Вовка твёрдо шагал по мокрому асфальту в новых ботинках. За спиной — школьный ранец, в руках — огромный букет: оранжевые ноготки, лиловые астры, три розовых георгина, а посередине белый гладиолус, длинный, как удочка.

Накрапывал дождь, и мама несла над Вовкой голубой зонт. И все прохожие улыбались первокласснику под зонтиком.

Вовке было очень хорошо и немного страшно: первое сентября!

— Главное — чтобы цветы не промокли! — сказал он и обнял букет покрепче.

— Ты совсем зажал цветы! — беспокоилась мама. — Ты, Вовочка, не волнуйся, сынок! Тебе в школе понравится, вот увидишь… Смотри-ка, и дождик кончился!

Мама сложила зонт, и Вовка увидел солнце и маму.

— Солнышко — потому что праздник! — сказал Вовка. — Пошли быстрей, мама!

На площадке перед школой играла музыка. Нарядные ребята носились вокруг скамеек, озабоченные родители разговаривали с учителями, и Вовка держал маму за руку, чтобы не потеряться.

Музыка замолчала, и кто-то где-то заговорил в микрофон. Вовка вытягивал шею и поднимался на цыпочки, но из-за спин и букетов он ничего не видел. Только услышал слова:

— Поздравляем наших дорогих первоклассников!

— Слышишь? Это и тебя тоже! — сказала мама, подняла Вовку вместе с букетом и поставила на скамейку.

На школьном крыльце стояли учителя, а перед микрофоном — седой директор и высокий десятиклассник. Директор кивнул улыбаясь. Десятиклассник поднял над головой блестящий колокольчик, и наконец Вовка услышал школьный звонок! Сразу дрогнули и поплыли к дверям школы гладиолусы, розы, лилии, золотые шары и хризантемы над головами первоклассников. Заиграла музыка. Мамы и бабушки заплакали. Десятиклассники смеялись, отбирали друг у друга колокольчик, и каждый старался поднять его повыше, чтобы он звенел громче и веселей.

Вовка спрыгнул на землю, мама поцеловала его и сказала:

— Ну, иди! Иди, учись…

Она прижала к глазам платок и быстро ушла к себе на работу.

И Вовка остался один.

Вокруг было много людей, но он был совсем один, потому что мама ушла. В носу у Вовки защипало, защекотало…

— Парами встаньте, ребята, парами! — Людмила Васильевна, учительница, выстраивала своих первоклассников.

Она была очень красивая и самая добрая — сразу видно. Улыбается всё время, а веснушки у неё и на носу, и на щеках, и на лбу, и даже, кажется, на ушах…

— А где твоя пара, Володя? — спросила она.

— У меня нет пары, — сказал Вовка. — У меня мама ушла!

— Тогда с Ларисой подружись! — сказала Людмила Васильевна. — Лариса очень волнуется. — И она подвела к Вовке заплаканную девочку с белым бантиком на макушке.

— Меня зовут Кулешова Лариса, — сказала она жалобно. — А когда мама вернётся? Ты не знаешь? Говорят, нас тут до самого вечера учить будут!.. А почему ты такой маленький? Тебя как зовут?

Вовка опустил голову и тихо назвал свое имя. Хотел и фамилию назвать. Но подумал — и промолчал.

— Под ноги смотрите, там ступени, — крикнула Людмила Васильевна.

И Вовка поднялся на самую высокую ступеньку, где только что стоял десятиклассник. И переступил школьный порог.

По широкой лестнице поднялись на второй этаж. А перед дверью первого класса Вовку уже дожидался Эдик Одиноков, его старый друг и сосед, с таким же большим букетом.

— А у меня букет с усами! — Эдик пощекотал Вовкино ухо длинным аспарагусом.

— Мои цветы тяжелей! — сказал Вовка и дал другу понюхать длинный гладиолус.

Тут к Людмиле Васильевне подошла какая-то девчонка и подарила ей маленький букет ноготков.

— За мной! — крикнул Эдик и бросился к учительнице, размахивая своим усатым букетом.

И все ребята окружили Людмилу Васильевну, и каждый протянул ей цветы.

— А я только два ведра приготовила! — Людмила Васильевна покачала головой. — Придётся вам теперь ждать, пока я с цветами разберусь.

Цветы она отнесла в класс, а первоклассников отвела на третий этаж, в большой кабинет, где по стенам тянулись полки с книгами, и сказала, что скоро придёт.

Вовка с Эдиком уселись за последней партой, в самом углу. Ноги у Вовки болтались в воздухе, а впереди он ничего не видел, кроме спин незнакомых ребят. Только вверху портрет Пушкина на стенке. Сложив руки на груди, Пушкин смотрел на Вовку. Под портретом стоял у стены молодой парень в очках. Кудрявый, как Пушкин.

— Вот вы и пришли в школу, — сказал он и улыбнулся. — Мы с вами находимся в кабинете русского языка и литературы. Пока Людмила Васильевна занята, с вами побуду я. У меня сегодня тоже большой праздник. Вы стали школьниками, а я — учителем…

— Вы нас тогда учите скорей! — сказала сердитым голосом Ленка. Она во второй парадной живёт, на третьем этаже. По воскресеньям с большим бантом в музыкальную школу ходит. И теперь вся в бантах розовых.

— Спросите меня, пожалуйста, товарищ учитель! — просилась Ленка. — Например, сколько получится, если пять умножить на пять!..

— Сначала нужно проверить, все ли на месте, — сказал учитель. — Я буду называть ваши фамилии по журналу, а вы должны вставать и говорить: «Я!» Понятно?

— Я! — звонко крикнула Ленка и встала возле своей парты.

Вслед за Ленкой все стали вскакивать, крича наперебой:

— Я! Я! Я!..

Учитель замахал руками:

— Садитесь, ребята, садитесь! Вы меня не поняли. Начинаем всё с начала. Я называю фамилию. Вы встаёте. Внимание! Три-четыре! Александров Олег!

— Я! — сказал мальчишка с задней парты.

«Красивая фамилия!» — про себя позавидовал Вовка.

— Барабанов!

— Я, — тихо отозвался худенький Барабанов.

— Вихров!

— Я! Это я Вихров, я! Вихров я, не забудьте!

— На всю жизнь запомню, — улыбнулся учитель. — Генералов!

— Я здесь, — кивнул Генералов, встал и сел.

«У всех фамилии как фамилии, — думал Вовка. — Скоро уже мою назовёт… Вот придумали — фамилии называть!..»

— Кулешова! Кулешова, где ты? — Учитель забеспокоился: — Где Кулешова, ребята?

— Это я, наверное, — сказала Лариса и всхлипнула. — А можно мне не вставать? Я так переживаю, так волнуюсь…

— А ты не бойся, — посоветовал учитель. — Тогда и страшно не будет… Одиноков Эдуард!

— Тут! — Эдик подскочил и сразу шлёпнулся на сиденье рядом с Вовкой. У него был такой вид, будто он только что проснулся.

— Романенкова Лена!.. Сидоров!.. Фёдоров!..

Вовка повторял про себя алфавит и старался сообразить, после какой буквы стоит «М». Уже проехали «Л». Там Лосев был. Когда же буква «М» будет?

— Всех я назвал, ребята? — спросил учитель, закрывая журнал.

Вовка покраснел, но головы не поднял.

— Тебя же забыли! — Эдик толкнул его в плечо.

Вовка показал другу кулак.

— А вон его не назвали! — крикнула Ленка Романенкова и пальцем указала на Вовку. — Что же ты молчишь, Мурашкин?!

— Странно, — сказал учитель. — В списке такой фамилии не было. Я бы сразу запомнил. Встань, пожалуйста, Букашкин! Не обижайся. Давай познакомимся! Если ты маленького роста, мы тебя за первую парту пересадим. Вставай! Где ты там? Что же ты не встаёшь?..

— Я стою! — Вовка привстал на цыпочки.

Учитель поправил очки, обвёл класс растерянным взглядом, но Вовку не заметил. Тогда Вовка встал ногами на сиденье.

— Вот теперь мы тебя видим! — обрадовался учитель. — Тише, ребята! А ты, мальчик, назови свою фамилию громко, не стесняйся!

В тишине красный Вовка с трудом разлепил губы:

— Му… Мурашкин!

— Чебурашкин! — пискнула Ленка.

Тридцать девять первоклассников дружно засмеялись.

Мурашкин спрыгнул на пол, взял ранец и пошёл к выходу.

Дорогу ему загородил учитель.

Мурашкин отступил на шаг и замахнулся ранцем.

Учитель подхватил Мурашкина на руки и посадил на свой стол.

— Что, фамилия смешная? — спросил учитель у всех сразу. — А между прочим, у хороших людей часто бывают имена необычные. Вот, например, был такой писатель — Алексей Феофилактович Писемский…

— Потому что он всю жизнь писал! — крикнул Вихров.

— А — Грибоедов? — напомнил учитель. — Он ведь не только грибами питался, правда? А Пушкин из пушки вообще ни разу не стрелял — вот как бывает. Потому что все смешные фамилии родились от самых простых слов: пушка, грибы, письмо. А фамилия Мурашкин — от слова «мурава». Трава-мурава! Очень красивое старинное слово!..

— А я слов больше всех знаю! — похвасталась Романенкова. — Например, слово «кооператив». И ещё есть важное слово — «диссертация»!

— Космонавт! — крикнул Одиноков. — Планетоход! Машина! Робот!..

— И откуда на свете столько разных слов? — удивилась Кулешова.

— Слова придумывает специальная машина, — объяснил Эдик. — Я её видел у папы на работе. В неё запускают разные цифры, а на экране загораются слова…

— Постой, постой! — сказал учитель. — А слово «мама» кто придумал? Тоже машина?..

Все замолчали и стали думать. И Мурашкин вспомнил, как сегодня он шёл под зонтиком и маму не видел, а потом мама закрыла зонтик, и он увидел солнце и мамино лицо, которое видел всегда, всю жизнь. И он сказал:

— Слово «мама» я придумал сам! И «солнце» тоже! Я сам придумал, а не машина!..

— Нет, я! — крикнула Романенкова. — Я первая!

И все заспорили, а учитель поднял руку и объяснил:

— Все хорошие слова родились очень давно, когда нас с вами ещё и на свете не было. Это наш родной русский язык. Он помогает нам понимать и любить друг друга, И чем лучше владеет человек родным языком, тем он богаче и счастливей…

— А вот какое слово самое лучшее? — спросила Кулешова. — Мне никак не выбрать. Может быть, слово «ромашка»? Или «ёжик»?

— Самое главное на земле слово — Человек! — сказал учитель, — А мои любимые — ещё два: Ученик и Учитель… А ты, Мурашкин, не робей и не поддавайся. Никогда! У тебя очень красивая фамилия!

Мурашкин кивнул и улыбнулся. И спросил учителя:

— А ваша фамилия — как?

Учитель медленно покраснел.

— Скажите, скажите, а то нечестно! — крикнул Вихров.

— Ничего нечестного тут нет! — сердито сказал учитель. — Окунь я. Игорь Алексеевич Окунь…

Он снял очки и отвернулся к окну. В классе стало тихо.

Молодой учитель смотрел за окно. Жёлтый листок прижался к стеклу. Игорь Алексеевич улыбнулся. Листок улетел. Игорь Алексеевич Окунь вздохнул и покачал головой.

— А Окунь — тоже красивая фамилия! — пропищала вдруг Ленка.

И все закричали:

— Красивая, красивая! Даже очень!.. Лучше всех!..

А когда снова стало тихо, Ленка Романенкова сказала задумчиво:

— И вы такой кудрявый… как Пушкин!

Окунь Игорь Алексеевич засмеялся первым, и все смеялись долго, пока в кабинет не вошла Людмила Васильевна.

Игорь Алексеевич ушёл, а Людмила Васильевна осталась со своим первым классом.

— А мы думали, вы не придёте! — крикнул Вихров, — Здравствуйте! Большое спасибо!

