Как начинаются войны? Почти всегда неожиданно и коварно, когда в природе разлита доброта и люди меньше всего думают о горе, о смерти. Вот и военный моряк Петр Нечаев услышал сигнал большого сбора не на корабле, а на берегу, когда, казалось, ничто не предвещало военной грозы.

В тот день Нечаев получил увольнительную. Была суббота. Все счастливчики, получившие увольнительные, долго драили ботинки, утюжили черные клеши. Не палубе было шумно и весело. Только вахтенные, скрывая зависть, отводили глаза. А Костя Арабаджи, которому на сей раз не повезло, подошел к Нечаеву и, неслышно вздохнув, попросил:

— Ты Клавке скажи, что я… В общем, встретимся завтра. Не забудешь?

У Кости на берегу тоже была зазноба.

Нечаев кивнул: обязательно передаст. И привет тоже. Потом, поправив на голове белую бескозырку, которая крахмально хрустнула под пальцами, он забросил ленточки за спину и шагнул к трапу. Там, на плоской ленивой волне, уже покачивался баркас.

До берега было не далеко и не близко — крейсер стоял на рейде. С трех сторон, покуда хватал глаз, простиралось раскаленное летнее море. А впереди нарядно и празднично белел Севастополь. Город спускался к воде уступами. Его дома стояли в иссиня–темной зелени: акации сбились в кучи, а над ними, словно бы выстроившись по матросскому ранжиру, застыли кипарисы. Небо было прохладным, без облачка.

Но вот баркас подошел к пристани. Издалека, с моря, донесся тихий перезвон: было ровно шесть часов, и на кораблях били склянки.

Взбежав по широкой лестнице, Нечаев сразу же попал в пестрое многолюдье Приморского бульвара. Здесь, под электрическими часами, они всегда встречались с Аннушкой.

Он служил уже второй год. У всех его друзей, по крайней мере он так думал, были в Севастополе подружки, и только он один, получая ненужные, бессмысленные увольнительные) слонялся по пустынным, добела выжженным улочкам, на которых лежали мохнатые тени, по строгим зеркально–паркетным залам морского музея, заставленного моделями фрегатов и бригантин, а то, делать нечего, по два сеанса просиживал в тесной духоте какого–нибудь кинотеатрика, чтобы убить время. Он тщательно скрывал от друзей свое неприкаянное одиночество и, когда его спрашивали, где он пропадал на берегу, напускал на себя, как говорил Костя Арабаджи, восточную загадочность. И все были уверены, что у него завелась на Корабельной стороне зазноба, которую он скрывает, чтобы Костя Арабаджи или кто–нибудь другой ее не отбил. Так было до тех пор, пока однажды, поднимаясь с Графской пристани, он не встретил Аннушку.

К незнакомой девушке он но рискнул бы подойти, но Аннушку он знал давно. Впрочем, знал не ее, а голенастую угловатую девчонку с двумя косицами, дочь агронома, которая в выгоревшем ситцевом платье каждое утро появлялась в соседнем саду и собирала в подол абрикосы. Было это давным–давно, когда Нечаев еще учился в школе. И не здесь, и не в Одессе, в которой он жил, а под Чебанкой. Тогда он на лето всегда приезжал к деду. Степь. Жнивье. Белые мазанки, белые гуси, купающиеся в жаркой пыли. Белая футболка с закатанными рукавами… Как давно это было! Нечаев спал в саду, под звездами. Там сладко пахло абрикосами и медом. А рядом был ее сад.

Теперь же перед ним стояла совсем другая Аннушка — стройная, узкоглазая, в синей гофрированной юбчонке и белой батистовой блузочке, перехваченной широким лакированным ремнем. Она первая окликнула его и, протянув руку, спросила: «Не узнаешь?»

За это время она успела окончить школу и поступить в техникум. Да, она уже на втором курсе. Учится здесь же, в Севастополе, а живет у тетки. Отец? Умер в позапрошлом году. Мать? Осталась там, Аннушка махнула рукой на запад, у них как–никак дом, огород, хозяйство… Потом она сказала, что ему идет морская форма и что она знала, что встретит его.

Он пошел рядом, пристраиваясь к ее шагу. Было пасмурно. Он слушал ее болтовню не очень внимательно. Для него она все еще была голенастой девчонкой. Он все еще смотрел на нее прежними глазами. И только заметив, что на них оглядываются, что встречные моряки смотрят ей вслед, он приосанился.

С этого все и началось. Он спросил, где она живет, и в следующую субботу пришел к ней. Он уже не боялся, что кто–нибудь из ребят, увидев его с Аннушкой, потом спросит: «И где ты выкопал такую?» Теперь он ждал субботы, как ждут чуда. И чудо являлось ему в белой блузочке и прюнелевых туфельках с перепонками. Чудо было изменчиво. Он никогда не знал, что оно выкинет в следующую минуту.

Но им было хорошо вдвоем. Они вспоминали Чебанку с ее пасеками и кудрявыми садами, вспоминали студеную коду, хлюпавшую из ведра, когда Нечаев вертел короб, на который наматывалась цепь — колодец был темен, как глаза Аннушки. Им было что вспомнить. Но это прошлое виделось сквозь дымку. Было жаль, что с ним покончено. У этого прошлого был грустный запах осенних яблок.

— Я, кажется, опоздала…

Она опять застала его врасплох. Она любила появляться неожиданно, совсем не с той стороны, с которой он ждал. Видя, что он сердится, она взяла его под руку.

В парке играл оркестр.

Они уселись за столик, и девушка в кружевном передничке принесла им мороженое. Потом они стреляли в тирс по зайцам и совам.

Затем Аннушке захотелось танцевать, и они поднялись на танцевальную площадку, вокруг которой горели фонари. «Танцуем вальс! — объявил узкоплечий парень с черными бачками на птичьем лице. — Кавалеры приглашают дам». И Нечаев, как заправский кавалер, прищелкнул каблуками.

На танцевальной площадке было душно. Аннушка обмахивалась батистовым платочком, который потом засовывала под ремешок часов. На ней была его бескозырка. Когда он попытался отобрать ее, Аннушка увернулась. Знала, что без бескозырки он не может вернуться на корабль. А было уже поздно.

Наконец она сжалилась над ним. «Ладно, возьми. Очень надо…» Она поджала губы. И он побежал, то и дело оглядываясь и думая о том, как бы не опоздать на последний баркас.

Так случилось, что сигнал большого сбора он услышал возле штаба флота.

А потом, стоя на баркасе, увидел, как один за другим погасли в темной дали Инкерманские створные огни и Херсонесский маяк. И сразу появилось что–то зловещее в темном небе над Севастополем, в темном море. А он, грешным делом, все еще улыбался и теребил бескозырку. И почему это все девчонки любят щеголять в бескозырках?..

Он продолжал улыбаться, даже когда спустился в кубрик. Он был уверен, что все уже спят. Но стоило ему прилечь на свою койку, как сверху свесилась вихрастая голова, и Костя Арабаджи спросил шепотом:

— Видел Клавку?

— Сказала, что будет ждать.

— А у тебя как дела? Впрочем, можешь не отвечать. Факт, как говорится, «на лице».

Нечаев притворился спящим. Косте только попадись на зуб!.. Он был родом из Балаклавы, но мог заткнуть за пояс любого одессита. Но тут Нечаева выручил Яков Белкин. Приподнявшись на локте, он так рявкнул, что Костя поспешил спрятать голову под подушку.

И стало тихо. Из открытого иллюминатора в кубрик проникал по–ночному теплый шелест моря. И смутно белели в темноте простыни и подушки, придавленные головами спящих. А Нечаев лежал и думал о том, что за те полтора года, которые они провели бок о бок в одном кубрике, и балагур Костя Арабаджи, и увалень Яков Белкин — пот о ком не скажешь, что он родом из Одессы! — и тихий Шкляр по прозвищу Сеня–Сенечка, чья койка была напротив, и все остальные матросы, даже те, с которыми он иногда спорил, стали ему так дороги и необходимы, что теперь он не мыслил себе дальнейшей жизни без них.

Когда корабль выходит в открытое море, и вдруг раздается сигнал тревоги, и все занимают свои места согласно боевому расписанию, и от напряженного ожидания на скулах натягивается кожа, — в такие минуты с особой остротой радуешься тому, что ты не одинок. Хорошо, что рядом с тобой товарищи. Вот они стоят в брезентовых робах. Один, второй, третий… И вдруг ты начинаешь понимать, что они тебе дороже всех людей на свете. Что ты без них?

И теперь он тоже думал о них.

Но потом он перенесся из действительности в прошлое, в котором было тепло и уютно именно потому, что в нем была Аннушка. В это прошлое он возвращался всегда охотно. Он заметил, что люди вообще живут не столько в настоящем — разговаривают, работают, несут караульную службу — сколько в прошлом, в этой стране воспоминаний, в которой никогда не бывает ни слишком холодно, ни слишком жарко. Эта страна была освещена тихим солнцем. И в ней все еще можно было изменить по своему желанию, стоило лишь захотеть. Бесплодное занятие? Никому еще не удавалось улучшить и исправить собственную жизнь? Может быть… Но человеку позарез надо чувствовать себя хозяином собственной судьбы. У него можно отобрать свободу и жизнь, но отобрать у него мечту — нельзя.

С мыслью об этом Нечаев и заснул.

Разбудил его мощный удар, который, должно быть, глубоко вошел в каменистую землю, где–то за Камышевой бухтой. Нечаев вскочил. Уже на палубе он услышал громкий рваный гул каких–то самолетов, который заваливался за горизонт.

Было четыре часа утра.

С тех пор уже не стихал тяжелый топот матросских ботинок. Тревога, отбой, тревога, отбой… В этом новом — теперь уже боевом! — распорядке дней и ночей стало мало места для Аннушки. И все–таки война для него как бы еще не начиналась по–настоящему. Не потому ли, что она еще не стала его личной войной?

Вражеские самолеты бомбили Севастополь. Вражеские суда подстерегали крейсер в открытом море. Но это все еще чем–то напоминало учения. Стоило самолетам противника покинуть небо, как возникало такое чувство, словно нет войны.

А сводки между тем становились все более и более зловещими. Кингисеппское направление, Новгородское направление, Гомельское и Одесское направления… Мертвые географические карты с меридианами и параллелями, с низменностями и горными хребтами ожили, пришли в движение…

И в один из дней командир крейсера, кавторанг, неожиданно скомандовал:

— Желающие защищать Одессу — шаг вперед!..

Они шагнули вместе, комендоры и электрики, минеры и сигнальщики. Никто из них не мог поступить иначе. Отсидеться за спиной товарища? А как посмотришь ему в глаза?..

Но кавторанг не мог списать на берег весь экипаж. Специалисты ему самому были нужны. И он, чувствуя неловкость из–за того, что должен кого–то незаслуженно обидеть, а кого–то выделить и как бы наградить своим доверием, сморщился и приказал:

— Отставить!..

Несмотря на золотые нашивки и высокое командирское звание, кавторанг был таким же, как те загорелые парни, которые стояли в шеренгах напротив него. Он чувствовал то же, что чувствовали они. Поэтому он приказал принести список личного состава.

— Андриенко — шаг вперед. Арабаджи, Белкин… Мичман называл фамилии высоким срывающимся голосом, и тревога Нечаева, напрягшего слух, росла с каждой минутой. Вот уже дошла очередь и до Шкляра. Потом мичман назвал старшину второй статьи Яценко и умолк.

Все!.. Как же так? Они уйдут, а он, Нечаев, останется. Его ноги приросли к палубе, словно на него надели свинцовые водолазные калоши. Как же так?..

И тут он услышал голос Кости Арабаджи.

— Товарищ капитан второго ранга. Разрешите обратиться… Ошибочка вышла. А как же Нечаев? Все знают, что он одессит.

— Нечаев? Что ж, твоя правда. Каждый имеет право защищать свой город, свой дом. — Кавторанг повернулся к мичману: — Допишите Нечаева.

И снова день стал солнечным, светлым, и веселые блики запрыгали с волны на волну. Очутившись рядом с Костей, Нечаев незаметно пожал его руку.

Их зачислили в одну роту. Нечаева, Костю, Якова Белкина и Сеню–Сенечку. Народ подобрался подходящий, разбитной и веселый. Кто с крейсера «Коминтерн», а кто с эсминцев. И с командиром им тоже повезло. Высокий насмешливый лейтенант представился им необычно. Пройдясь перед строем с заложенными за спину руками, он вдруг резко остановился и произнес: «Лейтенант Гасовский. Прошу любить и жаловать».

Несколько дней прошло в томительном ожидании. Потом они погрузились на двухтрубный «Днепр». Раньше это было мирное учебное судно, Нечаев его отлично знал. Теперь же оно ощерилось мелкокалиберными зенитками, установленными возле капитанского мостика и на корме, и приняло бравый вид. У зениток стояли молчаливые матросы в брезентовых робах с противогазными сумками через плечо. Они вглядывались в горизонт. И море, и небо были темными.

Разместились в кают–компании. Слышно было, как сипло дышит паровая машина. Севастополь медленно отдалялся, опускаясь все ниже и ниже. Все молчали. И тут появился Гасовский.

— Разобрать пояса! — приказал он. — Живо!..

Пробковые пояса были свалены в кучу. Нечаев посмотрел в ту сторону. Он не думал об опасности. Не все ли равно?

— А на кой они нам, эти пояса? — огрызнулся Костик Арабаджи. — Мы, лейтенант, уже хлебнули моря.

— Вот как? — Гасовский, щурясь, протянул Косте пробковый пояс. — Попрошу надеть.

Его голос оставался ровным, спокойным, но Косте достаточно было увидеть его глаза, ставшие темными, чтобы он сразу подчинился. Костя вздохнул и, делать нечего, надел пояс. Война!..

А в иллюминаторах синело море. «Днепр» шел ходко, и слышно было, как струится за бортом вода. Говорить не хотелось. Сцепив пальцы на затылке, Нечаев лежал и думал об Аннушке, с которой не успел проститься, и о том, что скоро снова увидит Одессу, в которой родился и вырос. Там, в Одессе, были его сестренка и мать. Как они там?

Берег открылся утром. Это была Одесса, его родная Одесса. Удалая, бесшабашная, неунывающая даже в горе, пропахшая бычками и терпким молдавским вином. Лестница, колоннады, дома… Только что это? Дома, которые раньше радовали своей белизной, теперь были покрыты струпьями грязных пятен. А окна!.. Где они, веселые одесские окна, испокон веку отражавшие тихую, ласковую синеву неба и моря? Кто–то замарал их черной краской.

— Камуфляж, — сказал Костя Арабаджи. — А городок, видать, ничего.

Одессу Костя видел впервые и старался потрафить дружкам–одесситам. Славный городок!.. О Клавке Костя уже забыл. Сейчас он представлял себе, как пройдется с друзьями по знаменитой Дерибасовской, как они завалятся в «киношку», как Нечаев познакомит его со своей сеструхой, а Яков Белкин, родившийся в «самом центре Одессы», на Молдаванке, пригласит его на смачный обед. А почему бы и нет? Ведь фронт, говорят, проходить чуть ли не в городе, и они всегда смогут отлучиться из окопов на пару часов. Костя еще не представлял себе, что такое фронт.

А Нечаев подумал, что для него война по–настоящему начинается только теперь. «Днепр» миновал Воронцовский маяк и подходил к причалу, который выдавался далеко в море.

Причал был забит какими–то станками, машинами, повозками, ящиками, тюками и бочками — не протиснуться, но пройти. Причитали женщины. Плакали ребятишки. Сдавленно ржали, шарахаясь от воды, гнедые битюги. Казалось, будто весь город снялся с места. Шум был такой, как на Привозе.

Пахло морем, потом и кровью: на носилках молча лежали раненые. И хотя стрельбы не было слышно, и небо над причалом было прозрачно–чистым, глубоким, именно этот стойкий и душный запах войны ежеминутно напоминал о том, что Одесса стала фронтовым городом.

Спустили трап. Нечаев чувствовал, как он пружинит под ногами. Потом, ступив на прочный бетон причала, он вздрогнул.

— Бра–ток… за–курить не… най–дется?..

Голос шел из бинтов вокруг черного обуглившегося рта. Приподнявшись на посилках, какой–то усатый моряк смотрел на него в упор.

— Возьми… — Костя Арабаджи опередил Нечаева и протянул моряку мятую пачку. — Где тебя так?

— Под Чебанкой. Ты помоги, руки у меня…

Костя вставил раненому папиросу в рот. Спросил:

— Чебанка, Чебанка… Где это?

— Близко, — хрипло ответил Нечаев. В его памяти снова возникли белые гуси в белой пыли.

Между тем моряк глубоко затянулся и выдохнул дым в лицо санитару, который стоял рядом.

— Слышь, санитар. Никуда я не поеду, — сказал он. — Видишь, после двух затяжек сразу полегшало. Ты отпусти меня, как друга прошу.

— Турок! — огрызнулся санитар. — Куда тебе воевать в такой чалме? Тебе в госпиталь надо. Подлечат тебя, заштопают, тогда и вернешься. Сам мне потом спасибо скажешь.

— Не хочу!.. Не дамся!.. — Раненый рванулся и как–то сразу обмяк.

— Вот видишь, — сказал санитар. — Ты полежи, браток. Пройдет.

Нечаев и Костя отвернулись. В глазах раненого была тоска.

От студенческого общежития, в котором временно разместился отряд, до его дома было что называется рукой подать. Один квартал, затем поворот, еще квартал, и вот ты уже во весь дух, перепрыгивая через ступеньки, взлетаешь на третий этаж и нажимаешь на обитую жестью (чтоб пацаны не ковыряли) кнопку звонка, и тебе открывает мать, и ты бросаешься к пей…

Есть такая улица Пастера, может слышали? Нечаев жил наискосок от театра, бегал через дорогу в школу–семилетку, потом в спортзал «Динамо» и на водную станцию, а по вечерам пропадал в цирке. Четырехэтажный дом, в котором он жил, ничем не отличался от других. Он был намертво покрыт глухой масляной краской, на его пузатых железных балкончиках пылились фикусы, а когда спадала дневная жара, хозяйки отодвигали занавески и свешивались изо всех окон, чтобы посудачить. Обычный дом с широкими карнизами, по которым разгуливали коты, с гофрированными жалюзи над витринами «мужского салона», пропахшего вежеталем, с залатанной черепичной крышей, которую Нечаев в детстве облазил вдоль и поперек. Единственной его достопримечательностью было прохладное парадное со стенами «под мрамор», с цветными церковными стеклышками в стрельчатых окнах и широкой лестницей. Каждого, кто входил в это парадное, как крестом, осеняла стеклянным факелом однорукая Венера (по вечерам в факеле горела электрическая лампочка), но Нечаев и его друзья относились к богине без почтения, и к ее нижней губе постоянно был прилеплен влажный окурок. Курящая Венера!.. Она имела легкомысленный вид.

Люди, тесно населявшие весь дом, жили легко и весело. Кого там только не было! Греки, молдаване, поляки, цыгане… А в цокольном этаже вместе с болонками обитала даже француженка — престарелая мадемуазель Пьеретта Кормон, бывшая бонна, работавшая воспитательницей в детском садике. Но по праздникам все распевали одни песни — задумчивые и тихие, бойкие и гневные песни той ласковой земли, которая зовется Украиной и которая стала для них второй родиной. Ведь дома стоят на земле. И люди, даже если они моряки, тоже живут на земле.

Отец Нечаева долго плавал на судах Добровольного флота, ходил из Одессы в Геную и на Корсику, а потом, женившись, осел в Одессе и стал работать в порту стивидором. В доме он поддерживал флотский порядок. В простенке между окнами у них висели круглые судовые часы в медном корпусе, надраенном до солнечного блеска, а над кушеткой красовалась картина «Синопский бой». Когда–то, когда Нечаев был совсем маленьким, у них жил даже попугай, оравший по утрам «Полундр–р–р–а!..», но потом опустевшую проволочную клетку поставили на шкаф.

У Нечаевых были две комнаты. Высокие, с лепными потолками и мраморными подоконниками.

После того, как отца не стало, там еще долго пахло крепким трубочным табаком. Кроме матери, к вещам отца никто не смел прикасаться. Однажды, когда сестренка Нечаева Светка — второпях, не иначе — присела на стул, на котором обычно сидел отец, мать молча поднялась из–за стола и вышла из комнаты, а он, Нечаев, впервые в жизни поднял на Светку руку, влепив ей пощечину. И Светка не огрызнулась, промолчала.

Эх, знала бы она, что Нечаев почти рядом. Она бы сразу сюда прибежала!..

— Нечай, к лейтенанту!.. — крикнул Костя Арабаджи.

Схватив винтовку, Нечаев ринулся к двери. Гасовский сидел за конторским столом и, очевидно, за что–то распекал Якова Белкина, стоявшего перед ним навытяжку. Тут же переминались с ноги на ногу еще несколько матросов.

— А, мой юный друг… — пропел Гасовский, увидев Нечаева. — Теперь все в сборе. Так вот, товарищи одесситы, даю вам три часа. Для личной жизни. Уложитесь? Я сегодня добренький. Но если кто опоздает… Предупреждаю, иногда у меня резко меняется характер. Всем ясно?

Только теперь Нечаев понял. Господи, и чего это Гасовский тянет! Можно идти?..

Явно наслаждаясь произведенным впечатлением, Гасовский поднял руку, согнутую в локте, и посмотрел на часы:

— Идите!..

Сказал — словно выстрелил из стартового пистолета.

Через минуту Нечаев был уже на улице под фиолетово–дымным небом. Из его глубины тянуло жженым кирпичом и гарью. Деревья и кусты в сквере были опалены зноем. Тусклые листочки акаций («любит — не любит, к сердцу прижмет…») томились в сухой и пыльной духоте.

Расколотое надвое здание университета возникло перед ним неожиданно. Руины дымились. Наверху к уцелевшей стене приткнулись книжные цейсовские шкафы. Между ними белел скелет.

Нечаев свернул за угол. На пожарищах копошились люди. Разгребали головешки, ворочали камни… А рядом дворники невозмутимо подметали тротуар.

В витрине образцовой фотографии все еще нарядно Улыбались довоенные красавицы, пыжились бравые кавалеристы и сучили ножками розовые ползунки.

В нескольких местах улица была перегорожена баррикадами, сложенными из булыжника и мешков с землей. Стучали лопаты. Нечаев остановился: какой–то морячок вел пленного румынского солдата. Морячок был с ноготок в плащ–накидке до пят поверх куцего кителька и широченных штанин, заправленных в кирзовые сапоги, а румын был здоровенный детина в тесном френче с накладными карманами.

Позади баррикады тянулся котлован, в котором работали женщины. Одна из них, мясистая тетка, вылезла из котлована и, уперев руки в бока, загородила пленному дорогу.

— И шоб я видела тебя на одной ноге, а ты меня одним глазом! — закричала она в лицо румыну. — Ирод проклятый!..

Румын отпрянул, закрыл руками лицо. Но тетка только плюнула ему под ноги и отвернулась.

И этот пленный в толстых желтых ботинках, и мощные баррикады, и мутные немытые окна домов, и листовки на афишных тумбах — все–все ежеминутно напоминало о том, что враг у порога.

Нечаев понял это, когда очутился в полутемном парадном, и ему грустно улыбнулась однорукая Венера, стоявшая в полукруглой нише. Там, где раньше был окурок, темнело пятнышко. Казалось, что у Венеры прокушена губа.

Нечаев знал здесь каждое цветное стеклышко. По этим отполированным руками людей дубовым перилам он любил съезжать в детстве. На первом этаже обычно пахло луком, на втором — жареными бычками, на третьем — ухой. Эти запахи были стойкими, крепкими. Теперь же на всех этажах пахло нежилью — известкой и пылью. Дом был наполовину пуст.

Открыла Нечаеву соседка. «Петрусь!..» — Она бросилась ему на шею и долго, вздрагивая, всхлипывала под его рукой.

— Если бы твоя мама знала!..

— Где она? — спросил он.

— Уехала. Позавчера еще. Теперь все уезжают. Видишь, я одна в квартире осталась. А ты… Что же ты стоишь? Проходи…

Она завела его в свою комнатку, заставленную мебелью, которой хватило бы на три такие комнатки, и Нечаев протиснулся между буфетом и этажеркой к столу.

Стол был покрыт клеенкой. На нем стояли эмалированный чайник и кастрюля с остывшей пшенной кашей.

— Да ты садись. Я тебе все расскажу…

Она смахнула со стола хлебные крошки, достала из буфета банку прошлогоднего вишневого варенья, которое, как она помнила, он очень любил, положила на плетеную хлебницу свою черствую пайку и, усевшись напротив Нечаева, затараторила о себе, о его матери и сестренке («Такая красавица, ты ее не узнаешь!..»), о жильцах из седьмой квартиры, которые сидят на чемоданах, о воздушных налетах — каждую ночь бомбят, проклятые, — а Нечаев, слушая, машинально ел варенье. Опоздал!.. Позавчера он бы еще застал своих. Но когда он подумал о том, что они уже в безопасности, у него отлегло от сердца.

— Я только–только вернулась с дежурства, — сказала соседка. — Тебе повезло. Я ведь редко ночую дома. Забегу на часок — и опять…

Тут он вспомнил, что она работает на телефонной станции. Оттого она и не уехала. Впрочем, детей–то у нее ведь нет.

— Правда, что наши не сдадут Одессу?

— Правда, — сказал он.

— И я так думаю. Но твоим я сама посоветовала… Трудно им было. Мать в последние дни не смыкала глаза. Сам знаешь, какое у нее сердце. Мы условились, что если от тебя письмо прибудет, я ей его перешлю. В Баку. Там у нас какие–то родственники… Адрес она мне оставила.

Нечаев кивнул. Адрес ему известен.

— А ваши ключи у меня. Возьмешь?

— Зачем? Мне пора… Не знаю, смогу ли еще раз выбраться

— Может, тебе что–нибудь нужно? Я открою…

Достав из буфетного ящика связку ключей, она вышла в коридор. Нечаев последовал за ней.

Соломенные шторы были опущены, и пришлось зажечь свет.

Ничего не изменилось. На буфете стоял чайный сервиз. Пустая клетка, «Синопский бой», матрешка, салфетки на полочках… Все было на своем месте. Только часы не шли.

На письменном столе отца лежала пыль.

Бронзовый чернильный прибор, старый бювар… Из терракотовой китайской вазочки торчали прокуренные трубки отца. Нечаев знал их все. У каждой трубки была своя история. Вот эту, по словам отца, ему подарил какой–то английский капитан… Нечаев повертел ее в руках, а потом сунул в карман. На память. И в последний раз окинул взглядом комнату, как бы стараясь сохранить ее я своей памяти навсегда. С шелковым абажуром, с креслом–качалкой, с выгоревшими обоями…

— Я совсем забыла, — сказала соседка. — Тебя какой–то моряк спрашивал. С нашивками. Вчера… Здесь, говорит, проживают Нечаевы? Мне нужен Петр, спортсмен… Ну, я ему сказала, что ты в Севастополе.

— Понятия не имею…

— Я его тоже никогда не видела. Обещался тебя разыскать. Ты ему нужен… Постой, кажется, я записала его фамилию. Память у меня… — Она стала рыться в старых открытках и письмах, лежавших в стеклянной вазе, — люди, которые редко получают письма, их всегда берегут. — Вот, нашла… Капитан–лейтенант Мещеряк…

— Мещеряк? — Он пожал плечами. — Не знаю такого. В морском клубе был, кажется, какой–то Мещеряк или Мечеряк…

— Мне его расспрашивать было неудобно. Да и не думала я, что тебя увижу.

Он снова пожал плечами и тут же забыл о том загадочном капитан–лейтенанте. Мог ли он знать тогда, что пройдет еще какое–то время и капитан–лейтенант Василий Мещеряк прочно, на долгие годы, войдет в его жизнь?

Соседка пыталась всучить ему банку варенья, но он наотрез отказался. Некогда будет ему гонять чаи. А ей варенье еще пригодится. Тогда соседка притянула его голову к себе, поцеловала в лоб и, всхлипнув, оттолкнула.

Он прогрохотал по лестнице. У него еще было много времени. Зайти к знакомым? Попытаться разыскать прежних друзей? Но все его друзья были в армии. Тогда, быть может, просто побродить по городу? Он ведь так давно не был в Одессе!.. С минуту он простоял в нерешительности, а потом невесело подмигнул однорукой Венере. Его потянуло в отряд. Там теперь его дом, его друзья… И так будет до конца войны.

Чего греха таить, он думал тогда, что конец войны не за горами. Ему было двадцать лет и ему казалось, что убить могут кого угодно, но только не его. Тогда он был еще уверен в своем бессмертии.

Отряд выступил утром, на рассвете. Над колонной колыхались штыки. Тылы? Обозы? Каждый сам себе интендант. Скатка, противогаз, фляга, малая саперная лопатка — все про тебе. У кого винтовка, а у кого и «дегтярь», к которому полагается десять полных дисков. Есть и по три гранаты «лимонки» на брата, чего еще желать?

— Персональные танки вам вручат уже на передовой, — сказал Гасовский.

— Мне бы лучше какое–нибудь орудие в личное пользование, товарищ лейтенант, — в тон ему сказал Костя Арабаджи.

— Надеюсь, командование учтет вашу просьбу, — усмехнулся Гасовский.

Белый щебень дороги вел в степные разлоги, кустарники и бурьяны. Земля вокруг была старой, сухой, в репьях и трещинах. Над ее окаменевшей рябью плавилось небо, и степные балки наливались тяжелым зноем.

Во рту Нечаева было горячо.

Он знал, что море где–то справа, но глаз туда не доставал, а слабый ток воздуха с той стороны не приносил его веселого соленого запаха, и Нечаеву, шагавшему по пыльной дороге, с каждой минутой все меньше верилось, что море есть на самом деле и что где–то сияет и рябит его прохладная синева. На зубах у Нечаева скрипел песок.

Зато тяжелый слитный гул фронта становился все ближе и громче. Отряд шел ему навстречу широким и свободным матросским шагом и еще до полудня уперся в огненную стену, стоявшую над суходолом.

Там стонало и плавилось железо.

Прошла неделя. Отряд морских пехотинцев не выходил из боя. Мало–помалу люди обжились, попривыкали к окопному быту с его ежедневными атаками, контратаками и ожиданием новых атак, с минометным обстрелом, наглым режущим светом ракет, с шальными пулями, залетавшими бог весть откуда, с котелками упревшей каши, винным довольствием, теплым домашним шорохом мышей в соломе и едким химическим запахом отстрелянных гильз. Их руки и лица огрубели, стали шершавыми, темными, а глаза выели бессонные ночи и дым. После этой недели, проведенной в окопах переднего края, их уже ничем нельзя было удивить. Ведь эта педеля складывалась из дней, часов, минут и секунд войны.

Сухую землю, усеянную осколками железа и пропитанную кровью, жгло беспощадное солнце.

Но иногда на передовую, на горькотравье, падала пустая тишина. Тяжелая, неподвижная, она закладывала уши и камнем ложилась на сердце. Так проходил час, другой… И вдруг тишина взрывалась, небо полнилось скрежетом, грохотом, стоном и гулом, который низким степным громом катился по жнивью и бурьянам. И тогда за этим громом поднимались цепи солдат в едко–зеленых мундирах.

Первыми обычно шли «шарманщики», поливавшие землю автоматным огнем. За ними, подгоняемые офицерами, вываливались из поредевших, иссеченных пулями зарослей кукурузы обросшие солдаты с винтовками. По спинам их оглушительно били трубы военных оркестров.

Так начиналось утро.

Степь была рыжей, и небо тоже рыжело, а воздух, жидко струясь над окопами, мутно пламенел. Август был сухой. Солнце стояло высоко, без лучей, без блеска. И дышалось трудно, устало.

Но на Костю Арабаджи жара совсем не действовала.

— Жить можно, — говорил он, перекатывая папиросу из угла в угол запекшегося рта.

— Определенно, — поддерживал его Сеня–Сенечка.

С ними молча соглашались: жить можно. Вот только воды было в обрез. Росу, которая по утрам стеклянно дрожала на горьких листочках полыни, и то приходилось собирать в котелки. Но много ли насобираешь таким манером? Вот и раненые румыны, оставшиеся лежать на поле боя, постоянно канючат: вапа! вапа!..

— Воды просят, — объяснил как–то Гасовский.

— А вы и по–ихнему умеете? — удивился Костя Арабаджи.

— Что же тут особенного? Я, мой юный друг, из города Тирасполя, в театре работал. Ты что, не знал?

— Артистом?

— Разве не видно?.. — вопросом на вопрос ответил Гасовский.

— Видно, — поспешил согласиться Костя Арабаджи.

Он знал, что Гасовский до поступления в военно–морское училище некоторое время работал в театре, но был не артистом, а рабочим сцепы. Но он шал также и то, что с Гасовским лучше не связываться. Так отбреет, что своих не узнаешь. Словом, лучше помалкивать. Костя, который не боялся ни бога, ни черта, задирать лейтенанта не рисковал. Даже больше того, Гасовскому он завидовал. Не его лейтенантскому званию, нет. И не тому, что Гасовский не лез за словом в карман. Костя сам был парень не промах. Но до Гасовского ему было далеко, он понимал это.

Лейтенант и в окопах как–то умудрялся выглядеть щеголем с Приморского бульвара. На кителе — ни травинки, на брюках — рубчики. И козырек фуражки не потерял своего былого лакированного великолепия. Красив, ничего не скажешь. Артист!.. Под его насмешливым взглядом Костя поспешно опускал глаза, тушевался. «Вы, кажется, изволили что–то заметить, мой юный друг?..» Что на это скажешь?..

Только когда Гасовского рядом не было, Костя мог развернуться.

— Обидно, — заявил он с легким вздохом. — Я, можно сказать, Одессу–маму и не видел. Где же справедливость, я вас спрашиваю? Одесситу Белкину дали увольнительную, а мне — нет. Лейтенанту даже не пришло в его кудрявую голову, что я тоже интересуюсь. Чем? А хотя бы достопримечательностями. Я даже путеводитель приобрел.

Он подмигнул Сене–Сенечке, и тот подтвердил:

— Точно.

— Где же справедливость? — Костя повернулся к Якову Белкину. — Нет, ты скажи…

Яков Белкин сидел, поджав колени к подбородку. Из–под его широченного клеша выглядывали ботинки сорок пятого размера. Он молчал.

Но от Кости не так просто было отделаться.

— Вот ты одессит, — не унимался Костя. — Ходил небось во Дворец моряков. А знаешь ли ты, кто этот шикарный дворец построил на радость всему человечеству? Архитектор Боффо, вот кто. А сколько ступенек имеет знаменитейшая Потемкинская лестница, ты можешь сказать? То–то…

— Я не считал. Отвяжись…

— Ровно сто девяносто две ступени, шоб я так жил, — торжествующе произнес Костя, — Эх ты, одессит…

— Одессит, не то что ты. Я на Молдаванке родился, — ответил Белкин.

— А ты, Нечай?

Нечаев вздрогнул. Он думал о другом. Из головы у него не шел рассказ соседки. Кто он, этот моряк с нашивками, который о нем справлялся? «Петр Нечаев, спортсмен…» Но сам Нечаев не считал себя спортсменом. Плавал, как все ребята. Только, быть может, чуточку быстрее. И брассом, и стилем баттерфляй. Но до мирового рекордсмена Семена Бойченко ему было далеко. В Севастополе Бойченко обставил его метров на десять. Но этому капитан–лейтенанту нужен был почему–то не просто Нечаев, а Нечаев–спортсмен. Зачем? Уж не собирается ли он устраивать заплывы на дальние дистанции. И это во время войны!..

— Я ужасно интересуюсь Старопортофранковской, — сказал Костя. — Нечай, ты знаешь такую улицу?

— Ты бы еще спросил, знаю ли я Лютеранский переулок, Конный рынок или памятник дюку Ришелье, — усмехнулся Нечаев.

— Вот это ответ! — сказал Костя. — Ты слышал, Яков? А ты… — И прежде чем Яков Белкин успел открыть рот, Костя пропел:

Как на Дерибасовской, угол Ришельевской…

И тут Якова Белкина прорвало. Он заговорил, медленно перетирая слова своими каменными скулами, как жерновами:

— Значит, так. Потопал я домой, на Дальницкую…

Белкин смотрел поверх бруствера, словно там, впереди, была его родная Дальницкая и он видел ее всю — горбатую, мощенную булыжником, по которому цокают, высекая искры, копыта тяжелых битюгов, и свой дом, и двор с водопроводной колонкой, и деревянную лестницу на второй этаж, и комнаты в блекло–вишневых обоях с бордюром, на котором резвится великое множество шишкинских медвежат. В комнаты можно было попасть только через кухню, а там с утра и до ночи ворочала черные чугунки его мать. «Яшенька! — произнесла она и уронила руки. — Сыночек…» Все это он видел как наяву.

Она была в стоптанных мужских ботинках и в выцветшей ситцевой кофте, в темной юбке до пят… Она всегда так ходила, только по праздникам на ее опущенных плечах красовалась старая кашемировая шаль. «Яшенька! Сыпочек!..» Больше она ничего не сказала, и Яков, наклонясь под притолокой, вошел в комнату, служившую его родителям столовой, и увидел отца, который горбился на стуле.

В доме все оставалось таким, каким оно было и три, и тридцать лет назад, когда Якова еще не было на свете. Штиблеты отца были густо смазаны смальцем, от его люстринового пиджака разило табаком. Война? Это еще не причина, чтобы впадать в панику и подниматься с насиженного места.

— Папаша и слышать не схотел за эвакуацию, — продолжал Яков Белкин. — Когда я стал связывать шмутки, он как трахнет кулаком по столу. Отдай вещи! Не смей трогать вещи, байстрюк! Чтобы, кричит, твоей ноги не было в моем доме! Я еще здесь хозяин…

Яков замолчал. Пришлось ему развязать оба тюка. Что тут будешь делать?

— С характером у тебя папаша, — уважительно произнес Костя Арабаджи.

— С характером, — подтвердил Яков Белкин. — Насилу его успокоил. Человек, говорит, должен помереть на своей перине. И похоронить его должны возле отца и деда…

— А мамаша как? — спросил Сеня–Сенечка.

Яков не ответил. Он все еще был далеко, на своей Дальницкой. Срок увольнительной истекал. Разве мать посмеет ослушаться отца? Она не проронила ни слова. Она даже не вздохнула, когда Яков уходил.

— А ты тут за Потемкинскую лестницу говоришь. — Яков Белкин посмотрел на Костю Арабаджи. — Для тебя там сто девяносто две ступени, а для меня…

Этими же словами (других он не искал) Яков Белкин рассказывал о своем посещении отчего дома еще много раз, как только заходила речь об Одессе и Косте Арабаджи Удавалось его расшевелить. Ни о чем другом Яков думать не мог.

И Нечаев, слушая его, ловил себя на мысли о том, что ему Одесса тоже дорога не своими достопримечательностями из путеводителя, не Дерибасовской, «Гамбринусом» и кафе Фанкони, о которых постоянно расспрашивают одесситов, и не бронзовыми позеленевшими от старости львами в городском саду. Она была ему близка и зимняя, нордовая, и ласково–весенняя, и слякотная, с почерневшими от копоти виадуками, угольными причалами, пьяными драками на Пересыпи, с открытыми игрушечными вагончиками трамвая, которые знай себе катятся по узкоколейкам Большого фонтана. Разве человек знает, почему он прикипел сердцем к тем камням, на которых не раз расшибался в кровь? Первая любовь пришла к Нечаеву в Севастополе, там он был по–настоящему счастлив, а думал он об Одессе, которая лежала за его спиной. Она была рядом: хлеб на передовую из городских пекарен привозили еще теплым.

— К нему бы еще маслица, — мечтательно произнес Костя Арабаджи. — Или парного молочка. Помню, в детстве…

— Завтра тебе привезут соску, если ты впал в детство, — сказал Гасовский, уплетая кашу. Обычно он жаловался на отсутствие аппетита, а тут в пику Косте он тщательно, хлебной корочкой, прошелся по стенкам котелка и, вздохнув, напоследок даже облизал свою алюминиевую ложку.

Было 23 августа. На этот день Антонеску назначил парад войск на Соборной площади. Но Гасовский, разумеется, знать об этом не мог. Он просто чувствовал: румыны что–то затевают. В окопах противника было подозрительно тихо.

Такая тишина пригибает к земле, в нее вслушиваются до звона в ушах.

Небо было белесым, и земля по ту сторону тоже казалась пустошью — неподвижная, выжженная земля, всхолмленная до самого горизонта.

И тут ударили чужие минометы. Слитно, оглушительно. И поле ожило, пришло в движение, и лица близко опалило чужим огнем, и запахло гарью, и каждый удар, который входил в землю, тотчас отдавался в твоем сердце тупым толчком. Казалось, это твоя земля старается вытолкнуть из себя ненавистное вражеское железо, не принимает его.

Обработав передний край, минометные батареи противника перенесли огонь в глубину, и стена черного дымного пламени отсекла окопы от второго эшелона, от тылов, от всего мира, оставив людей с глазу на глаз с войной.

На этот раз в атаку пошли королевские гвардейцы. Она шли в полный рост под бравурную музыку — впереди, спотыкаясь, семенили аккордеонисты.

— Мне бы такую гармонь, — вздохнул Сеня–Сенечка, ослепленный перламутровым блеском.

— Так в чем же дело? — спросил Гасовский, щелчком обивая с рукава кителя какую–то пылинку. — Не стрелять! Я кому говорю? — Он свирепо посмотрел на Сеню–Сенечку, щелкнувшего затвором винтовки.

А гвардейцы шли, шли… Вот они еще ближе. Как красиво и беспечно они идут! С тросточками, с сигаретами в зубах… Раньше они всегда избегали рукопашной, а теперь перли на рожон.

— На бога берут, сволочи, — сказал Костя Арабаджи, поправляя бескозырку. Разве усидишь в окопе? Сейчас он даст им прикурить!..

Следом за Костей и Нечаев перемахнул через бруствер. Но Гасовский не спешил. Достав флягу, он прополоскал горло и только тогда уже рванул из кобуры пистолет.

— За мной!.. — крикнул Гасовский, в два прыжка опередив Нечаева. Он даже не оглянулся. Знал: за ним катится волна бело–голубых тельняшек.

Но гвардейцы не приняли боя. И не побежали. Черт бы их побрал! Они просто плюхнулись на землю, залегли, и тогда из балки, которая шла поперек поля, хищно, урча моторами, поползли танки.

Нечаев остановился в растерянности. Как же так? И другие остановились тоже. И кто знает, что бы с ними случилось, если бы кто–то, опомнившись, не крикнул:

— Назад!..

Нечаев не помнил, как снова очутился в окопе. Сердцу было жарко и тесно. Выходит, их обманули, выманили ил окопов. Он посмотрел на Гасовского. Как же так?

Лицо Гасовского было белым. Он смотрел вперед, и Нечаев, проследив за его взглядом, увидел, что не всем удалось вернуться назад. Тут и там посреди поля мелькали черные бескозырка, и по ним, и по беретам королевские гвардейцев, не разбирая, где свои, а где чужие, длинными пулеметными очередями хлестали танки.

— Та–а–нки!.. — кто–то захлебнулся собственным криком.

— Ну и что? Танков не видел, что ли? — спросил Гасовский.

Он уже пришел в себя. К нему вернулось прежнее спокойствие. Одернув китель, он вылез на бруствер и уселся на нем, словно на пригорке, свесив по ту сторону свои длинные ноги. Затем, театрально щелкнув крышкой портсигара, он небрежно бросил в рот папиросу и попросил, обращаясь к тому самому матросу, который минуту назад истошно орал «Та–а–нки!..», а теперь держался руками за голову:

— Подай мне спички, мой юный друг!..

Несколько секунд матрос оторопело смотрел на Гасовского, а потом, вздрогнув, полез в карман за спичками. Он вынул коробок и замахнулся, чтобы бросить его лейтенанту. Но не успел. Гасовский сказал насмешливо:

— А ты их подай. Нечего спичками кидаться, это тебе не гранаты.

Матрос покорно полез на бруствер.

— Садись, покурим. Чтоб дома не журились, как говорят в красавице Одессе, — произнес Гасовский и протянул матросу раскрытый портсигар, под крышкой которого белела какая–то фотография. — Нравится?

— Хороша… — пробормотал матрос.

— И я так думаю, — сказал Гасовский, затягиваясь «Северной Пальмирой». — Между прочим, это Любовь Орлова. Слышал про такую? Она играет в кинофильме «Цирк».

Казалось, он не прочь потравить. Но он продолжал следить за танками. Ползут, проклятые… Так просто их не остановить. И тут он увидел, что за танками идет пехота. Только это были уже не королевские гвардейцы. Солдаты, которые шли, были в рогатых касках и серо–зеленых мундирах с высоко, до локтя закатанными рукавами, в широких, раструбами кверху, сапогах… Автоматы они прижимали к животам.

— Фрицы пожаловали, — сказал Гасовский с недоброй усмешкой.

Он положил рядом с собой две «лимонки» и длинную гранату РГД. Затем выплюнул недокуренную папиросу.

— Кончай перекур!..

Нечаев вместе с Белкиным бросились к нему. У них тоже были гранаты. Стоит выдернуть чеку и…

— Спокойно, мальчики, спокойно… — остудил их Гасовский.

Танков было штук пятнадцать. Они рассыпались веером, стреляя из пулеметов и пушек.

Но вот перед одним из них словно из–под земли вырос матрос в тельняшке, и Нечаев узнал Костю Арабаджи, которого раньше потерял из виду. На какую–то долю секунды Костя застыл. «Задавит же, черт полосатый!» — с тоской подумал Нечаев. Но Костя уже пригнулся и прыгнул, провалившись под землю, а танк, споткнувшись о что–то невидимое, вздрогнул и окутался дымом. Он еще попробовал приподняться на задних траках, чтобы прыгнуть вслед за Костей, но так и застыл. Из него вырвались языки пламени.

— Так, один уже готов… — констатировал Гасовский. И вдруг радостно крикнул: — Гляди, живой!..

Бескозырка Кости Арабаджи вынырнула из дыма. Костя бежал, размахивая руками, бежал зигзагами, низко пригибаясь к земле, а за ним, угрожающе урча, гнался другой танк, который обошел подбитую машину, ставшую грудой железа. Длинными очередями танк старался отрезать Костю от окопов, он гнался за ним, чтобы раздавить его своими гусеницами.

— За мной! — крикнул Гасовский.

Нечаев вскочил. У него была только одна граната, и он швырнул ее под левую гусеницу, и вдруг увидел, что танк завертелся на месте, стараясь развернуться и отыскать обидчика, чтобы рассчитаться с ним за все. И Нечаев подумал: «Амба!..» Он был один перед этим танком, видел только его и, чувствуя свое бессилие, заплакал от обиды и отчаяния, размазывая по лицу грязные слезы. Откуда было знать ему, что еще кто–то считает этот танк «своим» и что этот кто–то уже швыряет в него гранату за гранатой? А тут еще другие матросы, установив треногу «дегтяря» на бруствере, принялись хлестать короткими очередями по смотровым щелям железного чудовища. Но Нечаев не видел этого. В бою всегда бывают минуты, когда человек остается один.

Но уже в следующее мгновение Нечаев увидел Якова Белкина и скорее почувствовал, чем понял, что спасен, что танк уже мертв, а он, Нечаев, жив и будет жить всегда, вечно, до тех пор, пока рядом с ним будут Гасовский и Белкин, Сеня–Сенечка и Костя Арабаджи, будут потные, возбужденные люди в бушлатах, фланелевках и грязных Тельняшках. И когда он почувствовал это, его глаза стали сухими и он увидел еще один танк, который подминая под себя землю.

— Утюжит, гад! — крикнул Сеня–Сенечка. — Ложись!..

Столкнув Нечаева в окоп, он прыгнул на него и придавил к земле. И в ту же минуту небо над ними потемнело, стало железным и черным, а потом, когда танк перевалился через окоп, опустело, и в этой пустоте прозвучал голос Гасовского:

— Вперед, морячки! Полундра!..

Нечаев и Сеня–Сенечка вскочили. Немцы!.. Нечаев размахнулся, опустил приклад на зеленую каску, снова размахнулся и снова ударил. Его тоже ударили чем–то тяжелым, огрели по спине, но он даже не почувствовал боли. Это была работа. Тяжкая военная работа. Так валят деревья, хекая от натуги, вкладывая в каждый удар обиду и отчаяние, надежду и злость. Работа, которую делают молча.

И вдруг раздался дикий вопль:

— Schwarze Teufeln! Teufeln!..[1]

Немцы дрогнули, побежали, стараясь догнать уходящие вспять танки, и Нечаев почувствовал, как что–то оборвалось в нем.

— Нечай! — Костя Арабаджи встряхнул его. — Слышь, Нечай! Это наша четыреста двенадцатая бьет. Что ты, браток? Наша, говорю, батарея бьет. Дает жизни!..

Из Чебанки били тяжелые 180–миллиметровые орудия. Били по уходящим танкам, по немецкой пехоте, и в степи выросли черные султаны разрывов. Над кукурузным полем лохматился дым.

— Почему замолчали «дегтяри»? — спросил Гасовский.

— Диск меняют, — ответил Костя Арабаджи.

— А второй?

— Ивана убило.

— Давай туда, — приказал Гасовский.

В атаках и контратаках прошло еще несколько дней. А потом получили приказ отойти. Положение на фронте осложнилось. Боеприпасов было в обрез. Навсегда замолкла и басовая 412–я батарея. Ее пришлось взорвать, чтобы она не досталась врагу. Комендоры прощались с ней молча. С опущенными головами ушли они на Крыжановку, прихватив с собой «сорокапятки».

Один из них, губастый парень с рукой на перевязи по прозвищу Кореш, рассказывал потом Нечаеву и Косте Арабаджи:

— Кто я теперь? Пехота… То ли было на батарее! Житуха… Железобетон, электричество, библиотека… Подача из погребов производилась автоматически, как на линкоре, только поспевай заряжать. И такую красавицу подорвали. Эх!..

Он отвернулся, чтобы не расчувствоваться, и встретился взглядом с Гасовским.

— Ладно, хватит тебе разводить сырость, — сказал Гасовский, у которого тоже было муторно на душе. — А мы, думаешь, даром едим хлеб? — Он принялся считать, загибая непокорные пальцы. — Кого мы только не били! Охотничий полк третьей румынской дивизии — в дребезги, — раз. Шестой гвардейский — два. Стрелковый полк «Михаил Витязу» — три. А ты говоришь — пехота! Да мы тут все с кораблей. Сами пошли в пехоту, добровольно.

— Истинно, — поддержал его Костя Арабаджи. — Не дрейфь, браток. И в пехоте воевать не грех. Ты вот на меня посмотри. Знаешь, кто я такой? Ты «Листригоны» товарища Куприна читал? Так это же про меня, я тоже балаклавский…

— Так–таки про тебя, — усмехнулся Нечаев. — Тебя тогда еще на свете не было.

— Ну и что? Мой батя тоже рыбачил. И дед. И это все мое, — он широко повел рукой. — Земля, лиманы, море… И что про них написано, то, стало быть, и про меня. Уразумел?

— С нами не пропадешь, браток.

— Не пожалеешь, — сказал Сеня–Сенечка.

— Слыхал? — Костя Арабаджи снова повернулся к комендору. — Спасибо скажешь…

Он слегка шепелявил — в рукопашной ему выбили передний зуб — и говорил мягко, как настоящий одессит: «слушяй», «рюка», «шюба»… И картинно сплевывал в сторону. Коль скоро их отвели на отдых, то он, Костя Арабаджи, имеет законное право делать и говорить все, что ему заблагорассудится.

Было жарко, Нечаев сгреб руками охапку сена и понес ее под навес. В затишке на лемехе ржавого плута сидел петух. Гасовский брился перед осколком зеркала. Скоро должны были привезти в термосах обед. Благодать! Вот только письма не приходили и писать было незачем.

Это только на штабных картах, утыканных разноцветными флажками, фронт четко обозначен синими и красными линиями, тогда как на самом деле он пунктирен, прерывист, и то пропадает в непролазной чаще лесов, то теряется в кустарниках, над которыми роятся болотные комары, то, словно невод, тонет в глубоких озерах и реках. Так называемая линия фронта не всегда видна глазу, и бывалому солдату ничего не стоит через нее перейти.

Нечаев вскоре получил возможность убедиться в этом на собственном опыте.

Случилось так, что с легкой руки лейтенанта Гасовского все они неожиданно для себя стали разведчиками. Это только в мирное время люди редко меняют профессию. Токарь на всю жизнь остается токарем, а тракторист — трактористом, если, разумеется, любит свое дело. А на войне не так. У войны своя логика. Недаром же говорится, что война всему научит.

Как бы там ни было, а они вскоре из пехотинцев превратились в разведчиков, и это рискованное дело стало для них привычным, будничным, словно они были для него рождены и всю жизнь только то и делали, что ползали по–пластунски, преодолевали минные поля и проволочные заграждения, чутко вслушиваясь в привычные и незнакомые звуки войны.

Но именно потому, что они стали разведчиками, им теперь приходилось воевать уже не столько днем, сколько ночью. «Дело ото темное», — как сказал однажды Костя Арабаджи.

А началось все в тот душный августовский вечер, когда южные звезды были низкими п спелыми, как вишни, — казалось, достаточно протянуть руку, чтобы сорвать их, а темнота бархатно–мягкой. Стоя навытяжку перед командиром полка, который пришел к ним, Гасовский тогда мечтательно произнес:

— Нам бы парочку пулеметов!..

— Еще чего захотел, — хмуро ответил полковник, — И не проси. Нет у меня для тебя пулеметов. Нету!..

— А я не прошу… — Гасовский обиделся. За кого его принимают? Он тоже с понятием. Есть пулеметы.

— Где?

— У них, — Гасовский кивнул в темноту.

— Это другое дело, — полковник сразу оживился. — Бели ты считаешь, что у них есть лишние пулеметы, то… — он хитро прищурился. — Но мне почему–то кажется, что они свои пулеметы тебе добровольно не отдадут. Сначала разведать надо.

— Ясно! — Гасовский красивым, выверенным движением поднес руку к лакированному козырьку и резко опустил ее. — Разрешите действовать?

Его никто не тянул за язык. Но отступать было поздно. И он принялся обмозговывать предстоящую операцию. Кто пойдет с ним? На добровольных началах. Неволить он никого не будет.

— Лейтенант… — Костя Арабаджи покачал головой.

— Вижу, вижу… — Гасовский усмехнулся. — Итак, все согласны? В таком случае…

Луны, к счастью, не было. Над румынскими окопами изредка взмывали ракеты и, отяжелев, заваливались в темноту. Осыпаясь, сухо шуршала земля. Ползти приходилось медленно, осторожно, задерживая дыхание. Их было пятеро: Гасовский, Белкин, Сеня–Сенечка, Костя Арабаджи и он, Нечаев. Они рассчитывали только на себя.

По прямой до румынских окопов было метров шестьсот — за три минуты добежать можно, а ползти пришлось больше часа. И еще столько же времени ушло на то, чтобы вдоль проволочных заграждений добраться до отдельно стоящего дерева, которое виднелось слева. По словам наблюдателей именно оттуда, из кустарника, румынские пулеметы вели кинжальный огонь.

Но в тот раз им не повезло.

Нечего было и думать о том, чтобы преодолеть проволочные заграждения без ножниц. К тому же румыны бодрствовали. В одном из окопов играл патефон и ходили по кругу солдатские фляги. Солдаты, должно быть, справляли какой–то праздник.

Хриплый патефонный голос лихо, с придыханием, выкрикивал: «Эх, Марусечка, моя ты куколка…» Песня была задушевная, русская. И потому, что это была русская песня, на которую румыны, казалось, не обращали внимания, — были слышны громкие голоса и смех, — сердцу становилось больно.

А веселью не было видно конца. И Гасовский, приподнявшись на локте, взмахнул фуражкой: «Давай назад!..» Когда же Костя Арабаджи вытащил гранату, лейтенант на него зашипел: «Ты что? Всю кашу испортишь».

И они поползли назад несолоно хлебавши. Метров через двести скатились в снарядную воронку и перевели дух. Ничего, визит придется повторить, только и всего. Быть может, даже завтра.

— Зашмеют хлопцы… — прошепелявил Костя Арабаджи.

— Ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последним, — парировал Гасовский. — Надо уметь смеяться, мой юный друг.

Еще через ночь им повезло. Ничейную землю они преодолели без приключений. Местность была знакома, все отрепетировано… Перевернувшись на спину, Нечаев защелкал ножницами. В проход, извиваясь, полезли Костя Арабаджи и Сеня–Сенечка, не отстававший от него ни на шаг, а позади сопел Яков Белкин.

Патефон уже не играл. Солдаты спали. Часовой сидел на натронном ящике и, стараясь разогнать сон, что–то бормотал под нос. Когда Костя Арабаджи прыгнул ему на спину, тот только вскрикнул и захрипел.

— Давай! — Гасовский метнулся в темноту. — Быстрее…

Пулеметы торчали над бруствером. Возле них никого не было. Нечаев схватил пулемет и поволок его по земле. Оглянувшись, он увидел, что Сенька–Сенечка возится со вторым пулеметом.

— Тяжелый…

— Яков, помоги ребенку, — шепотом сказал Гасовский.

И тут из окопа высунулась чья–то голова. И оцепенела. Румын смотрел на Гасовского. Опомнившись, он потянулся к пистолету. Но выстрелить не успел. Прежде чем он поднял руку с пистолетом, Яков Белкин обрушил на него свой пудовый кулак.

Все это произошло в одно мгновение.

— Этого прихватим с собой, — Гасовский жарко задышал в лицо Белкину. — Давай я прикрою отход…

Сняв ремень, Белкин связал румыну ноги. Носовых платков у Белкина отродясь не было, и он засунул пленному в рот свою бескозырку. Невелика птица, потерпит. А цацкаться с ним нечего.

Обратный путь они проделали вдвое быстрее.

Когда они очутились в своем окопе, Гасовский тихо рассмеялся. Вот и все. Вы что–то хотели сказать, мол юный друг?.. Лейтенант ласково пнул ногой трофеи и уставился на пленного. Два пулемета да еще пленный в придачу. Это вам не фунт изюму.

Пленный, которого Белкин бережно положил на землю, только теперь очухался и замычал.

— Ого… Братцы! — Лейтенант выпрямился. — А бы знаете, кого приволокли? Да это же господин офицер. Нехорошо, — Гасовский повернулся к Белкину и покачал головой. — Нехорошо, Яков. Господа не любят такого обхождения. С ними надо вежливо, осторожненько… И где ты воспитывался?..

— Так я же легонько…

— Ты, стало быть, больше не будешь? — Гасовский рассмеялся. — Слышали, братцы? Яков обещает. Простим его на этот раз, а?..

Пленный, казалось, силился что–то сказать.

— Хорошо, послушаем… — произнес Гасовский. — Яков, помоги своему крестнику.

Белкин наклонился над пленным и вытащил у него изо рта свою бескозырку.

— Вот чертяка… Кусается, — Белкин встряхнул кистью.

— Пусть, пусть кусается, — почти умильно произнес Гасовский. Он смотрел на пленного. — «Ах, попалась, птичка, стой, не уйдешь из клетки…» Так, кажется, поется в детской песенке?

— Что с ним делать будем, лейтенант? — спросил Костя Арабаджи, который не разделял этого восторга. На пленного он смотрел с ненавистью.

— Пойду доложусь, — ответил Гасовский. — Как начальство скажет…

Но он не спешил. Провоевав на суше около месяца, Гасовский уже знал, что на войне спешить не следует. Пусть все идет своим порядком. Дело сделано. Они заслужили отдых. Разве не так?

Уже совсем рассвело, когда они доели кашу. Теперь можно было идти на НП, связаться со штабом полка. Самое время…

Гасовский поднялся, притушил носком ботинка окурок, одернул китель. Он был свеженький, как огурчик. Нечаева отозвал в сторону и велел разобрать один из трофейных пулеметов.

— Спрячь его подальше, — сказал Гасовский. — Иначе его у нас отберут. Скажут: зачем вам два? Слишком жирно.

— А зачем ему лежать без дела? — спросил Нечаев.

— Ты, я вижу, добренький… — певуче произнес Гасовский. — Я не собираюсь таскать каштаны из огня для других, понял? Вот так–то, мой юный друг. Полковник что сказал? «Добудете — ваши будут». Ты что, не слышал?

Нечаев промолчал. Приказы не обсуждают. Даже такие, которые тебе не по душе.

— Так–то будет лучше… — сказал Гасовский. — Этот пулеметик нам еще пригодится. Чует мое сердце.

С батальонного НП Гасовский вернулся через час. Фуражка как–то особенно лихо сидела на его голове.

— Ну, братцы, дела–делишки… — сказал он. — Я только что говорил с Кортиком. Во–первых, благодарит от лица службы. Во–вторых, приказал лично доставить пленного в штаб. Костя, Нечай… Пойдете со мной. Есть вопросы? Предложения? В таком случае, принято единогласно.

— Охота была… — пробормотал Костя Арабаджи. Ему совсем не улыбалось топать в штаб. Сейчас бы завалиться.

— Машину за нами уже выслали, — сказал Гасовский.

— Машину? — Костя встрепенулся, расправил плечи. — Тогда другое дело.

— Вот так–то, мой юный друг, — усмехнулся Гасовский. — За нами уже машины посылают. Яков, а как твой крестник?

— Лежит…

Румын сверкал глазами.

Когда Гасовский подошел к нему, пленный разразился отборной бранью. Но Гасовский прикрикнул на него порумынски, и тот, смирившись со своим положением, дал себя уложить на полуторку и повернуть лицом вниз.

До штаба полка было близко. Штаб помещался в чистой мазанке на краю села. Окна мазанки были занавешены солдатскими одеялами, на столе чадила керосиновая лампа. Видимо, там бодрствовали всю ночь и не заметили, что уже настало утро.

Из–за пестрой ситцевой занавески появился полковник и без интереса, скорее по необходимости, посмотрел на пленного. Что скажет этот губастый офицерик, который едва держится на ногах?

— Придется подождать переводчика.

— Разрешите мне… — Гасовский шагнул к столу.

— Вот как! Ну что ж, давай переводи… — согласился полковник. И уже отрывисто спросил: — Фамилия, звание…

Гасовский быстро перевел и, выслушав ответ пленного, отчеканил:

— Никулеску… Двадцать четыре года… Сублокотинент[2]. Кавалер ордена «Румынская корона»…

Как только Гасовский произнес его имя и звание, пленный гордо вскинул небритый подбородок.

— Кавалер?.. — переспросил полковник и трахнул кулаком по столешнице. — Стоять смир–рна!..

Пленный вздрогнул и побледнел.

— Пусть рассказывает, — устало произнес полковник. — Все…

Лицо пленного потно залоснилось. Он заговорил быстро, торопливо. Гасовский едва поспевал переводить.

— Он говорит, что их полк участвует в боях с самого начала войны… Он говорит, что сюда они прибыли двадцать пятого. Перед выступлением на фронт полк был переукомплектован. Прибыло пополнение. Но он говорит, что восполнить потери, которые они понесли в районе Петерсталя, так и не удалось… Были уничтожены целые роты. Во втором батальоне осталось восемьдесят человек. Майор Маринеску застрелился. Он говорит, что у офицеров препаршивое настроение. Они потеряли надежду, что Одесса будет ими когда–нибудь взята…

— А он у тебя болтливый, — сказал полковник. — Переведи ему, что если он собирается лгать…

Гасовский перевел.

— Божится, что говорит правду. Готов присягнуть… Спрашивает, что ему будет…

— В живых останется, можешь его обрадовать. Для него война уже кончилась. Кстати, кто там у них командует армией?

— Корпусной генерал–адъютант Якобич, — Гасовский перевел ответ пленного.

— Ладно, можешь его увести, — полковник устало махнул рукой.

Несколько ночей они ползали по передовой, засекая огневые точки противника, присматриваясь и прислушиваясь к тому, что творится во вражеских окопах. Нечаев, правда, ничего не понимал, ни единого слова, но Гасовский, державший ухо востро, радовался. Он слушал внимательно, впитывая в себя чужие слова, обрывки фраз… О чем говорят солдаты? Известно о чем. О доме, об урожае, о детях… А потом тихо ругают промеж себя какого–то сержант–мажора и шепотом, поминутно озираясь, поносят командира роты… А Гасовскому только это и надо.

Он подползал к румынским окопам совсем близко, и когда кто–нибудь говорил ему: «Смотри, доиграешься…», беспечно пожимал высокими плечами. Нечего учить его уму–разуму. Что, рискованно? Но на войне иначе нельзя. Кашевара, который передовой и не нюхал, и то, говорят, убило во время бомбежки. Так что дело не в этом. «Была бы только ночка, да ночка потемней», как поется в песне.

В одну из таких темных ночей, когда они, вдоволь наслушавшись чужих разговоров, уже собирались отползти от вражеских окопов, Гасовскому попалась на глаза жухлая газета, в которую был завернут солдатский ботинок, Костя Арабаджи пнул его ногой, а Гасовский нагнулся и, вытряхнув из газеты ботинок, разгладил ее и спрятал, чтобы просмотреть на досуге. И надо же было случиться, чтобы именно в этой газете оказался датированный 19 августа декрет самого Антонеску об установлении румынской администрации на временно оккупированной территории между Днестром и Бугом.

