя, как бичи. У Дария волосы встали дыбом — он зримо представил себе, как Ариан-Ваэджа, великое государство, которое он сколотил мечом из многих стран, развалится, подобно дряхлой башне: опора исчезла, как дым, пропала в массагетских просторах!

Дарий схватился за голову. Снова мятежи, дым пожарищ, шествия непокорных толп… Ты мечтал, сын Гистаспа, молодым тигром навалиться на строптивых саков, моровым поветрием пройти по Черным, Красным и всяким другим пескам, искоренить все живое, что подвернется под руку? Ты мечтал обогнуть море Вурукарта, истребить сарматов, переправиться через Ра, разгромить скифов, ударить на Элладу, затем устремиться на запад, где люди, по рассказам греков, еще бродят в лесах, точно звери? Ты верил, что пределы державы персов раздвинутся до небесных чертогов Ахурамазды, что все народы и племена мира сын Гистаспа зажмет в своем кулаке, на правых и виноватых наденет оковы?

Мечты пошли прахом! Из-за кого же? Пастуха! О нет! За этим пастухом — какие-то грозные, страшные силы, непонятные ему, наместнику бога на планете. Дария объяло смятение. Он боялся сойти с ума. Гобрия! Гобрия! Он поможет советом, он найдет дорогу спасения! Но горбун оттолкнул руки царя, протянутые к нему, выругался и отвернулся. Датис! Вот кто не покинет в беде! Но полководец попятился от повелителя, как от бешеной собаки.

Союз тигра, шакала и гиены распался, как остов истлевшего скелета. Все трое жаждали войны против массагетов. Они заверяли один другого в преданности, но забыли свои клятвы при первой крупной неудаче. Такова дружба, берущая истоки в мешке золота.

— Что делать, о сын бога? — спросил Отанес ехидно.

— Все в руках Ахурамазды, — промямлил Ахеменид.

— Что делать, мудрец?

Горбун еще глубже втянул голову в плечи. Он был еще достаточно крепок, чтобы вывести из песков если не все войско, то царя и его приближенных. Но сознание того, что он, мудрец, которого почитали могучие самодержцы, обманут, как дитя, нищим пастухом, его ошеломило и обратило в ничтожество. Горбун мрачно озирал пустыню и ничего не понимал. Путаные, беспорядочно пролетающие в мозгу советника мысли напоминали бред раненого воина.

— Что делать, воитель? — обратился Отанес к Датису. Полководец ничего не ответил.

— Что делать, Мегабаз?

Молчание.

— Что делать, Коэс?

Эллин прохрипел на своем языке что-то похожее на проклятие.

Все чувствовали глубокое взаимное отвращение. Они с наслаждением распороли бы друг другу животы. Они с диким восторгом вырвали бы друг у друга трепещущие сердца. И от этого их удерживало лишь полное отупение, лишь неизмеримое бессилие тела и духа.

— Властители… — Отанес скривил губы и повернулся к воинам. — Предводителя арабов ко мне!

Из толпы лучников неторопливо, как бы с неохотой, выступил шейх Сулейман Эль-Кувейра.

— Слушаю тебя, господин, — сказал он угрюмо. Среди мятежников, на днях убитых «бессмертными», были и его сородичи.

— Вы — дети пустыни, Сулейман. Я слышал: вы находите воду там, где другие умирают от жажды. Не можем ли мы спасти людей?

— Подумаем, — сухо ответил араб.

Он подозвал к себе трех стариков-соплеменников и взобрался с ними на холм на берегу соленого озера. Прикрыв ладонями глаза, чтобы их не слепило солнце, арабы долго глядели на небо, потом на юг. Затем они отрывисто заговорили и слезли с бугра. Обойдя озеро, лучники разделились, легли на землю и поползли, как на охоте, осматривая камни. Вдруг Сулейман взмахнул рукой. Старики поспешили на зов Эль-Кувейры. Ухо Отанеса уловило гортанные возгласы следопытов.

— Над чем они там колдуют? — вскричал Оганес нетерпеливо.

Арабы не спеша направились к лагерю.

— Ну?! — сердито воскликнул Отанес.

— Вода близко, — спокойно ответил араб.

— Вода близко!!! — эти слова привели обессиленных людей в неистовство.

Тихо! — крикнул Сулейман. — Слушай, господин.

Мы смотрели на небо: птицы летят с юга и улетают обратно. Мы смотрели на юг: над краем земли — голубая полоска. Это горы. Мы смотрели на камни: на них — следы антилоп. Следы, ведущие на юг, плохие, слабые — животные устали, их мучила жажда. Следы, ведущие с юга, хорошие, отчетливые — антилопы шли с водопоя. На юге, в горах, за два перехода отсюда — вода!