— Я уж испугалась, что вы других детей выбрали, — призналась Кулешова. — А вы такая красивая…

Людмила Васильевна засмеялась и всех успокоила:

— Других детей мне не нужно, вы — мои единственные. Жить мы станем дружно, учиться будем хорошо. А теперь встанем и пойдём к себе в класс. По дороге со школой немного познакомимся. Только идти нужно тихо-тихо, чтобы никому не мешать. Понятно, Коля Вихров?

Тихо пошли по школе. Негромко крикнул Вихров своему новому другу Генералову: «Каракатист!» В ответ Генералов осторожно применил приём каратэ. Людмила Васильевна помогла Вихрову подняться, а Генералова строго взяла за руку и сказала:

— Вот за этой дверью учится третий класс. Сейчас третьеклассники решают сложные задачи, им необходима тишина. А на перемене они заступаются за маленьких. Они — наши шефы. И твои тоже, Генералов. И твои, Вихров…

Из-за двери третьего класса слышался голос учительницы. Он говорил про что-то сложное. А в коридоре пахло мастикой от блестящего пола и свежей краской от белых оконных рам. Мурашкин тронул пальцем высокий подоконник. Палец не запачкался, а запах на нём остался — свежий и праздничный.

А на первом этаже пахло совсем по-другому: вкусно. Потому что дверь в столовую была уже распахнута. И тут вдруг заплакала Кулешова Лариса.

— Я боюсь! — всхлипнула она. — А вдруг будет манная каша!

Опустил голову Одиноков. Вихров попятился.

Людмила Васильевна обняла Кулешову:

— Ну зачем же плакать заранее! Может быть, нам всем повезёт и на завтрак дадут винегрет…

Когда на втором этаже мимо кабинета биологии проходили, Эдик взял Мурашкина за руку и подмигнул, указывая на дверь:

— Там Андрюша живёт! Мне старшая сестра говорила. Но к нему только с пятого класса пускают. Да ты не бойся, он же игрушечный. Хочешь познакомиться?

Эдик сдвинул пластинку замочной скважины.

Мурашкин заглянул в дырочку и сразу отпрыгнул в сторону. Потому что Андрюша из кабинета биологии — это, оказывается, белый скелет.

Одиноков засмеялся, а Людмила Васильевна покачала головой и сказала:

— Всё в своё время, ребята! Наш Андрюша от вас никуда не уйдёт. Он ходить не умеет…

И Мурашкин засмеялся, так и не успев испугаться.

Наконец пришли в первый класс. В светлой комнате было много цветов, а на стенах висели красивые картины: Москва, лето, зима, дом с колоннами и лес с грибами. Людмила Васильевна рассадила всех по росту.

— У вас на партах лежат «Буквари», — сказала учительница. — Эти красивые книги школа дарит вам к началу первого учебного года. Каждый первоклассник получает в этот день «Букварь» — и в Москве, и на Камчатке, и в любой маленькой деревне…

Все раскрыли книги, а Вихров закричал:

— Лариса Вадимовна! Доброе утро! С Новым годом!

И сел на место очень довольный.

Людмила Васильевна улыбнулась и объяснила:

— Наверное, Коле Вихрову мама велела быть самым вежливым. Молодец, Коля! Только меня зовут — Людмила Васильевна, запомни.

— Спасибо! — снова крикнул Вихров. — Извините, пожалуйста!

Потом Людмила Васильевна велела раскрыть «Букварь» на той странице, где нарисован арбуз. И все увидели арбуз.

Совсем спелый, с тёмно-красной сладкой серединкой. А рядом абрикосы. И ещё астры.

Людмила Васильевна показала на доске букву «А» и спросила:

— Кто не знает эту букву?

— Знаем, знаем! — обрадовался Вихров. — Эту букву зовут — буква «А»!

— Арбуз! Абрикос! Астра! — стали наперебой подсказывать первоклассники.

— Всё-то вы знаете! — Людмила Васильевна подняла руку и улыбнулась. — А на следующей странице какая буква?

— Буква «У», — узнала Кулешова. — С неё улитка начинается. И утки! Нам в садике говорили.

— Некоторые даже с отличием детский сад закончили, — сказала Романенкова и достала из портфеля диплом детсадовский в красной обложке. — Некоторых хвалили! — добавила она и поправила свой большой розовый бант.

— Тогда ещё одну страничку переверните, — велела учительница. — Скажи нам, Вихров Коля, как называется буква на следующей странице!

— Метро! — догадался Вихров.

— «Метро» — это слово, — поправила Людмила Васильевна. — Начинается с этой красивой буквы, которая нарисована в верхнем углу страницы…

— С буквы «М», — подсказала Романенкова.

И вместе с Людмилой Васильевной все повторили дружно:

— Это! Буква! М!

А Генералов добавил:

— Тут ещё буква «Муравьи» нарисована, и буква «Магазин»…

— И буква «Мак»! — подхватила Кулешова.

Людмила Васильевна покачала головой.

— Это же не буквы! — снова объяснила она. — Это слова на букву «М» — «Муравьи», «Машина», «Магазин», «Мак»… Все поняли?

Вихров кулаком стукнул по столу и заплакал.

Людмила Васильевна подошла к Вихрову. Руку ему на плечо опустила — он сразу и замолчал. А когда Вихров перестал всхлипывать, учительница его попросила:

— Успокойся, Коля, и объясни нам тихо и вежливо, чего ты не понял.

И Вихров сказал тихо и вежливо:

— С добрым утром, Василиса Людмиловна! Большое спасибо! Только я не понимаю: это «мак» на букву «магазин», что ли? Или всё наоборот?

И Людмила Васильевна объяснила всё с самого начала. А потом дала первоклассникам задание:

— Перед каждым из вас лежит листок чистой бумаги. Возьмите цветные карандаши, подумайте, и нарисуйте, и напишите на листочках кто что может. Всем понятно?

А Мурашкин ещё в садике рисовать полюбил. Зелёный танк с красной звездой, а на башне сам храбрый Мурашкин. Потому что Мурашкин хочет стать танкистом.

Но человечек у Мурашкина получился какой-то непохожий. Пришлось его резинкой стереть, а на танк посадить усатого зайца. Сбоку Мурашкин написал: «Всех быстрее»…

Одиноков сказал:

— Это мы ещё поглядим, кто кого обгонит!

И нарисовал гоночный автомобиль номер пять. Желтая пятёрка на дверце — как золотая. Вот получит Эдик такую пятёрку — позавидует сестра! И он написал сверху имя старшей сестры: ВАЛЕНТИНА. И своё тоже — поменьше ростом.

А Романенкова написала: «ЛЕНАМАМАПАПАСССР». И нарисовала красивую девочку синеглазую в туфлях с каблуками.

Кулешова нарисовала дом. И дерево. И озеро. Целый мир. На берегу синего озера синий цветок стоит — колокольчик. Наклонился к воде колокольчик, как в зеркало смотрится, и звенит. А от самого крыльца до самого озера — жёлтая песчаная дорожка. Из дому выбежишь с утра — и сразу купаться!

Прозвенел школьный звонок. Людмила Васильевна собрала рисунки ребят и спрятала их в шкаф. Шкаф заперла на ключ. Ключ положила в карман. И сказала:

— Эти листочки я покажу нам, когда вы закончите школу и перестанете не любить манную кашу. Чтобы каждый посмотрел на свой рисунок и вспомнил, каким он был десять лет назад…

— Ой, можно я перерисую! — попросил Мурашкин. — Откройте шкаф, Людмила Васильевна! Я же не заяц! Я зайца нечаянно нарисовал, я же не знал, что нужно себя рисовать!

— Не обязательно себя, — сказала Людмила Васильевна. — Кто-то нарисовал свою любимую собаку, а кто-то — автомобиль. А тебя, Мурашкин, будет ждать твой усатый заяц. Целых десять лет…

Вечером Мурашкин смотрел как всегда «Спокойной ночи, малыши!». Вдруг ему захотелось всех героев, которые на экране были, сосчитать. И он сосчитал котёнка, мышонка, щенка и Чебурашку. Получилось четыре. Но Мурашкин не знал, кто такой Чебурашка — зверёнок или ребёнок. И он папу спросил:

— Их сколько — четыре? Или всё-таки три?

— Кого? — не понял папа.

— Животных, — Мурашкин кивнул на экран. Но там уже котёнок убежал за мышонком. И папа сказал:

— Не умеешь ты считать, Вовка! А ещё первоклассник!

Мурашкин посмотрел на экран и обиделся:

— Попробуй сосчитай, когда они бегают! Тут папа хлопнул себя по лбу и вспомнил:

— Я же тебе, Вовка, подарок купил! — Он достал из портфеля прозрачную пластмассовую коробочку. — Вот! Палочки для счёта. В магазине сказали — сами считают. Только записывать успевай. Повезло тебе, Вовка! Быстрее всех считать научишься…

На следующий день математика была первым уроком. Вовка пришёл в школу пораньше. Он достал палочки и разложил их на парте в ряд. Получилось очень красиво. Красные, зелёные, жёлтые палочки как будто сами говорят: «Один, два, три, четыре, пять…»

Кулешова Лариса была дежурной и тоже пришла пораньше. Увидела у Мурашкина палочки и вздохнула:

— А мне не купили…

Мурашкин положил половину палочек в коробку, а половину Кулешовой отдал.

Потом Генералов пришёл. Генералов у Мурашкина только три палочки попросил — красные.

— У меня всякого цвета есть, а красного нет, — объяснил Генералов, забирая палочки. — И синего дай немножко. А то у меня зелёные только есть, а синих нет почему-то… Вот спасибо, друг!

А зелёные палочки забрал у Мурашкина Вихров.

— У тебя вон сколько, — сказал Вихров. — А у меня ни одной. Так нечестно!

Когда урок математики начался, у Мурашкина оставалось ещё целых три палочки: две желтых и фиолетовая.

— Зачем тебе палочки-то? — удивился Эдик Одиноков.

— Считать будем.

— А техника на что? — Эдик подмигнул Мурашкину и достал из портфеля коробочку — чуть больше той, в которой палочки были. — Я у отца взял, — объяснил Эдик. — Сама считает. Вот сюда нажми. Да ты не бойся!

Мурашкин нажал на кнопку. И сразу руку отдёрнул. Потому что на маленьком экране электрическая цифра зажглась: «Два».

— Теперь нажимаем вот на эту кнопку, — показал Эдик. — Чтобы она прибавление сделала. Вот так. К двум прибавить три. Получается — шесть!

— Пять! — возразил Мурашкин.

— Не пять, а шесть! Ты что — умнее техники, что ли? — Эдик показал машинку. На экране дрожала светящаяся шестёрка.

Мурашкин удивился.

А Людмила Васильевна постучала по доске указкой и объявила:

— Тема нашего сегодняшнего урока — сложение. Кто мне скажет, ребята, какой значок обозначает сложение?

— Крестик, — сказала Кулешова.

Людмила Васильевна нарисовала на доске ровный красивый крестик и объяснила:

— Вот знак сложения — плюс!

А Мурашкин снова на счётную машинку посмотрел и спросил Эдика:

— Ты на какую кнопку-то нажимал?

— Вот на эту, — показал Эдик.

— Так она же испорченная! — догадался Мурашкин. — Крестик-то на боку лежит! Таким крестиком прибавить нельзя.

Эдик почесал в затылке и спрятал машинку.

Людмила Васильевна написала на доске: 2+3=5.

— Доставайте свои палочки, — сказала она. — И давайте отложим сначала три. Потом ещё две. Сколько у тебя получилось палочек, Лариса?

— Целая коробочка! — похвасталась Кулешова.

А Мурашкин весь урок считал в уме. Потому что палочек у него было всего три штуки, а машинка у Эдика испорченная.

На следующий день Мурашкин принёс вместо палочек спички в коробке. Но перед уроком спички у него отобрал Вихров.

— Тебе они зачем? Незачем! — объяснил Вихров. — Ты же всё равно поджигать ничего не умеешь! Ребята, пошли в уборную, я вам фокус покажу!

Но дымовую завесу Вихров сделать не успел, потому что спички у него отобрал усатый восьмиклассник с красной повязкой.

— Дружинников развелось — полная школа! — сказал Вихров.

И опять весь урок Мурашкин считал в уме.