Утром, развернув газету, Гасовский прочел:

«Мы, генерал Ион Антонеску, верховный главнокомандующий армией, постановляем…»

Декрет состоял из восьми параграфов, которые должны были, очевидно, навечно закрепить на захваченных землях новый порядок.

— Чиновники, назначенные на работу в Транснистрию, — медленно перевел Гасовский, — будут получать двойное жалованье в леях и жалованье в марках…

— Транснистрия? А что это за страна такая? — спросил Костя Арабаджи. — В первый раз слышу…

— Ты, мой юный друг, стоишь на ней обеими ногами, — сказал Гасовский. И повернулся к Нечаеву, вычерчивавшему кроки. — У тебя все готово?

— Почти.

Цветные овалы и полукружия густо лежали на толстой чертежной бумаге. Окопы, огневые точки, пулеметные гнезда… Нечаев приложил к бумаге линейку и провел карандашом жирную черту.

— А у тебя, Нечай, получается… Художественная картинка, — сказал Гасовский и выпрямился. — Ребятки, я забыл предупредить. Наведите глянец. Батя просил, чтобы мы все явились. Приведи, говорит, своих чертей…

Батей и Хозяином Гасовский называл командира полка.

— Всех? — удивился Костя Арабаджи. — А зачем?

— Наверно, наградить тебя хочет, — ответил Гасовский. — Тебе медаль или орден?

— Лучше орден, — Костя вздохнул и зажмурился, как бы ослепленный лучами Красной Звезды, которая возникла перед его глазами. Ему бы хоть одну звездочку!.. Красную, чтобы носить ее на малиновой суконке… Он представил себе, как разгуливает с орденом на фланелевке по Примбулю, как на него «с интересом» заглядываются девчата, и снова вздохнул, понимая, что этой мечте не так–то просто сбыться. Он, Костя, не был так наивен, чтобы предполагать, будто сам Михаил Иванович Калинин знает в Кремле о его подвигах. Да и то, какие же ото подвиги? Ну, ходил в разведку… Другие воевали не хуже.

Но он не был против того, чтобы и ему привалило счастье.

— Даю двадцать минут, — сказал Гасовский. — Стрижка, то да се. Эйн, цвей, дрей…

Сам он был чисто, до сизости выбрит, и его ботинки сияли.

Белая от пыли полуторка с расшатанными бортами стояла в ложбинке.

Усевшись рядом с шофером, Гасовский щелкнул крышкой портсигара и, не глядя, бросил папиросу в рот. Он явно кичился своим бравым видом, своей удачливостью. Планшетку он держал на коленях.

Мотор полуторки фыркал. В радиаторе булькала и хлюпала вода.

Когда полуторка выбралась на большак, шофер дал газ, и плоская степь завертелась под колесами.

Поначалу дорога была пуста. Но вот показался один грузовичок, второй, третий… Они шли навстречу. «Пополнение прибыло, — сказал шофер. — Из Севастополя».

На грузовиках сидели моряки в касках. В каждой кабине рядом с водителем виднелось курносое личико в синем берете.

Гасовский расправил плечи, приосанился. За те дни, которые он провел на передовой, из его памяти как–то выветрилось, что на свете есть девушки. Он и думать о них забыл. Но стоило ему увидеть первое курносое личико, как его снова «повело».

— Привет, сестричка!.. — крикнул он, высунувшись из кабины, какой–то черноглазой девчонке. — На чем прибыли?

— Здравствуй, братик. На «Ташкенте», — послышалось в ответ, и, прежде чем Гасовский нашелся что сказать, встречная машина пропала в облаке пыли.

Дорога снова опустела и мягко ложилась под колеса полуторки.

— Везет же людям, — с легким вздохом сказал Гасовскому шофер. — Приятно, когда рядом с тобой такая… Женщины, они как–то облагораживают…

— Это ты правильно заметил, — сказал Гасовский. — С ними веселее.

И умолк. Ему захотелось снова увидеть ту, черноглазую, и он тут же дал себе слово, что непременно разыщет ее, где бы она ни была.

От этой мысли он стал почему–то серьезным и до самого штаба уже не проронил ни слова.

Когда полуторка остановилась возле штаба, Гасовский спрыгнул на землю и подмигнул молоденькому вестовому, чтобы тот доложил Бате о том, что разведчики прибыли… Было рои но двенадцать.

Вестовой подкрутил светлые усики, казавшиеся приклеенными, и, нагнувшись к Гасовскому, доверительно сообщил, что Батя настроен миролюбиво. Паренек благоволил к Гасовскому.

Выслушав эту ценную информацию, Гасовский кивнул.

— За мной не пропадет, — сказал он, зная, что вестовой мечтает о трофейном парабеллуме.

Вестовой скрылся в дверях, чтобы через минуту снова появиться на крыльце и кивнуть Гасовскому, что можно идти. Он даже распахнул перед ним двери.

Полковник сидел не за столом, а на кровати, застланной цветастым крестьянским рядном. Лицо у него было доброе, заспанное.

— Что нового, лейтенант? — спросил он, потягиваясь. — Все живы–здоровы?

— Все, — ответил Гасовский. — Явились по вашему приказанию.

— Так, так… — Полковник поднялся и застегнул китель. — Пусть войдут.

Они остановились у двери.

— Садитесь, в ногах правды нет, — сказал им полковник. — Должно, умаялись?

Вдоль стены тянулась длинная деревянная лавка. Нечаев, Белкин, Костя Арабаджи и Сеня–Сенечка уселись рядышком. Только Гасовский продолжал стоять.

— Докладывай, лейтенант.

— Есть кое–что новенькое, — Гасовский открыл планшет.

Доложив результаты ночной разведки, он шагнул к столу.

— Вот… — сказал он. — Последний приказ Антонеску. Требует взять Одессу в течение пяти суток.

— Ишь ты… — сказал полковник.

Водрузив на нос очки в простой оправе, он с минуту вглядывался в бумагу, которую передал ему Гасовский. а потом, зевнув, взял карандаш и размашисто написал на приказе румынского главнокомандующего: «Попробуй!..»

— Вот, возьми, — сказал он, возвращая бумагу Гасовскому. — Вернешь ему при случае.

И сразу стал серьезным, жестким. И Гасовский понял: настоящий разговор только начинается.

— У меня к вам просьба, разведчики, — сказал полковник, поднимаясь из–за стола. — Выручайте.

На этот раз он не приказывал, а просил. И оттого, что он по–отечески просил его выручить, тем самым признаваясь, что ему тоже не сладко, разведчики вскочили, вытянув руки по швам.

Полковник подошел к карте, висевшей в широком простенке между окнами.

— Буду с вами откровенен, — сказал он.

Положение на фронте в последние дни изменилось к худшему. В районе Гильдендорфа противник рвался к станции Сортировочная. На других участках были отмечены ночные атаки. А тут еще самолеты… Вот уже который день они сбрасывали на город сотни зажигательных бомб. Поэтому начались пожары. В Романовне, на Молдаванке…

Когда полковник назвал Молдаванку, Нечаев искоса глянул на Белкина. У того побледнели скулы.

До сих пор Нечаев и его друзья знали только то, что делается на их участке фронта. Что они видели перед собой? Несколько километров пыльной степи, изрезанной окопами и ходами сообщения… Казалось, будто на этих километрах и развертывается главное сражение. А сейчас они поняли, как огромна война.

— Мы, как вы знаете, вынуждены были отойти на несколько километров, — продолжал между тем полковник. — Вот здесь… — он описал рукой полукруг, — между Большим Аджалыкским и Аджалыкским лиманами. И румыны воспользовались. Они подвезли и установили в этом районе тяжелую батарею, — он ткнул пальцем в карту. — Где–то здесь она стоит, проклятая. И теперь они могут обстреливать не только город, но и порт. А в порту… Не мне вам говорить. Сами понимаете, сколько там сейчас кораблей. Порт имеет для нас жизненно важное значение. Ведь подкрепление идет с моря. Вся наша надежда — на корабли. А румыны лупят по кораблям. Пробовали ставить дымовые завесы — не помогает. Фок–и грот–мачты все равно торчат. А противнику лучших ориентиров и не надо.

Стало слышно, как тикают часы на столе.

— Батарея, как я уже сказал, где–то здесь… — повторил полковник. — К сожалению, мы ничего о ней не знаем. А мне вот так, — он провел рукой по горлу, — надо знать ее расположение. И я очень прошу… Знаю, что это не просто. Но мне эти данные нужны, понимаете? К среде…

Часы тикали все так же медленно.

— Понятно, — ответил за всех Гасовский и оглянулся на ребят, стоявших за его спиной.

— На вас вся надежда. — Полковник подошел к Гасовскому почти вплотную. — Получив эти данные, мы заставим батарею замолчать. Навсегда. А теперь идите отдыхайте…

Он махнул рукой, давая понять, что сказал все.

Они повернулись к двери.

Но та открылась, и вестовой шагнул вперед.

— Ну, что там еще? — недовольно спросил полковник.

— Писатели приехали, — подобравшись, ответил вестовой. — Вы им вчера назначили…

— Хорошо, сейчас выйду, — кивнул полковник и надел фуражку. — Пошли, разведчики…

Они вышли на крыльцо.

У крыльца толпились какие–то незнакомые люди со «шпалами» в петлицах. Стараясь казаться веселым, полковник улыбнулся им и, щурясь от яркого солнца, сказал:

— Что, на трамвае приехали? В Мадриде тоже приходилось ездить на фронт в трамваях. Милости прошу к нашему берегу. Но должен предупредить, что могу уделить вам не больше двадцати минут. Устраивает? Тогда договорились…

Гасовский незаметно дал знать своим ребятам, что им здесь делать нечего.

Вода была теплая, с каким–то металлическим привкусом. На этот раз старшина–скопидом расщедрился: «Пейте от пуза, приказано удовлетворить…» И они пили прямо из ведра, передавая его друг другу, а старшина стоял рядом и притворялся, будто не видит, как драгоценная влага течет у них по щекам, льется за воротники. Когда ведро опустело, старшина с тяжелым вздохом снова наполнил его до краев и передал Косте Арабаджи. В глазах этого немолодого человека с лицом, изборожденным длинными вертикальными морщинами, была обида. Старшина, как положено старшине, был мужик хозяйственный и не мог спокойно смотреть на такое «безобразие».

Тем не менее, когда и второе ведро опустело, а Костя Арабаджи утерся рукавом фланелевки, старшина самолично, прямо из бочки, налил ему полную флягу и заткнул ее пробкой. Точно так же он наполнил и остальные фляги, которые ему подставили. Берите, знайте его доброту.

— А эту? — Костя протянул старшине вторую флягу.

— Так она же лишняя, — спокойно ответил старшина. — Убери лапы.

Потом старшина выдал каждому сахар по норме, галеты и полный боекомплект. Каждый кусочек сахару, каждую галету он, казалось, отрывал от собственного сердца.

— Да ты не скупись, — сказал ему Костя Арабаджи. — Небось, не свое отсчитываешь.

— Казенное тоже не валяется. Казенное — значит народное, — пробормотал старшина.

— А ты, батя, часом не политрук? — вмешался Гасовский. — Нет? Тогда быть тебе политруком. Очень правильно рассуждаешь…

Патронами набили карманы. Гранаты и ножи подцепили к широким флотским ремням. Гасовский отстегнул кобуру, болтавшуюся у него почти возле колена, и сунул пистолет за пазуху — так вернее. Потом посмотрел на часы. Куда девалась его насмешливость? Ее как рукой сняло. Теперь Гасовский был сосредоточен и хмур.

Первым делом им предстояло преодолеть минные поля, свое и чужое. Но если в своем вились знакомые тропки–проходы, то на чужом, на котором стояли таблички, предупреждавшие об опасности, мины тем не менее были натыканы так густо, что, проползая между ними, ты не раз обливался холодным потом. Кто скажет, что это за бугорок? С виду — простая сурчина, а заденешь ее, и сразу шарахнет так, что костей не соберут.

Сотни противопехотных мин дремали под тонким слоем земли, ожидая своего часа.

Луны не было.

Сердце медленно отсчитывало секунду за секундой, пугаясь каждого шороха и собственного стука.

Гасовский полз впереди — Нечаев видел перед собой подошвы его ботинок и каблуки, подбитые стертыми подковками, которые то и дело взблескивали. Сам он полз на правом боку, подтягивая винтовку. Была дорога каждая секунда.

Около полуночи они добрались до дальних кустарников и почувствовали себя в относительной безопасности. Тут можно было отлежаться и передохнуть.

Они давно привыкли к слитному, не умолкавшему ни на час гулу артиллерийской канонады, к холодному свету ракет, к электрическому треску пулеметов и не обращали на них внимания. Они научились в шумах войны безошибочно отыскивать те непривычные для уха слабые звуки, которые таили в себе главную опасность. Сейчас какой–нибудь странный шорох был страшнее громкой артиллерийской пальбы. Но больше всего они были озабочены тем, чтобы ненароком не напороться на румынских часовых.

За первой линией вражеских окопов тянулась еще и вторая. Между ними все поле было изрыто ходами сообщения, и чужие голоса раздавались порой совсем близко: то справа, то слева, то впереди. И хотелось стать невидимым, не дышать, уйти на время в небытие, чтобы потом очутиться подальше от передовой, там, где лиманы, и плавни, и чистая степь, и пустое небо, под которым можно стоять не таясь, в полный рост, и дышать широко, свободно.

Других желаний не было.

Прислушиваясь к чужим голосам, Нечаев впервые подумал о том, что здесь, в расположении румынского полка, идет такая же окопная жизнь, как и та, которая была ему знакома. Солдаты ели, спали, тихо переговаривались, смеялись над кем–то, стояли на часах… Вот какой–то солдат спросонья вылез из окопа в одном исподнем и кряхтя пристроился в кустах так близко, что Нечаеву ничего не стоило пощекотать его своим плоским штыком. Другой солдат дремал на бруствере, опираясь на винтовку, словно ото была лопата. Это были усталые, неряшливые солдаты, которым военная служба в тягость, которые ошалели от грохота и воя. На их небритых лицах была тупая покорность судьбе. Они уже примирились с безысходностью, с тем, что каждого ждет пуля или шальной осколок и деревянный крест на чужой земле. О чем они мечтали? О легком ранении? Об отпуске?..

Нечаев лежал, уткнувшись в землю, которая душно зноила, отдавая ночи лишек дневного жара, и думал о румынском солдате, который был рядом. Кто он? Должно быть, немолодой уже человек, бадя[3], страдавший бессонницей. И все–таки этот кряхтящий бадя был теперь его, Нечаева, заклятым врагом. Так случилось… А все потому, что на том хлебопашце были сейчас не ицары — эти толстые домотканые брюки, а казенное солдатское белье.

Занятый этими мыслями, Нечаев не заметил, как румын поднялся и пошел к окопу, окликнув кого–то из своих. Потом снова стало тихо, и Гасовский, лежавший рядом, подал знак: «Давай не задерживайся!» В отличие от Нечаева, Гасовский, очевидно, думал только о выполнении боевого задания.

Они отползли в сторону.

Каждый метр земли давался им с трудом. Только когда передовая осталась далеко позади, когда голоса солдат смолкли, они рискнули подняться с земли. Короткими перебежками добрались до заброшенного баштана, обогнули сгоревшую хатенку, возле которой стояла арба с поломанной оглоблей, и подались к деревьям, темневшим возле дороги. Тут их окликнули, и они остановились, затаили дыхание, но Гасовский быстро нашелся, ответил по–румынски какой–то соленой пословицей, в ответ раздался смех, и они, сдерживая дрожь в коленях, спокойно, на виду у румын, сидевших на армейских фурах с провиантом или фуражом, повернули прочь от дороги, чтобы попытаться перейти ее в другом месте. В темноте румынские ездовые приняли их за своих.

Теперь уже пахло не только степью — одичавшей черствой землей, пылью и чебером — все сильнее пахло соленой водой. Угадывалась близость Большого Аджалыкского лпмана.

Дорога шла наизволок, и тарахтящие фуры как бы скатились с нее в темноту. Сквозь листву деревьев проглядывали редкие, по–осеннему стылые звезды. Посмотрев на часы, Гасовский заволновался. Надо было допытаться оседлать дорогу.

— Приготовить гранаты, — сказал он шепотом. — На всякий случай.

В два прыжка перемахнув через дорогу, он плюхнулся в кювет. Остальные — за ним. Было поздно. Ночь вот–вот могла оторваться от земли, поредеть. Уже было слышно, как где–то далеко, под Кубанкой, тявкают псы. А до лимана было все еще далеко.

— Черт, скоро совсем рассветет, — сказал Костя Арабаджи. — Что делать будем, лейтенант?

— Добраться бы до лимана, — сказал Нечаев. — Пересидим в камышах.

— А если не успеем?

— Должны успеть, — сказал Гасовский.

Из окаменевшей глины кое–где пробивалась твердая травка. Росла она по склону балочки. На дне балочки тянулась наезженная колея.

Спустившись в балочку, они пошли вдоль колеи, которая снова вывела их в степь к заброшенной хате, стоявшей посреди двора, обнесенного толстой стеной. Двор был пуст — ворога, сорванные с петель, валялись под дикой грушей. Но в хате могли быть люди.

Метнувшись к ограде, Нечаев прижался к ней и, крадучись, направился к воротам. Сеня–Сенечка двигался ему навстречу. Сойдясь у ворот, они перевели дух и юркнули во двор.

— Подожди… — шепнул Сеня–Сенечка.

Он осторожно нажал на скобу, и дверь подалась. Нечаев вскинул винтовку.

Прошло несколько минут. В хате чиркнула спичка. И опять стало темно. Потом послышался шорох.

— Ну как?

— Никого… — Сеня–Сенечка появился в проеме двери. — Тут кто–то побывал до нас. Грязные миски оставил.

— Румыны?

— А кто же еще? Хозяева так не насвинячат. Хорошо бы на крышу забраться. Я попробую…

— Дело. Тебя подсадить?

— Я сам. Ты позови наших…

Нечаев тихо свистнул. В ответ раздался такой же тихий свист.

— Там никого нет, — сказал Нечаев Гасовскому. — Посуда на столе, окурки…

— А где Семен?

— На крыше.

Они подождали, пока Сеня–Сенечка спрыгнет на землю.

— До лимана совсем близко, — сказал он, отряхиваясь. — Километра четыре.

Четыре километра! Гасовский вытащил пистолет. Надо было спешить.

— А может, останемся, лейтенант? Пересидим в хате, — сказал Костя Арабаджи.

— Нельзя, дорога близко, — ответил Гасовский. Он не хотел рисковать.

Рассвет они встретили в камышах, по грудь в мутном тепловатой воде. Над камышами стлался туман. Пахло гнилью. А когда туман оторвался от воды, стало припекать и появились комары.

Дорога проходила совсем близко. Та самая дорога, которую они оседлали ночью. С рассветом она ожила. Слышно было, как тарахтят по булыжнику армейские фуры, на которых, по–крестьянски поджав ноги, дремали разомлевшие ездовые. Видно было, как проносятся, поднимая облака пыли, грузовики и мотоциклы. Обгоняя обозы, растягивавшиеся на десятки метров, машины пропадали за поворотом, и, когда оседала пыль, можно было разглядеть понурые подсолнухи, стоявшие по ту сторону дороги, за которыми далеко, до самого горизонта, лежала пустая степь.

От воды тянуло затхлой сыростью и прелью. Мутная и поначалу теплая, она с каждым часом все сильнее студила тело, бросала в озноб.

Прихлопнув очередного комара, Костя Арабаджи сказал:

— Девяносто седьмой…

— А ты не считай, — посоветовал Гасовский. — Собьешься…

При свете дня он стал прежним Гасовским, самоуверенным и насмешливым, который отца родного не пожалеет ради красного словца. Так ему, очевидно, было легче совладать с самим собой и со своим страхом. Что ж, страх на войне испытывает каждый. Вся разница в том, что одни умеют его обуздать, а другие покоряются ему. Нечаев тоже подавлял в себе страх. И не раз.

А время тащилось медленнее армейских фур, тарахтевших по дороге. После полудня, когда солнце прошло над головой, Нечаева стало клонить в сон. Но тут он увидел, как какой–то тупоносый грузовик, крытый брезентом, остановился на дороге, и сон с него как рукой сняло. Из кабины грузовика вылез солдат с деревянным ведром и рысцой побежал к лиману.

Солдат спустился с насыпи. Он шел, размахивая ведерком. Он был молод и беспечен. Подойдя к воде, присел на корточки. Раздался плеск. Деревянное ведерко плюхнулось в воду.

До солдата было шагов десять. Вытащив ведро из воды, он поставил его на камень и снял суконную куртку. Окатив себя водой, он рассмеялся и крикнул своему товарищу, оставшемуся в машине, чтобы тот присоединился к нему.

Гасовский поднял пистолет и взял солдата на мушку.

А тот, ничего не подозревая, снова нагнулся и зачерпнул воду.

И тут случилось неожиданное. Комары!.. Они налетели на солдата, облепили его мокрую спину. Шлеп, шлеп, шлеп… Солдат начал лупить себя по груди, по плечам. Схватив курточку, он принялся ею размахивать. Но где там, комары не отступали. И солдат не выдержал. Подхватив ведерко, он побежал, расплескивая воду.

Залив воду в радиатор, он вскочил в кабину, и мотор грузовика мощно взревел.

— Ай да комары–комарики, — сказал Гасовский, пряча пистолет под фуражку.

— Вполне сознательные, — подхватил Костя Арабаджи.

Вытащив зубами пробку, Костя приложился к фляге. Он проделал это уже не в первый раз. Глотнет и сразу отвернется, чтобы фляга не мозолила глаза. Но забыть о ней было свыше его сил. Как о ней не думать, когда она под рукой, а во рту сухо? Костю не смущало, что вода пахнет сукном. Лишь бы прохладно булькало в горле.

Увлекшись, он не заметил, как разделался со своим неприкосновенным запасом. Пусто!.. Растерянно хлопая своими белесыми ресницами, он в сердцах забросил флягу в камыши. На кой она ему теперь?!

Солнце прожигало до костей. Чахлые кустики акации, которые росли на берегу, совсем разомлели от зноя и отбрасывали на землю хилые тени.

— А теперь что будешь делать? — спросил Гасовский. — Ты хоть флягу подбери.

— Не знаю.

— Пей… — Сеня–Сенечка протянул Косте свою флягу. — У меня еще полная.

— Я глотну. Разок…

Оторвав флягу от губ, Костя вернул ее Сене–Сенечке и, утершись рукавом фланелевки, сказал:

— Сразу полегшало. Интересно, который теперь час?

— Третий… — ответил Гасовский. — Румыны, наверно, обедают.

Дорога была пуста.

Румыны обедают, а они должны сидеть в этой гнилой воде. Гасовский посмотрел на ребят, которые совсем приуныли, и сказал:

— Хотите услышать, как я однажды выручил датского принца?.. Не верите? Слово даю… В нашем театре ставили «Гамлета». Дали третий звонок, и помощник режиссера, помреж по–нашему, выглянул из–за кулис. Ну, зал набит битком, яблоку негде упасть, представляете? А Гамлета нет… Не то заболел, не то загулял. Офелия — вся в слезах, Клавдий, король датский, его сам Небесов играл, схватился руками за голову. Скандал! Тогда я подошел к помрежу и сказал: «Можете положиться на меня. Гасовский не подведет. Я эту роль наизусть знаю». И что вы думаете? Пришлось ему меня выпустить. Режиссер страшно обрадовался. Да у него, говорит, и внешность подходящая, как я раньше не заметил. Это у меня, значит. И вот я появляюсь в бархате, при шпаге…

Рассказывая, Гасовский так увлекся, что начал жестикулировать. Он изобразил помрежа, страдавшего одышкой, потом гордого актера Небесова и трогательную Офелию… Гасовский то выпячивал нижнюю губу, как Небесов, то таращил глаза, как помреж, то стыдливо хлопал ресницами, как Офелия.

— Публика два раза вызывала меня на бис, — сказал он.

— А что было потом? — спросил Костя Арабаджи.

— Потом? — Гасовский вздохнул. — На следующий день выздоровел наследный принц. Принцы — они живучие.

Небо было низким, пустым. По нему катился гул далекой артиллерийской канонады. А навстречу этому гулу, к передовой, снова тарахтели по большаку грузовики и обозные фуры.

Наконец солнце ушло в пыль, погасло, и степные дали стали лиловыми.

С моря подул свежак. II хотя по небу все еще прокатывался грозный орудийный гул, теперь — дело шло уже к вечеру — стал слышен хруст камыша.

— Лиман перейдем вброд, — сказал Гасовский.

Теперь совсем стемнело. Комары забесновались пуще прежнего. Гасовский побрел по скользкому дну. Остальные — за ним.

Перейдя лиман, они попали в известковую балочку, разделись и выкрутили клеши и фланелевки.

— Я эти места знаю, — сказал Нечаев. — Тут мой дед живет, пасечник. Близко.

— Тогда веди, — кивнул Гасовский.

До села было еще километров шесть. Нечаев повел друзей в обход огородами. Хата деда стояла на краю села, на отшибе. Неказистая такая хатенка. Румыны на такую вряд ли позарятся. Солдаты любят, когда в доме хозяйка, которая и обед сготовит, и белье постирает. А с деда какой спрос? В денщики он уже не годится, стар больно.

— А ты не сбился с дороги? — спросил Гасовский. — Мы уже вон сколько отмахали!..

Вместо ответа Нечаев поднял руку. Прислушался.

Вдалеке темнели деревья. За ними стояла хата.

— Я сам… — тихо сказал Нечаев. — Вы меня здесь подождите…

Он побежал к деревьям, притаился за тыном. Никого… Тогда он перемахнул в сад.

Пахло гнилыми яблоками и ботвой. Огород был пуст — дед уже выкопал картошку.

Возле хаты валялось старое колесо без обода. Грабли были прислонены к стене. Возле колодца чернело сплющенное железное ведро. Дед так и не привел его в порядок — не дошли руки.

Прокравшись к окошку, Нечаев тихо постучал. У деда сон чуткий — услышит.

— Кто там?

— Я…

Скрипнула дверь, и Нечаев уткнулся лицом в жесткую бороду, пахнувшую самосадом.

— Я не один…

— Всем места хватит, — ответил дед.

В хате кисло пахло хлебом. Они уселись на длинные лавки. Занавесив окна рядном и старым кожухом, дед зажег каганец.

Гасовский спросил, не знает ли дед, где тут тяжелая батарея.

— Как не знать. Аккурат за выгоном. До нее верстов восемь.

Гасовский невольно посмотрел на ходики, висевшие на стене.

— Вам не пройти, — дед показал головой. — Там охрана.

— Должны пройти, — сказал Гасовский. — Нам позарез надо.

— Туда воду возят, — задумчиво произнес дед. — Каждый день.

Посреди стола стоял чугунок с остывшей картошкой. Сало, которое было завернуто в тряпицу, дед нарезал тонкими ломтиками.

— Кто? — Гасовский подался вперед.

— Да наши же, из села. На прошлой неделе я тоже возил. Могу опять.

— А с вами нельзя?

— Куда тебе… Вот Петрусь — другое дело. Его в селе знают. Скажу, что внук вернулся, что помогает мне по хозяйству… Одежонка у меня найдется…

Он замолчал.

За окном грохнуло, и в кадке, стоявшей у двери, захлюпала вода.

— Тяжелая заговорила, — сказал Гасовский.

Румынская батарея била с небольшими перерывами. Один залп, второй, третий… Умолкла она неожиданно, словно бы оглохнув от собственного грохота. И тогда Гасовский снова сказал:

— Выручай, дед. На тебя вся надежда.

Воду на батарею возили в пожарных бочках. Утром дед вывел из конюшни буланую клячу и запряг ее в повозку. Разобрав вожжи, он взобрался на облучок. Нечаев уселся рядом.

Кляча медленно перебирала натруженные ноги, отмахивалась хвостом от мух. Ведро, притороченное позади повозки, пусто стучало. Когда подъехали к колодцу, там уже стояло несколько повозок.

Дед подошел к односельчанам, стоявшим возле колодца, что–то сказал им, а потом крикнул Нечаеву, чтобы он пошевеливался.

Набрав полную бочку воды, они выехали из села.

Дорога была гулкой. То была твердая грунтовая дорога, бежавшая по кукурузным полям. Она уводила в степь, в бурьяны.

Когда словно бы из–под земли появились двое румынских солдат, Нечаев вздрогнул. Один из солдат взял лошадь под уздцы, а второй снял с плеча карабин.

— Вапа, — сказал дед, кивая на бочку.

Не выпуская из рук карабин, солдат заглянул в бочку, потом сунул в нее руку и, скользнув взглядом по лицу Нечаева, кивнул, что можно ехать.

Повозка тронулась.

По обеим сторонам дороги валялись пустые ящики из–под снарядов. Батарея была уже близко, хотя видно ее еще не было.

Увидел он ее, когда они поднялись на пригорок. Батарея стояла в ложбине. Длинные жерла четырех орудий были задраны вверх.

— Стой!..

Дед натянул вожжи.

— Дальше нельзя, — сказал солдат. Он отобрал у деда вожжи, велел ему и Нечаеву сойти с повозки и уселся на их место. Повозка тронулась.

Дорога… То была дорога на Большую Дофиновку. Слева стояли деревья, а лиман был справа — от него тянуло прохладой. Забывшись, Нечаев расстегнул ворот сатиновой косоворотки. И вдруг почувствовал, как винтовка уперлась ему в грудь.

— Матрос?

Выручил его дед. Тот объяснил солдату, что его внук никакой не матрос, а рыбак. У них в селе все промышляют. Лиман близко…

И солдат опустил винтовку.

Тогда, пожав плечами, Нечаев равнодушно отвернулся. Батарея его не интересует. Скорее бы вернулась повозка. Им пора…

Теперь он знал, где стоит вражеская батарея. Дайте ему карту, и он вам точно покажет… Скорее бы только вернуться к своим. Он все время подхлестывал клячу: Давай, давай…

Когда стемнело, они простились с дедом. Рядом с Нечаевым вышагивал Костя Арабаджи. Он был весел — на боку у него висела полная фляга. А Нечаев смотрел в землю. Дед… Увидит ли он его еще когда–нибудь?

Ночь была ветреной. Нечаев не догадывался, что именно в эту ночь судьба вражеской батареи, на которую румыны возлагали столько надежд, была решена. Откуда было знать ему это? Он и его друзья выполнили задание, только и всего…

Не мог он знать и того, что, спустя три недели, воспользовавшись данными разведки, в тылу у румын высадится крупный морской десант и, овладев с хода Чебанкой, Старой и Новой Дофиновками, соединится возле Вапнярки с краснофлотцами того полка, в котором он сам служил, и что тогда же, 23 сентября, вражеская батарея будет захвачена. Но все произошло именно так. Орудия удалось захватить целехонькими. Их стволы все еще были задраны вверх и смотрели на город. Тут же валялись брошенные румынами котелки, шинели, винтовки… И тогда какой–то лихой морячок–десантник в заломленной бескозырке взобрался на длинный ствол и написал на нем: «Она стреляла по Одессе. Но больше не будет!..»

Однако Нечаеву не довелось это увидеть. В ночь высадки десанта он был уже далеко.

Ночью Гасовский растолкал Костю Арабаджи, велев ему поднять ребят.

— Только без шума, — сказал он.

Левая рука Гасовского висела на перевязи — шальная пуля задела его, когда они возвращались из разведки, и Гасовский, говоря по правде, этим даже бравировал. Пустяковая царапина, а все–таки…

Судорожно зевая, Костя Арабаджи напялил бушлат. Сеню–Сенечку, который сладко причмокивал во сне, он нежно пощекотал веткой, Нечаеву шепнул: «Подъем!..», а над Белкиным застыл в нерешительности: с этим свяжись только!

Яков Белкин трубно храпел во всю мощь своих необъятных легких. Они у него были мощнее кузнечных мехов. Еще в Севастополе, когда все проходили медосмотр, Белкин на глазах у Кости с такой силой дунул в спирометр, что быстроглазая сестрица испуганно замахала на него ручками. Испугалась, что он ей аппарат испортит.

С Белкиным надо было быть осторожным. Этот чертов одессит не понимал шуток. И Костя, постояв пад ним в нерешительности, легонько толкнул его в бок.

Проснувшись, Белкин вылупил на Костю глаза.

— Ты чего?

— Тише, всех румынов разбудишь, — ответил Костя.

Ночь медленно светлела. Взвод за взводом снимался с передовой. Собрались возле штаба полка. Там перед груженой полуторкой расхаживал тучный интендант. «Сколько человек?» — спросил он у Гасовского и, когда тот ответил, что в роте семьдесят шесть штыков, отозвал Гасовского в сторону. Поступил приказ: моряков переобмундировать. Что? Гасовский, кажется, возражает? Но приказы не обсуждают.

— Ребята бузу поднимут, — сказал Гасовский, качая головой. Уж он–то знал своих ребят, знал всех до одного. Когда–то он сам внушал первогодкам, пришедшим на флот, что морская форма это такая же святыня, как судовое знамя. Умри, но форму свою не опозорь. Так как же ему теперь сказать другое?.. Не может он произнести такие слова. Что, военная необходимость?.. Это он сам понимает, в защитной гимнастерке на суше воевать сподручнее. Но сердце, как известно, не всегда в ладах с разумом.

— Ну, это уже не моя забота, — сказал интендант. — Не мне вас учить. Что доложить командиру полка?

Гасовский и сам знал, что приказы не обсуждают. Но ему было обидно, что напомнил ему об этом интендант из штатских, который сам носят форму без году неделя. Гасовский надвинул козырек на глаза. Голос у него стал хриплым, наждачным. В такие минуты он всегда становился изысканно вежлив.

— Четыре человека… — произнес он, остановившись перед строем и стараясь не глядеть на своих ребят. — Пожалуйста… Два шага вперед! Смелее, мальчики.

Яков Белкин и еще двое гренадеров, стоявших на правом фланге, шагнули одновременно.

— Разгрузить машину. В момент.

— Есть разгрузить машину…

Тяжелые тюки полетели на землю. Не прошло и пяти минут, как все было кончено.

— Осторожнее, — сказал Гасовский, не оборачиваясь. Заложив здоровую руку за спину, он медленно прошелся перед строем и приказал, отчеканивая каждое слово:

— Р–раз–де–вайсь!.. Смелее! Не замерзнете!..

— Купаться будем? — ехидно спросил Костя Арабаджи. — Так моря чтой–то не видать. Да и баньку не привезли.

— Отставить р–раз–говор–рчики… — жестко сказал Гасовский и как бы провел своим наждачным голосом по коже тех, кто уже успел раздеться. — Р–разо–бр–рать ар–рмейское обмундир–рование!..

Он глядел себе под ноги.

— Я ужасно извиняюсь. Это еще зачем? — счел своим долгом осведомиться Костя Арабаджи.

— Начинается бал–маскар–рад, — ответил Гасовский. — Сейчас музыка сыграет туш. — Он усмехнулся недоброй усмешкой. — Что вас еще интересует, мой юный друг?..

Отойдя в сторону, он принялся наблюдать за тем, как ребята надевают гимнастерки, примеряют штаны. Они поеживались от утренней свежести. Кто стоял пританцовывая, а кто уже сидел на земле… Только Яков Белкин прыгал на одной ноге, стараясь натянуть на себя штанину.

— Братцы, обратите внимание. У Якова корма не влезает, — сказал Костя со смехом.

— Что, малы? — спросил Гасовский участливо. — Так ты другие возьми…

— Пробовал. Не налезают… — растерянно ответил Яков.

— А гимнастерка?

Натянув гимнастерку, Яков развел руки, и она тут же треснула. Гимнастерка была ему до пупа.

— Отставить, — сказал Гасовский, сдерживая смех. — Все обмундирование перепортишь. Скажу интенданту, чтобы завтра тебе привезли другое. Верно, товарищ интендант?..

— Не знаю, найдется ли… Придется, видимо, по специальному заказу…

— Фортуна!.. — Костя вздохнул, глядя на Белкина, который уже снова надел свою мягкую фланелевку — И в кого я уродился такой?..

Он не скрывал зависти: Яков Белкин еще по крайней мере хоть сутки пробудет в матросской робе. А может, и больше. Как же, станут ему шить по специальному заказу! А там… Интендант уедет и — поминай как звали. Косте было страшно даже подумать, что его дружки, которые остались на «коробке», могут увидеть его в этой хлопчатобумажной одежонке. Первым делом спросят: что, списали тебя, браток? Или, может, разжаловали в инфантерию?.. Засмеют хлопцы. Как пить дать. В такой гимнастерке лучше не появляться на Примбуле.

— А это что за штуковины? — растерянно спросил Сеня–Сенечка.

— Обмотки, — ответил интендант. — Не видите, что ли?

— А для чего?

— Чюдак, это же роскошная вещь, — сказал Костя Арабаджи. — Я о таких всю жизнь мечтал.

Он держался за живот. На Сеню–Сенечку нельзя было смотреть без смеха.

— Лейтенант, где вы?

Близоруко вглядываясь в лица моряков, интендант искал Гасовского.

— Что там еще? — Гасовский появился из–за автомашины.

— А тельняшки? Распорядитесь, чтобы они их сняли. Мы выдадим новое белье.

— Ну, это ты, дорогой товарищ, брось, — тихо ответил Гасовский. — Тельняшек они тебе не отдадут, понял? Я их лучше знаю. Не отдадут, и все.

Он рассек ребром ладони воздух. Ничего не выйдет!.. Да знает ли этот интендант, что для моряка полосатая тельняшка? Ребята лягут костьми… Глаза Гасовского стали яростными, злыми. Он редко выходил из себя, а тут возвысил голос:

— Будем считать, что этого разговора не было…

Костя Арабаджи, стоявший поблизости, сразу смекнул в чем дело. Как не воспользоваться? Быстро оглянувшись, Костя сунул в карман свою бескозырку.

— Смир–рна!..

Гасовский критически осмотрел свое воинство. Ну и вид! Пираты… Воротники гимнастерок были умышленно расстегнуты, а каски сдвинуты на затылок. К Гасовскому вернулось хорошее настроение. Пройдясь перед строем, он притворился, будто не видит, что никто из ребят не пожелал расстаться с широким флотским ремнем и заменить его зеленым, брезентовым. Гасовский даже подмигнул Белкину: дескать, держись… Белкин стоял на правом фланге в необъятном черном клеше, в фланелевке и бушлате. По мнению Кости, он один выглядел человеком.

Снова пройдясь перед строем, Гасовский громко произнес:

— Выше голову, орлы!..

Сам он, разумеется, все еще был во флотском кителе и надеялся, что ему это сойдет с рук. В крайнем случае придется сменить ботинки на сапоги, и только. Командир он или нет? А командирам должны дать поблажку. И потом у него есть оправдание. Ему несподручно снять китель. Рука–то у него на перевязи.

Кадровый военный, Гасовский, однако, не был службистом. Он не умел заискивать перед начальством и потрафлять ему. Но и на рожон тоже не лез. Гасовский знал, что начальство вправе потребовать от него отчета за каждое слово, за каждый поступок. В любую минуту. И тогда ему придется держать ответ. А посему у него всегда должна быть в запасе парочка–другая веских доводов. Чтобы начальство не застало его врасплох…

Сейчас Гасовский был немного встревожен. Отчего их задерживают? Неужели роту отозвали с передовой не только для того, чтобы переобмундировать? Гасовский терялся в догадках. Он то и дело посматривал на крыльцо. А может, ему пойти в штаб и самому доложить, что люди уже переоделись? Он заколебался. Командир полка отдыхал, и не стоило его тревожить.

Наконец открылась дверь, и на пороге появился молоденький вестовой.

Ну, сейчас все выяснится… Когда вестовой сбежал с крыльца, придерживая рукой тяжелую кобуру, Гасовский ему улыбнулся. Этот паренек теперь ему по гроб жизни обязан. Кто ему подарил трофейный парабеллум? Гасовский… Ну, а долг платежом красен.

Парное дыхание вестового коснулось уха Гасовского. Вестовой благоухал земляничным мылом.

— Не может быть… — Гасовский вздрогнул. У него в роте и так некомплект. Каждый человек на учете.

— Звонил сам командующий… — многозначительно, слегка запинаясь, сказал вестовой. — За ними уже приехали. Моряк и еще один, в кепочке. Сидят у полковника. Вот–вот выйдут…

— Командующий? Ври, да не завирайся…

Если бы сам господь бог позволил командиру полка, Гасовский, пожалуй, удивился бы куда меньше. Но командующий!.. Но может быть. Откуда командующему знать о существовании какого–то Кости Арабаджи или Петьки Нечаева?..

— Я сам слышал…

— А ты часом не перепутал?..

Вестовой даже обиделся. У него, слава богу, еще не отшибло память. Командующий, разумеется, звонил по другому поводу, но напоследок сказал: «Да, вот еще что… Ты запиши фамилии, сейчас я тебе их назову…» И полковник записал на перекидном календаре: «Арабаджи, Нечаев, Шкляр…» Провалиться ему на этом самом место…

Вестовой замолчал, и Гасовский, оглянувшись, увидел полковника. Того сопровождал какой–то капитан–лейтенант. А затем появился и штатский в мятой кепочке–восьмиклинке…

Гасовский вытянулся, поднес руку к козырьку.

Приняв рапорт, полковник спросил:

— Эти хлопцы здесь?

— Так точно… — у Гасовского сперло дыхание. — Арабаджи, Нечаев, Шкляр… Два шага вперед.

Они вышли из строя. Лица у них были напряжены.

— Благодарю за службу, — сказал полковник. — Спасибо, разведчики.

Он каждому пожал руку.

Но почему только им троим? А Белкин? А Гасовский?.. Они ведь все вместе ходили в разведку. Нечаеву было не по себе.

Но тут же все выяснилось.

Полковник сказал, что, видит бог, не по своей воле он их отчисляет из части. Так надо, получен приказ. Сегодня же они поступят в распоряжение товарищей… — Он кивнул на моряка и на штатского, стоявших рядом. — Разумеется, для дальнейшего прохождения службы. — Вот все, что он может им сказать.

— Товарищ полковник… А как быть с этим? — Костя Арабаджи не растерялся и оттянул полу своей гимнастерки. — Разрешите спять?

Полковник переглянулся с моряком.

— Ладно, — сказал он. — Разрешаю. Только быстро.

Они бросились к вещам, которые были свалены в кучу. Костя ликовал. Им возвращают морскую форму, понимать надо!.. Он знал, он чувствовал… Когда–нибудь и им должно же было пофартить!..

О будущем он не думал. Война уже научила его не загадывать так далеко.

А Нечаев смотрел на капитан–лейтенанта. У того на кителе тускло блестели нашивки. Уж не тот ли это моряк, который его разыскивал? Ему слово в слово припомнился рассказ соседки по квартире. Но тогда этот капитан–лейтенант ошибается, Нечаев чемпионом никогда не был…

— Нечаев? Так вот вы где оказались!.. А мы вас искали. И в Севастополь пошел запрос.

— Мне соседка сказала, что приходил какой–то моряк, — ответил Нечаев. — Но я не знал…

Но о том, что его, очевидно, принимают за кого–то другого, он не успел сказать. Капитан–лейтенант отошел и, сказав что–то штатскому в кепочке, пошел в штаб. Тогда Нечаев повернулся к Гасовскому. Хоть руку пожать напоследок…

— Не поминай лихом, лейтенант, — сказал он.

— И ты…

Они обнялись. Нечаев сунул руку в карман и вытащил отцовскую трубку. Гасовский на нее всегда облизывался. И хотя это была единственная память об отце, Нечаев протянул эту трубку Гасовскому.

— Возьми…

— Ну что ты, мой юный друг… — как можно равнодушнее постарался сказать Гасовский. — Я ведь папиросы курю. И вообще собираюсь бросить это дело. Надо беречь здоровье.

Почти насильно вложил он трубку в руку Нечаева.

— Живы будем — не помрем, — сказал он. — Еще встретимся, Нечай. И пустим эту трубку мира по кругу.

Тогда Нечаев повернулся к Белкину:

— Прощай, Яков!..

Но тот буркнул, не поднимая глаз:

— Бувай!..

Под пепельным небом душно тлел сентябрь. Деревья стояли недвижно. Трава под ними была жухлая, жесткая. Нескошенная, она низко стлалась по земле.

Кабина полуторки задевала за ветки акаций, стоявших вдоль дороги, и они со свистом хлестали по ней.

Потянулся пригород.

Нечаев, Костя Арабаджи и Сеня–Сенечка лежали в кузове на брезенте, растянутом поверх кипы флотских брюк, бушлатов и фланелевок. Костя курил и глазел но сторонам. Он вглядывался в пустые окна, ощупывал взглядом груды кирпича и опрокинутые афишные тумбы. Он был как пришибленный. Неужели это и есть красавица Одесса?..

Впереди пусто ржавели трамвайные рельсы.

Нечаев же смотрел только на эти рельсы, покорно ложившиеся под полуторку, и думал о том, что за последний месяц город стал каким–то другим. В начале августа он был еще веселым, шумно готовился к обороне, его окна как бы с удивлением прислушивались к далекому орудийному гулу, тогда как теперь это был хмурый фронтовой город, привыкший к ежедневным бомбежкам, унылым очередям за хлебом и водой, к прогорклому дыму пожарищ. Улицы–морщины избороздили его постаревшее и осунувшееся лицо.

И были эти морщины черными от копоти и пыли.

А полуторка не останавливалась.

О том, куда они едут, можно было только догадываться. Костя Арабаджи перевернулся на спину и, тронув Нечаева за рукав, сказал, что не иначе как в порт. Отчего он так думает? Во–первых, им вернули флотское обмундирование. А во–вторых… Он сам слышал, что отбирали только бывших водолазов и отличных пловцов. Для чего? А кто его знает… Водолазы и пловцы, надо думать, теперь в цене.

— Сказанул!.. Мы–то не водолазы… — вмешался Сеня–Сенечка.

— Это еще ничего не значит. Водолазов тоже ищут. А я, между прочим, уже надевал медный котелок…

Рассеянно прислушиваясь к их голосам, Нечаев отмалчивался. Не все ли равно? В порт — так в порт. Война была теперь везде. И на суше, и на море. И ей не видно было конца.

Между тем машина свернула вправо, проскочила мимо чахлого скверика и загрохотала по булыжнику.

— Это какая улица? — спросил Костя Арабаджи.

— Преображенская, — ответил Нечаев.

И тут же подумал: «Вот и спорам конец». Порт остался в стороне. Но он не рискнул сказать об этом.

— А это что?

Машина проехала мимо вокзала и мягко покатила по Куликовому полю. Теперь и Нечаев забеспокоился. Куда гонит шофер? Они уже проехали весь город!..

Но Костя и сам понял.

— Везет, как утопленнику, — сказал он со вздохом. — Слышь, Нечай!.. Чует мое сердце, что я опять не увижусь с твоим знаменитым дюком Ришелье. Несет нас нечистая сила…

И дался ему этот памятник. Нечаев спросил:

— Ты можешь помолчать?..

И вдруг они увидели море.

Оно лежало далеко внизу, и берег круто падал в голубую беззвучную пустоту. Машина шла почти по краю обрыва, за который судорожно цеплялись темно–оливковые кустики дрока и пыльные акации. Сквозь их ветки и поблескивало море.

Но сейчас море не светилось, не играло на солнце. На унылом латунном блеске но было ни дыма, ни паруси. Да и берега, знакомые Нечаеву с детства, успели как будто одичать. На станциях Большого Фонтана стояли пустые заколоченные киоски. Это были те самые киоски, в которых, как помнил Нечаев, всегда весело торговали хлебным кг.осом и пивом, халвой и баранками. И вот… На каменных оградах домов пухло лежала свалявшаяся пыль. И такими же дымчато–пыльными были гроздья перезревшего винограда «дамские пальчики», свисавшие через ограды.

По верандам опустевших дач бегали ящерицы.

Людей не было.

Дорога словно бы висела над морем в пустоте неба. Под нею, далеко внизу, лепились друг к другу заброшенные рыбачьи курени. Раньше, когда хозяева уходили в море, эти курени охраняли мохнатые цепные псы, а на крутых склонах в мудром одиночестве пощипывали горькую травку старые козы. Раньше… Но ушли люди, и берег опустел, одичал, и стойкий запах жареной на прогорклом масле скумбрии и ставриды выветрился из остывших летних печей, и все вокруг выцвело, поблекло.

Со стесненным сердцем смотрел Нечаев на опустевшие берега и зеленоватое море. Его сердце зашлось и словно бы перестало отсчитывать время.

Но вот оно снова напомнило о себе властным толчком. То была последняя, Шестнадцатая станция… Трамвайный путь кончался возле опустевших рундуков курортного базарчика. Отсюда пологий спуск вел к просторным пляжам Золотого Берега. Но водитель взял вправо, и машина вымчала в открытую степь, сухо шелестевшую стеблями высокой кукурузы.

От земли шел жар. В плотном звенящем воздухе неожиданно возникли белокаменные стены монастыря, окруженные тополями, а там снова пошла плоская пыльная степь, на которой не за что было уцепиться глазу. Дорога вела к Люстдорфу.

— Ни черта не понимаю, — признался Костя Арабаджи. — А ты, Нечай? Что скажешь в свое оправдание?..

Из них только Нечаев был одесситом, и Костя, надо полагать, считал его ответственным и за эту поездку, и за их будущее. В своих несчастьях люди часто винят других.

— А тут, если хочешь знать, и понимать нечего, — Нечаев, разозлись, приподнялся на локте. Он знал, что фронт проходит где–то возле Сухого лимана. Куда же им еще ехать?

Но машина опять свернула. Теперь уже влево, к морю.

Какой одессит не знал этого места? Вот уж сколько лет его называли по–домашнему просто: «Дача Ковалевского». Жил–был чудак, которому вздумалось построить дачу далеко за городом, что называется на отлете, и не только дачу, но и высокую круглую башню, чтобы по вечерам сидеть на верхотуре и глазеть на нарядные пароходы, приближающиеся к Одессе. А почему бы и нет? Каждый по–своему с ума сходит.

Машина остановилась резко, сразу. У ворот под грибком стоял матрос с винтовкой.

— Приехали, — весело объявил капитан–лейтенант, высовываясь из кабины.

Он соскочил на землю, одернул китель. Следом из кабины выбрался и его спутник в серой кепочке.

От Нечаева не укрылось, что капитан–лейтенант разговаривает со своим спутником так почтительно, словно тот имеет адмиральское звание.

Нечаев, Костя Арабаджи и Сеня–Сенечка перемахнули через борт. После этого водитель дал газ, развернул машину и повел ее обратно в город.

Еще через минуту полуторки и след простыл.

— Со мной!.. — сказал капитан–лейтенант часовому.

«Как его фамилия?» — думал Нечаев, глядя в спину капитан–лейтенанта. Соседка сказывала, но он ее успел позабыть.

Узкая тропка, проторенная в лебеде и крапиве, напрямки вела от ворот в глубь усадьбы к веселому двухэтажному дому с балконами и крытыми верандами. Дом стоял на краю обрыва. На его южном фасаде, обращенном к морю, Нечаев увидел две каменные рюмки на тонких ножках. Гостеприимный хозяин дома, надо полагать, был не дурак выпить.

— Правильно, — кивнул капитан–лейтенант. — Раньше этот дом принадлежал Федорову. Был до революции такой малоизвестный писатель. Но с Куприным дружил, с Буниным. Они, говорят, сюда частенько наведывались. Отдохнуть, порыбачить. И все остальное. Может, слышали?

— За Федорова не скажу, — ответил Костя Арабаджи. — А Куприн и у нас в Балаклаве бывал, мне батя рассказывал. — Он замолчал и поднял глаза на капитан–лейтенанта. — Вы нас зачем сюда привезли, на экскурсию?

— Не совсем, — капитан–лейтенант усмехнулся. — Время для этого вроде бы не совсем подходящее, а?

— Вот и мы так думаем, — вмешался Нечаев. — Быть может, вы нам все–таки объясните…

— Непременно, — перебил его капитан–лейтенант. — Сегодня же объясню. Но сначала… Дневальный!.. — крикнул он в раскрытую дверь.

Дневальный с боцманской дудкой на груди прищелкнул каблуками.

— Он вас отведет, — сказал капитан–лейтенант, кивнув на дневального. Располагайтесь, устраивайтесь. Кубрик для вас приготовлен на втором этаже. У нас тут, надо вам знать, корабельный порядок. Подъем, отбой, все как полагается.

— Дело! — Костя Арабаджи кивнул.

Капитан–лейтенант посмотрел на часы.

— Обед через сорок минут, — сказал он. — Встретимся в кают–компании. Прошу не опаздывать.

— Не опоздаем! Мы ведь еще не завтракали, — отозвался Костя Арабаджи.

Комнатка, которую капитан–лейтенант любовно назвал кубриком, выходила окнами в заглохший сад. Железные койки были заправлены — не придерешься. Костя Арабаджи прислонил винтовку к стене и с разгона плюхнулся на ближайшую койку. Лафа!.. Еще вчера он даже не смел мечтать о чистых простынях. Так стоит ли думать о завтрашнем дне? Лежи, наслаждайся… А там — обед из двух блюд, не меньше, и не из котелка, как в окопах, а из фаянсовых тарелок с каемочками, и снова отдых… Дрыхни, не теряй времени даром. На том свете не дадут. Недаром говорится: солдат спит, а служба идет. За солдата начальство думает.

— Вы как хотите, а мне все это чтой–то не нравится. — Сеня–Сенечка покачал головой и осторожно присел на соседнюю койку. — То ли госпиталь, то ли санаторий. Сразу и не поймешь.

— Меньше думай. Пусть кони думают, у них большие головы, — сказал Костя Арабаджи, переворачиваясь на спилу. — Я верно рассуждаю, Нечай?..

Надо жить, наслаждаясь каждой минутой, жить на полную катушку, а не изводить себя бесконечными вопросами «как?» и «почему?». Есть умники, которые хотят до всего докопаться, дойти своим умом. Но он, Костя Арабаджи, не принадлежит к их числу. Человеку дана одна жизнь. Ото не значит, конечно, что надо за нее цепляться. Он, слава богу, трусом никогда не был. Но и продешевить глупо. Что, разве не так?

Сидя на корточках, Нечаев запихивал свой вещмешок под кровать. И когда дверь за его спиной отворилась с грохотом, он невольно вздрогнул.

На пороге стоял верзила–матрос со светлыми рыжеватыми усиками на скуластом лице.

— С прибытием!.. — пробасил матрос и развел руки в стороны, словно хотел сгрести в охапку и Нечаева, и Сеню–Сенечку, и Костю Арабаджи вместе с их койками и тумбочками. — Будем знакомы. Троян, старшина второй статьи. А в миру просто Гришка, Григорий…

Он шагнул вперед, и в комнате сразу стало тесно, а когда за ним в нее ввалились его дружки, она и вовсе превратилась в душный корабельный отсек. Не повернуться!.. Кто оседлал стул, а кто взобрался на подоконник.

Троян и четверо его друзей прибыли вчера вечером. Откуда? Троян подмигнул: об этом история умалчивает. Их предупредили, чтобы не болтали лишнего. Кто? Разумеется, капитан–лейтенант…

— Брось заливать, Гришка, — сказал веснушчатый матрос в тельняшке с закатанными рукавами, — Тут все свои. А вы откуда, ребятки? — он повернулся к Косте Арабаджи.

— Из первого полка. Разведчики. А до этого…

— Подходящая анкета, — кивнул веснушчатый и подбоченился. — Ну, а мы — дети лейтенанта Гранта. Слышал о таком?

На Костю, однако, его похвальба не произвела впечатления.

— За кого ты меня принимаешь? — спросил он с обидой. — Думаешь, я про детей капитана Гранта не читал? Грамотный…

Его слова заглушил хохот. У Трояна проступили слезы. Веснушчатый упал на койку.

— Уморил!.. — Он с трудом сел, держась за живот. — Да мы из отряда Гранта Казарьяна.

— Лейтенанта Казарьяна, — уточнил Троян.

Так вот они какие!.. Нечаев с интересом посмотрел на Трояна. Он слышал об этих разведчиках. О них рассказывали чудеса. Говорили даже, будто у них в отряде есть девушки…

— Только одна, Аннушка, — ответил Троян. — Но мы бы ее и на десяток парней не променяли.

Троян рассказал, что вчера их подняли по тревоге. Думали: новое задание. А им говорят: собирайтесь. Только пятерым. И повезли. А отряд остался на Татарке. Ребята, должно, отдыхают. А может, снова в тыл к румынам ушли, тут разве узнаешь? Капитан–лейтенант отшучивается. А из второго, который в кепочке ходит, вообще слова не вытянешь.

— Я бы на твоем месте смотался в город, — сказал Нечаев Трояну. — В три часа обернуться вполне можно.

— В город? Легко сказать! А ты попробуй, — ответил Троян. — Ты что, часовых не видал? Не выпускают. Муха и то не пролетит.

— Как? — Костя Арабаджи вскочил. — Мы разве под арестом?

— Выходит, так.

— Я этому капитан–лейтенанту…

— Не поднимай волну! — Нечаев схватил ого за руку. — Сиди.

— Так ведь обедать пора, — Костя еле–еле ворочал языком. — Одним воздухом сыт не будешь.

— А как тут харчи? — спросил Сеня–Сенечкл. Он всегда был хозяйственным парнем.

— Ну, кормят, как на убой, — ответил Троян. — Сам увидишь.

Длинный стол, накрытый клеенкой в ромбиках, стоял посреди пустой комнаты. Двери и окна, выходившие на веранду, были открыты. Капитан–лейтенант не заставил себя ждать. Рядом с ним уселся штатский, снявший кепочку, и тут оказалось, что он лысый и его темя медно блестит. Капитан–лейтенант уважительно величал его Николаем Сергеевичем.

Дневальный открыл привезенные из города термоса — на даче не было камбуза — и разлил по тарелкам янтарный суп. В центре стола высилась горка ржаного хлеба.

Обедали чинно, степенно. Капитан–лейтенант притворялся, будто не замечает тревожных взглядов. Он благодушествовал, целиком отдаваясь трапезе, а потом, вытерев губы бумажной салфеткой, осведомился:

— Сыты?

— А компот? — спросил веснушчатый дружок Трояна.

— Это какой еще компот? — удивился человек в штатском.

— Морякам положено, — с вызовом сказал веснушчатый. — Мы на Татарке и то получали. Браточки подтвердить могут.

— Истинно, — прогудел протодьяконским басом Троян.

«Дети лейтенанта Гранта» были зачислены на довольствие во вторую кавдивизию. А кавалеристам, как известно, компот не полагается. Но «дети» своего добились. Однажды к ним приехал дивизионный комиссар. Свой, из моряков… Поблагодарил от имени командования и спросил, что бы они хотели получить в награду. А они возьми и ответь хором: «Компот на третье». Моряки они или нет? А если моряки, то подавайте им компот. Они уже обращались с этой просьбой, а их на смех подняли. Разве не обидно? Компот, дескать, будет у всех после войны… А дивизионный комиссар их сразу понял. И распорядился…

— Будет и у нас компот, — пообещал капитан–лейтенант. — Что еще?

— Тут некоторые интересуются… Для чего нас сюда привезли?

— Как для чего? — капитан–лейтенант постарался изобразить удивление. — Купаться будем, плавать… Надеюсь, плавать все умеют?..

— Какой моряк не умеет плавать? — обиделся Костя Арабаджи. — Я во всех заплывах участвовал.

— А другие?

Никто не отозвался. Нечаев катал по клеенке хлебные шарики. К чему играть? Капитан–лейтенант отлично знает каждого. Он их сам отбирал. А теперь темнит.

— Допустим, что и остальные тоже умеют плавать, — сказал Нечаев. — Вы это хотели от нас услышать?

— Вот именно, — подтвердил капитан–лейтенант. — Тогда, пожалуй, начнем…

Восемь пар глаз смотрели на него настороженно, цепко. Слышно было, как внизу, под обрывом, шуми г. море.

— Давайте знакомиться, — сказал он. — Капитан–лейтенант Мещеряк Василий Павлович…

Он произнес это так весело именно потому, что по натуре своей был ворчлив, неулыбчив и, зная эти свои слабости, как никто другой, боялся отпугнуть от себя этих ребят. Нет, он не старался заинтриговать их — это барышни пытаются «произвести впечатление». И заигрывать с ними он тоже не стремился, зная, что это уже самое последнее дело, когда командир подлаживается под своих подчиненных. Но ему, он чувствовал это, надо было одним махом разрубить тот узел молчания, недоверия и настороженности, который по–флотски туго затянули эти парни, сидевшие перед ним за столом.

Он понимал, что эти ребята должны смотреть на него, тридцатилетнего, как на старца, который собирается учить их уму–разуму, и сразу же дал им понять, что здесь не гимназия и не трудовая школа. А сам он разве учился в гимназии? Было такое дело, два года туда ходил. Но закончил он уже трудовую школу, а потом — военно–морское училище имени Фрунзе.

— В каком году? — спросил веснушчатый.

— Это не имеет значения, — Мещеряк стал серьезным, жестким. Уж не думает ли этот парнишка, что он собирается с ним шутки шутить?

— Стоп!.. — Гришка Троян осадил дружка.

Когда все притихли, Мещеряк продолжил рассказ. Потом он два года плавал на крейсере. Потом… Впрочем, что такое разведка, они знают не хуже его, сами не раз ходили в тыл врага, но есть еще и разведка другого рода, и контрразведка, без которой на войне тоже не обойтись. Так вот, все это по его части. А теперь еще и диверсии в глубоком тылу противника… Так случилось. Быть может, потому, что когда–то, в юности, он работал в угрозыске. А может, и потому, что на него пал выбор… Кто–то ведь должен заниматься и таким делом?

— Само собой, — кивнул Гришка Троян. — А теперь, стало быть, выбор пал на нас?

— Выходит, так, — кивнул Мещеряк.

— Что от нас требуется?

— Об этом речь еще впереди, — сказал Мещеряк и оглядел ребят. Понимают ли они, куда он клонит? Отдают ли они себе полный отчет в том, что он только что сказал?.. По их лицам, ставшим сурово–спокойными, он понял, что они прониклись уважением к его словам, и шумно, с облегчением вздохнул. Раз так, то он найдет с этими ребятами общий язык. Хорошо, что он в них не ошибся.

— А теперь пусть каждый расскажет о себе, — предложил он. — Отныне у нас не может быть секретов друг от друга. Ну, кто первый?

— Троян, давай… — веснушчатый подтолкнул Гришку.

За столом они просидели до ужина.

Проснувшись, Нечаев первым делом включил репродуктор. Эта черная бумажная тарелка висела у него над головой. Из нее ежедневно обрушивались на их головы черные вести. После упорных кровопролитных боев наши войска вынуждены были оставить древний Новгород. А еще через две недели немецкие танки ворвались в Днепропетровск. Город на Днепре… Да это же совсем близко!

Нечаев молча вслушивался в далекий голос диктора.

Обстановка на фронтах, растянувшихся от Баренцова Моря до Черного, осложнялась с каждым днем. На ближних подступах к Одессе тоже было тревожно. Румынским войскам, правда, так и ее удалось выполнить очередной истерический приказ Антонеску «овладеть городом любыми силами и средствами», но они предпринимали отчаянные попытки прорваться хотя бы в Восточном и Западном секторах Вражеская артиллерия методически обстреливала город и порт. Самолеты сбрасывали сотни зажигательных бомб на жилью кварталы, и едкий дым длинно стлался над домами, над причалами.

Сентябрь выдался жаркий. Дождей не было.

На узком фронте, стоя почти впритык друг к другу, действовали сейчас 13, 15, 11, 3, 6, 7, 8, 12 и 21–я пехотные румынские дивизии. Под натиском превосходящих сил части Восточного сектора снова вынуждены были отойти в районе Хаджибейского лимана на четыре–пять километров. В Южном секторе противник продолжал с боями продвигаться в направлении Дальника. По данным разведки он сосредоточил крупные силы артиллерии и подтянул к линии фронта новые дивизии.

Но Одесса продолжала сражаться. Защитники города стояли на смерть. Они отражали вражеские атаки одна за другой. Мир удивлялся их стойкости и мужеству. Даже жители далекого Лондона, проводившие тревожные ночи под сводами метро, каждое утро искали в газетах сообщения о том, что Одесса жива и продолжает бороться.

И только в самой Одессе, на так называемой даче Ковалевского, в нескольких километрах от передовой, жизнь текла так тихо, словно в мире не было никакой войны.

Небо над каменным домом Федорова было белесым. Из степи в открытые окна тянуло гарью. Но в остальном жизнь была спокойной и сытой.

Однако обитатели этого дома знали, что в один распрекрасный день их курортной, по словам Кости Арабаджи, житухе придет конец, и что денек этот, как говорится, уже не за горами. Они знали, что их ждут такие испытания, перед которыми фронтовые будни с их атаками, контратаками и ночными поисками будут казаться, как говорил все тот же Костя Арабаджи, «детским лепетом».

