В сборник вошли три повести: «Происшествие на хуторе аль-Миниси», «Это происходит в Египте в наши дни» и «Война на земле Египта» Юсуфа аль-Куайида — одного из ведущих современных прозаиков Арабской Республики Египет. Произведения Куайида — своего рода история египетской деревни наших дней. Органически вплетая в художественную ткань документальные материалы, автор создает живые картины быта и нравов египетских крестьян-феллахов, тех перемен, которые происходят в их психологии и миропонимании.
«Происшествие на хуторе аль-Миниси» (1971), тайна, окружающая смерть Сабрин, дочери ночного сторожа Абд ас-Саттара, раскрывается очень быстро. Никому не передоверяя этой задачи, автор сам четко и недвусмысленно определяет роль и степень вины каждого из участников трагедии, приведшей к гибели самой красивой девушки на хуторе.
v.1.0 — OCR, вычитка, создание fb2 — (Elena)
На рубеже XIX и XX веков в египетской прозе завершился переход от жанров традиционных, существовавших на протяжении многих веков, к современным, пришедшим из Европы жанрам повести и романа. Одним из первых произведений новой египетской литературы была вышедшая в 1914 году повесть Мухаммеда Хусейна Хайкала «Зейнаб»[1]. Вместе с этой повестью в литературу вошел и новый герой — египетский крестьянин-феллах, который до той поры если и появлялся на страницах книг, то только в качестве комического персонажа, грубого и неотесанного мужлана, достойного лишь осмеяния. Повернувшись лицом к действительности, сделав предметом художественного исследования и отображения подлинную жизнь, новая литература, естественно, не могла не обратить внимания на самый многочисленный, образующий фундамент египетского общества класс феллахов — тружеников земли.
Все крупнейшие египетские писатели XX века пытались уяснить себе психологию и общественную сущность феллаха, каждый создавал образы крестьян согласно собственному миропониманию и собственным представлениям о национальной истории и национальном характере. Одни видели в феллахе чистое сердцем дитя природы, носителя вечных национальных духовных ценностей; другие — темное, пассивное и загадочное существо, угнетенного и несчастного, но благородного в своих чувствах «мученика земли»; третьи, наконец, — сознательного борца за свои права на землю, на воду, стойкого духом, с надеждой глядящего в будущее. Так эволюционировал образ феллаха в литературе первой половины века, с 20-х по 50-е годы — шаг за шагом писатели нащупывали и открывали в нем подлинные, сущностные его черты. Эволюционировала, развивалась и сама литература, все решительнее отталкиваясь от канонов и традиций, обретая все большую свободу и глубину в постижении правды окружающего мира и человека.
Новая социально-экономическая и политическая обстановка, сложившаяся в Египте к началу 60-х годов, самым непосредственным образом сказалась на взаимоотношениях литературы и действительности. Разочарование в результатах социальных преобразований, осуществленных после антифеодальной революции 1952 года, с одной стороны, и боязнь дальнейшей радикализации социальных процессов, с другой, утрата ясной перспективы общественного развития заронили в умы творческой интеллигенции сомнение в справедливости идейных и эстетических идеалов, на которые египетская литература ориентировалась в своем становлении и развитии вплоть до конца 50-х годов. Возникшее в прозе течение так называемой «новой волны», скептически относясь как к общественному опыту, так и к художественной традиции предшествующих десятилетий, стремилось к пересозданию литературы на новых принципах. Ряд писателей, особенно молодых, ставили во главу угла собственный субъективный опыт, а мировоззренческие и эстетические ориентиры искали в созвучных их настроениям течениях европейской литературы, прежде всего в экзистенциальном романе. Возобладавшая в египетской литературе 60-х годов экзистенциалистская концепция личности имела своим следствием метаморфозу крестьянских образов. Литературные критики, воспитанные на «традиционной» реалистической поэтике и с трудом воспринимавшие экспериментальные новшества, с недоумением отмечали, сколь мало общего имеют феллахи, выведенные в некоторых произведениях, посвященных деревне (их, правда, стало значительно меньше, крестьянина в литературе оттеснил интеллигент), не только со своими литературными предшественниками, но и с реальными жизненными прототипами. Категории экзистенциального бытия личности слишком плохо вязались с подлинными условиями существования египетского феллаха.
Но уже на рубеже 60-х и 70-х годов наметились и иные тенденции. Накопленный жизненный и художественный опыт, а также изменение идейного климата в результате происходившей в стране поляризации политических и общественных сил ставили писателей перед необходимостью определить свое место в общественной борьбе, выводили их творчество за рамки внутреннего мира личности.
Творческая биография Юсуфа аль-Куайида, начавшего свою писательскую деятельность под непосредственным воздействием идейно-эстетических установок «новой волны», — характерный пример эволюции художественной манеры писателя, взыскующего правды жизни, пристально и целеустремленно ведущего ее поиски.
Юсуф аль-Куайид родился в 1944 году в деревне ад-Дахрийя провинции аль-Бухейра, расположенной в дельте Нила. Отец его держал там мелочную лавку. Юсуф окончил деревенскую духовную школу — куттаб, затем — учительский институт. Некоторое время преподавал в школе, в одной из отдаленных деревень. С 1965 по 1972 год служил в армии. Находясь на военной службе, начал заниматься литературным творчеством. После демобилизации устроился на работу в редакцию известного иллюстрированного еженедельника «Аль-Мусаввар». В настоящее время он получил признание в арабском мире как один из ведущих египетских прозаиков.
Первым опубликованным произведением Куайида был роман «Траур» (1969). Но раньше романа была написана повесть «Дни засухи», напечатанная в журнале «Аль-Кятиб» лишь в 1973 году. Восстановление точной хронологии создания произведений имеет в данном случае принципиальное значение — без него невозможна реконструкция пути идейной эволюции писателя, ибо «Дни засухи» по всем своим параметрам стоят особняком от последующих произведений Куайида. Автобиографическая история молодого учителя, попавшего в глухую деревню, не могущего найти контакта с ее жителями и постепенно сходящего с ума от одиночества, отмечена многими признаками эстетики течения «новой волны». Полная сосредоточенность героя на своем внутреннем мире, отчуждение от мира внешнего и, как следствие, скудость деталей, относящихся к конкретной жизненной обстановке, замкнутость пространства повести.
Роман «Траур» — первое из цикла произведений Куайида, посвященных жизни крестьянства его родных мест, провинции аль-Бухейра. Их действие происходит либо в деревне ад-Дахрийя, на родине писателя, либо в прилегающих к ней деревнях и хуторах, также знакомых ему с детства. Внимание художника переключается с субъективного авторского «я» на других людей, из узкой сферы индивидуальных психологических переживаний на область объективных общественных отношений, это и предопределяет восстановление в его творчестве связи с реалистической традицией 50-х годов.
Правда, застывшая, словно в сказочном сне, недвижная, как «стоячие воды», деревня «Траура» мало чем напоминает волнуемую всеми тревогами времени деревню, изображенную, например, в «Земле» (1954) Абдаррахмана аш-Шаркави. Загадочное убийство феодального владыки ад-Дахрийи хаджи Мансура Абуль Лейла лишь ненадолго нарушает царящую в ней сонную тишину — так круги от брошенного в болото камня замирают, не успев достигнуть берегов. Композиционно роман построен как монтаж внутренних монологов четырех центральных персонажей, ни один из которых не знает истинного виновника убийства. Каждый воссоздает мысленно картину предшествовавших событий, исходя лишь из известных ему фактов и сообразуясь со своим их пониманием. В конечном счете преступление остается нераскрытым. Для установления подлинной причины гибели хаджи Мансура в романе недостает объективного авторского голоса.
Но уже в следующем произведении, повести «Происшествие на хуторе аль-Миниси» (1971), тайна, окружающая смерть Сабрин, дочери ночного сторожа Абд ас-Саттара, раскрывается очень быстро. Никому не передоверяя этой задачи, автор сам четко и недвусмысленно определяет роль и степень вины каждого из участников трагедии, приведшей к гибели самой красивой девушки на хуторе.
Мир деревни Куайида начинает разгерметизироваться. Пространственная сфера, ограниченная линией горизонта, лежащего за «бескрайними полями», и кругозором жителей хутора, никогда не выезжавших дальше Даманхура, главного города провинции аль-Бухейра, мало-помалу расширяется. События и перемены, происходящие где-то в большом, недоступном воображению крестьянина мире, разными путями — через сообщения радио о начавшейся июньской войне 1967 года, официальные документы, по всяким поводам присылаемые в деревню, приезд полицейских, ведущих расследование обстоятельств смерти Сабрин, — постепенно проникают в сознание, оказывая свое незримое, но рано или поздно обнаруживающееся воздействие.
Если в начале повести ни проводимая в стране аграрная реформа, ни создание кооперативов и массовой политической организации Арабского социалистического союза[2] почти никак не затрагивают сознания крестьян — для них по-прежнему вся власть на хуторе сосредоточена в лице хаджи Хабатуллы аль-Миниси, такого же абсолютного хозяина, каким был в ад-Дахрийе его друг хаджи Мансур Абуль Лейл, — то в конце им становится ясно, что «в окружающем мире существуют вещи, о которых они не имели представления… Что-то прояснилось в их отношении к жизни, к смерти, к испольному хозяйству, к Социалистическому союзу, к омде, к Египту, к войне».
Это авторская декларация находит образное подтверждение в поведении Абд ас-Саттара: до всего случившегося с его дочерью ночной сторож видел в хаджи аль-Миниси не только господина, но и отца. После смерти Сабрин он перестает появляться на ежедневных чаепитиях хаджи, хозяин утратил в глазах Абд ас-Саттара ореол высшего морального авторитета.
И сам владелец хутора не чувствует уверенности в завтрашнем дне, его напугала смерть Мансура Абуль Лейла. Но еще больше тревожат хаджи сведения о развертывающейся аграрной реформе, законы о национализации крупной собственности.
Психология феллаха — героя Куайида глубоко традиционна, над его сознанием довлеют представления о мужской и родовой чести, о святости долга кровной мести, огромное значение придает он происхождению человека, его «корням». Затверженные догматы мусульманской религии, нерушимая вера в мудрую волю Аллаха, фаталистическая убежденность в том, что от судьбы не уйдешь, причудливым образом уживаются с суевериями, осуждаемыми официальным исламом. Большую роль в формировании духовного мира феллаха играют и древние предания. Фольклорные образы воспринимаются им как живая история, как нравственный идеал и пример для подражания. В романе «Траур» Куайид еще поэтизирует эту традиционность мышления своих персонажей, давая реальные события преломленными в их восприятии через образность старинных сказок и преданий. Важное место занимает фольклорная образность и в поэтике повести «Происшествие на хуторе аль-Миниси». Идеал мужчины и героя для Абд ас-Саттара и его сына Занати воплощен в легендарном герое-разбойнике Адхаме аш-Шаркави. Адхам — олицетворение всех мужских доблестей, бесстрашный мститель за честь своего рода, легко рвавший цепи и разрушавший стены тюрем. Но Адхам также и борец за справедливость: он отбирал у богатых, чтобы раздавать бедным. Адхам занимает в народном фольклоре особое место, он герой не древних преданий, а недавнего прошлого, сложенные о нем в народе легенды наряду с традиционными представлениями о мужской чести и долге кровной мести несут в себе зародыш нового социального сознания. Для Абд ас-Саттара Адхам — реальный человек, его постоянный мысленный собеседник, поверенный всех его забот и печалей. И в сознании хаджи Хабатуллы аль-Миниси перемены, происходящие в стране, но пока еще не затронувшие его хутор, тоже ассоциируются с бунтом фольклорного героя Адхама, который отбирал у богатых и раздавал бедным.
Так, если фольклорная образность поэтики «Траура» размывала очертания реальности, придавая произведению романтический колорит, то в повести легенда об Адхаме, будучи, с одной стороны, органической составной частью сознания персонажей, с другой, служит раскрытию социального смысла происходящих на хуторе событий.
События повести точно датированы, но излагаются не в хронологической последовательности, а вразбивку, повествователь то забегает вперед, то возвращается на несколько лет назад, прошлое и настоящее, реальное и воображаемое мешаются в мыслях героев. Мозаичная композиция, произвольное чередование временных кусков, смешение в сознании персонажей стандартных, клишированных формул, фольклорных образов и с трудом рождаемых собственных мыслей, повторяющиеся картины вечной природы — восходы, закаты, смена времен года — и рядом вкрапленные в авторский текст официальный документы, — все это создает впечатление расшатанности мира, нарушившейся связи времени, покачнувшихся устоев жизни.
Традиционный для арабской и для всех восточных литератур сюжет убийства девушки, не уберегшей своей чести, становится для Юсуфа аль-Куайида поводом проследить, как и какими путями проникают в деревню токи из внешнего мира и какие перемены вызывают они в традиционной психологии феллаха.
Уже иной, проснувшейся от векового сна предстает деревня в самом крупном и многоплановом произведении писателя — романе «Зимний сон» (1974). События происходят на три года раньше, чем в повести «Происшествие на хуторе аль-Миниси», а именно в 1964 году, однако место действия романа — большая деревня ас-Савалим, находящаяся неподалеку от ад-Дахрийи и от хутора аль-Миниси, совсем не похожа на сонное царство «Траура» и на захолустный мирок «Хутора». Жители деревни ас-Савалим знают об окружающем мире гораздо больше, чем герои предыдущих произведений Куайида. Есть среди них и такие, кому известно, что первое в мире государство по добыче нефти — Кувейт. В отличие от вассалов хаджи аль-Миниси, не ведавших дороги ни в кооператив, ни к представителю Арабского социалистического союза, крестьяне в ас-Савалиме пишут жалобы на старосту, на начальника сторожей, на руководителей кооператива. Они уже требуют если не врача, то хотя бы фельдшера, хотят иметь электричество, школу, трактор, газету. Перемены, происходящие в стране, дошли и до деревни, пробудили сознание феллахов, открыли им глаза на невыносимость жизни, которую они терпели веками.
Центральное событие романа, приезд в деревню группы нефтяников во главе с молодым инженером Исметом, не просто вызывает интерес крестьян, оно вселяет тревоги, рождает надежды, готово перевернуть вверх дном весь привычный уклад жизни.
Как и в предыдущих произведениях, внимание писателя сосредоточено прежде всего на образе мыслей его персонажей, на взаимодействии сознания и меняющейся действительности. Отношение крестьян к перспективе открытия нефтяного месторождения в их деревне в немалой степени обусловлено традиционными стереотипами их сознания. Разбуженные приездом инженера мечты о лучшей, сытой и обеспеченной жизни, о времени, когда не придется больше бояться ни старосты, ни подрядчика, ни начальника сторожей, связаны с прочно живущей в крестьянском сознании верой в чудо — среди жителей деревни бытует предание об основателе ас-Савалима святом Сиди-Гарибе, который написал книгу и предсказал в ней все, что произойдет с деревней до самого Судного дня. Книга, правда, куда-то затерялась, но ожидание предсказанных в ней чудесных перемен никогда не покидает крестьян. Тем горше оказывается разочарование, когда выясняется нерентабельность месторождения и от радужных надежд приходится возвращаться к суровой действительности.
Написанный почти четверть века спустя после революции 1952 года роман «Зимний сон» — своеобразное подведение итогов развития египетской деревни за истекшие годы. Своеобразное потому, что происходящие в деревне социально-экономические сдвиги, изменения в системе общественных отношений показаны писателем через их преломление в массовом крестьянском сознании, через специфику этого сознания, раскрывающегося в движении, в восхождении сложным драматическим путем к новому качественному уровню.
Роман «подведения итогов» — явление, характерное для египетской прозы первой половины 70-х годов, когда после смерти президента Насера новое египетское руководство поспешило отказаться от проводившегося им внутри и внешнеполитического курса. В это время написаны романы Гамаля аль-Гитани «Аз-Зейни Баракят» (1971) и Саналлы Ибрагима «Августовская звезда» (1973), в которых итоги насеровского периода также подводятся путем анализа феномена столкновения образа мыслей различных слоев общества, сознания традиционно-патриархального и религиозного в своей основе с новой послереволюционной действительностью. Вера в чудеса, в возможность быстрых и благотворных перемен, декретируемых «сверху», волею «доброго и справедливого правителя», свойственна, как явствует из этих романов, не только крестьянству, но и широким городским слоям, отмечено ею и сознание интеллигенции. В конечном счете вера эта опирается на догмат мусульманского вероучения о неизбежном приходе нового пророка, мессии, который установит на земле царство справедливости. Специфика сознания, связывавшего надежды на послереволюционные преобразования с верой в мессианские возможности личности, для многих в Египте стала одной из причин разочарования, когда обновительные процессы в стране вместо ожидаемого всеобщего мира и благоденствия принесли с собой обострение общественных конфликтов и внутриполитической борьбы.
Пройдя через искус утопических надежд и испытав горечь разочарования, египетские писатели 60-х годов, и в их числе Юсуф аль-Куайид, уже по-новому, трезво и со все возраставшим осуждением восприняли политику нового египетского руководства, которая перечеркивала социально-экономические преобразования насеровского времени. В 1977 году Куайид создает повесть «Это происходит в Египте в наши дни», резко обличительное и антимифотворческое произведение, в котором он разоблачает миф не фольклорный, не религиозный, не рожденный фантазией народа, а созданный официальной египетской пропагандой — миф о «всеобщем процветании», об Эльдорадо, которое должно было быть создано в Египте благодаря провозглашенной президентом Садатом политике «открытых дверей» и американской помощи, вот-вот готовой потоком, как из рога изобилия, излиться на египетский народ.
В повести почти отсутствуют фольклорные мотивы, за исключением пословиц, рассыпанных в речи персонажей, и образа Адхама аш-Шаркави, по-прежнему остающегося любимым героем крестьян, хотя они уже поняли, что герои типа Адхама ничем не могут им помочь. Современные мифы создаются власть имущими и служат их корыстным интересам — эта мысль пронизывает поэтику повести. Миф, возведенный в ранг государственной политики, подкрепляется мифотворчеством на уровне местных, деревенских властей, возрождающейся феодальной прослойки, новых богачей. Истина фальсифицируется всеми способами: дачей ложных показаний, составлением фальшивых документов, прямым отрицанием очевидных фактов. Но когда свой маленький миф пытается создать главный герой повести поденный сельскохозяйственный рабочий ад-Дабиш Араис, выдавая свою жену за беременную, чтобы иметь право на получение продуктов из американского дара, он вызывает праведный гнев блюстителей закона и платится за это жизнью. Ад-Дабиш слишком беден, чтобы иметь даже документ, удостоверяющий его личность. Тем самым он лишен всякой защитной оболочки. Единственное его достояние — пара рук, которые он ежедневно продает, чтобы прокормить семью.
Тема документа как неистинной, искажающей, мистифицирующей истину, но жестокой и всемогущей силы — тема совершенно новая для египетской прозы — выходит на первый план в творчестве Куайида. Отсутствие документа играет роковую роль в судьбе ад-Дабиша Араиса, подложный документ — в судьбе Мысри, героя следующей повести «Война на земле Египта» (1979). При этом радикально трансформируются и способы введения документа в художественный текст. В двух последних повестях документы представляют собой не инородное тело, не послания из внешнего мира, только начинающего пробивать брешь в глухой стене, отгораживающей от него деревню, а субстанцию повествования, зеркало, отражающее фальшь и уродливость всего миропорядка, основанного на лжи и демагогии, корыстолюбие и эгоизм его официальных представителей и защитников. Художественно преобразованный документ или текст, стилизованный под документ, становится органическим элементом произведения.
Документализм — быть может, характернейшая черта египетского реализма 70-х годов, он соответствует его обличительной природе. Документ — трагедия, документ — сатира, документ — сарказм — это действенное оружие литературы в общественной борьбе.
В двух последних повестях Куайида вновь меняется облик египетской деревни. Наметившийся в повести «Это происходит в Египте в наши дни» процесс реставрации прежних порядков завершается в «Войне на земле Египта» ликвидацией аграрной реформы, возвращением бывшему собственнику, старосте деревни, изъятых у него двадцать лет назад земель. Сочетая документализм с исповедальными формами повествования, писатель сумел раскрыть существующую в жизни «связь всего со всем», показать, как совершаемая социальная несправедливость отражается в нравственной сфере, как происходит реабилитация, и в глазах общества, и в их собственных глазах, людей, в свое время осужденных революцией, — старосты, «маклера». Подробное описание в «Войне на земле Египта» махинации, в результате которой вместо сына старосты отправляется в армию и погибает в октябрьской войне 1973 года с Израилем сын деревенского сторожа, разоблачает не только корыстные мотивы поведения всех участников «операции», но и безнравственную суть самой системы возрождаемых общественных отношений. Обличительный пафос повести достигает кульминации, когда выясняется, что «высокое начальство» не только санкционирует подлог, совершенный старостой, но и готово объявить его отцом погибшего героя, выдать ему деньги, причитающиеся деревенскому сторожу, отцу действительно погибшего юноши. Самому же герою отказывается даже в праве на память. Так, несправедливость, творящаяся в сфере социальных отношений, оборачивается самой худшей безнравственностью, профанацией патриотического чувства, долга защиты родины.
В двух последних повестях Юсуфа аль-Куайида значительно преобразился его постоянный герой — египетский крестьянин. Ад-Дабиш Араис, принадлежащий к низшему слою египетского крестьянина — поденным рабочим, нищ и неграмотен. Но ему присущи пытливость ума, желание разобраться в законах общественной жизни, и это ставит его намного выше Занати из «Происшествия на хуторе аль-Миниси» с его примитивными представлениями о «мужской чести».
Судьбе наемных сельскохозяйственных рабочих посвятил в свое время повесть «Грех»[3] (1958) один из талантливейших египетских прозаиков Юсуф Идрис. В 50-е годы наемными рабочими служили крестьяне бедных деревень, массой ехавшие на сезонные работы в другие районы страны. Ад-Дабиш Араис, уроженец ад-Дахрийи, пария в собственной деревне. Это герой нового времени, когда капиталистические отношения в египетской деревне уже приняли осязаемые формы, полностью разрушив патриархальную видимость «отеческой» заботы землевладельца-феодала о судьбах работающих на его земле феллахов. В повести Юсуфа Идриса после смерти ее героини батрачки Азизы в глазах поденщиков, когда они смотрят на надсмотрщиков с кнутами в руках, «светится неугасимая ненависть людей, которые слишком долго терпели». В повести Куайида 70-х годов эта ненависть прорывается безрассудным поступком доведенного до отчаяния человека — ад-Дабиш бросается с кулаками на представителя власти. И этот акт отчаяния внушает такой страх всем истинным виновникам случившегося, что они спешат объявить ад-Дабиша «главарем вооруженной банды», а затем вообще отрицают факт его существования и смерти (поскольку он не зарегистрирован ни в каких документах), т. е. снова прибегают к мифу ради фальсификации и сокрытия разоблачающей их правды. Но правду продолжают искать друзья ад-Дабиша, такие же, как и он, наемные сельскохозяйственные рабочие.
В повести «Война на земле Египта» крестьяне, у которых вновь отбирают землю, распределенную между ними двадцать лет назад по закону об аграрной реформе, обсуждают вопрос о защите ее силой оружия. И хотя в той деревне, где живет герой повести сын деревенского сторожа Мысри, этого не происходит, до крестьян доходят слухи о том, что в других местах феллахи оказали вооруженное сопротивление полиции, явившейся проводить в жизнь правительственный указ. Параллельно войне с врагом внешним идет другая война, война на земле и за землю Египта. Социальный срез событий, тема борьбы за землю прямо выводит повесть Куайида в русло реалистической традиции 50-х годов.