— Тема урока — вычитание, — говорила Людмила Васильевна. — Посмотрите на картинку. Перед вами восемь зелёных ящериц. Сколько ящериц останется, если одна уползёт?..

Мурашкин шевелил губами, загибал пальцы и разгибал их обратно. Эдик чинил свою умную машинку. Ящерицы ползали. Лягушки прыгали. Воробьи летали и считаться не хотели ни в какую.

Дома Мурашкин признался папе, что палочек у него почти не осталось, только три, остальными считают Вихров, Генералов, Кулешова и другие первоклассники.

— Не горюй, Вовка, — папа хлопнул Мурашкина по плечу. — Всё отдал — богаче стал! Знаешь такую песню? Вот и пой!..

А на следующий день в конце урока Людмила Васильевна сказала:

— Проверим, как мы считать научились! Ну-ка, достаньте палочки! Прибавляем к шести два!

— Восемь! — сказал Мурашкин раньше всех.

— От восьми отнимаем три!

— Пять! — снова первым сказал Мурашкин.

— Прибавить четыре! — продолжала Людмила Васильевна, глядя на Мурашкина удивлённо.

— Девять! — крикнул Мурашкин и засмеялся.

— Отнять три! — Людмила Васильевна прищурилась. На Мурашкина смотрел уже весь класс. Романенкова даже рот открыла, а бант у неё развязался.

— Будет шесть! — выдохнул Мурашкин, и Эдик поднял его руку, как победителя на соревнованиях.

— Молодец, Мурашкин! — Людмила Васильевна улыбнулась. — Наверное, у тебя палочки какие-то очень быстрые. Покажи их нам!

И все снова посмотрели на Мурашкина.

Растерявшись, он едва отыскал в портфеле три своих палочки: две жёлтые и одну фиолетовую…

На большой перемене в класс пришла пионервожатая Рита, которую любили все малыши. Она сказала:

— Ребята! «Октябрь уж наступил! Уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей. Дохнул осенний хлад…»

— Пушкин! — крикнула Романенкова. — Это же Пушкин!

— Конечно, Пушкин, — Рита кивнула и улыбнулась. Но вдруг она нахмурилась. — А за осенью-то идёт зима! Мороз! Пурга! Гололёд! Чем будут питаться животные?

— Мы кормушки сделаем — и порядок! — сказал Одиноков. — Я в том году пять штук сделал, мне отец помогал. Я их сам развесил везде и крошек хлебных насыпал.

— Ты про птиц говоришь, а и про зверей, — сказала Рита. — Которые в зоопарке.

— Тигров кормят мясом, — объяснил Вихров. — Я ходил с отцом. Он у меня в зоопарке работает, Его все звери боятся, даже бегемот!

Все посмотрели на Вихрова, а он покраснел.

— Зверям зимой необходимы витамины, — сказала пионервожатая Рита. — И сегодня мы пойдём в парк за желудями. Витамины содержатся в желудях.

И после уроков первый класс отправился в парк. В парке было очень светло от жёлтых листьев.

— Нашёл жёлудь — кладёшь в карман, — объяснила Рита. — Набрал полный карман — высыпаешь в мешок, — она развернула большой мешок с надписью: «Приятного аппетита!»

— А желуди — откуда? — спросил Вихров. — Мы не проходили.

Рита нагнулась, нашла в траве жёлудь, показала всем и спросила:

— Откуда желудь, кто скажет?

— С земли, — сказал Генералов.

— А вот и нет, он сверху упал, — возразила Кулешова.

— Жёлуди — это яблоки дуба, — объяснила Рита. — Звери их очень любят. Белки, слоны, обезьяны — все! — и она положила красивый жёлтый жёлудь в большой мешок.

Ребят в парке было много. И «бэшки», и из других школ первоклассники.

Но желудей тоже было очень много.

Мурашкин достал из кармана гвоздь и нацарапал на жёлуде букву «М».

— Чтобы знали, кто собирал, объяснил он Эдику. Снова поднял жёлудь и нацарапал на нём первую букву своей фамилии.

И схватился за затылок: больно очень Вихров жёлудем попал.

Мурашкин достал из кармана горсть желудей и бросился на Вихрова. Но Рита его остановила, жёлуди отняла и высыпала в мешок. Вихров показал Мурашкину кулак и высунул язык одновременно.

А Ленка Романенкова каждый свой жёлудь в бумажку заворачивала — как конфету.

Мешок набрали полный. Положили его на тележку и с песнями повезли через парк к Дому пионеров. А прохожие спрашивали, что в мешке, и улыбались. Даже некоторые не верили, что целый мешок желудей октябрята набрали сами.

У Дома пионеров стоял грузовик. Усатые восьмиклассники забрасывали в кузов мешки разных школ — всех школ района.

— Если в каждом мешке хотя бы сто килограммов, то это сколько же получится? — Эдик Одиноков почесал затылок. — Ну и набрали мы, а?! Лет на пять зоопарку хватит!

— Семьсот, восемьсот килограммов, — Вихров считал мешки. — Девятьсот… Десять… Десятьсот! Урра!..

Вихров подпрыгнул, выхватил из кармана последний жёлудь, метко попал Мурашкину в нос и убежал.

А в субботу после уроков Рита повела первый «А» в зоопарк. Сначала пошли к слону. Слон стоял как дом. Вихров достал конфету и бросил слону. Слон молча взял конфету хоботом и уложил в широкий розовый рот.

— Он мою конфету съел! — крикнул Вихров. — Видели?

— Зверей кормить конфетами нельзя, — сказала женщина в синем халате. — Вы сами ешьте!

— Да нам не жалко! — Вихров вытащил горсть «подушечек». — Хотите — берите!

И он снова бросил слону конфету.

— У слона от конфет зубы болят. — Женщина поглядела строго, и Рита увела первоклассников к обезьянам.

Орангутанг спал и тихонько похрапывал. А горилла пила воду из чашки. Наливала из графина и снова пила. Она была за стеклом — как будто в городской квартире. Очень большая горилла, грустная.

— Пошли к мартышкам! — позвал Мурашкин. Мартышек он любил с детства за весёлый характер.

На сетке, за которой резвились мартышки, висел плакат: «СПАСИБО ШКОЛЬНИКАМ ЗА ВКУСНЫЕ ЖЁЛУДИ!»

Мартышки прыгали по клетке, качались на ветках и смеялись, показывая зубы. Очень жизнерадостные мартышки!

— Ой, жёлуди наши! — крикнула Романенкова. — Смотрите, жёлуди!

Жёлуди были насыпаны в прозрачный пластмассовый ящик в углу. Мартышка подбежала к ящику, набрала горсть желудей и засунула за щеку. Первоклассники захлопали в ладоши.

— Тише, ребята! Не беспокойте животных! — сказала Рита. — Смотрите, как они жёлуди наши едят. С аппетитом! Не зря мы старались, правда?

— Правда, — тихо сказал Мурашкин, жалея, что мало набрал желудей.

А Вихров достал конфету и бросил её мартышкам. Отскочив от железной сетки, конфета попала в Мурашкина. Вихров засмеялся.

— А наверное, мартышкам тоже конфеты нельзя, — сказала Романенкова.

— Ничего! Они сладкие! — И Вихров снова бросил конфету.

Конфета попала в мартышку. Обезьяна подпрыгнула и закричала возмущённо. А конфету схватила другая мартышка — побольше. Тогда малышка достала из коробки жёлудь и метко бросила в Вихрова. Громко засмеялась и почесала живот.

Первоклассники засмеялись тоже. Кроме Вихрова.

А Мурашкин поднял с пола брошенный мартышкой жёлудь.

На коричневом жёлуде была нацарапана буква «М». Мурашкин даже подпрыгнул. Показал жёлудь Эдику.

— Тот самый? — Эдик посмотрел на друга с уважением. — Ну и везёт же некоторым! Надо мне было тоже свою букву ставить…

Мурашкин подошёл к женщине в синем халате и тронул её за руку.

Это наш класс собирал! — сказал он и показал ей свой жёлудь. — Как вы думаете, им теперь витаминов хватит?..

Зубы у Мурашкина никогда не болели. И в зубную поликлинику с классом он попал впервые. Но уже в коридоре понял: Ленка Романенкова не врала. Да, зубными врачами становятся самые злые женщины и старухи. Шестеро девчонок уже ревут! Людмила Васильевна их успокаивает, а сама вздрагивает, когда следующего вызывают. А Вихров говорит, что ему восемь зубов вырвали. Но рот не раскрывает, только кулак показывает. А Генералов молчит. Ногой стенку бьёт. При чём тут стенка?

И Мурашкин решил пойти последним. Никто никогда его слёз не увидит…

— Ты там не ори, — предупредил Одиноков. — Они этого не любят. Как заорешь — сразу сверло возьмёт… Ну, вперёд!

Мурашкин зажмурился и толкнул дверь кабинета. Вошёл. Забрался в неудобное высокое кресло. Спокойно. Совершенно спокойно, как учил Одиноков.

Вот она! Стоит у раковины, трёт руки губкой. Как будто обедать собирается!

Она завернула кран, грустно улыбнулась Мурашкину. Может быть, всё-таки не самая злая попалась?

— Меня уже ноги не держат, — сказала она. — Сколько вас там ещё? Двадцать? Сорок?

— Я последний, — сказал Мурашкин.

— Наконец-то!

А он вдруг почувствовал, что и в самом деле за спиной нет ни Эдика, ни Людмилы Васильевны. Даже девчонки уже вытерли слёзы и ушли домой. Он один. Он и Она.

Щёлкнул выключатель. Шестиглазый прожектор вспыхнул Мурашкину в лицо.

— Открой рот.

Он зажмурился и растянул губы. Щекам стало больно, а в ушах запищало. Но челюсти он не разжал.

Она засмеялась.

Он открыл глаза. Она смеялась тихо. Он снова зажмурился и распахнул рот. Так, что смог бы, наверное, и её саму проглотить. Вместе с бормашиной и раковиной.

— Не бойся, малыш, ну, не бойся…

Правым глазом он следил за её лицом. Лицо улыбалось спокойно. Глаза — голубые, прозрачные. Тонкие веки подкрашены нарядной светящейся краской, как у мамы.

— Ишь ты, зубастый какой!

От гордости он покраснел, Вдруг почувствовал, что она добрая.

И тут же острая боль вонзилась в передний зуб.

Нарочно улыбкой обманула! И снова смотрит в глаза, бессовестная. Хмурится, будто и ей больно. Права была Романенкова. Ну, погоди! Сейчас я тебе палец оттяпаю. Ты мне — больно, а я тебе — рраз!..

— Тебя звать-то как? — спросила она.

— Мурашкин Владимир. Только вы говорите по-честному, когда больно будет, ладно?

— Чтобы ты мне палец оттяпал?

Мурашкин вздохнул. Улёгся поудобнее и раскрыл рот.

Самое страшное орудие пыток зажужжало, завыло, засвистело. В животе у Мурашкина стало кисло. Но она обещала, что больно не будет…

Когда Мурашкин очнулся, то снова встретил добрый, прозрачный взгляд. Отвернулся и заплакал.

— Очень больно? — спросила она виновато.

Он кивнул.

— Разве можно так реагировать? Знаешь, как я испугалась? — И она поднесла к его носу ватку с противным запахом.

Он задохнулся, всхлипнул и всё-таки тяпнул её зубами за палец.

Её голубоватые светящиеся веки дрогнули и опустились.

Мурашкин молча сполз с кресла и обошёл её так, чтобы она не могла достать его.

— Постой! Пожалуйста, остановись! Я не нарочно!

Он обернулся. Она была очень красивая. Удивительно — такая красивая и такая самая злая!

Он молчал.

— Просто нужно потерпеть. Вот, видишь? — она показала свои руки. — Вас было сегодня тридцать девять, и каждый меня укусил… Но ведь на войне ты бы не испугался? — Голос у неё дрогнул. И он понял, что она снова хочет его обмануть.

— На войне своих не обманывают, — сказал он.

И ушёл.