В первый же день, когда кончилась «проклятая неизвестность», Костя перестал психовать.

— Пока не поздно, каждый из вас может еще отказаться, — предупредил их тогда капитан–лейтенант Мещеряк. — Подумайте…

Потом Мещеряк сказал, что никто не посмеет их упрекнуть в трусости. Далеко не каждый способен отказаться от родных, от друзей, от самого себя… На фронте человек никогда не чувствует себя одиноким. Даже когда он отправляется в тыл врага, рядом с ним идут его товарищи. Да и в тылу этом всегда найдутся люди, которые тебя приютят и помогут с риском для собственной жизни. Впрочем, это они знают сами… А на его долю выпала нелегкая задача отправить их л неизвестность. В любую минуту может отказать техника, которая, он сразу предупреждает об этом, еще далека от совершенства. В любую минуту может не хватить самого главного — воздуха. Но и это еще не все. Даже избежав опасностей, которые будут их поджидать на каждом шагу, даже успешно выполнив задание, каждый из них рискует застрять на чужом берегу. Один… И хорошо еще, если это одиночество продлится несколько дней. Но ведь может случиться и так, что эти дни вытянутся в месяцы, в годы… А ты совсем один. Родные и друзья уверены, что ты погиб. А ты… Только после войны ты сможешь вернуться на Родину, воскреснуть из мертвых.

Незавидная участь. Так вот, пусть каждый из них спросит себя, готов ли он к этому?..

— Как страшно!.. — Троян пожал плечами. — Вы, товарищ капитан–лейтенант, так меня напугали, что мурашки по спине бегают. Хочется к маме под юбку. Как в детстве.

— Вас разве испугаешь? — Мещеряк усмехнулся, забарабанил пальцами по столу. — Я просто хочу, чтобы вы все взвесили. Даю вам два часа… Потом каждый из вас сообщит мне свое решение. Обещаю, что никто о нем не узнает… Тем более, что того, который откажется, я все равно не смогу отправить обратно в часть. До окончания операции ни один из вас не выйдет за ворота. Часовым приказано стрелять. Этого требуют интересы дела. Ну как, принимается мое предложение?..

— Я возражаю, — сказал Нечаев. — Лучше пусть каждый открыто скажет… Не знаю, как другие, но я даю согласие.

Сказав это, он подумал о матери. Что бы с ним ни случилось, мать будет надеяться. А вот Аннушка… Будет ли она его ждать?..

— Не ты один. Я тоже согласен, — сказал Костя Арабаджи.

— Как хотите, — Мещеряк поднялся. — В открытую так в открытую… Кто еще согласен? — Он пересчитал поднятые руки. — Выходит, все? В тиком случае приступим… Но теперь пеняйте на себя!..

На берегу лежали сухие свалявшиеся водоросли. Ветер уже успел выдуть из них йодистый морской запах, и они казались войлочными.

Берег, покуда хватал глаз, был в осклизлых камнях. Днем камни были черными. А в часы прибоя зеленели — с них стекала морская пена.

Но за камнями начинался первобытно–чистый морской простор.

Древние называли это море Гостеприимным. Его темная вода была нежной, мягко ласкала тело. Но стоило проплавать в ней два–три часа, как она теряла свою летнюю ласковость, и кожа на груди становилась жесткой, шершавой.

А плавать приходилось много. Каждое утро они спускали на воду весельный бот и уходили в море. На корме, подавшись вперед, сидел капитан–лейтенант Мещеряк в выгоревшем рабочем кителе. Он командовал: «Суши весла!..», после чего они стягивали через головы тельняшки и, оставшись в одних трусах, прыгали в воду, прозрачную до самого далекого дна. Нечаев обычно прыгал с открытыми глазами и видел, как на песчаном дне шевелятся бурые водоросли.

Морское дно слабо отражало дневной свет. Вода упруго выталкивала пловца, и он, выбросив руки в стороны, несколько минут, наслаждаясь полетом, плыл стилем баттерфляй, а потом уже переходил на спокойный размеренный брасс. Спешить не надо. Ведь впереди было десять километров.

Костя Арабаджи часто зарывался, и Нечаеву приходилось его сдерживать. Но с Костей справиться было непросто: Мещеряк и то с трудом держал его в узде. Косте казалось, будто с ним обращаются, как с салажонком. Ему не терпелось поскорее дорваться до настоящего дела.

Разозлясь на него, Нечаев заявил, что не хотел бы иметь такого напарника. Если Костя хочет знать, то Нечаеву больше по душе Сеня–Сенечка.

— Ничего, с тобой мы споемся, — пообещал Костя Арабаджи, уверенный, что Нечаев шутит. С кем его равняют, со Шкляром? Нечаев может на Костю положиться, Арабаджи не подведет.

На Сеню–Сенечку Костя смотрел свысока. А вот перед Гришкой Трояном пасовал и тушевался. Троян — это да!.. Человек! Ему бы подковы гнуть. Рядом с ним Костя расправлял плечи.

Гришка Троян был родом с Болгарских хуторов. До призыва он работал молотобойцем.

Но и остальные «дети» лейтенанта Гранта были Косте по душе. Ребята — что надо. По вечерам Костя постоянно пропадал в их кубрике. Там всегда дым стоял коромыслом.

А Нечаеву хотелось тишины, покоя. Он знал, что обязан Косте по гроб жизни, но предпочитал оставаться с Сеней–Сенечкой. И на задание он попросится идти со Шкляром, решено.

Со Шкляром можно было и поговорить по душам, и помолчать вместе.

Лежа с открытыми глазами, Нечаев думал о матери, о сестренке. Он даже не знал, добрались ли они до Баку. Потом вспоминал Аннушку, и перед ним возникало ее лицо с припухшими губами и родинкой на левой щеке. Где она сейчас?..

За окном ветер расшатывал рыжее фронтовое небо, сожженное артиллерийским огнем, и ночь полнилась сухим шорохом, а Нечаеву слышались трубы оркестра, игравшего польку–скачку и вальс–бостон на дощатой эстраде в тот последний предвоенный вечер, который он провел вместе с Аннушкой.

И еще он много думал о капитан–лейтенанте Мещеряке. Что он за человек? Капитан–лейтенант всегда был наглухо застегнут на все пуговицы.

Утром, спускаясь к морю, они проходили мимо длинного деревянного сарая, стоявшего под обрывом. Крыша сарая позеленела от старости, на его темных досках сединой проступала морская соль. Когда–то в этом сарае, должно быть, рыбаки хранили свои снасти и улов — пустые, рассохшиеся бочки все еще валялись вокруг, — но теперь к нему нельзя было подойти: его круглосуточно охраняли часовые.

Даже капитан–лейтенант Мещеряк не подходил к этому сараю. Доступ к хранившимся в нем сокровищам имел только Николай Сергеевич, который возился в нем при свете «летучих мышей» с утра и до ночи. Что он там делал? Об этом можно было только гадать. Но когда он в своей неизменной кепочке–восьмиклинке, повернутой козырьком назад, выползал из глубины сарая на солнышко, от него разило машинным маслом, тавотом и бензином.

В этой кепочке Николай Сергеевич был похож на знаменитого авиатора Сергея Уточкина, чьи портреты, наклеенные на паспарту, красовались раньше в витринах образцовой фотографии на Дерибасовской. Знаменитый авиатор, как знал Нечаев, был заикой. А Николай Сергеевич просто не раскрывал рта.

За столом он горбился, листал газеты и журналы, которые привозили из города. Потом, когда обед подходил к концу, с облегчением отставлял стул. И снова по отвесной лесенке, которую капитан–лейтенант Мещеряк называл шторм–трапом, спускался к сараю. Вы как хотите, а у него еще работы невпроворот.

— Беспокойный дяденька, — сказал Костя Арабаджи.

— Беспокойный? Этого я бы не сказал… Скорее — обстоятельный, — ответил Мещеряк. — Для вас же старается. Вы ему потом сами спасибо скажете. А сейчас… Вы, Троян, кажется были водолазом. Отлично. И вы, товарищ Арабаджи… Придется вам тряхнуть стариной. Поможете товарищам. Небось, вы уже отвыкли от подводных прогулок?

— А снаряжение? — спросил Костя Арабаджи.

— Это уже моя забота.

Капитан–лейтенант Мещеряк не бросал слов на ветер, они не раз убеждались в этом. Не успели они встать из–за стола и покинуть кают–компанию, как дневальный доложил капитан–лейтенанту о прибытии водолазного бота «Нептун».

— Капитан ждет ваших распоряжений, — закончил дневальный.

— Вот и отлично, — сказал Мещеряк. — Передайте ему, что до утра команда свободна. Пусть проверят снаряжение, а потом могут отдыхать.

— Вот это да… Фокус–покус!.. — только и смог пробормотать Костя Арабаджи.

Водолазный бот был приписан к Одесскому порту. На нем имелись две водолазные станции и декомпрессионная камера. Небольшое суденышко. Но для учебных целей оно, несмотря на свой почтенный возраст, еще вполне годилось.

В этом все убедились утром, когда поднялись на борт «Нептуна». Матрос убрал сходню, и бот отошел от берега.

Затем бросили якорь, и Гришка Троян стал готовиться к спуску.

Надев рейтузы, свитер и шерстяную «феску» (под водой прохладно), он снял с плечиков водолазную рубаху и просунул в нее ноги. Тогда Костя Арабаджи и Сеня–Сенечка ухватились за края рубахи с двух сторон и одним длинным рывком натянули ее на Трояна до самого горла. Очередь была за «манишкой» и медным «котелком».

Присев на корточки, Сеня–Сенечка завязал на ногах Трояна тяжелые водолазные «галоши», навесил ему на спину и на грудь свинцовые «медали», а Костя Арабаджи тем временем намочил водой иллюминатор и завернул его до отказа. Компрессор уже работал.

— Пошел!.. — сказал капитан–лейтенант Мещеряк и легонько шлепнул Трояна по «котелку».

Троян, стоявший на трапе, нащупал ногой нижнюю ступеньку.

После Трояна и Кости Арабаджи наступил черед Нечаева.

Он медленно, постепенно привыкал к глубине. Воздух? Воздух был хорош. Нечаев то и дело нажимал на клапан. Потом осмотрелся. Солнечный свет пронизывал толщу воды — вокруг было теплое подводное лето. Но стоило Нечаеву спуститься ниже и стать на грунт, как лето сменилось сумеречной прохладой подводной осени. Но воздух был хорош по–прежнему.

Пробыв под водой около получаса, Нечаев подал сигнал, чтобы его подняли.

А назавтра все повторилось. Спуск, подъем, дежурство на «телефоне»… Все это становилось привычным, будничным. По лицу капитан–лейтенанта Мещеряка Нечаев видел, что тот доволен, хотя и предпочитает помалкивать. Хвалить было не в его привычке.

Тем не менее за обедом капитан–лейтенант сказал, что если так пойдет и дальше, то они выполнят программу досрочно. Что это за программа, он, однако, уточнять не стал.

Для Нечаева Мещеряк все еще оставался загадкой. Но то свой в доску, не то ворчун. Угодить ему было не просто.

И тогда, к удивлению, вдруг заговорил «Великий немой».

— Рад был это услышать, — сказал он.

«Великим немым» они прозвали промеж себя молчаливого Николая Сергеевича, фамилии и звания которого никто не знал. «Великим немым», как известно, когда–то, до появления первых звуковых фильмов «Снайпер» и «Встречный», назывался кинематограф.

У Николая Сергеевича был приятный тенорок.

— Голос прорезался, — шепнул Нечаеву Костя Арабаджи.

— Сегодня я вам; кое–что покажу, — сказал Николай Сергеевич. — Не возражаете? — он покосился в сторону Мещеряка.

— Они в вашем распоряжении.

— В таком случае… Я думаю, что следует отправиться сейчас же.

Он повел их к шторм–трапу и, когда они спустились, подвел к сараю. Предъявив часовому пропуск, он вынул из кармана связку ключей и открыл оба висячих замка, после чего зажег фонарь и высоко поднял его над головой.

И тогда в темной, сырой глубине сарая залоснились туши четырех металлических рыб. Их длинные тела покоились на клетках–подставках. Не удержавшись, Николай Сергеевич похлопал одну из них по спине. Это было его детище. И он явно гордился им.

Впрочем, у него были на то все основания.

Ласково, любовно оглаживая бока железной рыбины, Николай Сергеевич приступил к рассказу. Не только Нечаев, но и капитан–лейтенант слушал его с открытым ртом. Грозное оружие!.. Очевидно, оно и Мещеряку было в диковинку. Капитан–лейтенант был сейчас похож на цыгана, который прежде, чем купить лошадь, заглядывает ей в зубы. Но у этих рыбин челюсти были плотно сжаты.

Сбоку рыбины были похожи на двухместные мотоциклы, с которых сняли колеса.

— Перед вами — управляемые торпеды «дельфин»… — начал Николай Сергеевич, как на уроке.

Он запретил делать записи. Надо слушать и запоминать.

В середине тридцатых годов два инженера–механика итальянского военно–морского флота передали командующему базой подводных лодок в Специи чертежи какого–то странного аппарата. Не ограничившись этим, они приложили к чертежам еще и рисунки. На одном из них была изображена торпеда, на которой сидели верхом два человека в водолазных костюмах.

Ознакомившись с чертежами, командир базы направил их вышестоящему начальству. Так они попали в руки адмирала Каваньяри, который, оценив изобретение, дал согласие на то, чтобы оба конструктора продолжили эксперимент. Он разрешил им использовать торпеды устаревших образцов, а заодно выделил им в помощь десятка три рабочих арсенала Сан–Бартоломео.

Спустя два месяца, в начале декабря 1935 года, управляемые торпеды были продемонстрированы адмиралу Фалангола. Они напоминали маленькие подводные лодки, лодки–малютки. Оттого конструкторы и дали им название «Майяле». Каждая из этих торпед могла двигаться в воде около пяти часов со скоростью трех узлов. Предполагалось, что она в состоянии погрузиться на сорок метров. Управляли ею двое водолазов.

В самый разгар военных действий в Абиссинии генеральный штаб итальянского военно–морского флота принял решение создать флотилию управляемых торпед. Однако использовать их итальянцам тогда не удалось. О торпедах, казалось, забыли. Но когда Италия вступила в войну на стороне фашистской Германии, о них снова вспомнили. Для транспортировки торпед в район боевых действий были выделены две подводные лодки: «Ириде» и «Гондар». Командовал этим отрядом майор Джорджини.

Вскоре, прибыв в Специю, экипажи управляемых торпед приступили к тренировке. В качестве объектов «нападения» для них служили итальянские корабли, которые когда стояли на рейде.

Итальянцы упорно продолжали совершенствовать свою боевую технику. Уже в октябре прошлого года они попытались проникнуть в Гибралтар. Там тогда стоял броненосец «Бархэм». Но итальянцам не удалось его торпедировать. Капитан–лейтенант Биринделли, который с трудом выбрался на мол, попал в руки англичан.

Однако вскоре итальянцы предприняли новую попытку проникнуть в Гибралтар и торпедировать один из линейных кораблей.

В свою очередь и англичане тоже добились некоторых успехов в конструировании управляемых торпед. По имеющимся данным, они еще в апреле собрали близ Портсмута группу опытных моряков, которые прошли курс подготовки управления торпедами нового типа. Но об этом, к сожалению, Николай Сергеевич ничего больше сообщить не может. Все работы ведутся секретно.

Потом Николай Сергеевич сказал, что у него нет времени углубляться в историю вопроса и заниматься сравнениями. Известно, что существуют управляемые торпеды разных систем. И не ему говорить о достоинствах нашего «дельфина»… Перед ними сейчас стоит задача в кратчайший срок овладеть «дельфином», научиться им управлять… С этой целью он и приступает сейчас к детальной характеристике…

«Дельфин» имел около пяти метров в длину. Его электромотор приводил в движение два гребных винта, вращавшихся в противоположных направлениях. Стоило повернуть рукоятку вправо или влево, как торпеда меняла курс. Той же рукояткой достигалось ее погружение и всплытие. Просто и удобно.

Усевшись на место водителя, Николай Сергеевич по привычке повернул кепочку козырьком назад и сразу стал похож на мотогонщика. Перед ним находилась светящаяся приборная доска. Компас, часы, амперметр… Надо было все время следить за их показаниями.

— Вот вы… — Николай Сергеевич повернулся к Нечаеву. — Займите, пожалуйста, второе место. Смелее…

— А она часом не кусается? — спросил Костя Арабаджи.

— Тогда вы садитесь… Нечаев, уступите место товарищу.

— Есть, — ответил Нечаев, слезая с торпеды, а его место занял Костя Арабаджи, весело подмигнувший дружкам. Дескать, смотрите на меня…

— Смотри, стремена не потеряй. Мигом из седла вылетишь, — сказал ему Гришка Троян.

— Правильно, ноги вденьте в стремена, они для того и предназначены, — подтвердил Николай Сергеевич. — Ну как, теперь удобнее?

— Вроде бы ничего… — пробормотал Костя.

— Вы должны регулировать поступление воды в цистерны, — продолжал между тем Николай Сергеевич, обращаясь к притихшему Косте Арабаджи. — Нашли рычаг? Отлично… Электрический насос перекачивает воду из носовой дифферентной цистерны в кормовую, обеспечивая торпеде устойчивость. Надеюсь, все понятно?

— Понятно, чего там… — буркнул Костя Арабаджи.

После отбоя, когда они остались втроем в кубрике, Костя, однако, признался друзьям, что у него от всех этих дифферентов башка трещит. Ну и денек!.. Лучше проплыть лишних десять километров, чем просидеть час на занятиях.

— А ты скажи об этом капитан–лейтенанту Мещеряку, — посоветовал Нечаев. — Он тебе посочувствует.

— Ну нет, нема дурных, — Костя сплюнул. — Раз надо, то я эту премудрость осилю. Ты послушай… Управляемая торпеда «дельфин» состоит… Зарядное отделение со взрывателем, приборная доска, цистерны с клапанами, ящик для инструментов, аккумуляторные батареи, электромотор, помпы… Вот и все, не считая гребных винтов и рулей. Ну как?..

— Троечку тебе Николай Сергеевич поставит, — ответил Нечаев. — А теперь давай спать.

Он устал. Сказывалось напряжение последних дней. Их никто не торопил, но уже по одному тому, как вел себя капитан–лейтенант Мещеряк, можно было догадаться, что время не терпит. Мещеряк все чаще отлучался в город и возвращался оттуда озабоченным.

Нечаев чувствовал, что тихой загородной жизни вот–вот придет конец. Ну что ж… С каждым днем он все больше убеждался в том, что «дельфин» не подведет. Крейсерская скорость торпеды, правда, была невелика, всего лишь четыре узла, но зато она могла опуститься на значительную глубину. Куда сложнее обстояло дело со снаряжением. Водонепроницаемый резиновый комбинезон — это тебе не водолазная рубаха! Баллоны со сжатым воздухом давили спину. Дыхательный прибор был укреплен на лямках. Маска плотно облегала лицо. И ни на минуту нельзя было забывать о том, что редукционный клапан соединен как бы с твоими искусственными легкими, похожими на мешочек, соединен длинной гофрированной трубкой… Она была такая же, как у противогаза, и страшно было подумать, что может произойти прокол…

В этом легком снаряжении Нечаев чувствовал себя отрезанным от всего мира. Каждый раз, опускаясь под воду, он уходил в глухое безмолвие и одиночество…

И маска, и дыхательный аппарат были еще далеки от совершенства. Оттого последний спуск чуть было не оказался для Нечаева действительно последним. Отравление углекислым газом началось исподволь почти незаметно. Сначала появилось какое–то легкое, приятное ощущение. Показалось даже, будто руки стали теплее, а маска уже не так сильно давит на лицо. Да и дышать стало легче. Но затем появился озноб и потемнело в глазах. Хорошо еще, что за спиной у Нечаева сидел Сеня–Сенечка. Когда Нечаев завалился набок, Шкляр выхватил нож и мигом перерезал веревки, на которых на груди у Нечаева висе г. балласт. И Нечаев пробкой вылетел из воды…

Но, делать нечего, приходилось довольствоваться тем, что есть. Когда еще изобретут усовершенствованный аппарат!.. Могут пройти месяцы, если не годы. А тут… В любую минуту капитан–лейтенант Мещеряк мог отложить в сторону бумажную салфетку и, поднявшись из–за стола, сказать:

— Ну, хватит вам прохлаждаться…

Он проснулся сразу, мгновенно. Холодный свет луны заливал весь кубрик, и он увидел над собой лицо капитан–лейтенанта Мещеряка, который почему–то поднес палец к губам. Лицо это было белым и плоским.

Нечаев рывком вскочил, протер кулаками глаза. Его сердцу стало жарко и тесно.

Кивнув ему, капитан–лейтенант на цыпочках прошел к двери, и Нечаев, натянув фланелевку и брюки, лежавшие на табурете у изголовья, босиком прошлепал за ним. Он успел заметить, что кровать Сени–Сенечки уже пуста. Только Костя Арабаджи все еще дрыхнул сном праведника, влажно причмокивая во сне губами. Костя всегда уверял, будто видит дивные сны.

Обулся Нечаев уже под лестницей.

Когда он вошел в кают–компанию, там горела керосиновая лампа. В ее теплом домашнем свете Нечаев увидел Николая Сергеевича, старчески горбившегося за столом, Гришку Трояна, веснушчатого Игорька и Сеню–Сенечку. Капитан–лейтенант Мещеряк почему–то проверял маскировку на окнах.

Лампа слабо потрескивала в чуткой ночной тишине, и на стенах двоились тени. Огромная тень Гришки Трояна, сломанная под прямым углом, упиралась в потолок.

Убедившись, что окна зашторены плотно, капитан–лейтенант Мещеряк вернулся к столу и сказал:

— Садитесь.

Мещеряк был — только теперь Нечаев заметил это — в суконном кителе, застегнутом на все пуговицы. Его глаза жестко поблескивали из–под козырька.

Таким Нечаев его еще никогда не видел. Выходит, что–то произошло. Неспроста же их подняли посреди ночи.

— Сбегать за вещами? — спросил Троян.

— Никаких вещей! Вам они не понадобятся, — ответил капитан–лейтенант. — Надеюсь, вы понимаете, почему такая спешка? Получен приказ.

Он почему–то вздохнул.

— Так вот, первым делом попрошу сдать документы, фотографии, письма… Все, все. Даже гребешки и кисеты. Выверните карманы.

Подойдя к столу, Нечаев вывалил из карманов все свое богатство — карандаш, записную книжку, иголку с ниткой, спички… Фотографий у него не было. Аннушка обещала ему подарить свою фотокарточку, но так и не успела. Напоследок, вытащив из кармана отцовскую трубку, Нечаев невольно вспомнил Гасовского, который отказался от такого ценного подарка. Может, капитан–лейтенант разрешит ее оставить?

— Браеровская… Отличная трубочка, ничего не скажешь. Прокуренная… — произнес Мещеряк, повертев ее в руках. — Но я, к сожалению, не могу… Трубочка–то английская. Соображаешь? — И уже официальным тоном закончил: — Но вы не беспокойтесь, Нечаев. Она будет цела. Получите ее, когда вернетесь.

Нечаев промолчал.

— А значки… Значки отвинтить? — спросил Игорек.

— Разумеется.

— Но мы ведь потом все равно снимем робу?

— Отвинтить, — повторил Мещеряк.

— Ну, это уже не снимешь… — Троян завернул рукав фланелевки и показал татуировку.

— Да, к сожалению, это уже не вытравить… — подтвердил Мещеряк. — Что там у вас?

— Якорь… И еще русалка.

Троян согнул руку в локте, синяя русалка ожила, взмахнула хвостом.

— Это еще куда ни шло… — пробормотал капитан–лейтенант. — Было бы хуже, если бы звезда… Пришлось бы мне тогда вас отстранить. Черт, как это я упустил из виду!..

Он покачал головой и усмехнулся, признавая свою ошибку. И сразу снова стал строгим.

— Хорошо, что напомнили, — сказал он. — Больше ни у кого нет татуировок? Слава богу. Так вот, товарищи…

Только теперь Нечаев заметил, что в углу комнаты лежат четыре тюка. Не иначе как снаряжение… Он подобрался и стал слушать.

— На вас возложена задача…

В лампе потрескивало пламя. Николай Сергеевич ерзал на стуле. А они вчетвером вслушивались в тихий голос капитан–лейтенанта, объяснявшего боевое задание.

— Дальнейшие указания получите на месте, когда командир лодки уточнит обстановку, — сказал Мещеряк, Он покусывал губы, заставляя себя говорить тихо, спокойно, хотя ему хотелось кричать. Он знал, на что посылает этих ребят. Будь на то его воля, он пошел бы с ними. — Так вот, лодка будет ждать вашего возвращения. Но может случиться… Тогда она придет за вами через четверо суток. Эта или другая. Повторяю, точно через четверо суток. И вам это время придется пересидеть на берегу. Старик, о котором я вам говорил, предупрежден. Он работает сторожем на винограднике, там и живет. Он переправит вас в безопасное место, а потом снова вывезет в море… Напоминаю пароль. «Де твоето момиче?» Старик должен ответить: «Легна сп вече, аго!» После чего надо сказать: «Иван Вазов», на что старик ответит: «Под игото». Роман в три части». Постарайтесь запомнить.

— Этот старик болгарин? — спросил Троян.

— Я и забыл, что ты с Болгарских хуторов, — Мещеряк впервые улыбнулся. — Что ж, это к лучшему. Стало быть, легче запомнишь. Повтори.

— «Де твоето момиче?»

— «Легна сп вече, аго!» — ответил Мещеряк.

— Иван Вазов.

— «Под игото». Роман в три части, — снова сказал Мещеряк. — Первые две фразы взяты из этой книги.

— А кто он, этот Вазов? — спросил Игорек.

— Писатель, — вмешался в разговор Николай Сергеевич. — Кстати, свой роман он написал у нас, в Одессе.

— И вот еще что… — сказал Мещеряк. — Если сторожа на месте не окажется, пробирайтесь в город. Вот на этой бумажке записан адрес сапожника. Пароль тот же. Но бумажку попрошу уничтожить на лодке. Сжечь. В походе успеете выучить наизусть и пароль, и адрес. Лады?..

Он сказал на этот раз не «ясно», а «лады», и от этого невоенного слова у Нечаева как–то сразу потеплело на сердце.

— Но будем надеяться, что до пароля не дойдет… От души желаю вам этого, — сказал Мещеряк н повернулся к конструктору. — Николай Сергеевич, теперь ваш черед… Что вы хотите им сказать напоследок?

Не только по лицу, но даже по рукам конструктора, теребившим край клеенки, было видно, что он тщетно старается совладать со своим волнением. Он все еще горбился под тяжестью той ответственности, которую взвалил на себя. Он верил в свою торпеду. Он вложил в нее свое сердце. Но все ли он учел в процессе ее испытаний?.. Только жизнь могла ответить на этот вопрос. Эх, если бы он мог испытать своего «дельфина» в боевой обстановке! Сам, не подвергая других опасности… Какое это было бы счастье!.. Но это предстояло сделать другим. И он знал, что, ест с ними что–нибудь случится, если окажется, что это произошло по его вине, он уже никогда не простит себе этого.

Он медленно–медленно посмотрел на Трояна, на Нечаева, на Сеню–Сенечку и веснушчатого Игорька, словно стараясь запечатлеть их в своем сердце навсегда, и выдавил из себя:

— Нет, мне нечего добавить… Впрочем, я прошу вас, друзья мои, не забывать, что надо регулировать редукционный клапан.

И умолк, понурив голову, втянув ее в узкие плечи.

— Тогда все. — Мещеряк поднялся, отодвинул стул. — Инструктаж окончен.

Их ждала машина. Устроились на тюках со снаряжением. Капитан–лейтенант что–то сказал часовому, и тот открыл ворота.

Резкий лунный свет выбелил дорогу, на которую от деревьев и заборов ложились четкие тени. Машину перекашивало и бросало из стороны в сторону. Слышно было, как пусто гудят телеграфные столбы. Хотелось курить, но папирос не было — Мещеряк отобрал их вместе со спичками фабрики «Кастрычник», вместе со значками ГТО и «Ворошиловский стрелок», фотографиями и документами.

Ехали быстро. Но их то и дело останавливали патрули. И тогда острые лучики карманных фонариков напряженно ощупывали их лица, слепили глаза. Потом фонарики гасли, люди с винтовками отступали в темноту, и машина снова набирала скорость.

Вскоре тенистые усадьбы Большого Фонтана остались позади, и машину плотно обступили дома. Улицы были темными, глубокими.

Город отдыхал от жары, от вражеской авиации и артобстрелов.

Затем машина нырнула под виадук. К порту вел крутой спуск, мощенный булыжником. Часовой поднял шлагбаум, и машина легко покатила по асфальту портового причала.

В порту теснилось множество судов. Были тут и боевые корабли, и транспорты. А когда машина въехала на Карантинный мол, Нечаев, вглядевшись, увидел подводную лодку, которая была темнее воды и неба.

Затем он разглядел на палубе лодки два длинных металлических цилиндра и понял, что в них находятся торпеды, которые, очевидно, привезли заранее.

На моле не было ни души.

Капитан–лейтенант Мещеряк, ехавший в кабине, выбрался на подножку и, держась рукой за борт, велел снять с машины тюки со снаряжением. «Осторожно», — сказал он, хотя в этом предупреждении не было никакой надобности, и замолчал, подумав о том, что в такие минуты люди часто произносят ненужные слова.

Тюки уложили рядом. Нечаев выпрямился и посмотрел на Мещеряка.

Было непонятно, чего он мешкает. Мещеряк то и дело посматривал на часы. Видимо, он кого–то ждал.

И действительно, вскоре на мол въехала камуфлированная «эмочка», и капитан–лейтенант одернул китель, расправил плечи.

Из «эмочки», которая остановилась рядом с полуторкой, вышел высокий человек в черном реглане. Мещеряк подбежал к нему и застыл, поднеся руку к козырьку.

— Твои люди? — спросил человек в реглане хриплый голосом. — А где конструктор?..

— Остался на базе.

— Мог бы и приехать… Это ты распорядился так?

— Я, товарищ генерал, — сознался Мещеряк.

— Ну ладно… — Человек в реглане направился к Нечаеву и его друзьям. — Здравствуйте, товарищи…

Они ответили на приветствие тихо, но отчетливо, как полагалось по уставу. И замерли, вытянув руки но швам.

— Надеюсь на вас, товарищи… — снова сказал человек в реглане. — Вся Одесса на вас надеется. Есть ли у вас какие–нибудь просьбы? Не стесняйтесь…

— Люди проинструктированы, товарищ генерал. — Мещеряк выступил вперед.

— Не сомневался в этом. — Он слегка поморщился. — Знаю, что они проинструктированы. Но мы с тобой, Мещеряк, остаемся, тогда как они… Вот я и спрашиваю: есть ли у вас ко мне какие–нибудь просьбы? Обещаю, что сделаю все, что только в моих силах.

— Есть… — Троян вскинул подбородок. — Закурить не найдется, товарищ генерал? У нас табачок отобрали.

— Найдется… — Генерал вытащил из кармана коробку «Герцеговины Флор» и протянул ее Трояну.

— Спасибо, — сказал Троян, бережно разминая пальцами толстую папиросу.

— Бери, бери… Потом спасибо скажешь, — генерал держал коробку раскрытой. — И вы берите. Все. Пригодятся…

— Так не полагается, товарищ генерал, — ответил Троян, когда коробка почти опустела. — Две штуки мы вам оставим.

— Бери, а я у кого–нибудь разживусь. Впрочем, одну я тоже возьму. Покурим, морячки? — Он вытащил зажигалку и, пестуя в ладонях хрупкий язычок красного пламени, поднес его к папиросе.

— Знатный табачок. Генеральский!.. — Закурив, Игорек сладко зажмурился и уважительно повторил: — Знатный табачок…

Курили молча, дорожа каждой затяжкой. Наконец генерал тщательно затоптал окурок и сказал:

— Ну, ни пуха…

— К черту, товарищ генерал, — ответил Троян. — Хотя это, быть может, и не по уставу…

Генерал рассмеялся.

Взвалив на спину тяжелый тюк, Нечаев последним поднялся на мостик подводной лодки. Не выдержав, он оглянулся. Мещеряк стоял с поднятой рукой. Казалось, он хочет Нечаеву что–то сказать. Тогда и Нечаев поднял руку. Прощай, Одесса!..

Маленький портовой буксир, отчаянно задыхаясь от собственного черного дыма, открыл перед лодкой боновую сеть, преграждавшую выход из бухты.

За время войны эта лодка уже в шестой раз должна была пересечь Черное море.

На корпусе лодки при свете дня можно было видеть несколько вмятин. Верхние стекла рулевого телеграфа потрескались от осколков. То были следы вражеской стали, боевые отметины… И вот сейчас лодка снова выходила из бухты, чтобы, взяв курс на юго–запад, направиться к далеким вражеским берегам.

Небо и море были в слабом звездном мерцании. Чуть слышно, в такт двигателям, дрожали переборки, и казалось, будто дрожит от напряжения сама тишина.

Ровно в полночь экипаж лодки поужинал. Люди ели порознь, каждый в своем отсеке, на боевом посту. Отсеки были разделены непроницаемыми переборками. Люки закрывались герметически. У подводников есть нерушимый закон: в ту секунду, когда глубинная бомба разорвется возле лодки, разодрав обшивку в одном из отсеков, и в отверстие с грохотом хлынет вода, никто не бросится к люку, чтобы, спасая собственную жизнь, попытаться выскочить в соседний отсек. С водой не шутят!.. Спасая себя, ты можешь погубить всех.

Но глухие переборки не разъединяли людей. Ответственность за себя и за товарищей делала каждого сосредоточенным, мудро–спокойным.

Такими бывают обычно в минуту опасности сильные люди.

Если бы вдруг случилась пробоина и хлынула вода, вахтенные отсека тотчас же наглухо задраили бы люк, чтобы отстаивать свою жизнь внутри этого отсека, отрезанного от всего мира. Так надо. Они пустили бы сжатый воздух, чтобы постараться задержать воду. Они попытались бы заделать пробоину. И только в том случае, если бы это им не удалось, они бы молча погибли, как подобает морякам, чтобы ценою своих жизней спасти лодку и товарищей.

Так надо!.. Таков закон подводников, нерушимый закон морского братства.

В два часа пятнадцать минут привычные к темноте, по–ястребиному острые глаза сигнальщика заметили на черном, едва приметном горизонте очертания какого–то корабля.

В небе торопливо вспыхнули две опознавательные ракеты. Вздох облегчения: свои!.. Оказалось, что это свой эсминец возвращался на базу после боевого налета на позиции румынских войск, осаждавших Одессу.

А потом ночь сменилась днем. Пересекая море, лодка шла под перископом. Она всплывала только по ночам. Да и то лишь на несколько часов.

В перископ видна была бесконечная вода. Волны перекатывались через перископ, закрывая горизонт непроницаемой зеленью. Но тут же в поле зрения снова возникали белые барашки. Море было пустынно той зловещей пустынностью, которая постоянно напоминает об опасности.

Внизу, в крохотной штурманской каюте–клетушке над широкой навигационной картой, свисавшей со столика, склонился штурман. Он не разгибал спины, не выпускал из рук циркуля. Лодка должна была выйти к берегу точно в назначенном месте и точно в срок, чтобы командир, в который раз уже подняв перископ, приказал записать в вахтенный журнал короткую фразу: «Прямо по курсу берег».

Берег, чужой берег… Каким он окажется? Гористым, высоким или плоским, стелющимся над линией горизонта едва заметной для глаза темной полоской?.. Лодка шла ему навстречу, чтобы подойти так близко и дерзко, что этого не могли представить себе даже наблюдатели береговых батарей и курсирующих вдоль берега немецких самолетов. Но до этой минуты было еще далеко.

Стрелки часов показывали половину седьмого.

В тесном узком отсеке, лишенном иллюминаторов, не было ни теплых вечерних сумерек, ни прохладных осенних рассветов. Здесь день ничем не отличался от ночи. Во все щели проникал ровный электрический свет.

Оттого счет времени шел только на часы и минуты. Стрелки уже несколько раз обежали круглый циферблат с двадцатью четырьмя делениями. Казалось, они искали выхода и не находили его — стекло туго стягивал медный ободок.

Эти часы были видны отовсюду.

В соседнем шестом отсеке колдовали вахтенные электрики. Рабочая дрожь моторов передавалась переборкам, карелкам, в которых приносили еду, рукам… Еду приносил вахтенный. Парень был смешлив. Его все время подмывало спросить, как они себя чувствуют и что поделывают на борту лодки, но, памятуя наказ командира, он ограничивался тем, что гремел посудой и подмигивал Трояну. На подводных лодках, как известно, служит немногословный народ.

Но вахтенный уходил, и они снова на долгие часы оставались вчетвером: Нечаев, Троян, Игорек и Сеня–Сенечка.

«Де твоею момиче?..»

Если бы он, Нечаев, знал это!.. И опять лицо Аннушки виделось ему таким, каким оно было в тот последний вечер, когда она щеголяла в его бескозырке.

Он старался не думать о войне, которая была не только вокруг, но и в нем самом. Мыслями он все время возвращался в ласковое довоенное прошлое. Но намять его ныла не в ладах с хронологией, и он видел то Аннушку, то мать и Светку, сидящих за столом, покрытым чайной скатертью с бахромой, то друзей своей юности — корешков с улицы Пастера, то опять Аннушку… Но от войны нельзя было уйти, и в его мысли врывались насмешливый Гасовский, медлительный Яков Белкин и бесшабашный Костя Арабаджи, и он жалел, что не разбудил Костю, не простился с ним. Забудет ли Костя эту обиду?..

Думая о них, Нечаев видел их всех так ясно, словно они были рядом, я этом же отсеке. Они были ему очень дороги, он только сейчас понял это. А люди, которые тебе дороги, всегда с тобой, куда бы ни забросила тебя судьба.

И еще он думал о капитан–лейтенанте Мещеряке. Лишь о себе самом он старался не думать.

Ему было двадцать лет. Школа, пионерский галстук, «милая картошка, которой низко бьют челом, освещенная арена цирка… А потом — служба на корабле, война… Через два месяца, в ноябре, ему стукнет двадцать один. А как же иначе? И через годик–другой… Но не стоило загадывать так далеко. Думая о будущем, он все равно видел себя в нем таким, каким был сейчас, хотя и отдавал себе отчет в том, что до того будущего надо еще дожить. Ведь война была беспощадна и часто несправедлива к людям, она не знала жалости. И все–таки за эти месяцы он как–то успел привыкнуть и притерпеться к ней. Что ж, не он первый воюет и не он последний…

Впрочем, точнее будет сказать, что он не только притерпелся к войне с ее болью от постоянных утрат, кровью и запахом смерти, но что она как бы стала его жизнью, эта война. Он даже не заметил, как это произошло. Но теперь он уже не мыслил себя вне войны, вне этой новой жизни, а жизнь, как известно, принимают такой, какая она есть, вернее, надо принимать такой, как она есть.

О чем только не думаешь на жесткой койке, когда слышно, как за обшивкой тяжело ворочается море, чего только не вспоминаешь!..

С самим собой он всегда был честен до конца. Конечно, он тоже мечтал когда–то о подвигах. В детстве ему хотелось быть и Кожаным Чулком, и Айвенго, и партизанским вожаком Сандино из далекого Никарагуа, о котором писали в газетах, и Чапаевым, и Щорсом… Тогда ему казалось, будто Никарагуа и сказочная страна Атлантида лежат где–то сразу за Воронцовским маяком. Но когда живешь в портовом городе и каждый день видишь людей в пропотевших робах, книжная романтика быстро улетучивается. Ты рано начинаешь понимать, что она не имеет ничего общего с соленой морской работой и что прежде, чем стать капитаном Гаттерасом или Берингом, надо долго ползать по вантам и драить медяшки.

Поняв это, он забросил в чулан комплекты «Всемирного следопыта» и журнала «Вокруг света», которыми раньше так дорожил. Стыдно мечтать о подвигах на мягкой тахте. Подвиги совершались там, где вьюги, шквалистые ветры и свинцовые ливни, а не в тихой комнате.

Уже в первый день пребывания на подводной лодке Нечаев успел вдоль и поперек исколесить свое прошлое и решил к нему больше не возвращаться. К чему? Сейчас реальностью был только душный отсек, часы над головой, которые видны отовсюду, койки, Гришка Троян… Теперь они были его жизнью.

Но Гасовского и Кости Арабаджи ему, говоря по правде, не хватало. Не потому ли, что все самое главное в его жизни было связано с ними? Говорят же, что надо съесть пуд соли, чтобы узнать человека. А они достаточно нахлебались вместе соленой водицы. И в море, и в одесских лиманах. Как же можно об этом забыть?..

Лампочки горели не в полную силу, а как бы вполнакала, но их свет равномерно распределялся по всему отсеку и поэтому казался ярким и белым. Он словно бы давил на веки, заливал глаза, как это бывает, когда лежишь под солнцем на берегу моря. В таком ярком свете не было надобности, но в соседних отсеках, где люди несли боевую вахту, он был необходим. Нечаев не знал, что происходит в других отсеках, не имел понятия, где находится лодка, но это его не тревожило. Было ясно, что лодка идет по заданному курсу, туда, где лежит чужой берег, на котором, если обстоятельства вынудят к этому, они должны будут отыскать какого–то старика и спросить у него: «Де твоето момиче?», словно он и не старик вовсе, а юноша, у которого непременно должна быть девушка. «Момиче» — по–болгарски «девушка». Это объяснил Нечаеву Гришка Троян.

Но оттого, что весь экипаж лодки был занят своим делом, а он, Нечаев, мог спокойно дрыхнуть на койке, ему было не по себе. Он не привык чувствовать себя лишним, быть пассажиром. Он всегда принимал близко к сердцу то, что происходило вокруг, и был в гуще событий. По крайней мере, до сих пор.

Между тем уже шли третьи сутки похода.

Обо всем было уже передумано и переговорено. Нечаев был рад, что Сеня–Сонечка оказался его напарником. С ним Нечаеву было просто и покойно. Сеня–Сенечка все делал основательно, добротно. В этом Нечаев убедился еще на даче Ковалевского. Стоило Шкляру взять в руки «шведа» (так любовно он называл гаечный ключ), как он словно бы становился другим человеком. Сам Николай Сергеевич величал его тогда по имени–отчеству.

— Слушай, а кем ты будешь после войны? — неожиданно спросил Гришка Троян.

— Не знаю, я об этом как–то еще не думал, — признался Нечаев.

После войны!.. Ему пришло в голову, что война огромна, как море, которое мощно дышало за бортом. Нет ей ни конца, ни край…

Лодка шла без перископа на большой глубине, и с непривычки было трудно дышать. Но эти часы глубокого погружения были одновременно и часами отдыха. На лодке царила тишина. Люди старались меньше говорить и не двигаться — надо было беречь кислород.

…Когда раздается сигнал погружения, все вахтенные, которые были наверху, мгновенно, скользнув на руках, скатываются вниз. Последним сходит с мостика командир. Он задраивает у себя над головой тяжелый люк, лодка погружается — вода доходит до мостика, потом заливает его — и над водой остается только черный внимательный глаз перископа. Но бывает, что стрелка глубиномера стремительно прыгает с цифры на цифру. 5–10–15–20 метров… Как сейчас. А иногда случается, что лодка ложится на грунт…

Тишина давила на уши. Нечаев почувствовал, как на верхней губе проступили капельки пота. Он мог смахнуть их, но его руки были тяжелыми, и он продолжал сидеть неподвижно, глядя прямо перед собой. Не отдавая себе отчета в этом, он берег силы.

Так прошло еще много времени, быть может, несколько часов.

И вдруг Нечаев увидел вахтенного. Неужели принес еду?

Но на сей раз вахтенный явился без подноса.

— Командир вызывает, — сказал вахтенный, и его голос показался Нечаеву строгим, торжественным.

— Есть явиться к командиру, — ответил за всех Троян и поднялся. — Пошли…

Командир лодки не отходил от перископа. Справа поднимался скалистый силуэт мыса Калиакра, того самого, у которого полтора века тому назад адмирал Ушаков разгромил турецкий флот, левее белел крутой берег города Балчик, а спустя некоторое время к югу от него открылся вид на древний Одесс — нынешнюю Варну.

— В шести кабельтовых скала, — сказал командир. — Запомните это место.

Черная скала была похожа на скошенный парус рыбачьей лодки. Она одиноко и гордо стояла в море. За ней, в некотором отдалении, круто поднимаясь вверх, совсем по–весеннему молодо зеленел незнакомый берег.

Троян, Сеня–Сенечка, Игорек и Нечаев по очереди прильнули к окулярам перископа. Скала была отличным ориентиром, который не спутаешь с другими. Даже ночью.

— Смотрите внимательнее.

За скалой в море выдавался песчаный мысок. Берег над ним был крут. По склонам почти к самой воде сползали виноградники. Пустынные места, безлюдье… Лишь левее, ближе к городу, под деревьями тут и там виднелись словно бы игрушечные домики. В их окнах плавилось солнце.

— Запомнили? — снова спросил командир лодки и, плечом отодвинув Нечаева, плавно, обеими руками повернул перископ. Его интересовала бухта.

Над нею висело низкое небо. Дымили танкеры, сторожевики, эсминцы. На варненском рейде было тесно — казалось, будто суда стоят борт к борту. Но между ними сновали быстрые катера.

— Копошатся, — сказал Троян, до которого снова дошла очередь глянуть в перископ. — Веселая там у них житуха.

Командир кивнул. Немцев до сих пор здесь никто не беспокоил. Приказав переключить двигатели на самый малый ход, командир уступил свое место помощнику. Лицо у него было усталое, серое, его запавшие глаза потемнели.

— Пошли в кают–компанию. Есть разговор.

Он пошел впереди, а они — за ним. Когда вошли в кают–компанию, командир обернулся к вахтенному и приказал:

— Никого не впускать!..

Потом, тяжело опустившись на стул, он снял пилотку и совсем по–детски потер кулаками глаза. Он молчал, прислушиваясь к неясным звукам, царапавшим обшивку. Но вот все стихло. Лодка мягко легла на грунт.

— Присаживайтесь, — сказал командир. — Разговор у нас длинный… Будем ждать вас от полуночи до двух. Надеюсь, успеете?

Вопрос был адресован всем, но ответил Троян. Ответил пожатием плеч. Дескать, там видно будет.

— А не успеете… Тогда придется торпеды затопить. Обязательно. До берега доберетесь вплавь. Пароль… — он замолчал, подняв усталые глаза на Трояна.

— Ясно, — кивнул Троян.

— Вторая лодка придет через четверо суток. В это же время. Думаю, что шлюпку вы раздобудете. Старик поможет. А теперь — отдыхать. Да, чуть было не забыл… Вот деньги. По десять левов на брата. Больше, к сожалению, раздобыть в Одесском банке не удалось. Возьмите, могут пригодиться.

Он говорил отрывисто. Видимо, каждое слово причиняло ему боль. Что он еще мог им сказать? В ободрении они не нуждались. А в советах — и подавно. Нет рецептов на все случаи жизни. Эти ребята знали, на что идут.

— Лучше бы они не пригодились, — сказал Троян, пряча деньги. — Придется их зашить в трусы.

— Конечно, — командир кивнул.

— Знаем, валюту надо беречь, — сказал Игорек, который раньше плавал на теплоходе «Норильск» и не раз ходил в загранку. И всем почему–то стало весело. Валюту надо беречь. А жизнь?..

Было уже темно, когда лодка осторожно всплыла, и разведчики один за другим выбрались из рубки на ее мокрую скользкую палубу. Их лица плотно облегали резиновые маски. Кислорода в баллонах должно было хватить примерно на пять часов.

Первым делом они извлекли из металлических цилиндров обе торпеды и тщательно, даже придирчиво осмотрели их. Торпеды были в порядке.

Оседлав своего «дельфина», Нечаев сунул ноги в стремена и откинулся к спинке, ожидая, чтобы уселся Сеня–Сенечка. Подумал, что со стороны они похожи на мотоциклистов–циркачей, готовящихся к гонке по вертикальной стене. На афишах такой номер обязательно называют «смертельным». А теперь не было ни зрителей, ни шпрехшталмейстера в безукоризненно сшитом фраке, который выходит на арену и объявляет зычным голосом: «Мир–ро–вой ат–трак–цион!.. Пер–рвые в мир–ре…» Но тут Сеня–Сенечка слегка похлопал Нечаева по плечу, и тот положил руку на рычаг. Сигнал означал: «Давай!..»

Море было почти спокойно, только ветер сдувал с него легкую пену. Но небо обложили низкие тучи.

Обе торпеды отошли от лодки почти одновременно и легли на курс. Их словно бы притягивали к себе далекие огни Варненского порта.

Шли параллельно берегу.

Уже давно Нечаев не видел столько огней. Они сверкали, переливались. Даже небо над городом п бухтой было вызолочено жаром. Живущие под ним люди, казалось, не имели понятия о войне. Но тогда почему у входа в порт снуют катера? И зачем они то и дело сбрасывают глубинные бомбы?

Война была и здесь, под этим золотистым небом. Она напоминала о себе снова и снова. Нечаев вел торпеду на малой скорости, почти по самой поверхности моря. Вода достигала ему только до пояса.

Нечаев был озабочен лишь тем, чтобы не потерять из виду Игорька и Трояна, головы которых время от времени пропадали в волнах. Ему хотелось не отставать от них.

Встречи с патрульными катерами удалось избежать. Стоило Нечаеву плавно нажать на рукоятку, как торпеда погрузилась под воду. Пять метров, восемь метров, десять… Ориентируясь но компасу, Нечаев направил торпеду туда, где, по его расчетам, должен был находиться вход в Варненский порт. Не напороться бы только на мину!.. А сетевое заграждение они преодолеют, должны преодолеть.

Он знал эти немецкие «Теллерминен», Николай Сергеевич о них предупреждал. Знал и береговые мины. Подплыви поближе к такому металлическому диску, насаженному на железную штангу, и сразу обнаружишь взрыватель. Только он, Нечаев, не любопытен. «Приятно было познакомиться издали», — как сказал бы Костя Арабаджи.

Даже теперь он почему–то все время вспоминал то капитан–лейтенанта Мещеряка, то Костю Арабаджи. Но — отставить разговорчики, как опять–таки сказал бы Костя Арабаджи. Впереди — заграждение…

Он знал, что порт имеет два выхода. Левый был постоянно перегорожен бонами, сетями и минами. Второй, правый, находился под неослабным контролем. Это возле него патрулировали быстроходные катера. Это его освещали лучи прожекторов, которые тщательно ощупывали море, выхватывая из темноты то рыболовные сейнеры, неподвижно застывшие на внешнем рейде, те самые сейнеры, которые поддерживали трос противолодочной сети, то сторожевые катера. И хотя Нечаеву хотелось темноты, он все же направил торпеду вправо. Лучше прожектора, чем мины. Если поцелуешься с такой холодной дурой — сразу пойдешь ко дну.

Плотная темнота подводного мира давила на плечи, прижимала к седлу. Вода холодила грудь. Но Нечаев почти не чувствовал этого. У него хватало других забот. Вкрадчиво светились циферблаты приборов. Длинное тело «дельфина» била мелкая дрожь. Надо было не только управлять торпедой, но и регулировать редукционный клапан. Иначе задохнешься…

Иногда он прислушивался к собственному дыханию.

Сторожевые катера остались позади. Торпеда скользила. Но что это? Конечно, сеть. И так близко, что ее можно потрогать. Нечаев осветил ее фонариком и подумал, что ему повезло. Это была редкая противолодочная сеть. А что такое торпеда по сравнению с лодкой? Иголка… «Дельфин» проскочит за милую душу!..

Уже по ту сторону сети, в порту, Нечаев снова посмотрел на часы. Пора, надо всплывать… Игорек и Троян, конечно, уже проскочили. Троян всплывет ровно в 22 часа 45 минут. Так было условлено.

Когда его голова показалась над водой, Нечаев осмотрелся. Над ним нависала высокая корма какого–то корабля. В сотне метров от него темнел силуэт второго транспорта. Длинный, угольно–черный… Прячась за бочкой, на которую была заведена якорная цепь, Нечаев с трудом прочел надпись на рубке транспорта. «Ро–до–пы»… Есть такие горы на Балканах, это он помнил еще со школьных лет, по географии у него была пятерка. Ему подумалось, что и транспорт напоминает гору. Отражения его освещенных иллюминаторов были медными пятаками разбросаны по маслянисто–черной воде.

Транспорт наверняка имел не меньше двенадцати тысяч регистровых брутто–тонн. Вот это добыча!.. Но тут же Нечаев зажмурился, втянул голову в плечи. На какое–то мгновение его ослепил береговой прожектор. Неужто заметили?.. У него было такое чувство, словно не легкий прозрачный луч, а тяжелое бревно опустили ему на голову и это бревно оглушило его.

Но уже в следующее мгновение луч прожектора уперся в борт транспорта, и ночь вокруг Нечаева стала как бы еще темнее. Пронесло!.. Он вздохнул с облегчением. Постепенно его глаза снова свыклись с кромешной тьмой.

И тогда он подумал о Трояне. Где он?..

Но сколько он ни вглядывался в ночь, Трояна он нигде не находил. Игорька и Трояна не оказалось ни за этим транспортом, к которому он подплыл, низа другим, стоявшим в некотором отдалении от первого. Они, наверно, орудовали где–то в другом месте.

Здесь, в порту, Нечаев вел торпеду почти бесшумно.

«Дельфин» был ему покорен. Трояна не было…

Но искать его не было времени. Нечаев заставил себя сосредоточиться на другой мысли. Ему надо было подобрать подходящую цель. Какой–нибудь транспорт. И покрупнее. Хотя бы те же «Родопы»… Но откуда было ему знать, что находится в трюмах этого транспорта?.. Где гарантия того, что там окажутся не консервы, а снаряды?.. А он рисковать не имел права. Уж если шарахнуть, то шарахнуть. Чтоб небу жарко стало, только так.

Действовать надо было наверняка. Поэтому он решил, что лучше всего подложить взрывчатку под какой–нибудь танкер.

Ему нужен танкер! Тогда горящая нефть разольется по всей бухте, огонь перекинется на транспорты…

Ему хотелось как можно быстрее избавиться от взрывчатки и выбраться из порта подобру–поздорову. Вот и Сеня–Сенечка, очевидно, тоже не понимает, отчего он медлит. Чего тут думать! Но он заставил себя не торопиться. Не для того они забрались в это немецкое пекло, чтобы устроить холодный фейерверк. Он уже знал, что немцев на испуг не возьмешь.

В конце концов он нашел то, что искал. Еще одно движение рукоятки, и «дельфин» снова послушно ушел под воду. Повернувшись к Сене–Сенечке, Нечаев подал знак, что пора начинать.

Киль танкера почти достигал самого илистого дна. Очевидно, то была старая посудина, которая прошла но морям–океанам многие тысячи миль. Сколько пакости было на ее крутых боках!.. Нечаев провел рукой по осклизлому железу и подумал, что придется расчистить место для взрывчатки.

Но зато это был танкер. Груженый.

Они приступили к работе. Расчистили место для магнитов, затем оба подковообразных магнита прикрепили к корпусу танкера и привязали к ним кожаные ремни. Холодный пот заливал глаза. Нечаев чувствовал, как стучит кровь в висках. Лишь кислород, поступавший из баллонов, освежал его. И еще прибавляло ему сил сознание, что все идет хорошо. Пожалуй, он никогда еще не был так спокоен.

Готово!.. Сеня–Сенечка толкнул его в бок, давая понять, что полдела сделано.

Теперь надо было поставить торпеду так, чтобы зарядное отделение пришлось против магнитов. Ремни они пропустят через скобу, потом Сеня–Сенечка заведет механизм взрывателя, зарядное отделение со взрывчаткой останется под днищем танкера, а сами они на облегченной торпеде отойдут подальше и постараются выбраться из порта. Вот и все. И ровно через два часа, когда сами они будут уже в безопасности, сработает часовой механизм…

Сеня–Сенечка поднял руку. Порядок!..

Теперь можно было перевести дух. Они снова взобрались на своего послушного конька–горбунка, и Нечаев, нажав на рычаг, отделил носовую часть торпеды со взрывчаткой от ее корпуса. На какое–то мгновение облегченная торпеда потеряла равновесие, ее качнуло, но Нечаев тут же дал ей шенкеля, и она покорилась ему. Двести килограммов взрывчатки остались под брюхом обреченного танкера, которого теперь уже ничто не могло спасти.

«Физкульт–приветик!..» — как сказал бы Костя Арабаджи.

От сознания, что дело сделано, на душе было покойно и хорошо. Показалось даже, будто дышится легче, свободнее. Дело сделано!.. Но плясать от радости было еще рано, он понимал это. Выберись сначала из порта и доплыви до подводной лодки. Хватит ли тебе кислорода? Должно хватить. И тогда… «С возвращением!..» — скажет командир лодки, а потом распорядится, чтобы задраили люк. И только тогда уже они соберутся все в кают–компании и отпразднуют свою удачу. Он, Сеня–Сенечка, Игорек и Троян…

Троян!.. Он снова подумал о нем. Он не мог о нем не думать.

Беспокойство сменялось надеждой, надежда — уверенностью. Слышите, все будет хорошо!.. Но потом к сердцу снова подступала тревога. Где они сейчас, Игорек и Троян? Если бы знать!..

Но пора было возвращаться. До лодки им еще плыть и плыть. А кислород… Он снова с беспокойством подумал о кислороде.

Направив торпеду к выходу из порта, он потянул рукоятку на себя, и «дельфин» рванулся, чуть было не выскочив из воды.

В порту, Нечаев только сейчас заметил это, творилось что–то неладное. Прожектора бесновались. И первой мыслью Нечаева было, что их заметили. Но нет, вода вокруг «дельфина» была черным–черна. И тут Нечаева словно бы обожгло: Троян!.. Там ведь должен был быть Гришка Троян!..

Эх, Троян, Троян, морская твоя душа!.. И угораздило тебя попасть под прожекторы!.. Теперь фрицы не успокоятся до тех пор, пока тебя не доконают. Троян, Троян…

Следующей его мыслью было, что надо идти к Трояну на выручку. Не могут они оставить друзей в беде. Возможно, они еще успеют. Надо спешить…

Но приказ…

Холодные, жесткие слова приказа сразу вспомнились ему. У той войны, которую они вели теперь, были свои законы. Приказ!.. Прежде всего они с Сеней–Сенечкой должны выполнить этот приказ. Хотя, быть может, потом они себе никогда не простят этого.

Только теперь он почувствовал, что озяб. Появилось такое чувство, словно на груди у него не комбинезон, а ледяной панцирь. Его левая рука онемела, и он с трудом поднял ее, заставил лечь на рычаг. Вперед!..

Когда он заметил трос, поддерживавший заградительную сеть, в порту как будто прекратилась суматоха. Прощай, Троян!.. Торпеда погрузилась, ушла на глубину. Вокруг было темно и холодно. Но сеть, Нечаев почувствовал это, уже осталась позади. И тогда он заставил «дельфина» всплыть.

Они были в открытом море.

Мрачное небо припадало к воде, которую вспучивал западный ветер. Золотистое небо и огненные всполохи остались далеко позади.

Нечаев посмотрел на часы.

Было сорок минут первого. Хоть бы лодка задержалась! Иначе… Нечаев знал, что семь миль им за час с лишним никак не пройти. Но он еще надеялся…

«Дельфин» дрожал от напряжения. Нечаев старался выжать из него все, что только можно. Успеть! Непременно успеть!.. А сам думал о Гришке, который мечется в мышеловке порта. Но ему хотелось верить, что Гришка как–нибудь вывернется, уйдет… Ведь бывают же чудеса на свете! А Гришка Троян и не в таких переделках успел побывать за свою короткую жизнь.

Были минуты, когда Нечаеву хотелось сорвать с себя маску и подставить ветру лицо. Но об этом еще нечего было и думать. Кто знает, а вдруг катера пойдут в погоню? Тогда им с Сеней–Сенечкой снова придется уйти на глубину… Но главное — надо успеть! Кровь снова стучала в висках сильно и громко.

Через час с лишним он близко увидел в море темную скалу, напоминавшую парус. Теперь она не отбрасывала теней.

До двух часов оставалось еще несколько минут.

Но лодки на месте не оказалось.

Они искали ее в одном месте, в другом… Неужели ушла? Раньше времени? Не может быть!.. Не могла лодка уйти раньше времени и оставить их здесь.

И тут он вспомнил про катера. Он совсем забыл про эти проклятые катера. Ну конечно же, эти сторожевые псы обнаружили лодку и заставили ее уйти раньше времени. И теперь…

Надо было ждать четверо суток.

У него ни на минуту не возникала мысль, что их могли оставить на произвол. Он знал, что вторая лодка непременно придет. Но надо было ее еще дождаться!..

Четверо суток!.. Он подумал об этом так, словно четверо суток равнялись вечности. Что ж, они будут ждать, ждать… «Де твоето момиче?..» — пароль вспыхнул перед ним огненными буквами. Он произнесет пароль, и тот старикашка–сторож ответит: «Легна сп вече, аго». Так будет. Совсем скоро, когда они со Шкляром выберутся на берег…

Он посмотрел на Сеню–Сенечку. Шкляр, казалось, дремал. Ну и пусть… Нечаев направил торпеду к скале, которая темнела впереди.

У скалы они сорвали с себя маски, сняли комбинезоны и тяжелые башмаки. Все доспехи вместе с торпедой надо было пустить ко дну. Согласно приказу.

Это отняло немало времени. Снаряжение привязали к торпеде. Когда она скрылась под водой — место было глубокое — Нечаев и Сеня–Сенечка пустились вплавь. До берега от скалы было метров шестьсот, не меньше.

Вдруг в той стороне, в которой был порт, небо вспыхнуло, поднялось высоко, а потом сразу провисло, став дымно–красным. Там взметнулся высокий огненный столб. И только потом уже один за другим раздались два взрыва.

Перевернувшись на спину, Шкляр спросил:

— А второй откуда?

— Гришкина работа, — ответил Нечаев, который плыл рядом. — Жалко ребят.

— Погоди… Ты погоди их хоронить, — хрипло сказал Шкляр.

На берегу крепко, первобытно пахло водорослями. Он был пустынен. Узкая полоска песка белела в ночи ледяным припаем. За нею громоздились тяжелые глыбы камней.

Ночь уже холодела, и камни были влажными, скользкими. В темноте они отливали холодным мертвым блеском.

Выбравшись из воды (волны сносили обратно в море), Нечаев пригнулся и побежал к этим камням. Глухая темнота, которая залегла между скалами, одновременно и страшила и притягивала его. Что в ней? Она могла в любую минуту ударить в лицо огнем, но могла и мягко укрыть от опасности, тогда как на светлом песке ты был совсем беззащитен.

Он сжимал рукоятку ножа. Это было единственное оружие, которое он имел при себе.

Ноги вязли в песке. Бежать было трудно.

А темнота шелестела осыпями, трещала палым листом… Но эти звуки почему–то не сливались в широкий просторный шум, как это бывает, скажем, в глубине леса. Здесь, на этом чужом берегу, каждый шорох, каждый тревожный хруст существовал как бы сам по себе и оттого слышался громко, отчетливо. И было такое чувство, будто эти жесткие звуки продирают по коже.

Но тут же он подумал, что это просто холод, что это ветер студит спину и грудь. Они со Шкляром слишком долго пробыли в осенней воде, слишком долго.

Добравшись до камней, он опустился на колени, чтобы отдышаться. И тут почувствовал за спиной пустоту. Шкляр!.. Вздрогнув от неожиданности, Нечаев заставил себя подняться и оглянуться. Сени–Сенечки не было. Шкляр!..

За песчаной полоской лежала беспредельная пустынность моря.

Он готов был закричать. Тревога захлестнула его, накрыла с головой и швырнула на землю. Оскользаясь, он стал снова спускаться к морю. Шкляр!.. Его ноги, не находя опоры, срывались с камней. Он разодрал их в кровь, не чувствуя боли. Шкляр!..

Только бы не остаться одному. Шкляр! Шкляр! Шкляр!..

Он прыгнул с камня на песок и тут, у самой кромки воды, увидел Сеню–Сенечку. Тот сидел на корточках и, казалось, что–то искал. Нашел время!..

— Ты что?..

— Следы… — пробормотал Сеня–Сенечка, не поворачивая головы.

Теперь и Нечаев их увидел. Следы были отчетливые, глубокие. Подумалось: «Теперь хана!..» Но когда он нагнулся, у него сразу отлегло от сердца. То были их собственные следы.

— Знаю, что наши… Но все равно, — Сеня–Сенечка продолжал разравнивать песок.

— Брось, их смоет волна.

— Нельзя. Могут обнаружить.

— Тогда быстрее. Я помогу…

Сеня–Сенечка не ответил. Он привык все делать обстоятельно. Вот теперь, кажется, действительно все… Он прыгнул на камень.

Они стали подниматься в гору. Медленно, цепляясь за кустарники и корневища. Подъем был крут, почти отвесен.