Герой повести Мысри (что по-арабски значит «египтянин»), будучи, как об этом свидетельствует его имя, образом собирательным, олицетворяет собой новый тип молодого крестьянина, сумевшего получить образование и знающего о мире, в котором он живет, гораздо больше, чем его отец. Мысри еще аморфен, нерешителен, опутан цепями расплывчатых представлений о долге, чести, патриотизме. И хотя эти традиционные представления уже далеко не бесспорны для него, он не может от них отрешиться, и они сковывают его волю к действию, не позволяют разрубить клубок обмана, жертвой которого он стал. И все же гибель Мысри в бою во время арабо-израильской войны 1973 года не напрасна, она отзывается болью во многих сердцах и многих его сверстников заставляет напряженно размышлять, осознавая правду жизни и истории. Во всяком случае и к ад-Дабишу, и к Мысри понятие герой может быть приложено не только в качестве синонима слова персонаж.
Верный своей теме художник может быть уподоблен летописцу, день за днем ведущему записи о событиях, свидетелем которых он был, но летописцу не бесстрастному, не равнодушно-объективному, а одушевленному горячим чувством сострадания к людскому горю, жаждой справедливости и уважения к своим героям-феллахам.
Сам писатель, говоря о роли художника в сегодняшнем Египте, признается, что не мог бы читать «написанный в наши дни в Египте роман о завоевании космоса или о любви между юношей и девушкой, или о бесчинствах, творившихся в мамлюкскую эпоху». По его мнению, «любой романист, хоть сколько-нибудь озабоченный проблемами своей родины, должен писать о социальной действительности Египта» При этом стилем, наиболее соответствующим духу времени, представляется Юсуфу аль-Куайиду «эпический стиль, свободный от сентиментальной слезливости и обусловленный подходом к содержанию художественного произведения прежде всего как к проблеме».
К такому убеждению писатель пришел в результате полутора десятилетий напряженной и активной творческой деятельности в условиях сложной и быстро меняющейся общественно-политической обстановки в Египте.
Хутор хаджи Хабатуллы аль-Миниси. К западу от хутора, в той стороне, где каждый вечер заходит солнце, лежит деревня Дамисна, которую все хуторяне называют просто деревней. К востоку, на высоком берегу реки, расположен хутор аль-Мурда. Каждое утро из-за кромки берега поднимается в небо солнце, освещая реку ар-Рашидию, рукав Нила. С юга, откуда по утрам приходит автобус из Кяфр аз-Зайят, к хутору примыкает деревня ас-Савалим Бахри. С севера, куда, печально прогудев, отправляется автобус по вечерам, следуя в Даманхур, — две деревни, Кяфр Авана и Никля аль-Инаб.
Лежащий посреди бескрайних полей хутор кажется издали бесформенным комом глины, брошенным на землю. Лишь несколько строений побелены известкой, — голубятни, дом хаджи Хабатуллы аль-Миниси и контора. Кое-где виднеются редкие деревья: то пальма, то смоковница или тутовое дерево. Их зелень немного скрашивает убогую серость домов.
Таков, господа мои, хутор хаджи Хабатуллы Абдель Габарра аль-Миниси.
Люди здесь не помнят, когда он впервые ездил в Мекку. Говорят, он не раз летал в Хиджаз самолетом. Но праздновал только первое свое паломничество. Вернувшись, велел заново побелить дом и расписать стены картинами хаджа[4], изобразить паломников, верблюдов, самолеты, пароходы, святую Каабу, лунный серп месяца рамадана[5]. А поверх картины пустить надпись: «Воистину долг каждого перед Аллахом — поклониться Его дому». С тех пор все на хуторе называют его отец хаджи[6].
Вся земля здесь — его земля. Все дома, улочки, голубятни, топливо, сложенное на крышах, единственная бакалейная лавка, молельня, хозяйственные постройки — все собственность хаджи. Каждый хуторянин возделывает участок земли исполу. Расходы по обработке делятся между крестьянином и хаджи пополам и урожай — тоже пополам. Даже скот покупается исполу. Крестьяне не знают дороги в кооператив. Все дела ведутся через хаджи. Он привозит семена, удобрения, продает урожай, рассчитывается с арендаторами: каждый получает что положено. В свободные от полевых работ дни — а таких набегает немало в году — хуторяне работают на усадьбе хаджи Хабатуллы.
— Хозяину — первый кусок.
Они никогда не обращаются ни к своему депутату — члену Национального собрания, ни к старосте деревни. Все это обязанности хаджи. Говорят, у него знакомства и в маркязе[7], и в губернаторстве, и в полицейском управлении. На хуторе все совершается с его ведома, даже браки.
— С твоего дозволения, отец хаджи. Благословен тот, кто соединил двоих в законном союзе.
И не освещенный законом грех в зарослях кукурузы, и разводы, и даже убийства — все происходит с ведома хаджи Хабатуллы.
Когда он покидает хутор (что случается редко), все дела откладываются до его возвращения. Он непременно возвращается к вечеру — не любит ночевать в чужом месте.
За всю историю хутора не было случая, чтобы происходящее там стало известно кому-нибудь постороннему. Ни один хуторянин не бывал ни у старосты деревни, ни у начальника караула в качестве жалобщика, ответчика или свидетеля. Все споры из-за земли, воды, даже семейные ссоры решает хаджи. Мужчины хутора и окрестных деревень здороваются с ним, как и полагается, по-мужски. Но женщины… Едва завидев хаджи; каждая скидывает с ног расшитые цветами шибшиб[8] оборачивает руку краешком покрывала и, осторожно обхватив громадную лапу хаджи, целует ее. Он, правда, выдергивает руку, говоря:
— Упаси Аллах, дочка.
Никто не припомнит, чтобы хаджи выставлял свою кандидатуру на каких-нибудь выборах, но известно, что отец его, старый хаджи аль-Миниси, баллотировался в Национальное собрание. Еще вспоминают, что, когда в деревне ад-Дахрийя был убит Хаджи Мансур Абуль Лейл, закадычный друг хаджи Хабатуллы, хаджи очень горевал. Молчание его, когда он узнал о случившемся, было страшнее любых проявлений скорби.
— Все мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся.
Долгое время хаджи Хабатулла ходил мрачный и бледный, предаваясь воспоминаниям. А ведь никто из жителей хутора не видал, чтобы хаджи Мансур Абуль Лейл навещал хаджи Хабатуллу на хуторе.
Хутор хаджи Хабатуллы аль-Миниси занимает сто девяносто федданов[9] самых плодородных в округе земель. Хаджи владеет им совместно с братом, крупным чиновником в Каире, — никому точно не известно, какой пост он занимает: помощника министра, генерального директора или маамура[10], но все уверены, что пост очень высокий, — а также с двумя сестрами, вышедшими замуж за богатых людей и живущими где-то далеко.
Хутор — это обычно значительная земельная собственность. Частное владение, где трудятся наемные рабочие. Система хуторов существует не так давно — с 1913 года. На сегодняшний день насчитывается около пятнадцати тысяч хуторов. Размеры каждого и число жителей зависят от размеров земельной площади. Некоторые уже превратились в настоящие деревни. Большинство хуторов в административном отношении связано с деревнями, из которых они выделились.
Если владелец хутора сам ведет хозяйство, то крестьяне работают у него как поденщики, либо как арендаторы. В любом случае они так или иначе связаны с землей и остаются на ней независимо от смены владельца. Часто можно услышать, как в своих разговорах хуторяне высчитывают годы и даты важных событий по хозяевам, сменявшим один другого.
Дом хаджи Хабатуллы аль-Миниси, когда-то серый, ныне выкрашен в белый цвет. Воду в него подают насосом, который приходится крутить вручную, накачивая воду в огромный бак. На хуторе есть контора (телефон — 18 Никля аль-Инаб), четыре мисрафа — дренажных канала, одна тераа — оросительный канал, десять водозаборных колес-сакий, тринадцать ослов, четыре быка — один из них покрывает, благодарение Аллаху, всех коров в округе, — трактор, десять молотилок, семь плугов, две бороны, четыре косилки, а к этому четыре улочки, бакалейная лавка, мост с железными, изъеденными ржавчиной перилами, очень старый, молельня, при ней имам, винтовка и сверх всего — десять зажиточных семей и подрядчик, нанимающий сезонных рабочих и поденщиков.
Хаджи Хабатулла аль-Миниси пользуется всеобщей любовью. Его уважают и боятся. К нему относятся с великим почтением, невольно рождающимся из всего, что хуторяне слышат о нем. Слухи здесь — главный источник сведений, поэтому в долгих вечерних беседах их пережевывают без конца.
— Этот самому шайтану брат.
Есть на хуторе тракторист, которого все зовут «уста». Он носит замасленный комбинезон, такию[11] и старые стоптанные башмаки. Есть также агроном, надсмотрщик, скотник, конторщик, пчеловод и садовник, ухаживающий за большим фруктовым садом на южной окраине хутора. Ему, единственному из всех жителей, разрешается есть манго, гавафу[12] и апельсины.
Хотя хутор аль-Миниси и примыкает к деревне Дамисна, он никоим образом от нее не зависит. Товары в хуторскую лавку привозятся прямиком из Этай аль-Баруда. На хуторе своя молельня, свой караульщик, правда, не совсем законный. Он не подчиняется ни омде[13], ни начальнику стражи в Дамисне, не приписан к полицейскому участку в Никля аль-Инабе, не носит на торбуше[14] блестящую бляшку с номером. Его не проверяет караул, обходящий еженощно соседние деревни и хутора. Но у него есть винтовка и десять боевых патронов.
В общем хутор никак не зависит от деревни. Власть омды на него не распространяется. Когда из конторы омды поступает бумага — кое-как написанная от руки и тщательно сложенная, — вызывающая кого-нибудь из жителей в деревню (что случается крайне редко), означенному в бумаге лицу нужно лишь явиться к хаджи Хабатулле аль-Миниси. И хаджи обо всем позаботится.
О Социалистическом союзе[15] на хуторе знают только, что день выборов в него — нерабочий день, праздник. В этот день никто не ходит в поле, и скот остается в загонах. Ранним утром, когда пыль на дороге еще прибита каплями холодной росы, а изо рта, вместе со словами, струится белый пар, хуторяне выходят из домов, обутые в башмаки на резиновом ходу, в яркие полосатые носки, одетые в чистые галабеи[16], хранимые специально для праздников. Все эти вещи покупаются обычно женами хуторян на субботнем базаре в Никля аль-Инабе. Каждый держит в руке бамбуковую изогнутую палку с железной гайкой на конце, перевитую у изгиба кожей с хвоста последнего из забитых в этом году животных. Чтобы разгладить праздничное платье, его кладут на несколько дней под матрас.
Все направляются в Дамисну, кто пешком, кто верхом на осле — не на том осле, которого используют для работы, а на особом, верховом, под нарядным седлом. В Дамисне осла оставляют у родственников или знакомых и идут голосовать… «Призываю отдать голоса за меня, вам верой и правдой служить буду я…» После чего слоняются по улицам. Заходят к бакалейщику… «Кредита нет, сердиться не следует, Аллах печется обо всех…» К мяснику, к сапожнику. Посещают кладбище… «Здесь похоронен…» Читают «Фатиху»[17]. Душу омывают теплые волны печали. Глаза наполняются слезами, грудь — щемящей тоской. Некоторые предпочитают сначала посетить кладбище, а потом — голосовать. Выборы бывают часто — то в Социалистический союз, то в правление кооператива, то в Национальное собрание, то просто проводится референдум. Но связь крестьян со всеми этими организациями обрывается на следующий же день, испаряется вместе с каплями полуденного пота.
На хуторе хаджи Хабатуллы аль-Миниси, господа мои, много печалей, неясных чувств, желаний смутных, как вечерние сумерки. Радость заглядывает сюда редко.
Все живущие здесь крестьяне и наемные рабочие постоянно в поле. Уходят туда рано утром. У границы своего участка, в тени дерева или сакии, каждый снимает выцветшую галабею, сидери[18], разувается и остается в одной ситцевой рубахе и шароварах, подпоясанных белым шерстяным шнурком. Он аккуратно сворачивает одежду, кладет под дерево и приваливает сверху камнем, чтобы не унесло ветром.
В час заката, когда воздух свежеет, а тени бледнеют, крестьянин совершает омовение, молится… «Да будет благословенно имя господне…» Молится обычно на незасеянном, поросшем пыреем клочке земли. Люди на хуторе живут малыми радостями и большими надеждами.
Тракторист уста Абдо выполняет и другие работы: крутит водяной насос, чинит сакии, плуги, даже примусы. Есть на хуторе и парикмахер, по-местному — цирюльник. Он не только стрижет и бреет, но и лечит больных, врачует раны. Он постоянно носит с собой ветхий чемоданчик с инструментами и, встретив клиента, — а здесь все его клиенты, — усаживает в первом же подходящем месте — на край сакии, на землю, где есть хоть клочок тени, и начинает водить бритвой по лицу. Попутно он пересказывает все новости и излагает собственные взгляды и мнения по злободневным вопросам и крупным проблемам бытия, а также комментирует многосерийную пьесу, передаваемую по радио ежедневно в пять тридцать, сразу после последних известий. Он частенько ездит в Кяфр аз-Зайят поточить инструменты. Одевается всегда чисто и носит белый халат. Однако он тоже крестьянин — как и все, арендует участок у хаджи Хабатуллы. На участке работают его жена и дети. За бритье и стрижку он берет с клиента не деньгами, а натурой, кукурузой и пшеницей. Не успеют снять кукурузу или обмолотить пшеницу, как он уже тут как тут. Является с сыном и ослом, встает на некотором отдалении от дома и, приветливо улыбаясь, кричит: — С урожаем вас!
Это значит: извольте платить должок. В эту же пору навещают крестьян служка молельни, караульщик Абд ас-Саттар, бакалейщик Абуль Фатух и имам шейх Абдель Фаттах. Все они, как и парикмахер си[19] Абдо, арендуют землю, на которой работают их дети.
Единственное, чего нет на хуторе Хабатуллы аль-Миниси, это кладбища. Когда кто-нибудь умирает, покойника оплакивают в его доме, а потом несут в деревню. Двигаются медленно, а если чуть ускорят шаг, шейх Абдель Фаттах вздевает руки и хлопает в ладони: погодите! Впереди идущие останавливаются, и отставшие подтягиваются. «Нет бога, кроме Аллаха».
Огорчает хуторян и то, что на хуторе нет гробницы какого-нибудь святого, где можно было бы помолиться за усопших, принести обет, зажечь свечи в пятничную ночь и в дни праздников. Они просили хаджи Хабатуллу построить большую мечеть, даже деньги собрали и готовы были все сделать своими руками. Однако хаджи взглянул на их деньги и на горящие энтузиазмом лица и сказал:
— Достаточно молельни, дети мои.
Пожевали губами и разошлись. С тех пор, что бы ни случалось на хуторе, сгорал ли урожай, пропадал ли хлопок, падал ли скот, умирал ли кто, пересыхал ли канал, разливался ли Нил сверх меры, причину всему видели в одном: в отсутствии мечети или высокой гробницы святого — заступника перед Аллахом.
Все на хуторе идет, как тому положено быть. Приходит ночь, за ней следует день. Постепенно свет его тускнеет, сереет, вновь превращается в темноту ночи, то лунной, то безлунной. Но вот уже глубокую тишину нарушают привычные звуки утра: щебетание птиц, крики петухов, блеяние овец, шелест ветра в ветвях деревьев.
Рано утром все идут в поле. Возвращаются с закатом. Ужинают. Ложатся спать. Быть может, видят сны.
Единственный человек, нарушивший привычный порядок, пробивший брешь в стене устоявшегося быта, — Абуль Гит аль-Миниси. Однажды утром он внезапно покинул хутор и направился в деревню. Его видели в Дамисне: он разговаривал с подрядчиком, который нанимает сезонных рабочих. Вечером он вернулся к матери, велел собрать ему вещи в дорогу. На хуторе говорят, что Сабрин лишила его разума.
Хуторяне помнят этот вечер. Заходящее солнце стыдливо куталось в легкую дымку. Вечерний прохладный ветерок доносил с полей запахи свежеполитой земли и цветущих растений. Очертания предметов сливались с окружающими сумерками. Абуль Гит вышел из дому в сопровождении мальчишки, несущего его вещи. Он был печален в минуту расставания, в тот горький миг, когда слова бессильны выразить переполняющие душу чувства. Слова звучат вяло, безжизненно.
— Счастливого пути, Абуль Гит.
На глаза набегают слезы.
— Возвращайся поскорее.
Прощальный взмах руки теряется в бескрайнем пространстве. Тоска стесняет грудь.
Вот, господа мои, таков хутор хаджи Хабатуллы Абдель Габбара Абдель Кави аль-Миниси.
Запрос
из маркяза Этай аль-Баруда
инспектору здравоохранения
Просим сообщить на основании записи, произведенной в книге регистрации смертей, о причинах смерти Сабрин Абд ас-Саттар, жительницы деревни Дамисна.
Ввиду важности вышеизложенного просим не задерживать высылку требуемых сведений.
С благодарностью
В час, когда наступает ночь, в душе рождается печаль. Темнота наползает со всех сторон, заставляет человека съеживаться, уходить в самого себя. Кроваво-красный шар солнца, завершив свой долгий дневной путь, устало лег на край далекого горизонта. Беспредельные поля из влажно-зеленых стали темно-синими. Последние лучи, заблудившиеся в узких улочках, застрявшие в щелях низких глинобитных стен, запутавшиеся в кронах деревьев, медленно ищут дорогу, отступают, бледнея.
Каждый вечер в этот час Абд ас-Саттар стоит на берегу канала, неподалеку от моста. Стоит молча. Крестьяне возвращаются с полей. Девушки приходят к каналу набрать в кувшины воды. На широком пыльном мосту виднеются кучки овечьего помета, следы колес проехавшей недавно автомашины.
Подъезжая к дому, крестьянин слезает с осла, зовет жену. Окидывает заботливым взглядом буйволицу и корову, которых привел с собой на поводу, заводит их в загон, привязывает, задает им корм. Потом идет в дом, глубоко втягивая ноздрями воздух, принюхиваясь. Не увидев дыма над печкой, догадывается, что на ужин сегодня готовить нечего. Выходит на узкую улочку, садится на скамью. Вдалеке заходит солнце, сопровождавшее его весь день. Загадочное и непонятное светило. Односельчане подсаживаются друг к другу, теснятся на скамьях, говорят о том о сем. Неясные чувства тревожат душу. Потребность общения, любви находит выход в бессвязных разговорах.
Абд ас-Саттар покидает свое место на берегу, идет в контору, у входа приветственно поднимает руку:
— Ас-салям алейком.
Конторщик, не отвечая на приветствие, молча достает небольшую потрепанную тетрадь, открывает на последней странице. Протягивает Абд ас-Саттару карандаш:
— Расписывайся.
Тот ставит корявую подпись. После чего конторщик достает из темного чуланчика, откуда пахнет гнилью, заржавленную винтовку, вручает ее Абд ас-Саттару.
— Винтовка в исправности, начальник караула.
Абд ас-Саттар нежно оглаживает, ощупывает винтовку, прижимает к груди.
— Иншалла[20], в исправности, господин конторщик.
Он получает также десять патронов, кладет их во внутренний карман, ощупывает карман, чтобы удостовериться, что патроны там, снова приветственно поднимает руку.
— Хорошо, ас-салям алейком.
Тут только конторщик откликается:
— Счастливо тебе дежурить, начальник караула.
Абд ас-Саттар возвращается на прежнее место возле моста, у въезда на хутор, где стоит деревянный столб с указателем. Абд ас-Саттар не умеет ни читать, ни писать, но знает, что на указателе написано: «хутор Хаджи Хабатуллы аль-Миниси». Под стрелой, нацеленной на запад, надпись: «Дамисна — 3 км». Под другой стрелой, указывающей на восток: «Аль-Мурда — 1,5 км». Третья стрела смотрит на север. Под ней написано: «Никля аль-Инаб — 5 км», а также сказано, где находится ближайший полицейский участок.
Абд ас-Саттар вешает винтовку на правое плечо и, крепко придерживая рукой ремень, направляется к дому. Он вдыхает запахи земли, воды, зелени, слушает воркование голубей, возвращающихся в свое жилье вместе с последними отблесками дня, и думает о том, что никогда уже не услышит ее смеха, не увидит ее улыбки.
Последние припозднившиеся хуторяне возвращаются с полей. Слышен далекий крик осла, голоса, поющие песни про Адхама, Абу Зейда аль-Хиляли, аз-Занати-халифа[21]. Ночь не несет Абд ас-Саттару ничего, кроме страха перед неведомым. Шагая во тьме, которая сейчас, в конце месяца, гуще и непрогляднее темноты чулана конторщика, он едва различает сидящих на скамьях, открытые двери домов.
— Ас-салям алейком.
Он поднимает руку, идет нарочито медленно.
— Ва алейком ас-салям. Посиди с нами, начальник караула.
Абд ас-Саттар про себя улыбается удовлетворенно, бормочет слова благодарности.
А сидящие продолжают рассказывать свои истории… О том, как Распрекрасная краса сидела в высоком дворце, ожидала Ловкого Хасана… Вдруг кто-нибудь спохватывается:
— Сколько там времени осталось до моей очереди на полив?
Абд ас-Саттар возвращается к жене Умм Сабрин. Ее настоящее имя Ситтухум. Ее первенца-сына зовут аз-Занати. Но все вопреки обычаю называют ее Умм Сабрин[22]. Над дверью дома висит ослиная подкова и старая высохшая луковица. Абд ас-Саттар снимает винтовку с плеча, входит в дверь. Посреди комнаты расстелена старая циновка. Новую стелют лишь в чистой горнице при гостях. Абд ас-Саттар разувается. Сын его Занати встает, здороваясь с отцом. Потом оба усаживаются. Свет керосиновой лампы, подвешенной на серой стене, мягко колеблется, тени играют на потолке. Абд ас-Саттар кладет винтовку рядом с собой, роняет руки на колени, погружается в задумчивость.
— Подавай ужин, молодуха.
Ситтухум родила ему дочь, светлую радость всего хутора, и сына, красу хуторских парней, а он все называет ее молодухой. Были еще два сына, но Аллах призвал их к себе. А жена величает его не иначе, как Абу Занати. Однако в редкие минуты согласия и любви говорит ему: Саттура. Когда случается им сидеть вдвоем, друг подле друга, в чистой горнице, она смотрит на него с затаенной нежностью, с глубокой любовью, шепчет ласково: начальник караула.
Абд ас-Саттар не знает, что отвечать. На хуторе нет караульщиков, кроме него. Никакой он не начальник. Но в устах Ситтухум это звучит так обнадеживающе приятно, исполнено неясного и темного, как грядущая ночь, смысла.
Ситтухум приносит еду, ставит посреди комнаты низенький круглый столик — таблийю. Втроем они садятся вокруг. Блуждающий взгляд Абд ас-Саттара словно ищет что-то недостающее, потерянное. Он смотрит на место, где всегда сидела Сабрин. В глазах у него темнеет. Красные и зеленые узоры на циновке сливаются, заволакиваются тенью.
Все мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся.
Кусок не идет в горло Ситтухум. Глаза ее полны слез. Она всхлипывает:
— Полно тебе, отец, не надо.
Абд ас-Саттар молча разглядывает серые стены, потолочную балку, Занати, Ситтухум. Единственная слеза, застрявшая в морщинах лица, медленно скатывается к заросшему щетиной подбородку, не бритому уже сорок дней. Абд ас-Саттар чувствует, как она ползет, оставляя за собой влажный след. Он кладет кусок лепешки, который держит в руке, вытирает рот, стряхивает с галабеи крошки.
— Чаю приготовь.
Снова погружается в молчание. Занати, краса хуторских парней, тоже молчит, не глядя на отца. Слышно только прихлебывание. Вот и весь разговор.
Абд ас-Саттар достает коробку с остатками табака, свертывает цигарку, тоненькую — табаку должно хватить на всю предстоящую ночь. Это единственное его развлечение. Синие клубы дыма плывут к потолку. Абд ас-Саттар глядит на стену перед собой. На стене изображен Адхам с грустно опущенной головой. Сам не зная почему, Абд ас-Саттар испытывает чувство стыда. Шепчет про себя: «Ничего, Адхам, все обойдется». Но он знает, что не обойдется и что ни Адхам, ни десяток других ему подобных ничем тут не помогут. Лицо Адхама уже с трудом различимо на стене, с которой кусками осыпается известка.