Он медленно спускался по лестнице. Навстречу мамы и бабушки вели понурых мальчишек и заплаканных девчонок. На площадке второго этажа плакала Галочка из сорок третьей квартиры. Одной рукой она держалась за распухшую щеку, другой — за железную подставку с цветочными горшками. Тётя Дуся, её бабушка, тянула Галочку за хлястик.

— Ну, правду тебе говорю, не будет больно, не будет. Тётенька только посмотрит — и всё!..

Мурашкин остановился.

— Не верь! — сказал он. — Я там был. У неё там ковырялки всякие. А потом как возьмёт сверло…

Галочка перестала реветь. Застегнула пальто и быстро побежала по ступенькам вниз.

— Грамотный стал? — спросила Мурашкина тётя Дуся.

— Грамотный.

Тётя Дуся наклонилась, сняла туфлю и, подняв её над головою, бросилась на Мурашкина, прыгая через две ступеньки и стуча одиноким каблуком.

Мурашкин решил спасаться не через вестибюль, где на ровном месте от тёти Дуси не уйдешь, а через чёрный ход. Он выскочил во внутренний двор поликлиники. Сел передохнуть на горку старых досок. Но сейчас же вскочил, потому что укололся. Доска была вся в занозах.

Снизу послышался тонкий писк. Мурашкин нагнулся, сдвинул верхнюю доску и увидел в узкой щели серого котёнка. Котёнок держал на весу переднюю лапу, будто одетую в белый носок. Он был совсем маленький. Голос у него был как у птенца.

Мурашкин присел.

Между пальцами у котёнка торчала заноза. Такая толстая, с острыми краями, посмотришь — спине холодно.

Мурашкин взял котёнка за лапу и потянул занозу ногтями.

Котёнок заорал и впился ему в руку.

— Ничего, ничего, нужно немножко потерпеть, — говорил Мурашкин, поглаживая котёнка. — Не бойся, малыш, ну, не бойся…

Вдруг он вспомнил, чьи это слова. И представил, как там, в кабинете, она перебирает свои крючки и шильца. И плачет. Мурашкин покраснел…

Через минуту исцарапанный Мурашкин, прижимая котёнка к груди, вошёл в дверь того самого кабинета.

Она сидела на стуле у окна и вытирала ваткой слёзы, чёрные от краски.

— Я котёнка принёс, не плачьте, — сказал Мурашкин. — Ему нужно занозу удалить…

— Я плохой врач, — сказала она.

Мурашкин подошёл, выпустил котёнка на подоконник. Котёнок заковылял по широкой белой дороге.

— Когда вылечите, можете взять его себе, — сказал Мурашкин. — Насовсем. Он сиамский.

Мурашкин залез в кресло. Сам включил прожектор. И широко открыл рот.

После новогодних каникул рано утром вставать — неохота!

Ещё как будто во сне Мурашкин дожёвывал бутерброд. Долго надевал пальто и ушанку. И вдруг вспомнил, что под фонарём на углу его дожидается, как всегда, Одиноков.

Мурашкин подошёл к ёлке. Включил гирлянду разноцветных лампочек и посмотрел немного, полюбовался, как они подмигивают по очереди: красная — синяя — зелёная — жёлтая… И осторожно, чтобы не осыпались уже подсохшие иголки, снял с ветки самый большой мандарин на золотой ниточке.

По лестнице он спускался уже бегом. Зажмурившись, толкнул примёрзшую дверь парадной и шагнул навстречу метели, выставив лоб, крепко сжав лямки ранца. Как полярник, как космонавт. Бывают же планеты, где всегда декабрь, где всегда дует…

Одиноков издали помахал Мурашкину. Давай, мол, пробивайся скорей! Мурашкину нравилось преодолевать полярный буран. Он остановился, поправил лямки ранца, натянул новые красные варежки.

Поставив свой портфель на снег, Одиноков поднял воротник пальто, спрятал руки в карманы. Он уже не махал Мурашкину, чтобы тот шёл быстрее.

Одиноков всегда спокоен. Улыбается редко. Иногда Мурашкин спрашивает Одинокова, о чём тот думает. Но Одиноков только пожимает плечами. Тогда Мурашкин ещё сильнее уважает своего друга.

Дойдя до Одинокова, Мурашкин снял варежку, и они пожали друг другу руки. Как два восьмиклассника. Одиноков давно научил друга здороваться по-взрослому. Ещё до школы.

— Я на четырёх ёлках был! — сказал Мурашкин и протянул Эдику тёплый мандарин.

— А я — на шести, — Одиноков достал оранжевую морковку с отгрызенным хвостиком и дал Мурашкину.

— Морковка! — обрадовался Мурашкин.

— А что это у тебя варежки красные? — спросил Одиноков.

Мурашкин смутился. Одинокову-то хорошо, у него перчатки настоящие, с пятью пальцами. А у Мурашкина ладонь меньше. Такого размера перчаток не бывает.

— Слишком яркие! — добавил Одиноков. — Как у девчонки!

Возразить было нечего, и Мурашкин опустил голову.

Но он не обиделся. Он никогда не обижался на Одинокова. На Одинокова обижаться нельзя. Он всегда прав. Бывают такие люди. Он всегда всё знает. Потому что часто читает книгу «В мире мудрых мыслей» и смотрит по телевизору учебные программы.

Снег с асфальта ещё не убирали, и идти Мурашкину было нелегко. Но когда он стал отставать, Одиноков крепко взял его за рукав и провёл немного на буксире. Пока не вышли на открытое место, где снег сметало сильным ветром.

— Ты, между прочим, третий пример решил? — спросил Одиноков.

— Решил! Шестнадцать ровно, как в ответе! — Мурашкин улыбнулся. По математике у него пять. У Одинокова — четыре.

— А я и не решал, — сказал Одиноков беспечно. — Я фигурное катание смотрел.

— И я смотрел! Я в Пушкине смотрел, у бабушки.

— В Пушкине хорошо, — сказал Одиноков. — Там каток хороший. Я туда в прошлом году ездил с отцом.

— А я вчера с отцом в хоккей играл во дворе, — сказал Мурашкин. — Выиграл. Сорок — тридцать девять.

Одиноков посмотрел на Мурашкина сбоку и улыбнулся. Но ничего не сказал. Он тоже часто проигрывал Мурашкину. Хотя играл гораздо лучше.

Помолчали.

Метель толкала их то в грудь, то в спину. И казалось, что огромные новые дома с белыми, будто выкрашенными снегом, стенами дрожат и качаются. Как ледоколы в Северном океане.

Свернули в переулок. Стало совсем темно. Фонарей в переулке нет, а окна утром не светятся.

— Первый — математика! — громко сказал Мурашкин. Он боялся темноты. В переулке носились тёмные вихри. Идти стало ещё труднее.

— Если на большой переменке Вихров опять полезет, ты крикни, — сказал Одиноков.

— Я — сам! — неожиданно отказался Мурашкин. — Мне вчера отец приём показал. Я теперь хоть пятиклассника — одной левой!

— Какой приём? — удивился Одиноков.

— Самый лучший! Называется — каратэ!

— Покажи!

— Потом!

Одиноков почувствовал в голосе Мурашкина какую-то хитрость. Это его встревожило. Он знал Мурашкина как человека откровенного. За это и уважал. С детства. С самых яслей.

— Ну, покажи, Мураш! Что тебе — жалко?

— Не стоит, — сказал Мурашкин. И поправил поудобнее лямки ранца. — Каратисты не дерутся. Их и так все боятся!

— Покажи, а то хуже будет!

Они остановились. В темноте лицо Одинокова казалось ещё более суровым и взрослым. Дрались они всего раз в жизни. Ещё в ползунковой группе. С того дня и подружились. Мурашкину мама рассказывала.

Но теперь Одинокое смотрел исподлобья. Не верил, что Мурашкин может его победить.

Мурашкин стал вспоминать отцовский приём. Захват… Подножка… Только сначала нужно крикнуть по-японски, чтобы противник растерялся…

Он представил, как сидит верхом на лежащем Одинокове, а Вихров только дразнится издали, подойти боится. Потом Вихров требует у него пример списать. Но Мурашкин не даёт. И Вихров опять только издали показывает ему кулак…

— Ну? — Одиноков приблизился, поставил портфель на снег.

Они смотрели друг другу в глаза. Ударил порыв метели. И Мурашкину показалось, что он столкнулся с врагом прямо на Северном полюсе. Что Одиноков даже и не Одиноков сейчас, а почти Вихров. Что драться придётся, хочешь не хочешь. И он вздохнул, собрался с силами. И крикнул по-японски так громко, что сам зажмурился.

Одиноков засмеялся. Мурашкин открыл глаза.

И вдруг понял, что не помнит, как нужно делать этот несчастный приём, с чего начинать. Зато он вспомнил, как в детском саду Одинокова дразнили. Три Толстяка — вот как!

Да и при чём тут приём! Приёмом его не возьмешь…

Мурашкин снял ранец, поставил его рядом с портфелем Одинокова. Отошёл на три шага назад. И вдруг бросился на Одинокова, вытянув обе руки вперёд, как он бросался всегда на Вихрова.

Потом Одиноков помогает Мурашкину подняться, отряхивает сзади его пальто, подаёт шапку и ранец.

Одиноков улыбается другу.

— Ничего приёмчик, — говорит он. — Нормально ты меня уложил. Только резче нужно. Понимаешь? Давай покажу!

Но тут слышится школьный звонок. Школа через два дома. А звонок звенит-заливается, и мимо пробегает в расстёгнутой куртке Вихров. Мимоходом Вихров сбивает с Мурашкина ушанку, Одинокова с размаху шлёпает портфелем.

— Ничего! — говорит Мурашкин, принимая от Одинокова шапку. — На большой перемене он у меня получит!

— Ты его — японским приёмом, — советует Одиноков. — Только — резче. Я помогу, не бойся.

— Я — сам! — говорит Мурашкин.

— Главное — резче! — повторяет Одиноков.

Мурашкин кивает и спокойно натягивает свои красные варежки, хотя до школы рукой подать.

— Нормальные варежки, — говорит Одиноков с уважением. — У боксёрских перчаток тоже один палец…

На большой перемене Вихров стоял у окна. Тихо стоял, вежливо. И Мурашкину надоело ждать, когда Вихров нападет, он сам к нему подошёл. Встал на цыпочки, руку положил на плечо Вихрову, чтобы не убежал, зажмурился и набрал воздуху для атаки.

— Чебурашка, друг! — крикнул Вихров. Ух и скука на каникулах, а? — Он поднял Мурашкина и посадил на подоконник. — Эдька, иди к нам скорей! — И Вихров обнял одной рукой Мурашкина, а другой — подбежавшего Одинокова…

Начался урок русского языка.

— Я расскажу вам сказку, сказала Людмила Васильевна. — А вы мне поможете. Однажды учитель вошёл в класс и спросил ребят: «Чем знаменита собака?» Что бы ты ответила ему, Кулешова Лариса?

— Собака Лайка была первым на земле космонавтом! — сказала Кулешова.

— Молодец, Лариса. А ещё?

— Собаки людей спасают! — напомнил Эдик Одиноков. — И в горах, и на воде. Одна гора даже в честь собаки называется — Сен-Бернар. И в одном городе даже памятник стоит собакам, которые опыты делали с учёными.

— Ну, Эдик, ты прямо энциклопедия! — улыбнулась Людмила Васильевна. — Только всё у тебя наоборот. По-твоему получается, что и на прогулку собаки своих хозяев выводят, так?

Вихров захохотал. А Мурашкину захотелось собаку. Так захотелось — прямо сил нет терпеть.

И он тихонечко тявкнул.

— Не слышу, — Людмила Васильевна нахмурилась. Что ты сказал, Мурашкин? Ну-ка, погромче!

— Собаки добрые и верные, — сказал Мурашкин. — И в цирке они показывают разные фокусы, некоторые даже на руках умеют ходить.

— Замечательный ответ! — похвалила Людмила Васильевна и взяла мел. — Вот и учитель сказал ребятам: «Замечательно!» А ещё собака знаменита тем, что слово это пишется с буквой «О».

И она написала на доске, а Мурашкин вместе со всеми показал карточку с буквой «О» и прочитал радостно:

— Со-ба-ка!!!