Потом, выбравшись из расселины, они поползли к винограднику. Твердая земля была в трещинах. На ней вкривь и вкось стояли деревянные столбики, поддерживавшие ржавую проволоку, которая, раскачиваясь на ветру, слабо, невнятно гудела.

Подняв голову, Нечаев огляделся.

Море, шумевшее внизу, под обрывом, звало его обратно: вернись!.. Даже здесь, в сотнях миль от дома, оно оставалось все тем же ласковым и добрым Черным морем, которое он знал и любил с детства. Темное, зыбкое, оно даже в штормовую погоду было его союзником и другом, тогда как каменистая земля, на которой он сейчас лежал, была ему чужой, враждебной. Даже запах у нее был какой–то незнакомый, резкий… Память подсказала ему, что самое скудное степное побережье где–нибудь под Одессой или Херсоном и то трогательно пахнет чебрецом и полынью. Не то что здесь. Те нежные, щемяще–грустные вздохи земли были для него родными, понятными. Только сейчас он понял это.

Здесь же, среди скал и виноградников, среди все еще по–летнему пышных деревьев, вразнобой шумевших под ветром над его головой, земля пахла пряно и душно. Прав был его отец, когда говорил, что чужой мед всегда горек!.. На секунду перед его глазами возникло морщинистое усатое лицо с тяжелыми веками, прикрывавшими усталые глаза. Но стоило ему услышать близкий шепоток Сени–Сенечки, как оно сразу исчезало.

— Ничего не видишь?

— Нет, а что? — Нечаев еще пристальнее вгляделся в темноту.

— Он где–то здесь…

И впрямь, шалаш, который они сегодня (как давно это было!) разглядывали с лодки в перископ, должен был стоять где–то здесь. Они помнили, что шалаш был под деревом. Впрочем, они знали и другие приметы. В десяти шагах от этого шалаша находился сарай с разметанной соломенной крышей и широким навесом для дров, которые заготовляют впрок. Под навесом же они должны были найти колоду, в которую воткнут топор. Если топор на месте — все в порядке. Слало быть, сторож готов принять гостей…

Скала «Парус», служившая им ориентиром, уже не была видна. Да и само море, всю его прибрежную часть, заслоняли камни. Нечаев подумал, что они отклонились вправо. Расселина, по которой они взбирались, была кривой, он хорошо запомнил это.

— Соображаешь? — спросил Сеня–Сенечка.

— Ага… По–моему, нам надо туда, — Нечаев кивнул в темноту.

— Я не уверен…

— Еще метров сто. Шалаш был прямо над скалой, — напомнил Нечаев. — Уже близко.

— Ладно, — Сеня–Сенечка не стал спорить.

И они снова поползли, стараясь не задевать за ветки. У земли ветер был слабый, немощный и едва шевелил тяжелые листья. Только в кронах деревьев он шумел в полную силу.

Затаив дыхание, Нечаев прислушался. Ему показалось, будто впереди звякнул колокольчик. Неужели послышалось?.. Но колокольчик звякнул снова, уже отчетливее. И Нечаев плотнее прижался к земле.

Новый порыв ветра принес сладкий запах навоза и овечьей шерсти. Сомнений быть не могло. Впереди стоял не шалаш, а кошара.

«Хоть бы собаки не залаяли», — подумал Нечаев.

Работая локтями и коленями, он отполз обратно в листву виноградника. Встреча с незнакомыми чабанами не сулила им добра. Он представил себе, какой переполох среди чабанов вызвало бы их неожиданное появление… С ними по было Гришки Трояна, который мог бы поговорить с чабанами на их языке.

Троян, Троян… Ему хотелось верить, что Игорек и Троян выпутаются. Такой парень, как Гришка, не мог погибнуть, не имел права погибнуть… И тут же ужаснулся, подумав о том, что сам чуть было не оплошал. Прав был Сеня–Сенечка. Им надо сразу же ползти в другую сторону…

Они молча работали локтями. Теперь они ползли по крутому склону горы, вершина которой сливалась с темным небом. Наверху мягко мигнул огонек. И тут же погас. Затем послышался треск мотора — какой–то мотоцикл протарахтел по дороге. И снова тишина стала густой, терпкой.

Только сейчас, когда шум мотоцикла пропал в отдалении, Нечаев подумал, что где–то близко по склону горы проходит дорога, что она петляет, то спускаясь ближе к морю, то снова поднимаясь вверх. Эта дорога была чуть ли не за изгородью, которая виднелась впереди. Недаром они инстинктивно сторонились ее, не решаясь к ней приблизиться.

Но потом он увидел, что точно такая же изгородь отделяет этот виноградник от соседнего. Они почти наткнулись на нее в темноте — плетень был прикрыт ветками колючего кустарника.

— Перемахнем… — тихо сказал Сеня–Сенечка. — Я первый…

Нечаев видел, как гибкое тело перенеслось через изгородь. Потом, спустя минуту, послышался тихий свист. И тогда Нечаев тоже приподнялся. По ту сторону изгороди он плюхнулся на землю и затаил дыхание.

— Семен!..

Впервые он назвал друга просто по имени.

— Я здесь… — послышалось из темноты. Сеня–Сенечка уже успел отползти в сторону шагов на двадцать.

Нечаев пополз на его голос.

— Посмотри… — сказал Сеня–Сенечка, когда Нечаев очутился рядом.

Раздвинув кусты, Нечаев увидел сарай, отбрасывавший теплую войлочную тень. По ту сторону сарая, то ли на дереве, то ли на столбе, висел фонарь.

Рука потянулась к ножу, который висел на поясе. Не сговариваясь, они отползли в разные стороны, чтобы обогнуть сарай, а потом соединиться. Так было вернее.

Сразу же Нечаев увидел фонарь, висевший на высоком дуплистом дереве. То был обыкновенный керосиновый фонарь, и его тихий теплый свет падал на землю, на шалаш, на старую пыльную колоду, лежавшую под навесом, возле которой валялся топор… Перед входом в шалаш была расстелена вытертая овчина.

Было тихо. Только тишина эта была какой–то тревожной. Но, может, это ему так кажется? Нечаев приподнялся на локте. Старик–сторож, должно быть, уже заждался гостей и сладко спал в своем шалаше. Но топор… Нечаев не отрывал от него глаз. Непонятно было, почему топор лежит на земле, когда ему полагается торчать в колоде.

Он прислушался. И снова тишина показалась ему такой враждебной, что его сердце ударило на сполох.

Однако сколько он ни прислушивался, ни один посторонний звук не нарушил этой тишины. Только спустя какое–то время где–то близко снова протарахтел мотоцикл, теперь уже, очевидно, в обратном направлении, и опять все стихло.

А Нечаев все еще не в силах был оторвать глаз от злополучного топора, валявшегося на земле.

Когда подполз Шкляр, Нечаев спросил:

— Видишь?..

Что–то случилось. Что–то непоправимое, страшное.

— Все равно, — тихо произнес Сеня–Сенечка. — У нас нет другого выхода.

Он снова был прав. Деваться некуда. Они должны заглянуть в шалаш. Может, этот старик ошибся или позабыл про топор? Со стариками бывает… Ну, а если там засада, то… Один черт.

— Ладно, — согласился Нечаев.

Он поднялся и побежал под тусклый свет фонаря. А вот и шалаш! В лицо ударил крепкий кислый запах овечьей шерсти.

«До твоето момиче?..»

Но ему не пришлось спросить об этом. В шалаше все было перевернуто вверх дном. Там кто–то уже побывал. И совсем недавно. Было ясно, что этот кто–то увел с собой хозяина.

Рядом с распоротым тюфяком, в котором, очевидно, что–то искали, валялась обрезанная бутылочная тыква. Из тыквы выпали деревянные ложки (хозяин, как видно, ждал гостей). Тут же лежал черный горшок с остывшей фасолевой похлебкой — Нечаев определил это по запаху. А у входа он нашел шерстяные чулки и стоптанную обувь, похожую на лапти. Больше ничего в шалаше не было.

Выглянув, он позвал Сеню–Сенечку. Что делать?

Горшок с похлебкой еще хранил тепло костра, который был затоптан. Зола, оставшаяся на месте костра у входа в шалаш, была мягкая, не успела еще остыть. Нечаев разгреб ее руками и увидел красный уголек…

— Надо мотать отсюда, — сказал Нечаев. — Я уверен, что шалаш держат под наблюдением. Нас, наверно, прозевали — ждали не с той стороны. Но они сюда опять наведаются, вот увидишь…

— Мотать? А куда?.. — спросил Шкляр.

На этот вопрос не так–то просто было ответить.

Далеко им не уйти. Тем более, в таком виде. Эх, хоть бы у старика нашлась какая ни на есть захудалая одежонка!.. Но в шалаше пусто. Ту овчину, которая валяется у входа, на себя не напялишь. В ней только детишек пугать…

Они сидели молча, думая об одном и том же. Оставаться в шалаше было рискованно. Те, которые увели старика, могли заявиться снова. А что, если они засели за изгородью? Сидят и ждут… И стоит покинуть шалаш, как сразу…

— Чепуха, там никого нет. Они бы нас уже давно зацапали, — сказал Нечаев.

— И то верно… — Шкляр сидел на тюфяке, обхватив колени руками. Куда податься?..

А время шло.

Треск мотоцикла, скатившийся с горы, заставил Нечаева вздрогнуть. Неужто остановится? Тогда — конец… Но нет, мотоцикл снова протарахтел мимо. Немцы или болгарские жандармы патрулировали на дороге. Пройдет минут тридцать, и они опять проедут. И опять… Так что на дорогу лучше не показываться.

Тогда, может, податься в горы?

В шалаше было тепло и уютно. Нечаев согрелся, размяк. Подумал: «Будь что будет, двум смертям не бывать…» Задание выполнено. Мещеряк, надо полагать, узнает об этом. Так что совесть у них со Шкляром чиста… Ему захотелось растянуться на тюфяке и ни о чем не думать. Только теперь он почувствовал, что смертельно устал. Не все ли равно, где встретить врагов? Живым он им в руки не дастся. Пока у него есть нож, пока у него есть силы…

Он сказал об этом Шкляру. Идти некуда.

Но Сеня–Сенечка не был с этим согласен.

— Надо поглядеть на дорогу, — сказал он.

Не хватало еще, чтобы он стал уверять, будто люди — везде люди!.. Нечаев насупился, помрачнел. Куда как просто поднять лапки кверху. Он знает, что болгары тоже борются с фашизмом. Но они не могут довериться первому встречному.

— Чудик, — сказал Сеня–Сенечка. — Я живым в руки тоже не дамся. Впрочем, как хочешь…

— Ладно, пошли, — сказал Нечаев.

Он выглянул и прислушался. Никого!.. Даже ветер как будто утих.

Тогда он что есть духу побежал к изгороди и залег. За изгородью смутно белела дорога.

— Ну как? — Сеня–Сенечка плюхнулся рядом. — Никого?

В тишину неожиданно ворвался треск мотоцикла. Вынырнув из–за поворота, он покатил по дороге. Мотор его довольно урчал — дорога шла круто вниз.

За рулем и в коляске сидели солдаты в касках. Двое.

— Немцы, — пробормотал Нечаев, когда мотоцикл скрылся из глаз. Во рту было сухо, язык его не слушался. — Они скоро вернутся. Минут через тридцать, если не раньше.

— Ты думаешь, ото они проезжали? А что, если есть и другие? Темно…

— Те самые…

На дороге ни камня, ни выбоины — не на чем зацепиться взгляду. Никакой надежды, что мотоцикл опрокинется, никакой… И камнями немцев тоже не забросаешь, у них автоматы.

Он посмотрел на Сеню–Сенечку. Тот дышал шумно, со свистом, а потом вдруг затаил дыхание. Куда он уставился? Нечаев приподнял голову. И сразу, почувствовав на своем плече руку друга, пригнулся.

— Лежи… — сказал Сеня–Сенечка едва слышным шепотом.

Мотоциклисты уже возвращались. Неужели прошло тридцать минут?

У Нечаева было такое чувство, будто остановилось время. Он с такой силой сжимал рукоятку ножа, что онемели пальцы. Ладонь словно бы прикипела к черенку — не отодрать.

Едут!.. Он услышал натужный, захлебывающийся треск мотора, и его сердце забилось ему в такт. Тонкий светлый луч скользнул по листве над его головой, по изгороди и сразу погас. Это мотоцикл уже появился из–за поворота.

Когда он проехал мимо, на Нечаева пахнуло бензином и отработанными газами.

Но что это? Мотор заглох. Мотоцикл остановился в каких–нибудь двенадцати шагах от того места, где они лежали. Заметили, гады! Сейчас начнут поливать!..

Немец, сидевший за рулем, покинул седло. Но вместо того, чтобы прижать автомат к животу, он снял его с груди, отложил в сторону и, нагнувшись, стал возиться с мотором.

Раздумывать было некогда. Сеня–Сенечка пополз по кювету, и Нечаев, стараясь не дышать, последовал за ним.

Вскочили они вместе, одновременно.

Ему попался хилый, тщедушный немец. Нечаев навалился на него, оглушил и, вытащив его из коляски, отволок за ноги в сторону.

Голова немца стучала по булыжнику. Увидев, что он пришел в себя, Нечаев замахнулся трофейным автоматом.

И немец затих.

Тогда Нечаев оглянулся. Сеня–Сенечка все еще возился со вторым немцем — они катались по земле. Но прежде, чем Нечаев пришел к нему на помощь, Сеня–Сенечка, тяжело дыша, поднялся с земли.

— Этот готов!.. — сказал он. Мотоцикл стоял тут же.

Нечаев бросился к машине, чтобы попытаться завести мотор. Ему не терпелось как можно скорее убраться отсюда. Но Шкляр схватил его за руку.

— Ты куда? Помоги…

Немцев было двое. А их тоже двое. Разве не ясно, что делать?

Вдвоем они стянули с немца сапоги, сняли с него мундир. От немца разило потом — чужой едкий запах шибал в нос. Потом принялись за второго немца.

— Одевайся, — сказал Шкляр. — Не тяни…

Нечаев заторопился. Руки его слушались плохо. Сапоги ему были велики, но ничего… А мундир он застегнет позже…

Схватив пояс, валявшийся на земле, он побежал к Шкляру, который уже заводил мотор. Сеня–Сенечка действовал быстро, решительно.

— Подтолкни, — попросил Сеня–Сенечка. — Сейчас заведется.

Мотор зачихал и заработал, увеличивая обороты. Тогда они обоих немцев засунули в коляску. Сеня–Сенечка положил руки на руль, а Нечаев уселся сзади, прижимаясь к его спине. И в ушах у него засвистел ветер.

Небо над морем медленно зеленело, обнажив пустынный горизонт, и Нечаев с тоской подумал о том, что где–то там, далеко–далеко, лежит под солнцем его родная земля, тогда как над ним, над этой горной дорогой и высоким скалистым берегом, поросшим пихтами и сосняком, все еще висит глухая ночь.

Мотоцикл пожирал километр за километром. Шкляр пристально вглядывался в дорогу, ощупывая взглядам каждую изгородь, каждое деревцо и каждый куст, которые неслись им навстречу. Опасность могла быть всюду. Она, казалось, была разлита в холодном воздухе.

Дорога вела в город. Она петляла. Мотоцикл протарахтел по деревянному настилу какого–то мостика, висевшего над горной речушкой, промчал мимо глухой монастырской стены. За ним клубилась, медленно оседая, серебристая пыль.

Разумеется, было заманчиво лихо домчать до самого города. Но об этом не могло быть и речи. Немцы патрулировали все участки дороги. И от мотоцикла надо было поскорее отделаться. Во всяком случае, еще до того, как совсем рассветет.

Сеня–Сенечка затормозил и, выключив мотор, соскочил на землю.

Он остановил мотоцикл над обрывом. Внизу, под дорогой, теснились камни. Из ущелья на Нечаева дохнуло сыростью.

— Подтолкнуть?

— Подожди, — сказал Сеня–Сенечка и заглянул в коляску.

Он обнаружил солдатские пилотки и фляги, Что ж, пригодятся… По городу, надо полагать, солдаты не разгуливают в касках. А им надо в город. И они ничем не должны отличаться от других немецких солдат, которые в свободное время расхаживают по улицам, заглядывая в магазинчики и кабачки. Оттого и автоматы им тоже ни к чему.

— Автоматы жалко, — сказал Нечаев.

— Ничего не попишешь.

— А фляги?

— Фляги, пожалуй, еще пригодятся, — ответил Сеня–Сенечка. — Ну, взяли…

Они подкатили мотоцикл к обрыву и столкнули его вниз, в пропасть, вместе с немцами. Мотоцикл несколько раз перевернулся в воздухе и пропал из глаз.

— Все… — Нечаев выпрямился, вытер пилоткой взмокший лоб. Сунув руку в карман, он нащупал пачку сигарет.

— Теперь можно и покурить, — согласился Сеня–Сенечка. — А мой–то немец, оказывается, был некурящим, тебе повезло. Давай присядем вон там…

Слева от дороги был облицованный камнем фонтанчик. Вода из его трубы звонко падала в деревянное корыто, из которого, должно быть, поили скотину. Нечаев первым делом подставил голову под студеную струю.

Дорога по–прежнему была пуста. Над нею нависала громада леса. Нечаев и Шкляр вскарабкались по камням и углубились в чащобу. Там было сыро и темно.

Поднялось солнце, и туман из сырых ущелий пополз к морю, и стало видно, что все скалы покрыты красноватым мхом, и с моря, маслянисто блестевшего далеко внизу, задул теплый ветерок, пряно пахнувший знойным югом — сладким полумраком кофеен, ореховой халвой и финиками — запахами, которые Нечаеву были памятны с детства. Вскоре верхушки сосен свежо запламенели.

Хотелось есть. Нечаев уже жалел о том, что не притронулся к фасолевой похлебке, которую они нашли в шалаше. Сюда бы сейчас остывший горшок!.. Но он тут же постарался отогнать от себя эту мысль.

Прошел час, второй, третий… В лесу становилось душно.

Плутая по горным тропкам, Нечаев и Сеня–Сенечка неожиданно для себя набрели к полудню на одинокую лесную избушку. Удостоверяем что вокруг тихо, Нечаев заглянул в темное оконце и осторожно поскучал. Никакого ответа. Тогда он подозвал Сеню–Сенечку, стоявшего за деревом, и тот, подбежав к двери, приналег на нее плечом с такой силой, что щеколда выскочила из ржавой скобы.

Изба как изба… В ней было чисто, прибрано. Вдоль стен тянулись полки с глиняной посудой. У двери на крюках висели медные котлы. Кровать в углу была покрыта белым одеялом из козьей шерсти. Но всюду лежала пыль и ясно было, что в этой избе не жили, что сюда наведывались редко. Оттого и еды в этой заброшенной избе не было.

Нечаев так умаялся, что тяжело опустился на стул.

Руки он положил на добела выскобленный деревянный стол. Над ним на длинных цепях висела керосиновая лампа с медным резервуаром. Из мутных окон лился сумрачный лесной свет.

Что делать?.. Оставаться в лесу не имело смысла. Немцы вот–вот начнут его прочесывать. Они, надо думать, уже спохватились… Тогда, быть может, спуститься к дороге? И это было опасно. Но другого выхода они не видели. Только так они могли добраться до города. Пешком. А еще лучше на попутной машине. В городе их не найдут.

Там, в этом незнакомом городе, они должны были разыскать сапожника. Если, конечно, того еще не подобрали, как старика–сторожа, который должен был их приютить. Тогда… Впрочем, вернуться в лес они всегда успеют. Запасутся продуктами. На хлеб, надо думать, у них денег хватит, и мигом смотают удочки.

Вывернув карманы, Нечаев разложил на столе все свое трофейное богатство — сигареты, зажигалку, какие–то письма, деньги… Тридцать левов! Да это же сумма. И это не считая тех двух монеток, которые зашиты у него в трусах.

— А у тебя сколько?

— Двадцать четыре, — ответил Сеня–Сенечка.

— Разделим по–братски…

— Зачем? — Шкляр пожал плечами. — Положь все на место. И письма тоже. Они у тебя в каком кармане были?

— В верхнем. Там, где солдатская книжка.

— Туда и положь.

Сам того не замечая, он говорил так, как словно бы стал предусмотрительным капитан–лейтенантом Мещеряком. Именно таким тоном Мещеряк велел им отвинтить все значки. Там, на даче Ковалевского… Знает ли Мещеряк, в какую переделку они попали? Хотя откуда ему знать, лодка еще не вернулась.

Тем временем Нечаев рассовал вещи по карманам. Но прежде, чем спрятать солдатскую книжку, он развернул ее. Гуго Реслер, как значилось в ней, был родом из Гамбурга. Он тоже родился в двадцатом году. Выходит, ровесники… Нечаев усмехнулся. Он не был суеверен.

Зато Сеня–Сенечка почему–то помрачнел.

— Дай–ка монетку, — попросил он и, когда Нечаев протянул ему монету достоинством в пять левов, подбросил ее.

— Орел!.. — произнес Нечаев почти машинально. — Ты что задумал?

И точно, монетка упала на пол «орлом». Сеня–Сенечка наклонился, поднял ее и повеселел.

— Теперь пошли, — сказал он.

Они спустились на дорогу, вытерли запыленные сапоги листьями папоротника, поправили пилотки и зашагали рядом.

Вскоре они поравнялись со стариком–болгарином, который, опираясь на суковатую палку, медленно ковылял за мулом. На старике была высокая баранья шапка. Он посасывал глиняную трубочку, изредка поглядывая на своего мула, на которого были навьючены корзины с виноградом. Лицо у старика было темное, морщинистое.

Нечаев чуть было не поздоровался со стариком. «Здорово, отец, куда шагаешь?..» Но вовремя спохватился. Немецкий солдат Гуго Реслер вряд ли станет приветствовать простого болгарина. Да еще по–русски. На месте Сени–Сенечки лейтенант Гасовский, окажись он здесь, наверняка посоветовал бы ему: «Возьмите себя в руки, мой юный друг».

А старик шагал молча, притворяясь, будто не замечает немецких солдат. Его трубочка булькала. И пусть… Нечаев ускорил шаг. Обогнав старика, он и Сеня–Сенечка приблизились к длинной повозке с высокими скошенными бортами, на которой восседала черноокая молодица в домотканом шерстяном сарафане.

Такие повозки он видел когда–то и под Одессой, и под Николаевом… Да и сама молодица была похожа на колхозницу. Подумав об этом, Нечаев ей невольно улыбнулся, но она отвернулась от него, поджав губы, и ему не оставалось ничего другого, как смахнуть улыбку с лица. Было ясно, что местные жители не очень–то жалуют оккупантов. Уже прошло полгода с тех пор, как немцы ввели в Болгарию свои войска, и хотя они здесь не зверствовали еще, симпатий населения им завоевать не удалось.

Было жарко.

Нечаев сиял пилотку и сунул ее под погон, как это делали те немцы, которых он видел под Одессой. А Сеня–Сенечка ограничился тем, что расстегнул ворот мундира.

Неожиданно Нечаеву вспомнилась фраза, которую он впервые услышал в детстве. «На Шипке все спокойно». Но где она, эта Шипка?..

Дорога шла параллельно морю, так близко от него, что прохладная синева заливала глаза. На виноградниках гнули спины женщины. Но вот дорога раздалась вширь, взору открылся небольшой майдан, и Нечаев увидел старую корчму, возле которой стояло с десяток повозок и арб.

Корчма — низкий дом с облупившейся штукатуркой–стояла на пригорке. Перед крыльцом на щербатых каменных ступенях сидела молодая цыганка с жемчужными зубами, гадавшая какой–то крестьянке на бобах. Нечаев и Шкляр прошли мимо них. Нечаев толкнул дубовую дверь, усеянную для прочности широкими шляпками гвоздей, и на него дохнуло острым запахом поджаренного лука.

За длинным дубовым столом на узких скамьях, покрытых потертыми пестрыми ковриками, сидели крестьяне. В корчме было накурено и шумно. Но стоило Нечаеву и Шкляру переступить порог, как говор и песни сразу стихли. Нечаева ужалили десятки черных глаз.

Земляной пол, потемневшие от времени деревянные балки… Нечаев осмотрелся, привыкая к полумраку. В стороне от деревянной стойки был старинный очаг с железной цепью, на которой висел черный котел. Свод над ним тоже был угольно–черен от многолетнего дыма и копоти.

Потом Нечаев перевел взгляд на корчмаря. Тот стоял за стойкой и выжидательно молчал. Это был крепкий человек лет пятидесяти с медным теменем и оттопыренными ушами. Его вислые усы пропахли анисовой водкой. Они и сейчас были влажны.

Нечаев бросил на стол монетку и вопросительно посмотрел на хозяина.

Корчмарь любезно осклабился, хотя в глазах его был недобрый режущий блеск, и поставил на деревянный поднос две рюмки сдобренной медом сливянки. Он знал, чем надо потчевать немецких солдат. Тем подавай шнапс.

Но Нечаев покачал головой. Они хотят есть.

Корчмарь кивнул, что понял. Сейчас он их угостит… Но господам солдатам придется малость подождать.

Выслушав его скороговорку, Нечаев и Шкляр медленно прошли в дальний угол и присоли на треногие табуретки. Краем глаза Нечаев видел, как корчмарь перемигивается с крестьянами, сидящими за длинным столом. Те сосредоточенно и молчаливо макали хлеб в какой–то темный соус. Повернувшись к ним спиной, Нечаев проглотил слюну.

Ждать пришлось минут десять.

Корчмарь принес им жирную баранью бастурму, брынзу и испеченные на жаровне в постном масле и уксусе стручки красного перца. Отведав этого блюда, Нечаев застыл с открытым ртом. Было такое чувство, словно он только что проглотил горящий факел… Между тем корчмарь с самым невинным видом справился, нравится ли господам солдатам его кушанье.

— Гут, зер гут… — пробормотал Нечаев и потянулся к рюмке, чтобы залить сливянкой пожар.

После этого ему чуть–чуть полегшало. А когда корчмарь принес густое, почти черное вино, которое пахло нагретой на солнце смолой, Нечаеву и вовсе стало хорошо. Показе лось, будто он дома, будто за соседними столами сидят старые дядьки из–под Александровки или Кубанки и тихо, неторопливо толкуют о своих колхозных делах, а сам он в отпуске, и стоит ему выйти на улицу, залитую солнцем, как он увидит своего деда, увидит красное полотнище с надписью «Добро пожаловать» над крыльцом школы–семилетки, и прислоненные к этому крыльцу велосипеды, и белых гусей в теплой дорожной пыли… За весь день Нечаев не слышал ни единого выстрела и как–то уже успел позабыть о том, что идет война.

Но стоило ему взглянуть на Сеню–Сенечку, сидевшего напротив в мундире мышиного цвета, как он сразу вспомнил, что и на нем сейчас точно такой же мундир, что он теперь не Петр Нечаев, а Гуго Реслер, и он снова почувствовал себя на войне, которая из–за солнечной тишины, лежавшей за открытой дверью корчмы, была еще страшнее, чем на грохочущей передовой. Война была и здесь. Она подстерегала за каждым углом, за каждым поворотом дороги.

В город они попали только около пяти часов пополудни на попутном грохочущем грузовике.

Город был невелик и временами до боли, до дрожи в коленях напоминал родную Одессу. Такие же дома с железными балкончиками, такие же пыльные акации… Морские ветры просквозили его тесные улочки, и пористый камень, из которого были сложены его дома, приобрел оттенки древнего мрамора, слегка пожелтевшего от солнечных лучей.

Вот только виадуков в нем не было.

Но если улицы и дома Варны напоминали старую Одессу, то пестрый городской люд, шаркавший подошвами по тротуарным плитам, жил какой–то непонятной и чуждой Нечаеву жизнью. Вот идет продавец шербета. В белой феске, с медным бидоном за спиной… Разве увидишь такого на шумном одесском Привозе? Или такого мальчишку, подгоняющего палочкой ржавый обруч?.. Одесские пацаны уже давным–давно обзавелись самокатами. Да и такого павлина не встретишь в Одессе.

Им навстречу медленно шел болгарский офицер с блестящими звездочками на коричневых погонах.

Нечаев невольно замедлил шаг. Он чуть было не откозырял офицеру. Но разве немецкий солдат должен приветствовать какого–то болгарина?.. Когда офицер вскинул руку к фуражке, Нечаев, подтолкнув локтем Сеню–Сенечку, вместе с ним как бы нехотя ответил на приветствие.

Теперь надо было глядеть в оба, чтобы не напороться на «своих», на немцев. Заметив издали мышиного цвета мундиры, Нечаев и Сеня–Сенечка тут же ныряли в ближайшие подворотни — подальше от греха. А потом снова печатали шаг, задирали подбородки, как это подобает доблестным солдатам великого рейха.

Они шли наугад. Знали, что рано или поздно попадут на базарную площадь, от которой до мечети рукой подать. А там, за мечетью, они уже отыщут и ту сапожную мастерскую… Расспрашивать прохожих было рискованно. Остановишь вон того гимназистика, а он еще чего доброго начнет шпарить по–немецки. И господин в котелке — тоже. И дама с зонтиком…

Они прошли мимо театра, выходившего фасадом на площадь. Театрик был маленький: неказистый, до Одесского оперного ему было далеко. Зато храм святой богородицы выглядел мощно, внушительно. Окна на его колокольне имели форму крестов.

Но тут из–за угла появилось трое парней в синих клешах с тесаками у поясов. Не то юнкера, не то кадеты или как они там называются. На всякий случай Нечаев и Шкляр отвернулись к витрине. На стеклянных полочках стояли флаконы духов. «Парфюм д’авантюр», — прочел Нечаев. Он охотно читал все вывески, все надписи и афиши. «Сладкарница», «Пивница»… Не ошибешься, если зайдешь. Но когда он слышал быструю болгарскую речь, то не мог разобрать ни слова.

Наконец, свернув на какую–то боковую улочку, они увидели кузницу, в которой подковывали тощего вола, и, пройдя мимо нее, попали на базарную площадь. Рыбный, овощной, гончарный ряды… Немолодая крестьянка продавала тыквы. Высоченный парень был увешан стручками перца. Солнце уже садилось, и торговля шла не очень бойко.

— А вот и мечеть… — тихо сказал Сеня–Сенечка.

Мечеть стояла за деревьями. Оттого Нечаев и не увидел ее. Сдерживая нетерпение, они медленно пересекли улицу, свернули за угол. И сразу увидели сапожную мастерскую.

Дверь была открыта. В глубине сидел человек в кожаном фартуке, который стучал кривым молотком. За его спиной мальчишка лет двенадцати раскладывал на полках деревянные колодки.

Пахло ваксой, хромом и юфтью. Нечаев бросил быстрый взгляд направо, потом налево. Улица была пуста. Что ж, надо попытать счастья…

— Я подожду на улице, — тихо сказал Шкляр. — В случае чего…

— Добре, — Нечаев кивнул.

Войдя в мастерскую, он остановился над сапожником и кашлянул. Тот поднял голову. Его рот был набит гвоздями, и он выплюнул их в ладонь.

— Век!.. — резко сказал Нечаев, указав рукой на мальчика.

Сапожник повернулся к мальчишке и что–то сказал ему по–болгарски.

Когда мальчишка пулей выскочил на улицу, глаза сапожника и Нечаева встретились.

— «Де твоето момиче?» — хрипло спросил Нечаев.

Вопрос как вопрос. Немецкий солдат интересуется девушкой. К такому вопросу не придерешься.

— «Легна сп вече, аго», — спокойно ответил сапожник. Он ничуть не удивился.

— Иван Вазов, — сказал Нечаев.

— «Под игото». Роман в три части, — медленно произнес сапожник и поднялся со своего низкого стульчика.

Нечаев вздохнул с облегчением.

— Вот уж не думал… — медленно сказал сапожник по–русски. — С прибытием. Так, кажется, у вас говорят?..

Нечаев пожал его крепкую руку.

— Сторожа не было, — сказал он. — Там все вверх тормашками. Вот и пришлось…

— Сторожа забрали. Вчера вечером. Я знаю…

— Кто, немцы?

— Наши же, жандармы, — ответил сапожник. — Осторожно, там кто–то ходит…

— Это мой товарищ, — сказал Нечаев, оглянувшись.

— Другарь? Пусть войдет…

Нечаев выглянул и помахал Сене–Сенечке рукой. Сапожник тем временем стал опускать жалюзи. Потом, когда Шкляр тоже вошел в мастерскую, сапожник зажег лампу и запер дверь изнутри.

Из мастерской они прошли в подсобку без окон, напоминавшую захламленный чулан. Осторожно приоткрыв дверь, которая вела из подсобки в тесный дворик, обнесенный каменной стеной, сапожник снова закрыл ее. Дверь скрипнула, защемив полоску дневного света.

— Все спокойно, — сказал сапожник и, протянув Сене–Сенечке жесткую ладонь, назвал себя. — Генчо. Садись, другарь, в ногах правды нет. Так, кажется, у вас говорят?..

— Дело в том, что мы…

— Не надо, — сапожник покачал седеющей головой. — Ничего говорить не надо. Теперь чем меньше знаешь, тем лучше.

Но Нечаева беспокоил мальчишка, которого сапожник куда–то услал. Подмастерье может вернуться.

— Это мой сын, — сказал сапожник. — Славко. Он — как это по–вашему — будет молчать как рыба. Я его домой послал.

— А ты, батя, здорово говоришь по–русски, — сказал Сеня–Сенечка, и по его голосу Нечаев понял, что тот все еще не доверяет сапожнику. — Откуда?

— Раньше я совсем хорошо умел говорить. Давно–давно… Успел позабыть уже.

— Ты что, бывал у нас?

— В тысяча девятьсот… восемнадцатом. Мы тогда всю зиму простояли в Севастополе.

Сени–Сенечки тогда еще на свете не было. Он переспросил:

— Когда?..

— Год тысяча девятьсот восемнадцатый… Я тогда молодым был, как вы, и служил на крейсере «Надежда». Мы, конечно, отказались воевать против русских братьев. А нас за это… Как бы вам объяснить? — Он задумался, потом провел ладонью по горлу, — Портупей–юнкера Спаса Спасова приговорили к смертной казни. А мне пришлось четыре года… В тюрьме сидел, да… Нас уже здесь осудили, в Варне, когда мы домой вернулись.

Сняв кожаный фартук, сапожник повесил его на гвоздь.

У Нечаева подкашивались ноги. Он присел на железную кровать и прислонился к стене. Хотелось закрыть глаза и ни о чем не думать.

Еще вчера в это время они были в кают–компании на своей лодке. Вчера!.. Но с тех пор, казалось, прошла половина жизни. У него было такое чувство, словно его жизнь раскололась надвое. За последние двадцать часов он пережил не меньше, чем за предшествовавшие им двадцать лет.

— Нам придется здесь сидеть долго. До вечера… — сказал сапожник. — Так надо.

Нечаев посмотрел на Сеню–Сенечку.

— Мы, батя, в твоей власти, — ответил Сеня–Сенечка, который уже проникся доверием к сапожнику. — Поступай, как знаешь. Тебе виднее.

Усевшись рядом с Нечаевым (кровать прогнулась, задребезжала), он вытянул ноги. До вечера так до вечера… Ему спешить некуда, все равно надо ждать еще трое суток с лишним. Теперь это снова был тихий застенчивый паренек, который не способен муху обидеть, а не тот Сеня–Сенечка, который глухо сказал Нечаеву, чтобы он погодил хоронить Гришку Трояна, а потом расправился голыми руками со здоровенным фрицем. Но, подумав об этом и вспомнив Гришку Трояна, Нечаев весь подобрался. Спросить или нет? Он все еще надеялся на чудо и боялся услышать правду. Но не спросить он тоже не мог.

— Нас было четверо, — сказал он, стараясь не смотреть на сапожника. — Вы, случайно, не знаете…

Генчо, казалось, не расслышал. Тогда Нечаев спросил напрямик:

— Говори, батя, не томи душу…

— Их уже нет…

— Как?

— Их нашли только утром. Водолазы. Все дно в бухте обыскали. — Сапожник говорил медленно, тщательно подбирая слова и как бы стараясь притереть их друг к другу. — Комендант порта бегал, руками за голову держался, награду обещал… Обязательно хотели найти.

— Не верю, — упрямо сказал Сеня–Сенечка. — Не верю, чтобы Гришка Троян…

— Потом, когда их нашли, немцы объявили, что это болгары, партизаны… Они взяли заложников, сорок человек. Хватали прямо на улицах. Мужчин…

— А «дельфин»? — спросил Нечаев с беспокойством.

— Какой дельфин? Не понимаю… — Генчо провел рукой по небритой щеке, потом расстегнул ворот рубашки, словно ему нечем было дышать.

— Торпеда… — объяснил Нечаев. — Торпеду тоже подняли?

— Не знаю… Нашли только какие–то куски железа. Немцы их сразу увезли на грузовике. Под охраной. Наш человек в порту работает, он видел… Там такое делалось!.. До утра полыхало. Один танкер и один большой пароход вот так, — Генчо переломил на колене какую–то щепку. — И еще один затонул, только уже поменьше тех… Теперь в порт никого не пускают. Ферботен!.. Оцепили весь порт.

Он замолчал, подбирая слова.

— Погибли ваши другари, — сказал он после паузы. — Наш человек передал. Один белобрысый, большой. А рядом с ним черненький, маленький лежал… У большого на руке была такая, с хвостом… Не знаю, как сказать по–вашему…

— Русалка, — подсказал Нечаев.

Не это хотелось ему услышать. Троян, Троян… Ему показалось, будто из темноты ему печально улыбается Гришка Трояп, улыбается мертвыми глазами. Дескать, виноват, что погиб, виноват, что покинул вас в такое время, когда еще воевать и воевать…

Вытащив сигарету, Нечаев прикурил от керосиновой лампы и поперхнулся. Говорить не хотелось. Он видел, как Генчо ставит на ящик горшок со свежей капустой, нарезает хлеб… Генчо орудовал кривым сапожным ножом споро и бесшумно.

Потом, когда Генчо убрал горшок, собрав хлебные крошки в ладонь, в дверь тихо постучали. Так тихо, что Нечаев не сразу услышал. Казалось, кто–то снаружи царапнул по дереву.

— Это мой Славко, — сказал сапожник.

Сквозь узкую щель в чулан проник острый треугольник света. День еще не кончился.

Однако сапожник не впустил мальчика, а только что–то сказал ему и тотчас снова набросил на дверь крючок. Потом объяснил, что послал сына за вещами. Им надо переодеться. На форму, особенно немецкую, обращают внимание, она бросается в глаза… Другое дело простой пиджак или рубашка. Мало ли ходит разных людей по городу? Всех не проверишь. Так безопаснее.

— А это куда, в печку? — спросил Нечаев, которому давно хотелось сорвать с себя чужой мундир.

— Зачем? Он еще когда–нибудь пригодится, — усмехнулся Генчо.

Смерклось. Краски осени были еще чистыми, свежими, и зеленые деревья шумели весело. Они стояли шпалерами вдоль узких тротуарчиков, выглядывали из–за каменных заборов.

Дома были маленькие, одно–и двухэтажные. Они смотрели на улицу зарешеченными узкими окнами. Но кое–где на подоконниках стояли в глиняных горшочках яркие цветы. Нечаеву запомнилось, что железные балконы были выкрашены в желтый цвет.

Опасность была за каждым углом.

Как только они вышли на улицу, Генчо обнял Нечаева и Шкляра, и они стали чуть–чуть покачиваться, как подвыпившие мастеровые, возвращающиеся домой. Оттого прохожие уступали им дорогу, спеша сойти на мостовую.

Каждый шаг отдавался в сердце.

Пройдя мимо торговой гимназии, они свернули в переулок, и Генчо, замедлив шаг, шепнул: «Здесь».

Калитка скрипнула, когда Генчо ее толкнул, и впустила их во дворик, который, очевидно, мало чем отличался от других. На узкую длинную галерею, опоясывавшую весь второй этаж каменного дома, вела крутая лестница.

Они поднялись. Открыла им жена сапожника, Генчовица. Это была высокая, широкая в кости женщина лет тридцати пяти с черными, смоляными косами и быстрыми глазами.

— Руснаки… — сказал ей сапожник. — Свои…

С этой минуты Нечаев и Шкляр попали в ее заботливые руки. Чем только она их не потчевала!.. Тут тебе и огненная чарба (суп), и кебабчета с приправой из красного перца с мелко нарезанным луком и неизменной фасолью, и чернослив, и пастила, и маринованные дыни. А когда приходил Генчо, пропадавший где–то по целым дням, на стол выставлялась дамаджанка — стеклянная бутыль в оплетке из прутьев, наполненная золотистой тракией, которую сапожник, по его словам, настаивал чуть ли не на сорока травах. Поднимая стакан, Генчо жмурился от удовольствия и говорил:

— Ха да е честито — за ваше здоровье, — и добавлял: — Наздраве!..

Потом, подвыпив, он принимался вспоминать Севастополь, маленький домик, в котором жил рабочий Родион Петрович, которого он полюбил, как брата, митинги на корабле, флаги, немцев, расхаживавших по Севастополю в остроконечных шлемах… Вот тогда он, Генчо, впервые столкнулся с немцами. Мог ли он думать, что спустя двадцать три года увидит их снова? И где, на своей родной земле…

— Нашел о чем вспоминать! — Генчовица перебивала мужа. — Каждый день все о том же рассказываешь. Не надоело тебе?..

— Так это ведь моя молодость, — отвечал Генчо. — Вот тогда, в Севастополе, я стал человеком.

Он предпочитал говорить о прошлом. Ему не хотелось говорить о том, что происходит сейчас. Ведь он ничем не мог обрадовать своих гостей. Газеты трубили о победах германского оружия на Восточном фронте, о том, что советские войска уже разбиты и беспорядочно отступают, трубили о трофеях… Генчо знал, что верить газетам не следует, но и обрадовать Нечаева и Шкляра ему было нечем.

Жил он с женой и сыном в двух смежных комнатах, выходивших окнами на галерею, отчего там и в жару было прохладно и сумеречно. Комнаты были невелики и скудно обставлены. В столовой висели портреты Гитлера и болгарского царя Бориса, про которых сапожник, поймав удивленный взгляд Сени–Сенечки, сказал с усмешкой: «Два сапога — пара», а в спальне, которую хозяева уступили гостям, стояли комод и деревянные кровати, над которыми висели фотографии самого Генчо и его жены.

В обоих комнатах приятно пахло ванилью. Война? Ничто не напоминало о ней. Война, казалось, шла где–то за тридевять земель. Так стоило ли думать о ней? Отсыпайся, отдыхай… Не каждому выпадает такое счастье. А воевать… Что ж, это ты еще успеешь, это от тебя никуда не уйдет…

Генчо и Славко уходили из дому рано утром. Куда?.. Нечаев и Шкляр не спрашивали. Позавтракав, они слонялись по комнатам, не находя себе места. Считали часы н минуты. Сытое безделье тяготило их. О том, что в этот тихий уголок каждую минуту могут нагрянуть немцы или жандармы, они как–то не думали.

Говорить не хотелось. Нечаев то садился к столу, то принимался расхаживать из угла в угол, прислушиваясь к тихому скрипу половиц. Мысли его были далеко, там, где осталась Аннушка, где воевали Гасовский и Белкин, где высилась над морем круглая башня Ковалевского… Он как бы шагал по своему прошлому, а не по влажным половицам (Генчовица протирала их, чтобы было не так жарко), снова и снова возвращаясь на то же место, которое на картах обозначено маленьким кружочком… Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что находится в Варне. Было такое чувство, словно он в родной Одессе и вот–вот в эту комнату войдет капитан–лейтенант Мещеряк и спросит: «Ну как, орлы?..»

Но Мещеряк был далеко. Знал ли он о том, что случилось с Игорьком и Трояном? И тут Нечаев начинал думать о море, видеть длинные волны, с которых ветер срывает пену, плоские силуэты кораблей на горизонте. Ведь море было совсем близко, в нескольких кварталах от этого гостеприимного дома. А за морем…

За морем была родная Одесса. Когда он снова увидит ее? И увидит ли?.. Но уже об этом он старался не думать.

Так прошло без малого трое суток.

Генчо пришел с работы раньше обычного. Генчовица накрыла на стол. Обед прошел в молчании. На этот раз Генчо даже не притронулся к дамаджанке.

Наконец, когда Генчовица, убрав посуду, вышла из комнаты, сапожник отослал сына и, прикрыв за ним дверь, сказал, что пора собираться в дорогу. Их ждет подвода. Часа через три они будут на месте. Лодка? Будет и лодка… Ее приведут в условленное место рыбаки.

— Спасибо тебе, — сказал Нечаев. — За все.

Генчо удивленно поднял кустистые брови.

— Это вам спасибо, — сказал он. — Без вашей помощи нам от них не избавиться, — он кивнул в сторону портретов, висевших на стене. — Мы, болгары, знаем историю. Только русские братья вызволяли нас от чужеземного ига.

Он произнес это так торжественно–громко, что Генчовица, по обыкновению хлопотавшая на кухне, услышала и приоткрыла дверь. Посмотрев на мужа и на постояльцев, она поняла все. Тогда она вошла и, медленно вытерев руки, приблизилась к Нечаеву, прикоснулась губами к его лбу… Потом она притянула к себе голову Шкляра, которого называла не Семеном, а Симеоном, и перекрестила обоих на дорогу.

— Ты мой джан аркадаш, — сказал Генчо, в свою очередь обнимая Нечаева. Кто знает, удастся ли им обняться в последнюю минуту, там, на берегу?..

Нечаев уже знал, что «джан аркадаш» — это лучший друг.

Подвода стояла во дворе. Генчо разобрал вожжи, Нечаев и Сеня–Сенечка уселись сзади на мешки, и подвода медленно выехала со двора. Через минуту ее колеса уже тарахтели по булыжнику.

За город выбрались без происшествий. Было еще светло, и дорога за городом не охранялась. По ней грохотали и другие подводы и машины. У каждого свое дело.

Так они добрались до той самой корчмы, в которой Нечаев и Сеня–Сенечка провели несколько приятных минут, и Генчо, к их удивлению, вызвал корчмаря и что–то сказал ему. Потом, соскочив с подводы, Генчо привязал лошадь и пригласил их войти в корчму, чтобы там дождаться темноты.

Корчмарь их не узнал. А может, притворился, что видит их впервые. Во всяком случае он прошел за стойку и налил им по рюмке вина. Лицо его при этом не выражало ни удивления, ни любопытства. С таким же безразличием он и выпроводил их, когда они, дождавшись темноты, покинули корчму, чтобы спуститься к морю.

Лодка уже ждала их.

Это была большая рыбачья лодка, густо, на славу просмоленная и проконопаченная. Она сливалась с темнотой.

В лодке сидел какой–то человек в мягкой фетровой шляпе. Генчо что–то крикнул ему, и человек подвел лодку к берегу.

Вдали, высветленная луной, высилась в море скала «Парус».

Когда Генчо сел на руль, человек в шляпе приналег на весла. Они то взлетали, то падали, и с них бесшумно стекали в воду лунные капли.

За кормой лодки потянулся длинный светлый след. Теперь только он соединял ее с берегом.

Было ветрено. Когда лодка приблизилась к скале и тень от скалы накрыла ее, Нечаев и Шкляр стали раздеваться.

Но тут откуда–то справа донесся торопливый перестук мотора. Сторожевой катер!.. От мысли, что с катера их могут заметить, Нечаеву стало зябко. Как только луч прожектора лег на воду, Нечаев инстинктивно пригнулся.

Выло около полуночи.

— Прыгай!..

Это был голос Сени–Сенечки. Раздался плеск. Раздумывать было некогда. Прощай, Генчо! Прощай, друг!.. Нечаев прыгнул в воду и поплыл не оглядываясь. Только минут через двадцать он разрешил себе оглянуться. Катер уже подходил к лодке. Луч прожектора был коротким и толстым.

Но это было уже далеко, позади. Берег, лодка, Генчо, сторожевик… Волна отсекла их от Нечаева навсегда.

Перед ним было море.

Военной судьбе угодно было распорядиться таким образом, чтобы капитан–лейтенант Черноморского флота Мещеряк Василий Павлович, девятьсот десятого года рождения, член ВКП(б), женатый, украинец, окончивший Военно–морское училище имени Фрунзе, в одночасье превратился в армейского командира со шпалой в защитных петлицах и был переведен за тридевять земель от милых его сердцу синих морских просторов в березняки и сквозные осинники заснеженного Подмосковья. Но удивительного в этом ничего не было. То было время, когда летчики становились пехотинцами, танкисты — саперами и кавалеристами, а комендоры линейных кораблей — наводчиками простых «сорокапяток». И не только потому, что не хватало боевой техники — самолетов и танков. И даже не потому, что каждый снаряд для орудий главного калибра был на учете. В те трудные дни враг стоял под стенами Москвы, ежечасно угрожая столице, и командование вынуждено было принять срочные меры для защиты ее рубежей. А когда на чашу весов брошены бригады, дивизии и армии, человеку не приходится удивляться превратностям своей судьбы.

К тому же капитан–лейтенант Мещеряк принадлежал к числу тех людей, которые еще в мирное время привыкли ничему не удивляться.

Ему было немногим более тридцати лет, но он уже успел пройти, как говорится, огонь, и воду, и медные трубы. Пацаном в начале нэпа он зарабатывал на хлеб тем, что поштучно торговал папиросами на углу Дерибасовской и Преображенской («Кому желтое «Сафо»? Кому «Раскурочные»? Налетай!..»), потом был помощником киномеханика в кинотеатре «Эдисон», кочегарил, учился на вечернем рабфаке и, работая в угрозыске, расхаживал со шпалером. Так было до тех пор, пока на зависть своим сверстникам он не стал курсантом училища имени Фрунзе. «Ты, моряк, красивый сам собою, тебе от роду двадцать лет. Па–алюбил тебя я всей душою, что ты скажешь мне в ответ?..» — распевали тогда комсомолята, и Мещеряку казалось, будто эта песня сложена про него самого, хотя, честно говоря, сам он далеко не был красавцем. Нет, девчата на него не заглядывались. Но он был широкоплеч, беспечен и смел, и морская роба казалась ему самой красивой на свете. Эта роба напоминала о галерах и парусных фрегатах далекого прошлого, о цусимском бое и крейсере «Варяг» и, конечно же, о революционных моряках с броненосца «Князь Потемкин–Таврический». Каждый, кто надевал эту просоленную робу, чувствовал себя моряком с легендарной «Авроры» или одним из тех перепоясанных пулеметными лентами бесшабашных братишек, которые брали Зимний, а потом сражались на всех фронтах гражданской войны.

Он любил море с детства, но, как это ни странно, никогда не мечтал о дальних странах. Поэтому ни Лондон, в который он попал еще курсантом на линкоре «Марат», ни Константинополь с его мечетями не удивили его. А потом, когда его военной специальностью стали разведка и контрразведка, он вообще перестал чему–либо удивляться.

Специальностью? А не лучше ли сказать профессией?.. Он не мнил себя специалистом. О какой непогрешимости может идти речь, если всякий раз, приступая к выполнению очередного задания, ты начинаешь с азов? Что ты знаешь о противнике? С чего собираешься начать? Вот и приходится бродить в потемках — надеяться, ошибаться, искать, спотыкаться и медленно, шаг за шагом продвигаться вперед. А что тебе еще остается делать?..

То была война в кромешной тьме, война с невидимым врагом, рассчитывать на глупость которого не приходилось. И уповать на случай тоже не было смысла. Представители той черной профессии, с которыми он вступал в единоборство, были осторожны, коварны и хитры.

К своему счастью, в этой борьбе Мещеряк никогда не чувствовал себя одиноким. В трудные минуты, как уже не раз бывало в прошлом, ему на помощь приходили десятки друзей — колхозницы, портные, шоферы, прачки — люди, которых он раньше не знал. Образованные и малограмотные, юные и пожилые, они становились его друзьями и союзниками. Да разве только они одни? Дома, деревья, кусты, камни, блиндажи и землянки — всего, что окружало его, тоже было как бы на его стороне. Мещеряку не надо было их бояться, тогда как его противнику за каждым деревом, за каждым кустом чудилась опасность. Его противники жили в постоянном страхе за собственную шкуру. Вот они в конце концов и начинали метаться, совершая ошибку за ошибкой. Иначе и не могло быть. Еще в те времена, когда Мещеряк работал в угрозыске, он убедился, что чем преступник осторожнее, чем сильнее он страшится того, чтобы не допустить какого–нибудь просчета, тем вероятнее, что он допустит его… То, что теперь Мещеряку приходилось иметь дело уже не с мелкой уголовной сошкой, а с птицами большого полета, прошедшими выучку в специальных школах, дела, по сути, не меняло.

Преступник всегда остается преступником.

И надо его обезвредить.

Мещеряк никогда не жалел о том, что ему пришлось расстаться с рубкой боевого корабля. Он знал, что приносит пользу, что занят нужным делом. В том, что ни до войны, ни в первые дни войны немецкой разведке не удалось вывести из строя ни одного боевого или вспомогательного судна Черноморского флота, была и его заслуга. Тем более, что в других странах немецким диверсантам удавалось изрядно нашкодить. Они сумели нанести значительный урон даже хваленому британскому флоту. И весь многочисленный аппарат английской Secret Service[4] не смог им помешать…

Еще в апреле 1936 года во время пуска одного из двигателей английской подводной лодки «L–54», находившейся на верфи в Девоншире, произошел «несчастный случай». После долгих поисков офицерам Особого отдела удалось обнаружить его причину: в картер двигателя был подложен гаечный ключ. Стоило подводной лодке погрузиться после того, как двигатель был заведен, и катастрофа стала бы неминуемой.

Потом произошла диверсия на крейсере «Кумберленд» водоизмещением около десяти тысяч тонн. Потом на злополучном линкоре «Ройял Оук» (в конце концов немцам все же удалось потопить его в Скапа–Флоу) была обнаружена парусная булавка, вставленная в главный кабель, которая должна была вывести из строя всю электрическую систему… А случай на подводной лодке «Оберон»? На ней могла произойти точно такая же катастрофа, как на подводной лодке «Тетис» в Ливерпульской бухте…

И все эти «художества» были делом рук людей эсэсовского генерала Закса, который официально занимал скромную должность начальника отдела связи в штабе рейхсфюрера СС, а на самом деле руководил диверсионной работой. Закс поддерживал тесные контакты с адмиралом Канарисом и генералом Вульфом. Вкупе с приближенным фюрера Рейнгардом Гейдрихом эта троица и вершила все черные дела Третьего рейха.

Вот и сейчас Мещеряку, по всей вероятности, опять предстояло иметь дело с подручным Закса, Вульфа или Канариса. Впрочем, скорее всего Канариса. Ведь на этот раз речь шла не о диверсиях, а о шпионаже.

Именно об этом думал Мещеряк, сидя рядом с младшим сержантом Егоркиным, который лихо вел машину по заснеженной прифронтовой дороге. Егоркин был парень жох, такому палец в рот не клади, но Мещеряк, не любивший пустомелей и пройдох, успел к нему привязаться. С таким водителем не пропадешь!.. Егоркина, казалось, всюду ждали теплый ночлег и сытный харч, он их чуял за версту, а Мещеряк, который не умел о себе позаботиться, жил за своим водителем как у бога за пазухой. Без Егоркина Мещеряку, который не засиживался на одном месте, наверняка пришлось бы и голодать и холодать.

По сторонам дороги чернели туши обгоревших и подбитых фашистских танков, валялись ящики из–под снарядов. Беззвучно стояли замерзшие телеграфные столбы. То там, то тут из снежных сугробов торчали жерла умолкших орудий. Эти места еще недавно были под немцем. Об этом напоминали п одинокие, похожие на темные надгробья, печные трубы, уцелевшие на пепелищах деревень, и голодные одичавшие псы, и наглое воронье. Вся земля вокруг была как заснеженный погост, над которым воет ветер.

Подскакивая на просиженном сидении видавшей виды камуфлированной армейской «эмочки» с помятыми боками и простреленным навылет ветровым стеклом, Мещеряк тщетно пытался восстановить в памяти события этого февральского дня и выстроить их в той логичной последовательности, которая могла хоть что–то прояснить. Но события никак не желали выстраиваться по ранжиру. Среди них были и важные, и незначительные, казавшиеся поначалу важными, и действительно третьестепенные, которые трудно было соединить воедино хотя бы по той причине, что они не являлись звеньями одной цепи, и такие события, которые его, Мещеряка, не касались вовсе… Эх, если бы можно было восстановить весь этот день минута за минутой!.. У него было такое чувство, словно он чему–то не придал значения и оно навсегда ускользнуло от него. Какое–то слово, какой–то жест… То ли потому, что он чертовски устал, то ли потому, что проявил невнимательность… И теперь уже ничего нельзя было вернуть.

Но думал он, признаться, не только об этом.

И угораздило же его попасться на глаза начальнику штаба как раз в тот момент, когда адъютант положил тому на стол показания этого пленного обер–лейтенанта. Кстати, как его фамилия? Не то Шредер, не то просто Редер… И этот Шредер заявил, что немецкому командованию будто бы известна дислокация наших войск. Воздушная разведка? Об этом не могло быть и речи. На карте, отобранной у обер–лейтенанта, были не только обозначены номера дивизий и полков, но стояли даже фамилии их командиров. Таких данных никакая воздушная разведка не могла дать. И тем не менее немецкое командование было слишком хорошо информировано о положении дел на этом участке фронта. Пожалуй, даже слишком хорошо… И над этим стоило призадуматься.

Вот тут–то генералу под горячую руку и подвернулся он, Мещеряк. Как известно, на ловца и зверь бежит. «Займитесь этим делом», — сказал генерал. Вот и выходит, что если бы Мещеряк явился в штаб минут за пятнадцать до назначенного ему срока, он не мерз бы сейчас и своей грохочущей колымаге, а преспокойно дрыхнул бы в теплом продымленном блиндаже, в котором смолисто пахнет сосняком и по–домашнему шуршат в прелой соломе полевые мыши. Везет ему как утопленнику… Вечно ему поручают такие дела, к которым не знаешь, как подступиться. Это философы мучились над вопросом «где начало того конца, которым оканчивается начало». Но он ведь не философ. Ему подавай факты, детали… Уж не полагает ли начальник штаба, что Мещеряку нравится заниматься софистикой? Как бы не так!..

Свою работу он любил. Но, признаться, она доставляла ему мало радости. Куда там, чаще всего она приносила ему одни огорчения и разочарования. Его брала оторопь, когда вдруг оказывалось, что человек, которого все считали милым ц кротким, показывал волчий оскал. И это не немец, не бывший кулак, затаивший звериную злобу до поры до времени, а твой ровесник, распевавший когда–то «взвейтесь кострами, синие ночи». Как же так?

До сих пор у него не шел из головы предатель Ярцев, бывший лейтенант и бывший комсомолец, добровольно перешедший на сторону врага. С этим Ярцевым Мещеряку пришлось поиграть в кошки–мышки. Но как ни хитрил Ярцев, Мещеряк все–таки вывел его на чистую воду.

Только при чем здесь Ярцев? Того уже давно осудил трибунал. Надо думать о Шредере, только о Шредере. Ниточка идет от него.

Вторичный допрос обер–лейтенанта Шредера, как и следовало ожидать, почти ничего не прояснил. Вел допрос одутловатый штабной майор, а Мещеряк сидел в сторонке и помалкивал. В блиндаже было так накурено, что дым щипал глаза. Майор в меховой безрукавке, надетой поверх суконной гимнастерки, курил папиросу за папиросой — только накануне всем командирам раздали фронтовые подарки, привезенные делегацией трудящихся Узбекистана, и майору достались две сотни душистых папирос. Перед ним на столе чадила керосиновая лампа со стеклянным резервуаром. Ее разбитое стекло было заклеено газетой, пожелтевшей от близкого соседства с огнем. По правую руку от майора заметно волновалась молоденькая переводчица, ушедшая на фронт со второго курса Казанского университета. Немецкий она знала слабо. К тому же она впервые разговаривала с такой важной персоной, как обер–лейтенант вермахта. До этого ей приходилось иметь дело лишь с рядовыми и ефрейторами.

Мещеряк, сидевший напротив переводчицы, не сводил глаз с обер–лейтенанта. Вальтер Шредер, уроженец Кёльна, был молод и самоуверен. Майору он отвечал без наглости, но и без страха. Собственная судьба, казалось, его ничуть не тревожит. Очевидно, он все еще верил командующему группой армий «Центр» фон Боку, который в своем приказе объявил, будто «оборона противника находится на грани кризиса» и считал, что «последний батальон, брошенный в бой, может решить исход сражения»…

Обер–лейтенант был без шинели. На кармане его мундира красовался круглый партийный значок. Кроме того, у него была нашивка «за участие в зимней кампании», такие нашивки, как знал Мещеряк, были введены совсем недавно. Лицо и руки обер–лейтенанта были белыми, холеными. Кадровый военный, он замещал в последние дни командира батальона, который был недавно убит. Их пехотная дивизия входила в состав 4–й армии.

В плен господин обер–лейтенант попал, по его словам, совершенно случайно. Когда он вышел из блиндажа, на него сзади набросили мешок. Сообщив об этом, Шредер обиженно поджал губы. Разведчики, захватившие его, действовали не по правилам. Разве так обращаются с офицером?

— С вами обошлись дурно? — сурово спросил майор.

Поняв, что майору его слова пришлись не по вкусу, Шредер пошел на попятный. «Русские варвары»?.. Нет, этого он не говорил. Претензий у него нет. Правда, у него отобрали часы и портсигар с зажигалкой, но о таких мелочах и говорить не стоит. Тем более, что герр майор был так любезен, что распорядился вернуть Шредеру фотографию жены. Шредер ему весьма признателен.

Мещеряк попросил показать ему эту фотографию. Фрау Шредер тоже была в военной форме. И с таким же партийным значком на высокой груди… На вопрос о том, с какого года они оба состоят в нацистской партии, Шредер не без гордости ответил, что с тридцать третьего… Видно было, что этим обстоятельством он особенно гордится.

Но в тайны абвера обер–лейтенант посвящен не был. Он ничего не мог добавить к тому, что уже сообщил на первом допросе. Шредер знал только то, что ему полагалось знать. Разведка? Ею занимаются другие. Кто именно? С минуту Шредер колебался, а потом назвал фамилию. Оберет Гейнц Фернер. Однако с ним Шредер не знаком.

О Фернере Мещеряку уже приходилось слышать. И не раз.

Карта, отобранная у обер–лейтенанта, лежала на столе. Шредер заявил, что получил ее третьего дня. Точно такие же карты были вручены и другим батальонным командирам. Надо знать, с кем воюешь. Были ли у них раньше такие карты? На этот вопрос он ответить не может. Он ведь только замещает командира батальона, он уже говорил.

Поняв, что из обер–лейтенанта больше ничего не вытянуть, Мещеряк потерял к нему интерес. Он не стал дожидаться конца допроса и, наклонясь к майору, попросил разрешения уйти. К чему терять драгоценное время?

Но в штабе ему пришлось проболтаться до темноты.

Лишь поздно вечером он подумал о том, что, пожалуй, есть смысл повидать полковых разведчиков, которым пофартило выкрасть обер–лейтенанта «не по правилам». Зачем? Он и сам еще не знал этого. Просто поговорит с ними, уточнит кое–какие подробности… Все же лучше, чем сидеть сложа руки.

И вот сейчас он ехал к этим фартовым ребятам, которые отсыпались и отдыхали после трех суток, проведенных в немецком тылу. Ехал, коченея от неподвижности и холода.

Ему казалось, что ночь закована в ледяной панцирь. Небо было мертвым, пустым, без огненных сполохов, без света. Но мертвым было не только это прифронтовое небо. Мертвой была и земля, на которой отрешенно цепенели расстрелянные в упор строения и обглоданные жадным военным металлом стволы деревьев. Живой среди этого одичавшего безмолвия оставалась, пожалуй, только старая «эмочка», храбро сражавшаяся с тридцатиградусным морозом. Она с трудом сдерживала тугой напор просторного полевого ветра, ее мотор выбивался из последних сил, чтобы согреться, и Мещерякову казалось, будто мотор судорожно цепляется за жизнь. Стоило ему заглохнуть, и машина тоже стала бы мертвой.

Но об этом не хотелось думать. Если машина станет мертвой, из его тела тоже уйдут остатки тепла. Бросить машину и попытаться дойти до жилья пешком? Бессмысленно. Остаться в машине? Но тогда превратишься в сосульку. И это, быть может, в сотне метров от теплых сугробов фронтовых землянок и блиндажей. Обидно!..

Разведчики отдыхали вторые сутки. Они с фронтовым комфортом, потеснив радушных хозяев, разместились в одинокой избе с резными наличниками на окнах, с ветхим покосившимся крылечком, темными половицами и широкой русской печью. Изба эта, стоявшая на отлете, уцелела чудом на голом взлобке. Ограду уже давно разобрали на дрова: и оттого, должно быть, двум тополькам удалось забрести на подворье и остаться там навсегда.