— Аллах спаси ее и помилуй.
— Милость нужна лишь живым.
Изображение Адхама нарисовал маляр Атуба из Дамисны ко дню свадьбы Абд ас-Саттара и Ситтухум. В первую ночь Абд ас-Саттар вышел во двор к брату Ситтухум — жители хутора в напряженном молчании ждали на улице, — вынес ему белый платок с пятнами красной крови. Разрывая молчание, взлетели в воздух радостные крики. Кровь — признак невинности, свидетельство чистоты. Утром умывшись, позавтракав, попив чаю и выкурив одну за другой несколько цигарок, Абд ас-Саттар все рассказал Адхаму. И потом, когда Ситтухум рожала ему детей, он всякий раз, уже надев галабею — пока жена не разродится, он носил ее наизнанку, — шел к Адхаму советоваться насчет имени новорожденного.
Выпив еще чаю, снова заваренного Ситтухум, Абд ас-Саттар поднимается, бросает прощальный взгляд на Адхама и выходит в темноту. Занати остается сидеть на месте, ковыряя спичкой в зубах.
Он заходит в лавку Абуль Фатуха взять пачку табаку и папиросной бумаги. В лавке, как всегда, много мужчин, собравшихся послушать радио.
«Говорит Каир. Наши войска вышли на линию границы на Синае, чтобы заставить противника распылить свои силы между египетскими и сирийскими фронтами, ибо безопасность арабского мира едина и неделима».
Абд ас-Саттар не платит за табак. Абуль Фатух извлекает грязную замусоленную тетрадь и записывает долг. В начале следующего месяца заплатит все сразу, точь-в-точь как делают крупные чиновники в городах. Пересыпав табак из пакета в свою заржавленную коробку, Абд ас-Саттар прощается:
— Ас-салям алейком.
«Угроза, нависшая сегодня над Сирией, завтра может нависнуть над Египтом. В связи с этим в вооруженных силах объявлена полная боевая готовность».
Не слушая радио, Абд ас-Саттар снова выходит в темноту, направляясь к берегу. Ночь пугает его, вселяет в него тысячу страхов. Небо над головой кажется темным безбрежным морем, источающим печаль. Вода в канале, у его ног, тоже журчит печально. Он садится на пень смоковницы, срубленной в прошлом году. Бросает взгляд на дома хутора. В темноте угадываются очертания большого кирпичного дома хаджи аль-Миниси. На крыше антенна телевизора, столб с телефонными проводами. Перед домом красивый сад. Позади дома водяной насос, электродвижок. Там же большой птичий двор, сараи, кладовые, набитые добром.
Благословен всевечный господь! А жизнь идет, медленная, жестокая, убивающая надежды, иссушающая мечты. Она выстилает уголки души печалью, сеет в ней бесплодную тоску. А Сабрин, да упокоит Аллах ее душу, в земле, глубоко, далеко, но навеки похоронена она в его сердце.
— Если б моими руками! Но что поделаешь, Сабрин!
Он не плакал при людях. Когда ее понесли в Дамисну, он шел позади. Иногда взглядывал на Занати, на его мертвенное, ничего не выражающее лицо. Сабрин, веселая, ласковая.
— Доброе утро, папа.
Ее опустили в маленькую могилу, на дне которой скопилась вода. Засыпали землей.
— Без тебя, папа, мы и луковицы не стоим.
Могилу обложили кирпичами из необожженной глины. Он стоял в первом ряду. Принимая соболезнования, пожимал руки. Печальные лица, сердца полны скорби. Сидел в горнице, слушал Коран. Вечером, на поминках, выпил чашку черного кофе, выкурил сигарету — из тех, что купил для пришедших отдать последний долг. Но глаза его были сухими. Всю ночь он не спал. Слышал, как в полночь, в обычное свое время пролетел над хутором рейсовый самолет.
Но утром следующего дня — Абд ас-Саттар хорошо это помнит, — выйдя в поле за нуждой, почувствовал, что не может сдержать слез. Прислонившись к стволу невысокой ивы, он обхватил голову обеими руками и, глядя в обманчивую чистоту апрельского неба, заплакал, содрогаясь всем телом. Люди пытались успокоить его, но потом отступились.
— Оставьте его, ребята, от слез ему полегчает.
Устремив взгляд в высокое небо, он всхлипывал:
— О господи! О господи!
Люди вокруг качали головами, говорили:
— Все в воле Аллаха.
Он смотрел в небо, словно хотел до дна, глоток за глотком, выпить его синеву.
— О господин мой Ахмед ар-Рифаи[23], помоги мне!
Кто-то удивленно протянул:
— Похоже, он помешался.
В грустном молчании люди ждали, пока Абд ас-Саттар успокоится.
Как бы там ни было, он все равно любит ее. Сабрин умерла. Умерла и похоронена в четверг тринадцатого апреля. Кто умирает в четверг — праведник. Всю первую ночь на его могиле горит белая свечка. Так говорят люди. Но люди много чего говорят. Некоторые считают, что Сабрин заслужила то, что с ней случилось, и что он, Абд ас-Саттар, — настоящий мужчина.
Повитуха сказала:
— Поздравляю! Дочка! Как назовешь?
Он долго думал, потом поднял голову.
— Назовем ее Сабрин.
Вошел в комнату к жене. Таз с водой. На полу кровь. Плач ребенка. Маленький кричащий комочек. Он взглянул на все равнодушно и вышел. Единственное, что его тогда заботило, — где раздобыть четверть фунта, которые нужно уплатить повитухе. Снял галабею, вывернул, — повитуха велела носить ее наизнанку, пока Ситтухум не родит, — снова надел, пошел в лавку:
— Дай четверть фунта, Абуль Фатух, взаймы до конца месяца.
— Ладно, припишу к счету.
В ночь, когда умерла Сабрин, он был в поле, за хутором. В полночь, в тот самый миг, когда отлетела ее душа, почувствовал в груди пустоту. Он обратился с мольбой к ночи, к ее звездам, ее мраку и молчанию. И ночь и звезды сказали: все ни к чему, раз умерла Сабрин.
Абд ас-Саттар стоит на середине моста. Там, вдалеке, Дамисна, его родная деревня. Там его родственники, друзья. Он переселился на хутор с тех пор, как стал работать караульщиком у хаджи аль-Миниси. Каждую ночь, и в будни и в праздники, он обходит хутор и поля и ничего не боится. А ведь он отвечает за все. Когда созревает пшеница, он должен стеречь ее не только от воров, но и от огня. Случается, смочат тряпку керосином, привяжут к хвосту собаки, подожгут — и выпустят собаку в поле. Пшеница вспыхивает сразу. Люди выбегают из домов в чем попало, женщины полуголые, с распущенными волосами. Глаза широко раскрыты. Вглядываются — где горит. Определив, на чьем участке пожар, расходятся по домам, предоставляя огню довершить свое дело.
Когда зазеленеет хлопок, Абд ас-Саттар должен следить за тем, чтобы его не подпортили, не повыдергивали маленькие кустики с корнем. Он ходит по краю поля. Хлопок колышется под ветром, шуршит. Абд ас-Саттар кричит:
— Кто там?
На скотном дворе телят — без счета. Хаджи Хабатулла кормит их не клевером, а специальными кормами, которые привозит большой грузовик из Кяфр Авана. Телята эти не видят солнца. Вода в помещение им накачивается насосом из большого резервуара. Телят тоже охраняет он, Абд ас-Саттар. Ведь их могут отравить, подсыпав под прикрытием ночной темноты яду в резервуар. Такие вещи случаются, если хозяину решится отомстить кто-нибудь, изгнанный им с хутора, недовольный отведенной ему очередью на полив, обделенный при расчетах. Случаются и из-за более мелких причин, из-за совсем пустячных обид. Делаются такие дела обычно ночью и с величайшими предосторожностями.
Абд ас-Саттар — хороший сторож. Уже много лет на хуторе не совершалось ничего подобного. Волки, лисы и гиены знают его голос. Даже самолет, пролетающий в полночь, — иногда Абд ас-Саттару представляется, что и его он стережет, пока тот не скроется за горизонтом. А вот Сабрин не устерег, не уберег от хутора аль-Миниси, от Сафвата аль-Миниси.
Абд ас-Саттар скручивает новую цигарку, шагает медленно, вглядывается в темноту, вслушивается в тишину.
— Ас-салям алейком, Абд ас-Саттар.
Голос этот не принадлежит ни одному из жителей хутора. Абд ас-Саттар настораживается.
— Ва алейком ас-салям.
Человек подходит, здоровается за руку. Это караульщик из Дамисны. Некоторое время оба молчат, шагая рядом.
— Как поживаешь? Рады видеть тебя на хуторе.
Если бы не ночь, все хуторяне уже знали бы о его приходе и догадались бы о причине. Позор! Абд ас-Саттар чувствовал беду еще с вечера, когда прощался с Адхамом. Уже тогда он ощущал какую-то особенную непонятную тоску.
— Спасибо. Да благословит тебя Аллах, Абд ас-Саттар.
Все стало для него странно чужим и далеким: все отодвинулось куда-то: хутор, Дамисна, Ситтухум, Занати и Сабрин, три фунта, которые он получает первого числа каждого месяца, ржавая винтовка, десять патронов.
Они подходили к мосту. Абд ас-Саттар замедлил шаг, пропуская караульщика вперед.
— Пожалуйста.
— Спасибо. Дело в том…
Он недоговорил. Абд ас-Саттар достал коробку с табаком, протянул караульщику.
— Угощайся.
— Благодарствую.
Снова наступило неловкое молчание.
— Дело в том… Омда тебя требует.
— Зачем, не знаешь?
— Право, не знаю, брат.
Сделали еще несколько шагов. Абд ас-Саттар ведь не настоящий караульщик, хоть и получает столько же, сколько они, — три с половиной фунта. Он выучился писать только свое имя. О мире знает лишь то, что к западу лежит Дамисна, за ней — Этай аль-Баруд, самый прекрасный город в его глазах. А в Даманхуре он уже не бывал. Для него солнце заходит за Этай аль-Барудом.
— Пойду скажу отцу-хаджи.
Побоялся оставить хутор, не предупредив.
— Они велят, чтобы ты шел немедля.
Абд ас-Саттар зашел домой, позвал Занати:
— Покарауль, пока я вернусь. Скажи хаджи Хабатулле, я скоро. Омда требует меня в деревню.
Звезды в небе полны печали. Кругом в полях все тихо. Лишь изредка нарушит тишину собачий лай или песня — где-то вдалеке едет на осле человек и поет. Зато без умолку квакают лягушки, трещат цикады, журчит вода в канале.
— Там маамур [24] и доктор. Пошли на кладбище.
Абд ас-Саттар удивленно заморгал ресницами, испугался. Дело касается Сабрин. Не проронил ни слова. Лучше молчать. Ночь тоже молчит. Заметил на земле собственную тень. Догадался — луна взошла. Молча продолжал идти вперед, в Дамисну. Там на кладбище сорок дней назад похоронена Сабрин.
Сабрин в пеленках. Красный комочек, Сабрин в субботу идет с матерью на базар. Сабрин ждет его на пороге, когда он возвращается с винтовкой поужинать перед ночным дежурством.
— Папа пришел, папа пришел.
Стоит перед ним маленькая, ласковая, теплая. Он берет ее на руки, целует. Сабрин собирает овечий помет, делает из него лепешки, продает в субботу на базаре в Никля аль-Инаб. Сабрин поет в бескрайних полях. Поет про любовь, про надежду, про печаль. Упрекает время, что тянется так медленно, жалуется на долгую разлуку с любимым. Идет, и все смотрят ей вслед.
Однажды ясным вечером, когда в воздухе была разлита сладкая истома, пришел к ним в дом Абуль Гит аль-Миниси.
— Добрый вечер, начальник караула.
— Добро пожаловать.
Они уселись вдвоем в чистой горнице. Абд ас-Саттар впился глазами в лицо гостя.
— Хочу породниться с тобой, начальник караула.
Ситтухум испускает крик радости. Сабрин в смущении уставилась глазами в потолок. Абд ас-Саттар глядит на нее с нежностью.
— Значит, не знаешь, зачем меня требует омда?
— Ей-богу, не знаю. Должно быть, что-то насчет покойной.
В сером лунном свете отчетливо вырисовывается на земле его тень. Теперь, когда взошла луна, он ясно понял свое положение, полностью осознал, куда и зачем идет.
Наконец показалась Дамисна. Им нужно пересечь ее из конца в конец. Слава Аллаху, хоть ночью. Абд ас-Саттар ускоряет шаг. Вот и двор омды, все здесь ему знакомо. Тоска в душе растет. В доме омды им сказали, что он с маамуром и врачом ушел на кладбище.
— Крепись, Абд ас-Саттар. Это прокуратура расследует причины смерти Сабрин.
— Аллах не выдаст. Кому что известно? Никому кроме нас троих, меня, Ситтухум и Занати.
Стараясь придать голосу твердость, Абд ас-Саттар отзывается:
— Нет бога, кроме Аллаха.
Горько улыбнулся. На лице выступил холодный пот.
Пришли на кладбище. Он издалека увидел Сабрин. Она лежала на каменной плите могилы. Вокруг стояли маамур, омда, врач, несколько караульщиков и могильщик. Горел фонарь с закопченным стеклом. У Абд ас-Саттара подкосились ноги: врач ланцетом взрезал саван. Что было дальше, он не помнит — он кричал, метался, плакал, грыз землю.
— О милосердный, где твое милосердие?
Его отвели подальше, туда, куда не доносился запах тления.
— Сабрин умерла, Абд ас-Саттар.
Он ничего не ответил тогда жене. Ситтухум громко плакала. Собрались жители хутора, узнав о случившемся. Конторщик поехал в Этай аль-Баруд, привез саван, принадлежности для обмывания. Принесли микрофон. Шейх стал читать Коран. Пришел хаджи Хабатулла аль-Миниси, сочувственно пожал руку:
— Крепись, Абд ас-Саттар.
Дал целых десять фунтов.
Судебный врач диктует секретарю свое заключение:
— Во вторник двадцать третьего мая тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года в деревне Дамисна округа Этай аль-Баруд провинции аль-Бухейра мною, судебным врачом таким-то, в присутствии таких-то произведено вскрытие трупа… Вскрытием установлено…
Врач достает что-то из трупа, кладет в пробирку, тщательно заворачивает. Маамур перечитывает при слабом свете фонаря бумагу:
«Во имя Аллаха милостивого, милосердного. Уважаемый господин маамур округа Этай аль-Баруд!
Мы, один из жителей деревни Дамисна, извещаем Ваше Превосходительство истинно, как перед богом, что Сабрин дочь Абд ас-Саттара, караульщика на хуторе хаджи Хабатуллы аль-Миниси, умершая и похороненная 14 апреля 1967 года, скончалась не своей смертью, по воле Аллаха, а была отравлена токсафеном. Многие знают об этом, но молчат, ибо Аллах повелел хранить тайну, и мы никогда не выдаем друг друга, боясь греха. И мы не знаем, кто ее отравил. Уведомляем Ваше Превосходительство о происшедшем для того, чтобы истина была раскрыта и правосудие могло свершиться. Аллах да упокоит ее душу. Она была хорошая девушка. А жених ее Абуль Гит аль-Миниси не знает, как все случилось. Остаемся слугой Вашего Превосходительства. Слава всевечному господу.
Омда проговорил:
— Пошли ко мне, там закончим.
Все отправились к омде, предшествуемые караульщиком, несшим фонарь. Шагали, наступая на собственные тени, которые словно плясали, то укорачивались, то удлинялись, то мягко изгибались вслед за колебаниями язычка пламени.
Появление процессии в деревне в ночную пору вызвало всеобщее волнение. Жители выходили на порог. На лицах было написано удивление. Произошло что-то необычное, из ряда вон выходящее. Люди перешептывались. Потом из этих перешептываний сложатся рассказы и истории. Их будут пересказывать друг другу долгими вечерами в деревенской кофейне. Абд ас-Саттар, который идет посреди двух караульщиков, непонимающе смотрит вокруг. А вся Дамисна говорит о Сабрин и о человеке, убившем свою дочь.
В конторе у омды его поставили перед маамуром. Множество глаз впились в него острыми колючками. Начали задавать вопросы: имя, возраст, род занятий, адрес, ближайшие родственники, есть ли у тебя враги на хуторе, есть ли враги в Дамисне, кого подозреваешь в убийстве Сабрин.
Абд ас-Саттар не знает, как он отвечал. Маамур допрашивал его сидя. Секретарь записывал вопросы и ответы. Иногда Абд ас-Саттар не находил, что сказать, молчал. Тогда маамур диктовал секретарю:
— Пиши: на вопрос не ответил.
Фонарь светил тускло, но жар от него исходил нестерпимый. Глаза ели Абд ас-Саттара поедом, раздевали догола, пронизывали насквозь, обвиняли в глупости и безумии. Он стоял, как распятый. Вспомнились ему вдруг те, кто крадет урожай, поджигает пшеницу, травит скот, вырывает с корнем молодые побеги хлопчатника. Стало жаль их. Следствие беспощадно. Следствие — это поединок. И он его проиграл.
— Ты подозреваешься в убийстве своей дочери Сабрин. Что ты можешь сказать по этому поводу? Отвечай.
Ему захотелось заплакать, признать свое поражение, сдаться.
— Клянусь Аллахом, господин маамур, не было этого.
Почувствовал, что устал. А ведь он все ночи не спит до утра.
— Вина твоя установлена, Абд ас-Саттар. Признавайся.
Ноги под ним ослабели, обмякли. Перед глазами все плыло, как в тумане. Неизвестно почему, подумал о хуторе, о трех фунтах, которые получает первого числа каждого месяца. Как несет их домой, отдает Ситтухум. Та идет в лавку Абуль Фатуха, расплачивается, приносит остаток.
— Осталось у нас, Абу Занати, один фунт и семьдесят пять пиастров.
Словно издалека, до него доносится голос:
— Признавайся, Абд ас-Саттар.
Молчит, думает. Следователь подходит, кладет руку ему на плечо.
— Послушай, Абд ас-Саттар, чего ты боишься? Если не виноват, защищайся. Молчание — это признание вины.
— Что толкнуло тебя на такое дело?
Этот вопрос задал омда. Аллах повелел хранить тайну. Но в глазах окружающих он читает разоблачение. Завтра новость узнает хутор, потом она облетит соседние хутора и деревни. И станут людские языки трепать имя Абд ас-Саттара, станет его история переходить из уст в уста.
— Молчать не в твоих интересах. Лучше говори.
В горле пересохло.
— Что говорить-то, господин маамур? Аллах рассудит, ему виднее.
Стоящие вокруг прищелкивают языками, говорят жалостливые слова, смотрят с состраданием. Абд ас-Саттар обводит взглядом комнату: ветхие скамьи, покрытые циновками, ржавые винтовки караульщиков, старый письменный стол, подпертый кирпичами, чайник, наргиле[25] в лужице вытекшей из него воды. В тусклом свете фонаря оживают, колеблются надписи на стенах. Он вспоминает Адхама на стене своего дома: схватили его, заключили в темницу. Но что ему темница! Он разрушил стены и был таков. Ищи ветра в поле. Жаль, Абд ас-Саттар не может прочесть, что написано на этих стенах.
— Даю тебе последнюю возможность, Абд ас-Саттар.
Он молча смотрит на маамура.
То, что случилось, господин мой, словами не перескажешь. Не могу я об этом говорить. Нет не могу. Уволь. Аллах да упокоит ее душу. Ты говоришь, я убил свою дочь Сабрин?! Да простит тебя господь. Чтобы я убил свое дитя и смыл бы позор своими руками тайно ото всех! На такое геройство я не способен. Чести такой не заслужил. Настоящие-то мужчины давно перевелись. Где теперь Адхамы и Занати-халифы? Времена наши бедные, скудные. Настоящие мужчины не родятся.
Я много лет сторожу хутор. Много лет не случалось там ни воровства, ни поджогов, ни отравлений. Каждый вечер, когда падают сумерки, я ожидаю чего-то. Прошумит ли ветер, залает ли собака, послышится ли шепот — все мне чудится недоброе. Но ночь проходит, луна бледнеет, медленно всплывает на небо солнце. И все спокойно.
Я, Абд ас-Саттар, не герой. Времена героев прошли. Я не мужчина. Я не убивал ее, клянусь вам. Сабрин умерла, потому что так было угодно Аллаху.
— Лучше говори, Абд ас-Саттар, все улики против тебя.
Где те сказочные дни? У людей всегда загораются глаза, когда они слушают истории про богатырей, про настоящих мужчин. Он делает все, что ему хочется. Берет себе сто жен. Съедает целиком барана. Творит чудеса. Касается головой неба. Земля дрожит у него под ногами. В мгновение ока преодолевает он огромные расстояния. Но где они, богатыри? От них остались лишь сказки, от которых захватывает дух и глаза загораются блеском. Что прошло, того не воротишь.
Абд ас-Саттар глупо улыбался, молчал. Странное следствие — на лицах у всех написана растерянность.
— Возьмите его под стражу.
Взяли. Надели наручники. Винтовка все еще у него на плече и десять патронов — в кармане.
И когда спросили его: о Адхам, почему ты убил, почему? Он ответил: а что сделали вы, когда был убит мой дядя?
Абд ас-Саттар сидит в крытом кузове «форда», едущего на хутор. Почему на хутор, удивляется про себя Абд ас-Саттар. Он готов ехать куда угодно, но на хутор?.. Он смотрит на пыльную дорогу позади автомобиля, на убегающие вдаль следы колес. Следы сохранятся надолго. Пройдут по ним тысячи плоских ступней, никогда не знавших обуви, протопают подошвы верблюдов, копыта ослов, проляжет извилистый след лисицы, насыплется овечий помет, но отпечатки резиновых шин будут видны все так же отчетливо.
На берегу канала, у въезда на хутор «форд» останавливается. Из него выходят маамур, омда, начальник караула. Выводят Абд ас-Саттара. И, кажется, в тот же миг высыпают на улицу все жители хутора, протирая заспанные глаза, с удивлением и страхом вглядываясь в приехавших. Они понимают все без слов. Абд ас-Саттар потерянно идет вслед за маамуром к своему дому. Одного из хуторян маамур послал к хаджи аль-Миниси предупредить об их приезде.
Ситтухум отворяет дверь. Увидев мужа в наручниках, бьет себя кулаком в грудь.
— Что с тобой, Абд ас-Саттар?
Он, не отвечая, входит в дом. Занати сидит на прежнем месте, все в той же позе. Слабо светит керосиновая лампа.
Обыскали все комнаты, загон, где стоит буйволица, заглянули в печь, разгребли золу, разворошили сложенные кучкой лепешки овечьего помета. Взяли Занати. К этому времени как раз подоспел хаджи Хабатулла аль-Миниси. Вошел, поздоровался:
— Добро пожаловать.
Вытащил пачку сигарет. Бросил на Абд ас-Саттара многозначительный взгляд.
— Мы рады гостям, господин маамур.
Даже Абд ас-Саттару досталась сигарета. Но он курить не стал, отдал сигарету одному из караульщиков.
— Ничего, хаджи, это так, формальность.
Ситтухум закрывает дверь на щеколду и на ключ.
Дверь скрипит, словно возвещая конец. Конец всему. На хуторе двери домов закрывают лишь на ночь. Весь день и вечер они остаются открытыми настежь. Приходящий не стучится. Останавливается на пороге, откашливается, звучным голосом произносит «бисмилла»[26]. Хозяин изнутри откликается: «Пожалуйста, входи».
Они идут назад узкими улочками. На земле лежат пятна лунного света. Абд ас-Саттару кажется, что лунный лик затуманился, потемнел от печали. Садятся в «форд». Прощаясь, хаджи аль-Миниси сильно надавливает на плечо Абд ас-Саттара. Абд ас-Саттар понимает, что хочет сказать ему хаджи. Машина трогается.