— Если горы так близко, почему их не видно? — усомнился Отанес.

— Воздух горяч, пыли много, — пояснил араб.

Датис обернулся к воинам.

— Слушайте меня, эй, вы! Там, на юге, — вода. Кто ждет смерти — оставайтесь на месте, кто ищет жизни — вперед!

Положив изнемогающего Дария на носилки, персы, напрягая остатки сил, побрели на юг. Позади, на берегах соленого озера, лежали тысячи воинов. Эти люди не искали уже ни жизни, ни смерти — она сама их нашла. Религия предписывала приверженцам Заратустры: «Не хороните, не сжигайте, не бросайте в воду покойников, выносите трупы на холмы». Маги Персеполя, первые пособники Дария в его воинственных замыслах, могли радоваться — никто не хоронил, не сжигал, не бросал трупы в воду — они, как и полагается, усеяли собою возвышенности.

Первыми дошли до гор арабы. На рыжем холме задымил костер.

— Что тут у вас? — тревожно спросил Отанес, влезая на бугор. — Где вода?

Шейх указал на глинобитное укрепление.

— Следы говорят: недавно тут жили саки.

— Меня это мало радует! — разгневался Отанес. — Где вода, я спрашиваю тебя?

— А меня радует! — огрызнулся шейх. — Вода там, где люди жили, понял ты? Тут колодцы, марсагеты их засыпали, уходя отсюда. Надо найти, понял ты?

— Колодцы? Как же пьют воду антилопы?

— В горах текут ручьи. Но пока мы найдем их, войско погибнет. Воды и тут много.

— О! — Отанес привлек араба к себе и, хотя Эль-Кувейра отстранялся, дважды приложился губами к его волосатым щекам. — Тогда я прикажу «бессмертным» найти эти колодцы!

— Нет, нет! — Сулейман предостерегающе поднял руку. — Они все погубят.

Арабы отогнали воинов от холма и осмотрели песок возле укрепления. Они долго разрывали мечами пласты сыпучей земли, но колодцев не было. Наконец, когда Сулейман уже отчаялся найти воду, в двух местах внезапно проступили небольшие воронки. Тонкие струи песка текли куда-то вниз.

— Вот они! — закричал шейх.

— Слава Ахурамазде, — проговорил Отанес, отирая навернувшиеся на глазах слезы.

Воины же так отупели от горя, что их уже ничего не волновало. Кто бы поверил, что эта орда растерзанных получеловеков, полуживотных еще недавно составляла цвет персидского войска, что эти люди когда-то шутили, хохотали, били в бубны и пели песни? Они давно оторвались от родных мест. Их ничего не связывало и с народом той страны, куда они пришли с мечом в руке. Между ними не было дружбы, к предводителям же своим все испытывали неугасимую ненависть. Поэтому первое тяжелое испытание и превратило их в скотов. Как мало надо, чтобы человек стал зверем, если в сердце своем носит не добро, а зло. Персы сидели на корточках вокруг колодцев и молча ждали, когда Сулейман доберется до подземного источника.

Арабы черпали песок щитами и откидывали его в сторону. Груды песка росли, но воды все не было.

— Глубоко стало, — сказал Отанесу шейх. — Опускайте нас на волосяных веревках.

Наконец воины Сулеймана, соорудив из плащей подобие мешков, подали наверх груды мокрого лежалого грунта. Люди жадно поползли к сырой глине, но лучники отбросили их назад.

— Это земля, не вода, собаки! Сожрете — издохнете. Где терпение?!

Арабы не спеша, по одному, вылезли из ям, и по курчавым смолистым бородам сынов пустыни стекала вода.

— Воды много, из этих колодцев саки поили тысячи овец, — шепнул Отанесу шейх Сулейман Эль-Кувейра. — Однако следи за порядком. Если все бросятся к колодцам — завалят.

Отанес, подпрыгивая от нетерпения, выстроил вокруг огромных колодцев греков-копейщиков и лучников-арабов.

— Воины! Сохраняйте спокойствие, стойте на месте. Воды много, всем достанется!

Над горами нависло молчание, более страшное, чем душераздирающие вопли, и в этой гнетущей тишине толпы воинов пошли на колодцы, как в атаку. Но после того, как полторы сотни слишком нетерпеливых легло под секирами, народ присмирел. Арабы торопливо наполняли мехи и передавали главарям из отрядов. Первым напоили Дария, потом Гобрию, персов и греков. Бурдюки, туго набитые упругой влагой, пошли по рядам. Люди обрели спасение.