В избе коротали свой век сварливый старик со старухой, при которых жила их застенчивая некрасивая невестка Анастасия с яблочным румянцем на болезненно–желтом лице. Старик, как выяснилось, был солдатом, воевавшим еще в русско–японскую. Непрошеных гостей он встретил с неприязнью, («Ходют тут всякие вместо того, чтобы в немца стрелять. Аль патроны у них вышли?») Не стесняясь в выражениях, он стал честить и немецкое воинство, и своих, подпустивших врага–супостата до степ белокаменной, но тут же буркнул, что в ногах, мол, правды нет. Этим самым старик дал понять разведчикам, что нечего топтаться на пороге, всю избу выстудят, и пусть они уже заходят в дом, коль явились сюда.

Ответом старику было деликатное покашливание, и он довольно хмыкнул. Ему понравилось, что гости, сорвав с голов шапки–ушанки, перво–наперво церемонно поздоровались с его старухой и только потом уже стали подсаживаться к столу. По всему выходило, что хоть они и воевали худо, но еще не потеряли остатков совести.

Когда все расселись, старик пригладил свою жидкую, почти прозрачную бороденку и кивнул невестке, чтобы та поставила на стол закопченный медный чайник, который к тому времени как раз поспел. Старик только с виду был неприветлив и зол. На самом деле ему уже не терпелось начать мужской разговор о войне: прожив долгую жизнь, он растерял и друзей, и собеседников.

Старуха, привыкшая к причудам старика и покорная ему во всем, перехватила его взгляд и, оттолкнув невестку плечом, сама принесла чайник. Но, глянув на старика, она тут же поняла, что этого мало, и выставила на стол миску с квашеной капустой и холодную картошку в толстой кожуре. Однако взгляд старика все еще был суров, и она, вздохнув, принесла пузырек подсолнечного масла. Соли у нее не нашлось, кончилась.

Гости переглянулись.

Их командир, в котором старик сразу признал старшего, провел рукой по пышным усам. Что означал этот жест, старик понял только тогда, когда увидел на столе черствый солдатский хлеб, соль и бутыль мутной жидкости явно не военторговского происхождения. Тем не менее, старик не выказал ни радости, ни удивления. Он даже не повел бровью.

Тогда, подмигнув своими дерзкими светлыми глазами молоденькому парнишке, сидевшему с краю стола, командир приказал:

— Действуй, Хакимов. Это по твоей части.

А Хакимову только этого и надо было. Он давно ждал сигнала. Придвинув к себе всю посуду, которая только нашлась в доме — алюминиевые кружки, рюмку на высокой ножке, стакан тонкий и стакан граненый, фарфоровую в темных трещинках хрупкую чашечку императорского Кузнецовского завода и латунный колпачок от снарядного взрывателя — он поднял бутыль. Свою боевую задачу Хакимов сейчас видел в том, чтобы разлить драгоценную влагу поровну, никого не обидев и не пролив при этом ни единой капли. Задача эта была не из легких, но Хакимов, надо отдать ему должное, с нею справился довольно быстро.

— Он, отец, у нас бывший комендор, — объяснил старику пышноусый командир разведчиков. — У него глазомер — дай боже.

Старик, однако же, не понял.

— А мы, отец, моряки, хотя и воюем теперь на суше, — пояснил командир и, рванув ворот гимнастерки, любовно провел ладонью по своей полосатой тельняшке. — Ферштеен?..

Фарфоровая чашечка досталась старухе, которая не отказалась ее пригубить, а рюмку Хакимов с поклоном поднес невестке. Но та отодвинула ее от себя.

— Нехорошо. Зачем обижаешь? — спросил Хакимов и покачал головой.

— Она у нас хворая, — вместо невестки ответила старуха.

— Так это же лучше лекарства, — удивился Хакимов. — От всех болезней… — и выразительно глянул на Анастасию.

Та, однако, не шелохнулась, продолжала сидеть с каменным лицом. Но ее веки дрогнули раз, другой… Глаза у нее были такие же темные и раскосые, как у башкира Хакимова.

— Пей, — разрешил старик.

Убедившись, что Анастасия осторожно, чтобы не расплескать влагу, подняла рюмку, старик чокнулся с командиром и опрокинул стакан в свой беззубый рот.

И тогда выпили все. Старик крякнул. Хакимов закашлялся, а Анастасия почему–то сдержанно рассмеялась и, заправив пучок светлых волос под платок, сразу стала молодой и красивой.

Потом выпили по второму разу. Пустея, бутыль медленно светлела. В миске с капустой обнажилось дно. Зато в избе стало жарко и тесно.

Старик, однако, не стал дожидаться, пока бутыль совсем опустеет, и приказал старухе принести заветную бутылочку, которую берег для особого случая. Отсердившись, он уже размяк сердцем и волей.

Одно окно в избе было выбито, и хозяевам пришлось заткнуть дыру подушкой. Но в других окнах свежо синел зимний день. Махорочный дым кружил головы и пощипывал глаза, выжимая из них слезы. И уже чудилось, что война ушла далеко, за синь–моря и синь–горы, и мир снова подобрел, и можно смеяться, петь, ухаживать за Анастасией, пуститься вприсядку… Много ли надо? Глубокую затяжку, глоток зеленого вина… И еще друзей, с которыми ты вышел из ада, пробившись к своим. Много ли надо?..

Разговор за столом был уже широк: тут тебе и планы нашего Верховного командования, и Америка, и Гитлер… Старик степенно обсуждал последние сводки Совинформбюро и строил далеко идущие планы. Он был прирожденным стратегом, и разведчикам приходилось ему поддакивать. Зачем обижать старика?

Сами они знали другую войну — с тесными проходами в минных полях, с колючей проволокой, штурмовой сталью ножей, духотой рукопашных схваток в окопных щелях, торопливыми толчками автоматных прикладов в плечо, разрывами мин и гранат…

На этой войне были красный снег, надежда, стоны, победа над страхом, отчаяние, тревога, усталость… И скудная наркомовская награда за все это. И чувство исполненного долга, которое в наградах не нуждалось. И полнота жизни, победившей смерть…

Но сознание того, что эта победа жизни не была еще окончательной, сознание того, что до передовой что называется рукой подать и вот–вот может последовать новый приказ (о конце войны думать еще не приходилось), заставляло разведчиков смаковать каждую минуту дарованного им счастья, наслаждаясь им с веселым безумством детства, которое одно способно радоваться просто тишине, просто снегу, просто теплу…

Они знали, что после кратковременного отдыха им снова придется играть в прятки с судьбой и что с нового задания кто–нибудь из них снова не вернется, как не вернулся вчера бывший старшина второй статьи Автандил Гаприндашвили, за упокой безбожной души которого они уже осушили стаканы, и им не было никакого дела до того, что где–то близко угрюмо бухают наши 152–миллиметровые орудия. Эти орудия, как они знали, вели огонь по противнику, засевшему в Красной Поляне, а может и не по нему, а по автоколонне немцев, втянувшейся в Пруд Kii (на нее они чуть было не наткнулись ночью), либо по южной околице деревни Катюшки, которая была на полтора километра ближе Красной Поляны, либо, наконец, по железнодорожному переезду на станции Лобня. Но их это уже не касалось. Они указали артиллеристам эти цели, а накрыть их и разнести в щепки было уже делом самих артиллеристов.

Говоря по совести, не думали они сейчас и о дальнейшей судьбе обер–лейтенанта Шредера, которого — не пропадать же добру — прихватили с собой, выбираясь из расположения противника. Этот Шредер стал легкой добычей маленького Хакимова, достался ему почти задаром, и у Хакимова не было оснований задирать нос. Что из того, что он, Хакимов, первым увидел живого обера во всей его арийской красе — с обшитыми фальшивым серебром погончиками и металлическими бляхами на мундире? Хакимов не умел отличить офицера от простого ефрейтора и не придал особого значения породистой персоне обер–лейтенанта. Лопочет что–то по–своему, разве его поймешь? Так что пусть занимаются Шредером те, кому это по штату положено.

У Хакимова был другой интерес. Он глядел на сидевшую напротив него Анастасию так, словно она была одним из семи чудес света, глядел неподвижно, вгоняя ее в краску. И другие тоже все чаще обращали на нее свои взоры. Но в отличие от Хакимова они смотрели на нее со значением, отчего ей становилось жарко и тесно в линялых ситцах. В конце концов, тряхнув головой, Анастасия сбросила с себя осуждающий взгляд старухи и даже запела про васильки–василечки… Запела как–то светло и чисто.

И тогда все приумолкли. Командир уронил отяжелевшую голову на руки, Хакимов закрыл глаза… Для чего? Чтобы снова увидеть воронку, присыпанную черным снегом, и колонну немецких танков и цуг–машин, растянувшуюся по шоссе? Или, может, для того, чтобы ощутить острый запах горелого пороха? Он сидел так, как сидел прошлой ночью в этой проклятой и спасительной воронке, когда снаряды ложились совсем близко и каждую секунду его, Хакимова, мог приласкать шальной осколок.

Но тут васильки–василечки нежно расцвели на мертвом военном снегу, и все черные воронки, все проплешины на месте разрывов, вся пороховая копоть и гарь зачумленного переднего края и даже зловещее, с подпалинами, небесное облако, висевшее над станцией Лобня, по–весеннему заголубели в сердце Хакимова, которого башкирская женщина родила на свет для любви, а не для ненависти. Разве его вина, что, кроме той, материнской, он другой ласки еще не знал?

Теперь гаснущий разговор со стариком поддерживали только двое разведчиков, которые имели неосторожность признаться в том, что никогда не бывали в Москве. Этого оказалось достаточным, чтобы старик за них ухватился мертвой хваткой. Не видеть Царь–пушку? Как можно! А еще защитники столицы… Сам он тоже, правда, никогда г. жизни не бывал в Кремле, но это не мешало ему говорить о нем так, словно он был его смотрителем.

Никто не заметил, как в избу прокрались февральские сумерки. Печь давно остыла. Старуха поднялась, принесла каганец, и пламя, зябко поеживаясь от темноты и холода, вяло осветило середину стола с горкой соли и картофельной шелухой, отразилось в пустых стаканах.

Вечерняя усталость зимней природы, подступавшей вплотную к бревенчатым стенам ветхой избы, проникла внутрь ее и передалась людям. Кто–то откровенно зевнул. Кто–то искоса глянул на двуспальную хозяйскую кровать с периной и подушками. Кто–то откинулся к стене и закрыл глаза. И стало слышно, как за дверью щенком скребется ветер.

Разведчиков было шестеро. Их командир, чтобы не стеснять хозяев, решительно заявил, что его хлопцы улягутся на полу. Жестковато? А им не привыкать. Спору нет, на соломке было бы мягче, удобнее, но и без нее прожить можно. Была у него когда–то бабка, которая учила: «Держи, Васятка, голову в холоде, живот в голоде, а ноги в тепле…» Дельный совет, не правда ли?

Когда старики и Анастасия ушли за перегородку, командир бросил на пол свой полушубок, разулся и тут же мощно захрапел, и остальным разведчикам не оставалось ничего другого, как пристроиться возле него. В том числе, разумеется, и Хакимову, у которого сна не было ни в одном глазу и который согласен был хоть до утра глядеть на тихую Анастасию.

Тем не менее и Хакимов вскоре тоже забылся тяжелым сном.

Однако не прошло и часа, как он вскочил и, ошалело тараща глаза, схватился за свой верный ППШ. Его разбудил стук.

Кто–то требовательно стучал в ближайшее оконце.

Хакимов растолкал командира. Ну вот кончилась их лафа… Командир не сомневался, что это явились по их грешные души. То, что им был торжественно обещан трехдневный отдых, еще ничего не значило: в прошлом уже не раз бывало, что у начальства отшибало память. Но на сей раз командир ошибся. Старик, ворча, слез с кровати и прошлепал к дверям. Кого это черти носят? Звякнула клямка, послышались сдавленные голоса… Посторонившись, старик впустил в избу двух человек, в которых при свете каганца командир безошибочно признал своих. То были раненые, которые топали на полковой медпункт. На одном из них, одетом в бушлат, лихо сидела шапка–ушапка, а на другом, который был в матросской бескозырке, топорщилась пехотная шинель. Раненые проковыляли к столу, опираясь на свои карабины, словно на посохи, и плюхнулись на лавку. Оба они были ранены в ноги: один в левую, а другой — в правую.

— Откуда топаете, морячки? — спросил командир.

— Из лесу, вестимо… — в тон ему ответил тот, который был в бескозырке.

Раненые шли из–под Лобни. Там, возле железнодорожного переезда, до сих пор угарно горели подожженные бутылками немецкие танки.

— Местечко найдется?

— А ты часом не храпишь? — спросил командир. — Тогда ложись. Хакимов, подвинься.

В избе еще крепче запахло войной: к запаху портянок, оттаявших валенок и армейских овчин добавилась приторная сладость окровавленных бинтов и гноя. Да и теснота стала больше. Когда старик, кряхтя, снова забрался под одеяло, тишина улеглась и в ней утонуло тиканье домашних ходиков.

Разведчики и раненые забылись в праведном сне.

На сей раз их сон был так глубок, что они не услышали нового стука и скрипа открываемой двери. Поэтому они не увидели, что старик впустил еще двух человек, которые осторожно, чтобы не разбудить спящих, улеглись на длинных лавках, предварительно постлав на них свои шинели.

Этих людей они увидели только утром.

В окнах еще синел ночной мороз, но старуха, вставшая спозаранку, растопила печь, и отсветы этого доброго домашнего огня запрыгали по лицам спящих, по стенам, и разведчики, непривычные к такой светлой ласке, стали просыпаться. Первым вскочил все тот же маленький Хакимов и тревожно стал искать глазами Анастасию.

Треск огня, голоса разведчиков и утренний звон военного металла, из которого были изготовлены автоматы, карабины, ножи, котелки и кружки, разбудил и тех двоих, что спали на узких лавках. Один из них опустил ноги на пол и застегнул ворот гимнастерки. В его петлицах краснели командирские «шпалы».

— Здравия желаю, товарищ капитан…

Командир разведчиков откозырял с той вежливой развязностью и снисходительностью, с какой моряки испокон веку обращались к «пехоте». Потом извинился.

— Простите, что не встретили…

Ему хотелось еще ввернуть о почетном эскорте, эти слова уже висели у него на кончике языка, но он увидел, что капитан его не слушает, и обиженно замолчал. Он не любил людей, которые не понимают шуток.

Капитан почему–то не отрываясь смотрел на одного из его людей. Потом рванулся вперед с криком:

— Нечаев! Дружище…

Мещеряк не верил своим глазам: на полу, неумело наматывая на ногу портянку (морякам эта наука давалась с трудом) сидел Нечаев.

В последний раз они виделись той тревожной сентябрьской ночью, когда Мещеряк отправлял Нечаева и его друзей на задание к берегам далекой Болгарии… Эту ночь ему вовек не забыть. Патрули на темных, притаившихся улицах Одессы («Стой, кто идет!..»), полынная горечь осени, чернильная вода… Мещеряк до сих пор хранил их в своем сердце, мысленно возвращаясь то на дачу Ковалевского, то на мол, от которого уходила в неизвестность подлодка с «дельфинами» — он провожал ее взглядом до тех пор, пока она совсем не скрылась из глаз. И тогда волны моря становились пустыми, и спину Мещеряка студил низовой, и генерал в реглане произносил старческим голосом: «Ну, все…» Но это было не все. Это было только началом. И генерал знал это не хуже Мещеряка. Что из того, что лодка ушла в темноту моря? Из сердца она не уходила до сих пор, и в нем по–прежнему были живы и Нечаев, и Сеня–Сенечка, и Гришка Троян, и разбитной беспутный Игорек, фамилию которого Мещеряк успел уже позабыть. Они были живы в его сердце потому, что он ничего не знал об их дальнейшей судьбе.

— Товарищ капитан–лейтенант! Вы?!

Нечаев вскочил так стремительно, что портянка на его ноге размоталась.

— Я. Разве не видишь?

Они обнялись.

— Вот уж не думал…

— И я тоже.

— Вы словно с неба свалились.

— Свалились, это точно, — невесело усмехнулся Мещеряк. — Только в кювет. Пришлось машину оставить. И все–таки мы вас нашли.

— Нас?..

— А то кого же еще! Мне сказали, что разведчики… Но ты–то как среди них очутился?

— Долго рассказывать.

— А трубочку твою я сохранил, — сказал Мещеряк. — Можешь ее получить.

Он достал из кармана прокуренную трубочку. Та самая… У Нечаева заныло сердце. Трубка напомнила ему отца, дом на улице Пастера, все его довоенное прошлое с жареной кефалью, фисташковой халвой, кинокартиной «Путевка в жизнь» и шарканьем ног по Дерибасовской. Его прошлое было пронзительно освещено южным солнцем.

Но отцовская трубочка напомнила ему и другое прошлое, в котором солнце вставало в степной пыли, шли в рост румынские «шарманщики», небо рвали зенитки, а из моря поднималась одинокая скала, напоминавшая парус… Именно в этом прошлом он, Нечаев, потерял многих друзей. В нем погибли Игорек и Гришка Троян и как бы растворилась его Аннушка. А может, она жива, и Мещеряк…

Нет, на этот вопрос Мещеряк не мог ответить, и Нечаев спросил про Костю Арабаджи и других ребят, которых он оставил на даче Ковалевского.

— Живы, все живы, — ответил Мещеряк. — Я их видел совсем недавно, в Севастополе.

— И везет же людям!.. — вздохнул Нечаев.

Им было о чем поговорить. Но Нечаев понимал, что сейчас не время предаваться воспоминаниям. И расспрашивать Мещеряка тоже не следовало. Не такой он человек, чтобы появиться случайно. Тем более, что он сам искал их. Ночью, в пургу… Придет время — расскажет. А вопросы… «Много знать будешь — состаришься», — как сказал бы Костя Арабаджи.

О Косте он подумал с нежностью. Простил ли его Костя? Такой не станет держать камень за пазухой…

В свою очередь и Мещеряк повел себя так, словно ему все известно о том, что довелось испытать Нечаеву. У Мещеряка были свои слабости, но любопытством он не страдал. Еще на даче Ковалевского он узнал, что, по данным воздушной разведки, экипажи первых двух «дельфинов» успешно выполнили боевое задание, и удовольствовался этим. Подробностей проведенной операции ему не сообщили, и Мещеряк заключил из этого, что знать их ему не полагается. И это не оскорбляло его самолюбия. В той тайной войне, к которой он был причастен, существовало правило: каждый знает только то, что ему полагается знать. Обидам, любопытству и гонору в ней не было места.

— Что ж ты не познакомишь меня со своими друзьями? — спросил Мещеряк.

— Простите. До сих пор не могу придти в себя…

— А ты прийди. Пора уже. Ну, да ладно, я сам… Кто из вас младший лейтенант Солоха?

— Я за него…

— Давай знакомиться, — сказал Мещеряк, повернувшись к командиру разведчиков. — У меня к тебе разговор.

— Выйдем?..

— Зачем, можно и здесь… Меня интересует тот немец, которого вы доставили… Шредер его фамилия, обер–лейтенант. Выкладывай все как было.

— Можно… — командир провел рукой по усам.

— Только подробно, — сказал Мещеряк. — Давай, я послушаю…

Он опустился на скамью, не выпуская руки Нечаева из своей, и тому пришлось присесть рядом. Что–что, а слушать Мещеряк умел, это Нечаев помнил. Слушая, Мещеряк никогда не перебивал собеседника, не задавал ему «наводящих вопросов». Человека занесло в сторону? Не беда, сам выкарабкается на дорожку. Мещеряку важно было узнать все то, что запечатлелось у человека в памяти. Он знал, что людям свойственно заблуждаться, придавая преувеличенное значение пустякам, и не замечать того, что может оказаться главным… Им как в той пословице ничего не стоило «выплеснуть ребенка вместе с водой». Но это его мало смущало. Где «вода», а где «ребенок» — Мещеряк мог уже определить сам.

— Вот он его взял, Хакимов, — младший лейтенант кивнул на паренька, сидевшего в углу под образами. — Маленький да удаленький…

Мещеряк и тут не произнес ни слова, только кивнул. Хакимов так Хакимов.

— Аккурат на опушке, за деревней…

Легкость, с которой удалось захватить обер–лейтенанта, наводила на мысль, что он был «подсадной уткой». Уж не подсунули ли его разведчикам? Такие случаи бывали. Для того, чтобы ввести противника в заблуждение, все средства хороши. Но тогда бы у этого Шредера нашли план расположения немецких частей. Фальшивый, разумеется. На кой черт немцам вздумалось бы дать нам знать о том, что им досконально известна дислокация наших войск? Для того, чтобы заставить наше командование перегруппировать силы? В это не верилось.

Слушая младшего лейтенанта, Мещеряк чувствовал себя так, словно сам брел с разведчиками по снегу, сгибался в три погибели, полз, преодолевал проволочные заграждения, всматривался в темноту, вслушивался в шорохи леса… Могли ли немцы знать, где пройдут разведчики? Нет, не могли… Даже если они их и обнаружили. Следовательно, и Шредера они им подсунуть тоже не могли. Обер–лейтенант сам на них напоролся.

— Он вышел один. На опушке его ждала машина. Мы взяли его без шума метрах в семидесяти от нее. Местность там пересеченная, сугробы, в двух шагах ничего не видать. Поэтому ни шофер, ни часовой, стоявший возле блиндажа, ничего не заметили. Конечно, влопаться всегда можно, но упустить такой шанс… Я бы потом себе никогда не простил этого. А что, этот обер–лейтенант уже заговорил? — спросил младший лейтенант.

— Нет, он не из разговорчивых, — ответил Мещеряк.

— А его прижать надо. Когда мы его поволокли, он струсил. Верно, Хакимов?

— Сначала мычал, ворочался, а потом притих, — сказал Хакимов. — И уже вел себя смирненько.

— Ясно. Спасибо за информацию, — Мещеряк поднялся.

— Не стоит благодарности, — младший лейтенант довольно хмыкнул. Как не покрасоваться перед начальством? Он выпятил грудь, на которой висела медаль «За боевые заслуги».

— У меня к тебе еще одна просьба, — сказал Мещеряк. — Там моя машина осталась… — он кивнул на дверь. — Пошли своих ребят, пусть вытащат ее из кювета. Мой водитель покажет. Егоркин!..

— Я…

— Пойдешь с разведчиками. Даю тебе тридцать минут.

— Боюсь, не уложимся, — ответил Егоркин. — Покамест вытащим ее, сердечную, да заведем… Я уже сказал хозяйке, чтобы воду согрела.

— Уговорил. Даю тебе сорок минут, — согласился Мещеряк. Беда ему с этим Егоркиным.

— А как насчет завтрака, товарищ капитан–лейтенант? — Егоркин сощурился.

— Там видно будет, — ответил Мещеряк.

Проныра Егоркин добился своего — шоферы народ дошлый! Доложив ровно через сорок минут, тютелька в тютельку, что машина на колесах, он тут же сокрушенно добавил, что им, однако, на ней далеко не уехать — пришло время сменить резину. И на старуху, как говорится, бывает проруха… Тем более, что и свечи… Сколько это отнимет времени? А кто его знает. Если по задачнику Малинина и Буренина, по которому Егоркин изучал в школе арифметику, то еще минут сорок с гаком. Аккурат капитан–лейтенант успеет подзаправиться. А он, Егоркин, тем временем сменит резину и подаст фаэтон к самому крыльцу в лучшем виде. Свою заслуженную фронтовую колымагу Егоркин всегда называл фаэтоном.

Делать нечего, пришлось Мещеряку принять эти условия и пригласить Егоркина к столу. А Егоркин на это и рассчитывал. После завтрака колымага под его руками мгновенно ожила, зафыркала, и Мещеряк, выглянув в окно, стал прощаться.

Разведчики вышли его провожать.

— Счастливо, товарищ капитан–лейтенант…

Мещеряк задержал руку Нечаева в своей. Будь это в его власти, он уже сейчас прихватил бы Нечаева с собой. Но у него не было такого права. Поэтому он сказал, что постарается добиться того, чтобы Нечаева вскоре откомандировали в его распоряжение. Разумеется, если Нечаев сам этого желает.

Что ответить? Нечаев замялся. Как объяснить ребятам, с которыми успел породниться, что Мещеряк приглашает его не на такую уж легкую жизнь? Но, с другой стороны, отказаться он тоже не мог. С Мещеряком его связывало не только фронтовое братство. У них было общее прошлое: радости, надежды, утраты, боль…

Младший лейтенант подтолкнул его к Мещеряку.

— Соглашайся, браток, чего там долго раздумывать, — сказал он. — Видишь, вон хлопцы кивают… Жалко, конечно, тебя отпускать, но если надо… Мы ведь тоже с понятием. Я правильно рассуждаю, товарищ капитан–лейтенант?

— Правильно, — подтвердил Мещеряк.

— Тогда я согласен, — тихо произнес Нечаев.

— Договорились, — Мещеряк уселся рядом с Егоркиным. — До скорой встречи.

В штабе его ждала кропотливая и скучная работа. Мещеряк предпочитал иметь дело с людьми, но что поделать, если в наш просвещенный век сплошной грамотности без бумаг уже не обойтись? Битых два часа он ухлопал на изучение протокола допроса обер–лейтенанта Шредера, а потом, отложив его в сторону, еще какое–то время просидел с закрытыми глазами, восстанавливая в памяти все то, что ему довелось увидеть и услышать за последние сутки. Если бы можно было проникнуть взглядом в льдистые глаза обер–лейтенанта! Что там на самом донышке? Притворство? Хитрость? Злорадство?..

Он чувствовал, что от него ускользнуло что–то очень важное, существенное. Те факты, которые ему были известны, не притирались вплотную друг к другу, между ними оставались зазоры. Отсюда, очевидно, и возникало то ощущение пустоты, которое не покидало его.

Он потребовал, чтобы ему принесли все вещи, отобранные у Шредера. Кроме часов, портсигара и зажигалки, которые конфисковали разведчики, и той фотографии, которую вернули пленному, все остальные вещи, принадлежавшие Шредеру, были пронумерованы и хранились в сейфе. Были там офицерская книжка, письма и документы. Были там парабеллум и портфель.

Среди бумаг обер–лейтенанта Мещеряк обнаружил старое, датированное еще 10 октября, указание о порядке захвата Москвы и обращении с ее населением, адресованное группе армий «Центр», которым немцам так и не удалось воспользоваться, и два приказа командира той дивизии, в которую входил батальон Шредера, не представлявшие, однако, особой ценности. В этих приказах говорилось о новых назначениях, отпусках и необходимости крепить дисциплину.

Изучив все документы, Мещеряк тщательно исследовал портфель обер–лейтенанта и, разочаровавшись в нем, отложил в сторону. У него устали глаза, и он откинулся на спинку стула, чтобы передохнуть.

Оставалась еще карта… Ее Мещеряк приберег напоследок. На карту ему хотелось взглянуть отдохнувшими глазами.

Минут десять он просидел в задумчивости, наслаждаясь горьким дымом самокрутки.

Потом, когда табак выгорел, он притушил в пепельнице окурок и убрал ее со стола, чтобы расстелить карту.

Карта эта была изготовлена в Лейпциге, отпечатана на отличной бумаге. Штабной чертежник прошелся по ней хорошо отточенными цветными карандашами. Номера частей, фамилии командиров… То, что русские фамилии были искажены на немецкий лад, дела не меняло. Петрофф, Ефдокимофф… Откуда немецкая разведка могла раздобыть эти сведения? Кто–то ей, очевидно, поставлял эти ценные данные.

Вот это–то и предстояло выяснить.

А что, если сверить эту карту с нашей? Странно, что Мещеряк об этом не подумал раньше. Прихватив карту, отобранную у обер–лейтенанта Шредера, он направился к генералу. Начальник штаба должен уделить ему хотя бы несколько минут.

У начальника штаба только что закончилось совещание. Он сидел в расстегнутом кителе и обедал. Карта? Вот она, Мещеряк может устроиться за письменным столом. Ему что–нибудь удалось выяснить?

— Еще нет, — чистосердечно признался Мещеряк. Он не любил напускать туману.

Сверив обе карты, штабную и ту, которая была отобрана у обер–лейтенанта Шредера, Мещеряк столбиками выписал номера частей, обозначенные на них. Слева те, которые были на немецкой карте, а справа те, которые значились на нашей.

Все номера совпадали.

Однако на карте Шредера не были обозначены понтонно–мостовой батальон и артиллерийский полк резерва Главного командования. Почему?..

— Что там у вас? — спросил генерал, заметивший волнение Мещеряка.

— Разрешите, товарищ генерал… Вы не скажете, когда к нам прибыли понтонеры?

— Сейчас… — генерал отодвинул тарелку и, подойдя к столу, начал рыться в бумагах. — Двадцать седьмого января.

— Еще один вопрос. А артиллеристы?

— Двадцать второго.

— Понятно, — сказал Мещеряк. — Немцы, стало быть, добыли эти сведения еще до двадцать второго. Но тогда…

— Что еще? — генералу уже передалось волнение Мещеряка. Неужели капитан–лейтенант близок к развязке?

— Не можете ли вы назвать какую–нибудь часть, которая прибыла до двадцать второго?

— Семнадцатого прибыл автодорожный…

— Семнадцатого? — Мещеряк наклонился над немецкой картой. — Он у них обозначен.

— Что вы этим хотите сказать? Уж не думаете ли вы, что у меня в штабе…

— Только то, что сведения были собраны между семнадцатым и двадцать вторым января, — сказал Мещеряк. — Это мне и хотелось выяснить.

После этого он сжег листок, на котором делал пометки, и попросил разрешения уйти. Его охватило нетерпение. Так всегда бывало, когда он чувствовал, что напал на след. Но, выйдя от генерала, он вспомнил о Нечаеве и тут же вернулся, чтобы изложить генералу свою просьбу.

— Прибыл в ваше распоряжение…

— Наконец–то!.. — произнес Мещеряк, поднимаясь из–за стола. — Сними полушубок и располагайся.

Блиндаж, в котором очутился Нечаев, был оборудован на славу: обшитые досками стены, чугунная печурка, койки в два яруса… Чем не кубрик? Но выглядел блиндаж как–то странно, непривычно для глаза. Такое ощущение, помнится, Нечаев уже испытал однажды, когда впервые попал с матерью в одесский пассаж. Тогда его удивили зеркала, лепные завитушки на стенах, дешевая позолота — вся та сладкая, избыточная роскошь торгового заведения, которая, по замыслу архитектора и хозяев, должна была поразить воображение покупателей, но которая вызывала тошноту. Ошеломленный этой безвкусной, аляповатой роскошью, Нечаев тогда даже не обрадовался новому матросскому костюмчику, который купила ему мать.

Как давно это было!.. И вот теперь он снова испытал ото чувство. Как попали в этот фронтовой блиндаж протертые плюшевые кресла на гнутых ножках, кушетка и трюмо черного дерева? Им было место в приемной какого–нибудь обнищавшего зубного врача, занимающегося частной практикой.

— Удивлен? А это немецкий блиндаж, — объяснил Мещеряк. — Фрицы драпанули, оставив его в целости. Даже печурка еще топилась. Пришлось только выгрести всю макулатуру. Иллюстрированные журналы, газеты… Две недели я копался в этом добре. Думаешь, напрасно? Удалось кое–что выудить. А остальное пустил на растопку.

Перед ним и сейчас еще лежал номер эсэсовской газеты «Дас шварце корпс».

— Здесь будешь жить и работать, — сказал Мещеряк. — Вон то место свободно. Есть еще вопросы? А сейчас помолчи, не мешай…

Нечаеву хотелось спросить, а где же он будет воевать, но Мещеряк уже отвернулся.

Мещеряку надо было сосредоточиться. Он никак не мог сдвинуться с мертвой точки. Думал: стоит ему остаться одному, как все пойдет как по маслу. Ан нет!.. Его раздражало даже тиканье часов. Именно потому, что он был один, а дело не двигалось, он стал восприимчив ко всему тому, чего люди обычно не замечают. В печурке жарко гудело, бумаги шуршали… И чем плотнее была тишина, тем эти ничтожные звуки становились громче, назойливее. Искусственная отрешенность не давалась ему. Он не был человеком тишины. Ему надо было находиться в гуще жизни.

И вот — нет худа без добра — явился Нечаев. Снял полушубок, развязал вещмешок… Но странное дело: эти посторонние звуки уже не раздражали Мещеряка. Напротив.

«Так на чем мы с вами остановились? — как говаривал когда–то у них в училище преподаватель тактики капитан первого ранга со странной двойной фамилией Дуда–Дудинский. — А остановились мы с вами вот на чем. Эскадры заняли исходные позиции…»

С этого и следовало начинать. С исходных позиций. Прежде всего надо было определить круг лиц, которые либо имели доступ к секретным документам, либо свободно, не вызывая подозрений, посещали соединения и части, «ходившие в состав той армии, в которой служил теперь он, Мещеряк.

Всех людей, имевших в штабе доступ к секретным документам, всех оперативных работников и офицеров связи Мещеряк знал наперечет. Он и сейчас видел их лица. Улыбчивые, хмурые, усталые, довольные, растерянные… Но ни на одного из этих людей не могло пасть подозрение. Калиновский? Отпадает… Мурашко? Этот себе на уме, но Мещеряк знает его еще по флоту. Касымбаев? Исключено… Люди эти были разные, со своими слабостями и недостатками, бедами, радостями и печалями, но разве можно было их винить за это? Себя самого Мещеряк тоже не считал совершенством. Один не прочь пропустить в компании рюмаху, другой дока по женской части, третий вечно стреляет папиросы у друзей… И все–таки верность этих людей присяге и воинскому долгу не вызывала сомнений.

Откуда такая уверенность? Где доказательства?.. Что ж, доказательства у Мещеряка были. И притом веские, неопровержимые. Врагу, затесавшемуся среди этих людей, достаточно было сфотографировать штабную карту или снять с нее кальку. Щелкнул аппаратом и — готово. Минутное дело. И тогда у немцев оказалась бы в руках… Но в том–то и дело, что полной картины у них не было. На карте, отобранной у обер–лейтенанта Шредера, все номера частей и фамилии их командиров были указаны правильно, но расположение частей давалось довольно приблизительно. В этом Мещеряк убедился еще у начальника штаба, когда сличал обе карты. Следовательно, данные, попавшие к немцам, собирал не штабной работник, а человек, переезжавший из части в часть. Сегодня он в одном полку, а завтра, глядишь, уже в другом. А в третий ему «заезжать нечего — о нем он услышал в одном из первых двух. Человек этот мог узнать названия деревень и железнодорожных переездов, услышать фамилии командиров, но штабных карт в его распоряжении не было. Ни дивизионных, ни полковых… Мещеряк был готов дать голову на отсечение, что враг этих карт и в глаза никогда не видел.

«Но ты лучше побереги свою голову, — сказал он себе. — Еще пригодится». Потом он сказал себе, что искать ему следует не среди штабных работников, только не среди них…

Но тогда среди кого же?

Он задумался и, положив перед собой чистый лист бумаги, начал писать. Кто разъезжает по частям? Корреспонденты армейской газеты, раз. Еще кто? В январе у них в армии побывала фронтовая бригада артистов в составе четырех человек, это два. Приезжал известный писатель, три. До сих пор в одной из частей гостит московский художник Кубов, это четыре. А еще? Операторы кинохроники; делегация трудящихся Узбекистана, приехавшая с подарками; английский журналист… Впрочем, этот список нуждался еще в уточнении.

Этому Мещеряк и посвятил остаток дня.

Чай пили с урюком и вяленой дыней медовой сладости. Попрощаться с делегацией пришли командующий и член Военного совета.

После десятидневного пребывания на фронте, делегация трудящихся Узбекистана собиралась утром отбыть на родину.

До сих пор в частях курили душистый ферганский табак, пили виноградное вино, хрустели морозными яблоками из–под Чимкента. Каждому бойцу достались если не шерстяные варежки, то вышитый кисет. Делегация приехала не с пустыми руками: она привезла на фронт эшелон подарков.

Само собой разумеется, что Мещеряку тоже достался подарок с надписью «Защитнику Москвы». Развернув сверток, он обнаружил в нем две стограммовые пачки табака, фисташки, шерстяные носки грубой вязки и бутылку молодого вина. На самом дне лежало письмо бухарской школьницы Гюльджан Юсуповой с приложенной к нему фотографией. С любительского снимка глядела строгая, неулыбчивая десятиклассница. У нее были тонкие косички и огромные глазища, и она просила того, кто получит ее посылку, вступить с нею в переписку. Откуда она могла знать, что ее подарок достанется не молоденькому бойцу, а тридцатилетнему «женатику»? Поэтому–то Мещеряк и не ответил ей. И теперь он корил себя за это.

Мещеряк и Нечаев не значились среди приглашенных на этот прощальный ужин и сиротливо сидели у самой двери, прислушиваясь к тому, о чем говорили за столом. Командующий предоставил слово знатному снайперу Кравцову, на боевом счету которого было уже с полсотни фрицев, и тот смущенно от имени своих товарищей поблагодарил «наших матерей и сестер из солнечного Узбекистана» за их душевность и доброту. Когда ж о Кравцов, наливаясь краской, заявил, что сам он, между прочим, тоже родом из Узбекистана, сидевшая рядом с ним немолодая ткачиха с орденом Ленина на цветастом шелковом платье поднялась и заключила его в свои объятия.

И тут началось… Куда девалась вся торжественность!.. Хозяева и гости заговорили наперебой, на столе появилось вино, пошли длинные и мудрые восточные тосты, потом кто–то принес баян, и тот же снайпер Кравцов, подбадриваемый самим командующим, затянул фронтовую песню о том, как бьется в тесной печурке огонь и блестит смола на поленьях. В этой песне, которая родилась здесь же, на Западном фронте, говорилось и о смерти, до которой четыре шага, и о заплутавшем счастье… И хотя она была невеселой, грустной, она не вызывала уныния. Ее слова западали в душу и рождали праведный гнев. Не потому ли стали подпевать Кравцову и командующий, и член Военного совета, и зампред Совнаркома республики, возглавлявший делегацию трудящихся Узбекистана? Мещеряк поймал себя на том, что мысленно тоже повторяет: «Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви».

Зампред Совнаркома, представительный мужчина лет пятидесяти, был в суконном защитного цвета кителе с мягким отложным воротником и в черной тюбетейке с замысловатым серебряным узором, в которой он всюду расхаживал даже в самый лютый мороз. На его скуластом темном лице хитро поблескивали маленькие глазки. В делегацию, которую он возглавлял, входило пять человек: председатель передового колхоза Янги–Юльского района, старый чабан, учительница, ткачиха и студентка педагогического института, представлявшая, судя по ее возрасту, комсомолию Узбекистана. Учительница, вырастившая восьмерых детей, из которых старшие трое были на фронте, неожиданно — и бывает же такое! — встретила в одном из кавалерийских полков своего первенца и теперь гордо и прямо сидела рядом с ним, не спуская с него завороженного взгляда. Шестой день она не верила своему счастью!..

И одного из этих людей он, Мещеряк, смел заподозрить в измене? Он не удосужился узнать даже того, что делегация прибыла на фронт только двадцать пятого января. Срам–то какой!.. Такого стыда он уже давно не испытывал. Напрасно говорят, будто стыд — не дым и глаза не ост. Куда справедливее другая пословица о том, что людской стыд — смех, а свой — смерть.

Усовещивая себя, он поднялся с лавки, протиснулся к двери и вышел на мороз под синие звезды. Нечаев тоже вышел. И пусть… Мещеряк молчал. Сам он в Узбекистане никогда не был и не мог предположить, что когда–нибудь попадет туда и даже встретит там члена этой делегации, голос которого доносился к нему сейчас из штабной теплоты, так плотно занавешенной солдатскими одеялами, что окна стали мертвыми; сквозь них не пробивался ни один луч света.

Позади у Мещеряка был трудный, тревожный день. Тем не менее он принес ему больше радости, чем огорчений. Каждый раз, когда выяснялось, что человек, на которого могло пасть подозрение, оказывался именно таким, каким его знали окружающие, а не таким, каким могло привидеться со стороны, Мещеряк чувствовал облегчение. Не беда, что это усложняло его работу. Одновременно, как это ни удивительно, оно и облегчало ее.

Иногда ему казалось, будто он имеет дело со старинной пьесой, главным действующим лицом которой является не горой, а злодей. Главным и едва ли не единственным. А посему, чем больше бездействующих лиц он вычеркивал из того списка, который сам же составил, тем ближе подбирался к настоящему рыцарю плаща и кинжала и, стали быть, к развязке затянувшейся пьесы.

Из того списка, который он набросал в блиндаже, а теперь хранил в нагрудном кармане гимнастерки, ему уже через несколько часов пришлось вычеркнуть более половины фамилий. Вычеркнутыми оказались английский журналист, проведший в штабе армии всего несколько часов, фронтовые кинооператоры и старый, известный всей стране литератор, книгами которого сам Мещеряк зачитывался еще в юности. Затем среди вычеркнутых оказались и сотрудники армейской газеты «Вперед на врага».

Просмотрев январскую подшивку газеты и поговорив с ее редактором — полковым комиссаром Прибыльским, Мещеряк довольно скоро убедился, что ни один из сотрудников газеты не побывал за месяц больше, чем в одной или двух частях. Полковой комиссар Прибыльский, историк по профессии, терпеть не мог верхоглядов. Разве можно писать о боях, в которых сам не участвовал? Разве можно набросать портрет воина, отличившегося в бою, с чужих слов, побеседовав пяток–другой минут? Нет уж, увольте… Уважающий себя журналист не станет скакать галопом по Европам. Еще Козьма Прутков предупреждал, что нельзя объять необъятное. Ты, мил–человек, посиди–ка рядом с бойцом в окопе, поделись с ним табачком, похлебай щец из одного котелка, а потом уже берись за перо. Своих людей полковой комиссар посылал в командировки на длительные сроки. В полки, в батальоны… К пехотинцам, кавалеристам, танкистам… И они сидели там безвыездно по полторы–две недели, посылая в газету свои очерки, статьи и корреспонденции что называется с места событий.

— А как насчет оперативности? — спросил Мещеряк.

— Этим и достигается максимальная оперативность, — ответил редактор.

Вспомнив свой разговор с полковым комиссаром, Мещеряк подумал, что надобно вычеркнуть из списка всех членов делегации, с которыми он только что познакомился. Кто же в нем тогда останется? Художник Кубов, актеры… Но если Кубов, как знал Мещеряк, все еще находился у артиллеристов и Мещеряк мог повидать его в любой момент, то актеры — вот незадача! — как раз накануне уехали. Куда? В Москву… Выяснить это не составило большого труда. С этим делом управился даже Нечаев.

Словом, придется, видимо, и Мещеряку отправиться в Москву. И не позднее завтрашнего дня. Откладывать поездку не стоит. А Нечаев? В Москве он Мещеряку вряд ли понадобится, так что пусть остается на хозяйстве.

По фронтовой привычке он прятал огонек в кулаке. Потом, затоптав окурок, повернулся к Нечаеву.

— Ты бывал в Москве? — спросил он.

— Нет, не приходилось…

— В таком случае завтра поедешь со мной, — неожиданно для себя самого сказал он.

Командировочное предписание Мещеряк получил без проволочек. Начальник штаба только спросил, сколько Мещеряк собирается отсутствовать. Несколько дней?.. Это еще куда ни шло. Но в таком случае у него есть еще одно поручение. Вернее, даже просьба… Кстати, где Мещеряк собирается остановиться? Устроиться в гостинице, очевидно, будет непросто. Но генерал может предложить Мещеряку отдельную квартиру в самом центре…

Несколько недель тому назад во время бомбежки погиб командир одной из гвардейских дивизий полковник Непорожний. Мещеряк знал, что полковник был близким другом начальника штаба армии. Вместе воевали еще в гражданскую, вместе учились в академии Генерального штаба, вместе прошли испанскую страду. Всегда вместе… И вот теперь, когда полковник Непорожний погиб, генерал считал своим долгом позаботиться о его сыне. Тому только тринадцать лет. Мать?.. Умерла еще до войны. Оттого полковник и таскал его повсюду. А мальчишке надо учиться, у него способности к рисованию. Художник Кубов — Мещеряк, надо полагать, слышал о нем — говорит, что просто грешно не учить такого одаренного ребенка. Вот генерал и решил… Он мог бы, разумеется, взять мальчишку к себе. Но таким пацанам на фронте делать нечего. Отправить к своим? Но, к сожалению, его жена эвакуировалась в Сибирь, она живет в небольшом поселке, в котором нет художественного училища. А парнишка отчаянный, лезет, куда не надо. Да… К счастью, генерал вспомнил, что в Свердловске у мальчика живет тетка. Он списался с ней, сообщив о гибели ее брата, и она согласилась приехать за Игорем в Москву. Так что если Мещеряк из возражает… Мальчишка не будет ему в тягость, он понятливый. А тетка за ним уже выехала.

Мещеряк молча наклонил голову.

Тогда генерал вытащил из кармана связку ключей и протянул их ему через стол. Квартира пуста, генерал отправил семью еще в октябре. Три комнаты, газовая плита… В новом доме на Каляевской, это в двух шагах от площади Маяковского, если идти по Оружейному переулку… Заодно Мещеряк проверит, все ли там в порядке. Хоть изредка в квартиру наведаться не мешает. Генерал обещал это своей супруге, но ему разве выбраться? А с Игорем у Мещеряка хлопот не будет.

Из боковой двери появился молчаливый лобастый парнишка в армейском обмундировании. Глядел он исподлобья. Можно было не сомневаться, что мальчику хотелось остаться в армии. Но он был сыном кадрового военного и знал, что такое воинская дисциплина. Приказ генерала — для него закон. Он выслушал своего опекуна спокойно, как подобает мужчине, но глаза его, как заметил Мещеряк, были на мокром месте.

После этого Мещеряк протянул ему руку, как равному, и тот крепко пожал ее. И от того, что он пожал ее молча, по–мужски, Мещеряк понял, что они поладят.

Эх, если бы у него был такой сын!.. Молчаливый, решительный, с которым можно говорить начистоту, не сюсюкая… Он всегда мечтал о сыне. Но тут он услышал, как генерал зашелестел бумагами, и понял, что пора уходить. Он и так отнял у генерала порядочно времени.

Все дальнейшие заботы, связанные с подготовкой к отъезду и самым отъездом, Мещеряк с легким сердцем переложил на плечи своего Егоркина, который только обрадовался этому. Житейские таланты капитан–лейтенанта тертый Егоркин не ставил ни в грош. Своим дружкам–шоферам он не раз говорил, что «хозяин» у него мировецкий мужик, что правда, то правда, но без него, Егоркина, он бы давно пропал. Егоркин ему и за отца, и за няньку, даром что моложе на десять лет…

По продовольственным аттестатам Егоркин сполна получил все положенное (еще не родился на свет тот начпрод, который его обжулит), потом впрок запасся горючим и, насвистывая, захлопотал–закудахтал над своим фаэтоном. Малая профилактика перед дальней дорогой не помешает, верно? Егоркину хотелось въехать в столицу на своей черной «эмочке», как на белом коне. Зная Егоркина, Мещеряк его не поторапливал.

Москву он знал плохо. Огромный, многомиллионный город, как бы в нем не затеряться… Три дня, проведенные Мещеряком в Москве после окончания училища, когда он, получив назначение на ЧФ, побывал там проездом из Ленинграда в Севастополь, не оставили заметного следа в (то памяти. По молодости лет он любовался тогда не столько столицей, сколько самим собой, задерживая шаг возле каждой зеркальной витрины, из которой на него заносчиво глядел статный морячок в новехоньком кителе с золотыми нашивками и с безукоризненно геометрически четкими складками на черном клеше. Он бродил с друзьями но городу, сидел в кафе на Кузнецком, побывал в стереокино, назначил какой–то девахе встречу в скверике возле Большого театра, но так и не явился на свидание, беспечно променяв ее поцелуи на сливочное мороженое в Парке культуры. Такой и запомнилась ему Москва — сутолочная, булыжная, душная. Он даже в Третьяковке тогда не побывал.

Впрочем, было мало шансов на то, что и сейчас он попадет в Третьяковку. Тем более, что, как он знал из газет, картины вывезли на восток. Не будет у него времени на посещение музеев. Не затем он едет в Москву. Театры? Развлечения? Придется, видимо, отложить их до лучших времен.

Складывая свои нехитрые пожитки в вещмешок, он подумал, что Москва совсем близко, что до нее меньше двухсот километров, которые можно проехать за четыре часа, и его лицо стало скучным, озабоченным. Что ждет его в этой заснеженной военной Москве?

В последнюю минуту объявился еще один попутчик. Широкоплечий, коренастый, в командирской шинели без петлиц и в мягких валенках, Виталий Галактионович Кубов меньше всего походил на одного из тех традиционных художников, образ которого создал в своем воображении Мещеряк. Художнику полагалось быть длинноволосым, нетерпеливым и рассеянным, а Кубов был лыс, медлителен и подтянут. В нем за версту угадывался старый служака, привыкший к военной форме. Только руки его, как и полагается художнику, были измазаны красками.

Виталий Галактионович торопился в Москву. Срок его командировки уже истекал. Все эти дни он работал как одержимый. Эскизы, наброски… Это всего лишь заготовки для будущей картины «Бойцы на привале», которую он задумал давно. И, разумеется, портреты… Бывалых воинов и молодых безусых ребят из пополнения. Да еще несколько пейзажей. Вот и весь его багаж… К сожалению, работы уже упакованы, и Кубов не может их показать своим спутникам. Другое дело в Москве. Там — милости просим…

К явному неудовольствию Егоркина, Мещеряк встретил художника чуть ли не с распростертыми объятиями. В тесноте, да не в обиде: найдется место и для него, и для картин. Больше того, Мещеряк даже уступил художнику свое место на переднем сидении, а сам перебрался на заднее. Игорька он посадил между собой и Нечаевым.

Но еще больше обрадовался Кубову Игорек. Хоть будет с кем поговорить в дороге. Да и в Москве… До приезда тетки он сможет бывать у Кубова, в его мастерской. Каждый день. Виталий Галактионович ему обещал…

А дорога предстояла трудная. Хотя уже минуло то время, когда вражеские самолеты гонялись чуть ли не за каждой машиной, появлявшейся на прифронтовых дорогах (тогда паникерам казалось, будто у немцев чуть ли не больше самолетов, чем у нас автомашин), на Минском шоссе и сейчас было небезопасно.

Выехав из деревни, в которой размещался штаб армии, Егоркин словно бы даже втянул голову в плечи и наклонился к баранке. Высокое чистое небо не сулило ничего хорошего. Если что и утешало Егоркина, так ото то, что в машине у него «полный комплект» и можно нигде не останавливаться. Как истый водитель, Егоркин терпеть не мог всех «голосовавших» на дорогах, которых Мещеряк по своей «глупой доброте» всегда подбирал. Егоркин делил человечество на тех, кто имеет законное право пользоваться автомашинами, и на тех, кому по штату положено ходить пешком. Смещения этих категорий он не признавал. По его мнению, это могло привести к неразберихе.

Вглядываясь в серый наслуд (как бы не угодить в полынью!), Егоркин слюнявил потухшую цигарку. Речушка, по которой он вел машину, петляла в низких берегах, поросших дымчатым тальником. Потом Егоркин взял круто вправо, обогнул голый плешивый взгорок и притер машину к молодому леску. Ему удалось выгадать километров пятнадцать. На шоссе он выбрался только за райцентром.

Прямая стрела Минского шоссе была выпущена в поля тугой тетивой горизонта. Егоркин дал газ. Тут и там виднелись припорошенные снегом воронки. Навстречу шли тяжелые армейские грузовики, езжалые обозные повозки и полевые кухни. Иногда попадались и штабные легковушки, и бронемашины… По обеим сторонам шоссе из снега торчали надолбы. Возле КПП Егоркин резко затормозил, а после того, как у них проверили документы, снова включил третью скорость.

Краем уха он прислушивался к разговору, который шел в машине. Кубов, сидевший вполоборота к Мещеряку, оживленно с ним спорил, позабыв про мальчишку. Передвижники, импрессионисты, барбизонцы… Слова были какие–то мудреные, и Егоркин не понимал, о чем идет речь. Ему казалось, что это были какие–то народы… Про патагонцев Егоркин читал у Жюля Верна, а вот про барбизонцев слышал впервые.

Когда же Кубов заговорил о композиции и колорите, Егоркин, напрягая слух, сообразил, что говорят о каких–то картинах. Назывались они красиво, заманчиво: «Утро стрелецкой казни», «Девочка с персиками», «Портрет незнакомки»… Егоркин слыл большим любителем кино, но таких картин, хоть убей, припомнить не мог. Должно быть, у них в клубе их не крутили. Обидно!.. Ведь не мог же он, Егоркин, их прозевать. Тем более, что даже пацаненок их видел…

Игорька Егоркин мысленно называл пацаненком, вкладывая в это емкое понятие и жалость («Батю убило»), и почтение («Как–никак, а сынок полковника»), и удивление («Шустрый малый, все знает…»). Егоркин привык обходиться малым запасом слов, придавая им, однако, в случае необходимости разные оттенки для того, чтобы выразить все состояние своей бесшабашной души.

Но если Егоркин и Нечаев не участвовали в споре, то Мещеряк, который был его зачинщиком, все время лез на рожон. В живописи он разбирался плохо, но был непримирим. Каждый имеет право отстаивать собственное мнение, не так ли?

При этом Мещеряк не переставал дивиться терпению и выдержке Кубова. Тот продолжал спорить спокойно. В его голосе не было ни раздражения, ни обидной снисходительности. Мещеряк как–то мельком слышал о студии имени Грекова и теперь, узнав, что Кубов к ней причастен, что вся его жизнь связана с армией, уже не удивлялся его военной выдержке и сдержанности. Этот человек любил гное дело, был уверен в себе, хотя и не склонен был переоценивать свои скромные способности.

Заметив, что Кубов притомился, Мещеряк решил уступить. Конечно, художнику лучше знать, с чем едят это самое «искусство». Мещеряк закрыл глаза и задремал. Очнулся он от голоса Егоркина, который бодро возвестил:

— Вот она, Москва–матушка!..

Вдали за пятистенными избами виднелись высокие каменные дома.

Шоссе было перегорожено противотанковыми ежами. Дома стояли хмуро, молчаливо. Окна были крест–накрест заклеены бумажными полосками, а витрины заложены мешками с песком. У подъездов дежурили суровые женщины в темных рабочих ватниках с противогазными сумками через плечо.

Художник Кубов жил в Замоскворечье в небольшом деревянном флигельке, стоявшем в глубине двора. Он был потомственным москвичом, отлично знал город и вызвался показать Егоркину дорогу. Они проехали через Москву–реку, свернули на Садовое кольцо, а потом на улицу Горького.

Машин было мало. На тротуарах лежали сугробы неубранного снега.

Прижимаясь лицом к боковому стеклу, Мещеряк с трудом узнавал улицы и площади, по которым бродил когда–то. Зимняя Москва с ее стылым военным бытом мало походила на залитую солнцем довоенную столицу с ее звонкими трамваями, переполненными троллейбусами, пестротой площадей и молодым весельем, царившем в парке культуры и отдыха. А Нечаевым, который видел Москву впервые, владела радость узнавания. Это чувство всегда острее у тех людей, которые мало путешествовали в своей жизни. Что откроется вон за тем поворотом? Где окончится эта широкая просторная улица? А как раньше выглядели витрины магазинов, обшитые досками и обложенные мешками с песком. Нечаев всматривался в дома, в прохожих и силился представить себе, какой была та мирная Москва, которой он не знал. И тут же ему подумалось, что до войны она во всяком случае не была бездетной, как сейчас, и не такой безголосой, боящейся огней и смеха.

Мысленно он выругал себя за то, что не удосужился побывать в столице до войны. Все откладывал: еще успеется. После школы многие ребята, поднакопив деньжат, ездили кто в Москву, а кто в Ленинград или Тбилиси, а он сиднем сидел в своей Одессе, которая казалась ему лучшим городом мира. И вот — прогавил…

Девушка–регулировщица в кокетливой смушковой кубанке взмахнула флажком, Егоркин притормозил, и Нечаев увидел памятник Пушкину, стоявший на Тверском бульваре. В отличие от других памятников, он ничем не был укрыт. Бронзовый Пушкин с непокрытой головой как бы бросал вызов вражеским самолетам. Он не был похож на того задумчивого опального поэта, который стоял в Одессе на Приморском бульваре, он был величественнее и человечнее. А за ним в сером зимнем небе маячили аэростаты воздушного заграждения.

На Красной площади Егоркин уже сам затормозил. У него возникло такое ощущение, словно он уже бывал на ней и не раз. Зубчатые стены Кремля, строгий гранит Мавзолея, заснеженные ели… Они были знакомы с детства по кинофильмам и фотографиям. Где–то здесь должен был стоять и памятник Минину и Пожарскому, ополченцам старой Руси, но Егоркин почему–то никак не мог его углядеть.

— Там он… — Кубов махнул рукой. — Заложен мешками с песком.

От Мавзолея молодцевато прошагали часовые — там сменили караул. Егоркин проводил часовых завистливым взглядом. Вот это строевая подготовочка!.. Таким же завистливым взглядом проводил он и конный патруль, измеривший притихшую площадь из конца в конец — приглушенный снегом цокот копыт по брусчатке отозвался в его стесненном сердце?

Ранние зимние сумерки приглушили и без того неяркие краски этого дня. Мещеряк обратил внимание на то, что циферблат часов на Спасской башне уже не подсвечивают, как это было раньше, а потом увидел, что рубиновые кремлевские звезды замазаны защитной краской. Да и с кремлевской стены еще не смыли фальшивые окна и деревья, которые, видать, намалевали для того, чтобы сбить с толку фашистских налетчиков.

Но Кремль оставался Кремлем: услышав знакомый перезвон, Мещеряк несказанно обрадовался. Кремлевские куранты были живы. Мелодичные удары один за другим падали в тишину, и Мещеряку подумалось, что их в эту минуту слышит весь мир. Их ловят штабные радисты в холодных землянках, в них вслушиваются припавшие к наушникам партизаны. И далеко–далеко, за рубежом, люди тоже, затаив дыхание, прислушиваются к ровному, спокойному сердцебиению Москвы.

С зубцов кремлевской стены ветер сметал снег, и было такое чувство, словно из узких бойниц неприступной крепости выходит пороховой дым.

— А теперь куда? — спросил Егоркин.

— Прямо, — ответил Кубов.

Они снова проехали по мосту через замерзшую Москву–реку и втиснулись в бревенчатую тесноту переулков Замоскворечья с их патриархальной тишиной, геранями и кисейными занавесочками на окнах. Подняв руку, Виталий Галактионович произнес:

— Здесь!..

Когда Егоркин помог ему перетащить весь скарб через темный захламленный двор, Кубов вернулся к машине и, протянув Мещеряку руку, поблагодарил его. Потом он простился с Нечаевым и обнял Игорька.

— Виталий Галактионович… — пробормотал Игорек. — А когда мы увидимся? Можно, я завтра…

— Ко мне? — Кубов выпрямился. — Ну разумеется. Буду рад. А ты не заблудишься? Москва знаешь какая…

— Я его привезу, — пообещал Егоркин.

— Тогда другое дело, — сказал Кубов. — Но завтра… Боюсь, что я буду занят. Лучше послезавтра. Приходи пораньше, позавтракаем вместе, поработаем…

Потом, растолковав Егоркину, как ему проехать на Каляевскую, Кубов помахал всем рукой и скрылся в дверях.

— Это, должно быть, и есть пятый номер, — сказал Мещеряк.

Дом был огромен. Высокий и темный, он казался нежилым. Егоркин завел машину во двор и заглушил мотор.

Лифт не работал, и Мещеряк стал подниматься но узкой лестнице на третий этаж, машинально отсчитывая ступеньку за ступенькой. Следом за ним шли Игорек и Нечаев. Нагруженный канистрами и вещмешками, Егоркин плелся последним.

Открыв ключами одностворчатую дверь, Мещеряк очутился в тесной передней.

В квартире было холодно, постыло. Голые кровати, пустые шкафы, пылище… Только на стенах сохранились фотографии и картины, напоминавшие о тех днях, когда квартира была жилой и веселой, полнилась голосами, звоном посуды, шорохом одежды.

— Располагайтесь, — сказал Мещеряк.

Впрочем, он мог этого и не сказать. Покамест он осматривал комнаты, Егоркин не терял времени даром. Он сразу же протопал на кухню и, развязав свой тяжелый «сидор», вывалил его содержимое на стол. Потом, обнюхав почему–то каждую банку, каждую краюху хлеба, достал трофейную спиртовку и пристроил ее на широком подоконнике. В кухне, правда, была четырехконфорная газовая плита, но Егоркин видел ее впервые и не знал, для чего она там поставлена. Иное дело сухой немецкий спирт! С ним Егоркин умел обращаться. Чиркнул спичкой — и он уже горит тихим синим пламенем.

В дело пошли и концентраты, и сало. На черной сковороде бодро зафыркало, зашкварчало, и в кухне запахло так щекотно, что Нечаева взяло нетерпение. В предвкушении сытного ужина он потер руки.

Зато Игорек безучастно наблюдал за колдовством Егоркина. У мальчишки было такое постное лицо, словно все то, что происходило вокруг него, его не касалось. Он все еще не мог свыкнуться с мыслью, что должен начать какую–то «новую жизнь», которая заранее казалась ему бессмысленной. Подчиняться приказам тетки? Ходить в школу и корпеть над задачниками? И это в такое время!.. На фронте он чувствовал себя воином. Там он мог отомстить фашистам за отца, тогда как тут… И всему виной, казалось ему, был Мещеряк. Не окажись Мещеряка на его пути, Игорек не находился бы сейчас в этой холодной московской квартире.

— Сейчас малость согреемся, — сказал Егоркин и, взболтнув содержимое своей верной фляги, подмигнул Нечаеву.

— Сегодня обойдемся без твоего тепла, — вмешался Мещеряк. — Дай–ка мне коробок…

— Костерок разжечь? — спросил Егоркин. — А что, мебели хватит.

— Я тебе разожгу… — Мещеряк прошел к плите. — Имей терпение.

Он проверил горелки, тщательно продул их и только потом уже зажег газ, прислушавшись к тихому ровному гулу пламени.

— Лихо, — восхитился Егоркин. — Красиво горит. И надолго его хватит, этого газа?..

— На наш век хватит, — ответил Мещеряк. — Ты лучше окно занавесь. И чайник поставь. А спирт побереги, еще пригодится.

Не прошло и получаса, как в кухоньке стало тепло, даже парко, и Мещеряк, сняв гимнастерку, остался в тельняшке. Точно так же поступил и Нечаев. И только тогда Игорек проявил к ним интерес. Выходит, они моряки? Интересно…

За ужином говорили мало. Егоркин уплетал за обе щеки — попробуй угнаться. Он придерживался правила: «Никогда не теряйся. Спи, ешь, пей, на том свете все равно не дадут…» В душе он был верным учеником и последователем греческого философа Эпикура, про которого никогда не слыхал. Но при этом он не был жаден и следил за тем, чтобы никого не обделить, не обидеть. Кто посмеет сказать, что Егоркин жмот и обжора? Спросите любого, и вам ответят, что он самый что ни есть компанейский парень, который поделится последним.

Теперь Егоркин блаженствовал. Он жил сегодняшним днем и мало тревожился о будущем, что впрочем, не мешало ему наставлять Игорька на путь истинный. Дескать, тому сам бог велел учиться и учиться. В наше время без образования пропадешь. Всюду — техника. Взять, к примеру, ту же автомашину…

Слушая сытые разглагольствования Егоркина, Мещеряк усмехался. Сам он не стремился добиться расположения Игорька. Знал по собственному опыту, что пацаны не терпят нравоучений. Но и потакать его прихотям, подлаживаться иод него Мещеряк тоже не хотел. Уважение? Любовь?.. Их заслужить надо. Мещеряк еще не успел забыть того, что тоже когда–то был пацаном и мало верил чужим словам и так называемой «отеческой ласке» посторонних людей. В детстве его тянуло только к молчаливым и суровым людям, в которых он безошибочно угадывал и душевность, и теплоту. То были люди дела.

Не потому ли сам он тоже стал человеком дела? Во всяком случае стремился им быть. Вынужденное безделье всегда тяготило его. Вот он уже в Москве. И что же? Вместо того, чтобы действовать, он сидит, развалясь на табурете, и вслушивается в быстрый, вкрадчивый говорок Егоркина. Не пора ли и честь знать?.. Подумав об этом, он посмотрел на часы. Десятый… И сказал себе, что — ничего не поделаешь — придется запастись терпением и дождаться утра. Ночного пропуска у него нет, и первый же патруль остановит его. Да и не имеет он права врываться ночью к чужим людям. Следовательно, надо ждать. И это даже к лучшему. Он устал, ему не мешает отдохнуть…

Ему вспомнилась дорога.

Как–никак отмахали километров двести. Хорошо еще, что к ним в попутчики напросился художник. В разговоре с ним и время прошло незаметно, и дорога показалась легкой, простой.

О Кубове он подумал с уважением: образованный мужик. Виталий Галактионович не навязывал своего мнения, но Мещеряк все время чувствовал его правоту. И превосходство. А он всегда чуток робел перед людьми, которые знали больше его.

Снова посмотрев на свои часы, он завел их и скомандовал:

— Отбой!