— До свидания, Абд ас-Саттар.
Руки машут вслед.
— До свидания, Ситтухум.
В глазах слезы.
— До свидания, Занати.
Тоской сжимаются сердца.
— Возвращайтесь благополучно.
Горечью полны души.
Абд ас-Саттар не отрываясь смотрит на поднятые прощально руки — они напоминают ему надгробные столбы, — пока провожающие не скрываются за облаком пыли. Вспоминает, что отдал винтовку хаджи аль-Миниси. Ему жаль винтовку. Но патроны-то остались в кармане. Это успокаивает, утешает как свидетельство славного прошлого. Взглядывает на Ситтухум и Занати, сидящих напротив и вдруг замечает, как постарела жена, сколько морщин на ее лице. Он пытается отыскать в нем следы былой красоты, но видит лишь горькие складки, страх перед неизвестностью, скорбь по прошедшему.
Бывало, поздней ночью, когда весь хутор спал, окутанный тишиной и мраком, после того, как пролетит полуночный самолет, как Абуль Фатух закроет свою лавку и загасит фонарь, Абд ас-Саттар неслышным шагом возвращался в свой дом, три раза тихонько стучал в дверь. Ситтухум не спрашивала, кто, знала — это он, ждала его, охваченная горячим, безудержным желанием. Открывала дверь, брала его за руку, вела за собой. Он осторожно клал винтовку на циновку, ложился, привлекал ее к себе. Ощущал под шершавыми ладонями нежное, мягкое, теплое тело. Вдыхал ее запах, привычный и любимый. Крепко прижимал ее к себе. Осторожней, Саттура. Шепот, тихий смех. Мне некогда, молодуха, хутор без присмотра. Надо идти, не дай бог, что случится. Хорошо с тобой, Ситтухум. Ты единственная, что есть истинного, настоящего посреди всей этой лжи. Одна удивительная и необыкновенная посреди привычного, обыденного. Волосы растрепались по плечам и спине. Тело белое, гладкое. Он перебирает рукой пряди черных волос, гладит голую спину с вдавлинками от циновки. Нехотя встает, одевается, подбирает с полу винтовку и идет обходить свои владения: поля, дом хаджи аль-Миниси, скотный двор, отдаленные сакии, амбары для зерна. Все спит под ночными звездами, убаюканное ветерком. Эти часы — лучшие в жизни Абд ас-Саттара.
Автомобиль едет по тряской, обсаженной деревьями дороге, ведущей в Этай аль-Баруд. Густые кроны почти совсем не пропускают лунного света. Он хорошо знает эту дорогу. Наверняка на хуторе больше не ложились спать. Собираются кучками, обсуждают случившееся. Неужто и впрямь Абд ас-Саттар убил свою дочь! Качают головами.
В день похорон носилки с телом Сабрин остановились на половине пути, долго не могли двинуться дальше — дорога была занята. Некоторые говорили тогда: наверное, грешная душа боится предстать перед господом.
— Но я простил тебя, Сабрин. Простил, свет моих очей.
Занати весь кипел от гнева, готов был схватить носилки и бежать с ними куда глаза глядят.
Маамур сказал: «Данные предварительного следствия показывают, что убийство могло быть совершено Занати, братом покойной. Это подтверждается показаниями свидетелей, в частности, конторщика хутора хаджи аль-Миниси».
Абд ас-Саттар все смотрит назад, на убегающую вдаль дорогу. Он не знает, что ждет его впереди, поэтому думает о прошлом. Посчитал, сколько дней осталось до его очереди на полив, сколько он должен Абуль Фатуху, что останется от его получки. Пятьдесят фунтов, которые ему дал хаджи Хабатулла в Этай аль-Баруде целехоньки, припрятаны у Ситтухум. Вспомнил, что не попрощался с Адхамом, не попросил у него прощения, что винтовку забрал хаджи, а хутор остался без караульщика. Нет, он не герой, он не убивал. Занати больше мужчина, чем он.
Всю прошлую неделю хутор только и говорил что о Сабрин. Люди рассказывали друг другу невероятные истории. Говорили, будто видели ее всю в слезах на краю сакии, что на том месте, куда капали ее слезы, выросло маленькое деревце, что призрак Сабрин появляется с распущенными волосами, с покрасневшими от слез глазами, блуждает вокруг хутора, останавливает прохожих, повторяет без конца один и тот же вопрос: почему, Занати, почему, брат мой, не уберег ты мою честь? Ведь я сестра тебе. Почему?
Другой раз она звала: где ты, Сафват? Приди ко мне. Сын твой уже большой, Сафват. Возвращайся, мы будем вместе растить его, о сын хаджи аль-Миниси.
Потом видели ее, — до коих же пор будет продолжаться, о господи! — видели ее шагающей по верхушкам деревьев, летящей по небу на белом огнедышащем коне.
Но Абд ас-Саттар не хотел ничему верить, не верил до тех пор, пока однажды темной безлунной ночью, стоя позади сеновала, не увидел своими глазами такое, что перевернуло ему душу. Увидел свадьбу. Звенели песни, гремела музыка. Невестой была Сабрин. Но женихом не Абуль Гит, с которым ее обручили уже пять лет назад, но отложили свадьбу, чтобы прикопить денег, а Сафват аль-Миниси, сын хаджи Хабатуллы. Танцовщицы танцуют, певцы поют, Сабрин смеется. Играй музыка! Абд ас-Саттар бежит со всех ног туда, где над полем спелой кукурузы гуляет веселая свадьба. Но видение отходит все дальше и дальше, за канал, за поля, поднимается вверх, расплывается, исчезает в темном пространстве.
Наконец приехали в Этай аль-Баруд. «Форд» останавливается у полицейского участка. Абд ас-Саттар вылезает — руки закованы, — идет вслед за солдатом. Позади него Ситтухум и Занати. Ноги отяжелели, подошвы еле отрываются от земли. Тысячи глаз впиваются ему в спину, пронизывают до костей. Он входит в участок.
Жаркий полдень. Бескрайние поля. Взгляд теряется в бесконечности пространства. Солнце стоит прямо над головой. Предметы меняют свои очертания, принимают несвойственные им цвета. Слепящий полуденный свет властвует надо всем, он рождает миражи, вызывает к жизни образы несуществующих вещей. Низко клонит ветви акация, сгибается камфарное дерево, медленно умирает ива. Все словно плывет в полуденном мареве. Земля то поднимается, то опускается, высокая голубятня покачивается из стороны в сторону, поля, ставшие из зеленых серо-бурыми, кружатся в хороводе. Жара приглушает звуки, она висит над землей густым облаком. Хутор хаджи аль-Миниси лежит среди полей, словно накрытый колпаком зноя и тишины.
Каждый день в это время на хуторе делает остановку автобус, идущий из Кяфр аз-Зайята в Шубра Хит. Его приход возвещает хуторянам, что день достиг своей середины, хотя об этом они могут догадаться и по исчезновению собственной тени, и что можно оторваться от работы, поесть и передохнуть.
Желто-голубой автобус тянет за собой густой шлейф пыли, медленно оседающей на придорожные деревья, крыши домов, в пересохшие канавы. Никто не припомнит, чтобы хоть один из пассажиров автобуса сошел на хуторе или чтобы житель хутора сел в автобус. Видны лишь лица, с рассеянным любопытством выглядывающие из окошек. Изредка кто-нибудь спросит:
— Это что за деревушка?
Другой небрежно ответит:
— Это хутор… дай бог памяти, как он называется… хутор хаджи аль-Миниси.
Единственный из жителей хутора, регулярно ездящий на автобусе до Даманхура и далее в Александрию, это Сафват, сын хаджи Хабатуллы. Он уезжает в начале учебного года и возвращается по его окончании. Замечено, что он никогда не приезжает на праздники. Говорят, что старая госпожа очень из-за этого сокрушается, плачет и отказывается от пищи.
Сам хаджи на автобусе не ездит. Ему вызывают из Никля аль-Инаба зеленое такси. Он садится один на заднее сиденье и за каждую поездку платит огромные деньги. Говорят, что хаджи мог бы запросто купить себе автомобиль, но боится людской зависти.
Протяжно просигналив, автобус трогается с места и вскоре исчезает в густом облаке пыли, оставив в душах хуторян безотчетную тоску по неизведанному, робкую мечту съездить когда-нибудь в Этай аль-Баруд, в Даманхур, а может быть, и в Александрию. Каждому представляется, как в один прекрасный день он садится в этот самый автобус, утопает в мягком сиденье и, вдыхая запах пыли и бензина, любуется бегущими навстречу полями.
В полдень Абуль Фатух закрывает дверь своей лавочки, а сам, сморенный жарой и ленью, ложится на пол вздремнуть. Коровы и буйволицы сбиваются в жалкой тени домов и деревьев, закрыв глаза, пережевывая жвачку. Позже, когда жара спадет, их погонят к каналу на водопой и купание.
Люди также укрываются в тень, расслабленно переговариваются тихими голосами, изливают наболевшее в душе, смеются отрывисто, невесело.
— Кому не повезет, тот в собственной жилетке запутается.
В их смехе и шутках слышится страх перед завтрашним днем — никто не знает, что он может с собой принести.
Вдруг, оборвав смех, кто-нибудь скажет:
— Сабрин стала очень красивая.
Все помолчат, потом другой задумчиво протянет:
— Да, подарили серьгу безухому.
Сентябрь — сезон уборки хлопка и кукурузы. В это время повышается поденная плата; постепенно с шести пиастров доходит до двадцати, потом так же постепенно понижается.
В сентябре повсюду наступает оживление. Вечерами перед лавкой Абуль Фатуха толпятся сезонные рабочие, только что получившие от подрядчика причитающуюся им за день плату. Шумно на субботнем базаре. Многие справляют свадьбы. По ночам ветер издалека доносит песни и музыку. Абд ас-Саттар прислушивается: где свадьба.
— Похоже, на хуторе аль-Мурда.
Интересно бы знать, кто женится, на ком, велик ли калым. Абд ас-Саттар вздыхает, думает о Занати — найти бы ему хорошую невесту, о Сабрин — когда же пошлет ей Аллах счастье, когда наконец будет сыграна ее свадьба с Абуль Гитом аль-Миниси, ведь уже четыре года, как они помолвлены честь честью, да все никак не накопят на свадьбу.
В сентябрьские дни, ранним утром, по росе, все выходят на уборку хлопка, одетые в широкие, подвязанные у пояса галабеи. Собирают хлопок, складывают за пазуху. Спешат собрать побольше, чтобы вечером побольше получить.
— Чище, чище, ребята.
Надсмотрщик повторяет эти слова скорее по привычке.
В разгар хлопковой страды и питаются иначе, чем всегда, — едят сардины, рыбу, мясо. Нередко девчонки приносят на поле большие медные блюда — на них дымится, как шутят работники, «жареное и пареное». Пьют чай по три заварки. Курят наргиле, не один раз меняя в нем воду.
Огромными кипами хлопок складывается под навес, прямо возле хутора. Здесь его сортируют, взвешивают:
— Точно два кантара и четырнадцать ратлей[27].
Вечерами, рассекая фарами темноту, приходят автомашины, увозят хлопок, скрипя под тяжестью груза. Время от времени Абд ас-Саттар выходит из дома хаджи аль-Миниси, неся в руках блюдо, прикрытое белой салфеткой, — еду для шофера, грузчиков, сортировщика, весовщика.
В сезон хлопка осуществляются заветные, давно вынашиваемые желания, строятся дома. Это радостное время бывает лишь раз в году.
По вечерам работники возвращаются на хутор. В их волосах и на одежде белый хлопковый пух. В полосатых узелках — остатки еды. Женщины несут кто пустой кувшин, кто чайник, кто наргиле. Поют грустные песни. Сабрин всегда запевает, остальные протяжно вторят. В печальном, монотонном напеве — ширь полей, дыхание летней ночи, запахи трав и деревьев, прохлада предрассветного часа, увлажняющего землю росой. Песня — словно голос времени, вечный и прекрасный.
Дойдя до хутора, растекаются по узким улочкам.
— Завтра давайте пораньше, ребята. Кто рано встает, тому в делах везет.
Это надсмотрщик прощается со сборщиками хлопка. А кругом уже совсем темно. Ночь окутала хутор покровом тайны.
Кипы хлопка лежат под навесом. На каждой кипе зеленой краской написано: хаджи Хабатулла аль-Миниси и указан сорт хлопка, его категория, вес и год сбора. По вечерам хуторяне сидят на этих кипах, беседуют, но никогда не курят, боясь обронить искру и спалить урожай.
В сезон хлопка у всех появляются в руках новенькие зеленые бумажки с каким-то особо приятным запахом. Через некоторое время эти бумажки ветшают, засаливаются, края у них обтрепываются, середина прорывается — ее заклеивают липкой лентой, — буквы стираются так, что с трудом можно различить написанное. Тот недолгий срок, когда бумажники раздуваются от новеньких денег, крестьяне чувствуют себя гордыми и довольными — жизнь не так уж плоха.
Иногда сидящие вечерами на скамьях у домов, на кипах хлопка, на земле вдоль берега канала видят хозяйского сына господина Сафвата — бог ты мой, какой красавец! Он носит черные очки (говорят, эти очки стоят целых десять фунтов, а десять фунтов — это годовая арендная плата за полфеддана земли, включая налоги, взятки, подарки и прочее), белую галабею из тончайшей шелковой материи в мелкий рубчик, которую местные жители называют «римш аль-айн»[28]. На ногах у него сандалии тонкой кожи.
Известно, что Сафват получает письма из дальних мест. Каждое утро из почтового отделения в Кяфр Авана ему доставляют газеты и журналы с цветными обложками. Хуторяне разными путями добывают потом эти журналы из дома хаджи, вырезают из них картинки, особенно те, на которых изображены красивые девушки, вешают их на стены своих домов.
Еще о Сафвате говорят, что у него в Александрии девушка, не египтянка, белая, нежная, с голубыми, как небо, глазами.
Ежедневно в полдень Сафват выходит на берег канала, стоит задумавшись, не обращая внимания на жгучие лучи солнца.
Но сегодня он не вышел из дома. В этот полуденный час хозяйский сын ворочается без сна в своей мягкой постели, в комнате, окно которой увито виноградом. Вот он сел на кровати, выглянул в окно, увидел большой двор с сеновалом и сараями.
Много чего говорят о нем на хуторе и правдивого и несуразного, но никому невдомек, что у него тоже есть своя печаль, своя боль. Бывают моменты, когда ему хочется плакать, плакать долго-долго, пока не иссякнут слезы. В сердце у него пусто, на душе темно. Через неделю нужно возвращаться в Александрию. Что его ждет? Новый провал, новое поражение. Он помнит, как в конце прошлого года почтальон принес письмо со знакомым штемпелем.
Господину Хабатулле аль-Миниси.
С сожалением извещаем Вас, что Ваш сын, студент Сафват аль-Миниси, не сдал переводных экзаменов и оставлен для повторного прохождения учебного курса.
Желаем ему успеха в будущем году. Примите… и пр.
Рука отца дрожала, когда он читал это письмо. Они вместе вышли на берег. Ветер раздувал галабею Сафвата. Отец молчал и глядел в сторону. Сафвату было стыдно и горько.
— Прости, отец.
Голос его звучал глухо, сдавленно. Отец долго не отвечал. Потом сказал:
— Как хочешь, Сафват.
На улицах Александрии до него никому нет дела. Проносятся мимо автомобили. Девочка идет по противоположной стороне улицы. Продавец жареной кукурузы зазывает покупателей.
Отец продолжал:
— Ты уже взрослый, надо думать о будущем.
Сафват молчит, вспоминает.
В Александрии сейчас пляжи полны народа. Обнаженные женщины. Мадам Соня, Мона, Вивиан, Маргарет, Ильхам, дорогая Ильхам. На перекрестках улиц красные огни светофоров: обождите, переходить опасно. Девицы на тротуарах. Реклама. «Сегодня вечером в театре «Кот Лазюр»…»
Вытянув шею, он вглядывается в беспредельность полей, вдыхает запахи земли и зелени.
С сожалением извещаем вас, что ваш сын. Как хочешь Сафват… Широкие поля. Первозданная тишина.
Сидя на кровати в своей комнате, он вспоминает обо всем: как увидел ее в первый раз, как полюбил всем сердцем. О Ильхам! Александрия. Декабрь. Улицы почти пустынны. Волны разбиваются о дамбу набережной. На длинном Корнише[29] сиротливо мокнут вывески. «Казино «Кит-Кат». «Летайте самолетами компании…» «В казино «Амбассадор» вы проведете незабываемый вечер».
Сафват шел в одиночестве, думая о хуторе, где в этот час все уже, конечно, спали. Все, кроме караульщика Абд ас-Саттара, отца Сабрин. Вдруг он увидел красивую девушку, сидевшую на парапете набережной. Рядом с ней стояла черная сумочка. Девушка показалась ему несчастной и растерянной. Она плакала. Он присел рядом, взволнованный неизведанным доселе ощущением. Это было впервые в его жизни. Девушка не сразу заметила его. Он спросил:
— Что с тобой?
Она удивленно встрепенулась.
— Кто ты такой?
— Я Сафват, сын хаджи аль-Миниси.
Засмеявшись, она встала, одернула платье и тихим голосом попросила проводить ее:
— Вот по этому адресу, если можно.
Они сели в такси. Редкие прохожие на улицах зябко кутались, ускоряли шаг, подгоняемые ветром и мелким дождем. Пятна света сменялись длинными полосами темноты. Машина ехала по бесконечной улице. Взглянув сбоку на девушку, Сафват увидел покрасневшие, усталые глаза, прилипшие ко лбу мокрые пряди волос. Губы густо накрашены. Быть может, она? Нет, нет. Но поведение ее обещает многое. У двери дома она сказала ему:
— Мерси.
Он смотрел на нее молча. Она протянула ему бумажку с адресом.
— Меня зовут Ильхам.
Повернулась, скрылась за дверью. Почему-то он почувствовал желание заплакать. Придя домой, сел за письменный стол. «Социализм — это прежде всего…» Он не понимает смысла прочитанного. Не знает, что с ним приключилось. «Книга «Капитал» Карла Маркса считается…» Голова раскалывается. «Меня зовут Ильхам. Мерси». Сафват разворачивает бумажку с адресом. Улица ан-Наби Даниэль, 40. Улица ан-Наби Даниэль, 40. Улица ан-Наби Даниэль, 40. Все же она очень красивая. В деревне он никогда не слышал такого имени. Пожалуй, больше всего ему нравилось имя Сабрин. И сама Сабрин была красивей всех девушек на хуторе. Но она крестьянка, ноги ее исцарапаны, да и умывается она редко. Ильхам совсем другое дело.
Он часто испытывал зависть, встречая на улицах юношу и девушку, идущих вместе, под руку. Он провожал их взглядом, пытаясь проникнуть в тайну их отношений, их чувств. Его поражала их необыкновенная, удивительная смелость. Он сознавал, что в нем самом чего-то недостает. Душа его словно птица с перебитым крылом. Ей больно и тоскливо. Но он подавлял в себе эту боль, эту безграничную тоску.
Меня зовут Ильхам. А я Сафват, Сафват Хабатулла аль-Миниси. Такси! Пожалуйста, на улицу ан-Наби Даниэль. Сколько я вам должен?
— Погоди, Ильхам, я помогу тебе выйти. Не надо сдачи.
Адрес появился в его кармане в позапрошлом году за неделю до экзаменов. Он ясно представлял себе весь ужас провала. Но быстро нашелся.
«Срочно оперировался от аппендицита. Не смог держать экзамены. Прости, отец, положение было угрожающим. В следующий раз. Прости.
Однажды в послеполуденный час на сеновале он спросил Сабрин:
— Отчего ты такая красивая?
Женственно прикрыв глаза ресницами, Сабрин ответила:
— Что вы, си Сафват!
— Ты красивей всех на свете.
Вспомнил Ильхам, погрустнел, почувствовал сухость во рту.
— Уж не знаю, чем я вам нравлюсь, си Сафват.
Когда он провалился в прошлом году, ему сказали: нужно учиться, заниматься. Но ведь никто не знает его мечтаний. Никто не знает, о чем он думает в минуты уверенности в себе и в часы отчаяния, какие великие планы строит, какие обещания себе дает. Разве он виноват, что у него ничего не получается!
В первые дни каникул, когда он бродил по дому, томясь бездельем, отец потребовал, чтобы он побывал на полях. Действительно, он и понятия не имеет о земле. Каждые каникулы только ест, спит да ездит в гости то в Танту, то в Даманхур. От нечего делать заигрывает с хуторскими девками. Многие не прочь уступить. Оглянутся по сторонам, стрельнут глазами — не увидел бы кто. Если никто не видит, то отчего же нет? Только Сабрин не уступила, оттолкнула его. А глаза ее, прикрытые длинными черными ресницами, сулят столько радостей.
Вечерами, когда он сидит на берегу на плетеном стуле, до него доносится пение Сабрин. Солнце клонится к западу, удлиняются и бледнеют тени. Голос Сабрин то приближается, то замирает в отдалении.
Поднимусь на крышу дома, кликну свою птицу…
Сафват чувствует, как пение Сабрин успокаивает его, утоляет его жажду.
Глянь, у сакии чужой птица пьет водицу.
Сафвату грустно и сладко. Он летит мечтами в Александрию, представляет ее вечерние улицы, освещенные огнями. Пары влюбленных среди многолюдной толпы. Вечерний туман, сигналы автомашин, скрип тормозов. Неоновые рекламы. «Пиво «Стелла» освежает в любую жару». «Пейте виски «Уайт Хорс». «Совершите поездку в Рим, Афины, Париж. Превосходный сервис».
Голубой вагон электрички, привезший их из Сиди-Бишра[30]. Они прощаются у «Спортинга». Ильхам, о Ильхам, милая! Грусть расставания в ее глазах. Он полюбил ее, как никогда никого не любил.
Отец часто говорил с ним о трудностях и проблемах нынешней жизни. Сравнивал теперешнюю смуту с бунтом Адхама против своих родных. Он брал у богатых и раздавал бедным. В глубине души Сафват испытывал страх перед происходящим в стране. Ему казалось, что все это грозит отцу большими опасностями. Однако он не мог четко определить собственную позицию, не мог быть ни полностью на стороне отца, ни против него. Отец, пытаясь успокоить сына и самого себя, выражал иногда надежду, что все еще, может быть, обернется к лучшему. Но Сафвату эта надежда казалась несбыточной. Хаджи Хабатулла надо многим смеялся: подумаешь, героическая эпоха, социалистические законы. Но и многого боялся, особенно национализации и закона «Откуда у тебя это?»[31]. Тихими и теплыми вечерами, когда они сидели вдвоем в саду перед домом, отец часто задавал себе вопрос: что несет нам завтрашний день?
В это лето Сафват вернулся на хутор невеселым, озабоченным. Приехав, узнал, что Сабрин, работавшая раньше в поле, взята в дом прислуживать господам. Чутье подсказало ему, что лето будет опасным. Сабрин в доме. Он сталкивается с нею на каждом шагу. Она входит к нему в комнату, когда он только встает, приносит завтрак, застилает постель, стирает его белье. Он уже пытался заигрывать с ней, но натолкнулся на сопротивление. Мысль о трагедии, постигшей его с Ильхам, дорогой, любимой Ильхам, не давала Сафвату покоя, и от этого Сабрин представлялась единственным спасением, единственным прибежищем. В сердце у него было пусто, в голове — туман. Он вспомнил, что Абуль Гита, жениха Сабрин, уже год нет на хуторе — работает с сезонными рабочими в Джанаклисе. Сабрин одна. Забавная ситуация.
Александрия, зимняя ночь, его девятая встреча с Ильхам. Он помнит все до мелочей. Они сидели в кафе «Отдых». Ночь была холодной и темной. Из-за туч, затянувших небо, виднелся лишь краешек луны. Ильхам сидела против него, жаловалась на придирки мадам, на работу до поздней ночи. Они улыбались друг другу, с любовью смотрели в глаза.
— Что будешь пить, Ильхам?