— А с какой буквы начинается слово «язык»? — спросила учительница. — Вспоминайте, мы проходили…

— С буквы «Е»! — вспомнил Генералов. — Потому что он ЕСТ!

И хотя Мурашкин догадывался, что для слова «язык нужна буква «Я», есть ему всё равно захотелось. Он потихоньку достал из портфеля яблоко и откусил. Прожевал и откусил снова.

— Запишите в тетрадях: «ДИКТАНТ», — сказала Людмила Васильевна.

Увидев, что Мурашкин ест, Эдик тоже достал яблоко, У Мурашкина яблоко было белое, а у Одинокова — красное.

— У меня яблоко сладкое! — сказал Эдик. — Смотри, какое красное! А у тебя?

— А у меня — белый налив! — объяснил Мурашкин.

Ленка Романенкова оглянулась и прошипела:

— Тише вы! Диктант же!

Одиноков молча ткнул Ленку в плечо.

— А Мурашкин и Одиноков едят на уроке! — громко сказала Романенкова. — Я не ябедаю, я просто говорю при всех!

Людмила Васильевна пожала плечами и вздохнула.

— Что поделаешь, — сказала она, — если некоторые до сих пор не стали настоящими первоклассниками! Пусть они поедят, а мы подождём, А то перемены им не дождаться…

Ленка достала из портфеля большое жёлтое яблоко и положила на парту перед Мурашкиным.

Все засмеялись. В носу у Мурашкина защипало от обиды. «Не буду диктант писать!» — решил он и отложил авторучку.

— Запишите название диктанта: «НАША СЕМЬЯ». Не торопитесь, ребята, думайте над каждой буквой. Все слова будут знакомые…

Голос у Людмилы Васильевны был спокойный, и Мурашкин вспомнил почему-то, как долго мама выбирала для него в холодильнике самое большое, самое белое яблоко. Он покраснел и раскрыл тетрадь.

— «Мы живём в большом городе, — диктовала Людмила Васильевна. — Живём… в большом… городе…»

«И мы тоже!» — подумал Мурашкин и улыбнулся.

— «Наша семья дружная, — продолжала Людмила Васильевна. — Наша… семья…»

Мурашкин представил себе маму и папу. Как вечером все сидят за столом. И ему захотелось, чтобы папа сегодня не задержался.

— «Папа работает на заводе»… Не торопитесь, ребята, думайте… «Папа работает… на заводе…»

«Откуда учителя всё знают?» — подумал Мурашкин.

— Следующее предложение. «Мама работает в детском саду», — сказала Людмила Васильевна как ни в чём не бывало.

— Это же про нас! — воскликнул Мурашкин. И все посмотрели на него, а он покраснел.

— Не ври, Мураш! — крикнул Вихров. — Это моя мама нянечкой в садике работает! Понял? Людмила Васильевна, скажите!

— У меня тоже мама работала в детском саду. — Людмила Васильевна улыбнулась. — Запишите следующее предложение. «Я ученик первого класса…»

«Я ученик!» — подумал Мурашкин.

Он почему-то вспомнил первый школьный день. Как он фамилии своей стеснялся. Вспомнил, как только что не хотел писать этот удивительный диктант. И покраснел снова…

— И последнее предложение. Оно короткое. Послушайте и запишите. «Меня зовут Саша Петров». Пожалуйста…

Мурашкин поднял руку и спросил:

— А можно я напишу свою фамилию?

— Можно, — сказала Людмила Васильевна.

— А мне можно? — спросил Вихров тихо.

— Всем, всем можно, — кивнула Людмила Васильевна. — Вы все первоклассники, настоящие школьники!

Мурашкин дописал последнее, самое главное предложение. Перечитал конец диктанта: «Я ученик первого класса! Меня зовут Володя Мурашкин».

И в конце Мурашкин поставил большой восклицательный знак.

На каждом уроке эта непонятная Романенкова отвечать просится, руку вверх тянет. «Спросите меня, Людмила Васильевна! Спросите, пожалуйста!..» Раз — и пятёрка! Два — снова пятёрка. И зачем ей столько пятёрок-то?..

Когда Ленка у доски отвечает, Мурашкин считает, сколько на ней бантов, и никогда сосчитать не может. В косичках — два. На макушке тоже два. Уже четыре, так? Это одних розовых. Да два ещё голубых на гольфах, под коленками. И на переднике сзади белый бантище, когда форма парадная. Сзади-то зачем?..

— Людмила Васильевна! А чего Мурашкин через трубочку бумагой стреляет?!

«У, ябеда!..»

А у самой уши светятся. Честное слово!

Перед математикой Ленка стояла у окна, и вышло солнце, и уши у неё стали вдруг розовые и прозрачные, как гладиолусы.

— Что смотришь, Мураш? Не ходи, не ходи вокруг, всё равно не дам математику списать. Вихрову дам, а тебе нет. Самостоятельно трудиться нужно! — Ленка сложила руки на груди и отвернулась.

Мурашкин хотел ответить Ленке про её светящиеся уши, какие они смешные. А задачу он и сам решил. Элементарная задачка.

Он снова посмотрел на ее маленькие розовые уши. И почему-то ничего не сказал. Не смешно ему стало почему-то. Наоборот приятно, что уши у Ленки такие аккуратные и чистые. Не у каждого человека такие уши…

На большой перемене Ленка пошла в столовую. Мурашкин побежал за ней. Почему побежал — непонятно. Есть совсем не хотелось. К тому же в портфеле у него лежал большой бутерброд с колбасой и сыром одновременно. Мама такие больше всего любит. Одного бутерброда на весь класс хватит, на две перемены, да ещё останется. Так что в столовой Мурашкину делать было нечего. Но он встал в длинную очередь через два пятиклассника после Ленки. Ленка попросила у тёти Дуси молока и котлету. Мурашкин потребовал котлету и молока.

Напротив Ленки уселся Вихров. Как будто его звали. Мурашкин сел за соседний столик.

У Вихрова на тарелке лежали четыре котлеты. Вихров подмигнул Ленке, взял котлету и засунул её в рот целиком. Ленка засмеялась.

Мурашкин снова встал в очередь. Когда он попросил ещё пять котлет, тётя Дуся удивилась:

— Ты что это, друг ситный? Дома не кормят? Вот я у мамки-то твоей спрошу, спрошу…

А Ленки в столовой уже не было. Мурашкин рассовал горячие котлеты по карманам и побежал искать Ленку.

В коридоре второго этажа девчонки из первого «А» и ещё Вихров со своим неразлучным другом Кузякиным — Кузей играли в «колечко».

Мурашкин подошёл к Ленке, засмеялся, выхватил из карманов сразу две котлеты и засунул их в рот.

— Во-первых, прожуй сначала, — сказала Ленка строго. — И нечего без очереди лезть. Встань в строй, как все…

Мурашкин покраснел. Глядя в пол, жевал котлеты.

Очень надо в девчоночью игру играть!

— Сложи ладони-то, горе луковое! — скакала Кулешова. — Правил не знают, а лезут… — Она пожала плечами возмущённо.

Мурашкин молча встал рядом с Кулешовой.

Ленка Романенкова шла вдоль ряда и улыбалась загадочно.

Лодочка её ладоней скользила над протянутыми руками хихикающих девчонок. Мимо Вихрова Ленка прошла, как будто и не заметила. А Кузе показала язык — лодочкой, — Мурашкин так не умеет.

Ленка приближалась к Мурашкину. Он приготовился. Сейчас она подойдёт, а он как выхватит сразу три котлеты, как начнёт глотать…

Её сложенные ладони коснулись его рук. И он вдруг забыл про котлеты в карманах. Потому что почувствовал в горсти маленькое стальное колечко.

Сначала растерялся. А потом обидно стало. Да что он, на самом деле, — девчонка, что ли? Вот сейчас Ленка отойдёт на два шага и крикнет: «Колечко, колечко, выйди на крылечко!» — и нужно по правилам из строя выбежать и колечко показать. А потом самому водить. Нашла дурачка — в детсадовские игры играть! Положила бы своё колечко несчастное Вихрову. Вихров и так за Ленкой как привязанный ходит — и в столовую, и на третий этаж. Они там в замочную скважину за скелетом Андрюшей подглядывают, который в кабинете биологии стоит. А потом врут, что у Андрюши в темноте глаза светятся. Жених и невеста! Вся школа знает, что Андрюша не настоящий, а синтетический!..

— Колечко, колечко, выйди на крылечко! — крикнула Ленка, улыбаясь Мурашкину.

Мурашкин показал Ленке фигу и убежал. В туалете его нашли Вихров и Кузя.

— Давай сюда кольцо! — сказал Вихров тихо. — Ну?

— Выкинул я ваше колечко дурацкое! — крикнул Мурашкин. — И воду спустил!

Вихров и Кузя подняли Мурашкина и затолкали в стенной шкаф, где швабры хранятся в темноте. Замок висячий защёлкнули.

Прозвенел звонок.

Освобождали Мурашкина два третьеклассника. Потом один отряхивал ему спину, а другой говорил:

— Сразу видно — первоклашка! Зачем ты в шкаф-то залез? — Он ласково погладил Мурашкина по голове.

Мурашкин толкнул нахального человека в грудь.

В класс он вбежал уже после второго звонка. Был урок развития речи. Все сидели тихо и смотрели на доску, где висела красивая картина из жизни Древней Греции. Люди в рубашках, подпоясанные, с кувшинами идут — как в деревне за керосином. Сбоку солдаты с короткими мечами стоят. А вокруг дома с колоннами, как у нас в центре города…

— Мурашкин очень спешил на урок, — сказала Людмила Васильевна. — Наверное, отвечать хотел. Иди, Мурашкин, к доске, расскажи нам о жизни древних Афин. То, что на прошлом уроке проходили.

Левой рукой Мурашкин взял указку. В правой было зажато колечко.

— Афины жили в Греции, — сказал он и ткнул указкой в тот дом, где, наверное, керосин продают. — Мечи у них были короткие, но они были храбрые, всех побеждали.

— Кто храбрые — мечи или Афины? — заинтересовалась Людмила Васильевна.

— Афины, — кивнул Мурашкин. — Они с детства закалялись: зарядку делали, а потом обтирались керосином…

Громче всех смеялась Ленка Романенкова, и Мурашкин был доволен своим ответом.

Чтобы ещё смешней было, он разжал кулак и показал Ленке колечко на ладони.

— Мурашкин, что это у тебя? — Людмила Васильевна протянула руку. — Давай-ка сюда немедленно!

Мурашкин спрятал колечко в карман и отвернулся. В классе стало тихо.

— Что у тебя в кармане? Немедленно положи мне на стол!

Ленка Романенкова смотрела Мурашкину в глаза, и уши её краснели беспомощно.

Мурашкин подмигнул Ленке. Он достал из кармана котлету и положил её на учительский стол. Посередине. Подумал и выложил ещё две котлеты.

Остаток урока он провёл в коридоре. Ходил по широкой паркетной дороге и мечтал. Вот прозвенит звонок, она выйдет из класса, сама подойдёт к Мурашкину и скажет:

— Мурашкин, ты настоящий друг! Ты храбрый, как древние Афины. Ты моё колечко не выдал. Дарю его тебе на долгую добрую память. Пойдём на третий этаж за Андрюшей подглядывать! Вдруг у него всё-таки глаза засветятся?..

Когда после звонка она вышла из класса, Мурашкин отвернулся. Всё равно, пусть не воображает!

Ленка подошла вдвоём с Кулешовой. Кулешова держала Ленку под руку и улыбалась ехидно.

— Ну, давай колечко! — Ленка протянула руку.

— Нам играть нужно, — сказала Кулешова.

Мурашкин опустил голову и молча отдал колечко Ленке.

— А ты не ходи за нами, — сказала Кулешова. — Сначала правила выучи. Когда кричат: «Выйди на крылечко!» — нужно выскакивать. Понял? А ты убегаешь, как дурачок! — Кулешова пожала плечами возмущённо.

— Эх ты! — сказала Ленка Романенкова. — А я-то тебя в игру приняла, подружиться с тобой хотела. По-настоящему…

Мурашкин раскрыл рот. Но ничего не сказал.