— Отбой так отбой… — отозвался Егоркин.

Он поднялся, смачно зевнул, не убирая еды со стола, тут же на полу разостлал полушубки и шинели. В кухне тепло, лучшего места им не найти. Да и умоститься можно отлично.

Завтракали торопливо, обжигаясь перловой кашей и кипятком. Ёгоркин был не прочь продемонстрировать все свои кулинарные способности, но Мещеряку удалось умерить его пыл, напомнив о прямых обязанностях. Будет лучше, если маэстро Егоркин сбегает с чайничком к машине.

Егоркин, однако, не обиделся. Разносы его не трогали. Мещеряк поворчит–поворчит и перестанет. Так бывало уже не раз. Поэтому Егоркин только притворился, будто решил «поберечь запал», как советовал ему Мещеряк, а сам потихоньку продолжал гнуть прежнюю линию. Кашу надо умять, а то испортится. И мясные консервы оставлять не годится — дефицитный харч. Егоркин только для виду засуетился, гремя котелками и кружками.

И добился своего. Мещеряк, занятый своими мыслями, не заметил его притворства. Мещеряка заботило другое. Он не думал о том, с чего начать свой первый столичный день — это он успел решить еще вчера, в машине. Как ни велика была Москва, а разыскать в ней четырех человек было не так уж сложно. Кто–то ведь ведает гастрольными поездками актеров. Вот и надо к нему наведаться и навести справки. Тогда адреса, которые ему нужны, будут у него в кармане. И не только адреса. Куда важнее было решить, как повести себя с этими людьми. Служители муз, как известно, самолюбивый народ. Как бы их не обидеть.

И в себе, и в других Мещеряк превыше всего ценил человеческое достоинство, профессиональную гордость и свободолюбие. Он бы тоже никому не позволил совать нос в свою жизнь. И сейчас, думая о предстоящих встречах, он корил себя за то, что так опрометчиво пустился в путь. Идти наугад? Двигаться наощупь? Это было не в его правилах.

Но, если поразмыслить, то другого выбора у него не было. Оправданием ему могла служить уверенность, что на сей раз дело действительно не терпит. Еще хорошо, что в его распоряжении машина. И хорошо, что он прихватил Нечаева. Вдвоем они управятся быстрее.

Но тут запротестовал Игорек. Он не останется. Охота ему была сидеть в пустой квартире. Чем заняться? У него ни бумаги, ни красок… А бродить по улицам до самого вечера какой интерес? Он в Москве бывал. Отец привозил его на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Он и в Мавзолее был два раза, и по музеям ходил…

Сказав это, он по–взрослому поджал губы и замолчал, отвернувшись к окну. Ну и характер!.. Мальчишка был крут норовом, ершист. «Весь в батю», — подумал Мещеряк, которому приходилось встречаться с покойным комдивом.

Но одновременно Мещеряк должен был признать его правоту. На месте Игорька он, пожалуй, поступил бы точно так же.

— Никто и не думал тебя бросать, — сказал он. — Останешься с Нечаевым. Ключи я ему отдам. Погуляете вместе, походите по магазинам. Авось вам и краски раздобыть удастся.

— Разве их теперь достанешь? — резонно спросил Егоркин. — Да ни в жисть!.. Нашим для клуба и то раздобыть не удалось. Весь город обшарили.

— Плохо искали, — ответил Мещеряк. — Небось, больше другими делами занимались. Кроме писчебумажных магазинов есть еще и другие. В них редкие вещи продаются. В центре…

— Комиссионные? — спросил Нечаев. — У нас на Дерибабушке тоже были. Ребята вернутся из загранки и несут туда барахло…

— И комиссионные, и антикварные, — ответил Мещеряк. — Будем надеяться, что вам повезет. До четырех часов управитесь? Вот и хорошо. Но нас с Егоркиным не ждите, обедайте сами. Мы можем вернуться и вечером.

Вынув из кармана ключи, Мещеряк подбросил их на ладони и протянул Нечаеву. Потом велел Егоркину поторапливаться.

Из окна, с которого Егоркин, проснувшись, содрал синюю маскировочную бумагу, студено брезжило зимнее утро. Окно выходило в колодец двора. Подойдя к ному, Егоркин глянул вниз и, удостоверясь, что его фаэтон на месте, надел шапку–ушанку. Ехать так ехать. Хоть к черту в зубы. Ему не привыкать.

— А вам еще рано, успеете намерзнуться, — сказал Мещеряк, обращаясь не столько к Нечаеву, сколько к мальчишке, проявлявшему нетерпение. — Магазины когда еще откроются!..

— Если задержитесь, то позвоните, товарищ капитан–лейтенант, — сказал Нечаев. — В передней висит телефон. Номер я запомнил: двадцать четыре триста…

— Мог не запоминать, — перебил его Мещеряк с усмешкой. — Он не работает. Его уже давно отключили.

— Виноват…

— Ладно, чего там… — примирительно произнес Мещеряк. Он уже жалел о том, что не удержался от усмешки. Нашел перед кем кичиться своей наблюдательностью и предусмотрительностью! Нечаев просто не догадался снять трубку… Еще хорошо, что он не обидчив. А глаз у него острый и память крепкая — запомнил номер… Ему бы похвалить за это Нечаева, а он…

Свою досаду он выместил на Егоркине, который подвернулся ему под руку. Еще долго ждать?..

— Машина готова, товарищ капитан–лейтенант, — лихо отрапортовал Егоркин. Видно было, что по лестнице он взлетел одним махом: парень дышал шумно, весело, и морозные облачка пара отрывались от его побелевших губ.

По безлюдной площади гулял вьюжный ветер. Фасад Большого театра, знакомый Мещеряку по первому посещению Москвы, был неузнаваем. На его фронтоне не было чугунных коней. Верхушку театра завесили двумя декорациями: слева двухэтажный дом, а справа — роща. И это на немыслимой высоте!..

Утреннее морозное спокойствие столицы передалось и Мещеряку. Его нетерпение улеглось, а чувство досады, вызванное вынужденным бездействием, прошло. Теперь он шел к цели. Пусть медленно, осторожно, но продвигался вперед. Хорошо было уже то, что эту дорогу избрал он сам. Было бы куда хуже, если бы противнику удалось его толкнуть на ложный путь.

Немолодой батальонный комиссар, то и дело хватавшийся за телефонную трубку как за спасительную соломинку, со вздохом облегчения сплавил Мещеряка с рук на руки очкастому старшему политруку, который, как оказалось, «непосредственно» занимался комплектованием фронтовых бригад, и тот увлек его за собой в узкую пыльную комнатушку, заставленную книжными шкафами. Старший политрук, очевидно, сам был из актеров (Мещеряк догадался об этом по его веселому подвижному лицу), но, усевшись за письменный стол, постарался придать своей смешливой плутоватой физиономии затейника серьезное, должностное выражение и только тогда уже довольно сухо осведомился:

— Чем могу служить?

Зная, что сугубо штатские люди, которых война произвела в командиры, особенно любят прибегать к строгим, уставным выражениям, Мещеряк так же сухо и отрывисто, не вдаваясь в подробности, изложил суть дела.

Как, товарищ капитан прибыл с передовой для того, чтобы передать благодарность командования? Очень приятно… Старший политрук снял очки. В таком случае не будет ли капитан так добр, чтобы присесть к столу и, как говорится, зафиксировать это на бумаге. Что, это не его собственное мнение, а мнение командования? Тем лучше. У них есть книга отзывов. Они получают множество писем. Как, товарищ капитан не знает фамилий? Ну, это проще пареной репы…

Достав пухлую папку, старший политрук раскрыл ее и продиктовал:

— Горская Валентина Георгиевна, заслуженная артистка республики, меццо–сопрано… Братья Доброхотовы, Семен и Александр Павловичи, — партерная акробатика, пантомима, жонгляж… Это, надо вам знать, разносторонние мастера, которые пользуются неизменным успехом. Когда они изображают бесноватого фюрера и напыщенного дуче, можно надорвать животик… Ну, а четвертый — аккордеонист Иван Игнатьевич Бабушкин.

— Можно узнать их адреса? — спросил Мещеряк.

— Разумеется.

— Дело в том, что мне поручено вручить им подарки.

— Понимаю… — старший политрук кивнул.

— Они уехали так неожиданно, что мы не успели…

— Ничего, это дело поправимое, — снова кивнул старший политрук. — Можете не затрудняться, мы сами…

— Я хотел бы лично, — ответил Мещеряк. И пояснил: — Приказ…

Это слово, как и следовало ожидать, произвело на старшего политрука поистине магическое действие. Больше он не настаивал, не предлагал своих услуг. Назвав Мещеряку адреса, он сказал:

— Вам повезло, капитан. Завтра они опять выезжают на фронт, в действующую. К танкистам–гвардейцам…

Мещеряк напрягся.

— Горскую я, правда, еще не уломал, — не без сожаления сообщил старший политрук. — Что поделать, все знаменитости немного того… К вам она тоже, признаться, поехала без большой охоты. Отказывается петь на морозе, требует, чтобы ей создали условия… Ну, придется провести разъяснительную работу, не без того. Люди ее знают и любят. Все требуют: Горскую нам подавай. Популярность!..

— Набивает себе цену? — спросил Мещеряк.

— Где там! — старший политрук отмахнулся. — Я ей дал слово, что это последняя поездка. Между нами говоря, она ведь права. Певица должна беречь голос. Если хотите, это всенародное достояние. Талант — всегда редкость. Нет, нет, она не из трусливых… Как–то она выступала перед летчиками, когда начался налет, так, поверите, не сошла с грузовика, пока не допела арию… Осенью это было. Смелая женщина, решительная. Сынок у нее в армии. Был тяжело ранен под Смоленском. С тех пор она всегда норовит выступать в госпиталях. Стоит позвонить — сразу едет. А тут заартачилась…

— Вы ведь сами сказали, что не без оснований.

— Так–то оно так, но мы обязаны удовлетворить заявки, — ответил старший политрук.

— А остальные как?

— С ними никакой мороки, сознательный народ. А Бабушкин, тот совсем молодец. Сам напрашивается.

Мещеряк промолчал.

— Он, между нами говоря, немного того, заливает… — старший политрук прищелкнул пальцами по шее. — Грешен, батюшка. Знает, что на фронте ему перепадет… Актеров у нас хорошо встречают.

— Это точно, — сказал Мещеряк.

Бабушкин Иван Игнатьевич, аккордеонист… Его Мещеряк решил оставить напоследок. Бабушкин, Бабушкин…

— Что вас еще интересует? — Старший политрук поправил очки. — Простите, но в одиннадцать у меня совещание…

Мещеряк попрощался.

Сигнал воздушной тревоги застиг Мещеряка возле Собачьей площадки в одном из тихих арбатских переулков, в котором жила Валентина Георгиевна Горская. На гранитном цоколе шестиэтажного дома были грубо намалеваны стрелка и надпись «Вход в бомбоубежище». Но Мещеряк, войдя в парадное, не стал спускаться в подвал, а поднялся по выщербленным мраморным ступенькам трехмаршевой лестницы на второй этаж. Если старший политрук был прав и актриса — женщина смелая, то искать ее в бомбоубежище не имело смысла.

Он не ошибся. Открыла ему сама Горская. В огромной квартире было холодно, и актриса куталась в полушалок. На ногах у нее были грубые валенки.

До этого Мещеряку не приходилось бывать в таких запущенных барских хоромах, сохранивших остатки былого позолоченного богатства, — с облупившимися лепными потолками, потускневшей медью дверных ручек и шпингалетов, с мраморными в трещинах подоконниками и каминами. Здесь все пахло даже не стариной, а старостью. На тусклом, давно не чищенном паркете какого–то затейливого узора стояла некогда изящная, легкая, но с годами рассохшаяся и отяжелевшая мебель красного дерева, обитая выцветшим шелком. Между двумя колоннами криво висела копия картины Айвазовского «Девятый вал» в тяжелой раме, а посреди гостиной, в которую Мещеряк вошел за хозяйкой, старчески горбился черный концертный рояль, заваленный нотами.

Все вещи, все предметы в этой квартире жили своей старческой жизнью, отдельной от жизни хозяйки дома. Вернее, даже не жили, а доживали свой век. Валентина Георгиевна, как знал Мещеряк, теперь редко бывала дома.

Он осмотрелся. На выцветших, от времени пожелтевших афишах и фотографиях, которыми были почти сплошь увешаны степы гостиной, Горская имела легкомысленный вид опереточной дивы. А перед Мещеряком сидела усталая немолодая женщина с морщинками–лучиками вокруг потускневшего скорбного рта, с худыми, безжизненными руками. Когда она уселась в кресло, к ней на колени взобрался облезлый ангорский кот.

Этот кот тоже был старым и, свернувшись клубком, тотчас закрыл закисшие глаза.

В гостиной установилась такая траурная тишина, что Мещеряк не сразу решился нарушить ее.

Перед встречей с другим человеком, а тем более перед важной встречей, каждый из нас обычно занят «словесными заготовками». Мы заранее придумываем вопросы и ответы, которые должны за ними последовать, стараемся взвесить все слова… И тем не менее почти всегда оказывается, что мы попадаем впросак. А все потому, что ни один человек не в силах решать за другого и предугадать до тонкостей ход событий. Ведь часто важны даже не сами слова, а интонации, жест… И обстановка. И душевное состояние. Мещеряку, разумеется, все это было известно. Но он был обыкновенным человеком и не всегда поступал так, как того требовал разум. Вот и сейчас… Из разговора со старшим политруком у него сложилось о Горской противоречивое мнение. Потом он решил, что это взбалмошная, избалованная женщина, падкая на аплодисменты и похвалу, и он, сам того не желая, перед встречей с нею настроился на игривый лад. Знаменитостям надо льстить, не так ли?.. А тем более женщинам, привыкшим к улыбкам, восторгу и цветам. Он даже подумал о том, не прикинуться ли ему поклонником ее таланта.

Но теперь, встретясь с Горской с глазу на глаз, он постарался отделаться от всех тех сладких, паточных слов, которые уже вертелись у него на языке. Произнести их сейчас было бы кощунством.

И он молча, с легким поклоном вручил Валентине Георгиевне сверток, который принес. Консервы, бутылка вина, сахар… Продуктовая посылка, только и всего. К сожалению, ничего другого они придумать не смогли…

Валентина Георгиевна поблагодарила его каким–то безучастным, мертвым голосом. К посылке она даже не притронулась.

Помолчали.

— Меня просили сказать вам, что если вы снова приедете… У нас вам всегда будут рады.

Ее рука, гладившая кота, замерла.

— Если бы у вас нашлась хотя бы пластинка…

До сих пор ему не удалось увидеть ее глаза. Она сидела, низко опустив голову.

— Вы позволите… — Мещеряк подался вперед.

— Пожалуйста… — она с. трудом произнесла это слово. Голос у нее был грудной, низкий.

Получив разрешение, Мещеряк взял со столика фотографию. Это был довоенный «кабинетный» снимок в рамке из крымских ракушек. На фотографии рядом с Горской улыбались двое: мужчина с ромбами в петлицах и вихрастый юноша.

Мужчина с ромбами был мужем актрисы.

— Он погиб на Халхин–голе.

— Ваш сын очень похож на отца, — сказал Мещеряк и осторожно поставил фотографию на круглый столик. Он посмотрел на Горскую. Другой на его месте, возможно, постарался бы выдать себя за приятеля ее сына, назвав его по имени, чтобы тем самым втереться к ней в доверие. Но Мещеряк никогда не простил бы себе этого. Он предпочитал честный бой.

И ему не пришлось в этом раскаяться. Стоило ему упомянуть о ее сыне, как Горская глухо поправила его:

— Был похож, был… — и она протянула Мещеряку похоронную.

Он вздрогнул. Слова слиплись и застряли у него в горле.

— Завтра я снова уезжаю на фронт, — сказала она, и Мещеряк подумал, что на этот раз старшему политруку не пришлось ее уламывать. Беречь голос? Беречь себя? Для кого и для чего?..

Егоркин пританцовывал возле машины.

— Поехали, — сказал Мещеряк.

Крафт–акробаты Доброхотовы жили на Таганке. Старичок, которого остановил Мещеряк, откашлявшись, посоветовал им ехать через центр. Так быстрее. Старичок был в старорежимной шубе с вылезшим мехом, в изъеденной молью шапке с бархатным донышком и с башлыком вокруг жилистой шеи.

— Запомнил, как ехать? — спросил Мещеряк, усаживаясь рядом с Егоркиным.

— Найдем, не заблудимся… — обиженно ответил Егоркин, берясь за баранку. Не надо его опекать, не маленький. Каждому свое. У Мещеряка свои заботы, а у него — свои. Машина, бензин, дорога… А в советах он не нуждается.

Егоркин был обидчив.

Но одного–двух теплых слов всегда было достаточно, чтобы привести его в норму, и его веснушчатое лицо приняло умиротворенное выражение. Долго сердиться он не умел.

Сейчас гордость Егоркина тоже требовала подачки, и Мещеряк, который хорошо знал своего водителя, тут же бросил ее. Он ценил и по–своему даже любил Егоркина. Где еще найдешь такого первоклассного шофера, расторопного и безотказного, который в отличие от своих собратьев по баранке не страдает любопытством? То, что Егоркин никогда не приставал к нему с расспросами, было, по мнению Мещеряка, его главным достоинством.

Таганка оказалась низкой, приземистой, с темными от фабричной копоти кирпичными стенами скучных домов, с деревянными ларями и бараками. Братья Доброхотовы, как вскоре выяснилось, жили в одном из них.

В длинном коридоре гудели примуса и керогазы. Мещеряк с трудом отыскал в темноте нужную ему дверь и постучал. Дверь была обита дырявой мешковиной, из которой торчала свалявшаяся пакля. На ней висел почтовый ящик.

В коридоре пахло луком и простым мылом. Простоволосая женщина, с остервенением стиравшая белье в корыте, не обращала на Мещеряка внимания. Тут же на полу возился ее сынишка.

Пришлось постучать снова. Никакого ответа. Тогда Мещеряк толкнул дверь. Отступать было не в его привычке.

По правде говоря, он приготовился к самому худшему. Его рука, скользнувшая в карман, сжала рукоятку верного «ТТ». Ложная тревога: в комнате никого не оказалось.

То было тихое жилище, оклеенное дешевыми обоями. Посреди комнаты под матерчатым абажуром стоял четырехугольный обеденный стол, застланный клеенкой. На кроватях лежали взбитые подушки. Кроме этих двух кроватей, в комнате была еще и кушетка.

Уже по одному тому, что здесь не было ни кружевных салфеток, ни статуэток, ни даже занавесок, которых заменяли старые газеты, Мещеряк понял, что попал в холостяцкое жилье, не лишенное, однако, скудного мужского уюта. Но тут за его спиной отворилась дверь, и в комнату, косолапо переваливаясь, вошел с вязанкой дров приземистый старик, заросший жесткой седой щетиной.

— Вы к моим? — спросил он, осторожно опустив дрова на пол. — Присаживайтесь, они скоро придут.

Доброхотов–старший оказался на редкость молчаливым человеком, который привык не вмешиваться в дела сыновей, и Мещеряк принялся следить за тем, как старик растапливает печурку.

Вскоре в печурке загудело пламя.

Появление незнакомого военного, видать, ничуть не встревожило старика: война, все в шинелях ходят… Его сыновья хоть и не служили в армии, но имели к ней кое–какое отношение, и военные, надо полагать, у них в доме появлялись не раз. Так что не было ничего удивительного в том, что старик принял Мещеряка за одного из них.

Обычно Мещеряк умел расположить людей к себе, а вот с Доброхотовым–старшим ему так и не удалось войти в контакт. Тикали часы на комоде, старик то уходил, то возвращался, окна темнели, а Мещеряк как уселся на стул, так и продолжал сидеть на нем. По сути, ему не удалось пи на сантиметр проникнуть в замкнутый и обособленный мир обитателей этой комнаты.

Но Мещеряк был терпелив, настойчив, и все–таки дождался возвращения обоих акробатов. Они вошли, сбросили куцые шинели, и Мещеряк увидел коренастых близнецов, которых невозможно было отличить друг от друга. Кто из них Семен, а кто Александр?

Он поднялся и заговорил о том, что приехал поблагодарить их. По поручению командования. Они оба награждены грамотами.

В комнате было уже совсем темно. Только в печурке шипели мокрые поленья, и по стенам прыгали отсветы красного огня. Акробаты молчали.

— Глухонемые они, — вмешался старик, заметивший замешательство Мещеряка. — Вы мне скажите, а я им передам…

Глухонемые? Мещеряк повторил старику слово в слово все то, что уже сказал братьям, и тот быстро–быстро задвигал пальцами обеих рук. И братья, поняв его, заулыбались, закивали…

Мещеряк надел шапку–ушанку. Вздохнул. Глухонемые акробаты еще могли узнать номера частей, в которых им приходилось выступать, но было сомнительно, что они еще и «расслышали» фамилии их командиров. А на карте, отобранной у Шредера, значились еще и фамилии. Выходит, ему здесь делать нечего.

— И давно они у вас?.. — спросил Мещеряк, пожимая руку старика.

— От рождения, — ответил старик.

Последнее не трудно было проверить. Мещеряк еще раз кивнул братьям и повернулся к двери.

Теперь оставалось еще наведаться к аккордеонисту Бабушкину.

Ивана Игнатьевича Бабушкина Мещеряк, однако, не застал.

— Загулял видно, — ответила Мещеряку соседка аккордеониста. — Вы его вряд ли дождетесь. Лучше зайдите утром.

— Но он завтра уезжает… — растерянно пробормотал Мещеряк.

— Ну, тогда вы его наверняка застанете, — женщина пожала рыхлыми плечами и захлопнула дверь.

Делать нечего, пришлось Мещеряку что называется не солоно хлебавши спуститься с пятого этажа. Было уже поздно, приближался комендантский час. Да и голод давал знать о себе.

— А как ваши успехи? — спросил Мещеряк, налегая на подогретые консервы.

Они снова сидели вчетвером на кухне генеральской квартиры. Было тепло и уютно.

— Малость погуляли, — ответил Нечаев.

Они с Игорем вышли из дому в одиннадцатом часу, свернули направо в Оружейный переулок, миновали баню (вот бы попариться с веничком!) и очутились на площади Маяковского. Было холодно, промозгло, и они решили спуститься в метро. Нечаев не предполагал, что там такая красотища. Мрамор, гранит… Станция «Маяковская» ему особенно понравилась. Высокая, легкая, со стальными сводами… И станция «Красные ворота» тоже хороша: красные и белые плиты под ногами, белые ниши в красных стенах… Кстати, почему она так называется? Наверх они не поднялись, а там, наверно, и стоят эти самые ворота…

— А вот и нет, — вмешался Игорек.

В огромном многокилометровом бомбоубежище, каким стало в последние тревожные месяцы московское метро, сложился, как заметил Нечаев, свой суровый быт. Кстати, в метро о пи переждали и воздушную тревогу, когда уже возвращались домой… На станции «Арбатская» Нечаев на какой–то служебной двери приметил табличку «Для рожениц». На станции «Курская» работает филиал публичной Исторической библиотеки. Разумеется, не днем, а когда прекращается движение поездов… А еще поразило Нечаева то, что на подземных станциях многое напоминало об их беспокойной ночной жизни. Они видели топчаны, сложенные штабелями, видели куцые детские матрасики и деревянные настилы, чтобы сойти с платформ в тоннели. Движение поездов прекращается в восемнадцать ноль–ноль, и станции принимают ночлежников. Из метро они с Игорем выбрались на площади Революции.

— А краски вы достали? — спросил Мещеряк.

— Ага, в Столешниковом, — к явному удовольствию Мещеряка, отметившего про себя, что мальчишка перестал глядеть волком, ответил Игорек. — В том самом магазине, о котором вы нам говорили…

— Вот видишь… — Мещеряк откинулся, запыхтел толстой цигаркой. — Все идет как надо.

— Стало быть, вы…

— Нет, — Мещеряк перебил Нечаева. — Не в том смысле.

— А мы знаете кого видели? — Лицо Игорька приняло загадочное выражение. — Не отгадаете…

— Первопечатника Ивана Федорова?..

— Вы про памятник? Не–ет… Самохина, вот кого. Нашего Самохина.

— Артиллериста, что ли?..

Слава наводчика Тимофея Самохина была громкой, его знала вся армия. Самохип был сибиряком, из тех таежных охотников, про которых говорят, что они запросто попадают белке в глаз. За три месяца, проведенных на фронте, зенитчик Тимофей Самохин сбил четыре немецких стервятника.

— Где же вы его встретили? — спросил Мещеряк, уверенный в том, что Самохин приехал в Москву за вторым орденом, которым его на днях наградили.

— Да в том самом магазине… — с досадой пояснил Игорек. И непонятливый же этот капитан–лейтенант!.. — Только мы не его встретили, мы его портрет увидели. Он выставлен. Портрет работы Виталия Галактионовича…

— Кубова, — подтвердил Нечаев.

Мещеряк почувствовал, как от его лица отхлынула кровь.

— Да не тарахтите вы так… Давайте по порядку, — взмолился он, — Рассказывай ты, Игорек…

— Пусть лучше он… — Игорек покосился на Нечаева. Уж не обиделся ли он? Тем более, что и рассказывать–то почти нечего. Ну, зашли в комиссионный. Ну, увидали портрет… И чего это капитан–лейтенант так кипятится?

Между тем волнение Мещеряка передалось уже и Нечаеву. Он приступил к рассказу, дав себе слово ничего не упустить… Незначительные подробности? Кто знает, быть может, они–то и заинтересуют Мещеряка больше всего.

Комиссионный в Столешниковом они нашли быстро. Магазин только недавно открылся. Чего там только нет!.. И шубы, и сервизы, и статуэтки… А народу — тьма. Толпятся возле прилавков, высматривают… Игорек растолковал продавцу, какие краски ему нужны, и тот выложил их на прилавок. Отличные, видать, краски. В жестяной коробочке. И колонковые кисточки. Пришлось отвалить за все это добро две тридцатки. Деньги у Нечаева были.

А вот бумаги в магазине не оказалось. По словам продавца, настоящий ватман теперь на вес золота. Зато он предложил им альбом для рисования. Игорек перелистал его и заявил, что подойдет… Бумага в нем плотная, пористая. Александрийская, кажется. Если только Нечаев не забыл.

В магазине горело электричество. У Нечаева было такое чувство, словно он попал в музей. Или в Воронцовский дворец… Они уже отошли от прилавка, когда увидели… «Смотрите, наш Самохин», — произнес Игорек. И точно: Самохин глядел с портрета, как живой… Портрет этот был в другом отделе, напротив. При них его стал рассматривать какой–то иностранец с трубкой. Почему иностранец? Одет не по–нашему и говорит с акцентом, мало этих иностранцев Нечаев повидал в Одессе!.. Иностранец интересовался работами Кубова…

— Он купил портрет Самохина? — Мещеряк не удержался от вопроса. Уж слишком обстоятельно Нечаев рассказывал, с ненужными подробностями.

— Нет, его ему не продали. Портрет сдан сегодня утром, а в том отделе переучет… Старичок, продающий картины, велел иностранцу приехать завтра во второй половине дня.

Мещеряк вздохнул с облегчением. Еще не все потеряно.

— И что же этот иностранец? — спросил он как можно равнодушнее.

— Уехал, попросив отложить для него все работы Кубова. На улице его ждала машина. Длинная, черная машина с откидным верхом и треугольником, вписанным в круг, на радиаторе.

— «Мерседес»… — Мещеряк кивнул. — А дальше?

— Мы с Игорем ушли, — сказал Нечаев. — Ему не терпелось попробовать…

— Отличные краски, — Игорек кивнул.

Мещеряк не в силах был заснуть. Слишком много событий втиснулось в один этот прожитый день, чтобы можно было о них не думать. Их надо было осмыслить и оценить.

Круг сжимался… Теперь в нем оставались только двое: художник Кубов и аккордеонист Бабушкин. Что он знал о них? Виталий Галактионович производил приятное впечатление. Известный мастер, общественник, участник гражданской войны… Не симпатяга, но и не бука. Спокойный, рассудительный, эрудированный (в этом Мещеряк имел возможность убедиться), влюбленный в свое дело, в жизнь… Сомнительно, чтобы такой человек ни с того ни с сего переметнулся на сторону врага… А Иван Игнатьевич Бабушкин, которого Мещеряку так и не удалось повидать, был, судя по всему, полной противоположностью Кубову. Вздорный, раздражительный человек, выпивоха и неудачник, обозленный на весь мир… У него были все данные для того, чтобы стать выдающимся музыкантом, но так он им и не стал. Почему? Растратил свои способности, свою молодость… Бывший дворянин, бывший юнкер, бывший студент консерватории… У Бабушкина все было в прошлом, и он, надо думать, жил одними воспоминаниями о своем беззаботном детстве и офицерской юности, о поклонницах и аплодисментах. Такого опустившегося и безвольного маэстро, постоянно нуждающегося в деньгах для выпивок и кутежей, разумеется, ничего не стоило завербовать… Именно такое впечатление составил себе о нем Мещеряк после беседы со старшим политруком и по рассказам других людей. Старший политрук даже заявил, что маэстро Бабушкин готов родного отца продать за бутылку… И тут появляется на свет божий этот портрет…

То, что этот самый портрет попался на глаза Игорьку и Нечаеву, было, разумеется, чистой случайностью. Но само его появление случайностью не было. Нет таких преступников, которые не оставляют следов… Тайное всегда становится явным, рано или поздно. Эту истину Мещеряк усвоил еще тогда, когда работал в угрозыске. Человек, которого он считал своим учителем, говорил ему: запомни, нет таких хитрых замков, которых нельзя было бы открыть; и неуловимых преступников тоже нет, все это враки. Тайны? Секреты?.. Они из области художественной литературы. Все зависит от того, как взяться за дело…

Но не торопится ли он с выводами? Кто дал ему право подозревать Кубова? Никаких доказательств вины Кубова у него нет, одни предположения и догадки… Но на таком зыбком грунте нельзя строить обвинение.

«Спокойно, спокойно, — сказал он себе. — Начнем по порядку…» Лежа с открытыми глазами, он постарался восстановить в памяти свой разговор с художником. Кубов сказал ему, что работает над большим полотном. Даже еще не приступил к нему, а только готовится… И поездки на фронт были продиктованы желанием… Так, так… Художник делал наброски, эскизы. Все эти пейзажи и портреты, которые он писал, были как бы заготовками для картины… В том числе и портрет Самохина. Открытое, типично русское лицо, чуть–чуть скуластое, с узкими глазами… Мещеряк видел Самохина не раз. Зачем же Кубову понадобилось отнести этот портрет в комиссионный? И сразу по возвращении в Москву. Странно!..

Ну, а если Виталию Галактионовичу срочно понадобились деньги? Человек он не богатый. Бывает же так, что срочно нужны деньги. Кто–то из близких заболел. Кто–то, быть может, это женщина, которая тебе дороже жизни, вдруг увидела шубку, о которой давно мечтала, и ты… Мало ли по какой причине Кубов мог решиться продать этот портрет? А что, если у него несколько портретов Самохина?..

Но тогда, спрашивается, отчего в магазине появляется какой–то иностранец, интересующийся работами Кубова?.. Не такой уж он прославленный мастер. И отчего, спрашивается, Кубов так торопился в Москву?.. Этому еще предстояло найти объяснение.

Эх, если бы удалось заполучить этот портрет!.. Чего бы он, Мещеряк, не отдал сейчас за него!..

Но ведь еще не поздно. У него есть время… Иностранец, как сказал Нечаев, явится за портретом только завтра во второй половине дня. А до этого… Но тогда как же быть с Бабушкиным? Не может же Мещеряк разорваться на части. Сказано: за двумя зайцами… Приподнявшись на локте, он тихо спросил:

— Спишь, Нечай? Нет?.. Есть дело…

Мальчишку Мещеряк уговорил остаться дома. Пусть порисует, ему ведь хотелось… А когда Егоркин освободится, он заедет за ним и отвезет к художнику. Договорились? Незачем тревожить Виталия Галактионовича в такую рань.

Игорек согласился скрепя сердце. Вздохнув, он исподлобья глянул на Мещеряка. А капитан–лейтенант не обманет?..

Мещеряк рассмеялся. Зачем ему обманывать? Кровь из носу, а Егоркин вернется к двенадцати часам.

— Буду. Как штык, — подтвердил Егоркин.

Оставив Игорька на хозяйстве, они спустились во двор. Егоркин обошел машину со всех сторон, ударяя ногой по скатам, а потом сел за баранку. Мещеряк устроился с Нечаевым на заднем сидении. Им еще надо было кое–что уточнить.

— Все понял? — спросил Мещеряк после того, как объяснил Нечаеву «ситуацию». — Проводишь бригаду. Бабушкина не выпускай из поля зрения. Потом выяснишь, куда едет бригада и на сколько дней. Я вчера не успел…

— Будет сделано.

— Ни о чем не расспрашивай, только наблюдай… Будем надеяться, что мой вчерашний визит не насторожил его.

Нечаев промолчал.

— Потом вернешься домой. Ключи у тебя?.. Я, наверно, приеду поздно.

Высадив Нечаева за квартал от дома, в котором жил аккордеонист Бабушкин, Мещеряк пересел к Егоркину. А теперь куда? Он и сам этого не знал. А впрочем… Гони, дружище Егоркин, жми на всю железку. К театру Красной Армии.

Ничего другого он придумать не смог. Разумеется, ему ничего не стоило раздобыть адреса двух–трех московских художников и попытаться найти у них то, что ему необходимо. Но у него не было времени для того, чтобы выяснять, в каких они отношениях с Кубовым, не было гарантий, что они не проговорятся Виталию Галактионовичу о его посещении. А рисковать он не мог.

Он отыскал служебный вход. Узкая дверь не предназначалась для зрителей. Боец с кирзовой кобурой, сидевший за столиком, при виде Мещеряка вскочил ц, позвонив караульному начальнику, передал Мещеряку трубку.

Никого из начальства в театре еще не было. Когда придут? Часам к двенадцати… Есть ли у кого–нибудь телефон на квартире? Есть, капитан может позвонить. Была бы у него машина…

Машина у Мещеряка была, и все уладилось значительно быстрее, чем он думал. Егоркин привез заспанного майора со слезящимися глазами, и тот, тщательно обнюхав удостоверение Мещеряка, спросил, чем может быть ему полезен.

— У вас есть картины?.. Мне нужен какой–нибудь портрет. Небольшой, примерно такого размера…

Театр не отапливался, и стены, выкрашенные масляной краской, отливали холодным блеском. В фойе не было ни ковров, ни дорожек. На картинах, которых еще не вывезли, застыли конники с шашками наголо, пулеметные тачанки и трехдюймовки времен гражданской войны. Картины были большие, и люди на них были изображены чуть ли не в полный рост. С портретов на Мещеряка глядели прославленные маршалы и герои: Чкалов, Кравченко, Грицевец…

— И это все? — спросил Мещеряк у майора, когда они окончили обход.

— Остальное мы вывезли. Правда, кое–какие вещи хранятся у нас внизу. Жалкие остатки… От выставки художников–фронтовиков.

— Давайте спустимся, — предложил Мещеряк.

В подвале пахло театральными декорациями — красками, клейстером и пылью. Картины, прислоненные друг к другу, стояли за какими–то ящиками.

Мещеряк поднял «летучую мышь», и при ее свете майор начал рыться в картинах. Ничего заслуживающего внимания… Впрочем, есть и несколько портретов. Этот не подойдет?

— Пожалуй, великоват, — ответил Мещеряк.

— А этот?

— В самый раз.

То был портрет молодого парня в суконной гимнастерке с треугольничками в полевых петлицах. На груди у него висела медаль «За отвагу». На Самохина он не был похож, но это уже не имело значения.

— Подойдет, — Мещеряк снова кивнул. — Чья это работа?

Майор наклонился, близоруко придвинул глаза к полотну и, выпрямившись, ответил:

— Кубова. Это его подпись.

Вот так удача!.. Мещеряк повеселел. Даже подпись подделывать не придется.

— Я его возьму, — сказал он майору. — Дать вам расписку?

Но майор вдруг заартачился. Без разрешения свыше он не имеет права…

— Разрешение будет, — нетерпеливо сказал Мещеряк. — Пошли.

Портрет он завернул в старую, во многих местах прожженную театральную скатерть, которую отыскал среди негодного реквизита. Потом, уладив все формальности, сказал Егоркину, чтобы тот отвез его в Столешников, а оттуда поехал за Игорьком. За час Егоркин управится? Вот и отлично…

Комиссионный магазин только что открыли. Мещеряк прошел в подсобку к директору.

— Вы ко мне, товарищ? Сожалею, но сегодня мы на комиссию не принимаем…

Мещеряк плотно прикрыл дверь. Он встречал людей этого сорта и знал, как с ними разговаривать.

— Надеюсь, мы с вами поладим… — произнес он тихо, по внушительно.

— Что там у вас?.. — директор протянул руку.

— Вчера к вам поступил один портрет. Он еще не продан.

— Вы хотите его забрать? А я думал…

— Вот именно. А вместо него я принес другой.

— Где ваша квитанция?

Директор все еще ничего не понимал, и Мещеряку пришлось растолковать ему, о чем идет речь. Вместо одного портрета он предлагает другой. Того же художника. Неужели не понятно?

— Но без оценщика я не могу… — Директор развел пухлыми короткими ручками. — Это, быть может, неравноценные вещи. Во сколько мы оценили первый портрет?

— В триста рублей.

— Вот видите!..

Мещеряк вынул сотенную.

— Но…

— Мало? — Мещеряк добавил вторую сотенную.

— Пожалуй… Сейчас распоряжусь, чтобы принесли портрет. Вы, кажется, сказали, что он работы Кубова?..

Мещеряк подтвердил. И попросил директора выяснить, нет ли у них сейчас других работ этого же художника.

Директор оказался расторопным малым. Две сотенные поддали ему жару. Через несколько минут он притащил в подсобку портрет Самохина и сообщил, что других работ художника Кубова у них сейчас, к сожалению, не имеется. Вчера поступила только эта вещь. И вообще Кубов из тех, кто редко продает свои картины. Он не возражал, когда портрет оценили в триста рублей. Торговаться не в его привычке.

Этого и следовало ожидать. Мещеряк, не отрываясь, глядел на портрет. Неужели… Он готов был поклясться, что наводчик Самохин ему подмигнул веселым глазом.

Взамен портрета артиллериста Самохина Мещеряк вручил директору портрет парня с медалью.

— У меня к вам еще одна просьба… — Мещеряк наклонился к директору. — Вчера при мне какой–то покупатель тоже интересовался этим портретом. Он обещал зайти за ним сегодня. Так вот, предупредите продавца, что если покупатель что–нибудь заподозрит… Для нас с вами будет лучше, если продавец его заверит, что тот ошибается. Вы меня поняли? Мы оба заинтересованы…

— О, конечно… — директор улыбнулся. — Как не понять!..

Расстались они чуть ли не закадычными друзьями. Оба были довольны. Завернув портрет Самохина в ту же скатерть, Мещеряк вышел из магазина.

Медленно прохаживаясь по тротуару, Мещеряк дождался возвращения Егоркина, который сообщил, что доставил мальчишку к художнику «в лучшем виде». Тогда Мещеряк отдал Егоркину портрет, который держал под мышкой. Егоркин отвечает за него головой, ясно? Дверцу никому не открывать.

— Я себе еще не враг, — обиженно ответил Егоркин. — Так оно даже теплее будет…

Егоркин не прочь был поговорить, но Мещеряк сунул ему газету, которую купил в киоске, и, сказав! «Почитай!», захлопнул дверцу «эмочки».

Вернувшись в магазин, Мещеряк принялся рассматривать выставленные для продажи вещи. Сначала его заинтересовала какая–то меховая горжетка, потом чайный сервиз с драконами… Сервиз этот был не то китайский, не то японский: хрупкие чашечки были почти прозрачными.

Он переходил от прилавка к прилавку. Отдел, в котором продавали картины, все еще не работал. Он был отгорожен от посетителей веревкой, на которой болталась бумажка с надписью «Переучет». Тем не менее, Мещеряк, как истый знаток, принялся рассматривать выставленные там картины. Смотреть ведь никому не возбраняется, верно? Убедившись, что портрет парня с медалью не выставлен, а лежит, очевидно, под прилавком, Мещеряк успокоился.

В два часа пополудни магазин закрывался на обеденный перерыв. А сейчас без пяти два… Мещеряк стремглав бросился к машине. У него в распоряжении один час. Надо успеть.

— Теперь в Третьяковку, — сказал он Егоркину. — По улице Горького, а потом направо…

— Знаю, — ответил Егоркин. — Я сегодня мимо нее уже проезжал. Художник–то почти рядом с нею живет.

Вот уж не думал Мещеряк, что ему все–таки придется заглянуть в знаменитую Третьяковскую галерею. Что, она закрыта для посетителей? Картины вывезены? Но кого–нибудь из работников музея он может увидеть? Быть не может, чтобы никто из художников–реставраторов не остался в Москве.

Его провели в тесную комнатушку, в которой работала пожилая женщина, время от времени отогревавшая руки над электрической плиткой, и Мещеряк развернул принесенный портрет.

— Вас интересует, подлинник ли это? — женщина подняла усталые глаза. — Но вам куда проще обратиться к самому художнику, он живет поблизости.

— Вы с ним знакомы? — спросил Мещеряк.

— Не имею чести… Но я о нем слышала. Не могу сказать, чтобы он… Нас, во всяком случае, его работы не интересовали.

— В том, что это подлинник, я уверен, — ответил Мещеряк.

— Тогда не понимаю… — Женщина закашлялась.

— Меня интересует другое… — Мещеряк наклонился.

Один из продавцов вытащил из дверной ручки метлу, и комиссионный магазин снова открылся. Мещеряк вошел в него одним из первых и направился к тому отделу, в котором продавались картины. Веревки и надписи «Переучет» уже не было.

Ждать пришлось минут десять. К магазину подъехал черный «мерседес», из него вышел высокий мужчина с трубкой в зубах. Он был без головного убора. Но его однобортное пальто с шалевым воротником было застегнуто на все пуговицы.

— Здравствовайт, я опять пришель. Меня интересуйт портрет работа художник Кубофф.

— Прошу вас… — Продавец наклонился и достал портрет из–под прилавка. — Я его отложил для вас.

— Отшень благодарью. Сколько? — спросил иностранец. На портрет он даже не взглянул.

— Триста рублей.

— А другой работа Кубофф у вас нет?

— К сожалению… Но вы наведайтесь через пару деньков. Вполне возможно…

Иностранец небрежно, двумя пальцами, взял чек и направился к окошечку кассы, а продавец принялся упаковывать покупку.

— Будьте любезны… Заходите. Мы всегда рады…

— Благодарью… — Иностранец протянул продавцу вместе с чеком новенькую хрустящую тридцатку. Когда он направился к выходу, Мещеряк последовал за ним. Потом остановился. Иностранец уселся в машину, ее мотор взревел, и черный «мерседес» с флажком нейтральной державы над радиатором скрылся за поворотом.

— А теперь куда? — спросил Егоркин.

— Опять к Третьяковке, — ответил Мещеряк, усаживаясь рядом. — Покурим, что ли?

— За пацаном? Я обещал в четыре…

— На моих анкерных еще половина, — ответил Мещеряк. — Успеем.

И замолчал, затягиваясь дымом. Говорить не хотелось. На душе было и тревожно, и муторно. Ему бы радоваться, довольно потирать руки, а он сидел, уткнувшись в жесткий воротник шинели, и курил. Чему радоваться? Тому, что опять столкнулся с подлостью и предательством — с той черной изнанкой жизни, которая другим не видна? Как это у Пушкина? «Нам тошен был и мрак темницы и сквозь решетки свет денницы…» Каждая минута приближала его к развязке. Как ему хотелось, чтобы Кубов не был виноват. Но он знал, что чудес не бывает.

Машина остановилась возле чугунных ворот. Мещеряк велел Егоркину поехать за Игорем, а сам перешел двор и по узкой лесенке спустился в подвал. Там все так же горели лампочки, забранные металлическими решетками, а женщина–реставратор грела озябшие пальцы над электрической плиткой.

— Я не рано?..

— Нет, я уже кончила, — ответила она. — Обычно мы пользуемся рентгеном, я вам, кажется, уже говорила… Но коль скоро вы разрешили… Я счистила краску с полотна. Боюсь, вы будете разочарованы. Вы, верно, думали, что под верхним слоем обнаружится… Иногда это бывает. Мы нашли очень ценные работы старых мастеров… А тут какой–то чертеж. И цифры… Ваш Кубов, очевидно, использовал старый холст. В старину говорили: семерик…

— Я могу взглянуть?

Она пожала плечами. Она считала, что зря потратила время: ничего интересного… Придвинув к Мещеряку лампу с рефлектором, она положила на стол натянутый на раму холст. Пусть этот недоверчивый капитан сам убедится.

Одного взгляда на полотно было достаточно, чтобы все понять… Кубов не был профаном в военном деле. Он не ограничился тем, что указал расположение дивизий. Рядом с номерами частей были проставлены еще какие–то цифры. Что бы они могли означать? Ясно, списочный состав…

— Видите, я говорила…

— Спасибо вам… — Мещеряк поднялся. — Вы меня выручили. Эта холстина, быть может, дороже любого шедевра… Речь идет о многих тысячах человеческих жизней. К сожалению, я больше ничего не могу вам объяснить…

Он увидел, что ей передалось его волнение. Сунуть ей банку консервов? Обидится… Он наклонился и бережно прикоснулся губами к ее морщинистому материнскому лбу.

День умирал на крышах домов, видневшихся из окна. «Что–то застится», — подумал Мещеряк. Первым делом он стянул сапоги и остался в шерстяных носках, полученных в подарок от бухарской школьницы, фамилию и имя которой он уже запамятовал. Он был не прочь «посидеть на спине», как говаривал когда–то Костя Арабаджи, но у газовых плит, известное дело, нет лежанок. А покинуть теплую кухню ему не хотелось. Поэтому он ограничился тем, что оседлал венский стул.

Нечаев тоже блаженствовал в одном исподнем. Пришлось ему побегать по городу!.. Бабушкина он все же дождался. Тот вернулся навеселе, и Нечаеву довелось собрать его в дорогу. Набросал в чемодан каких–то вещей, захлопнул крышку и, поддерживая веселого аккордеониста, отвел в Дом актера. Спьяну Бабушкин всю дорогу лез к нему с телячьими нежностями. Но Нечаеву все же удалось усадить его на полуторку.

Рассказывал Нечаев обстоятельно, неторопливо — Мещеряку ведь нужны подробности. А тем временем Егоркин колдовал над плитой, которую — невелика наука! — успел уже «освоить», и прыгал вокруг нее, выполняя какой–то ритуальный танец, тогда как Игорек сидел в сторонке и перелистывал свой альбом, в котором, как заметил Мещеряк, появилось несколько рисунков. В предвкушении сытного обеда у всех текли слюнки.

Старая пословица, гласившая: в застолье скажешь, что знаешь, — оправдалась и на сей раз. Обедали шумно, Делясь впечатлениями. Егоркин признался, что ему по первое число влетело от какой–то смазливенькой регулировщицы — нарушил правила уличного движения. А как их не нарушить, когда такая теснота? То ли дело в чистом поле…

Хитрый Егоркин старался растормошить Мещеряка, впавшего в задумчивость. Обычно это ему всегда удавалось. Но сегодня Мещеряк не развеселился.

— Ну, а как твои успехи? — Нечаев посмотрел на Игорька.

— На большой!.. — Игорек поднял палец. — Виталий Галактионович такой человек!..

Весь день они провели в мастерской. Кубов поил его чаем, угощал печеньем. Он показал Игорьку свои работы — их там несколько десятков. Говорили о многом. Впрочем, Нечаеву это вряд ли интересно.

— Отчего ж, продолжай… — попросил Нечаев.

Виталий Галактионович говорит… Виталий Галактионович думает… Виталий Галактионович обещал… Игорек на все лады повторял его имя. Как он себя чувствует? Отлично. Работая, он даже насвистывал. Он очень доволен своей поездкой на фронт. Надеется, что скоро сможет приступить к работе над картиной…

— А про меня он не спрашивал? — спросил Мещеряк.

— Как же, я ему ответил, что вы мотаетесь по городу. Егоркин сказал мне, что оставил вас в Столешниковом…

— И ты сообщил об этом Кубову?

— Ага, я ему сказал, что вы поехали в комиссионный и что Егоркин… — он осекся. — А что, не надо было этого говорить?

Мещеряк не ответил. В висках стучало. Но он быстро овладел собой и спросил:

— И что же Кубов?

— Ничего. Мы еще поработали. Потом он вышел, ему надо было куда–то позвонить, но очень скоро вернулся. Потом приехал Егоркин… Мы условились, что я завтра снова приеду.

Завтра? Завтра будет поздно. Мещеряк вскочил, схватил кобуру с пистолетом.

— Чего уставился? — Он повернулся к Егоркину. — Запрягай…

По разлившемуся февральскому небу медленно двигались льдины облаков. Фонари на улицах горели тускло. Встречные машины вглядывались в темноту затемненными фарами. Их свет был синим, мертвым.

Мещеряк поторапливал Егоркина. Нечаев, сидевший сзади, никогда еще не видел его в таком возбужденном состоянии. Он, как и Мещеряк, приготовил оружие к бою.

Машина проскочила через каменный мост, промчала мимо кинотеатра «Ударник» и юркнула в темный переулок, застроенный деревянными домиками и бывшими купеческими особнячками. Резко осадив ее, Егоркин сказал:

— Вот он…

Потом, заглушив мотор, Егоркин схватил автомат и присоединился к Мещеряку и Нечаеву, которые бегом пересекли двор. Особнячок, в котором жил Кубов, был темен. Только из двух окон, закрытых ставнями, пробивался свет.

— Стань под окном, — сказал Мещеряк Нечаеву. — А мы с Егоркиным войдем.

Он позвонил один раз, второй, потом еще и еще… Никакого ответа. Тогда он осветил карманным фонариком английский замок. Ну, такой замок и булавкой открыть не трудно…

Дверь открылась с тихим скрипом, и Мещеряк затаил дыхание. Потом шагнул в темную переднюю. Пистолет он держал в руке.

Неужели ушел? Мещеряк слышал махорочное дыхание Егоркина. Какая из дверей ведет в мастерскую? Если бы знать…

— Эта… — прошелестел губами Егоркин.

Тогда Мещеряк рванул дверь. И на секунду зажмурился от яркого света. В мастерской горела хрустальная люстра. Художник Кубов, уронив руку, лежал в кресле. Он был мертв.

Известно, что самые невероятные истории нередко начинаются очень просто, буднично, а обыкновенные, как это ни странно — необыкновенно, даже загадочно. Но к какой категории отнести ту историю, о которой пойдет речь в этой повести? Несмотря на множество загадок, она оказалась почти заурядной.

Был хлипкий мартовский вечер с порывистым ветром, со снежной крупой. Мещеряк медленно шел по обледенелому дощатому тротуару. Этот старый тротуар был так узок, что бойцы, сопровождавшие Мещеряка, двигались за ним гуськом. Вчерашние допризывники… Новехонькие шинели на них топорщились. Когда Мещеряк останавливался, эти славные ребята, он чувствовал это, разом затаивали дыхание. Им, должно быть, повсюду мерещились притаившиеся враги. Чудаки!.. Он останавливался только для того, чтобы раскурить на ветру папиросу. Что может случиться в этом тихом городке? До линии фронта — тысячи верст, туда за неделю не доскачешь, а этим необстрелянным бойцам все время мерещатся немецкие парашютисты и диверсанты, которые вот–вот появятся из–за угла. Право, чудаки!.. Наслушались в казарме про Мещеряка разных историй и возомнили, будто сопровождают его неспроста. И невдомек им, что это обычное дежурство по гарнизону…

Мещеряк уже свыкся с тем, что о нем рассказывают небылицы. О тех, кто причастен к разведке и контрразведке, всегда почему–то говорят сладким шепотом, с замиранием сердца. Ничего не поделаешь, на чужой роток не накинешь платок. Такова уж людская молва, черт бы ее побрал!.. Сам он считал себя простым человеком. И профессия у него тоже была самая обыкновенная. Постоянный риск? Так пожарники рискуют куда больше. Опасности на каждом шагу? Тогда им надо было пойти в саперы, про которых говорят, что они ошибаются в жизни только один раз… А он и жестоко ошибался, и попадал впросак, и бывал обманут. Так что нечего пялить на него глаза, как на киноактера. И нечего искать какой–то скрытый смысл в его словах. Он такой же, как все. Человек, который живет и делает свое дело.

Раскурив папиросу, Мещеряк свернул в боковую улочку, и за его спиной под солдатскими ботинками снова зачавкал грязный снег. Бойцы, сопровождавшие Мещеряка, были в ботинках, в обмотках, с винтовками и тяжелыми подсумками на брезентовых поясах. Они, небось, уже замерзли в своих летних пилотках — Мещеряку и то было зябко, но он тешил себя мыслью, что скоро они отогреются. До вокзала теперь было уже рукой подать.

Ему захотелось сказать об этом ребятам, подбодрить их, но вместо того, чтобы обернуться, он просто надбавил шагу. Надо было смотреть под ноги. Как бы не загреметь!..

Скользкий тротуар тянулся вдоль палисадников, за которыми темнели низкие домики: городок был деревянным, одноэтажным. Он весь пропах едким еловым дымом русских печей и кислым духом квашеной капусты. Только на главной улице стояло несколько каменных строений той безликой архитектуры, которая, как известно, является воплощением скудного чиновничьего вкуса. Но и бывшие присутственные места, и каланча пожарной части, и бывший гостиный двор остались уже позади. А на этой Поварской, но которой шел Мещеряк, не было ни одного каменного дома.

До вокзала оставалось еще километра полтора.

Деревянные избы вжимались в темноту и цепенели в ней. Их тишина была тревожна. В одной избе уже получили похоронную, а в другой, быть может, ее получат завтра… Каждый день в эти маленькие тусклые оконца стучала своим костлявым пальцем война.

За полтора месяца, которые он провел в этом городке, Мещеряк незаметно для себя самого успел вжиться в него, в его тревожный тыловой быт. Здесь не было затемнения и никогда не слышали сигналов воздушной тревоги. Но городок все равно жил войной, фронтовыми сводками, треугольниками писем, отправляемыми без марок, и повестками из райвоенкомата. Если когда–то в нем было не больше пятнадцати тысяч жителей, то теперь их насчитывалось чуть ли не шестьдесят. Эвакопункт возле вокзала работал круглосуточно. А люди все прибывали и прибывали. Ленинградцы и харьковчане, запорожцы и ростовчане. Токари, строгальщики, сталевары, горновые, мастера проката… Прибывали на открытых железнодорожных платформах и в насквозь промерзших теплушках. Бездомные, голодные. В шубах и телогрейках, в ботах и тапочках. То были люди, которые уже разучились плакать. Грохот пустых чайников возвещал об их прибытии. Молча сгружали они с платформ станки и молча же получали талоны на хлеб и жидкую «затируху», ордера на жилплощадь и, тесня гостеприимных хозяев, селились по две–три семьи в одной комнатке, чтобы снова жить — вставать по гудку, клепать танковую броню, ждать писем, выскребывать алюминиевыми ложками взопревшую кашу из глиняных мисок и опять клепать танковую броню. В этом был теперь смысл их жизни. Для этого они поднимались с насиженных мест и ехали к черту на кулички, за Урал.

Весь городок работал на завод, а тот в свою очередь работал на фронт. Не будь в этом городке танкового завода, Мещеряк, вероятно, никогда не узнал бы о его существовании. Как случилось, что он, фронтовик, тоже очутился за Уралом? Мещеряк уже привык к тому, что судьба все время преподносит ему сюрпризы. В начале войны он плавал на крейсере, потом очутился на берегу в осажденной Одессе, потом в Севастополе, а оттуда, сменив флотскую форму на общевойсковое обмундирование, был откомандирован под Москву. Но это еще куда ни шло. Москва тогда была в опасности, и Мещеряк был горд, что ему тоже выпала честь защищать ее рубежи. Но чтобы он, фронтовик, очутился в глубоком тылу? И не в госпитале, а в запасном полку? Такого подвоха от своей судьбы Мещеряк, право же, не ожидал.

Однако, в том, что его из действующей армии откомандировали за Урал, была, разумеется, своя железная логика. Что он знал? Только свое дело. Он жил тревогами и надеждами своей армии, той самой, которая сломила сопротивление противника в районе Солнечногорска и заставила его поспешно отойти за Рузу,. Как он радовался атому! В середине декабря на их участке фронта наступило относительное затишье. Противник зарылся в мерзлую землю, и как–то не думалось о том, что он помышляет о реванше и с наступлением весны постарается снова перейти в наступление. Но если сам Мещеряк об этом не думал, то были другие люди, которые жили не только сегодняшним фронтовым днем, но и умели смотреть вперед. Этим людям была известна секретная директива Гитлера за № 41, в которой фюрер, определяя о5щий замысел своих планов на Восточном фронте в наступавшем 1942 году, указывал, что «первоначально необходимо объединить все имеющиеся силы для проведения главной операции», и они готовились к тому, чтобы сорвать эти планы немецко–фашистского командования. Люди, командовавшие армиями и фронтами и работавшие в Генштабе, знали, что предстоят новые тяжелые бои и что в этих условиях особое значение приобретают стратегические резервы. Поэтому в то время, как одни свежие дивизии уже развертывались на укрепленных рубежах, сменяя потрепанные в непрерывных боях фронтовые части, другие дивизии только еще формировались в далеком тылу. И нет ничего удивительного в том, что в эти уральские и сибирские дивизии решено было влить фронтовую кровь: командование отрядило в тыл многих бывалых фронтовиков, Которые уже знали, почем фунт военного лиха.

И должно же было случиться так, что Мещеряк очутился в их числе.

В середине февраля его вызвали в штаб и без околичностей вручили предписание, продовольственный аттестат и литер. Вручая ему эти документы, молоденький щеголеватый лейтенантик из штабных усмехнулся и сказал: «Завидую вам, капитан…» И удивился, что Мещеряк не выказал радости. Лейтенантику было невдомек, что Мещеряк трудно сходился с людьми, а потом болезненно переживал разлуку с ними. Тыловое счастье его не привлекало. Теперь его дом был здесь, на передовой… Он уже свыкся с мыслью, что провоюет в своей армии до конца войны. Если, разумеется, его не убьют. И если — об этой он не смел даже мечтать — его не вернут на флот. А теперь его опять отправляли куда–то в неизвестность. То, что с ним ехал и Нечаев, дела не меняло. Мещеряк знал, что ему будет трудно и одиноко без разбитного Егоркина, без старшины Симукова и других. Было такое чувство, словно он теряет их навсегда. Точно с таким же чувством невозвратимой утраты стоял он когда–то на пирсе, отправляя на задание Гришку Трояна, Сеню–Сенечку, Игорька и Нечаева. Давно, в притихшей Одессе… Увидит он их еще когда–нибудь?..

Теперь, правда, он мог утешиться тем, что Нечаев, к которому он прикипел сердцем, по–прежнему будет рядом с ним, но и Нечаев не мог заменить ему всех друзей.

Они получили назначение в одну танковую бригаду. Об этом позаботился сам Мещеряк. Тайком от Нечаева. Эгоизм? А хоть бы и так… Но ему не хотелось снова потерять Нечаева.

И вот сейчас Нечаев дежурил на вокзале. Не потому ли он, Мещеряк, повернул туда? Ему хочется посидеть с Нечаевым, поговорить.

Оглянувшись, Мещеряк спросил:

— Ну как, еще живы?

— Как будто…

Ответил ему боец, который шел вторым. Это был бойкий парнишка со вздернутым носиком и оттопыренными ушами. Хитрая бестия!.. Такой нигде не пропадет Смекнув, что Мещеряк к нему расположен, он тут же добавил:

— Чайку бы сейчас. Горяченького…

— С вареньем?..

— Можно и с вареньем. А что? Могу организовать. Я тут совсем рядом живу.

— Отставить разговорчики, — усмехнулся Мещеряк.

— А то можно и с сахарком… — снова сказал парень. Сахару в запасном полку давно не видели. Там известно какие харчи! И командиры, и рядовые сидели на голодной второй норме. Не то что на фронте. Парень все еще надеялся, что Мещеряк клюнет на приманку.

— Не выйдет, — сказал Мещеряк и, отвернув полу шинели, полез в карман. Достав кусочек сахара, он сдул с него хлебные крошки и сказал: — Вот держи… Это тебе за храбрость.

— Сахар?.. — парень не верил своим глазам.

— Завалялся, — ответил Мещеряк. — Привычка у меня такая. Перед тем, как идти в разведку, на фронте всегда рассовывают сахар по карманам. На всякий случай. А теперь вот ты о нем напомнил… Это вам на двоих. Он, правда, в табаке…

— Ничего, с табачком даже вкуснее, — с той же бойкостью сказал парень и поправил винтовку. — А вы в разведку ходили, товарищ капитан?

— Нет, — признался Мещеряк. — Но других я отправлял.

Он зашагал дальше. За поворотом показался вокзал, освещенный редкими желтыми огнями — местная электростанция работала на штыбе и экономила энергию для производственных нужд. Стало слышно, как на путях сипят паровозы. И сразу сладко запахло мазутом.

К вокзалу вел виадук, но Мещеряк свернул в сторону, туда, где на тусклых рельсах стояли пустые цистерны и заколоченные вагоны. Придерживая рукой пистолет, Мещеряк нырнул под один вагон, под второй, под третий и, не разгибая спины, выбрался в конце концов на перрон. Бойцы не отставали от него ни на шаг.

По асфальтовому перрону шастал темный ночной ветер. В конце перрона под надписью «Кипяток» мертво зеленел медный кран, с которого свисала ледяная сосулька. Станционный колокол жалобно постанывал на ветру. Из высоких окон, перечеркнутых частыми решетками, на асфальт падали квадратики холодного света, на который боязно было ступить. Тут же стоял пустой киоск.

Хотя уже прошло около полутора месяца с тех пор, как Мещеряк попал в этот тыловой городок, он до сих пор не мог привыкнуть к местному укладу жизни. После темных прифронтовых селений даже этот немощный свет, лившийся из зарешеченных окон, казался ему наглым. Стоило Мещеряку, проходя по улице, увидеть освещенное окно, как ему тут же хотелось крикнуть: «Свет!..» и забарабанить в дверь. Он то и дело останавливался и вслушивался в пустоту неба, из которого на фронте обычно возникал буравящий стон металла, за время войны он привык к тому, что там, где был свет, непременно появлялись вражеские пикировщики.

Впрочем, мало ли к чему привыкаешь на войне!.. Этой войне шел только девятый месяц, а Мещеряк уже притерпелся к бомбежкам, землянкам, окопам полного профиля, трассирующим пулям, шороху мышей в соломе, тупым ударам зениток, сухарям и концентратам… Удивительно, как быстро и безропотно человек привыкает к войне, к лишениям, к близкому соседству смерти. И как трудно ему потом отделаться от фронтовых привычек! Мещеряк поймал себя на желаний преодолеть освещенное пространство бегом и вжаться в стену вокзала. Но что бы подумали сопровождавшие его бойцы?..

Сдерживая быстрые удары сердца, он заставил себя медленно дойти до конца перрона и вернуться обратно. Потом он рванул на себя дверь в зал ожидания, и его обдало кислым влажным теплом предбанника.

В зале ожидания нечем было дышать. Люди дремали на казенных деревянных скамьях с высокими спинками, копошились на замызганном полу… Они храпели, переговаривались, кормили детишек, переобувались. Их узлы и чемоданы загромоздили все проходы. Откуда они прибыли? Куда ехали?.. На их серых лицах было тупое безразличие.

— Двери!.. — крикнула какая–то женщина, и боец, замешкавшийся в дверях, торопливо притянул их. Такому голосу нельзя было не подчиниться.

На всех вокзалах, на всех перронах Мещеряк с тревогой и надеждой всматривался в чужие усталые лица с запавшими глазами. Искал знакомых, друзей… Знал, что Ольга с дочерью осталась в оккупированной Одессе, и все же каждый раз, увидев женщину с ребенком, бросался к ней. У него обмирало сердце. А вдруг… Встретил же как–то Егоркин отца. И где, в центре Москвы, на Третьей Мещанской, когда они уже выбирались из города… А политрук Колесниченко? Тот чуть было не ухлопал собственного сына, которого принял за переодетого фрица. Под Сухиничами… Вот и говори потом, будто чудес не бывает. Да и сам Мещеряк не чаял встретить сестру Александру, врачевавшую детишек под Харьковом, а вот, поди ж ты, встретил ее, да еще в осажденном Севастополе, да еще за несколько минут до того, как она должна была погрузиться на транспорт… Ветер войны с корнем вырывал вековые деревья и сгонял людей с насиженных мест. Все пошло кувырком. Не стало праздников, не стало выходных… Но зато невозможное стало возможным, а невероятное — вероятным. Если бы Мещеряк увидел сейчас свою Ольгу с Иринкой, он бы, пожалуй, даже не удивился.