— Лимонад.
— Ты мечта моя, Ильхам. В твоих нежных черных глазах столько грусти. — Он не спрашивал ее ни о чем, больше слушал.
— Знаешь, Сафват, ты очень понравился мадам.
Он рассказал ей о себе все. Сказал, что богат, владеет обширными землями. Очень тоскует по ночам, постель ему кажется могилой. Не встречался в Александрии ни с одной женщиной, а то, что было на хуторе, — пустяки. Признался, что любит мать больше, чем отца, и делится с ней всеми тайнами. Ильхам, в свою очередь, рассказала, что отец ее — армянин, принявший ислам, а мать — из деревни Гит аль-Инаб. Она уже давно работает у мадам. Учиться бросила. А когда возвращается в свою комнату в четвертом часу утра, чувствует себя страшно одинокой.
Голос Сафвата был полон нежности, когда он говорил Ильхам, что она дороже ему всех на свете, что он не мыслит себе жизни без нее, что она его первая и последняя любовь.
— Гарсон, счет. Не надо сдачи.
— Такси, улица ан-Наби Даниэль, пожалуйста.
Ильхам выходит первая, он за ней.
— Спокойной ночи, самая дорогая на земле.
Как тяжело расставаться. Ильхам казалась ему существом необыкновенным, не человеком — ангелом. Либо она, либо никто. И пропади все пропадом — хутор, отец, Александрия. Сколько ночей он провел без сна. Думал о своей любви к Ильхам, мучался, понимал, что это ошибка, что не за тем приехал он в Александрию. Хутор, имя, земля — все ждет его. Душой его овладевал страх перед чем-то, чему он не знал названия, чего не умел выразить словами.
Когда Сабрин первый раз вошла в его комнату, неся завтрак, он только что проснулся. Она была в домашнем платье, без малаи[32].
— Ты давно здесь, Сабрин?
— Два с половиной месяца.
Под платьем угадывается молодая упругая грудь, расцветшее тело.
— Тебе лучше здесь, Сабрин?
— И там и тут работа, си Сафват.
Хороша собой Сабрин. Сафвата так и тянет к ней. Он перестал жевать.
— Ты любишь Абуль Гита, Сабрин?
Обернулась к нему, глаза прикрыты ресницами.
Помолчав, ответила:
— Он еще не муж мне, си Сафват.
Он представил себе Абуль Гита с его сутулой спиной и вечно надрывающим грудь кашлем.
— Я спрашиваю, любишь ли ты его?
Глаза ее смотрят непонимающе, словно из другого мира. О чем он спрашивает? Чувствует ли она страсть? Желание? Тоскует ли о женихе? Поднимается ли на крышу дома в час заката, чтобы беседовать с ним, поверять ему свою сердечную печаль?
Сабрин так ничего и не сказала. Только вздохнула, забрала поднос с остатками завтрака и вышла из комнаты. А Сафвату вдруг стало грустно до слез. Он вспомнил Ильхам и понял, что все напрасно и ничто не имеет смысла.
Я люблю тебя, Ильхам. Мы всюду побывали вместе. Даже ездили в деревню Гит аль-Инаб. Зима была мягкой, теплой. Мы ходили в «Монте-Карло», сидели до утра у «Черного кота», пили в разгар зимы ледяное пиво в «Амбассадоре». Она говорила: быть может, завтрашний день, мой любимый, будет для нас лучше сегодняшнего. Я отвечал: моя любовь к тебе, Ильхам, — это судьба, ты не сможешь от нее убежать. Вместе мы создали голубую сказку нашей любви. Рука в руке бродили мы под дождем по александрийским улицам.
Он забыл факультет, забросил английский, перестал изучать Маркса, Дарвина, математику.
Ильхам никогда не заводила разговора о браке, о будущем. Он ничего не знал о ее работе. Она рассказывала о грубости клиентов, но он не спрашивал, кто они. Его даже по-настоящему не интересовало, любит ли она его. Ничто его не интересовало — ни учеба, ни будущее. Он укрылся в своей любви, как улитка в раковине. Пил ее, как воду, и не мог напиться, не мог утолить жажду, сжигавшую ему грудь. Чувство переполняло его. Он уже не испытывал одиночества в долгие зимние ночи. Любовь к Ильхам была его талисманом, его звездой. В ее глазах заключалась для него вся жизнь.
…В случае Вашей неявки на факультет для объяснения причин непосещения Вами занятий администрация будет вынуждена не допустить Вас к сдаче экзаменов и отчислить из университета.
На другой день Сабрин подметала в его комнате. Лениво сидя у окна, Сафват спросил:
— Чего ты хочешь в жизни, Сабрин?
Подняв лицо, она молча пристально глядела на него.
— Хочешь Абуль Гита?
Она по-прежнему не отвечала. Он подошел к ней, протянул руки.
— Я люблю тебя, Сабрин.
Произнеся эти слова, чувствовал, как куда-то далеко в прошлое отходят, развеиваются его гордые мечты, его надежды.
У Сафвата приятная улыбка, мягкие руки. Какой бы сильной ни была Сабрин там, в далеких полях, в своем доме, здесь, после этих слов, после прикосновения его рук, все плывет у нее перед глазами, земля качается под ногами, сладкое оцепенение сковывает тело.
Сабрин испугалась, когда поняла, что любит его ласки, ждет их, хочет, чтобы они повторялись. В тревоге она стала искать спасения в мыслях об Абуль Гите. Но он был далеко, в Джанаклисе, и должен был вернуться лишь через две недели. Да хоть бы и вернулся, она все равно не питала к нему ни любви, ни ненависти.
Они сидели друг против друга в кафе «Отдых». Было уже за полночь. Капли дождя лениво стекали по стеклам. На мокрой мостовой тускло отражались огни. От двух чашек с чаем поднимался пар.
— Два кусочка сахара?
— Нет, три.
Улыбнулись друг другу. Он взял ее за руку, почувствовал трепет во всем теле. Ильхам прошептала:
— Завтра в половине десятого я буду ждать тебя у мадам Сони. Ты должен познакомиться. Лучше, чтобы она все знала.
— Я приду.
Еле слышно Ильхам добавила:
— Мадам берет три фунта.
Дома он лежал на кровати, прислушиваясь к шуму дождя, к звукам проезжающих машин, к ударам волн, разбивающихся вдалеке о каменный парапет набережной. А Абд ас-Саттар стоит сейчас один на берегу канала. Сафвату захотелось плакать, но слез не было, глаза оставались сухими.
Живя на хуторе, Сафват особенно страдает от одиночества. У него нет друга. Не с кем поделиться, некому излить душу. Он вспоминает александрийского приятеля Мидхата, с которым часто бродил ночью по улицам, — курили, разговаривали. На хуторе у него нет привязанностей. Он недолюбливает Абуль Фатуха, побаивается Абд ас-Саттара — личность его связывается в представлении Сафвата с ночью и мраком, — испытывает в глубине души уважение к Занати. Вот и все.
Сам не может разобраться в своих чувствах к Сабрин. Встречи с нею каждое утро вызывают в памяти драму с Ильхам. Он ощущает вокруг себя пустоту. Однажды утром Сабрин, как всегда, вошла в его комнату.
— Доброе утро, си Сафват.
Она показалась ему очень красивой. Жених Сабрин Абуль Гит — родственник Сафвата, он тоже аль-Миниси. Но Сафвату нет до него дела. Он занят лишь Сабрин. Берет ее за руку, в открытое окно доносятся привычные шумы хуторской жизни. Воркуют голуби. Отчетливо слышен голос весовщика, взвешивающего хлопок. Сабрин смотрит блестящими от волнения глазами. Красивая, манящая до сухости в горле.
— Сабрин, я люблю тебя.
Огонь, сжигающий ему внутренности, не зальют все реки мира.
— Я готов жениться на тебе, Сабрин.
Она осторожно высвобождается, отводит от себя его руки, выходит. Глаза ее полны слез — она поняла, что любит его. Но он, Сафват, сын хаджи Хабатуллы аль-Миниси, а она, Сабрин, дочь караульщика Абд ас-Саттара, сестра Занати, дочь Ситтухум. Она крестьянка с исцарапанными ногами, прислуга в доме хаджи.
— О господи, почему так получилось? А Абуль Гит? Чем он виноват?
Ее любовь к Сафвату — наваждение, от которого она не может избавиться. Он преследует ее, а она не знает, чего он от нее хочет. Не знает и того, чего хочет сама. Тоска сжимает ей сердце, слезы бегут по щекам. Каждое утро она видит его, слушает его ласковые речи. Он словно гипнотизирует ее своим голосом, уводит далеко-далеко в неземной, сказочный мир, сулит счастье. Ей и невдомек, что этот вкрадчивый голос, этот горячий шепот, от которого неистово колотится сердце, — ее судьба. Он будит желание, спавшее до сей поры в глубинах ее существа, толкает ее в объятия молодого господина, приехавшего из Александрии, отдает в его власть, бросает ему под ноги.
А Сафват? Ильхам была его надеждой, быть может, единственной, спастись от того, что неминуемо ожидало его в жизни. Что, если бы он решился? Предложил бы ей стать его женой? Поселился бы в Александрии? Ведь он не хочет быть новым хаджи аль-Миниси. Но он не решился.
В половине десятого вечера он был у дома Ильхам. Звонок. Ему открыли дверь.
— Могу я видеть Ильхам?
— Пожалуйста.
Она представила его мадам. Сели. Ильхам показалась ему особенно красивой в тот вечер. Он не отрывал от нее взгляда. Через некоторое время Ильхам вышла, оставив его наедине с мадам.
— Я очень рада, господин Миниси. Мой дом к вашим услугам. Ильхам к вашим услугам. Она говорила мне о вас. Вы из богатой семьи.
Он хотел сказать, что любит Ильхам, что посватается к ней в начале будущего года. Но мадам решительным тоном продолжала:
— Если вы хотите ее на всю ночь, это будет стоить три фунта. До полуночи — полтора. У нас порядочное заведение, господин Миниси. И не забывайте, что она девушка, ей еще нет двадцати. Пожалуйста, она ждет вас в соседней комнате.
Он рванулся из квартиры, прикрыв глаза рукой. Если вы хотите ее на всю ночь… Выбежал на улицу. О Александрия, лживый город! Не забывайте, что она девушка! Мир рухнул. Все умерло и похоронено. Ветер отчаяния надувает парус, уносящий дорогих и любимых в невозвратную даль. Белый парус сливается с голубизной моря, растворяется, исчезает, чтобы уже никогда не вернуться. Сафват бежит, задыхаясь. Скачками поднимается по лестнице, бросается на кровать. Что делать? Ильхам ждала его в соседней комнате. Мадам улыбалась. Никому до него нет дела.
Разве только Александрия и жизнь в ней, такая, какая она есть, была причиной всего случившегося с Сафватом аль-Миниси? Здесь сказалось и его происхождение, и воспитание. Его готовили стать преуспевающим в жизни. Обстановка, в которой он вырос, отношения с людьми, отсутствие привычки к общению, наконец, то, как воспринимал он все происходящее в стране, — вот причины. Но сам он их, конечно, не понимал. Чувство к Ильхам было первым настоящим чувством в его жизни. Но и оно не помогло ему разобраться в себе. Летом, в каникулы, встречаясь со своим приятелем Хамидом, сыном покойного хаджи Мансура Абуль Лейла, друга его отца, Сафват чувствовал, что Хамид лучше понимает самого себя. А он, Сафват, никак не мог разобраться в своей душе. Она ныла, словно застарелая болячка, которую неизвестно чем и как лечить.
В этот жаркий полдень 13 сентября 1966 года Сафват как будто предчувствовал, что должно произойти нечто необычное. Выглянув в окно, он увидел Сабрин, входящую в сарай. Выбежал во двор. Сабрин как раз выходила из сарая. Он подошел к ней, улыбнулся, тихо прошептал:
— Я жду тебя на сеновале.
Сабрин молча отвернулась, но он знал: она придет. Она действительно пришла. Так ей было суждено. Что поделать! Как и другие, она была не виновата в происшедшем. Остановилась у порога сеновала. В мозгу стучало: «О господи, спаси меня».
Обеденный отдых уже кончился. С полей доносилось пение сборщиков хлопка. Запевала не она, Сабрин, — какая-то другая девушка. В прошлом году, до того как ее взяли в дом хаджи, она тоже собирала хлопок. И всегда была запевалой. Сейчас ей все завидуют.
Сабрин страшно. Чувства ее напряжены. Огляделась подведенными сурьмой глазами по сторонам. Белое облако в небе как клочок пушистого, расчесанного хлопка. Девушки поют:
Руки Сафвата тянутся к ней из тьмы сеновала, обнимают, прижимают крепко.
Хриплым голосом Сабрин прошептала:
— Не надо, си Сафват.
Как закончат собирать хлопок, совсем скоро, через неделю, вернется Абуль Гит. Они сыграют свадьбу. Отец продаст урожай. Уже все готово. Осталась одна неделя.
— Не надо, си Сафват, не надо.
— Иди сюда, Сабрин.
— Осталась всего неделя, си Сафват.
Какие у него мягкие руки, белая нежная кожа.
— О горе, си Сафват. Даже Абуль Гит этого не делал.
Абуль Гит далеко, в Джанаклисе. Быть может, как раз в этот момент лежит под кустом винограда, отдыхает, думает о Сабрин, о свадьбе, о счастливых будущих днях.
— Ты, Сабрин, самая красивая на свете.
Она молча боролась. Порвала на нем рубашку, оборвала золотую цепочку на его шее. Испугалась, что испортила дорогую вещь. Вся сжалась от страха. Увидела блестящие в полутьме глаза Сафвата, сжалась еще больше. Занати сейчас в поле. Наверное, пьет чай в тени пальмы. А отец спит.
— О господи, ведь осталась всего неделя.
— Сабрин, я никого никогда не любил, кроме тебя.
И ей уже чудится, что она всю жизнь его любила.
А в это мгновение любит и хочет самозабвенно. И ненавидит так, что готова убить.
— Обожди неделю. Не позорь меня.
— Нет, нет, радость моя.
В голове Сабрин мелькают мысли о дозволенном и запретном, о позоре и тайне, о Занати, об отце с матерью, об Абуль Гите, об обновках к свадьбе, хранящихся в сундуке, в горнице: цветных платках, ночной рубахе, флакончике одеколона. Вспоминаются картины на стенах комнаты в маленьком доме Абуль Гита — они изображают Адхама, его возлюбленную-танцовщицу и дочь его дяди, на которой он должен был жениться. Видится ей новая медная посуда — таз, чайник, кастрюли, примус в коробке. Еще ни разу не постеленная циновка, сундук, обклеенный портретами красавиц.
Руки Сафвата сжимают ее плечи. Она чувствует прикосновение его мягкой щеки. Его пальцы нежно гладят ее лицо. Сабрин слабеет под ласками, теряет последние силы и внезапно сама привлекает его к себе. Горечь и тоска, страх перед запретным, невыплаканные слезы — все тонет в бурном потоке страсти.
Прижимаясь лицом к ее мокрым от слез, горячим щекам, Сафват полон гордой радости. Вот он, миг его отмщения. Он мстит всему и всем: Александрии, обнаженным женщинам на пляжах, собственной безмерной тоске. (Александрия и Ильхам были для него лишь поводом оправдать свое бессилие перед лицом жизни. Он всегда носил в душе семена поражения, яд неизлечимой болезни.) Он мстит героическому веку, эпохе священной борьбы, ежегодным провалам на экзаменах, пестрой толпе, заполняющей каждый вечер александрийские улицы.
— Как не стыдно, си Сафват. Абуль Гит никогда такого не позволял.
Он отомстил за частные уроки, за письма из деканата… «С сожалением извещаем Вас, господин аль-Миниси…», за все еще звучащую в ушах фразу мадам Сони: «Ильхам к вашим услугам».
Сабрин. Какая у нее гладкая, шелковистая кожа. Его удивило, что второй раз она уже не отталкивала его, не сопротивлялась. С непросохшими слезами в глазах она сама обнимала и целовала его.
Поднявшись с земли, Сабрин тщательно отряхнула соломинки, приставшие к платью, пригладила волосы. Она не глядела на Сафвата, сидевшего рядом на сене. Лицо ее было замкнутым и отчужденным. Ей было страшно. Лишь вспомнив о Занати, который будет стоять у двери комнаты в ее первую брачную ночь, она поняла, что наделала. Перед свежевыкрашенной дверью дома соберутся все жители хутора, все родственники из Дамисны. Все будут ждать, пока не выйдет Занати с белым, окровавленным платком в руке, чтобы разразиться криками радости и заздравными песнями: «Счастлив тот, чья невеста чиста!»
Поздним вечером поднялась Сабрин на крышу дома, села, вслушиваясь в тишину, чувствуя в душе грусть, и горечь, и нежность. Но не к Абуль Гиту, который сейчас далеко, в Джанаклисе. До него ей нет дела. К Сафвату, сыну хаджи аль-Миниси, к Сафвату! Тут она ударила себя по щекам.
— О господи, горе мне!
Издалека слышен голос отца. Мать в загоне кормит буйволицу. Бледные звезды в небе полны печали и сострадания. Что ей делать? Заплакать? Закричать, созывая всех жителей хутора? Пусть сбегутся друзья и враги, заплачут вместе с ней. Бить себя по щекам? Порвать одежду? Зарыться в землю? Броситься в канал? Встать утром на мосту и всем признаться в содеянном?
Когда Сафват вышел с сеновала, вокруг уже ложились легкие тени. Издалека доносилось пение сборщиков хлопка. Ленивый ветерок слабо обдувал его лицо. В Дамисне, на мельнице, работала паровая машина. Над нею к голубому небу поднималось облачко черного дыма и медленно таяло в вышине.
В то время хутор хаджи Хабатуллы аль-Миниси выглядел совсем иначе, чем сейчас. Дом хаджи оставался еще одноэтажным и небеленым. Смоковница у моста не была срублена. В ночной темноте она возвышалась, как часовой на посту, и Абд ас-Саттару казалось, что она караулит хутор вместе с ним. Навес для хлопка еще не надстроили и не расширили. И сам Абд ас-Саттар был полон сил и каждую ночь, когда все вокруг засыпало, ходил к Ситтухум. Сабрин из милой девочки еще не превратилась в цветущую девушку. И прохладные вечера, сменявшие жаркие дни, окутывая хутор прозрачным туманом, несли с собой не грусть, а отраду.
В тот вечер на хуторе царило оживление: все его жители собирались на помолвку Сабрин с Абуль Гитом. Абд ас-Саттар не стоял, как обычно, на берегу канала, возле моста, и в лавке Абуль Фатуха купил не пачку табаку, а три пачки сигарет «Бельмонт». Указывая на полку пожелтевшим от курения пальцем, он уточнил:
— Три больших пачки, Абуль Фатух.
Стоявшие у дверей лавки хуторяне нестройно загалдели:
— Поздравляем, начальник караула. Да пошлет тебе Аллах счастья.
— Спасибо. И вам того же желаю.
Забрав сигареты, пошел домой, провожаемый голосом радио:
«Принятие в прошлом году социалистических законов означает»…
Рано утром, до ухода мужчин, Ситтухум подмела комнаты (мести после их ухода — дурная примета), вымела улицу перед домом. Соседки здоровались с ней особенно приветливо, поздравляли. Она чувствовала странное волнение. Все знали, что Сабрин еще не выходит замуж за Абуль Гита — дело ограничится помолвкой, — а свадьбу Абд ас-Саттар собирается справить лишь после следующего урожая хлопка. О лучшем женихе, чем Абуль Гит, Сабрин нечего мечтать. Ведь он родственник хаджи Хабатуллы, хотя и дальний. Единственный порок Абуль Гита — вечный его надсадный кашель. Но Ситтухум не раз повторяла Сабрин, возясь возле печки или на крыше дома, что мужчина, какой он ни есть, все ж мужчина. А сваха на прошлой неделе сказала, что единственный порок мужчины — пустой карман. И все же в то утро в душе Ситтухум творилось что-то непонятное.
Закончив подметать, она принесла чистой воды, полила улицу перед домом. Постелила в горнице новую циновку. Положила выстиранные галабеи Абд ас-Саттара и Занати под тяжелую подушку — разгладить и стала посреди дома, раздумывая, что ей еще нужно сделать. И вдруг с удивлением услышала рыдания в соседней комнате — Сабрин плакала, как никогда не плакала раньше.
Вернулся с утренней молитвы Абд ас-Саттар, услышал плач дочери, улыбнулся про себя:
— Иди завтракать, дочка. Не надо плакать.
Линялым рукавом Сабрин вытерла слезы, вышла к отцу. Ситтухум было жаль ее и боязно чего-то. Страх давно преследовал ее, хотя никаких причин к тому вроде бы не было. Она подала мужу завтрак, увидела, что он курит.
— Что это ты, не евши?
Абд ас-Саттар вздохнул и затянулся с такой силой, что чуть разом не прикончил цигарку. Выпустил густое облако дыма, закрывшее все его лицо, промолвил:
— Так-то, Умм Сабрин, трудные времена настают. Садись, позавтракаем.
Впервые за долгие годы он пригласил ее позавтракать с ним. Обычно они собирались все вместе вокруг таблийи лишь по субботам в базарный день, когда на хуторе режут уток и кур и по всем улицам летают перья.
Но сегодня особый день. Помолвка Сабрин напомнила Абд ас-Саттару о времени, о возрасте. Глядишь, год-другой, и он станет дедом. От этой мысли тяжелели плечи, в душе рождалась горечь сожаления об ушедших годах.
Абд ас-Саттар уже давно заметил, что Абуль Гит ластится к нему, подолгу сидит возле него на берегу канала, приветливо улыбается, расспрашивает о здоровье, заводит разговоры о политике, о ценах на урожай, о расчетах с хаджи аль-Миниси. Он тогда еще заподозрил кое-что и почувствовал себя польщенным.
— Клянусь, Абд ас-Саттар, ты мне вместо отца родного.
— Все мы друг другу родные, Абуль Гит.
Они говорят обо всем на свете, лишь одну тему обходят молчанием. Абд ас-Саттар ждет, а Абуль Гит боится, немеет от страха. И тому и другому неловко, и каждому хочется, чтобы собеседник заговорил первым. Так и сидят часами на берегу канала. Абуль Гит кидает в воду камешки и следит за кругами, расходящимися во все стороны по воде.
Покончив с завтраком, Абд ас-Саттар поспешно поднимается с циновки — у него еще куча дел, и главное среди них — сходить к хаджи Хабатулле аль-Миниси, пригласить его на помолвку. Присутствие хаджи необходимо, иначе все будут думать: что-то тут не так, а добрая слава, как известно, человеку всего дороже.
Абд ас-Саттар заглядывает в дома хуторян, обходит поля, идет в Дамисну, приглашает всех.
— Просим пожаловать к нам сегодня выпить кофейку.
Он не называет точное время, и так все знают, что свадьбы и помолвки справляются после захода солнца. Слышит в ответ:
— Спасибо, Абу Сабрин, дай бог тебе счастья.
После ухода отца Сабрин растерянно бродила по дому, не находя себе места. В груди ее теснились чувства, которым она не знала названия, которых раньше никогда не испытывала. Она проснулась очень рано, еще до восхода солнца, когда первый петух прокричал во дворе дома хаджи Хабатуллы. Слышала голос имама, протяжно и громко возвещавшего правоверным, что молитва слаще сна. Прибрала волосы, накинула платье, поднялась на крышу дома. В небе еще виднелись бледные звезды. Сабрин удивилась: все вокруг было как всегда, как в любой другой день, словно ничего не должно было произойти. Серый предутренний свет разливался, тесня темную завесу ночи. Ночь медленно отступала, возвращая жизнь всему, что было скрыто во тьме: полям, домам, улицам, деревьям. Все просыпалось от долгого ночного сна. Солнце медленно вставало из-за высокой кромки берега. Подошел утренний автобус. Погудел. Снова тронулся в путь. В Дамисне, на мельнице, заработала паровая машина. Прикатил на ветхом велосипеде почтальон. Женщины с кувшинами потянулись к каналу. Все на хуторе хаджи Хабатуллы аль-Миниси было обычным, каким бывало каждый день на протяжении многих-многих лет.