Слыхали? По-настоящему! Да что они в дружбе-то понимают с бантами своими розовыми? Как же по-ихнему дружить-то?!

— И не бегай за нами, не приставай, — повторила Кулешова. — Правила сначала выучи. Тогда, может быть, примем…

Ленка и Кулешова отошли к окну.

Мурашкин выхватил из кармана трубочку от авторучки и промокашку.

В окно заглянуло солнце, и девчонки стали смотреть на улицу.

Мурашкин сделал пулю, подошёл поближе, прицелился в Ленку, прямо в затылок.

И вдруг он снова увидел, как у неё уши светятся. У Кулешовой — нет, а у Ленки — розовым светом. Маленькие уши и очень чистые. Даже стрелять расхотелось — такие уши…

Перед уроком труда Мурашкин и Одиноков расстелили по столам клеёнчатые салфетки. Разложили разноцветные бумажные полоски. Стали разливать в красные пластмассовые стаканчики клей для бумаги. В красных стаканчиках клей стал похож на кисель — малиновый или клубничный.

В класс ворвался Вихров.

— Бей дежурных! — крикнул он и схватил стаканчик с клеем. — Я тоже киселя хочу!

И выпил клей.

У Мурашкина в животе что-то пискнуло.

— Ты что! — Мурашкин схватился за живот. — Ты же весь теперь склеишься! Это же клей!

Вихров разинул рот, чтобы зареветь.

— Спокойно! Главное — спокойно! — Одиноков взял Вихрова за руку, стал считать пульс. — Ты не волнуйся, — сказал он. — Мы сделаем всё, чтобы спасти тебе жизнь. Ложись скорей на пол. Вовка, беги за подмогой!

Когда Мурашкин вернулся в класс вместе с Людмилой Васильевной, Эдик делал Вихрову искусственное дыхание.

— В реанимацию бы его! — Эдик вытер пот со лба. — Желудок искусственный подключить, сердце. Чтобы машина качала кислород. Ну, кто меня сменит на медицинском посту?..

Вихров закрыл глаза, застонал.

У Мурашкина защипало в носу. Он вспомнил, как толкнул Вихрова позавчера в столовой, и пожалел. Достал из кармана яблоко и положил Вихрову на грудь.

За спиной у Мурашкина засмеялась Людмила Васильевна.

— Как кисель-то, не слишком сладкий? — спросила она, наклонившись над Вихровым. — Я вчера в этот крахмал сахару добавила. Я же знала: кто-нибудь обязательно выпьет…

Зазвенел звонок, и в класс вошли ребята.

Когда все сели и успокоились, учительница спросила:

— Помните сказку «Цветик-семицветик»? А вот если бы вы нашли волшебный цветок, какие желания загадали бы? Представьте себе: любое ваше желание исполнится!..

— Я бы загадала собаку, — сказала Кулешова. — Ньюфаундленда, например. Или болонку. Люблю кудрявых…

— Собаку я тоже хочу, — сказала Людмила Васильевна грустно. — А ты, Эдик?

— Я хочу компьютер, — признался Эдик. — А то вчера такую простую задачку задали и решать неохота. Машина-то хочешь не хочешь решит…

Людмила Васильевна погрозила Эдику пальцем, а он покраснел почему-то и молча сел на место.

— Учиться всем на пятёрки! Чтобы других отметок не ставили!

Это крикнул Вихров, и все засмеялись. А потом Людмила Васильевна сказала:

— А вот я бы хотела, чтобы не болела моя мама… Тут все зашумели:

— Пусть папа с мамой никогда не возвращаются поздно!

— И чтобы мама не сердилась!

— Бабушка в деревню собирается обратно, — пожаловалась Кулешова. — Пусть она не уезжает!

Когда все замолчали, Вихров встал и сказал:

— А я хочу, чтобы мой папа снова жил с нами! Он уже третий год в командировке…

Людмила Васильевна положила руку ему на голову, погладила и сказала:

— Чтобы желание исполнилось, нужен волшебный цветок. Вот мы с вами и сделаем сейчас цветик-семицветик.

Она взяла полоску красной бумаги и стала показывать:

— Полоску бумаги сгибаем вдоль пополам. Потом берём ножницы… Только осторожно! Семь раз отмерь, один — отрежь!..

— А лепестков обязательно семь? — спросила Романенкова.

— Хоть десять! — сказала Людмила Васильевна. — Хоть пятнадцать. Пусть это будет цветик-многоцветик…

Мурашкин вырезал три синих лепестка. Развернул. Лепестки получились круглые, как колёса. А Эдику бумаги хватило только на один лепесток. Зато он вышел длиннее, чем стебель.

— А у меня клей не клеит! — крикнул Вихров. — И листья синие получились! У меня цветок тропический!

Между синими лепестками Мурашкин прилепил красный. Попробовал оторвать — держится. А жёлтый с краю, сам приклеился. Там на картоне капля была. Она нечаянно капнула.

Ленка Романенкова обернулась к Мурашкину и засмеялась:

— Эх ты, кто же так клеит?! Он же должен быть как живой…

И Ленка показала свой красивый многоцветик на картонке. Подула на цветок — и лепестки дрогнули нежно.

— Сколько у тебя лепестков? — спросил Мурашкин. Ему было не сосчитать.

— Шестнадцать. — Ленка вздохнула: — Меньше мне нельзя. Три раза желания пересчитывала. Учиться на одни пятёрки надо? Это первый лепесток, — Ленка загнула палец. — И чтобы мама выздоровела скорей. Чтобы папа в этом году диссертацию защитил. Чтобы дедушка в гости приехал и куклу привёз. Чтобы наша октябрятская звёздочка победила во всех соревнованиях. Чтобы во втором классе я тоже самой лучшей была. Чтобы телевизор цветной купили… Сколько получается?

— Восемь, — Мурашкин нахмурился. — Ничего, я сейчас тоже назагадываю. Бумаги-то ещё вон сколько! — И он стал вырезать ещё один красный лепесток.

— А ты что загадаешь? — спросила Ленка.

— Во-первых, собаку. Я и на тебя могу загадать. Хочешь собаку?

— Я брата хочу. Я бы его в коляске катала. Просила, просила у мамы, а она…

Ленка махнула рукой и отвернулась.

— Внимание! — сказала Людмила Васильевна. — Объявляется конкурс на самый лучший, самый волшебный цветок! Все сдают свои работы! Это будет наш подарок подшефному детскому саду. Согласны?

— Ура! — крикнула Ленка. — Я им сама отнесу! Ой, пожалуйста, Людмила Васильевна! Они там такие миленькие…

— А желания наши как же? — спросил Вихров. — Им достанутся?

— У кого очень важные желания — оставьте цветок себе, — сказала Людмила Васильевна. — Вихров может оставить. Или у кого родные болеют…

Мурашкин подписал свой семицветик аккуратно.

И вдруг вспомнил, что хотел загадать собаку. Оторвал красный лепесток и спрятал в карман. Цветок сразу стал кривой и некрасивый. Мурашкин быстро вырезал новый лепесток, подклеил на место оторванного и получил четвёрку.

На перемене он показал свой волшебный лепесток Эдику:

— Вот, гляди, овчарку загадал.

— И всё? — удивился Эдик. Он достал из кармана горсть своих жёлтых лепестков. — Вот — собака, это — велосипед. Синий — телескоп, а коричневый — акваланг. А эти — черепаха и микроскоп.

И Мурашкин другу позавидовал.

У окна всхлипывала Ленка Романенкова.

— Кто тебя? — Эдик сжал кулак с лепестками. — Ты только скажи! Вихров, да?

— Я сама, — Ленка покачала головой. — Я лепесток оторвать забыла…

— Вот, возьми, — Мурашкин опустил Ленке в карман красный лепесток своего цветка. — Я вообще-то собаку загадал. Но я думаю, можно перезагадать, пока не исполнилось. Хочешь — загадай брата. А с собакой погулять мне Одиноков даст.

— Если она будет тебя признавать, — сказал Одиноков. — Некоторые собаки признают только своего любимого хозяина. А тебе, Романенкова, может быть, черепаха нужна? Нам-то и с собакой хлопот будет по горло…

На большой переменке Ленка Романенкова подошла к Мурашкину и сказала:

— Мы с Кулешовой решили тебя пересадить. Людмила Васильевна разрешила. Эдика мы Кулешовой отдадим. А с тобой теперь буду сидеть я. Ты ведь рад?

Мурашкин попятился от Ленки.

Ленка засмеялась и Мурашкина успокоила:

— Вот увидишь, ничего страшного. Ты же вчера со мной на ритмике танцевал? А теперь сидеть будешь. Это совсем просто. Главное не обзываться и за косичку не дёргать. Ну, пошли ранцы перекладывать!..

И на уроке развития речи Мурашкин сидел рядом с Ленкой. Ничего страшного. Только в начале урока Вихров крикнул: «Жених и невеста!» Но Эдик хлопнул его по плечу, и Вихров сел тихо.

Людмила Васильевна сказала:

— Давайте помечтаем немного о лете! Посмотрите на наш старый тополь за окном: вот-вот на ветках почки раскроются…

Мурашкин посмотрел за окно. Маленькие коричневые почки на тополе блестели под солнцем, как лакированные. А самого солнца не было видно за домами. Но оно было везде, даже на обложке учебника.

— Расскажи нам, Кулешова Лариса, что ты собираешься делать летом, — попросила Людмила Васильевна.

— К бабушке поеду! Там в лесу медведей много. Я хочу одного увидеть. Просто мечтаю! — Кулешова вздохнула.

И Мурашкин вздохнул. Он тоже давно хотел увидеть медведя. Или хотя бы ёжика.

А Ленка достала листок бумаги и стала что-то писать.

Мечтать Людмила Васильевна вызвала Вихрова. Вихров предупредил, что летом он сначала отдохнёт как следует. Потом научится водить мотоцикл, поедет к отцу в эту его далёкую командировку, посадит его на заднее сиденье и привезёт домой. А потом втроём, с отцом и мамой, они поедут на юг, там Вихров переплывёт море и будет лазать по горам.

— И если на Луну полетят летом, я тоже полечу, — добавил он. — Если буду не очень занят.

И Мурашкину захотелось на Луну. Хотя бы на денёк. Подняла руку и встала со своим листком Романенкова.

— Называется — «Летом — хорошо!» — объявила она. И стала читать с выражением:

— «Лету рады все люди и звери. Летом солнышко светит всегда. Пусть всегда будет солнце! Летом я пойду на луг и сплету венок из васильков и ромашек. Пойду в лес, наберу шишек и наделаю из них разных поделок. Я буду часто ходить в лес с моим новым другом и собирать ягоды и грибы…»

«Это она про меня!» — догадался Мурашкин.

— «Мы будем с ним кувыркаться на поляне, — продолжала Ленка. — А вечером или в дождик будем дома играть в школу. И я буду учительницей. А когда дождя не будет, мы с другом разведём костёр. Здравствуй, лето красное!»

И Ленка села, а все захлопали в ладоши.

Потом Людмила Васильевна повесила на доску большой плакат: «Грибы съедобные и несъедобные». Там были боровики, лисички, сыроежки, маслята, и Мурашкин смело спросил у Ленки:

— У вас грибов много летом?

— Много! Я в прошлом году вот такой боровик нашла. С тебя ростом. — И она засмеялась, а Мурашкин обиделся.

Людмила Васильевна спросила:

— Ребята, кто знает, почему нельзя уничтожать вот такие красивые грибы с красными шляпками? — и показала на плакате.

— Я читал, ими лоси питаются, — ответил Одиноков. — Мухоморы пропадут — и лосей не станет!

— А мух разведётся — просто кошмар! — добавила Кулешова испуганно.

— Всё-то вы знаете, — улыбнулась Людмила Васильевна. — А вот я сейчас всех сразу проверю. Если гриб съедобный, хлопайте в ладоши три раза, Если ядовитый — сидите смирно.

И она показала красивый боровик с крепкой ножкой и маленьким детёнышем рядом. Мурашкин похлопал в ладоши вместе со всеми и спросил Ленку:

— А до вас летом как добираться? До леса-то этого? С какого вокзала ехать?