Он переступал через чьи–то ноги. Едкий парной воздух душил его. Кофты, кацавейки, салопы, фуфайки, манто, полушалки… По ним можно было проследить все прихоти моды с начала двадцатого века… Пахло ржавыми сельдями и несвежим бельем. Должно быть, недавно прибыл новый эшелон: по внешнему виду и по глазам людей, переполнивших зал ожидания, Мещеряк безошибочно определил, что это беженцы, которые уже привыкли к скитаниям. В глазах у них была молчаливая покорность судьбе.

Комнатка военного коменданта находилась в дальнем конце зала за билетными кассами. Перед дверью сидело несколько военных в потертых полушубках, шинелях и бушлатах. Кто жевал сухарь, а кто, свернув «козью ножку», дымил свирепым самосадом. Увидев Мещеряка с красной повязкой на рукаве и сопровождающих его бойцов с винтовками, все сидевшие, как по команде, поджали ноги.

— У себя? — Мещеряк кивнул на дверь.

У самой двери сидел усатый старшина. Он тотчас вскочил и, не выпуская из рук своего «сидора», отчеканил:

— Так точно!..

Дверь завизжала. Мещеряк шагнул за порог.

— Товарищ капитан–лейтенант!.. — Нечаев, сидевший за письменным столом, вскочил. По старой привычке он до сих пор называл Мещеряка капитан–лейтенантом. — Замерзли? Садитесь к печке, я подброшу дровец.

— Зашли вот на огонек, — сказал Мещеряк. — Но ты, кажется, занят?..

Комнатка была невелика. Письменный стол, железная печурка, скамья вдоль стены… Напротив Нечаева на табуретке сидел какой–то небритый дядька. Был он в куртке с накладными карманами и с высокими ватными плечами, в просторных галифе странного покроя, заправленных в шевровые голенища тесных сапог с высокими задниками. Суконную шапку дядька держал в руке.

— Скоро кончу, — ответил Нечаев. — Присаживайтесь.

Поправив сползшую с плеча шинель, Нечаев снова уселся за стол.

— Продолжайте, — Нечаев кивнул дядьке. — Я вас слушаю.

— Проше пана…

По внешнему виду этого дядьки нетрудно было догадаться, что тот не то из–под Львова, не то из–под Белостока. Дядька путал русские слова с польскими, украинскими и белорусскими. Был он перепуган насмерть, и Мещеряк подумал, что Нечаев от него ничего не добьется.

— А других документов у вас нет? — спросил Нечаев, разглядывая какую–то бумажку.

— Ниц нема…

Человек в куртке отвечал обстоятельно и подробно. Сам он из Коломыи, есть такой городок за Станиславом. Там у него был свой домик, была семья… Была… — Он всхлипнул, зашморгал вислым носом. Они эвакуировались — кому охота остаться под немцем? — но когда проехали Подволочиск, на их эшелон напали самолеты, и все побежали в поле, в рожь. Он тоже, как другие, упал на землю, обхватив голову руками, но тут его оглушило, стало темно, пусто, и когда он пришел в себя, эшелона уже не было. Ушел!.. И он поплелся на восток. Шел, ехал на каких–то подводах, на поездах. А однажды, из Киева в Днепропетровск, добирался даже на барже… Где он только не побывал! Загибая темные негнущиеся пальцы, он стал называть города и поселки: Винница, Киев, Ржищев, Днепропетровск, Полтава… Потом Харьков, Саратов, станция Кинель за Куйбышевом. Там наконец повстречал земляков, которые видели его семью. От них он узнал, что все живы–здоровы. Проследовали через Кинель куда–то за Урал. И в нем опять вспыхнула надежда. Вот он и подался за Урал, спрыгнул с поезда на этой станции — кстати, как она называется? — их везли дальше, а он решил остаться, чтобы порасспросить, поразузнать…

Мещеряк помимо желания вслушивался в хриплый срывающийся голос. Был он усталым, бесцветным. Девять месяцев в пути — не шутка! Но когда человек заговаривал о детях, о жене, его голос теплел, в нем появлялась тихая грусть.

То была обычная история. Она не отличалась от тысяч других. Мещеряк невольно проникся уважением к настойчивости и упорству этого неказистого на вид человека, бывшего пекаря, которого ничто не могло остановить. Без денег, без документов, почти не зная языка, колесил он по стране. Задерживали ли его раньше? Случалось… На что он жил? Кое–как перебивался, свет–то не без добрых людей. И потом — у него были кое–какие вещи. Часы, обручальное кольцо, серебряный портсигар… Почему он поднял сейчас левую руку? А обручальные кольца полагается носить на левой руке, разве в России иначе? Тогда прошу пана… Да, теперь у него почти уже ничего не осталось. Только то, что на нем… Да еще старый джемпер в мешке и костяная брошь, которую раньше носила его жена. Эту брошь он сберег. С нею он ни за что не расстанется. Она охраняет его…

Сказав это, он выложил все содержимое своего заплечного мешка: джемпер, старую рубашку, грязное полотенце, эмалированную кружку с носиком… Брошь жены он хранил в потертом бумажнике — боялся ее потерять. Вынув ее из бумажника, он издали показал ее пану коменданту и снова умолк.

То была камея: белая женская головка в тонком золотом овале.

— Где вы задержали этого гражданина? — спросил Нечаев у красноармейца, который стоял в дверях.

— На площади… Я его еще в зале заприметил, товарищ комендант. То к одному подойдет, то к другому… Странный тип.

— Странный?

— Ага… И говорить–то по–нашему почти не умеет. Вот я и подумал…

Красноармеец, как выяснилось, был родом из Забайкалья, из семейских. Ни немцев, ни тем более поляков ему не приходилось видеть. И не было ничего удивительного в том, что дядька показался ему подозрительным.

Нечаев снова повертел бумажку, которую не выпускал из рук.

— Ваша фамилия Ярошевич?

— Ярошевич. Сигизмунд Ярошевич…

— Сколько вам лет?

— Сорок один.

О чем еще спросить? Нечаев посмотрел на Мещеряка. Быть может, у того есть какие–нибудь вопросы?

— Нет, — сказал Мещеряк.

Какое ему дело до этого поляка, который разыскивает свою семью. Впрочем… Мещеряку не давали покоя его сапоги.

— Вы служили в армии?

— О, проше пана… — Ярошевич вскочил, прищелкнул каблуками. Разумеется, он служил в войске польском. В кавалерии. Его снова призвали, когда на них напали боши. Но через две недели все было кончено. И он снова вернулся домой. Когда пришли Советы…

— Ладно, это мы уже слышали, — перебил его Нечаев. — Возьмите свою справку. Можете идти. Но я бы на вашем месте… Мой вам совет: устройтесь на работу. Тогда вам легче будет найти семью. Да и мы вам поможем. Пошлем запрос в Кустанай, в Москву… Ваши непременно отыщутся.

— Дзенькую бардзо. А это… Пан комендант не шутит? Он действительно поможет?..

— Разумеется, — сказал Нечаев.

Медный чайник, стоявший на печурке, засопел спесиво, с петушиной гордостью. Нечаев на правах хозяина расставил кружки, разлил кипяток. В ящике стола у него нашлась пачка галет пятилетней выдержки, которые были солоны и пахли цвелью.

Не прошло и пяти минут, как в тесной комнатушке стало жарко. Нечаев расстегнул ворот гимнастерки, и на его груди засинел треугольник Черного моря — ослепительного, солнечного, летнего. Как и Мещеряк, он не расставался с флотским тельником.

— Ты когда сменяешься? — спросил Мещеряк.

— В двадцать четыре ноль–ноль.

Мещеряк довольно кивнул. Кипяток был крут. Мещеряк держал кружку в ладонях и, отхлебывая глоток за глотком, блаженно щурился. Его разморило и начало клонить в сон. Не хотелось думать о том, что за окном — ветер, темень, и ему предстоит еще полтора часа шагать по пустынным улицам.

Бойцы, сидевшие рядом с Мещеряком, сладко хрупали сахаром и почтительно молчали. У них были шишковатые мальчишечьи лбы, тонкие шеи, розовые припухлые губы. О таких говорят: молоко на губах не обсохло. Но они не расставались с винтовками, которые держали между колен, и вели себя степенно, как бывалые воины. В молодости Мещеряк был таким же. Он до сих пор помнил ют день, когда ему выдали наган. Сколько ему было тогда? Семнадцать… Наган он носил под пиджаком, а руку постоянно держал в кармане пиджака, чтобы выпукло обрисовывалась кобура. Пусть все видят, что он вооружен. Пусть все видят, что он работник угрозыска!.. Ну и влетело же ему за это!.. Ему дали понять, что наган — не игрушка, а боевое оружие. Как бы у него не срезали кобуру. Где? А хоть бы в трамвае… Есть такие мастера. И тогда придется отвечать. Другие оперативные работники ходили по городу без оружия. Они брали его с собой только тогда, когда отправлялись на задание. Они были старше, опытнее и знали, что к оружию лучше не прибегать.

Но прошло не меньше года, прежде чем Мещеряк понял их правоту и перестал форсить. Наганы, кольты, «смит–вессоны», бельгийские маузеры, браунинги… Сколько он их перевидал на своем веку!.. Всех калибров. Вороненых и никелированных. Заграничных, отечественных и самодельных. За эти годы их столько прошло через его руки, что он уже не чувствовал к ним почтения. В его нелегкой жизни оружие занимало не больше места, чем фуражка, ремень и ботинки. Хорошие, крепкие ботинки иногда были даже важнее.

В угрозыске он проработал около двух лет.

Уже тогда он научился уважать чужую гордость и понял, что нельзя попирать человеческое достоинство. Оттого он не стал подтрунивать над своими спутниками. Он знал, что когда эти ребята попадут на фронт, от их мальчишества не останется и следа. Война научит. И смелости, и осторожности, и выдержке. На его глазах сугубо штатские люди становились солдатами так быстро, словно всю жизнь готовили себя к военной карьере.

Но ему хотелось, чтобы эти ребята уже сейчас видели в нем не только командира, а старшего товарища, чтобы они не смотрели ему в рот. Но как добиться этого? Многие считали его замкнутым человеком, даже сухарем. Даже Нечаев. И это, говоря по совести, было ему обидно. Разве его вина, что он такой? Не умеет он рассказывать веселые истории, балагурить, распевать песни. Да и неловко ему выворачивать себя наизнанку. Кому интересно знать, чему он радуется, чем огорчен? Кто он такой, чтобы люди интересовались его персоной?

К себе он относился критически, даже чуть–чуть насмешливо. Он знал свои недостатки и слабости. И это помогало ему в самые трудные минуты жизни. И тогда, когда все валилось из рук, и тогда, когда ему казалось, что трудности уже позади и другой на его месте стал бы праздновать победу, гордясь своим умом, своей проницательностью. Тут он и начинал спорить с самим собой, подтрунивать над «следопытом Мещеряком», называя его то Пинкертоном, то Холмсом, и даже радовался, когда ему удавалось озадачить этого «следопыта» каким–нибудь вопросом позаковыристее. Этим самым он не раз уберегал «его» от ошибок.

Больше всего он боялся быстрых удач. Проницательность? Интуиция? А что это такое?.. Он не полагался на интуицию, которая его не раз уже подводила, и верил только неопровержимым фактам. Ему бы, пожалуй, следовало работать лаборантом, ставить опыты — сотни, тысячи опытов — как это делают ученые, которые ищут путь к истине. Тысячи опытов ради одной–единственной истины (истина всегда одна), а он вместо того, чтобы сидеть над микроскопом, мотался по проселочным дорогам, месил грязь, лазил через заборы. Что ж, это, надо полагать, было у него на роду написано. Люди не всегда выбирают профессию. Вернее будет сказать, что они только думают, будто сами выбирают профессию, тогда как в действительности она выбирает их точно так же, как женщины сами выбирают себе мужей, уверенных в обратном. Знают ли об этом мужчины? Догадываются. Но мужская гордость не позволяет им признаться в этом.

Отхлебывая чай из кружки, Мещеряк наслаждался покоем. Не беда, что чай этот имел запах сена. Было хорошо уже оттого, что он не должен сушить себе голову над разными вопросами, не должен спешить. После дежурства можно будет отоспаться, понежиться всласть. Хотя, быть может, уже завтра поступит приказ и бригаду отправят на фронт. Как знать!

Танковая бригада, к которой они с Нечаевым были прикомандированы, формировалась в этом городке. Она почти сплошь состояла из коммунистов и комсомольцев. Те самые люди, которые вчера еще делали танки, теперь готовились к тому, чтобы на них воевать. Военной наукой овладевали у стен родного завода.

— Кому налить? — спросил Нечаев.

— Мне… — Один из солдат подставил опустевшую кружку. Этому дай волю — выдует дюжину чайников. Сам… Все лучше, чем топать по ночному городу. Не трудно было разгадать его примитивную хитрость. Но Мещеряк не подал виду. Сказал:

— Подлей–ка и мне. Для сугреву. Славный у тебя кипяток.

Чугунная печурка накалилась докрасна. Чайник фыркал и норовил соскочить с огня. Дым от самокруток был сизым. И оттого в комнатке было душно, как в летний полдень, когда стоит над садом вязкая жара и слова липнут друг к другу, и лень ворочать языком, и от стволов идет смолистый дух, и слышно, как шуршит земля, а трава сухо пахнет солнцем, и стучит по земле ранняя падалица… Подумав об этом, Мещеряк явственно ощутил все терпкие запахи яблоневого сада, в котором провел однажды несколько блаженных дней. И странное дело — те же запахи раннего августа потревожили в эту минуту сердце Нечаева. Но к этим запахам добавлялось еще жужжание пчел над ульями, и блеск студеной воды в кринице. Нечаеву тоже вспомнился полдень из той жизни, которую заглушил чертополох войны.

И ему захотелось рассказать о нем Мещеряку, рассказать о своем деде–пасечнике, об Аннушке, — воспоминания часто стучались в его сердце. Но тут снова открылась дверь, и боец ввел какую–то плачущую женщину, которая ломала руки, и Нечаеву пришлось вернуться из августа в март.

Женщина была в старомодных фетровых ботах и мужском пиджаке с обвисшими боргами. Муж? Где–то на фронте… Она эвакуировалась из Ростова с двумя детьми. Едет в Новосибирск, там у нее родственники. На этой станции их высадили еще в четверг. Сказали, что эшелон дальше не пойдет. А сейчас она отлучилась только на минуту, попросив соседей присмотреть за детьми, а когда вернулась…

Голос женщины сорвался. Мещеряк с трудом понял, что у нее пропал ребенок. Меньшой, которому всего четыре годочка, Вовочка… Во что он одет? Обыкновенно. Пальтишко, калоши…

Женщина всхлипывала, ломала руки, и Нечаев как мог пытался ее успокоить. Никуда он не денется, этот ее ненаглядный Вовочка. На улице холодно, темень… И не было еще случая, чтобы крали детей. Забрел куда–нибудь, заигрался со сверстниками… Он, Нечаев, пошлет бойца на розыски.

Вслед за этой женщиной явился старичок, у которого украли чемодан. Потом ворвалась какая–то крикливая тетка. Растеряешься!.. Мещеряку стало жаль Нечаева.

Ему кое–как все же удалось спровадить крикливую тетку. И когда она ушла, он сказал со вздохом:

— Ну и денек!.. Ни минуты покоя. То одно, то другое… Ты и за врача, и за повара. Этого накорми, этого устрой на ночлег. А у меня, — он развел руками, — какие права? Были талоны на обеды, так и те давно вышли. Хоть бы скорее смениться.

Мещеряк поднялся, застегнул шинель.

— Мы, пожалуй, пойдем, — сказал он. — Спасибо за хлеб–соль.

Нечаев, расстроенный вконец, не стал его удерживать, и Мещеряк, сопровождаемый своими бойцами, вышел в глухую ночь с замерзшими звуками, усталостью беспробудного сна за резными ставнями домов и с притаившейся за ними тревогой. Паровозы на путях и то не кричали. Людей на улицах не было. Репродукторы, висевшие на столбах, молчали. И Мещеряк впитывал в себя морозную тишину, вернувшую ему бодрость.

Несмотря на то, что городок наводнили беженцы, ночные происшествия были редкостью. Во всяком случае Мещеряку что–то не доводилось слышать ни о квартирных кражах, ни о вооруженных грабежах. Спору нет, вещи были в цене и за какую–нибудь старую застиранную простыню на толкучке могли отвалить сотню, но молоко и хлеб ценились еще дороже, а общее горе так сроднило людей, что только самые отпетые бандюги могли позариться на кружку молока, оставленную матерью перед уходом на завод своей дочурке. На вокзале кражи еще случались, но только не в самом городе.

В тишине тяжелое дыхание завода казалось близким. В той стороне небо было обожжено огнем гигантских печей. Его расшатывали паровые молоты, долбила пневматика. Мещеряку не раз приходилось бывать на заводе, ходить по его цехам. Там было холодно и тесно. Для многих станков, привезенных с запада, в цехах не нашлось места, и токари, фрезеровщики и строгальщики работали на морозе, под легкими навесами, сбитыми наспех из фанеры и досок. Фронту нужны были танки, танки, танки. И они выходили из заводских ворот, кроша деревянные настилы и брусья, взбирались на железнодорожные платформы… Танки шли на фронт прямо с завода.

Под ногами Мещеряка тускло поблескивала наледь.

Все городские улицы были сейчас на одно лицо. Они отличались только названиями. Проезжая, Поварская, Комсомольская… Но Мещеряка это не тревожило. Он целиком полагался на своих спутников, которые знали город как свои пять пальцев. Здесь они родились, выросли и отсюда собирались уйти на войну.

— Товарищ капитан. Я вон в том доме живу…

— В каком? — Мещеряк замедлил шаги.

— Вот в этом, через дорогу… Там у меня мать. Но вы не думайте, я не отпрашиваюсь. Я ее вчера видел, она приходила… А ночью ее зачем будить? Еще разволнуется…

— А моя сейчас на заводе. И батя там. Они в литейном работают. Мать у меня шишельница. И я после школы в литейный пошел. А тут война…

Что он мог знать о войне, этот безусый паренек? Думает, небось, что стоит ему появиться на фронте, подняться во весь рост, как фрицы побегут… И не он один. Здесь, в тылу, Мещеряк не раз читал в глазах людей немой вопрос: «Почему, почему отступаем?..» Но об этом спрашивали обычно те, кому не довелось побывать в окопах.

— Разрешите задать вопрос?

— Разрешаю, — сказал Мещеряк. Неужели и этот парнишка спросит о том же?

— А правда, что вы награждены орденом? Ребята говорят…

— Правда.

— Красного Знамени?

— Нет, Красной Звезды.

— А почему вы его не носите?

— Не получил еще, — ответил Мещеряк. — Когда меня вызвали в штаб, я думал, что мне вручат орден, а меня вот сюда направили, к вам. Бывает…

— А за что вас наградили?

— Об этом надо спросить у командования, — усмехнулся Мещеряк. — В Указе было сказано: «За образцовое выполнение заданий…»

— Ну, так всегда пишут… И еще: «За смелость и мужество, проявленные в боях…»

— Верно. Стало быть, подробности не нужны, — сказал Мещеряк. — Есть еще вопросы?

Он спросил об этом сухо, по–командирски, и парни замолчали. Поняли, что больше он им ничего не скажет.

В полночь, доложив, что за время дежурства никаких происшествий не произошло, Мещеряк снял с рукава шинели повязку и отправился домой. Он я Нечаев квартировали у пожилой солдатки на Комсомольской. Войдя в избу, Мещеряк уселся на лавку и стянул сапоги. За день избу выстудило и, поскольку хозяйка топила только по утрам, Мещеряку пришлось накрыться шинелью. Нечаев уже спал.

За время дежурства Мещеряк накурился до одури и теперь наслаждался покоем, согреваясь собственным дыханием. Он знал, что сон вот–вот придет, и ждал его спокойно, терпеливо.

Однако всласть поспать ему на этот раз не удалось. Не прошло и часа, как его и Нечаева разбудил посыльный из штаба.

Ночь была черна и глуха. Плотные тучи, обложившие все небо, на северо–востоке низко припадали к темной мерзлой земле, и даже рыхлый ноздреватый снег, лежавший в распадках, казался черным.

Когда последние избы городской окраины остались далеко позади, машина, взревев, вырвалась на степной простор. Она мчала с зажженными фарами, и впереди нее зайцем прыгал по ухабам пушистый свет: шоссе, искалеченное гусеницами танков, было в рытвинах и выбоинах.

Затем фары уперлись в еловую стену леса, и свет заметался меж высоких стволов, и тотчас почудилось, будто из мрака надвинулись таинственные шорохи, и сердцу сразу стало тревожно и тесно.

Теперь деревья были со всех сторон.

Городской житель, Мещеряк не понимал жизни леса. Куда увереннее он чувствовал себя в городской суете, на людных улицах, застроенных многоэтажными домами, на вокзалах и площадях. Потом, когда его призвали на флот, он мало–помалу научился понимать сложную, хотя и незаметную для глаза жизнь моря и уже навсегда полюбил его. В море он не чувствовал ни одиночества, ни растерянности перед стихией. На крейсере, на котором он служил, рядом с ним всегда были люди. Да и само Черное море, как оказалось, было не злым, а добрым.

Сейчас у Мещеряка было такое чувство, словно он едет на передовую.

При свете папиросы он всмотрелся в циферблат трофейных немецких часов. Часы были дешевые, анкерные, но шли хорошо, показывали точное время. Было уже начало третьего. Однако… Позавидовав Нечаеву, который сонно посапывал в своем углу, Мещеряк наклонился вперед и спросил у водителя, далеко ли еще до поселка.

— Километра три…

Вместо водителя Мещеряку ответил сидевший рядом с ним майор Петрухин. У этого Петрухина, как успел заметить Мещеряк, было на редкость невыразительное лицо. Когда их представили друг другу, майор протянул Мещеряку руку и многозначительно произнес: «Петрухин, из городского отдела…» Потом, на правах старшего, он уселся рядом с водителем и, по–хозяйски развалясь, высунул локоть наружу.

Мещеряк откинулся и закрыл глаза. Подумал: «Скорее бы прибыть на место». Подумал об этом так, словно тогда все кончится, хотя на самом деле именно тогда должно было все начаться… Странная история. Странная уже потому, что выглядит банальной. Но именно об этом Думать сейчас не следовало. Нельзя строить догадки. Как бы потом не очутиться у них в плену… И, чтобы не думать о том, что ждет его по приезде на место, Мещеряк стал глядеть на водителя.

Этот человек вел машину ничуть не хуже сержанта Егоркина, с которым Мещеряк наездил по фронтовым дорогам многие сотни километров. Где он сейчас, Леха Егоркин? Кого возит на своей камуфлированной «эмочке»? Небось, забыл уже своего капитан–лейтенанта…

Война быстро роднила людей, но так же быстро разводила их в стороны.

Водитель, почувствовав на себе чужой взгляд, сдвинул шапку–ушанку на затылок. Точь–в–точь, как это делал Леха Егоркин. И «козью ножку» он точно так же перекатывал из угла в угол большого рта. И у солдатской махры, которую он смалил, был такой же крепкий армейский запах. Только был он чуть ли не вдвое старше Егоркина, годился ему в отцы.

Но и это не имело значения. Война уравняла отцов и детей. Еще неизвестно было, кто из них больше хлебнул горя, этот пожилой шофер, призванный из запаса, пли кадровик Егоркин. Мещеряку вспомнилось, что Егоркин начал войну под Перемышлем, воевал под Бобруйском и Смоленском, дважды выбирался из окружения, питаясь яблоками–дичками и сырым картофелем, но довел свою славную «эмочку» до пригородов Москвы в целости и сохранности. В целости?.. Пробитые пулями стекла и вмятины на кузове были, разумеется, не в счет. «Эмочка» бодро катила по любым дорогам.

Где же ты сейчас, дружище Егоркин? Знаю, отрастил гвардейские усы. Для солидности. Но все равно не скрыть тебе предательских ямочек… Кто знает, быть может, мы еще снова встретимся, дружище Егоркин. И приложимся по очереди к твоей заветной фляге…

Мещеряк был из тех людей, которые трудно расстаются со своим прошлым.

К тыловой жизни он так и не привык.

Он до сих пор помнил, что первым чувством, охватившим его на улицах этого тылового города, было раздражение, от которого, честно говоря, он еще не полностью отделался и теперь. Они с Нечаевым приехали днем. На улицах было много людей, особенно женщин. И были они одеты так, как одевались женщины до войны (очевидно, так и полагается одеваться женщинам, это он чувствовал сердцем), а не так, как одевались женщины в прифронтовой полосе. На этих женщинах, на которых он смотрел не без удивления, горечи, досады и, чего греха таить, — осуждения, не было ни сапог, ни ватных стеганок. Они не горбились, не кутались до самых глаз в глухие платки. На каждом шагу им попадались женщины и девушки в меховых шапочках, в коротких шубках и добротных пальто, и они с Нечаевым не в силах были понять, как они могут улыбаться, ходить по вечерам в кино (по городу были расклеены афиши) и, быть может, даже танцевать, когда в это самое время на западе гибнут сотни, да что там сотни — тысячи их подруг, рушатся города, бредут по дорогам вереницы обездоленных беженцев. Его руки сами собой сжимались в кулаки. Думалось: «Неужто поговорка «для кого война, а для кого — мать родна» сложена неспроста?..» В памяти всплывало виденное и пережитое: пепелища; тонущий транспорт на внешнем рейде; желтые оскалы мертвых лошадей со вздувшимися, обсиженными зелеными мухами животами на обочинах дороги, ведущей на Люстдорф; слепой старик, проклинавший небо, в котором надсадно выл «мессер» (это уже под Москвой); землистое, заострившееся лицо незнакомого матроса — случайного соседа по воронке, которого через минуту у него на глазах убило осколком; сестрицу с тяжелой санитарной сумкой возле раненого старшины… Этой сестричке было лет восемнадцать, не больше. Вот кому ходить бы в легких туфельках и отплясывать на танцплощадке под джаз–оркестр! А она была в тяжелых кирзовых сапогах, в юбчонке из армейского сукна…

Повернувшись к Нечаеву, который тогда шагал рядом, он прочел в его глазах то же недоумение и не удивился, когда Нечаев вдруг сказал: «Ох, и напьюсь же я сегодня!..» Нет, не от радости, что он очутился в тылу среди нарядных женщин, хотелось ему напиться. Нечаеву тоже хотелось послать их ко всем чертям. Й этих беспечных красавиц, и эти резные наличники на веселых окнах (день был яркий, солнечный), и эти горшки с геранью, и кисейные занавесочки, которые перли в глаза…

Но первое впечатление, как то часто бывает, оказалось неверным. Понял он это, когда вошел в бревенчатую избу и увидел, как живут люди, которых он раньше встречал на улицах. Однако от того первого впечатления он так уже и не смог отделаться. Горечь и досада не проходили. Разум подсказывал ему, что все идет правильно, что иначе и быть не может, и было бы глупо, если бы все очертя голову ринулись в окопы. Кто–то должен был варить сталь, сеять хлеб, делать танки — на морозе, без сна, без роздыха. Но сердце противилось тому, что одни воюют, а другие — нет, что кто–то продолжает ходить по вечерам в кино, писать конспекты в институтских аудиториях, читать с эстрады стихи Блока и петь по радио «Сильва, ты меня погубишь…». Ему, воевавшему с первого дня, это казалось диким, что, однако же, не мешало ему в споре с Нечаевым безоговорочно взять под защиту тыловиков. Больше того, однажды он сам отправился в клуб, чтобы услышать, как Владимир Яхонтов читает Пушкина, и долго потом слышал в себе его голос. Оказалось, что именно стихи Пушкина ему, солдату, были сейчас больше всего нужны. А на другой день, когда они с Нечаевым попали на завод, Мещеряк сказал, указывая на пацана, который стоял у станка на табурете: «Ты посмотри на него… Без табурета ему до суппорта не дотянуться. Два вершка от горшка, а как работает… В его возрасте мы с тобой нежились где–нибудь на Ланжероне… А женщины? Посмотри, какие у них лица…»

Каждое посещение завода оставляло зарубку на его сердце. Завод этот не просто имел оборонное значение. То был один из тех гигантских заводов, названия которых уже не упоминались в печати. Местная газета и то лишь в самых исключительных случаях сообщала о «производственных успехах коллектива, где директором такой–то». Этого требовали обстоятельства военного времени. И напрасно кое–кто пытался иронизировать на сей счет. Кому было знать лучше, чем ему, Мещеряку, что такое соблюдение военной тайны?..

Он снова посмотрел на спящего Нечаева (вот она, молодость!), потом перевел взгляд на майора Петрухина. Мещеряк был старше Нечаева всего на девять лет, но относился к нему по–отечески. Пусть выспится… Их неспроста подняли посреди ночи. Вот–вот они прибудут на место и уже тогда…

Но он отогнал от себя эту навязчивую мысль. О чем он думал до этого? О пацанах, переживших лютую голодную зиму, когда литр молока стоил шестьдесят рублей, а в заводской столовой выстраивались длинные очереди за чечевичной похлебкой… Люди на заводе работали но восемнадцать часов в сутки, жили кучно, по десять–пятнадцать человек в одной избе, к степам которой, если ненароком повернешься во сне, примерзали рубахи… И еще о нарядных женщинах, которых с Нечаевым встречал на улицах. Так вот, потом он узнал, что это актрисы столичного театра. Но и эти актрисы, вызывающая красота которых так раздражала его и Нечаева, голодали и холодали — теперь он знал это — вместе со всеми, и он подумал о том, что надо иметь много мужества, чтобы, набегавшись за день по очередям, выступать потом перед ранеными в госпиталях и улыбаться. А они улыбались бойцам, истосковавшимся по женскому взгляду и слову, улыбались потрескавшимися на морозе губами. Так будь же трижды благословенна святая женская улыбка!..

И еще он подумал: какое это счастье, что женщины в любых условиях способны оставаться самими собою — милыми, ласковыми, добрыми, милосердными, и решил, что пусть они носят шляпки с вуалетками и красят губы. Пусть!..

Ничего, что его Ольга никогда не пользовалась помадой. Пусть бы уж лучше была здесь, в этом городке, и тоже красила губы…

Пожалуй, только теперь, окунувшись в тыловую жизнь, он понял, что война — везде война. Понял, правда, с опозданием. И подумал о себе: «Туго соображаете, товарищ капитан–лейтенант…» Такая уж была у него привычка. Он любил разговаривать с самим собою и подначивать своего воображаемого собеседника. Сам он был просто Мещеряком, а того, другого, называл не иначе, как капитан–лейтенантом, Пинкертоном и Холмсом.

Час назад, когда его подняли с постели, он решил, что их пребывание в этом городке подходит к концу. Было такое чувство, словно всю бригаду подняли по тревоге. В штабе хлопали двери, на столе у дежурного трещал телефон. И у полковника был озабоченный вид — он поглаживал ладонью свое розовое темя. Но через несколько минут все выяснилось.

Заурядная детективная история… О таких обычно пишут в авантюрных романах. Все атрибуты налицо: конструктор завода, пропавшая записная книжка, разбитое окно… Но сейчас была война и ни о каких приключениях не могло быть и речи.

— Разберетесь на месте, — сказал полковник. — Дело, возможно, даже серьезнее, чем мы можем предполагать…

— Вот именно, — поддакнул ему майор Петрухин. — Тут видна вражеская рука…

Майор произнес эти слова таким тоном, словно лично ему все уже ясно, но коль скоро Мещеряк с Нечаевым собираются что–то там еще уточнять и расследовать, то он возражать не станет, хотя это, разумеется, пустые формальности и трата драгоценного времени.

— Разрешите идти? — спросил Мещеряк у полковника. Спорить с милицейским майором ему не хотелось.

— Можете взять мою машину, — ответил полковник.

Конструктор Локтев, у которого при загадочных обстоятельствах пропали какие–то записи, жил не в самом городе, а в итээровском поселке, построенном еще до начала войны на берегу тихой лесной речушки. У него, кажется, был отдельный коттедж. Не то каменный, не то деревянный. Но стоило Мещеряку подумать об этом, как машина затормозила, остановилась, и майор Петрухин, открывая дверцу, произнес:

— Здесь!..

У Мещеряка затекли ноги, и он с радостью выбрался из машины.

Три часа тому назад март кончился, и теперь дул жидкий апрельский ветерок и над головой мокро шумели деревья. Здесь, в лесу, было куда теплее, чем в городе. Мещеряк разглядел калитку в высоком штакетнике и тропинку, которая вела к дому. У самого крыльца стояла голая корявая рассоха.

— Что, приехали? — Нечаев высунул из машины заспанное лицо. Он с трудом сдерживал зевоту.

— Как видишь, — ответил Мещеряк. — Вылезай. Тебе что, отдельное приглашение нужно?

Он знал за собой эту слабость. Идя навстречу неизвестности, всегда становился раздражителен и ворчлив. А потом корил себя за то, что срывал свое раздражение на других, как будто это они были во всем виноваты.

И Нечаев, знавший Мещеряка не один день, не обиделся. Пригнув голову, он вылез из машины и захлопнул заднюю дверцу. Ветерок освежил его.

— Пошли, — нетерпеливо сказал майор.

Мещеряк, однако, не торопился. Ему хотелось привыкнуть к окружающему, унять раздражение. Хоть бы скорее к нему вернулось спокойствие!.. До тех пор, пока оно не вернется, расследования лучше не начинать.

Тем временем майор толкнул калитку ногой. Иного Мещеряк от него не ожидал. И оттого, что он разглядел в другом то самое раздражение, которое испытывал сам, ему вдруг стало весело и покойно. Выходит, он еще не разучился видеть и распознавать людей. Тогда, стало быть, полный порядок!..

Он осмотрелся.

Штакетник, тропинка, рассоха, кирпичный домик с высоким крыльцом… Взгляд Мещеряка скользнул по окнам, по двускатной высокой крыше. К усадьбе вплотную подступал мягко темневший подлесок, за которым хмуро чернел ельник.

— Долго вы еще там? — обернулся майор Петрухин.

— Подождите, покурим, майор, — весело сказал Мещеряк. — Время терпит.

— Это еще зачем?

— Примета такая, — ответил Мещеряк. — Перед дальней дорогой полагается посидеть, помолчать, а перед тем, как идти в разведку, — покурить. Фронтовая привычка.

— Это точно, — подтвердил Нечаев.

— Ладно, только быстрее… — неожиданно согласился майор. Беда ему с этими фронтовиками. Он мог бы и один справиться, так нет, навязали помощничков… Жди теперь, пока покурят. А потом им еще какая–нибудь блажь придет в голову. Разведчики… Сам он не курил, берег здоровье, и на фронте тоже не бывал. Но свою работу он считал куда более опасной и ответственной.

— Огонька не найдется? — как ни в чем не бывало спросил Мещеряк.

— Вот… — майор протянул ему коробок.

Чиркнув спичкой, Мещеряк упрятал слабый язычок пламени в свои широкие ладони. Впереди отчужденно блестела тропинка к дому Локтева. Никаких следов на ней разглядеть не удалось. Да он, признаться, и не надеялся на такую удачу.

Только использовав с десяток спичек, он раскурил наконец свою цигарку и затянулся. Он был признателен Нечаеву за то, что тот оказался догадлив и не пришел на помощь, протянув зажигалку. Как будто у Мещеряка своей не было.

— Возьмите… — он вернул майору опустевший коробок.

— Еще… долго? — В голосе майора Петрухина прозвучала плохо сдерживаемая ярость. Он не позволит себя дурачить!..

— Еще две–три затяжки, — ответил Мещеряк. Он не собирался посвящать майора в свои планы. Чувствовал, что Петрухин его не поймет.

Горький дым словно бы освежил его. И Нечаева, кажется, тоже — Мещеряк с удовольствием отметил, что Нечаев приободрился.

Затоптав окурок, Мещеряк снова посмотрел на притихший коттедж. По его фасаду спокойно и ровно светились три окна. Свет, падавший на крыльцо, обнажил ребра ступенек, с которых скололи наледь, и Мещеряк машинально сосчитал их. Одна, две… пять. Его память всегда фиксировала такие незначительные детали.

— Кончили? — майор решительно шагнул в палисадник, и Мещеряку не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

Поднявшись на крыльцо, майор требовательно и властно позвонил. Он с такой силой нажал на кнопку звонка, что тот испуганно задребезжал и замолк.

За дверью послышались шаги.

Открыл им хозяин. Высокий, сухопарый, со сросшимися на переносице бровями. Он был встревожен. Голову он держал чуточку набок. На нем были мятые брюки и полосатая фланелевая куртка.

— Прошу вас, входите… — произнес он, по–волжски окая. Каждое произнесенное им слово становилось как бы круглым. — Вешалка за дверью, в углу.

Майор Петрухин молча расстегнул полушубок. Последовав его примеру, Мещеряк с Нечаевым тоже сняли шинели. Потом, пригладив волосы, Мещеряк шагнул в столовую.

Это была большая комната о трех окнах, чистая и просторная. Белые стены, белый потолок… Напротив двери стоял тяжелый дубовый буфет с посудой, в углу покачивалось кресло–качалка, в котором, очевидно, до их прихода нервничал хозяин дома, а за обеденным столом на простом венском стуле вполоборота к двери все еще сидела женщина с пепельными волосами, стянутыми на затылке тяжелым узлом. Когда Мещеряк появился в дверях, она подняла на него свои чистые и ясные глаза.

— Моя жена, — сказал Локтев, — Анна Сергеевна.

В столовой был еще клеенчатый диван с высокой спинкой и двумя валиками.

Мещеряк молча поклонился. Жена конструктора была молода, гораздо моложе мужа, и красива той острой л резкой красотой, на которую больно долго смотреть. Оттого, должно быть, и Нечаев так смутился, что потупил глаза… От Мещеряка это не укрылось. Однако он притворился, будто ничего не заметил, и машинально пересчитал стулья, стоявшие вокруг стола. Их почему–то было семь.

Мещеряк уже работал.

— Садитесь, — предложил Локтев. — Мы вас ждем… Недавно я опять позвонил, и мне ответили, что вы уже выехали. Телефон? — он перехватил взгляд Мещеряка. — Телефон в моем кабинете. Надеюсь, вы простите мое нетерпение… Мы с женой еще не ложились.

Взглянув на Нечаева, который все еще не поднимал глаз на Анну Сергеевну, Мещеряк невольно улыбнулся. Но голос майора Петрухина заставил его насторожиться.

Майор напустил на себя торжественную милицейскую важность. Его невыразительное лицо стало суровым и строгим. Положив на скатерть тощую дерматиновую папочку с тесемочками, он собирался без околичностей приступить к делу. Антимонии разводить ему некогда. Будет куда лучше, если Локтев все выложит. Начистоту.

Сказав это, Петрухин откинулся на спинку стула. Был он не в синей милицейской форме, а в обычной военной гимнастерке. Итак, он слушает.

Конструктор закашлялся.

— Время дорого, — предупредил майор.

Не снимая рук со стола, он многозначительно и, как ему, очевидно, казалось, проницательно посмотрел на конструктора, теребившего бахрому скатерти, а потом на его жену. Взгляд Петрухина как бы вопрошал: «Ну–с, что вы скажете в свое оправдание?..» Зачем Петрухину доказывать их вину. Пусть–ка они лучше попытаются доказать свою невиновность.

Но тут снова раздался звонок, и Локтев, извинившись, вышел. Вернулся он в столовую вместе с тучным человеком, затянутым в военный китель.

— Подполковник Белых, — представил его Локтев.

Подполковник слегка наклонил лобастую голову. На его птичьем носу взблескивали стеклышки старомодного пенсне.

Белых, работавший на заводе военпредом, был давно дружен с конструктором, и Локтев, не ставя подполковника в известность о случившемся (о таких вещах лучше не говорить по телефону), все же счел своим долгом позвонить ему. Когда? Минут сорок тому… Но какое это имеет значение? Он, Локтев, попросил подполковника срочно придти.

— Поднял меня, понимаете ли, с постели, — пояснил Белых. — Скажите, что–нибудь случилось? У вас, дорогой мой, был такой голос, что я…

Локтев, однако, не успел ответить. Майор Петрухин властно перебил его. Постукивая карандашом по своей дерматиновой папочке, он сказал:

— Ближе к делу. Итак…

— Присядьте, товарищ подполковник, — Мещеряк придвинул ему стул. — Боюсь, что дело серьезное.

— Благодарствую… — Подполковник грузно опустился на стул и протер платочком стеклышки пенсне.

— Итак… — повторил майор Петрухин, глядя на конструктора.

— Не знаю, право, с чего начать… Сегодня вечером… Нет, пожалуй, придется начать издалека… Какое–то случайное стечение обстоятельств. Нет, я опять не то говорю… Я, разумеется, понимаю, что вас интересуют только факты. Но сейчас я просто не способен… Вы должны меня понять. Я постараюсь рассказать все, а вы уж сами решайте, что важно, а что нет… Постараюсь припомнить…

— Вот именно, — многозначительно произнес майор Петрухин. — Мы вас слушаем.

Мещеряк закрыл глаза. У него было такое чувство, словно в столовую залетела какая–то пичуга и бьется в ней, натыкаясь на стены. Этой пичугой был голос Локтева. Вышагивая по комнате из угла в угол, Николай Николаевич Локтев отрывисто бросал слова. Он не скрывал своего волнения, своей растерянности. Кто мог знать, что такое случится? И где, в его собственном доме?.. Когда он приближался к сюлу и останавливался возле жены, она пожимала его руку, как бы прося успокоиться.

У Локтева были умные глаза. Но когда он отходил от стола, освещенного пятилинейной керосиновой лампой (силовая завода, снабжавшая электроэнергией поселок, отключала «жилой сектор», когда в одиннадцать, а когда в половине двенадцатого), его изможденное лицо становилось как бы гипсовым, и на нем пусто чернели глазницы.

Сбивчивый рассказ Локтева сводился к следующему.

Несколько дней тому назад, а точнее в среду, конструктор простудился на полигоне. Там испытывали… Впрочем, уточнять нет необходимости. Так вот, врачи запретили Локтеву выходить из дому. Категорически. И он, чтобы не терять времени даром («Трудно, знаете ли, сидеть без дела, когда каждая минута на учете»), попросил привезти ему небольшой чертеж. Это никого не удивило — такие случаи бывали и раньше, и третьего дня подполковник Белых лично доставил Локтеву на дом чертеж детали «16–а».

— Я привез его на машине, — подтвердил Белых. — Мне было по пути. Я ведь живу поблизости.

Обычно Локтев работал дома по вечерам и ночью. Тогда легче сосредоточиться. Все в доме спят, никто не мешает…

— Нельзя ли уточнить, кто именно может вам помешать? — спросил майор Петрухин.

— Ну, жена, сынишка… — Локтев остановился в недоумении. — Можно продолжать?

Мещеряк ему кивнул. Разумеется.

Но сегодня… — нет, теперь уже надо говорить — вчера, — Локтеву не удалось поработать. Часов в восемь вечера к ним пришли гости. Решили его навестить. Кто именно? Подполковник Белых (подполковник кивнул), инженер Мезенцев из механосборочного цеха с женой и Вера Васильевна. Ее все знают. Одинокая женщина. Ее муж, который был заместителем директора завода, теперь в армии. Как его фамилия? Титов, Виталий Арсентьевич Титов…

Так вот, пришли гости… В разное время. Ведь это не был званый вечер. Просто зашли проведать больного и посидеть за чашкой чаю. На сей раз они против обыкновения даже не играли в лото. А в начале двенадцатого все разошлись. Им ведь рано вставать.

— Минутку… — майор Петрухин поднял карандаш. — Гости ушли вместе?

— Дай бог памяти… Нет, конечно. Первым поднялся Кузьма Васильевич, за ним — Мезенцевы. А Титову Анна Сергеевна сама проводила до калитки. Титова живет через Дорогу, в семьдесят пятом номере.

— Она у нас трусиха, — Анна Сергеевна усмехнулась не без превосходства. — Я ее всегда провожаю.

Затем Локтева вернулась в дом, убрала со стола посуду. Тем временем Локтев зашел в спальню, облачился в куртку и, поцеловав спящего сынишку Юрика, решил, что поработает еще с часок. Но когда Локтев в темноте вошел в кабинет, ему ударила в грудь струя холодного воздуха…

— Я достаточно подробно излагаю? — спросил Локтев. На сей раз он обратился к Мещеряку.

— Вполне. Продолжайте, — ответил Мещеряк.

— Даже слишком подробно… Нам все эти детальки ни к чему, — вмешался Петрухин. — Нельзя ли покороче?

— Тогда я подумал, что жена забыла закрыть форточку, — сказал Локтев. — И сразу…

— Нас не интересуют ваши догадки и ощущения, — Петрухин накрыл широкой ладонью папку. — Прошу на отвлекаться.

— Как вам будет угодно.

Локтев закусил губу. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. В конце концов он не мальчишка, а главный конструктор!.. Но, поняв, видимо, что с майором бесполезно спорить, он усилием воли заставил себя продолжить рассказ.

Итак, он зашел в кабинет и зажег свечу. Тогда он увидел, что дело не в форточке. Было выбито окно… Несгораемый шкаф, стоявший в углу, был открыт. Чертеж!.. Он бросился к шкафу. Но чертеж был на месте. Только его записная книжка куда–то запропастилась. Но в сейфе она не лежала… Хотя, возможно, он впопыхах и засунул ее куда–нибудь. Такая, знаете ли, книжица в желтой коже… Она несомненно найдется. Но несгораемый шкаф и окно…

Не мешкая ни минуты, он снял трубку и позвонил… Вот и все. А потом они с женой стали ждать.

— И правильно сделали, что позвонили, — сказал Мещеряк, поднимаясь со стула. — Вы не возражаете, если мы осмотрим вашу обитель?

Сказав это, он умолк. Вот черт, с каких это пор он стал изъясняться таким высоким штилем? Всему виной была, конечно, Анна Сергеевна. Кажется, он начинает терять голову… Только этого еще ни хватало.

Он улыбнулся Локтеву, стараясь его ободрить. Говоря по совести, ему было жаль этого сутулого человека с умными глазами. Сидеть бы ему сейчас над чертежным столиком с карандашом в руке… А он вместо этого вынужден давать показания и выслушивать нравоучения от какого–то майора, терпеть в доме присутствие чужих настырных людей…

— Пожалуйста, — ответил Локтев. — Мы ничего не трогали.

— Скажите, Николай Николаевич, кроме вас, никто не входил в кабинет? — спросил Мещеряк.

— Кажется, нет. Хотя… Я позвал жену, и она…

— Я сразу же прибежала, — подтвердила Анна Сергеевна.

— Понятно, — Мещеряк кивнул.

— Дорогая, посвети нам, пожалуйста, — Локтев повернулся к жене.

Анна Сергеевна поднялась и, отыскав в буфете свечу, вставила ее в какую–то пустую банку. Локтев чиркнул зажигалкой и, охраняя от дыхания своей рукой теплый золотисто–восковой свет свечи, направился к двери. Мещеряк и Нечаев пошли следом.

Кабинетом конструктору служила небольшая комнатка, напоминавшая кладовую. Она была заставлена письменным столом, двумя цейсовскими книжными шкафами, несгораемым шкафом и чертежным столиком. Прямо против входной двери свежо синело узкое окно.

Раскрыв планшет, Мещеряк остановился на пороге и принялся зарисовывать обстановку этой продолговатой комнатки со скошенным потолком. Слева от окна — письменный стол и несгораемый шкаф, справа — шкафы с книгами и чертежный столик. Один стул с высокой спинкой и плетеным сидением. Коврик на полу… Он снова почувствовал себя работником одесского угрозыска.

Из дальнейшего осмотра выяснилось, что левая стена кабинета, равно как и стена, противоположная двери, — наружная. В кабинет можно было попасть только из коридора. Рядом с кабинетом была спальня. В столовую, в которой Локтевы принимали гостей, и на кухню можно было попасть только из передней. А поскольку дверь из передней в коридор была закрыта (Локтевы боялись, что голоса гостей разбудят сынишку), то естественно было предположить, что ни в столовой, ни тем паче на кухне (там Анна Сергеевна кипятила чай) не слышали звона разбитого стекла.

А окно было выбито. Варварски, без каких бы то ни было предосторожностей. Одесский «домушник» вырезал бы и тихонько вынул. А этот, который разбил его, знал, что ему не помешают. Или, возможно, очень спешил.

— Что скажешь? — Мещеряк посмотрел на Нечаева.

— М–да… — Нечаев быстро наклонился, чтобы рассмотреть пятно на полу. — Сдается мне, товарищ капитан–лейтенант, что тут дело нечисто.

— Только теперь ты пришел к этому глубокомысленному выводу? — вполголоса спросил Мещеряк.

— Нет, я о другом… — произнес Нечаев и замолчал.

Осмотрев несгораемый шкаф, Мещеряк не обнаружил никаких признаков взлома. Шкаф, надо думать, открыли искусно подобранными ключами. Об этом свидетельствовали и царапины, которые Мещеряк увидел при помощи лупы. Эта лупа нашлась у Локтева.

Царапины были свежие. Шкаф, очевидно, открывали в темноте. Человек явно нервничал и торопился. Боялся, что его застукают на месте преступления.

— Посвети, пожалуйста, — попросил Мещеряк, обращаясь к Нечаеву. — Так…

Еще раз тщательно осмотрев шкаф, Мещеряк выпрямился.

— Ключи от этого гроба у вас? — спросил он у Локтева, стоявшего за его спиной.

— Конечно…

— Можно взглянуть?

— Сделайте одолжение, — Локтев протянул Мещеряку связку ключей.

— Интересно… — рассматривая ключи, Мещеряк вертел их и так и сяк. Потом вернул конструктору. На ключах не было ни одной царапины. Шкаф открывали другими ключами. Но как ночному визитеру удалось так быстро подобрать ключи? Шкаф–то не простой, а с секретом, фирмы «Отто Гриль и Кº», специализировавшейся когда–то на изготовлении банковских сейфов. Такие теперь не часто попадаются. Тут есть над чем подумать…

Мещеряк спросил:

— Где они у вас хранятся?

— Обычно я ношу их в кармане.

— Вы с ними не расстаетесь?

— Как вам сказать… Вот вчера, когда пришли гости, мне пришлось… Я переоделся, и ключи остались в брюках, которые я повесил на спинку стула. В спальне…

— Еще один вопрос, Николай Николаевич… — Мещеряк замялся. — Никто из ваших гостей не заходил в спальню?

— Как же, заходили… Посмотреть на спящего Юрика. Но неужели вы предполагаете…

— Ничего мы еще не предполагаем, Николай Николаевич, — ответил Мещеряк как можно мягче. — Но нам надобно знать все, решительно все. Для предположений нет еще оснований.

— Слава богу. Ну и напугали же вы меня… — Локтев провел рукой по глазам. — За этих людей я ручаюсь…

— Это хорошо, что вы верите своим друзьям, — сказал Мещеряк. — Но сдается мне, что кто–то воспользовался вашими ключами. С них сняли слепок…

— Как?..

— Дело это нехитрое. При современном уровне науки и техники…

— Так вы думаете, что мою записную книжку… Я хотел сказать, что кто–то специально…

— Скорее всего ее у вас забрали, — сказал Мещеряк. — Но не исключено, что вам ее еще подбросят. Такие случаи тоже бывали. Ничему не надо удивляться.

Растерянно моргая, Локтев чуть было не выронил свечу. Стеарин капал ему на пальцы.

— Осторожнее, — сказал Мещеряк. — Кстати, Николай Николаевич, что хранилось в вашем сейфе? Постарайтесь припомнить.

— Секретных документов я дома не держу, — ответил Локтев. — Только этот чертеж, о котором вы уже знаете… Не могу простить себе того, что попросил его привезти. А сейф… По правде говоря, он мне не нужен. Обычно в нем лежат мои тетради, записная книжка и пистолет. Да еще Аннушка хранит в нем свои безделушки. Серьги с подвесками, перстень… С тех пор, как началась война, она их почти не надевает. Нет–нет… — он поднял руку. — Они в сохранности. Моя жена проверила — серьги вон в той коробочке, на верхней полке. А перстень она надела. Сначала мы тоже подумали, что это кража. Но это не такие Уж ценные вещи…

Он замолчал и с удивлением уставился на Мещеряка, который осторожно, на цыпочках, приближался к окну. Что он там увидел?..

На полу и на подоконнике остро взблескивали осколки стекла.

— Продолжайте, я слушаю… — сказал Мещеряк.

— Я говорил о серьгах…

Мещеряк кивнул и быстро нагнулся. Потом, выпрямившись, спросил:

— У вашей жены тоже есть ключи от сейфа?..

— Она пользуется моими, — ответил Локтев. — Что вы там ищете?

Мещеряк не ответил. Подозвав Нечаева, он спросил:

— Что скажешь?..

— Ничего не вижу… — признался Нечаев.

— Липа, — тихо произнес Мещеряк. — Топорная работа. Думали, что нарвутся на простачков…

Ему стало даже обидно. За кого его принимают? Он думал, что имеет дело с хитрым, умным противником. А его хотели обвести вокруг пальца, как салажонка…

Он сам ставил себе вопросы и тут же старался ответить на них. Отчего не тронули секретный чертеж? Не потому ли, что чертеж одной детали не мог дать представления о всей машине?.. Его достаточно было сфотографировать, что, возможно, и сделали… А вот записная книжка конструктора представляла несомненный интерес. Ее не перелистаешь за пять минут. Конструктор сам не помнил, какие записи сделал в последние дни. Быть может, в его записной книжке было и что–то важное… И ее забрали. Кто? Покамест Мещеряк об этом еще не думал. Ему куда важнее было решить, каким образом один из гостей Локтевых умудрился, не выходя из столовой, проникнуть в этот кабинет.

В том, что снаружи в дом к Локтевым никто не проникал, Мещеряк теперь уже не сомневался. Окно в кабинете было выбито изнутри — большинство осколков лежало по ту сторону окна, на земле… Окно разбили нарочно — нужды в этом не было. Кто–то был заинтересован в том, чтобы Мещеряк подумал, будто в кабинет проникли через окно.

Топорная работа! Одесские «домушники» действовали куда искуснее. И снова, пот уже в который раз, он подумал о людях, которые вечор гостила у Локтевых и которых Николай Николаевич по своей доброте считал безупречными… Впрочем, не стоило обращать внимания на его слова. Чего не скажешь в запальчивости? Николай Николаевич Локтев, очевидно, разбирался в чертежах и машинах куда лучше, чем в людях.

В кабинете конструктора делать было уже нечего. Мещеряк решил произвести наружный осмотр — нет ли там каких–нибудь следов. Посмотрим, посмотрим…

Вернувшись в столовую, Мещеряк сказал об этом майору Петрухину. Майор все еще сидел за столом и что–то писал. Мещеряку он молча кивнул. Дескать, делайте, что хотите, у меня своих забот хватает. Майор корпел над протоколом и не имел желания отвлекаться «по пустякам».

Набросив шинели, Мещеряк и Нечаев вышли на крыльцо. Тускло светила ущербная луна. Где–то в дальнем конце поселка лениво тявкали псы. Спустившись с крыльца, Мещеряк и Нечаев медленно обошли коттедж со всех сторон. Разбитое окно было довольно высоко над землей (пять ступенек!..) и, как и следовало ожидать, ни на цоколе, ни на земле под окном следов не оказалось.

У Нечаева был карманный электрический фонарик и, повесив его на пуговицу гимнастерки, он шел впереди. Он бы все отдал за то, чтобы обнаружить хоть какие–нибудь следы и заслужить похвалу капитан–лейтенанта. Впервые в жизни он сталкивался с такой, как казалось ему, загадочной историей, и чувство собственной беспомощности угнетало его. Ему казалось, будто он Мещеряку только мешает.

— Все покрыто мраком неизвестности, — произнес он. — Так, наверно, сказал бы Костя Арабаджи.

— Арабаджи? Это точно… — тихо рассмеялся Мещеряк. — Все покрыто мраком… — Он быстро нагнулся и попросил: — А ну–ка посвети!..

На земле отчетливо виднелись следи мужских сапог.

Вскоре такие же следы отыскались и в нескольких метрах от разбитого окна, и возле штакетника. Следы эти вели к лесу. Под окном топтался какой–то здоровенный мужик. И не дольше, как несколько часов тому назад. Следы только–только успели затвердеть.

— Была бы у нас собака… — сказал Нечаев.

— Собака? — переспросил Мещеряк. — Подожди–ка меня здесь…

Он легко, пружинно перемахнул через штакетник и, отобрав у Нечаева его фонарик, исследовал землю по ту сторону ограды. Здесь никаких следов уже не было. Человек в сапогах подошел к штакетнику, взобрался на него и… взлетел. Что за чушь!.. Мещеряку еще не приходилось встречаться с ангелами.

Присвечивая себе фонариком, он пошел вдоль штакетника. Остановился возле калитки. Здесь недавно топтались женские сапожки и ботики: прежде чем проститься с трусихой Титовой, Анна Сергеевна Локтева проговорила с нею никак не меньше пяти минут.

Выключив фонарик, Мещеряк вернул его Нечаеву. Мещеряка не покидала мысль о том, что кто–то водит его за нос… Кто–то очень хотел, чтобы Мещеряк обнаружил следы его сапог. Что ж, в таком случае Мещеряк пойдет навстречу его желанию. Если этот кто–то уверен, будто ему удалось Мещеряка обмануть, то незачем его разубеждать в этом.

— Холодновато стало, — сказал Мещеряк и поежился. — Пошли в дом. Придется дождаться утра.

Нечаев не возражал. Было промозгло. Он охотно вернулся в дом. Майор Петрухин уже завязывал тесемочки своей дерматиновой папки.

— Ничего не нашли? — спросил он.

— Почти ничего… — ответил Мещеряк и, перехватив удивленный взгляд Нечаева, добавил: — Только следы чьих–то сапог…

— Этого следовало ожидать, — сказал майор.

Локтевы вздохнули с облегчением: слава богу, ниточка найдена… А подполковник Белых спросил:

— Сапог? Мужских, наверно?..

— Следы ведут к лесу, — подтвердил Мещеряк.

— Так я и знал. — Майор поднялся из–за стола. — Капитан, вы мне нужны… — хотя Нечаев называл Мещеряка капитан–лейтенантом, майор упорно говорил ему: «капитан». Этим самым Петрухин подчеркивал, что сам он старше по званию. Что, Мещеряк из моряков? Знаем мы этих флотских… Все они казались майору легкомысленными, бесшабашными людьми, и он их и побаивался, и недолюбливал одновременно.

Когда они вошли в кабинет Локтева, майор плотно прикрыл дверь и положил руку на телефон.

— Надо взять под наблюдение вокзал, — сказал он. — Успеем, пассажирский поезд проходит днем… А вас я допрошу позвонить в штаб, чтобы прочесали лесок за поселком…

— Пожалуй, в этом нет необходимости…

— Надо принять все меры, — жестко сказал майор. — Приметы преступника вам известны?

— Нет.

— А следы?..

— Их оставил человек высокого роста, грузный, который носит сапоги сорок пятого размера…

— Этого вполне достаточно. — майор снял трубку. — Барышня…

Спорить с Петрухиным не имело смысла.

Вернувшись в столовую, они застали всех на своих местах. Анна Сергеевна сидела за столом, Локтев стоял за ее спиной, а подполковник Белых и Нечаев листали какие–то журналы. Слышно было, как сухо потрескивает пламя в керосиновой лампе.

Добрые глаза Локтева смотрели с надеждой и страхом. А может, это Мещеряку померещилось?

— Ничего нового? — спросил конструктор.

Майор Петрухин не удостоил его ответом. Он прошел в переднюю, надел полушубок и только тогда произнес:

— Меня вызывают. Товарищи, — он кивнул на Мещеряка и Нечаева, — останутся здесь. Вы, Локтев, проявили преступную беспечность. С вами мы еще поговорим.

Он щелкал слова, как орехи, — они трещали и крошились на его металлических зубах.

Машина, дежурившая на улице, обожгла лес жарким светом фар, ее мотор затарахтел, набирая скорость, и ночь за стеклом стала еще гуще.

Мещеряк отошел от окна.

— Хоть бы скорее все это кончилось, — сказала Анна Сергеевна. — Этот майор разговаривал с нами таким тоном, что я…

Она умолкла, поднесла пальцы к вискам. Пальцы у нее были длинные, с малиновыми ногтями. На одном из них поблескивал перстень.

Эта женщина знала себе цену. Она была одета скромно и не прибегала к косметике. Ее красота не нуждалась и дорогой оправе.

Однако по ее лицу было видно, что она взволнована и оскорблена. Стараясь ее успокоить, Николай Николаевич Локтев снова положил руку на ее плечо. Не перевелись еще на свете такие грубые, неделикатные люди, как этот майор. Но стоило ли из–за них расстраиваться? Майора–то уже нет… И завтра, надо полагать, все выяснится, не так ли? Локтев с надеждой посмотрел на Мещеряка.

В другое время Мещеряк наверняка постарался бы его успокоить. Но сейчас он промолчал. Майор Петрухин ему тоже не был симпатичен. Но это еще не значило, что Мещеряк должен был осуждать его. До того, как Мещеряка вызвали в штаб, он этого майора и в глаза не видел. А Мещеряк, случалось, встречал людей, у которых характер был и похуже. Но потом оказывалось, что это настоящие люди. Такие, за которых пойдешь в огонь и воду. Такие, расположением которых гордишься всю жизнь…

Он потупил глаза.

— Успокойся, дорогая, — сказал Локтев, поняв, что он один в ответе и за себя, и за нее. — Все образуется.

Подполковник Белых отложил журнал. Он почувствовал себя лишним.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он, посмотрев на часы. — Шестой уже… А в половине седьмого мне на завод.

Хозяева не стали его удерживать. Хлопнула дверь. Вернувшись в столовую, Локтев сказал жене, чтобы она побеспокоилась о гостях. Им тоже отдохнуть надо.

— Хватит с нас и подушки, — сказал Мещеряк. — С вашего разрешения мы устроимся на этом диване.

— Вдвоем? Пожалуй, для вас он узковат…

— Нам не привыкать, — сказал Мещеряк. — Подставим стулья, снимем валик, не возражаете?

— Как хотите… — Анна Сергеевна протянула ему подушку. — Спокойной ночи.

Она вышла, и Мещеряк, сняв ремень, расстегнул гимнастерку. Посмотрел на Нечаева: чего медлишь?..

— Вы что, моряки?.. — с удивлением спросил Локтев, возившийся с лампой.

— Бывшие моряки, — ответил Мещеряк, поглаживая тельняшку. — Это все, что осталось у нас на память о прошлом.

— А майор?

— Мы только сегодня с ним познакомились, — ответил Мещеряк. — Он местный.

Ему показалось, будто за дверью прошуршало шелковое платье Анны Сергеевны. Локтев прикрутил в лампе фитиль. Когда он вышел, Мещеряк и Нечаев остались один.

Было тихо. Часы и пистолет Мещеряк положил под подушку. Чувствуя на своем затылке ровное дыхание Нечаева, который прилег рядом, Мещеряк закрыл глаза. Нош у него гудели.

— Вы не спите?.. — тихо спросил Нечаев.

— Чего тебе?

— Мне тоже не спится, — Нечаев вздохнул. — Не нравится мне все это…

— Даже она?..

Нечаев не ответил. Анна Сергеевна стояла у него перед глазами. Анна. Это имя ему было дорого. Нет, на Аннушку она не была похожа. Но когда он увидел ее… До сих пор он не мог справиться со смятением. А капитан–лейтенант, оказывается, все заметил…

— Спи, — сказал Мещеряк. — Через два часа я тебя разбужу.

— Мне не дает покоя одна штука… — пробормотал Нечаев. — Вы забыли осмотреть ручку несгораемого шкафа. На ней должны были остаться отпечатки пальцев…

— Ручку вытерли платочком. Догадались. Спи…

— Тогда все. Теперь я засну, — сказал Нечаев.

И точно: через несколько минут он тихо, с присвистом захрапел, и Мещеряк, прислушиваясь к его клокочущему дыханию, стал посапывать. Его голова продолжала работать. И сон сморил его в ту самую минуту, когда ему по казалось, будто он уже ухватился за какую–то важную мысль.

Когда он проснулся, Нечаев еще причмокивал во сне. Он лежал, подложив ладонь под щеку. Хозяева тоже спали — в доме было тихо. Тогда, стараясь никого не потревожить, Мещеряк медленно опустил ноги на пол и натянул сапоги.

Дверь открылась почти бесшумно, и Мещеряк вышел на крыльцо. К утру, как это часто бывает в апреле, снова похолодало, и теперь из лесу душисто и свежо тянуло морозцем. Холодный крепкий воздух наполнял легкие, и грудь сжимало и стискивало с такой силой, что внутри как–то все немело и стыло.

Вскоре совсем развиднелось. По проселку проехала телега, в которую была запряжена старая лошадь с подвязанным хвостом. На телеге, свесив ноги набок, сидел старик в треухе. Мещеряк обратил внимание на то, что колеса телеги выписывали восьмерки.

Сложенные из неоштукатуренного кирпича коттеджи поселка были похожи друг на друга, как близнецы. На черепичных крышах кое–где еще лежал снег.