Сабрин одна работала в поле. Участок Абуль Гита рядом с их участком. Темно-зеленый клевер уже поднялся высоко. Земля источает запах влаги и плодородия. Вдруг осел Сабрин взбрыкнул, заревел и поскакал прочь. Она кинулась за ним, но поняла, что не догонит. Остановилась, попросила:
— Помоги, отец Абуль Гит, осел убежал.
Абуль Гит, кашляя, побежал вдогонку за ослом. В то время он еще не думал о Сабрин как о девушке. Догнал, сел верхом и, тяжело дыша, поехал назад. Сабрин ожидала, стоя возле сакии. Черная прядь волос выбилась из-под покрывала.
— Устал, отец Абуль Гит?
Взглянув на нее, он впервые обнаружил, что она красива, что под стареньким платьем явственно обрисовывается крепкая молодая грудь, а прямо на него смотрят черные глаза с длиннющими ресницами, ему улыбаются пухлые яркие губы.
— Для тебя и усталость в отдых, Сабрин.
Впервые родилось в нем ощущение бессмысленности и бесполезности всей его прошлой жизни.
— Ты… тебе сколько лет?
Ее полные губы сложились в улыбку, открыв белые, красивые зубы. День посветлел в глазах Абуль Гита от этой улыбки.
— Откуда мне знать.
Абуль Гит потрепал осла по холке, взглянул на небо, увидел в чистой его синеве белое облачко, медленно плывущее к горизонту. Он думал, что бы еще сказать, искал слов и не находил ни одного. Словно свежее дуновение коснулось его усталого сердца, его израненной, кровоточащей души. Грудь его вздымалась и опускалась. Привязав осла, он сел рядом с Сабрин, в замешательстве стал ковырять землю пальцами.
— Ты знаешь, твой отец — лучший человек на хуторе.
— Спасибо на добром слове.
Снова оба замолчали. Сабрин улыбалась, а Абуль Гит вдруг почувствовал желание заплакать. Он провел языком по губам, открыл рот и снова закрыл, так ничего и не сказав. За несколько початков кукурузы, за пучок бамии или мулухии[33] он получал от женщин то, что ему требовалось, в зарослях кукурузы или пшеницы, в любом укромном месте. Но ни с одной из них он не разговаривал. Снимая платье, каждая испуганно шептала: «Смотри не проговорись никому, Абуль Гит». Остальное совершалось в молчании. Сейчас, сидя рядом с Сабрин, он испытывал незнакомые и непонятные чувства. Ему хотелось что-нибудь сказать ей, но слов не было, и он молчал, устремив взгляд в бескрайнее пространство полей.
В этом Абуль Гит был подобен всем мужчинам хутора. Они спорят друг с другом, переругиваются, рассказывают анекдоты, поют. Но стоит любому из них встретиться с женщиной, остаться с ней наедине, как он немеет, слова вылетают из памяти, в глотке пересыхает, а лоб покрывается испариной. Все оттого, что их бедный лексикон не может в полной мере выразить глубину и силу их чувств. Да и редко выражают они чувства — будь то любовь или ненависть — словами. Они разговаривают больше междометиями, обрывками фраз.
Абуль Гиту очень хотелось поделиться с Сабин тем, что творилось в его душе, но вместо этого он встал, отвязал буйволицу, взвалил на спину осла вязанку клевера и пошел вместе с девушкой по дороге на хутор.
А Сабрин, вернувшись домой, если и думала об Абуль Гите, то не более секунды. Ему уже за тридцать. Он для нее все равно что отец, и к тому же родственник хаджи аль-Миниси, хоть и обедневший. Поэтому думать тут было не о чем.
В утро помолвки Абуль Гит больше, чем Сабрин, сознавал необычность наступающего дня. Когда крышу их дома позолотили первые лучи солнца, мать разбудила Абуль Гита:
— Вставай, Абуль Гит, сынок.
Он протер глаза и, так как спал на животе, увидел перед собой желтую солому циновки. Перевернулся. Сразу же вспомнил: сегодня помолвка, а там и до свадьбы недалеко.
— Если б отец твой был жив, Абуль Гит.
В его памяти ясно сохранились черты отца, его высокая фигура, красивое лицо, белая широкая галабея, густые волосы на могучей груди, громкий смех. Как он любит своего пропавшего отца!
Он ничего не знает о его судьбе, — жив ли, умер ли, если жив, то где обретается? Зимними вечерами, после третьей заварки чая, мать часто рассказывает, что отец владел обширным наделом земли, которая позднее, с помощью купчей, в законности которой все сомневаются, стала собственностью хаджи Хабатуллы. Был у них хороший дом и надежды на будущее. На хуторе до сих пор вспоминают отца и говорят о нем с большим сожалением. И в доме многие вещи напоминают об отце — его одежда, черные очки, медная кровать, полосатый шелковый жилет. Эти вещи окружают Абуль Гита, живут вместе с ним. Мать рассказывает, что полюбила отца, Самиха аль-Миниси, когда он учился в Даманхуре. Мать не местная, не хуторская. Даже выражение грусти в ее глазах другое, не как у местных жителей.
Самих аль-Миниси любил бывать в Александрии и возвращался оттуда неохотно. Менял костюм на галабею и распевал целыми ночами. Просторы окружающих полей нагоняли на него тоску, особенно по вечерам, и он изливал ее в песнях. Потом началась война. На хутор приехали беженцы из Александрии. Опять эта Александрия! В Дамисне поселилась женщина, белая, красивая, вся увешенная золотом. Завлекла она Самиха своими чарами, околдовала. А однажды, в промежутке между горячими ласками, подсказала ему мысль построить кирпичный завод.
— Почему бы и нет, владычица души моей?!
Продал Самих аль-Миниси часть земли, построил на берегу Нила кирпичный завод, повесил над воротами плакат: «Отразим вероломную тройственную агрессию»[34]. И потерял на этом предприятии все, что в него вложил. А произошло это оттого, что сначала он потерял сердце. Земельный его надел все сокращался. А в один прекрасный день — война к тому времени уже окончилась — Самих аль-Миниси исчез вместе с белокожей красавицей. Весь остаток земли он продал — так, во всяком случае, утверждает хаджи Хабатулла, говоря, что может предъявить подтверждающие это документы. А Самих так с тех пор и не возвращался.
Жену свою, мать Абуль Гита, он никогда не любил, хотя и не обижал. Ни разу в жизни ей не улыбнулся — он просто ее не замечал. А она-то любила его всей душой, всеми порами тела. Прошло уже много лет с его исчезновения. Иногда люди говорили, что видели его на улице в Александрии, что фотография его была напечатана в газете, что голос его слышали по радио. Но сам он не появлялся. Оставил сына своего Абуль Гита в нужде и бедности и не вернулся.
Дядя Абуль Гита хаджи Хабатулла аль-Миниси сдал племяннику участок земли в аренду, как и всем прочим хуторянам.
В это утро Абуль Гит особенно остро ощущал свою обделенность, свою бедность. Все вещи в доме ветхие, старые. Примус, чайник, таз, таблийя — все наводит уныние закопченным, убогим видом.
— Вставай, сынок.
Самих аль-Миниси не вернулся и теперь уже никогда не вернется. Эх, если бы знать, где он!
Абуль Гит поднялся, думая о том, что сегодня необыкновенный день, что сейчас он пойдет к цирюльнику усте Абдо, пострижется, побреется, надушится одеколоном и заплатит за это целых четверть фунта. Первый и последний раз в жизни он заплатит деньгами за бритье. Ведь всегда он расплачивается с устой Абдо натурой.
Мать согрела воды. Абуль Гит становится в медный таз и поливается водой из кружки. Надевает чистое платье, только вчера принесенное от портного из Дамисны. День уже угасает, когда, чисто выбритый и нарядный, он выходит из дома и идет к дому Абд ас-Саттара. На душе у Абуль Гита радостно, легко, но где-то глубоко внутри затаилась горечь.
Однажды холодным зимним вечером Абуль Гит сидел напротив матери возле жаровни с углями, на которых кипел чайник. Снаружи было холодно и сыро, на улицах хутора стояли лужи. Башмаки Абуль Гита, снятые им у порога, все испачканы в глине.
Мать любила поговорить с ним в долгие зимние вечера, рассказывала обо всем и неизменно заключала свои рассказы вздохом сожаления о том, что ушло и никогда не возвратится.
Мать протянула Абуль Гиту стакан с чаем. Он смотрел на нее нерешительно.
— Послушай, мама…
Долго молчал, прежде чем кончить фразу:
— Что ты думаешь о Сабрин?
От неожиданности кровь прилила к щекам матери. На лице ее отразилось изумление.
— Почему Сабрин, Абуль Гит?
Опустив голову, он рисовал на земляном полу обломком спички продольные и поперечные линии.
— Почему, Абуль Гит, почему?
— Потому что…
Он закашлялся тяжело и надрывно. За стеной шумел, налетая порывами, зимний ветер. В соседнем загоне мычала корова. Мужской голос звал домой маленького сына.
— Ох, Абуль Гит, подумай хорошенько. Ведь твой отец из семьи аль-Миниси. Почему же Сабрин?
Абуль Гит ничего не отвечал, но видно было, что решение его твердо. Мать вздыхала: если бы у хаджи Хабатуллы была дочь. Абуль Гит вышел на улицу, быстро зашагал в темноту. Он завтра же пойдет к Абд ас-Саттару свататься. И будь что будет. Если войдешь ты в мой дом, Сабрин, одену тебя в шелковое желтое платье, поднимемся вместе на крышу. Я покажу тебе Утреннюю звезду. Снова на него напал жестокий кашель. Абуль Гит схватился руками за грудь, согнулся в три погибели.
Мало-помалу весь хутор стал замечать, как Абуль Гит обхаживает Абд ас-Саттара, сам заговаривает с Занати, как он появляется на берегу канала в то же время, когда Сабрин приходит туда за водой. Иногда она даже просит помочь ей поставить тяжелый кувшин на плечо. Тепло разливается по телу Абуль Гита при звуках этого мягкого голоса, радость просыпается в его угрюмой душе.
— Изволь, для тебя сделаю что угодно.
Абуль Гит помогает Абд ас-Саттару в поле, одалживает ему буйволицу, осла на дни пахоты, пособляет поливать участок. То видят, как он выходит из дома Абд ас-Саттара с тяжелым плугом в руках, то замечают, что он засиживается в этом доме до полуночи. Но при всем том он никогда не обращается к Сабрин, не заговаривает с ней.
В часы послеполуденного отдыха, растянувшись на земле, в тени домов, под деревьями, крестьяне играют в сигу[35], беседуют или спят, подложив под голову кирпич. Часто говорят они и об Абуль Гите. До хаджи Хабатуллы тоже дошли эти разговоры. Только сам Абуль Гит молчит, ни с кем не делится своей грустью, не признается, что за все это долгое время не посмел обмолвиться с Сабрин ни словом.
Сабрин сначала ни о чем и не догадывалась. Намерения Абуль Гита стали известны от его матери, всем и каждому повторявшей, что, дескать, Самих аль-Миниси, ежели бы вернулся, ни за что не дал бы согласия на этот брак. Он непременно отобрал бы у своего брата хаджи украденную им землю, и тогда все пошло бы по-другому. Однако на Абуль Гита разговоры матери не действовали. Вернется Самих аль-Миниси или нет, он не женится ни на ком, кроме Сабрин.
Однажды росистым утром Абуль Гит шагал за плугом, легко врезавшимся в мягкую черную землю. Сабрин шла следом за ним, бросая в борозду проросшие зерна кукурузы. Вдруг Абуль Гит, потянув за вожжи, остановил впряженных в плуг буйволицу и корову. Перекинул кнут через плечо и, утерев со лба пот, обернулся к Сабрин. Солнечный свет золотил ее длинные черные ресницы — Абуль Гит мог бы поклясться, что длиной они не менее трех феллахских дюймов.
— Сабрин…
Она не отвечала, устремив взгляд в черную влажную борозду.
— Ты, конечно, знаешь, что я…
Она все молчала, сама не зная, хочется ли ей, чтобы он докончил фразу.
— Ты знаешь, зачем я к вам хожу?
Она ответила скороговоркой:
— К другу твоему Занати.
— Нет, клянусь Аллахом и святым Ахмедом ар-Рифаи. Я хожу, потому что… ты знаешь…
Внезапно круто повернулся, промолвил:
— Эх, пошли дальше!
И зашагал по полю.
Как-то вечером — Абуль Гит помнит, что луна была на ущербе, — он стоял перед дверью дома Абд ас-Саттара. Собираясь с духом, чтобы войти, думал о том, что у него больная грудь — даже в больнице лечился, да не долечился. В зимние ночи, особенно под утро, бывают у него приступы. Тогда мать дает ему таблетки. Лишь с восходом солнца боль отпускает.
Вошел в дом, поздоровался, сел.
— Как поживаете?
— Спасибо. Выпей с нами чаю.
Абуль Гит наклонился к Абд ас-Саттару:
— Хочу с тобой поговорить.
— О чем, сынок?
Сабрин вышла из комнаты. Абуль Гит ласково — болезнь всегда делает человека более чутким и внимательным к другим — сказал:
— Садись ближе, Занати. Ты мне как брат.
Сели рядышком на циновку. Наступило долгое молчание. Глаза Абуль Гита с редкими ресницами смотрели сосредоточенно в одну точку. Наконец Абд ас-Саттар не выдержал:
— Так в чем дело, сынок?
— Дело в том… видишь ли, отец Абд ас-Саттар, Занати мне как брат, а Сабрин как сестра. А ты, клянусь Аллахом, мне вместо отца.
На лбу у него выступили капельки пота.
— Правда, сынок, ты нам свой.
Абуль Гит облизал губы, наклонил голову.
— Я хочу породниться с тобой.
Абд ас-Саттар, хоть и ожидал этого уже давно, не смог сдержать удивления:
— Что ты сказал?
— Я говорю… ты знаешь, мой отец Самих аль-Миниси пропал неизвестно куда. Он был большой человек, богатый, владел землей. Потом продал ее. А я, Абуль Гит аль-Миниси, люблю Сабрин и прошу ее руки. Может быть, отец мой вернется когда-нибудь, вынырнет из-под земли или спустится с неба. Грудь у меня больная. Болезнь изнурила меня. Я кашляю по ночам. Но я люблю землю, и луну, и запах полей, люблю слушать, как шелестят посевы под налетевшим ветром…
— Гм, а хаджи Хабатулла? Согласится ли он?
Абуль Гит не знает, что ответить. Радость, владеющая им, тает, растворяется в нахлынувшей внезапно тоске. Наступает молчание, густое, как утренний туман. Абуль Гит медленно произносит:
— Я свободный человек.
— Но ведь земля его.
— Это моя земля, земля моего отца.
Сказав, почувствовал, как сжимается горло. Вошла Ситтухум с чаем. Услышав их разговор, прикрыла рот рукой, собираясь выкрикнуть загруду[36]. Чувствовало мое сердце, доченька. Сердце меня никогда не обманывает. Но Абд ас-Саттар удержал ее строгим взглядом.
— Подумай хорошенько, Абуль Гит. Ведь Сабрин не одна на хуторе. Подумай.
В полдень, когда хаджи Хабатулла сидит обычно в тени перед домом, Абуль Гит отправился к нему.
— Салям алейком, отец хаджи.
Хаджи сидел на плетеном стуле. Абуль Гит присел возле него на землю. Некоторое время оба молчали. Хаджи постукивал по стулу пальцами, принюхивался к запаху земли и думал о том, что она пересохла — не полили вовремя. Абуль Гит откашлялся.
— Я хочу сказать, отец хаджи…
Хаджи недовольно поморщился — не иначе Абуль Гит явился с какой-нибудь просьбой. А может, дознался до чего-нибудь.
— Я говорю, я уже взрослый человек, отец хаджи. Желаю и Сафват-бею скорее вырасти…
Прищурив глаза, хаджи пристально глядел на Абуль Гита. Выкладывай скорее, что там у тебя за душой, сын вертопраха. Много твой отец покуролесил, бегал за каждой юбкой — все искал смысл жизни в утехах да наслаждениях, в страстной любви, чего только не выделывал. Вот и сгинул где-то. Интересно бы знать, до чего он доискался!
— Чего ты хочешь, Абуль Гит?
— Я… я…
Слова застревают в горле.
— Я хочу выполнить половину своего долга перед Аллахом.
Хаджи расхохотался так, что все тело его затряслось.
— Вот оно что. Поздравляю. А кто же невеста?
— Сабрин, дочь Абд ас-Саттара.
Хаджи изумленно поднял брови.
— Что? Сабрин? Да разве она тебе пара, сын аль-Миниси?
— Так мне, значит, суждено, отец хаджи. От судьбы не уйдешь.
— Так чего же тебе от меня надо?
Абуль Гит дрожащим голосом:
— Помоги мне, ведь я тебе племянник.
Абуль Гит не помнит точно, в каких словах отказал ему хаджи. От унижения и обиды кровь ударила в голову. Хотел было бросить хутор и уйти куда глаза глядят, но любовь к Сабрин, горячая и нежная, удержала на месте. Лишь оставаясь один и окидывая взглядом землю, которая, как говорят люди, принадлежала его отцу и сделалась собственностью хаджи, он сжимал кулаки и грозил ими неведомо кому.
У Сабрин ее мнения никто не спросил. Отец хмурился. Занати, самый близкий ей человек, молчал. Только мать, возясь у печки и утирая тыльной стороной ладони пот с разгоряченного лица, сказала как-то:
— Абуль Гит разговаривал с твоим отцом.
Сердце у Сабрин замерло.
— О чем, мама?
Мать месила тесто, досыпала в него муку.
— Хочет жениться на тебе.
На этот раз Сабрин поняла. Но не сказала ни слова.
Если бы она была дочерью зажиточного человека, землевладельца, то сразу после сговора ее закутали бы в покрывало и запретили бы выходить из дому. Но бедная семья не может позволить себе лишиться пары рабочих рук.
В субботу Абуль Гит привез с базара подарки: головной платок, покрывало, бутылочку одеколона, фрукты. Расстелив платок на полу, он обратился к ней:
— Посмотри, Сабрин.
Мать тут же подхватила:
— Гляди, дочка, что он тебе принес.
С бледной улыбкой Сабрин подошла ближе.
— Нравится, Сабрин?
Она тяжело дышала, едва удерживаясь от слез. Закрыла лицо руками и убежала из комнаты.
— Аллах послал ей тебя, Абуль Гит.
Вечером, когда солнце уже село, цирюльник уста Абдо привез из Дамисны маазуна[37], в очках и с большой книгой в руках. Слезая с прекрасного верхового осла, маазун поздоровался со всеми, и в ответ ему со всех сторон раздалось:
— Ва алейком ас-салям.
— Добро пожаловать.
— Рады видеть тебя на хуторе.
Кто-то подхватил повод, ввел осла в загон. Медленно, чинно выступая, маазун провозглашал:
— О господи, пошли нам удачу во всех делах, угодных тебе, о боже!
И эхом ему изо всех уст вырывалось:
— Аминь.
Мама, Занати, где вы? Ведь я не люблю его. Не мил он мне, клянусь милостью господина нашего Ахмеда ар-Рифаи. Почему вы меня не спросили? Разве вы не знаете, что мне еще и пятнадцати не исполнилось? Никогда еще сердце мое не испытало того сладкого чувства, о котором вы шепчетесь, сидя по вечерам под стенами домов. Когда я иду утром с подружками к каналу за водой и вдалеке показывается фигура Абуль Гита и слышится его кашель, девушки говорят: «Вон жених Сабрин. Он такой же старый, как ее отец».
Зачем это, Занати? Когда он приближается ко мне, разговаривает со мной, я совсем ничего не чувствую. Я не хочу замуж.
Маазун уселся в угол горницы. Абуль Гит разглядывает собравшихся: чистые галабеи, добродушные улыбки, грубые руки, потрескавшиеся ноги. У порога выстроились в несколько рядов башмаки без задников, сандалии, туфли на резиновом ходу. Все молчат, переглядываются. Известно, что самой свадьбы в этом году не будет, однако девушки в другой комнате поют свадебные песни, и обряд совершается как положено на свадьбе.
— Славьте Аллаха! — восклицает маазун.
— Нет бога, кроме Аллаха!
Гостей обносят напитками. Маазун надевает на нос очки и начинает нараспев читать Коран. Затем следует очередь сигарет. Гости закуривают. Девушки за стеной поют:
Окурки усеивают пол. Лишь возле маазуна на полу чистое место. Там постелена баранья шкура, на ней стоит кресло, приготовленное для хаджи Хабатуллы аль-Миниси. Но его все еще нет. Голоса поют:
Сабрин сидит в окружении подруг, растерянная, словно оглушенная. Подружки щиплют ее за ляжки, приговаривают: «Невесте синяки — подружкам женихи».
Считается, что эта присказка приносит счастье. Входит мать. Пытается выкрикнуть загруду, но возглас звучит невесело. У матери на глазах слезы. Она шепчет дочери:
— Уже написали брачный контракт, сердце мое.
И заливается слезами. Вслед за ней рыдает и Сабрин. Ей хочется сейчас одного — уйти ото всех, подняться на крышу и сидеть там всю ночь, глядя на звезды.
Абуль Гиту тоже вдруг становится нестерпимо грустно. Услышав песню «Наш жених красив и молод», он заходится надсадным нескончаемым кашлем.
Маазун торжественно возглашает:
— Поди, уста Абдо, спроси у невесты, кто ее поручитель.
Уста Абдо идет к девушкам. Там его встречают смешками, перешептываниями. Он пробирается к заплаканной, всхлипывающей Сабрин.
— Кто твой поручитель, невеста?
В этот момент из горницы доносятся голоса мужчин: «Подвиньте кресло!» Не иначе, как пришел хаджи Хабатулла. Уста Абдо мягкими пальцами треплет Сабрин по щеке:
— Отвечай же, кто твой поручитель.
— Отец, конечно.
Ситтухум вторит дочери:
— Кто же, кроме него? Он наш кормилец.
Глаза ее с нежностью глядят на Сабрин, окруженную девушками, губы непроизвольно шевелятся, слезы текут по щекам к подбородку, украшенному зеленой татуировкой.
— Пошли тебе Аллах счастья, доченька.
Уста Абдо возвращается в горницу. Девушки поют:
Приход хаджи снова пробудил в Абуль Гите острое чувство унижения, окончательно убил его радость.
— Поздравляю, Абд ас-Саттар.
— Да благословит тебя Аллах, отец хаджи.
— Поздравляю, Абуль Гит.
Абуль Гит бормочет в ответ что-то нечленораздельное.
— А где же невеста?
Абд ас-Саттар подходит к двери.
— Поди сюда, Сабрин.
С мокрыми красными щеками, со слипшимися от слез длинными черными ресницами Сабрин показывается на пороге, скидывает с ног красные шибшиб, обертывает руку краешком покрывала, целует волосатую лапу хаджи.
Маазун читает:
— Слава Аллаху, всевышнему, сделавшему дозволенным законное бракосочетание и недозволенным — прелюбодеяние. Да пребудет мир и молитва с пророком его, рассеявшим светом своим язычества черный дым. Воистину повелел Аллах жить в браке согласно и в бесценной книге своей заповедал ясно: о люди, да убойтесь господа своего, создавшего вас, мужчин и женщин, из ничего. И сказал пророк его, да пребудет с ним мир и молитва; плодитесь и размножайтесь, а в Судный день с потомством своим без страха ко мне являйтесь.
Рука Абуль Гита в руке Абд ас-Саттара. На руки наброшен белый платок. Женщины выкликают загруды. Занати стреляет из винтовки. Маазун возглашает:
— Отдаю тебе в жены мою дочь, коей я являюсь поручителем, согласно книге Аллаха и сунне[38] пророка его по обряду великого имама Абу Ханифа ан-Нуамани, за калым, договоренный между нами.