— Да мы туда на машине ездим, — отмахнулась Ленка. — Самолёты туда не летают. Это на юг — на самолёте. А к бабушке только на машине «Жигули». Ты смотри на плакат, а то ошибку сейчас сделаешь. А мне за тебя отвечать…

Людмила Васильевна показала симпатичную сыроежку, и все похлопали. А потом — большой мухомор с белыми бородавками.

В тишине Вихров громко хлопнул три раза и засмеялся.

— Разве мухоморы съедобные? — удивилась Людмила Васильевна.

— Съедобные! — подтвердил Вихров радостно. — Их же лоси едят!

И пока все смеялись над Вихровым, Мурашкин снова заговорил с Ленкой:

— Так как же мне приехать туда?

— Куда?

— К тебе. Ты же говорила, ты с новым другом в лес пойдёшь. И костёр разводить. И в школу играть…

Ленка засмеялась.

— Ничего ты не понял, глупенький! Это же я всё придумала! Никакого нового друга у меня нет. Понял? Просто хочется, чтобы был. Вот я и написала сочинение. И с тобой посидеть решила. Посидим пока вместе, ладно?

Мурашкин пожал плечами и отвернулся. Посидеть-то можно. Тем более, если просят. Но всё-таки немножко почему-то обидно…

Тут впереди Эдик шлёпнул свою новую соседку Кулешову учебником.

— Он девочку обижает! — крикнула Ленка и хлопнула Эдика по спине пеналом.

Нет, Мурашкину не хотелось ссориться с Ленкой. Но дружба мужская дороже. Пришлось дёрнуть Ленку за косичку.

— Как не стыдно! — сказала Людмила Васильевна. — Я попросила самых хороших девочек с вами сесть, взять над вами шефство. А вы, Мурашкин и Одиноков, не оправдали доверия, всю звёздочку подвели! Стыд и срам! Мурашкин, в чем дело?

Мурашкину от обиды захотелось вдруг рассказать всё как было. И про лес, и про костёр. И про этого её друга, которого у неё нет… Только девчонка может такую глупость придумать!..

Он посмотрел в окно. Почки на тополе были ещё совсем маленькие. Даже не верилось, что весна скоро. А до лета ещё далеко, совсем далеко…

Мурашкин стоял молча.

А когда прозвенел звонок и он сел, Ленка Романенкова сказала:

— Вот видишь, я же тебе говорила! Вместе сидеть — ничего страшного. Я же знала, что ты настоящий друг…

Лицо у него было непонятное. Сердитое и совсем голое — ни бровей, ни ресниц. Вертит каждым глазом по отдельности и пыхтит. Хоть бы улыбнулся разок…

— Ну, что, сынок, нравится тебе брат?

Мурашкин хотел честно сказать «нет». Но когда поднял глаза и снова увидел счастливое мамино лицо, в котором было что-то новое, то не смог не улыбнуться в ответ.

Мама была в новом тёплом платке, белом, с серебряными блёстками. Этот платок очень шёл к новому лицу мамы. Мурашкину стало даже не по себе — такая красивая сегодня мама. Уезжала она в больницу бледная, с головной болью, и Мурашкин маму жалел.

В школе он сообщил, что скоро у него будет брат.

— А откуда ты знаешь? — спросила Романенкова, — Конечно, брата каждый хочет…

— Мама вчера в больницу уехала.

— Тогда точно будет, — сказал Эдик Одиноков. — У нас когда Колька родился, мать с ним целую неделю в больнице пролежала. Пока не привык.

— Счастливый ты, — вздохнула Романенкова. — А я прошу, прошу брата… Я бы его любила…

— Сначала орать будет много, — сказал Одиноков. — А потом — ничего, успокоится. Немного подрастёт — его фруктами всякими кормить будут, бананами…

Мурашкин очень любил бананы. Он затаил надежду.

И вот у него есть брат.

Мурашкин осторожно тронул кружевной край атласного одеяла и снова посмотрел на красивую маму, не зная, что делать дальше.

— Что же ты не даришь маме цветы? — подтолкнул его отец.

И Мурашкин протянул маме душистые гиацинты, приготовленные отцом вчера. Мама поцеловала его и сказала, как взрослому:

— Спасибо, дорогой!

Отец осторожно забрал у неё малыша, и они пошли к дожидавшейся на улице машине.

— Копия ты, — говорила мама отцу. — Мне его как принесли, я даже расстроилась: ничего моего.

— Глаза твои и нос, — успокоил отец. — И нижняя губа. Витька.

— Антон, — возразила мама.

— Ладно, там посмотрим, — сказал отец.

Увидев их, шофёр вышел из такси и распахнул дверцу.

— С пополнением вас! Парень?

— Сын, — сказал отец.

— Брат, — сказал Мурашкин.

И мама обернулась к нему:

— Сынок, Вовочка, совсем я про тебя забыла! Как он без меня, Серёжа?

— Нормально, — сказал отец. — Он теперь мужчина. Старший брат.

Ехали долго и почему-то молчали. Мурашкина поездили на переднее сиденье. Оборачиваясь, он видел, что и мама, и отец смотрят всё время на зажмуренное лицо брата и улыбаются. Ну на что там смотреть? Что он понимает? Да разве он настоящий сын? Почему у него лицо-то сердитое? Подумаешь! У самого даже имени-то нет!

Мурашкин смотрел вперед. По сторонам медленно текли узкие улицы, и частые светофоры задерживали такси. Скорей бы домой…

— Хорошо, что он весной родился, — сказала мама. — Тепло будет скоро.

— Да, — согласился отец. — Чуть подрастёт, а там и осень, фрукты…

— Бананы и зимой продают, — сказал Мурашкин, вспомнив обещание Одинокова. Но никто не обратил на него внимания.

Вдруг он нащупал в кармане лоскуток бумаги. И вынул счастливый билет, оторванный вчера в трамвае. Слева три тройки, а справа ноль, четвёрка и пятёрка. Значит, в общем — две девятки. И он обернулся к родителям:

— Мама! Смотри, что у меня есть!

— Что это?

— Счастливый билет! Две девятки. Вот, сосчитай сама!

— Глупенький! Разве в этом счастье? Да ты ещё совсем малыш у меня! — Мама потянулась к старшему сыну и поцеловала его в лоб.

— Тоже мне — старший брат! — проворчал отец. — Человек родился — вот это счастье!

— Мал он ещё, — дружелюбно сказал шофёр. — А вот другой так и век проживёт, а в чём счастье — не разберётся…

Как только брат появился в комнате, всё привычное сместилось. Вместе с озабоченными родителями суетился круглый стол. Он то отъезжал к окну, когда отец гладил пелёнки, то жался к буфету, когда семья присаживалась закусить, и наконец спрятался в угол, давая место детской кроватке, похожей на клетку с деревянной решёткой. Стулья, нагруженные бельём и новой посудой, скакали по комнате. Вздрагивал пугливо на тонких своих ножках забытый телевизор, потому что старый шкаф, стоявший всю жизнь слева от двери, поплыл вдруг, оставляя на паркете широкие белые полосы, к противоположной стене. Весь мир перестраивался по-новому.

Когда пообедали, мама заметила:

— Что-то ты, сынок, братом совсем не интересуешься. Хоть бы подошёл к нему, улыбнулся. Он ведь всё понимает.

— Я интересуюсь, — вздохнул Мурашкин. — А как его зовут?

— Виктор, — сказала мама.

— Антошка, — сказал отец.

— Виктор, — твёрдо сказала мама.

— Антоша, — ещё твёрже сказал отец.

Мурашкин пожал плечами.

— Пусть Вовка пойдёт погуляет, — предложил отец.

— Иди, иди, сынок, — поддержала мама. — Действительно. Подыши…

И Мурашкин пошёл на улицу.

В подъезде он встретил тётю Дусю из сорок третьей квартиры.

— Что, получили братишку-то? — Она обняла Мурашкина и шумно вздохнула. — Эх, друг ситный, вот так и жизнь пройдёт — не заметишь…

— А вы откуда знаете? — удивился Мурашкин, осторожно отстраняясь, как положено старшему брату.

— Как же мне не знать? Вместе живём, одной душой. И тебя маленького помню. Баловной ты был. Чуть что — к мамке на ручки. Ох и любила она тебя маленького! А теперь, значит, вырос, получается. Теперь любовь вся младшенькому пойдёт. Ладно, не горюй! Как брата назвал?

— Антоном. Или Витькой. Я ещё не выбрал. — Мурашкин покраснел и засунул руки в карманы. — А мне вчера счастливый билет достался! — И он показал тёте Дусе измятый надорванный лоскуток.

— Нет, друг ситный, теперь твоё счастье кончилось. Теперь ты — старший брат. С тебя и спрос, как со старшего. Он нашкодит чего, а виноват ты. А лучшее всё ему. Всякие там апельсины-бананы. Так-то. А ты любишь его, братика?

Мурашкин пожал плечами. Посмотрел снова на порванный счастливый билет, вздохнул и выбросил его в урну.

Вечером, раздеваясь перед сном и следя за родителями, продолжавшими суетиться вокруг кроватки брата, Мурашкин громко сопел и стучал стулом. Но ничего этим не добился, Только один раз мама, не оглядываясь, сказала строго:

— Тише, сынок. Малышу нужна тишина.

А поцеловать и дать яблоко забыла. Пришлось взять самому.

Мурашкин понял, что его счастливая жизнь кончилась. Он вспомнил о бананах, на которые надеялся ещё утром, и вздохнул. Суровый опыт сегодняшнего дня говорил: ни бананов, ни яблок, ни поцелуев. Всё. Старший брат.

Жалея себя до слёз, Мурашкин незаметно заснул.

Проснулся он как будто через минуту. Тревожно горела настольная лампа со съехавшим абажуром. Брат плакал.

Впервые услышал Мурашкин голос брата. Голос был обиженный и чего-то требовал.

— Сколько времени? — спросил Мурашкин. — Ещё рано же!

— Спи, спи, сынок, — сказала мама, продолжая укачивать малыша. — Три часа ночи, самый сон…

Она сидела на краю дивана и качалась, прижав малыша к груди и напевая что-то грустное. Отец в кресле читал газету. И хотя он не был одет, видно было, что сидит он так давно.

Мурашкин повернулся на другой бок.

Брат закричал громче.

— Может, у него живот болит? — уныло спросил отец.

— Нет, животик мягкий, как у бельчонка, — голос у мамы был спокойный. — Сейчас он уснёт. Ты ложись.

Отец вздохнул и пошелестел газетой.

Мурашкин вспомнил, как Одиноков предсказывал этот крик. Но Эдик говорил, что потом брат привыкнет и замолчит. Когда ещё он привыкнет?..

Спрятаться от крика было невозможно. Мурашкин повернулся и стал смотреть на завёрнутого в пелёнку брата, чтобы тот замолчал скорее. Мурашкин смотрел внимательно и вслушивался. И ему стало казаться, что брату неудобно лежать. Или, может быть, ему что-то мешает? А если туда, вовнутрь его обёртки, забрался какой-нибудь муравей?..

— А он сухой? — спросил отец.

— Конечно, сухой! — обиделась мама.

— Чего же он кричит? — Отец пожал плечами и сложил газету. — Ну-ка, дай его мне! Ты отдохни, а я поработаю. — И он решительно забрал малыша.

Отец стал ходить по комнате большими шагами, держа кричащего человечка перед собой, кланяясь и громко успокаивая:

— Шш-шш-шш! Шш-шш-шш!..

— Ты не укачиваешь, а просто трясёшь, — сказала мама. — Иди, ложись. Я сама.

— Раз я взялся за дело, значит, всё! — ответил отец резко. — Это и мой сын тоже!

— Много от тебя толку! — усмехнулась мама. — Смотри, как он разрывается, бедный! Он же чувствует, что это не мама…

— Шш-шш-шш! А я тогда на что? Шш-шш-шш!

Мурашкину хотелось, чтобы скорее настало утро. Но он чувствовал, что возмущаться бесполезно. Он терпел молча, честно зажмурив глаза.

— Шш-шш-шш! Шш-шш-шш! Ну что же ты плачешь? Что?