Правда, не всем выпала счастливая доля. Из ста тысяч человек, выступивших из Марга, к благодатным горам, где сметливые арабы отыскали воду, дошла всего половина, причем около двадцати тысяч оставшихся в живых воинов едва ли было пригодно для боя.

Зашло солнце. Войско, выставив дозоры отдыхало у колодцев. Люди пили, не уставая. Распухали животы, влага шла обратно, а воины все пили, лакая воду, как собаки.

— Жалкие твари, — выругался Отанес. — Что будет, если нагрянут саки?

— Вся надежда на моих лучников и на греков, — сказал Сулейман Эль-Кувейра. — Эй, Коэс, Мандрокл, Скилак! Скажите своим гоплитам, чтобы не спали.

Ночь густела. Нависла плотная духота. Откуда-то поплыли грозовые тучи. Звезды исчезли. Небо затянуло сплошным черным пологом. Отанес, Коэс и Сулейман стояли на вершине холма и до боли в глазах глядели в темноту.

— Сердце говорит: плохо нам будет, — прошептал Отанес тревожно.

— Не пугай, — поежился шейх Сулейман. — И так нехорошо вокруг.

— Нас что-то окружает, — просипел грек.

— Что окружает? Темнота, больше ничего.

— Нет, послушайте! Они идут…

— Кто?!

Коэс умолк, не смея произнести страшное слово. Полководцы с напряжением слушали дыхание ночи, но ни звука не долетало из пустыни. Однако люди чувствовали, что вокруг них движется нечто огромное и грозное.

— Смотрите! — вскричал вдруг эллин.

В пустыне вспыхнул огонек.

— Факел, — содрогнулся Отанес.

— А вот еще, на другой стороне!

— И еще!

— И еще!

Пустыню и горы разом озарили тысячи факелов. Они обложили стан персов плотным огненным кругом, и круг этот быстро сужался.

— Трубачи! — заголосил Отанес, бегая по горе. — Тревога! Тревога!..

Тысячи огненных стрел прочертили небо. Стрелы падали на персов сплошным косым дождем. Их было так много, словно массагеты вырубили и оперили до последнего стебля все тростники, растущие на берегах Аранхи. Вокруг персов вспыхнула сухая трава. Черные фигуры воинов метались между кострами, хорошо видные массагетам, скрытым во мраке. Проливая потоки крови, отчаянно отбивая атаки массагетов, войско тесно окружило холм — единственную надежду на спасение.

Разметав отряды врага ураганом стрел, массагеты исчезли в темноте.

— Ну, что еще? — бешено крикнул Датис, рывком распахнув полог шатра, в котором притаился «владыка мира». — Останемся в этой стране, чтобы взять ее в наши руки, или пусть уж она живет «сама по себе»?

Дарий поглядел на полководца глазами затравленного тигра. «Гиена! — с горечью подумал он. — И на тебя я опирался как на брата! Вот когда ты показал свои клыки. На плаху предателя!» Царь повернул голову к выходу, чтобы крикнуть «бессмертных», но сдержался. Сейчас не время для раздоров. Если «бессмертные» лишат жизни Датиса, его конники взбунтуются и уничтожат Дария.

— Смейся, наглец, — вяло пробормотал царь и шепотом добавил: — Доберемся до Персеполя, и я сверну тебе шею!

Добраться по Персеполя… Удастся ли это? При мысли о своей супруге Атоссе, о детях Ксерксе и Масисте, которых, не дай того бог, он, быть может, уже никогда не увидит, владыка мира едва не завыл от горя.

— Мудрое решение, — злорадно усмехнулся Датис. Он снова думал об Оройте.

— Где Гобрия, Оганес, Мегабаз? Где Коэс? Зови всех! Бросайте раненых! Отберите самых выносливых коней, других забейте на мясо. Главное — воды запасите, по три меха воды на каждого человека!

После полуночи отряд из двадцати тысяч персов, мидян, греков и ассирийцев тайком ушел на запад. Позади долго звучали крики покинутых воинов. Люди призывали кару богов на голову Дария и убивали себя ударами кинжалов.