Абд ас-Саттар повторяет его слова.
Маазун обращается к Абуль Гиту:
— Беру ее от тебя в жены согласно книге Аллаха и сунне пророка его за калым, договоренный между нами.
Абуль Гит повторяет слова вслед за маазуном.
Девушки поют:
Гости поздравляют жениха и отца невесты. Абд ас-Саттар получает от Абуль Гита двадцать фунтов, тщательно сворачивает бумажку, передает ее Ситтухум. Та идет в комнату, где стоит сундук, и, оглянувшись по сторонам, сует деньги на самое дно, в кувшинчик с узким горлом. В сундуке много всяких старых вещей и реликвий: свидетельство о браке Ситтухум и Абд ас-Саттара, старый календарь, счет из лавки Абуль Фатуха, клубок ниток с воткнутой в него иголкой, немного черного перцу, куски сахара, пачки чаю, сахарная лошадка, много лет назад купленная Абд ас-Саттаром детям на праздник рождества пророка.
Через две недели они пойдут на базар в Никля аль-Инаб, купят Сабрин свадебное платье, рубаху, золотые серьги и разную утварь. А на остальные деньги отдадут набить ватой матрас и две подушки.
Абд ас-Саттар корявыми буквами подписывает брачный контракт.
Поздно ночью — помолвка еще продолжалась — Абуль Гит один вышел в поле. Он и сам не знал, что его туда потянуло. В полях было пусто. Только луна висела над хутором, словно забытый кем-то светильник. Абуль Гит думал о том, что у него нет отца, что кашель разрывает ему грудь (врач в больнице сказал, что у него астма), что он не знает в жизни радости. Из дома Абд ас-Саттара долетали голоса поющих. Это пение нагоняло тоску, оно исходило, казалось, из бездонных глубин времени. Вот они поют, устраивают свадьбы, веселятся, рассказывают анекдоты. Но каждый из них посреди смеха и веселья хоть на мгновенье замолкнет, будто споткнется обо что-то, и скажет про себя: «Господи помилуй», так как знает, что много смеяться — не к добру.
Ночь одела хутор тьмой. Вода в канале спокойная, сонная, черная, как чернила, как безысходная скорбь. Среди простора полей и неба, при свете звезд и луны, при звуках отдаленного пения Абуль Гит чувствует себя совсем, совсем одиноким.
Объединенная Арабская Республика
Министерство здравоохранения
Разрешение на погребение
Санитарный участок: Дамисна, округ Этай аль-Баруд, провинция Бухейра.
Имя умершего: Сабрин Абд ас-Саттар.
Возраст: 20 лет.
Место погребения: Дамисна.
Дата: 13. 4. 1967. Санитарный врач
Каждое утро начинается для Абд ас-Саттара с голосов пробуждающегося дня. Как только после долгой мучительной ночи забрезжит серебристый рассвет, до его слуха доносятся крики петухов, блеяние овец, скрип отворяемых дверей, плеск воды в молельне и возгласы совершающих омовение: «Нет бога, кроме Аллаха». Абд ас-Саттар направляется к ближайшей сакии, снимает с плеча винтовку, кладет ее на траву, умывается холодной водой и чувствует себя будто заново родившимся. Он расстается с ночными заботами и тревогами, возвращается к заботам и надеждам дня.
Занати в это утро проснулся с новым для него холодным, тяжелым, как камень, чувством. Он пришел к решению. И должен сегодня же его осуществить. Он ничего никому не скажет, ни отцу, ни матери, все сделает сам, один.
Вернувшись домой из молельни, он увидел, что отец сидит на циновке в ожидании завтрака.
— Доброе утро, отец.
— Доброе утро. Полей сегодня землю хорошенько, Занати.
Да, отец, земля наша жаждет влаги. Но источник, питающий ее, иссяк. Доколе же терпеть, отец! Все воды мира не напоят нашу землю. Телушка-то оказалась стельной. Когда и как, не знаю — я не водил ее к быку. Всходы в полях желтеют и сохнут. Принюхайся — земля пахнет гнилью, она не сулит урожая.
Занати вывел из загона скотину. Сам сел на осла, буйволицу и корову повел в поводу. Ехал медленно, отвечая на приветствия встречных. По дороге заметил, что оросительный канал полон воды, значит, поливать можно вволю. Но и это его не обрадовало. Поля встретили Занати яркой зеленью посевов и чернотой свеже-вспаханной земли, однако яркие радостные краски не веселили его сердце, он даже не замечал их. Перед глазами стояла Сабрин. Занати виделось, как она бесцельно бродит по дому, обессиленная, с отсутствующим взглядом, и душа его никла под холодной тяжестью. Он поднял глаза к небу — в чистой прозрачной голубизне лениво плыли легкие облачка. Ничего не поделаешь, отец. Телушка-то наша оказалась стельной.
Занати подъехал к своему участку. Справа от него поле Абуль Гита. Как это он забыл о нем сегодня! Абуль Гит все еще в Джанаклисе. Занати возделывает его поле, пашет и сеет. Каждый раз, когда сюда приходит Сабрин, он удивляется ее равнодушию к земле Абуль Гита. А казалось бы, этот кусок земли должен означать для нее очень многое — Абуль Гит, замужество, супружеский дом, свадьба, отложенная на неопределенный срок. Однако Сабрин проходила мимо поля безучастно и равнодушно.
Занати разделся, остался в рубахе и шароварах. Он широк в плечах. У него густые черные усы, которыми он дорожит больше всего на свете. На правой руке татуировка: Занати Абд ас-Саттар — Дамисна — Бухейра. Сегодня в глазах у него особый блеск, мрачная решимость. Привязал буйволицу к сакии: целый день она будет крутить колесо, взмахнул мотыгой, открывая воде путь в канаву, ведущую к полю. А сам неотрывно думал о Сабрин.
— В чем я виновата, мама? Клянусь Аллахом, нет на мне вины.
Вспомнил слова матери:
— Это судьба, Занати. Так ей, значит, написано на роду.
Занати глядит на темный, мутный ручеек, бегущий по канаве, слушает скрип сакии.
— Доброе утро, Занати.
Занати вздрогнул от неожиданности. Ему показалось, что подошедший человек подслушал его мысли.
— Что с тобой, парень? Почему не отвечаешь?
— Доброе утро, Абу Фатхи.
Абд ас-Саттар вышел из дому вскоре после Занати. Отправился в контору сдать винтовку, а потом на берег, где в это время собиралось обычно много народу. Здесь стояли те, кому не надо было с утра идти в поле либо потому, что поля у них не было, либо потому, что вместо них работали взрослые сыновья. Все ожидали выхода хаджи Хабатуллы. У каждого было к нему дело. Хаджи выходил из дому ровно в восемь с четвертью. Говорили, что по нему можно проверять часы. Только часов ни у кого не было. Обладателей часов на хуторе всего пятеро: имам, лавочник Абуль Фатух, цирюльник си Абдо, тракторист и конторщик. Да еще, само собой, Сафват аль-Миниси. На хуторе клялись страшными клятвами, что часы у него из чистого золота и стоят ни много ни мало целых сто двадцать фунтов.
Хаджи Хабатулла завтракает в доме, но чай выходит пить непременно на берег. Ему выносят плетеное кресло, он усаживается, здоровается со всеми, а через несколько минут из дома появляется девочка с медным подносом, на котором стоят белый чайник и чашки.
Здороваясь с Абд ас-Саттаром, хаджи спросил его:
— Как дочь?
— Плохо.
— Смотри, чтобы никто не узнал.
У Абд ас-Саттара закололо в боку. У него уже давно болел бок. Время от времени Ситтухум приходилось делать ему припарки. Слова хаджи Хабатуллы напомнили Абд ас-Саттару, что пятьдесят фунтов так и лежат нетронутые в сундуке у Ситтухум. Несмотря на крайнюю нужду в деньгах, они не расходовали их то ли от страха, то ли от стыда.
Сабрин проснулась рано, как стала просыпаться всегда после возвращения из Этай аль-Баруда. Каждое утро она поднимается на крышу и сидит там неподвижно, глядя в небо, пока не уходит в поле Занати. Провожая брата взглядом, Сабрин испытывает к нему нежность, ей хочется поговорить с ним. Затем выходит отец — в контору, сдать винтовку. После возвращения из Этай аль-Баруда Сабрин никогда не сидела с Занати и отцом, не беседовала с ними, не смотрела им в глаза. Большую часть времени она проводила на крыше. Иногда ощупывала свой живот, он снова был приятно пустой. Вспоминала поездку, операцию, доктора.
Единственное, что сознавала и в чем была уверена Сабрин и до, и после поездки, и в тот момент, когда она забыла все на свете в объятиях Сафвата, и потом, когда мучалась раскаянием и страхом, когда рассказывала о случившемся матери, когда туго перевязывала живот тяжелым поясом Занати, по дороге в Этай аль-Баруд, в автобусе, у доктора — всегда и всюду она сознавала и была уверена в том, что она ни в чем не виновата, на ней нет греха. Ведь она не сама отдалась Сафвату, она боролась, сопротивлялась. Уступила не она, а нечто внутри нее. Это нечто, которому она не знает названия, помутило ее разум, заставило забыться в тот сладкий миг.
— Так мне суждено, мама. Чем я виновата?
Она трепетала от нежности, вспоминая о Сафвате, о его мягких руках, гладкой коже, шелковистых волосах. Она не чувствовала себя виноватой. Нет, она чувствовала себя несчастной, обиженной судьбой, беспомощной, старой. Ей всего двадцать лет, но здесь на хуторе все двадцатилетние давно замужем, имеют детей, а некоторые уже успели и развестись.
В это утро, после ухода мужчин, Ситтухум позвала Сабрин:
— Слезай дочка.
Сабрин спустилась вниз.
— Что ты себя все мучаешь?
День уже наступил, и до слуха Сабрин донеслось с полей пение девушек. Оно напомнило ей, как еще совсем недавно она вот так же пела, работая в поле:
— Хватит терзать себя, дочка. Что теперь поделаешь! Хорошо, хоть Абуль Гита здесь нет.
Сабрин не отвечала. Она многому научилась за последнее время. В том числе научилась, прежде чем вымолвить слово, семь раз повернуть во рту сухой, горький язык. Она помогала матери по дому, мела комнаты, собирала помет, поливала земляные полы чистой водой. Не раз бывало, что у нее кружилась голова и темнело в глазах, а по телу начинали бегать мурашки. Но она молчала. Лишь вчера осмелилась пожаловаться:
— Плохо мне, мама, поясницу ломит.
Вздохнула, утерла слезы.
А вечером, сидя наверху, услышала из глубины дома голос Занати, звучавший резко и решительно:
— Завтра я принесу Сабрин лекарство.
После этих слов наступило тревожное молчание. В первый момент Сабрин испугалась — она хорошо знала брата. Но потом почувствовала глубокую любовь к нему. Хотела спуститься вниз, но услышала, как Занати вышел из дома, а отец с покорной безнадежностью в голосе произнес:
— Нет бога, кроме Аллаха!
О господи, где взять силы вытерпеть все это.
Дней пятнадцать назад, рано утром — живот у Сабрин к тому времени заметно уже округлился — Абд ас-Саттар сказал дочери:
— Одевайся, пойдем со мной.
Занати, жевавший кусок лепешки, перестал двигать челюстями и подозрительно спросил:
— Куда это вы?
Вмешалась мать:
— Съездят в Этай аль-Баруд за покупками.
Занати снова принялся жевать. Поверил. Но через некоторое время его подозрения вновь пробудились. Он решился после ухода отца выпытать у матери всю правду. И зачем только сестра пошла работать в дом хаджи. Ведь он предупреждал их, а они лишь посмеялись тогда. Отец вышел, за ним Сабрин. Занати заметил, как медленно, тяжело ступает сестра, как неуклюже она двигается. Но он еще не верил. Подошел к матери, ухватил ее за рукав.
— Что случилось?
Голосом, полным тоски, Ситтухум ответила:
— Ничего не случилось. Все в порядке.
Сын изо всей силы потряс ее за плечи.
— Я должен знать. Говори, а то побегу следом за ними.
Мать заплакала навзрыд.
— Говори же, — настаивал сын.
— Что говорить-то, сынок?
— Я должен знать.
Ситтухум сдалась. Села рядом с Занати. Тут только разглядел он, как она постарела: морщины избороздили все лицо. С трудом подбирая слова, начала:
— Что тебе сказать, сынок? Господь повелел нам хранить тайну…
Отстранившись от матери, Занати встал посреди комнаты. Взгляд его упал на Адхама. Вот настоящий мужчина. Как он спросил: «А что вы сделали, когда был убит мой дядя?»
— Кто?
Ситтухум не сразу поняла вопрос.
— Я говорю, кто это сделал?
— Сафват-эфенди.
Сын старого хаджи. Вот оно что!
— Когда это произошло?
— Семь месяцев назад.
— Как? Он напал на нее?
Занати чуть не задушил Ситтухум, добиваясь от нее ответа. Она, закатив глаза, упала на пол. Но он не пожалел мать — пнул ее ногой, перешагнул и выскочил из дома. В голове у него вертелось: сейчас они идут в Этай аль-Баруд. Не иначе как отец повел ее, чтобы убить и смыть позор кровью. Но даже если он ее убьет, позора не избежать. Все узнают об убийстве: и на хуторе, и в соседних деревнях. Лучше самому умереть, чем пережить такое. Он подожжет дом хаджи. Убьет Сафвата. Разрушит плотину и затопит всю округу. Прикончит старого хаджи. А потом как мужчина и герой отдаст себя в руки полиции.
Абд ас-Саттар шагал по дороге вдоль канала. За ним — Сабрин в широком черном платье, укутанная в шелковое покрывало. Недалеко от моста им встретился Абуль Фатух, шедший открывать свою лавку.
— Как поживаешь, Абд ас-Саттар?
— Все в порядке, благодарение Аллаху.
В душе Абд ас-Саттар горько посмеялся над собой. Если бы он сказал правду, открыл Абуль Фатуху свое сердце, поведал о своем горе, страхе, любви к Сабрин, признался бы, зачем едет в Этай аль-Баруд! Но нет, даже в тяжелые минуты люди говорят слова, привычные, как молитва, как радиопередачи. Как поживаете? Спасибо, слава богу. Как здоровье? Хорошо. На самом же деле Абд ас-Саттару хотелось заплакать горькими слезами, пусть даже на груди Абуль Фатуха.
Подошел автобус. Поднимаясь в него, Абд ас-Саттар больше всего боялся, что их увидит кто-нибудь из жителей хутора. Упаси господи!
Абд ас-Саттар сам лишь позавчера узнал все от Ситтухум. В первый момент он оцепенел, не поверил своим ушам, не понял смысла сказанного.
— Ты что говоришь, старуха?
— То, что есть.
— Как это случилось?
Грустно глядя на мужа, Ситтухум проговорила:
— Не все ли равно как. Главное сейчас — уберечься от позора.
Дайте ее сюда. Я хочу взглянуть ей в глаза. Хочу видеть, как хамелеон меняет свой цвет. Как марается грязью все самое святое. Дайте ее сюда. Я хочу найти в ее глазах прежнюю чистоту, нежную грусть, спящую в тени длинных ресниц.
— Где она?
— Ты что хочешь делать? Убить ее? Избави боже!
Абд ас-Саттар сел, понурив голову. Соломинкой, выдернутой из циновки, стал чертить на полу круги и полосы. Ситтухум сказала:
— Смотри, чтобы Занати не узнал. Он парень шальной, может что угодно натворить.
Увидев в тот день Сабрин, Абд ас-Саттар почувствовал смятение. Он понял, что Сабрин — неотделимая часть его самого, и что бы ни сделала, она все равно ему дороже всех. Направляясь вечером в контору за винтовкой, он повторял про себя: «Так, значит, ей суждено. Что же она могла поделать!»
Бродя ночью вокруг хутора, он удивлялся собственному отношению к происшедшему. Ему бы следовало убить Сабрин и смыть позор кровью, а он любит ее больше всех на свете.
На следующий день, под вечер, Абд ас-Саттар робко направился к дому хаджи. Он колебался, не знал, с чего начать разговор, какими словами сообщить хаджи о случившемся. Хаджи аль-Миниси сидел в плетеном кресле возле дома.
— Салям алейком, отец хаджи.
Хаджи ответил. Наступило тягостное молчание. Абд ас-Саттар переминался с ноги на ногу, ожидая, когда разойдутся окружавшие хаджи хуторяне. Еще утром у него было намерение убить Сафвата. Но, посоветовавшись с Ситтухум, он решил поставить в известность обо всем хаджи Хабатуллу. С той минуты чувство стыда и униженности не покидало его.
— Я хочу, отец хаджи, поговорить с тобой.
Хаджи удивленно вскинул брови.
— Я тоже, хотел с тобой поговорить, да все забывал.
Разве о таких делах забывают, хозяин! Абд ас-Саттар недоумевал. Неужели хаджи знает? Хаджи Хабатулла поднялся, отвел караульщика в сторону, за навес для хлопка. Абд ас-Саттар мучался, не зная, что сказать, облизывал пересохшие губы. Хаджи жестом остановил его:
— Не говори ничего. Я все знаю и понимаю твои чувства. Чего ты хочешь?
— Я ничего не хочу, отец хаджи. Моя дочь — твоя дочь. Поступай как знаешь.
Махнув огромной ладонью, хаджи сказал:
— Ладно, я поговорю с доктором в Этай аль-Баруде. Не беспокойся, все будет в порядке.
Душа и сердце Абд ас-Саттара противятся этим словам, говорят: нет. Хаджи положил руку на плечо караульщика.
— Я тебя не обижу. Дам сколько нужно. Понимаешь? Я поговорю с доктором и тогда скажу тебе, куда идти.
Ослабевшим голосом Абд ас-Саттар ответил:
— Только не в субботу, не в базарный день.
Хаджи немного подумал, посчитал дни на пальцах.
— Четверг подходит?
И не дожидаясь ответа:
— Значит, решено, в четверг. И обождешь меня у маркяза[39]. Ну, прощай пока.
Сидя в автобусе рядом с Сабрин, Абд ас-Саттар поглядывал на нее краешком глаза. Она плакала.
— Ты что, дочка, не плачь.
Она пыталась что-то сказать, но только всхлипывала и судорожно прижимала к груди руки.
В Этай аль-Баруде все совершилось очень быстро. Из операционной, пахнувшей хлороформом, вышел врач. Хаджи Хабатулла велел Абд ас-Саттару дождаться, когда Сабрин придет в себя, и возвращаться одним на хутор. Сам сел в такси и, прежде чем захлопнуть дверцу, подозвал караульщика:
— Поди сюда.
Абд ас-Саттар до самой смерти своей не забудет этой минуты. Он подошел к такси, и хаджи протянул ему пачку денег.
— Вот возьми.
Деньги пахли, как новое праздничное платье. Он не сразу сообразил, что держит в руках деньги. И не почувствовал никакой радости. Мелькнула мысль, что он продал Сабрин, продал душу — и вот цена. Лучше бы Сабрин умерла. Лучше бы ему самому провалиться сквозь землю. Он до мельчайших подробностей запомнил это мгновение: продавец газет выкрикивал где-то рядом: «Аль-Ахрам», «Аль-Ахбар», «Аль-Гумхурия»![40] Торговец фруктами зазывал покупателей. Полицейский провел по направлению к железнодорожной станции группу молодых парней. Такси тронулось. А Абд ас-Саттар стоял, сжимая в кулаке деньги — цену собственной души.
Вернулся к Сабрин, сел рядом с кроватью. Когда она очнулась, вывел ее на улицу. Она еще плохо осознавала, что произошло. И до конца своих дней не забудет Абд ас-Саттар сочувственных взглядов доктора и санитара, провожавших их до дверей, неловко пытавшихся говорить что-то утешительное.
— Выздоравливай, Сабрин.
Абд ас-Саттару чудился в этих словах отголосок разговоров, возникающих обычно на хуторе, если какую-то женщину застанут с парнем в кукурузе. В этих словах был позор и стыд.
Возле дома их встретил Занати. Увидев Сабрин, растерялся — не ожидал, что она вернется. Позже Занати подглядел, как мать прятала в сундук пачку денег — он учуял их запах издалека. Понял, что от него что-то скрывают. Спросил мать:
— Зачем они ездили?
— Да так…
— Она вернулась… Я думал…
— Что ты думал?
— Что он убьет ее.
— Упаси тебя господи думать о таких вещах.
Громко, чтобы услышала Сабрин, Занати сказал:
— Так нужно. Сабрин должна умереть.
Каждое утро Ситтухум открывает сундук, разглядывает зеленые бумажки, пересчитывает их. Абд ас-Саттар привез из Этай аль-Баруда пятьдесят фунтов. Такой суммы они никогда в жизни не держали в руках. Абд ас-Саттару и Ситтухум горько оттого, что, получив эти деньги, они потеряли обоих своих детей разом. Занати не спит по ночам, сидит и упорно думает о чем-то до рассвета. Утром уходит в поле на целый день. Вечером не садится с ними ужинать. А Сабрин плачет беспрерывно, не показывается на глаза ни отцу, ни брату. Терзается своим горем, сидя в одиночестве наверху.
Тогда, после встречи с Сафватом аль-Миниси на сеновале, Сабрин поначалу ничего не замечала. Потом стал расти живот. Она принимала меры, известные ей из разговоров женщин, но все было напрасно. Лицо ее побледнело, осунулось, губы распухли, нос заострился. Наконец мать заподозрила неладное. Однажды утром, когда они остались дома вдвоем, спросила:
— Что с тобой, дочка?
— Ничего. Что со мной может быть?
Но Ситтухум не отстала. Она преследовала дочь испытующими взглядами, донимала расспросами и в конце концов Сабрин, не выдержав, призналась во всем. Выслушав ее рассказ, Ситтухум ударила себя кулаком в грудь, закричала:
— О горе! А твой отец, брат? А Абуль Гит как же?
Закатила дочери оплеуху, схватила за волосы, не переставая кричать:
— Что делать-то будешь? Ведь Занати тебя убьет.
Однако на следующее утро она разбудила ее ласково и говорила с ней так мягко, что Сабрин показалось, будто мать забыла вчерашнее или придумала какой-то выход. Но дни шли, а выхода не было.
Прокладывая ударами мотыги дорогу воде, Занати снова и снова обдумывал услышанное вчера от матери. Она рассказала ему, зачем Абд ас-Саттар возил Сабрин в Этай аль-Баруд, как получил пятьдесят фунтов. Занати пришел в ярость, разбушевался, выкрикивал угрозы. Мать успокаивала его:
— Тише, сынок. Ведь это твоя сестра.
Прокляв все на свете, Занати решил убить Сабрин своими руками. Так не может продолжаться. Когда Абуль Гит вернется из Джанаклиса и ему, Занати, придется в ночь свадьбы стоять перед дверью, чтобы вынести и показать гостям белый окровавленный платок, позор откроется. Разговоров хватит на долгие годы. Занати размышлял дни и ночи, не знал, как ему поступить. Он представлял, какой позор ляжет на него, единственного брата. Он не уберег Сабрин от Сафвата, он потерял свою честь.
Зачем ты сделала это, Сабрин? Почему именно Сафват аль-Миниси? Почему? Почему не подумала обо мне, брате, об отце, о матери? В вечерние часы перед лавкой Абуль Фатуха, на скамьях перед домами люди беседуют, судачат обо всех, перемывают косточки. Почему ты не подумала об этом? Зачем поступила так, Сабрин?
Стоя возле сакии, Занати понимает, что, если сегодня же не осуществит задуманного, вся жизнь его потеряет смысл, и лучше тогда ему утопиться, покончить с собой. Прости, отец. Я знаю, как ты ее любишь. Я тоже ее люблю. Но делать нечего, другого выхода нет. Мать сказала, что на пятьдесят фунтов они купят участок земли в Дамисне и переберутся с хутора туда. Там будет легче забыть о случившемся.