«Да он же не может ответить!» — Мурашкин разозлился на глупых родителей.

— Шш-шш-шш! Шш-шш-шш!

Мурашкин не выдержал и сел, опустив босые ноги и зажав ладонями уши.

— Ещё один помощник! — сказала мама. — Бедные вы мои!

Мурашкин встал, подошёл к окну.

В доме напротив ни одно окно не светилось. Все спят. Весь город. Весь мир.

Отец ходил по комнате большими шагами, тряс малыша и шипел. Мама сидела на диване и качалась в такт отцовскому шипению. Глаза её закрывались.

Брат плакал. Ему было неудобно и плохо. Сначала ему было плохо с мамой, теперь плохо с отцом.

Мурашкин шагнул к отцу и протянул руки.

— Дай мне брата! — сказал он.

— Тоже мне! — проворчал отец.

— Он уронит! — забеспокоилась мама. — Иди, сынок, ляг. Тебе в школу с утра…

— Дай мне! Я не уроню, — наступал Мурашкин. — Ему же плохо с тобой!..

Отец посмотрел удивлённо, оглянулся на улыбающуюся маму и, передавая малыша старшему сыну, показал, как нужно держать его под головку. Мурашкин осторожно принял новорождённого и подошёл с ним к окну.

— Смотри! Видишь — все спят, — он показал сморщенному, кричащему малышу тихий ночной мир.

То ли оттого, что руки у Мурашкина были меньше, то ли беспокойная качка и шипенье кончились, то ли он просто устал, — малыш замолчал.

— Вот и спи, — сказал Мурашкин, глядя на разгладившееся, спокойное лицо брата. — Спи. Привыкай…

— Ты смотри! — сказал отец. — Вот это фокус! Забирая у старшего сына уснувшего малыша, мама наклонилась к Мурашкину, поцеловала его крепко-крепко и сказала:

— Совсем ты у меня взрослый, оказывается…

— Вот и всё, — сказала Людмила Васильевна. — Вот и кончился наш первый учебный год. Теперь мы с вами увидимся только первого сентября — через три месяца. Почитайте-ка, что у вас написано в тех листочках, где я отметки выставила…

Мурашкин развернул листок, который Людмила Васильевна на прошлом уроке дала. И под ровным столбиком четвёрок с удовольствием прочитал: «Переведён во второй класс». Сложил листок и поскорей спрятал его в ранец.

А Эдик всё смотрел на свой листок с пятёрками — как будто чего-то не понимал. Мурашкину даже стало его жалко — отличника. И он тронул Эдика за плечо, но тот не заметил.

Ленка Романенкова всхлипнула и сказала:

— Прямо в голове не укладывается! Три месяца в школу не пойду! Мы завтра на юг уезжаем… Все втроём. На машине! Через всю страну поедем. Честное слово! А потом я увижу море…

Ленка поправила розовый бант и засмеялась — как от щекотки.

— А сейчас мы с вами все вместе пойдём в парк на экскурсию! — объявила Людмила Васильевна. — В наш любимый парк, где мы жёлуди собирали, на лыжах катались и рисовали весну.

— Ура! — заорал Вихров. — Там мороженое продают! И газировку!

И Людмила Васильевна повела первый класс вниз по школьной лестнице.

На площадке второго этажа Мурашкин наскочил с разбегу на Одинокова. Потому что Эдик снова залюбовался своими пятёрками, а класс остановился. Мурашкин выглянул из-за спины Эдика. Людмила Васильевна разговаривала с каким-то высоким человеком. Мужчина был в синих джинсах и с рыжей бородой — очень симпатичный. Он улыбался и был весь красный. Уши у него прямо горели. Как будто он первоклассник, а учительница его воспитывает.

— Ой! — крикнул вдруг Вихров. — Ой-ой-ой! Папа мой вернулся! Ура!..

Он бросился к мужчине и повис у него на шее.

А Людмила Васильевна сказала:

— Вот, ребята, к Коле Вихрову вернулся папа. Он долго был в командировке, а теперь приехал обратно. Давайте отпустим Вихрова с папой!

И все закричали:

— Давайте, давайте! До свидания, Вихров! Во втором классе увидимся!..

А Вихров висел у папы на шее и не оглядывался. Так его и унёс высокий мужчина с рыжей бородой.

— Я вырасту — у меня тоже борода будет! — сказал Одиноков уверенно и спрятал наконец свой отличный листок в портфель.

— И я вырасту! — Мурашкин приподнялся на цыпочки. Первый «А» вышел из школы.

Когда первоклассники переходили дорогу, автомобили, автобусы и мотоциклы ждали, стояли смирно. А у каждого автомата с газированной водой прохожие уступали место ребятам.

Мурашкин выпил два стакана газировки. А Эдик — три. Он подумал и сказал:

— Неплохо мы поработали в этом году. Недавно было первое сентября, помнишь? А теперь мы даже от ста можем отнять — хоть девяносто девять! А во втором классе будем уже деление проходить. То, что пролетит, того не воротишь!.. Зато я теперь на машинке считать научился…

— Она же испорченная была? — удивился Мурашкин.

— Нормальная машинка. А крестик на боку — значит «умножение». Я уже умножал. Умножать интересно: там получается много!..

Эдик выпил ещё стакан газировки, и они с Мурашкиным догнали класс уже у входа в парк.

В парке пахло черёмухой. На широком газоне цвели одуванчики. Белые кисти черёмухи качались высоко в небе. А цветы одуванчики росли так близко, что Мурашкин видел даже пыльцу на тычинках.

— Ой, смотрите, золотой луг! — сказала Романенкова. — Про него писатель Пришвин писал! А мы читали.

— Бабочка! Капустница! — Кулешова побежала за бабочкой. Но бабочка улетела на самую середину луга.

— Странно, — сказал Генералов задумчиво — Вчера с родителями сюда приходил — ни одной бабочки не видел. А сегодня летают. Даже крапивницу видел…

— Ничего странного, — объяснила Романенкова. — Вчера ты был здесь просто так, а сегодня у нас специальная экскурсия. И с нами Людмила Васильевна. Правда же, Людмила Васильевна?

— Просто сегодня такой день, — улыбнулась учительница.

И Мурашкин подумал, что день очень хороший. Потому что на лугу стоят одуванчики. А рядом — друзья-первоклассники и учительница. С ней хорошо, потому что ей самой хорошо.

Мурашкин закинул голову и увидел в голубом небе крошечный белый самолётик с длинным хвостом. Полоска расплывалась и таяла.

Он посмотрел вниз и заметил шмеля. Шмель обнимал стебель одуванчика и взбирался к желтому венчику. А с открытой эстрады пело весёлое радио. Оно замолчало, немножко поговорило — и снова музыка заиграла. Вокруг летали бабочки-капустницы, и бабочки-крапивницы, мухи, пчёлы и множество бодрых воробьев.

И Мурашкин сказал:

— А давайте играть все вместе!

— Во что? — обрадовался Эдик. — В полёт на Луну! Нет, давай в роботов железных! В автоматических! Нет, лучше всё-таки в космонавтов…

— Внимание, первый класс! — крикнула Ленка Романенкова — совсем как учительница. — Весёлые старты!

Ленка разделила класс на три команды и объявила:

— Начинаем соревнования! Задание — добежать до эстрады, вернуться и передать эстафету товарищу. Эстафетный бег! На старт! Внимание!..

Мурашкин стоял последним в команде Ленки Романенковой. Второй командой Одиноков командовал. Третью возглавил Генералов.

— Марш!

Капитаны побежали к эстраде с музыкой.

— Эдик, давай!

— Быстрей, Романенкова!

А первым вернулся Генералов. Его команда дружно захлопала в ладоши.

— Скорей, Ленка! — крикнул Мурашкин. — Ты носом дыши!

Но Ленка прижимала руку к груди, не дышала и дороги не видела. Она споткнулась и упала. Все три команды охнули.

И Мурашкин не выдержал. Он подбежал к Ленке. Помог ей подняться. А сам побежал к эстраде.

— Так не честно! — крикнул Генералов. — Он последним стоял!..

Но соревнования продолжались.

Мурашкин обогнал Александрова и первым вернулся к своей команде. Играла музыка, и все ему улыбались.

Ленка Романенкова подошла к Мурашкину прихрамывая и сказала сквозь слёзы:

— Ты что наделал. Мураш? Ты же без очереди побежал! Потерпеть не мог? Нам теперь из-за тебя первого места не дадут!

Мурашкину стало стыдно. Он покраснел.

— Ты лучше в другую команду перейди, — сказала Ленка. — Например, к Генералову. А без тебя мы быстренько всех победим. Ладно?

— Я только пока постою ещё в нашей команде, можно? — попросил Мурашкин. — Пока последний не сбегает. Мне поболеть за своих хочется…

Ленка пожала плечами и отошла.

Эстафета приближалась к финишу. Борьба обострялась. Мелькали пятки. Кричали болельщики. И Мурашкин болел громче всех.

Когда Кулешова, последняя из команды, добежала до Ленки Романенковой, Людмила Васильевна объявила:

— Победила команда Романенковой! Поздравим команду дружных!

Стало тихо. Только играла на эстраде музыка и чирикали майские воробьи.

А Генералов рассердился и топнул ногой:

— Это не по правилам! Мы первые закончили! Все видели!

Людмила Васильевна сказала:

— Дружба побеждает всегда! А команда Генералова получает звание «Команда быстроногих». И почётное второе место. Молодец, Мурашкин! Что, Романенкова, больно?

— Ни капельки! — ответила Ленка весело. — Наоборот — приятно! Мы же самое первое место заняли, потому что я упала!..

После «весёлых стартов» девочки сели на скамейку и стали играть в школу. Учительницей была Кулешова. Другие играли с мальчиками в казаки-разбойники. А некоторые просто сидели задумчиво. Потому что устали на этой экскурсии в летнем парке: к солнцу ещё не привыкли.

— Скорей бы в школу опять! — сказала Романенкова. — Ты какие уроки любишь, Мураш?

— Физкультуру и чтение, — Мурашкин улыбнулся. Подумал немного и добавил: — Ещё труд. Очень нужное дело в жизни. Помнишь, как мы многоцветик делали? У тебя всё сбылось?

— Не всё, — призналась Ленка. — Но сбудется. Я всё равно самая первая буду! Не Одиноков, а я! Я и так всё умела — и читать, и писать. Но я писала печатными буквами, а теперь умею письменными. И рисовать меня научили ещё лучше. И пою я лучше всех! Я вообще лучше всех стала, правда?

— Правда! — тихо сказал Мурашкин. — Ты лучше всех. Ты только не хвастайся, Ленка.

И Мурашкин замолчал. Он вдруг снова увидел, как у Романенковой уши светятся. Розовым светом…

— А я не хвастаюсь! Я тебе просто сказала — как другу. Ленка обняла Мурашкина и поцеловала в щёку.

Тут солнце заглянуло ему в глаза, а небо оказалось под ногами. Потому что Одиноков с Генераловым уже играли в футбол, а мячу футбольному на любом поле тесно.

Ленка помогла Мурашкину подняться, погрозила кулаком Одинокову и сказала, как взрослая:

— Один футбол на уме! Занялись бы лучше делом. Пойдём, Мураш, музыку слушать!

Она взяла Мурашкина за руку и повела к эстраде.

Вслед за Лепкой он поднимался по ступеням, а музыка играла всё громче — весёлый вальс.

— Как тут хорошо! — Ленка закружилась по ровному полу под музыку — как настоящая балерина.

А Мурашкин растерялся. Потому что с края высокой эстрады увидел вдруг всё вместе.

Мальчишки носились по детской площадке, и мяч летал — как спутник Земли.

А девочки в нарядных платьях, маленькие отсюда, были похожи на цветы.

Заслоняясь от солнца, улыбалась и махала рукой Людмила Васильевна — его первая учительница.

И бабочки летали над золотым лугом. И блестел пруд. И улыбалось доброе солнце.

«Хорошо!» — подумал Мурашкин и вздохнул.

И ему показалось, что он стал вдруг очень высоким — самым высоким в мире. И Мурашкин понял: всё, что видит сейчас, он будет всегда любить…