Два фракийца покинули колодцы и отыскали по кострам стан Сохраба. Дрожа от страха, они шли между шатрами и твердили, как во сне: «Сын Гистаспа бежал, сын Гистаспа бежал». Саки не понимали их слов, что-то грозно кричали на своем языке и грубо толкали наемников. Хотя было уже поздно, массагеты не спали. Их радовал успех. От шума, говора и веселых возгласов стан походил на торжище. Особенное оживление царило у крутого холма, расположенного в середине лагеря. Тут ярко пылали кучи хвороста, и фракийцы увидели на вершине бугра сверкающее лезвие огромного железного меча, врытого в землю вверх острием. У подножия холма стояли на коленях какие-то люди. Фракийцы узнали в них персов. Кочевник сак быстрыми взмахами ножа перерезал пленникам глотки. Массагеты совершала жертвоприношение богу войны. От этого зрелища у одного из фракийцев отнялся язык. Второй, опустив голову, безостановочно повторял:

— Сын Гистаспа бежал! Сын Гистаспа бежал!

Человек, чем-то отличающийся от других массагетов, спросил перебежчиков по-фракийски:

— Кто бежал? Когда бежал?

Фракийцы бросились к нему, слоено нашли родного брата. Их окружили тохары и авгалы.

— Сын Гистаспа бежал! Не убивайте нас…

Их не убили. Им дали мяса, обмыли и перевязали раны. Нури, старейшина тохаров, сообщил Сохрабу о бегстве Дария. Массагеты настигли врага на рассвете. Персы закрепились на возвышенности, готовые защищаться до конца.

Их снова окружили и обрушили на них лавину оперенных тростинок. От стрел некуда было укрыться. Персы прятались за трупы коней, но тут массагеты доставали их секирами. Отогнать разьярившихся конников не было никакой возможности. Коэс два раза выстраивал свою поредевшую фалангу и бегом бросался на массагетов, но «скифы», как называл их стратег, оба раза окружали отряд эллинов со всех сторон и разили врага из тугих луков. К полудню у массагетов опустели колчаны. Они все разом повернули коней и ускакали за дюны. Персы от души возблагодарили богов. Сын Гистаспа, заботясь лишь о собственной голове, отобрал самых лучших воинов и поспешно двинулся на запад. Около десяти тысяч раненых и убитых иранцев, мидян, греков и арабов он оставил у злополучного холма в дар голодным птицам.

Как бы издеваясь над завоевателями, солнце, которое все эти дни беспощадно преследовало Дария, сегодня исчезло. Лохматые черные тучи обложили небо и плыли над отрядом персов, изворачиваясь и налезая друг на друга. Казалось, все злые духи Красных Песков собрались вместе, чтобы настичь и поглотить остатки арийского войска. Подавленные мраком, царившим вокруг, персы угрюмо гнали коней.

Дарий спешил к городищу Кунхаза, где перед походом в пески он оставил отряд мидян, добычу и пленных апасаков. К укреплению подошли среди ночи. Городище встретило персов зловещим молчанием. Ни костров, ни криков дозорных. Ахеменид испугался и решил встретить утро на берегу озера.

Воины предчувствовали беду и не спали. Они сидели на корточках, сжимая в руках поводья конских уздечек, и шепотом переговаривались. Их окружала темнота, полная непонятных шорохов. Внезапно на башне городища раздался крик. Все оцепенели от ужаса. То плакала сова. Из раскрытых ворот укрепления метнулись в заросли неуловимые тени. Воинов била дрожь: из тростников на них смотрели сотни диких огненных глаз. Тишину прорезал чей-то утробный вопль, словно заголосила женщина. Вой подхватили десятки тонких детских голосов. Хор изливал тоску в тысячах разнообразных рулад, и при этих звуках в жилах персов стыла кровь. Стан шакалов пели песню осени, песню грядущих ветров и холодов, но персам казалось, что их проклинают души зарезанных ими женщин и детей.

Рассвело. Персы не нашли в запустелом городище ни пленников, ни добычи. Зато на площади возвышался холм из голов. То были головы мидян, оставленных Дарием. Это зрелище так потрясло царя, что он в припадке отчаяния едва не вонзил себе в горло кинжал. Дарий жалел не мидян — он сожалел о пропавшей добыче. С чем предстанет Ахеменид перед глазами верховных жрецов, с нетерпением ожидающих его в храмах Персеполя?

Иранцы принесли в жертву Ахурамазде белого коня и собирались в путь, однако путь оказался закрытым: на равнине их ждал Сохраб. Толпы массагетов стояли неподвижно, без всякого шума, и ждали, когда выйдут враги. Они не нападали, не спешили нападать — они хотели растянуть мучения охотников за рабами.

Персы решили пробиться на юг через болота. Разведчики отыскали зыбкую извилистую тропу. Дарий отправился вперед с отрядом «бессмертных». За персами следовали арабы. Шествие замыкали наемники.