В полдень, когда Занати не увидел собственной тени, он вскинул на плечо мотыгу, крикнул соседу:
— Абу Фатхи, пригляди за скотиной. Я схожу на хутор и вернусь.
Надел башмаки, нахлобучил на голову такию и пошел. Им овладело странное спокойствие. Он больше не размышлял. Подойдя к конторе, остановился в дверях, поздоровался. Конторщик, по своему обыкновению, не ответил — он никому не отвечает. Занати приблизился к столу.
— Господин конторщик, мне нужно немного токсафену или мышьяку.
Конторщик поднял голову.
— Чего?
— Немного токсафену или мышьяку.
— Зачем тебе?
— Отравиться хочу.
Конторщик засмеялся, а Занати пояснил:
— Крысы в доме завелись.
— Зайди вечером.
— Вечером занят я. Ради бога, дай сейчас.
Брюзжа и ворча, конторщик поднялся со стула. (Небывалый случай, чтобы он что-то кому-то сделал по первой просьбе.) Открыл чулан.
— Значит, токсафену тебе? Только не забудь принести мне пучок мулухии.
— Все поле для тебя оборву.
Конторщик достал маленький цветной пузырек. На дне его было немного жидкости.
— Добавь еще чуть-чуть.
— Этого не то что на крыс, на весь хутор хватит.
Занати взял пузырек, благодарственно приложил руку ко лбу.
— Спасибо, господин конторщик.
Долог путь до поля. Все вокруг — и простор земли, и синева небес — говорит ему: не надо, Занати, не надо, откажись от своего намерения. Чем ближе подходит он к участку, тем громче звучит внутри голос, тем сильнее чувствует Занати, что источник, питающий его душу жизненными соками, мелеет, иссякает. Жизнь теряет свои краски, вкус, самый смысл. Остается лишь бесконечная и бездонная тоска.
Поставив пузырек между корнями тутового дерева, Занати вновь принимается за поливку. Он напряженно думает. Думать — это значит пытаться установить в своем мозгу связи между явлениями действительности. Жителям хутора аль-Миниси это плохо удается. Им трудно увязывать одни явления с другими, причины со следствиями, видимое со скрытым. Мысли и образы, рождающиеся в их умах, обрывочны, поверхностны, неопределенны. Поэтому часто первая мысль, приходящая в голову, принимается ими за последнее и окончательное решение.
Возвращаясь вечером на хутор, Занати знал лишь одно — он должен исполнить задуманное, как бы ни грызла его сердце тоска. Привязав животных, он вошел в дом, ощупал в кармане пузырек и громко позвал:
— Мама, где Сабрин? Я принес ей лекарство.
Произнося эти слова, он ощущал, что во рту, на зубах и под языком от них остается горечь, словно он жевал квасцы. Вместе с тем он чувствовал себя мужчиной и героем, как Адхам.
— Ты где, Сабрин?
Вошел в комнату, где лежала сестра, присел рядом. Неужели это она, Сабрин? Он вглядывался в ее лицо, ища следов прежней красоты. Растрепанные волосы, блуждающий взгляд, распухшие губы, бледная желтизна — вид жалкий и несчастный. Занати растерялся, увидев сестру такой.
— Как ты себя чувствуешь, Сабрин?
Она не ответила, но в глазах ее он прочел безмолвный стон, немую мольбу.
— Что у тебя, сестренка?
Слабым, едва слышным голосом она прошептала:
— Лихорадка у меня. Во рту все пересохло. Заболела я, Занати.
На один момент Занати захотелось встать, убежать из дома от этих ввалившихся глаз, умоляющего взгляда, от этих жалких слов.
— Ты принес мне лекарство, брат?
Ночь уже совсем близка. Вот-вот она надвинется на хутор со всем своим мраком. Занати полон отчаяния.
— Принес, вот оно.
После поездки в Этай аль-Баруд прошло две недели. Но лишь позавчера Сабрин занемогла. Никто не мог понять, что с ней. Не помогали никакие известные средства, в том числе и две таблетки хинина, купленные в лавке Абуль Фатуха. За два дня Сабрин высохла и пожелтела.
— Вскипяти немного воды, мама.
Ситтухум зажгла примус, поставила на него чайник. Сабрин забылась тревожным сном. Занати из соседней комнаты слышит, как время от времени она стонет или бормочет бессвязные слова. Занати — взрослый мужчина. Много раз он имел дело с женщинами где-нибудь в поле, в зарослях кукурузы или пшеницы. Но когда такое случается с Сабрин, его сестрой, — это совсем другое.
Мать подает чашку кипятку. Занати осторожно открывает бутылочку, вливает из нее в чашку несколько капель, взбалтывает. Садится рядом с Сабрин, берет ее за руку.
— Выпей, сестра. Это доктор тебе прописал.
— Правда?
Она берет чашку, подносит к губам, нюхает, зажмуривается, пьет.
Когда убили Адхама, его тело положили в поле, на обочине дороги, накрыли грязным листом бумаги, придавили сверху камнем, чтобы ветер не унес ее. Сказали: нет ни силы, ни мощи, кроме как от Аллаха.
В то утро, когда жители деревни ад-Дахрийя нашли хаджи Мансура Абуль Лейла убитым, свет помутился в их глазах, все перевернулось вверх дном, нарушились привычные связи. Они похоронили его. Но до сих пор он все еще остается неотмщенным.
Занати сознает, что после этого он уже никогда не увидит Сабрин, не услышит ее голоса, смеха. Никогда не подаст она ему ужин, не принесет в поле обед. Не пойдет на базар в субботний день. Он отвернулся, чтобы не видеть, как она пьет. Темнота наползает, заполняет углы комнаты.
— Какое оно горькое, Занати.
Сабрин пила и думала о далеких полях, о песнях, которые когда-то пела, о кашле Абуль Гита, надрывающем ему грудь, о субботнем базаре, об утреннем автобусе. Ей было жаль всего этого. Выпила, отдала чашку Занати, вытерла губы.
— Слава Аллаху.
— Да пошлет тебе Аллах здоровья, сестра.
Сабрин легла. Занати укрыл ее одеялом и вышел.
Он не мог оставаться в доме. Ночной мрак показался ему чернее и гуще обычного. Прошел мимо лавки Абуль Фатуха, заметил на берегу фигуру отца. Вышел в поле. Остановился, прислушался к голосам ночи: треску цикад, кваканью лягушек, поскрипыванию сакий. Вдруг тишину разорвал громкий крик:
— О господи, помогите, спасите!
Сабрин умерла. Занати обернулся в сторону хутора. По лицу его стекали капли холодного пота. Услышал топот бегущих ног. Мелькнуло желание убежать, скрыться, но он превозмог себя и зашагал обратно на хутор. Дверь их дома была открыта настежь. Люди входили и выходили. Раздавались скорбные возгласы. Занати сел на корточки возле стены, обхватил голову руками. Из дома доносятся звуки шагов. Прерывающийся рыданиями голос матери рассказывает о последних минутах Сабрин. Другие голоса произносят ей в ответ слова утешения и упования.
Все смешалось в душе Занати: ночь, мрак, голоса, плач. Он не знает, что происходит вокруг. А Сабрин лежит в горнице наверху — холодная, желтая, с сомкнутыми ресницами. Мрачная темная ночь. Еле светят печальные звезды, зашла за облако ущербная луна. Занати сидит на корточках возле стены дома. Все мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся.
Странный покой царит на хуторе аль-Миниси. Покой, напоминающий затишье последних дней лета, уже отмеченных признаками близящейся осени. Покой этот сродни оцепенению, которое словно проникает в дома через отверстия в крышах, через полуотворенные двери, заполняет собой все углы. Грустно на хуторе даже до наступления вечерних сумерек.
Люди здесь терпеливы тем терпением, которое мало чем отличается от покорности. Покорности другим людям, обстоятельствам, силе вещей. Это терпение — своего рода лень, послушное ожидание чего-то, а чего — они и сами толком не знают.
И когда неожиданно случается событие, требующее от человека решительных действий, и не привыкший к размышлениям крестьянин пытается осмыслить случившееся, он спешит привести в исполнение первую мысль, пришедшую ему в голову, не будучи в состоянии оценить ни размеров, ни последствий своего шага.
Сейчас, после всего, что произошло, жизнь на хуторе идет своим чередом, размеренная и однообразная. Люди смеются и плачут, зевают, сидя на берегу канала. Кажется, ничто не может нарушить монотонность их жизни, встряхнуть души людей, пробудить в них новые чувства. Все также открыта дверь лавки Абуль Фатуха.
— На полпиастра патоки. Пачку чая. Четверть кило сахару. Припиши к счету.
Переходят из рук в руки деньги, блестящие монетки и замасленные бумажки с рваными краями. В отличие от жизни деньги здесь текут быстро.
Шейх Абдель Фаттах читает молитвы, говорит о воздаяниях за добрые дела и каре за прегрешения.
— О боже, прости нам грехи наши, не введи нас во искушение, дай нам почить вместе с праведниками.
Хаджи Хабатулла аль-Миниси выходит каждое утро, пьет чай на берегу. Но Абд ас-Саттара обычно нет среди его окружения. И никто никогда не упоминает о Сабрин в присутствии хаджи. О ней говорят в других местах. Говорят мужчины в домах, собравшись за вечерним чаем вокруг жаровни, перед лавкой Абуль Фатуха, на скамьях перед домами, в вечерних сумерках. Говорят женщины по дороге к каналу за водой. Говорят мужья с женами, лежа рядом на циновке, когда веки отягчены желанием и дремотой. Говорят молодые парни и наемные рабочие, отдыхая в жаркий полдень в куцей тени деревьев.
Они не только говорят, но и судят, выносят свой приговор правым и виноватым, восхищаются героями.
Смерть Сабрин каждый житель хутора воспринял как собственное несчастье. Цирюльник си Абдо пошел в Дамисну, а оттуда в Никля аль-Инаб, принес разрешение на похороны и клялся, что достал его только благодаря своим знакомствам и связям. Скотник привел из Дамисны женщину, которая занималась обмыванием покойников, а также принимала роды и убирала невест к свадьбе. Четверо парней принесли из мечети святого Масура в Дамисне погребальные носилки. Их поставили на землю перед домом Абд ас-Саттара. Один из жителей даже съездил в Этай аль-Баруд за микрофоном. Оттуда же он послал телеграмму Абуль Гиту: «Долгих лет тебе. Сегодня умерла Сабрин».
Дом наполнился женщинами в черных одеждах, которые плакали и голосили (каждая оплакивала при этом своих дорогих умерших). Мужчины в чистых галабеях сидели на скамьях у домов, курили в молчании, свертывая тонкие цигарки, насыпая табак из ржавых железных коробок.
— Крепись, Абд ас-Саттар. А где же Занати?
Внезапно хутор аль-Миниси стал местом важных событий. Приехали полицейские, солдаты, следователи. Стали обходить дома, беседовать с жителями, собирать у них сведения. Привычный ритм жизни хуторян нарушился. До их сознания дошло, что в окружающем мире существуют вещи, о которых они не имели представления. Их отношение к действительности стало меняться. Даже на самые привычные явления они словно взглянули другими глазами. Земля, хутор, хаджи Хабатулла аль-Миниси — все предстало в ином, новом свете. И на самих себя, вместе и по отдельности, они стали смотреть иначе. Оказалось, что они тоже люди, такие же сыны Адама, как и хаджи Хабатулла. Что-то прояснилось и в их отношении к жизни и смерти, к испольному хозяйству, к Социалистическому союзу, к омде, к Египту, к войне. Определеннее стали надежды и мечты.
Теперь, если двое хуторян встречались, они не спешили, обменявшись обычными приветствиями и вопросами о здоровье, разойтись в разные стороны. Стояли, обсуждали то, другое, спорили или соглашались, а расходясь, ощущали в себе биение новой мысли, рождение пьянящего своей необычностью нового сознания.
А это — начало всех начал.
Абд ас-Саттар в эти дни понял вдруг, что скоро умрет. Не оттого, что стал стар и на голове появилось много седых волос — их прибавление он каждый раз отмечал в маленьком зеркальце цирюльника си Абдо, когда тот брил его. И не оттого, что страшно исхудал и галабея болталась на нем, как на столбе. Он чувствовал приближение смерти потому, что внезапно обнаружил, что у него есть сын, непохожий на него человек, незаметно выросший в одном с ним доме. Этот сын сделал то, на что неспособен был сам Абд ас-Саттар. И сделав это, подрубил под корень дерево жизни отца.
После похорон и следствия Абд ас-Саттар хотел покинуть хутор, но не смог. Слишком многое привязывало его к этому месту. Поздно было начинать все сначала. Да и хаджи Хабатулла аль-Миниси был для него больше, чем просто хозяин, владелец хутора: Абд ас-Саттар почитал хаджи, как отца. Правда, вернувшись из Этай аль-Баруда после операции, он был растерян и полон сомнений. Бродя с винтовкой по ночам, пытался размышлять, искал истину, утраченную веру. Хотел убедить самого себя в том, что поездка в Этай аль-Баруд не ущемила его достоинства. Но, конечно, обрести прежнее спокойствие уже не мог. А когда Сабрин умерла, понял, что и ему пришел конец.
Он был человеком благочестивым. Ни разу в жизни не пропустил молитвы. Твердо знал, что дозволено, а что запретно. Всегда помнил о Судном дне. И несмотря на все это, продал свою дочь. Он был мужчиной, настоящим мужчиной. Но жизнь пошла прахом. Не сбылись надежды, развеялись мечты. Абд ас-Саттар превратился в человека, который не уважает самого себя.
Беря от хаджи деньги, он намеревался купить участок земли, хотя бы два кирата[41], построить дом, сакию, посадить смоковницу и тихо дожить остаток дней.
Но когда во время следствия открылось ему многое, чего он не знал, Абд ас-Саттар бросил свою должность караульщика, перестал работать в поле, отдалился от людей, заделался настоящим отшельником. Все оттого, что он любил Сабрин больше всего на свете, и жизнь его кончилась с ее смертью.
Он никогда не был мужчиной. Не был сыном своего отца, ни даже матери. Он вырос сорняком, предвестником вырождения семьи. Уехав в Александрию, он забыл Сабрин. Помнил лишь миг опьянения, запах сена, ее шепот. Но в Александрии все это представлялось ему чем-то далеким и призрачным. Грустными осенними ночами Сафват иногда тосковал о теле Сабрин, но он знал, что к ней его толкнуло лишь отчаяние, душевный кризис, который он переживал. Из Александрии его вызвали как свидетеля по делу об убийстве. Отец заплатил за него большой залог, нанял лучшего адвоката. Дав показания, Сафват остался на хуторе.
Тогда, после случая на сеновале, он обо всем рассказал матери. И мать посоветовала ему уехать, пообещав сама все уладить. Теперь он просыпается каждое утро и видит перед собой пустой, ничем не заполненный день. Он разворачивает газету, читает: «Наши войска с целью концентрации сил отступили на западный берег канала». От этого сообщения, от мыслей о Сабрин, о следствии, о ежегодных провалах на экзаменах Сафват испытывает горькое и унизительное чувство бессилия. Он не живет, он влачится по жизни.
Он ни на мгновение не забывал Ильхам. И когда на сеновале овладел Сабрин, у него не было намерения причинить ей вред. Поступок его не был актом самоутверждения или желанием сорвать запретный плод. Это была месть. Месть за слабость, которую он носил в собственной душе.
Однажды ночью он написал письмо Ильхам. Писал его с сердечным трепетом, с жаром в крови, со слезами на глазах. А утром порвал на мелкие клочки. И еще не раз исписывал по ночам страницы словами любви. Но при трезвом свете дня снова рвал написанное.
Сафват аль-Миниси — не сын своих родителей. Но и ничем другим он быть не может.
Она была сама собой.
Не приняла от него ни миллима[42]. Взяла лишь белый, пахнущий духами платок. Хранила его в сундуке, часто вынимала, вдыхала запах, прижимала к сердцу. Ни разу не пришла ей в голову мысль, что она может выйти за него замуж. Она не сомневалась, что должна стать женой Абуль Гита, хотя и не питала к нему никаких чувств.
Падение ее произошло не потому, что она его желала. Она и сама не поняла, как это случилось. Долгое время после считала, что ни в чем не виновата, что на ней нет греха. Но, оставаясь одна, проклинала себя, била по щекам и рвала на себе волосы. И ни разу не прокляла Сафвата аль-Миниси.
— Так мне написано на роду, мама. Что же поделаешь!
Аллах да упокоит ее душу.
Вернувшись из Джанаклиса, он пошел прямо в дом Абд ас-Саттара. Остановился у порога, постучал. Вышла Ситтухум. Несколько мгновений смотрела на него растерянно, словно не веря, что это он. Не знала, как ей вести себя. Абуль Гит переступил через порог. И неожиданно Ситтухум с плачем упала ему на грудь, повторяя сквозь слезы:
— Сабрин умерла. Сабрин умерла, Абуль Гит.
Он пошел в Дамисну. Проходя мимо дома хаджи Хабатуллы, остановился, заложил руки за спину, отступил на три шага и во весь голос крикнул:
— Будьте вы все прокляты, семейство аль-Миниси.
Вокруг собрался народ.
— Что с тобой, Абуль Гит?
Он крикнул снова:
— Будьте вы прокляты.
А вернувшись из Дамисны, рассказывал всем, кто попадался ему на пути, что в Джанаклисе он наконец встретил своего отца Самиха аль-Миниси, который стал королем, владетелем обширных земель. Он рассказывал также, что Сабрин — его жена согласно книге Аллаха и сунне пророка его, что она беременна от него, Абуль Гита, и живет в Джанаклисе, у отца, и скоро родит наследника престола. Эти же слова он повторил и на следствии, куда его вызывали как свидетеля. Говорил, что Сабрин всем передает привет и обещает приехать на хутор, как только родит королевского наследника.
А однажды утром он пропал. Его искали, но не нашли. Больше никто никогда его не видел.
Он был мужчиной.
Он унаследовал от отца не только его физические свойства, но и благочестие, любовь к земле, простой, наивный взгляд на мир. Он не чувствовал себя виноватым перед Сабрин, но и не воображал, конечно, что является орудием справедливости на земле.
В суде после оглашения приговора свет померк в его глазах, мир превратился в серый пепел, где нету ни дня, ни ночи.
Временами он сам не верил, что убил Сабрин и что она умерла. Он не отвечал на вопросы. Во время следствия их с отцом держали в маркязе. После окончания следствия Абд ас-Саттара выпустили. Время шло, и душа Занати слабела. Порвались все связи между ним и хутором с его улочками и полями. Силы медленно покидали Занати. Иногда он вспоминал Абуль Гита и его рассказы о королевстве отца. Неужели Сабрин и вправду там? Неужели она должна родить от Абуль Гита наследника престола? Отец мой, пусть продлит Аллах твои дни, дочь твоя, моя сестра ждет ребенка там, в королевстве, ребенка от Абуль Гита.
Занати не рассуждал о том, справедливо ли он убил Сабрин и по заслугам ли теперь мучается. Он убил, исходя из того туманного представления о чести, которое прочно сидело в его наивном сознании.
Но, убив, он загоревал. Не спал ночами и, случалось, даже плакал от горя и жалости к сестре. Он не чувствовал себя героем.
Еще сотни раз взойдет и зайдет солнце, тысячи раз поднимется в небо луна, день будет сменяться ночью, а ночь — свежим росистым утром, но на хуторе хаджи Хабатуллы аль-Миниси мало что изменится. Долгие годы будет он стоять, как мрачная скала, о которую разбиваются волны надежд.
Кто-то умирает. С кем-то случается беда. Родину постигают тяжкие испытания. Сердцу больно. На глаза навертываются слезы. Но проходят дни, медленные-медленные, и иссякает в сердце источник боли и слез. Однако хутор живет и дышит, и каждое утро жители просыпаются с чувством обновления, с ощущением, что издавна привычная картина жизни обрела новый, незнакомый смысл.
Умерла Сабрин. Сидит в тюрьме Занати. Но после первых дней оцепенения и растерянного молчания жители хутора стали различать сквозь угрюмую жестокость бытия черты какой-то новой действительности. Они стали задаваться вопросом:
— Что делать?
Этот вопрос звучал повсюду, где собиралось более двух человек. Звучал все более и более настойчиво. Его задавали без опаски и без оглядки по сторонам.
— Что делать?
И нередко теперь можно видеть человека, который уединившись от остальных, сидит, подперев щеку рукой, погрузившись в глубокое раздумье. Человека, пытающегося разобраться в еще неясных мыслях, которые бродят в его мозгу, в туманных картинах, рисуемых его воображением, облечь их в известные ему слова.
Все люди здесь, конечно, разные. Но волнует и заботит всех одно. Это не убийство Сабрин. Это вопрос о земле, о жизни, о детях и женах, о хаджи Хабатулле аль-Миниси, о хуторе.
И несомненно одно. Пробираясь ощупью в лабиринте мыслей, стремясь проникнуть в смысл сущего, вдыхая запахи земли, воды и зелени, в тот час, когда вечерние сумерки спускаются на хутор и окутывают его мраком и тишиной, каждый шепчет себе: завтрашний день наверняка будет лучше сегодняшнего.
Хусейн Xайкал. Зейнаб. Л., «Художественная литература», 1973.
Арабский социалистический союз (АСС) был создан в 1962 г. Фактически прекратил существование в 1976 г. с возникновением внутри него трех идеологических платформ, в последующем превратившихся в политические партии.
Юсуф Идрис. Грех. М., «Художественная литература», 1962.
Хадж — паломничество в Мекку, к святыне мусульман, храму Каабе.
Рамадан — месяц поста у мусульман.
Хаджи — мусульманин, совершивший паломничество в Мекку.
Маркяз — районный центр.
Шибшиб — туфли без задников.
Феддан — единица площади, равная 0, 24 га.
Маамур — высокая чиновничья должность.
Уста — мастер.
Такия — круглая вязаная шапочка.
Гавафа (гуава) — фрукт, по форме напоминающий грушу.
Омда — деревенский староста.
Торбуш — головной убор типа фески.
Имеется в виду Арабский социалистический союз.
Галабея — мужская одежда типа длинной рубахи.
«Фатиха» — «Открывающая», первая сура (глава) Корана.
Сидери — жилетка, надеваемая на рубаху под галабею.
Си — господин (сокр. от «сайид»).
Иншалла — восклицание: слава богу!
Адхам (или в народном произношении Ладхам) аш-Шаркави — «благородный» разбойник, египетский Робин Гуд, грабивший богатых и раздававший награбленное бедным. Жил в 20-х годах нашего столетия, был убит в перестрелке с полицией. В народе о нем сложено множество преданий и легенд.
Абу Зейд аль-Хиляли и аз-Занати-халиф — герои средневекового арабского народного эпоса. Богатыри, прославившиеся своими подвигами.
По обычаю, женщину называют именем старшего сына.
Ахмед ар-Рифаи — имя святого.
Маамур — здесь: начальник полицейского участка.
Наргиле — кальян.
Бисмилла — восклицание: во имя Аллаха.
Кантар — мера веса, около 45 кг; ратль — мера веса, около 450 г.
Римш аль-айн — букв.: ресница.
Корниш — александрийская набережная.
Сиди-Бишр — район и пляж в Александрии.
«Откуда у тебя это?» — изданный в начале 60-х годов закон о проверке происхождения крупных состояний и доходов.
Малая — верхняя одежда египетских женщин типа покрывала.
Бамия, мулухия — огородные растения.
Речь идет об англо-франко-израильской агрессии 1956 г.
Сига — игра типа шашек. Клетки чертятся на земле, вместо шашек используются камешки.
Загруда — особый женскнй крик, выражающий радость.
Маазун — духовное лицо, уполномоченное заключать браки.
Сунна — предания о жизни и деяниях пророка Мухаммеда.
Маркяз — здесь: помещение административного центра.
«Аль-Ахрам», «Аль-Ахбар», «Аль-Гумхурия»— названия египетских газет.
Кират — мера земельной площади, около 0, 02 га.
Миллим — самая мелкая египетская монета, тысячная часть фунта.