Коэс неловко сидел на слишком горячем варварском коне и хулил Мойр, богинь судьбы, за то, что они сделали его кентавром. Всадники ехали попарно между двумя стенами необыкновенно высокого тростника. Густые метелки сплетались наверху, образуя шелестящую от ветра кровлю, и в редкие просветы заглядывало хмурое небо. Лошади увязали по колено и часто падали. Из чащи доносились крики диковинных птиц. От комаров не было спасения. Иногда в стороне от дороги раздавалось грозное рычание, и за кустами тамариска бесшумно пробегали огромные полосатые кошки.

Массагеты выждали, когда войско Дария окажется на острове среди болот, и подожгли заросли. Тысяча потерявших голову завоевателей сгорела в бушующем пламени и задохнулась в клубах дыма. Другие бежали по дебрям напролом и тонули в протоках Аранхи, слыша крик массагетов:

— Ширак идет! Ширак!

У Дария оставалась единственная надежда на спасение — мост. До него вместе с царем добрались всего восемь тысяч воинов. Чем ближе подходили персы к месту переправы, тем громче стучали их сердца, тем веселей становились люди. Все воспрянули духом уверовали в избавление от гибели.

Но моста не было! На пустынной реке Ахеменид не увидел ни одной лодки, ни одного жалкого челнока. На этом берегу возвышался еще один холм из черепов мидян, а на противоположной стороне, к ужасу Дария, персов ждали тысячи воинов в рогатых шлемах. И ждали не в гости. Шах-Сафар, узнав о подвиге Ширака, пожертвовал ради общего дела заложниками, находившимися в Марге, и выступил против своего «старшего брата».

Проклиная и Аримана, и Ахурамазду, готовые перерезать друг другу глотки, персы в неистовстве пускали в Аранху стрелы и рассекали воду кинжалами.

— Ширак идет! Ширак!

Отряды Сохраба охватили Дария полукругом. Засвистели стрелы. Сын Гистаспа заметался, точно скорпион в кольце огня. Отчаяние персов достигло предела. Не помня себя от ярости, они бросились на преследователей, изрубили в куски три тысячи массагетов, захватили свежих коней и ускакали на юг, сами не веря, что уцелели. Теперь их оставалось около пяти тысяч. Они мчались вдоль берега реки, надеясь оторваться от Сохраба, переправиться через Аранху или добраться до Согда.

— Ширак идет, Ширак!

Этот крик прозвучал в то утро, когда персы уже решили, что спасены. Навстречу им вышло войско дербиков и саков-хаумаварка. Подвиг Ширака заставил и Омарга с Томирис примириться с гибелью заложников. Никогда массагеты персов, а персы массагетов не рубили с таким ожесточением! И те и другие не щадили себя ради победы. Противники забыли о луках и поражали один другого секирами, кинжалами, камнями, разбивали черепа, распарывали животы, сдирали кожу с голов, среди грохота битвы привязывали добычу к поясам и снова брались за оружие, чтобы снять еще один скальп или расстаться со своим.

Над полем битвы звучало имя Ширака, ставшее боевым кличем разгневанного народа. Берег Аранхи чернел от трупов персов и массагетов. Бешенство придавало силу иранцам. О стойкие ряды греков разбивались отряды наездников пустыни. Арабы пускали в ход зубы и ногти. С нечеловеческим напряжением тысяча воинов Дария вывернулась из рук массагетов и бежала в заросли лоха.

Возле дербикского городища Чар-Джува сын Гистаспа и Гобрия на утлых тростниковых плотах переправили своих людей через Аранху. Тучи, скопившиеся в небе, разразились первым дождем. Оглушающе гремел гром; подобно Священному Мечу массагетов, сверкала молния. Потоки ливня хлестали по земле, иссушенной зноем долгих летних месяцев, клонили к вершинам дюн кусты тамариска и смывали слезы с лица Сохраба.

Долго смотрел Сохраб, стоя на берегу, на жалкие обломки великого арийского войска. Перед глазами старика проплывали видения: тревожное утро, когда «орлы» изгнали «оленей» из городища возле Синих Гор, высокие стены крепости безвестно сгинувшего Кунхаза, красивые очи Фароат, улыбка Ширака.

— Ахемениды! — Сохраб стиснул кулак. — Пусть ваши самые отдаленные потомки не забывают об этом дне!

Голос вождя растворился в ударах грома; казалось, сама природа предостерегала захватчиков.

Марг — ныне город Мары в Туркменистане.

Парсанг равнялся пяти километрам.

Аральское море.

Заратустра — легендарный пророк, вероучение которого было распространено в Иране и Средней Азии.

Жители города Милета, расположенного в Малой Азии и под. чинявшегося персам.