Зима в этом году была крепкая. Но ее уже сменила ранняя весна.

Досадуя на то, что не сможет услышать утреннего сообщения Совинформбюро, Мещеряк спустился с крыльца. При свете дня и подлесок, и синий ельник за тем подлеском выглядели уже не так загадочно. Да и разбитое окно не вызывало интереса. В него, казалось, просто запустили камнем.

Нечаев, вышедший из дому в наброшенной на плечи шинели, застал Мещеряка за странным занятием. Мещеряк глядел в небо. Следы? Он их уже изучил. Известно, что человек при быстрой ходьбе ступает сначала на каблук, переваливаясь через ступню на носок… А обладатель сапог сорок пятого размера шел медленно. Его не тревожило, что его могут увидеть. Кстати, и обувь была ему явно велика…

— В чужих сапогах разгуливал? — спросил Нечаев.

Он с детства любил цирк. Он восторгался крафт–акробатами и дрессировщиками диких зверей. Но больше всего его восхищали фокусники и заезжие факиры. Выходит такой факир на арену в пестром халате и ослепительно белой чалме, царственным жестом открывает пустую шкатулку, показывает ее зрителям, захлопывает крышку, снова открывает, и тут же из нее, трепеща крылышками, вылетают ослепительно белые голуби… Это ли не настоящее чудо? Цирковые факиры умели превращать простую водопроводную воду в терпкое вино, а лед — в пламень… Но вот капитан–лейтенант Мещеряк, с которым Нечаева свела судьба, Мещеряк, во внешности которого не было ничего величественного или загадочного, был, казалось, факиром навыворот.

Стоило ему прикоснуться к чему–нибудь таинственному, непонятному или загадочному, как оно тут же становилось будничным, простым и попятным. К этому тоже нелегко было привыкнуть.

Придерживая сползавшую шинель, Нечаев шагал за Мещеряком вдоль штакетника. Ни по ту сторону штакетника, ни на огородах, примыкавших к подлеску, никаких следов, похожих на те, которые сохранились в палисаднике, не оказалось. Вчера ночью Мещеряк не ошибся.

— Ничего не понимаю… — признался Нечаев.

Его удручало то, что он ничем не может помочь Мещеряку. Ну какой из него следопыт?.. У него было такое чувство, словно он только мешает своему старшему другу. То ли дело было раньше, в Одессе… Там Нечаев знал, что должен овладеть «дельфином», знал, что ему предстоит… Рисковать жизнью? На это он был способен. Бродить по немецким тылам, брать языков… Этому его учили. Но как распознавать врагов среди своих? Мог ли он думать, что такой человек, как художник Кубов, окажется предателем?..

Эта история с портретом до сих пор не выходила у него из головы. И вот, на тебе, новая история, и снова надо искать, идти по следу, сомневаться, надеяться… Нет, эта шапка не по нем.

— Это хорошо, что ты ни черта не понимаешь, — сказал Мещеряк. — Не люблю людей, которым сразу же все ясно. Если кажется, что все просто и понятно, то это значит, что ты ошибаешься, что тебя провели… Никогда не надо думать, будто имеешь дело с дураками.

Сказав это, он выпрямился и достал кожаный кисет. Со вчерашнего дня у него и маковой росинки во рту не было. Да и вечером Нечаев его угостил пустым кипятком. Но возвращаться в дом ему не хотелось. Зачем обременять людей? Локтевы, он знал это, получали не такой уж большой паек.

— Пройдемся?

— Можно, — охотно согласился Нечаев, и по его голосу Мещеряк догадался, что тот его понял. Иначе, спрашивается, чего б он извлек из кармана вчерашнюю галету и переломил ее надвое? Вот за эту понятливость

Мещеряк его и любил.

Они вышли за ограду.

Вдоль проселка шагали телеграфные столбы. На проводах, нахохлившись, сидели воробьи. Земля была по–зимнему твердой и гулкой.

В лесу, однако, еще лежал мертвый снег. Мещеряк остановился. Точно такой же снег лежал и в Подмосковье. В декабре. Впрочем, тот снег был еще нежным, чистым. Даже в воронках. А на проводах тогда сидели не воробышки, а зоревые снегири…

Но ему так и не удалось углубиться в свои воспоминания. На проселке показалась машина командира бригады, и когда она остановилась, Мещеряк увидел майора Петрухина.

— Разгуливаете? — спросил майор. По его лицу было видно, что настроен он воинственно. — Вижу, вижу… А я еще не ложился. Ваши, между прочим, уже прочесали лесок…

Мещеряк промолчал. Не в его привычке было расспрашивать.

— Никаких следов, — снова сказал Петрухин. — Целина… Мои люди на вокзале. Но мне кажется, что мы не там ищем, капитан. Враг у нас под боком.

Рыхлое лицо майора было в мелких морщинках и мягких складочках. Его маленькие злые глазки заплыли жиром. Кого он подозревает? И на каком основании?..

Выдержав паузу, Петрухин спросил:

— Вы обратили внимание на этого подполковника? Мне он сразу не понравился. Старался быть спокойным, журнал перелистывал, а у самого ручки дрожат… И все время разглядывал свои ноги…

Вот оно что!.. Мещеряк напрягся. На что намекает Петрухин? Сам Мещеряк, признаться, вчера не обратил внимания на то, что было на ногах у подполковника Белых. Сапоги? Возможно, подполковник был в форме. Он высок ростом, грузен… Но Мещеряку почему–то не хотелось, чтобы Петрухин оказался прав. То, что лицо подполковника Белых не вызывало к себе симпатии, еще ни о чем не говорило. Простое, некрасивое лицо. Быть может, даже неприятное. Вислый нос, старомодное пенсне… Но ведь и Мещеряк тоже далеко не красавец. И Петрухин…

Майор Петрухин продолжал сидеть в машине, придерживая рукой открытую дверцу.

— Вы уверены…

Петрухин посмотрел на Мещеряка о сожалением. Ох уж эти военные следопыты!.. Напрасно он просил у них помощи. Тоже мне помощнички!..

— Милиция не ошибается, капитан. Если мы подозреваем человека, у нас есть на то основания, — сказал он о себе во множественном числе и опустил кулак на дерматиновую папку, которая лежала у него на коленях. — Вот так–то… — Оп не знал, что Мещеряк когда–то работал в угрозыске.

— По–вашему, нам здесь делать нечего? — спросил Мещеряк. — Ошибаетесь, товарищ майор. У нас свое начальство. Мы получили приказ и должны его выполнить,

— Ну, это меня не касается… — Петрухин улыбнулся и захлопнул дверцу.

Петрухин, как потом выяснялось, не терял времени даром. Он был упрям и настойчив. Факты опровергают его версию? Тем хуже для… фактов. Петрухин был уверен, что все дело в том, в каком порядке эти самые факты расположить. Вместо того, чтобы сопоставлять их друг с другом, он подгонял их под заранее разработанную схему. Так ему было проще, удобнее.

Считал ли майор себя непогрешимым? По всей видимости, нет. Когда начальство распекало его, он всегда признавал свою вину: виноват, прошляпил… Но до этого он считал себя правым. У него не было ни времени, ни желания бродить в потемках, доискиваясь до истины. Куда проще было идти напролом и, заподозрив человека, добиться от него признания своей вины. В этом случае отпадала необходимость искать доказательства. Какие нужны еще доказательства, если человек сам признается в преступлении?

Майор Петрухин был службистом. Аккуратным, исполнительным. Сомнения? Они ему были неведомы. Угрызения совести? Он считал, что это интеллигентские штучки… Петрухин всегда был озабочен лишь тем, чтобы поскорее «закрыть дело».

А для этого все средства были хороши. Угрозы, посулы, откровенная лесть… Петрухин пользовался ими умело. Он достаточно поднаторел на следственной работе. Во всяком случае до сих пор «брака» в его делах не было. И это давало ему право думать, что он всегда быстро и правильно справляется с самыми трудными делами, справляется сам, без посторонней помощи. Вот и теперь уж он–то прижмет этого подполковника, будьте уверены… В папке Петрухина лежала анкета подполковника Белых, с которой он уже успел ознакомиться. Посмотрим, что запоет подполковник, когда Петрухин напомнит ему кое–какие факты из его биографии… Например, двадцатый год, когда его уволили из армии. Потом, правда, его снова призвали, но из песни, как говорится, слов не выкинешь… К тому же через часок–другой в распоряжении Петрухина будут и другие факты…

Можно себе представить, что довелось пережить подполковнику Белых в этот пасмурный апрельский день. Отличаясь душевной деликатностью, даже застенчивостью, он, надо думать, сотни раз менялся в лице. Поминутно вытирая пот, струившийся за воротник кителя, он то снимал, то надевал пенсне и никак не мог унять волнения. Его руки дрожали тем сильнее, чем громче рычал на него сидевший за его же столом одутловатый майор, судивший о других, очевидно, по себе, и уверенный в том, что дыма без огня не бывает, и эта дрожь является верным признаком виновности собеседника. Заметив растерянность подполковника, Петрухин усиливал нажим. II по мере того, как майор распалялся, в нем крепла уверенность, что он находится на правильном пути и уже близок к развязке. Еще несколько минут — и он «расколет» этого упрямого подполковника.

Тщетно подполковник Белых взывал к логике и пытался доказать Петрухину свою непричастность к этому делу. Зачем, спрашивается, ему могла понадобиться записная книжка конструктора, если по роду своей службы он имеет постоянный доступ ко всем секретным материалам?.. В его распоряжении находятся все чертежи, они проходят через его руки, и если бы он захотел воспользоваться ими, то…

— Захотели?.. Стало быть, такая мысль вам приходила в голову? — Майор Петрухин подался вперед. — В этом вы по крайней мере признаетесь?

— Что вы!.. — Подполковник Белых отшатнулся и побледнел. — Этого я вам не говорил…

— А кто, по–вашему, это сказал? Может быть, это мои слова? Кроме нас, в этой комнате никого нет. Слушайте, Белых, пора кончать комедию. Для вас же лучше будет, если вы чистосердечно признаетесь. Нет, не во взломе сейфа, а в том…

Он говорил еще долго. Петрухин наслаждался своей властью. Ему доставляло удовольствие приводить в трепет других, особенно если эти люди были умнее и образованнее его самого, и он инстинктивно чувствовал их превосходство. Сам он был не храброго десятка, легко шел на сделки с собственной совестью и поэтому люто ненавидел тех, в ком угадывал внутреннюю силу и душевную чистоту.

Иногда, правда, ему приходило в голову, что сам он тоже может очутиться по другую сторону такого же двухтумбового стола, и от этой мысли его прошибал пот. Но трусом он не был. Больше того, при определенных обстоятельствах он был бы способен проявить даже храбрость и отвагу, ибо своим положением, своей карьерой он дорожил больше жизни. Именно поэтому он не мог допустить мысли, что есть люди, для которых убеждения и честь дороже самой жизни.

— Слушайте, Белых. Долго вы еще будете морочить мне голову? — спросил Петрухин. — Учтите, что у нас есть материал. Мы все знаем. Слышите — все!..

— Но я не могу признаваться в том, чего не делал.

— Не можете? — Майор поднялся со стула и подошел к окну. Стоя спиной к подполковнику, он вкрадчиво произнес: — Белых, вы ведь умный человек… Ну зачем отрицать очевидное? Вокруг дома Локтевых обнаружены ваши следы. И под разбитым окном — тоже.

Он резко повернулся на каблуках, чтобы удостовериться, какое впечатление произвели на военпреда его слова.

— Мои… следы?..

— Следы ваших сапог. Ведь у вас, если не ошибаюсь, сорок пятый номер?

— Да… — Подполковник машинально вытянул ноги. — Но у меня сейчас нет сапог. Мои сапоги в починке. Вот уже две недели, как я хожу в ботинках и… калошах.

Петрухин понял, что дал промашку. И угораздило же его сболтнуть про сапоги… Начинай теперь с самого начала. А ведь все было уже на мази!..

Он забарабанил пальцами по столу. Белых, как и следовало ожидать, ухватился за соломинку и стал настаивать на проверке. Майор может обратиться в сапожную мастерскую заводского отдела рабочего снабжения. Она здесь же, рядом. Потрухину достаточно снять телефонную трубку…

— В этом нет необходимости, — ответил Петрухин. — Как вы докажете, что не были вчера в чужих сапогах?

Снова стало тихо.

— Спросите у Николая Николаевича… Вчера, когда я пришел, он попросил меня оставить калоши за дверью, чтобы я их потом не спутал с его калошами.

— Допустим… А что вы скажете о записной книжке?

— О книжке Локтева?.. Но в ней, как он сам заявил, никаких секретных записей не было. И не могло быть. Николай Николаевич достаточно серьезный человек. Позвоните ему, и он подтвердит.

— А вы откуда знаете, что в этой книжке?.. — Петрухин навалился на стол.

— Николай Николаевич говорил…

— Вам?.. Когда именно?..

— Не припомню.

— Но вы его книжкой интересовались, так?..

Белых вконец запутался. Лгать он не умел. Он действительно не помнил, когда говорил с Локтевым о его записной книжке. И Белых решил молчать. Что бы он ни сказал, это обернулось бы против него. Петрухин на лету подхватит его слова и рикошетом вернет их обратно.

— Будем молчать? Не советую…

— Чего вы от меня хотите? — устало, чувствуя полную безнадежность своего положения, выдавил из себя подполковник.

— Ничего… — Петрухину показалось, будто ему удалось сломить сопротивление подполковника, и он тонко улыбнулся. — Для начала попрошу подписать протокол. Надеюсь, вы понимаете…

Он перегнулся через стол и вкрадчивым движением придвинул к подполковнику ровную стопку бумаг. По каждой страничке катились круглые буковки. Почерк у Петрухина был отличный.

— Подпись полагается ставить внизу, вот здесь, — сказал майор и ткнул коротким пальцем с обкусанным ногтем в то место, где хотел увидеть подпись военпреда. — Но сначала прочтите…

Протерев платочком стеклышки пенсне, Белых принялся читать протокол допроса. Фамилия, год рождения, должность, звание… Обыкновенные анкетные данные. Но за ними — вся жизнь.

Сорок шесть лет было у него за плечами. Но они, несмотря на всю свою тяжесть, не состарили его так, как этот последний день… У него было трудное детство. Отца он почти не помнил. Тот был учителем женской гимназии и умер от чахотки, когда сыну исполнилось девять лет. Поэтому Кузьме Васильевичу рано пришлось думать о хлебе насущном. С тринадцати лет он портняжил в уездном городке, жил у чужих людей… А потом началась война. Три года в окопах на полях Галиции, солдатский комитет, братания, митинги, и еще три года в кавалерийском седле, с красной — наискось! — лентой на заломленной папахе, сыпнотифозный барак в Туркестане, демобилизация, вечерний рабфак, политехнический институт и возвращение на военную службу… Вот она — жизнь!.. Он жил с открытым лицом, и не было ни одного дня, ни одного часа, которых он должен был бы стыдиться. Разве он не отдавался целиком работе, забывая о себе самом? В сорок шесть лет он еще бобыль. У него ни кола, ни двора, а тут…

Но в анкете, предварявшей протокол допроса, факты из его биографии были подобраны так, что он сам себя не узнавал… Было похоже на то, что рядом с ним жил другой Кузьма Васильевич Белых, даже не жил, а существовал — притворялся, хитрил, подличал… Этот второй Белых был человеком с двойным дном. Из армии его изгнали, происхождение у него было туманным… Правда, факты и даты биографий обоих подполковников совпадали, но второй Белых был другим человеком, чужаком… А раз так, то почему же он, Белых, должен ставить свою подпись вместо того, другого?.. Никогда!.. И, отодвинув от себя стопку бумаг, веером рассыпавшуюся по столу, он с решительностью, которой сам не ожидал от себя, ответил:

— Нет, этого я не подпишу…

— Вот как! Придется вас заставить…

— Не заставите.

— Хорошо, мы это запомним, — Петрухин поднялся с угрожающим видом.

Он раздумывал. Он не располагал «материалами» и не знал, как подступиться к подполковнику. И он медлил в надежде, что Белых остынет и тогда — Петрухин чувствовал это — удастся с ним сладить. Такие люди, как подполковник Белых, не способны на вторую вспышку… Вместо с тем и Петрухину тоже необходимо было время для того, чтобы собраться с мыслями и нанести решительный удар.

Раскрыв портсигар, Петрухин предложил:

— Курите, это «Гвардейские»… Вчера мне удалось раздобыть несколько пачек.

Папиросы были редкостью, и Белых протянул руку к портсигару.

— М–да… — протянул Петрухин, следя за нежно–синеватыми колечками дыма, которые пускал подполковник. — Вот вы, Кузьма Васильевич, конечно, считаете, что я к вам придираюсь. Не отрицайте, вижу… А у меня служба такая. Я придирчив даже к самому себе. Думаете, мне легко? Ночей не спишь, мотаешься… М–да, время, сами знаете, какое. Никому верить нельзя.

— Время, конечно, трудное, — подтвердил Белых.

— Война… — сказал Петрухин. — На фронте враг перед тобой, а здесь — всюду. Так что нам, — он ударил себя в суконную грудь, — трудно приходится.

Белых жадно курил.

— Ну ладно… — майор смотрел, как подполковник гасит окурок. — Продолжим нашу беседу. Я хотел вас спросить… Кузьма Васильевич, в каких вы отношениях с Анной Сергеевной?

Вопрос был задан небрежно, походя. Петрухин задал его потому, что решительно не знал, что спросить. И этот вопрос дал неожиданные результаты. Петрухин даже не смел надеяться…

— Я отказываюсь отвечать. Это не имеет отношения к делу.

— Вы так думаете? Напротив, это очень важно. Повторяю, нам решительно все известно.

— Я отказываюсь отвечать, — повторил подполковник.

— Дело хозяйское. Только на вашем месте я бы хорошенько подумал, прежде чем отказаться. Мы, Кузьма Васильевич, с вами не в бирюльки играем.

У подполковника Белых потускнели стеклышки пенсне. Он сидел, уронив длинные руки меж худых и острых колен. Он молчал, и майор Петрухин понял, что торопить его, пожалуй, не следует. Вот что значит умело поставленный вопрос!.. Петрухин мысленно похвалил себя за проницательность. Пусть эти армейские пинкертоны занимаются там изучением следов, а у него свой метод. И еще посмотрим, кто раньше распутает узелок!..

Выжидательно посматривая на военпреда, сидевшего с убитым видом, Петрухин принялся не столько даже сочинять новую версию (для этого у него было мало воображения), сколько складывать из имевшихся в его распоряжении кубиков новую картинку, как это делают дети. Из одних и тех же кубиков они могут сложить и корову, и носорога, и слона. Белых, очевидно, состоял в связи с женой конструктора. Он сблизился с нею, втерся в доверие к Локтеву, стал у них в доме своим человеком. И в удобный момент…

Но эта версия имела несколько уязвимых мест. Начать хотя бы с того, что если подполковник поставил перед собой цель скомпрометировать Локтева и убрать его с дороги, то эта история не стоила выеденного яйца. А ему, Петрухину, чертовски хотелось, чтобы подполковник Белых оказался если не матерым врагом, то хотя бы его пособником. Преступления на почве ревности Петрухина не интересовали.

Нет, надо было попытаться сложить другую картинку…

И Петрухин, расхаживая по кабинету военпреда, которого он выдворил из–за стола и на место которого уселся с видом хозяина, стал придумывать новый ход. Был он тугодум и морщил лоб с такой силой, что лицо его кривилось.

Подполковник же продолжал молчать. На этот раз он молчал потому, что Анна Сергеевна Локтева ему действительно нравилась. Поздняя любовь?.. Можете говорить все, что вам угодно. Он был счастлив, когда находился возле нее и мог слышать ее голос. Но никакая сила не могла его заставить признаться в этом. Он любил тихо, нежно, не надеясь на взаимность и даже… не желая ее. Это была его одинокая радость, его тайна, которую он тщательно берег. Ни одним словом, ни одним поступком он не запятнал своей дружбы с Локтевым, которого искренне уважал. Да и Анна Сергеевна… Она была к нему ласкова, добра. Как же он мог оболгать и запачкать ее доброе имя?.. Эти люди были ему дороги. Он хотел, чтобы они всегда были счастливы. И они должны были быть счастливы. Даже теперь. Поэтому, если судьбе угодно, чтобы кто–нибудь пострадал, то пусть этим пострадавшим окажется он, Белых.

Впервые мысль о самоубийстве показалась этому большому одинокому человеку не только возможной, но и желанной. А тут еще майор Петрухин спросил, есть ли у него огнестрельное оружие.

— Есть, — ответил Белых. — Пистолет «ТТ».

— Что ж, на этом сегодня закончим, — сказал Петрухин, — Надеюсь, вам не надо повторять, что этот разговор не подлежит разглашению? В противном случае вам придется отвечать по статье…

Он назвал соответствующую статью уголовного кодекса, взял у подполковника расписку о неразглашении тайны и принялся складывать бумаги.

Петрухин, признаться, не был доволен результатами допроса и не скрывал своего разочарования. Он чувствовал, что не сможет закончить дело. Подполковник Белых ожесточился, а в таком состоянии люди упрямы. Но затяжка не входила в расчеты Петрухина. Он слыл опытным оперативным работником (по крайней мере так ему казалось) и стремился добиться успеха любой ценой. А он, оказывается, не продвинулся ни на шаг…

И тут его осенило.

— Приятно было побеседовать с вами, Кузьма Васильевич, — сказал он. — Надеюсь, мы еще продолжим наш разговор. У нас для этого будет достаточно времени. И Анну Сергеевну пригласим. Что, не рады?

Он многозначительно усмехнулся.

Но Белых, смотревший себе под ноги, не смог оценить многозначительности его усмешки.

— А пистолет, между прочим, у вас совсем новый, — продолжал Петрухин, возвращая подполковнику оружие. — Он заряжен? Тогда осторожнее…

И он направился к двери. Понял ли его подполковник Белых? Надо думать, что понял. Ведь у него были такие дикие глаза…

Оставшись в одиночестве, Белых шумно вздохнул. Потом он подошел к окну и рывком распахнул его. За голыми деревьями черно дымили трубы завода. Слышно было, как тяжко ухает металл. Из ворот механосборочного цеха медленно, переваливаясь, выползал неуклюжий танк.

Завод!.. Белых знал и любил его. Знал? Странно, что он подумал о себе в прошедшем времени… Не потому ли, что слова майора Петрухина не шли у него из головы? На письменном столе лежал пистолет. Только на днях Кузьма Васильевич смазал его и протер. Пистолет был на предохранителе. Как это у Чехова? Если на стене висит ружье, то оно должно выстрелить… А может, и не у Чехова? Но об этом он где–то читал…

Белых торопливо запер дверь на ключ и, вернувшись к столу, рванул ворот кителя. Потом подумал, что надо закрыть окно, и подошел к нему. Было одиннадцать часов семнадцать минут утра…

Из–за громоздкого письменного стола, стоявшего на львиных лапах, поднялся ухоженный краснощекий крепыш из тех, про которых говорят, что они ладно скроены и крепко сшиты. Был он в плотной коверкотовой гимнастерке полувоенного образца с мягким отложным воротником и в ослепительно–белых фетровых бурках, обшитых тонкими полосками желтой кожи. Заложив пальцы левой руки за широкий кожаный ремень, простроченный замысловатым узором, крепыш лодочкой протянул Мещеряку свою пухлую ручку.

— Пузин, кадровик.

Так вот он каков, этот заместитель директора завода по кадрам Иван Степанович Пузин, человек, облеченный властью казнить и миловать. Впрочем, не столько даже облеченный ею, сколько присвоивший себе право вершить судьбы многих сотен людей!.. Хотя он и отрекомендовался кадровиком, ото вовсе не значило, что Пузин сызмальства связан с заводом. В это понятие заместитель директора вкладывал иной смысл. Оно должно было означать, что Пузин ведает кадрами или, как он сам выражался, «сидит на кадрах».

О вчерашнем происшествии в доме конструктора Локтева заместитель директора уже знал со слов майора Петрухина, с которым был в давних дружеских отношениях. Пузин дорожил этой дружбой и тем, что работает с Петрухиным «в контакте», а тот в свою очередь, относясь ко всем настороженно, был о Пузине самого лучшего мнения. Еще до того, как они вошли в кабинет Лузина, майор Петрухин дал Мещеряку и Нечаеву понять, что «Пузин — свой человек».

Улыбаясь, Пузин обнажал золотые коронки, и его лицо золотисто засияло.

— Прошу садиться, — он широко, гостеприимно взмахнул ручкой.

Кабинет, в котором Мещеряк и Нечаев очутились по милости майора Петрухина, был огромен. От двойной дубовой двери, наглухо отделявшей Пузина от всего остального мира, к его письменному столу вела толстая ковровая дорожка. Стены кабинета, выкрашенные в салатный цвет, были подчеркнуто пусты. Лишь над головой Пузина висел портрет под стеклом, на который сразу обращал внимание каждый входящий.

Книжные шкафы, фанерованные «под орех», были плотно заставлены внушительными томами энциклопедии Брокгауза и Ефрона с золотыми обрезами, к которым, надо полагать, Пузин никогда не притрагивался. Но зато они придавали кабинету и его хозяину строгую солидность. С той же целью сбоку от письменного стола был поставлен и длинный, покрытый зеленым сукном стол для заседаний.

Пузин вернулся к своему письменному столу и навис над ним. По левую руку от него на низкой тумбочке стоили разнокалиберные телефонные аппараты, а по правую, на столике красного дерева, рядом с сифоном с газированной водой, виднелся никелированный поднос, накрытый салфеткой.

Мещеряк утонул в кожаном кресле.

И только тогда, подняв глаза, он увидел прямо перед собой огромную карту Европейской части СССР, небрежно затянутую шторкою. Карта эта была утыкана разноцветными флажками — должно быть, Пузин ежедневно упражнялся на ней в стратегии и тактике. Мещеряк знал, что есть люди, которые никогда не держали в руках трехлинейной винтовки, но мнят себя полководцами. И вот теперь он видел одного из них воочью: Иван Степанович Пузин был домашним стратегом.

Поняв это с первого взгляда, Мещеряк уже не удивился, когда взглянул на письменный стол заместителя директора. Чернильницами Пузину служили маленькие танки. Третий танк, побольше первых двух, обтянутый промокательной бумагой, использовался хозяином кабинета в качестве пресс–папье. Свои отточенные разноцветные карандаши Пузин держал в маленьком стаканчике артиллерийского снаряда. Даже бумаги на его столе были придавлены внушительным куском брони.

И все–таки главным в этом кабинете был не письменный стол, а сейф, стоявший в дальнем углу, сейф, в котором, как Мещеряк вскоре убедился, заместитель директора хранил круглую печать. Этому сейфу здесь подчинялось все. Ему был подвластен даже сам хозяин кабинета, который лез из кожи вон, чтобы произвести на посетителей впечатление, будто именно здесь, а не где–нибудь в другом месте, решаются сейчас судьбы войны.

В следующую минуту Пузин позвонил и распорядился, чтобы принесли чай.

Секретарша, явившаяся по его вызову, молча унесла поднос и так же молча, на вытянутых руках, внесла его снова. Теперь на подносе стояли четыре стакана чаю в подстаканниках, а на тарелочках лежали пухлые, под стать хозяину, сдобные булочки и ватрушки. Величественно–небрежным кивком головы Пузин отпустил секретаршу, наказав ей никого к нему не пускать.

— Я занят, — сказал он.

Точно такие ватрушки когда–то подавали в кафе Фанкони. Нечаев зажмурился. Ватрушки ванильно пахли детством, солнечной Одессой, беззаботностью довоенной жизни. Нечаев, признаться, уже позабыл, как они выглядят. И вот оказывается, что они еще не перевелись на свете. Здоров жить товарищ Пузин, ничего не скажешь!.. Перед тем, как взять ватрушку, Нечаев посмотрел на Мещеряка.

— Давай не теряйся, — кивнул ему Мещеряк.

В стакане нежно желтел ломтик лимона. У Нечаева сперло дыхание.

Зато майор Петрухин блаженствовал. Держа подстаканник всей пятерней, он отхлебывал чай мелкими глоточками и щурил глаза. Потом, опустив стакан, спросил:

— Ну как, материалы готовы?

— Порядок, — Пузин накрыл ладошкой бумаги. — Тут У меня для вас кое–что приготовлено. Ахнете…

— Ладно, посмотрим, — Петрухин удовлетворенно хмыкнул. — Это касается подполковника Белых?

— Его личного дела у нас нет, — Пузин развел руками. — Он ведь человек военный…

— Я так и думал, — Петрухин кивнул с глубокомысленным видом. — Но мне хотелось бы услышать, какого ты о нем мнения… Да и товарищам тоже. Странная у него фамилия, Иван Степаныч. Тебе не кажется? По–моему, он из бывших… А вы, капитан, чему улыбаетесь? — Майор повернулся к Мещеряку. — Опять скажете, что вам нужны доказательства, так?..

— Скажу.

— Доказательства найдутся. Подберем, — пообещал Петрухин.

— Кто ищет, тот всегда найдет… — хохотнул и Пузин, зашелестев бумагами. Его лицо не то лоснилось, не то золотисто сияло. И дался Петрухину этот подполковник! Есть кое–что поинтереснее…

Сообщение, которое Пузин собирался сделать, касалось Мезенцевых. Инженер Аркадий Мезенцев из эвакуированных, на заводе работает немногим более полугода. Прибыл из Краматорска. Ему двадцать восемь лет, окончил Киевский индустриальный институт. Женат на дочери профессора ботаники. Жена Мезенцева тоже инженер и работает в цехе вместе с мужем. Между прочим, сейчас она на сносях…

— И это все? — Петрухин сощурил свои глазки.

Зато Мещеряк оживился.

— Интересно, — сказал он. — Продолжайте.

До сих пор он молчал, искренне недоумевая, зачем Петрухину понадобилось привезти его к Пузину. Чтобы посрамить? Петрухин, очевидно, собирался разыграть спектакль… Но если так, то спектакль этот ему явно не удался.

— Нет, самое интересное впереди, — пообещал Пузин и посмотрел на Мещеряка, чтобы удостовериться, какое впечатление произвели на капитана его слова. Потом он так же пристально взглянул на Нечаева и добавил: — Имейте терпение.

Пузин знал, что перед нам сидят фронтовики, причастные к разведке и контрразведке, и потому, что сам он никогда не нюхал пороха, ему очень хотелось покрасоваться перед ними, удивить их своей осведомленностью. Он тоже не лыком шит.

Выдержав паузу, он заявил, что ему давно подозрителен инженер Мезенцев и он советует обратить на него внимание. Он, Пузин, навел справки, и выяснил, что четыре года тому назад отцу инженера было предъявлено серьезное обвинение…

— Вот как! Яблочко от яблони… — протяжно произнес Петрухин.

— Мезенцев это скрывал? — спросил Мещеряк.

— В том–то и дело, что нет, — ответил Пузин.

— Ну, капитан, это еще ни о чем ее говорит, — зевая, произнес Петрухин. — Что из того, что не скрывал? Полагаю, что вы займетесь этим Мезенцевым. Что еще?

— Локтев окружает себя сомнительными людьми…

— Еще…

— Его жена… Заносчивая, дерзкая…

— Это все? — спросил Мещеряк.

— Смотрите, я предупреждал… — Пузин многозначительно пошевелил бровями: дескать, он снимает с себя ответственность. — У меня все.

Только Петрухин понял, какую игру он ведет. Хочешь податься в кусты? Не выйдет, дорогуша!.. Не на такого напал. А еще приятель… Петрухин понял, что последнее слово должно остаться за пим. При свидетелях…

— А ты тоже хорош!.. — сказал он, искоса взглянув на Пузина. — Держишь на заводе сомнительных людей. Таким, как этот Мезенцев, здесь не место.

— Что ты, я сигнализировал… — быстро, понизив голос, сказал Пузин. — Но что я могу?.. Директор и парторг не поддержали меня в этом вопросе. Оказывается, Локтев о Мезенцеве самого высокого мнения. Незаменимый работник…

— Чепуха, — сказал Петрухин. — Не мне тебя учить… Надо было отобрать у него броню. Пусть повоюет, искупит вину…

— Тебе легко рассуждать, — Пузин снова развел руками. — Мезенцев сам просился на фронт, два заявления подал… Задумаешься, правда? А что, если он… Нет, подальше от греха…

Мещеряк не верил своим ушам. Лузину и Петрухину казалось подозрительным самое естественное желание молодого человека быть в эти горькие дни там, где всего тяжелее. И хотя Мещеряк никогда не видел Мезенцева, он почувствовал к нему симпатию. Но тут же он постарался подавить в себе это чувство. Он знал, что заочно судить о людях нельзя.

Затянувшаяся беседа уже тяготила его. Мещеряку по терпелось поскорее уйти из этого уютного кабинета и разыскать инженера Мезенцева. Каков он? Общительный, угрюмый, словоохотливый, неразговорчивый, медлительный, суетливый?.. Но Петрухин и Лузин не торопились. Покончив с делами, они, удобно развалясь в креслах, принялись говорить о видах на охоту. Как? Мещеряк не охотник? Жаль… А то бы он, Пузин, показал ему такие места… Увлекшись, Пузин не заметил, как приоткрылась дверь и в кабинет нерешительно вошла секретарша. Пугливо ступая по ковровой дорожке, она подошла к столу, наклонилась, и Пузин, оборвав свой рассказ, спросил:

— Ну что там еще? Я, кажется, просил не беспокоить…

— Пришли из кузнечного… — секретарша не поднимала глаз. — Они просят машину…

— Нет у меня машин, — Пузин поджал губы. — Сколько раз повторять это? У меня не таксомоторный парк.

Секретарша повернулась к двери.

Когда она вышла, Пузин снова улыбнулся своей золотистой улыбочкой рубахи–парня и как ни в чем не бывало принялся расхваливать новый винчестер, который недавно приобрел.

— Слушай, — перебил его Петрухин. — А я, между прочим, тоже собирался попросить у тебя машину. Мне, понимаешь, в город…

— Пожа, пожа… — купаясь в золотистом сиянии собственной улыбочки, проворковал Пузин. — Какие могут быть разговоры! Сейчас вызову…

Он нажал кнопочку электрического звонка, прикрепленного к тумбе, и, не переставая улыбаться, протянул Мещеряку свою пухлую ручку. Рад был познакомиться… Потом он небрежно попрощался с Нечаевым и засеменил в своих роскошных бурках к двери.

— Прошу. В любое время… — сказал он, останавливаясь на пороге.

Милицейский майор отбыл восвояси, а Мещеряк с Нечаевым направились в девятый цех, в котором работали Мезенцевы.

Нечаев был удручен. Пощипывая свои усики, он сказал:

— Не нравится мне вся эта петрушка, товарищ капитан–лейтенант. Хочется все бросить к чертям. Пусть майор сам расхлебывает эту кашу.

— Отставить разговорчики, — усмехнулся Мещеряк. — Чем тебе не угодил майор? Решительный мужик…

— Даже слишком. Здесь, в тылу, ему легко воевать.

— Давай поговорим серьезно. — Мещеряк остановился. — Думаешь, мне не претит все это?.. Но мы не имеем права самоустраниться. Петрухину только этого и надо. Ему мы не нужны, согласен, по зато, быть может, мы нужны тем людям, которых Петрухину ничего не стоит обвинить. Ему ведь все равно на ком отыграться.

— Об этом я не подумал, — признался Нечаев.

— И потом… нам надо докопаться… Значит, договорились?

— Есть продолжать… — Нечаев повеселел. — Какие будут приказания?

— Покамест никаких. Пошли в цех, — сказал Мещеряк.

Над заводом висел грохот. Пахло металлом и нефтью. Это был железный город со своими улицами, тупичками и переулками.

Остановив какого–то парня в замасленном ватнике, Нечаев прокричал ему в ухо:

— Как пройти в девятый?.. Мы заплутали…

В ответ парень махнул рукой и немо, беззвучно пошевелил губами.

Девятый, или механосборочный, цех стоял на отшибе. Это было длинное кирпичное строение с пыльными мутными окнами. Его перекрытие покоилось на прочных металлических фермах.

Однако инженера Мезенцева в цехе не оказалось. Нечаеву сказали, что инженера вызвали к главному технологу на оперативку. Когда она кончится? А кто его знает…

Заместитель начальника цеха, выдвинутый на эту должность из мастеров, повел Мещеряка и Нечаева по пролету от станка к станку. Пояснения он давал сквозь зубы: ходят тут всякие, только работать мешают… Ему было уже за пятьдесят. Его воспаленные от бессонницы глаза глядели настороженно и недружелюбно. Однако о Мезенцеве он отозвался с похвалой. Кто его не знает?..

Из разговора с этим хмурым человеком, из бесед с рабочими цеха и секретарем парторганизации Мещеряк мало–помалу составил себе некоторое представление о молодом инженере. Мезенцев оказался одним из инициаторов применения автоматической электросварки под слоем флюса, которая значительно ускоряла выпуск танков. Но важно было даже не это. Куда важнее было отношение рабочих к Мезенцеву. Все они в один голос заявляли, что Мезенцев — простой и скромный парень, который днюет и ночует на заводе. Его уважали за душевность и прямоту. С ним считался и конструктор Локтев. То они до полуночи сидят над чертежами, то возятся возле опытного образца тяжелой локтевской машины, то стоят у станка…

— А его жена?

— Клавдия Алексеевна? А она вон там, в конторке…

Клавдия Мезенцева сидела за стеклянной перегородкой. Отложив логарифмическую линейку, она подняла на Мещеряка свои круглые удивленные глаза. У нее было миловидное личико. Но дышала она трудно и шумно. Она была беременна и стыдилась этого.

— Да вы сидите… — сказал ей Мещеряк.

Ясные с рыжинкой глаза Клавдии Мезенцевой смотрели на него прямо и открыто. Что интересует товарищей? Она стала рассказывать о цехе, о рабочих, о себе… Узнав, что Мещеряк и Нечаев «остановились» у Локтевых, она улыбнулась. Локтевы? Это их друзья. Чудесные люди. Как, Локтевы просят ее с мужем сегодня придти? Но они ведь только вчера у них были?.. Она не уверена, будет ли муж свободен вечером. Столько работы!..

— Николай Николаевич просил…

— Хорошо, я скажу Аркадию.

— Передайте ему, что Локтев очень просил, — сказал Мещеряк. — Это очень важно.

— Важно? В таком случае мы непременно придем. Часов в девять. Это не поздно?..

— Ну что вы, — Мещеряк улыбнулся. — Итак, до вечера…

— Скажите… У них ничего не случилось?.. В ее голосе было беспокойство.

— А что могло случиться? — Он насторожился. — Насколько мне известно…

— Вы меня так напугали… — Она вздохнула с облегчением. — До вечера.

Из цеха Мещеряк и Нечаев направились в заводскую столовую. Заведующая встретила их радушно. Как же, товарищ Пузин звонил… Она провела их в комнатку, в которой питался «командный состав» завода и накормила без всяких талонов обедом из трех блюд. Слово Лузина для нее было законом.

— Нет, никогда!.. — Белых произнес эти слова каким–то глухим и бесконечно далеким голосом. Но в то же время его голос был по–мужски полным и громким.

Его руки, сжимавшая рукоятку пистолета, медленно и вяло опустилась. Предельное напряжение сменилось опустошенностью. И первое чувство, которое Белых испытал в эту минуту, было, надо полагать, похоже на презрение, на скользкую гадливость… Белых презирал себя за минутную слабость. Как случилось, что он смалодушничал? Разве он так дорожит своей жизнью?.. Раньше ему казалось, что он обладает известным мужеством. А он, оказывается, обывательски труслив… Белых казнил себя, не отдавая себе отчета в том, что и на этот раз не проявил трусости. Одно дело быть мужественным на войне, и другое — проявить мужество в будничной жизни. Кажется, еще Байрон сказал, что людей, обладающих гражданским мужеством, куда меньше, чем тех, кого мы называем героями.

Белых не имел права уйти из жизни, поддавшись минутной слабости. Не имел уже хотя бы потому, что на такой поступок — сознательно или бессознательно, значения это но имело, — его толкал ненавистный ему лысоватый человечек с маленькими сытыми глазками.

Кто заинтересован в его смерти? Разве не ясно, что самый факт его самоубийства стал бы доказательством его вины?.. А он не хотел, не мог допустить, чтобы его честное имя смешали с грязью. И потом… Не в том ли состоит его долг, чтобы направить следствие на правильный путь? Он может испытывать неприязнь к майору Петрухину как к человеку, но обязан сделать все от него зависящее для того, чтобы вывести на чистую воду притаившегося где–то поблизости подлинного врага. Только тогда он, Белых, выполнит свой долг до конца.

От враждебно холодного блеска стали, лежавшей на столе, было больно глазам. Подполковник Белых поспешно выдвинул ящик стола и спрятал пистолет. Затем он запер ящик на ключ, поднялся и, с трудом просунув негнущиеся Руки в рукава шинели, нахлобучил на глаза шапку–ушанку.

На дворе похолодало. Еще час назад на землю тепло сыпался прозрачный светлый снежок, а сейчас было ветрено, промозгло и сыро. И хотя на небе не было туч (оно бледно белело над головой), свет солнца уже остыл и потускнел, став по–зимнему сухим и красным, и вокруг кирпичных и бревенчатых домиков поселка густо и зло зашумел ельник.

— Кузьма Васильевич, вы далеко?

Белых остановился.

— Ах, это вы!.. Здравствуйте, капитан.

Мещеряк подошел и протянул подполковнику руку. Белых, который не ожидал этого, пожал ее после некоторого колебания. Глаза его смотрели настороженно и недружелюбно.

Они зашагали рядом по дощатому тротуарчику, пружинившему под ногами. Подполковник посматривал на Мещеряка искоса. Он был уверен, что Мещеряк подкараулил его. В эту минуту он, должно быть, ожидал очередного допроса и поэтому замкнулся в себе. Но Мещеряк еще не знал о его разговоре с майором Петрухиным, и Мещеряку показалось, будто Белых просто устал.

— А я с завода, — сказал Мещеряк. — Побывал в цехах, в парткоме… Хотел поговорить с Мезенцевым, но не застал его.

Куда клонит этот капитан? Белых остановился. Он не сомневался, что Мещеряк заодно с майором Петрухиным.

— Кстати, Кузьма Васильевич, почему до сих пор не перешли на серийное производство? — спросил Мещеряк.

— Вы говорите о последней модели?

— Разумеется.

— Ее испытали только на полигоне. Надо устранить кое–какие конструктивные недостатки… — ответил военпред. — Над этим сейчас работают.

— Кто именно?

— Локтев. Вернее, все конструкторское бюро, человек двадцать. В том числе и несколько начальников цехов. Мезенцев, например. Он ведь начальник девятого…

— Еще один вопрос, Кузьма Васильевич. Скажите, изменения, которые будут внесены в проект, существенны?

— Этого я бы не сказал. Машина уже отработана. Надо ее отладить, и только.

— А в записной книжке Николая Николаевича не могло быть каких–нибудь записей… Ну, как бы вам сказать…

— Думаю, что не было.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Спросите у Николая Николаевича, он подтвердит.

У Мещеряка отлегло от сердца. Из гостей, которые были вчера у Локтевых, только Титова не имела понятия о том, какие записи делал конструктор. И она могла предположить, будто его книжка представляет особый интерес…

Круг сужался. Что бы там ни говорил майор Петрухин, но ни Мезенцевы, ни тем более подполковник Белых к этой истории отношения иметь не могли. Майор искал не там, где следовало…

— Вы даже не представляете, как важно то, что вы сказали. Спасибо вам, Кузьма Васильевич…

— Что вы… — голос подполковника дрогнул. — А я думал, что вы подозреваете меня. Майор… — Он закашлялся. Потом спросил хриплым изменившимся голосом: — У вас случайно закурить не найдется?

Мещеряк достал кисет, оторвал кусочек газеты. Когда он повернул колесико зажигалки, яркая капелька пламени повисла на ее фитиле.

Все так же порывами налетал ветер и зло шумели деревья. И пусто шелестели под ногами прошлогодние листья. И пугливо трещал обломник. Мещеряк и Белых тли через лесок.

— Вы домой?

— Домой, — подтвердил Белых. — Забрал вот свои сапоги из починки…

Подполковник был в ботинках. Локтем он прижимал какой–то сверток.

— Хромовые?

— Кирзовые. Такие же, как у вас… Свои хромовые я давно сносил. Да здесь они и не нужны.

— Стоптались?

— Пришлось набить подметки. Резиновые. И за то спасибо. Две недели их продержали в мастерской. У них там полтора сапожника…

Белых отвечал отрывисто. Вот и этот капитан интересуется его сапогами.

— Как же вы в ботинках–то?

— А так и ходил, — ответил Белых жестко. — Ваш Майор этим уже интересовался. Спрашивал, в чем я разгуливал у Локтевых под окнами. А я, надо вам знать, не разгуливал.

— Знаю, — сказал Мещеряк.

— Знаете? А задаете вопросы…

— Это моя обязанность, — Мещеряк улыбнулся. — И спрашивать, и знать… Кстати, под окнами Локтевых в мужских сапогах разгуливала женщина.

— И вы ее знаете?

— Нет еще. Но буду знать, — ответил Мещеряк. — Вы в этом домике живете?

— Снимаю комнату, — ответил Белых. — Видите окно? Это мое… Я могу идти? В таком случае разрешите откланяться…

Его голос все еще был сух и враждебен.

— Напрасно вы так… — Мещеряк покачал головой. — А я собирался пригласить вас на чашку чаю. К Локтевым… Они, правда, меня не уполномачивали, но я беру на себя смелость…

— Меня?..

— Вас, Кузьма Васильевич… И я очень прошу вас придти. Поймите меня правильно…

— Как вам будет угодно, — ответил Белых.

Они простились, и Мещеряк направился к Локтевым. На крыльце он веничком счистил с сапог налипшую грязь и позвонил. Открыл ему конструктор.

— Входите… Я один. Жена повезла сынишку к врачу. Гланды… Они скоро вернутся. Чай пить будете?..

— Не откажусь, — ответил Мещеряк.

Локтев достал из буфета чашки, принес из кухни эмалированный чайник, поставил на стол сахарницу, в которой лежали слипшиеся конфеты–подушечки с кислой начинкой. Видно было, что он любил хозяйничать по дому.

— Вам покрепче? — спросил Локтев. — А вот и мои…

Проследив за его взглядом, Мещеряк увидел через окно, как по дорожке, держа сына за руку, идет Анна Сергеевна.

Еще через минуту она уже вошла в комнату — быстрая, морозно пахнущая холодом, бодрой апрельской свежестью и, стремительно сорвав с головы шапочку, резко тряхнула головой, рассыпав по плечам серебристо–пепельные волосы. Не стесняясь Мещеряка, она подставила мужу для поцелуя щеку.

— Ну как? — спросил Локтев.

— Ничего страшного. Врач сказал, что еще не надо… — А повернулась к Мещеряку. — А мы вас ждали к обеду. Где ваш товарищ?..

И ярко, открыто посмотрела на него своими оттаявшими уже, чуть влажными глазами.

— Нечаев? Он в городе… — ответил Мещеряк. — Быть может, приедет попозже. Вам мало одного непрошеного гостя?

— Пустяки, — она снова тряхнула головой. — Вы нас нисколько не стесняете. Мы даже рады…

Ее голос был вежлив и спокоен. Но радостных ноток Мещеряк не уловил. Впрочем, ее можно было извинить… У каждого свои заботы. Самочувствие ребенка волновало ее куда больше вчерашнего происшествия, которое, наверно, уже не казалось ей таким страшным… Ведь сказано: с горем надо переспать… Теперь присутствие постороннего человека должно было ее тяготить. Мещеряк понимал это. Но обстоятельства вынуждали его злоупотреблять гостеприимством этих людей. Поэтому Мещеряк счел за лучшее притвориться, будто принял ее слова за чистую монету.

Но и Анна Сергеевна — Мещеряк увидел это по ее глазам — заметила его притворство. Эта женщина была умна и наблюдательна.

Теперь отит оба притворялись, будто ведут честную, открытую игру.

Улыбаясь, она попыталась изобразить радушную хозяйку. Быть может, Мещеряк любит вишневое варенье? У них сохранилась банка с довоенных времен… А медовые пряники? Анна Сергеевна то учтиво справлялась о самочувствии Мещеряка, то выказывала особый интерес к Нечаеву — такой молодой, а уже побывал на фронте!.. Но Мещеряк видел, что она интересуется ими обоими не больше, чем теми незнакомыми людьми, которых встречаешь в городе (в поселке все знали друг друга), в поликлинике или в очередях за привезенными из Узбекистана кислым урюком и хлопковым маслом.

Но все это не имело значения.

Не выпуская из рук хрупкой фарфоровой чашечки, Мещеряк старался не думать о пустяках, а сосредоточиться на главном. Но мысли человека не могут ограничиться только одним каким–нибудь вопросом, пусть даже главным. Всегда живешь и этим главным и чем–то еще. Мещеряк невольно смотрел на руки Локтева — тяжелые, отвыкшие от рейсфедеров и «балеринок», и на мягкие, прямые волосы Анны Сергеевны. У конструктора были руки хирурга — тяжелые, поросшие рыжеватым волосом, а у Анны Сергеевны руки были тонкие и узкие… Перстень она носила на указательном пальце левой руки. Но на него–то Мещеряку и не следовало сейчас смотреть.

По своей натуре Мещеряк был даже не скептиком, который во всем сомневается, а закоренелым пессимистом. И в этом, как это ни странно, было его неоспоримое преимущество… Никто так не радуется удаче, как пессимист, уверенный в том, что все идет плохо, что добра ждать неоткуда. И вдруг — удача!.. Даже еще не удача, а проблеск, надежда… Однако и этого уже достаточно, чтобы сердце возликовало и дало знать о себе веселыми толчками. Только не приведи господь, если кто–нибудь заметит ото! Как бы он эту надежду не спугнул…

Он старался сидеть прямо. Спору нет, он устал… К сожалению, он еще ничем не может обрадовать своих гостеприимных хозяев. Никаких новостей — ни хороших, ни плохих… Ведется расследование. Можно ли застеклить разбитое окно? О, разумеется… Не жить же им с разбитым окном…

От него не укрылось, что Анна Сергеевна почти его не слушает. Он, надо думать, казался ей самоуверенным болтуном. Ну что ж… А он, между прочим, и не помышляет о том, чтобы привлечь ее внимание к своей незначительной особе. Он знает свое место: такая праздничная красота не для него…

— Вы слышали сводку? — Он повернулся к Локтеву.

— Ничего нового, — ответил конструктор. — Тяжелые оборонительные бои…

— А как вы себя чувствуете?

— Лучше… Собираюсь выйти на работу. Налеты в горле, правда, еще не прошли, но…

— Нет, завтра я тебя еще не выпущу, — сказала Анна Сергеевна. — Опять свалишься. Видишь, товарищ капитан со мной согласен…

Мещеряк решил ее поддержать. Сказал:

— Кстати, Анна Сергеевна, сегодня к вам придут…

Первыми пришли Мезенцевы. Аркадий Мезенцев сутулился, дышал на свои озябшие руки. Он был удивлен и даже встревожен. Что стряслось? У него срочная работа, предпусковой период, а жена потребовала, чтобы он побрился и надел галстук… Если бы не к Локтевым, он бы ни за что но пошел. У них что, годовщина свадьбы?

Николай Николаевич посмотрел на Мещеряка и закашлялся. Какая годовщина? Но Мезенцеву он был искренне рад. Что там на заводе? По телефону разве узнаешь… И он, усадив инженера рядом с собой, принялся его расспрашивать, не обращая внимания ни на жену, ни на Мещеряка.

Минут через двадцать снова раздался звонок и в комнату колобком вкатилась маленькая пухленькая женщина, игравшая быстрыми глазками. Это была Титова, которую Мещеряк еще не видел. Она то и дело всплескивала ручками, радостно вскрикивала. Простушка или притворщица? Узнав, что Мещеряк фронтовик, она уже ни на минуту не отходила от него. Там очень страшно, правда?.. Неужели фашисты так сильны? Она была обеспокоена тем, что вот уже больше месяца не получала писем от мужа. Он интендант второго ранга. Где он сейчас? Если бы она знала!.. Кажется, где–то на юге. В последний раз он писал, что их часть стоит в какой–то станице, а ей разъяснили, что на севере станиц не бывает. Верно?..

Мещеряк подтвердил. Воркование Титовой забавляло его.

Но тут явился подполковник Белых, и Анна Сергеевна пригласила всех к столу. На Мещеряка она не смотрела — была на него сердита за то, что он навязал ей гостей. Сынишку она уже успела уложить в постельку.

Гости задвигали стульями. Сам Мещеряк от чая отказался — они с Николаем Николаевичем выдули целый чайник. Словом, пусть на него не обращают внимания… Мещеряк уселся на диван и развернул газету. Разговор, который шел за столом, его интересовал мало.

Вот так же эти люди сидели за столом и вчера… Только до этого, когда стемнело, девушка–почтальон принесла газеты и письмо, а гости явились уже потом… Письмо получила Анна Сергеевна. От сестры. Девушка–почтальон в дом не входила — боялась наследить. А кроме нее до прихода гостей к Локтевым никто не являлся.

Итак, вчера эти люди вот так же сидели за столом. Но горела керосиновая лампа. Стеклянная, Мещеряк ее видел… Отложив газету, он посмотрел на свои анкерные часы. Скоро отключат свет, и тогда… А вот и лампа. Анна Сергеевна не стала дожидаться, чтобы погас свет, и внесла ее в столовую.

Поднявшись с дивана, Мещеряк подошел к окну и отодвинул тюлевую занавеску. Там, за окном, ранняя зауральская весна порывисто дышала на голые сучья деревьев, на землю.

А за столом пили чай с твердыми, напоминавшими круглые камни–голыши медовыми пряниками. Таких камешков было полным–полно в Аркадии и на Ланжероне… Но эти выдавались в распределителях вместо сахара: два килограмма пряников за килограмм рафинада.

Электричество уже погасло, и домашний свет керосиновой лампы выжелтил на потолке неподвижный круг. Но потому, что лампа стояла посреди стола, на всех стенах комнаты шевелились тени людей, которые пили чай и негромко разговаривали.

Как и вчера, теней было шесть.

Разговором умело дирижировала хозяйка дома. Анна Сергеевна была в скромном шелковом платье с воланами, рюшиками или как они там называются, и Мещеряк должен был сказать себе, что черный цвет ей идет. Движения ее рук были женственно мягкими, округлыми. Когда она мило поворачивала голову или наклонялась вперед, чтобы палить кому–нибудь из гостей чашку чаю, черный шелк, тесно облегавший ее плечи, как бы сухо потрескивал, словно вся она заряжена электричеством. Но электрический заряд этот был положительным и отрицательным одновременно: красота Анны Сергеевны то притягивала, то, напротив, отталкивала… Мещеряк, признаться, только теперь заметил это.

А может, он к ней пристрастен? Может, он обиделся за то, что она на него не смотрит? Но тогда почему же и подполковник Белых избегает ее взгляда, отвечает ей отрывисто, односложно?.. Мещеряк еще не знал, что причиной тому был последний разговор подполковника с майором Петрухиным.

Зато Николай Николаевич явно восхищался своей женой и не скрывал этого. Он смотрел на нее влюбленно–преданными глазами. Он горбился, молчал (у него, должно быть, все еще саднило на сердце), но стоило Анне Сергеевне посмотреть на него, как он начинал улыбаться, изображая радушного хозяина, благодарного гостям за то, что они пришли его навестить. Взяв на себя заботу о мужчинах, Анна Сергеевна, очевидно, поручила ему развлекать Титову.

И все–таки разговор не клеился. Гости явно недоумевали, чему они обязаны вторичным приглашением. Подполковник Белых шумно помешивал ложечкой в чашке, хотя сахара в ней и не было. Настороженно держали себя и Мезенцевы, сидевшие рядышком: она старалась упрятать под скатерть свой вздувшийся живот, а ее муж то и дело поглядывал на нее с беспокойством. И только Титова была оживленно веселой.

О вчерашнем происшествии никто не обмолвился ни единым словом. Впрочем, Мезенцевы и Титова о нем еще не знали, вернее не должны были знать. Но это предстояло еще выяснить.

Мещеряк молчал. Титова без умолку щебетала, громко и зазывно смеялась — старалась «произвести впечатление». На кого? Не трудно было догадаться… Не верилось, что у нее есть муж и, судя по рассказам, любимый муж, от которого она не получает писем и о котором тревожится. Можно было подумать, что это разбитная вдовушка или разводка, которая не прочь обзавестись новым другом сердца, особенно если ее избраннику предстоит в скором времени вернуться на фронт и он наверняка оставит ей в утешение свой денежный аттестат. Как ни мало времени провел Мещеряк в тылу, но он уже достаточно повидал таких мягких, сдобных бабенок, которые только с виду казались легкомысленными, тогда как на самом деле были жадны и расчетливы.

О том, что эта хохотушка была женой фронтовика, можно было, пожалуй, догадаться лишь но ее упорному я настойчивому интересу ко всему тому, что было связано с войной, с фронтом. Ей хотелось знать решительно все. И то, где раньше служил Мещеряк, и то, каким образом юн очутился в их городке, и то, наконец, долго ли он собирается здесь пробыть. Он скоро уедет? Как жаль!.. Она понизила голос: ведь и тут можно приятно провести время.

Любопытство Веры Васильевны Титовой было нескромным, даже назойливым. Но Мещеряк притворялся, будто не замечает этого. На все ее вопросы он отвечал охотно, без запинки.

Когда она, оставив Николая Николаевича, подсела к Мещеряку, он втянул в себя запах дешевых духов, которыми она щедро надушилась в тот вечер, и у него запершило в горле.

Он тоже весьма сожалеет, что скоро должен будет уехать. Ему здесь очень понравилось. Столько милых, приятных людей…

— Правда?

— И городок хорош. Тихий, уютный…

— Вы бы посмотрели, какой он летом… — Она наклонилась к Мещеряку. — Правда… Вокруг — леса. А какая тут рыбалка!.. Фан–тас–ти–чес–кая… Приезжайте.

— Охотно. Если вы приглашаете…

Он ответил так, словно в мире не было сейчас войны, и он может распоряжаться собой.

— Приглашаю.

— Ловлю вас на слове, — сказал он и замолчал. И она тоже умолкла. А потом сказала:

— Я теперь совсем одна.

Ее голос вибрировал.

— Одна в целом коттедже?

— Не в том смысле… — Она сморщила носик. — Когда муж уехал, я впустила жильцов. Они такие несчастные, все потеряли… Эвакуированные. Приехали из Днепропетровска в чем стояли. И потом — одной как–то боязно было. Коттедж на краю поселка, вокруг ни души… Зимой, когда воет ветер, чувствуешь себя забытой. Да и теперь тоскливо. У меня комната с отдельным ходом, соседей почти не вижу… Лежишь ночью и думаешь: а вдруг кто–нибудь заберется? Я бы умерла со страху…

— Даже если бы это был я? — спросил Мещеряк игриво. — Но я пришел бы для того, чтобы спасти вас.

— Так вот вы какой!.. — Она легонько ударила платочком по его руке. — И вам не стыдно смеяться над одинокой женщиной? От вас, право, я не ожидала этого.

Он сам не ожидал от себя такой провинциальной пошлости. Он отвернулся, чтобы не выдать себя. Знал, что артист из него никудышный. А еще пытается изображать Дон–Жуана…

Однако он заставил себя пробормотать извинение, и Титова рассмеялась легким смехом. Ей понравилось его смущение. Приятно, когда перед тобой робеют. Ей казалось, что она нравится мужчинам, и если бы Мещеряк сказал ей сейчас, что притворяется, она бы, пожалуй, ему не поверила.

Охотнее всего люди верят в то, во что им хочется верить. Мещеряк знал эту человеческую слабость.

Титова же не просто верила, она была убеждена, что способна очаровать н приворожить любого мужчину. Так стоило ли пытаться разубедить ее в этом?

И Мещеряк, вздохнув «со значением», начал изображать влюбленного, который уже ничего не замечает вокруг… Изображать? По совести, та легкая игра, в которую он позволил втянуть себя, была ему приятна. Хотелось, чтобы эта женщина была рядом, хотелось почувствовать прикосновение ее руки…

Что из того, что все это было ему знакомо? Что из того, что у него в сердце другая? Он был ведь только тридцатилетним…

Но тут первая встреча с другой женщиной, которую он продолжал любить, встреча, оставившая по себе самое яркое ощущение счастья, снова взяла его в полон… Тогда было бабье лето. Они шли вдвоем по заглохшему саду, шелковисто шелестевшему над головой, шли сквозь лебеду и курослеп, но разбирая дороги, и все слова, которые они произносили тогда, приобретали вдруг особую значительность. А потом они становились, она потянулась к нему, и он тесно, близко обнял ее, чувствуя, как в него входит звучная тишина дикого сада, входит небо… Как это было непохоже на то, что он чувствовал теперь!..

И его стал раздражать яркий, крикливый блеск глаз этой замужней женщины, которая сидела возле него на диване. И голос ее стал ему неприятен. Самые чистые слова Титова умудрялась произносить с такими ужимками, что они становились пошлыми.

Тем не менее он заставил себя сказать, что охотно проводит ее. Она ведь трусиха, не так ли?

— Ужасная, — Титова одарила его улыбкой.

— Я скоро вернусь, — сказал он Анне Сергеевне, когда Титова поднялась и стала прощаться.

— Хорошо, я вам постелю в столовой, — сказала Анна Сергеевна. — А как ваш товарищ?

— Не знаю, — он пожал плечами.

— Можете переночевать у меня, — неожиданно предложил подполковник Белых. — Вместе со своим товарищем. Впрочем, я не настаиваю.

В его голосе было столько нерешительности и ожидания, что Мещеряк заколебался. Он понимал, что подполковнику сейчас невыносимо одиночество. Когда человеку трудно, он ищет людей… Но Мещеряк не имел права протянуть ему руку помощи. Не для того он был здесь, чтобы утешать. Жалеть и утешать — не его специальность.

— Право не знаю… — Мещеряк посмотрел на Анну Сергеевну.

— Предоставляю вам право выбора, — ответила она сухо. С ее лица сошла приветливость, и оно было холодным, надменным. Она дала попять, что не станет упрашивать.

Но тут вмешался Локтев.

— Капитан останется у нас, — сказал он. — Аннушка, посвети, пожалуйста…

Гости уже одевались. Анна Сергеевна, которая вынесла лампу в переднюю, держала ее высоко над головой, и Мещеряк не видел ее лица. Обиделась? Притворяется, будто приревновала его к Титовой?.. Неуклюжее притворство. Он отвернулся, подал Титовой пальто, а потом надел шинель.

Вышел он последним.

Луна куда–то скрылась, и над поселком было дряблое небо без синевы, без света. Сыро шумел ветер.

— Нам направо, — сказал Мезенцев, бережно поддерживая жену под локоть. Он, казалось, ждал разрешения уйти.

— В таком случае спокойной ночи, — произнес Мещеряк с нарочитой веселостью. — Как говорят у нас в Одессе: извините за компанию.

Мезенцевы ему понравились.

— И мне направо, — глухо произнес подполковник Белых. — Честь имею…

Мещеряк остался с Титовой.

Они медленно перешли через дорогу. Поселок спал. Голос Титовой тоже был ночным, загадочным.

— Калитка чуть дальше…

Он не ответил. Ему передалось ее беспокойство. Он еще ни в чем не был уверен. Догадка, мелькнувшая у него днем, все еще ждала своего подтверждения. Кто мог знать, увенчается ли поиск успехом? Хоть бы Нечаев скорее вернулся. А до тех пор он, Мещеряк, должен идти другом путем.

Титова толкнула калитку. К дому, стоявшему посреди усадьбы, вела узкая тропка. Титова повела Мещеряка к боковому крыльцу, которое прилепилось к веранде.

На дверях висел черный замок. Титова открыла его ключом. Предупредила:

— Осторожно, сейчас я найду свечу…

Пламя свечи было немощным, белым. Мещеряк огляделся. Ключ от замка Титова положила на стол.

— У вас совсем новый ключ, — сказал Мещеряк. — Вы что, старый потеряли?

— Нет, старый я отдала жильцам, у нас одинаковые замки, — ответила она. — А этот пришлось сделать.

— Где? Мне тоже надо заказать…

— На заводе, конечно, — она удивилась его вопросу. — Я ведь работаю. В инструментальном цехе.

— И вы можете попросить, чтобы мне…

— Зачем? — она перебила его. — Я вам сама сделаю. Я ведь работаю слесарем.

— Вы?

— У меня шестой разряд, — ответила она с вызовом и кокетливо улыбнулась. — Но это, как видите, не мешает мне оставаться слабой, беззащитной женщиной.

Пламя стеариновой свечи мягко освещало комнату, в которую Титовой каким–то чудом удалось втиснуть громоздкий буфет, два платяных шкафа, диван, трюмо и никелированную кровать с шишечками. На буфете — мал мала меньше — стояли фарфоровые слоники, на стенах висели фотографии в кокетливых рамочках. Взгляд Мещеряка скользнул по слоникам, по вышитым салфеточкам и остановился на коврике, который был прибит над кроватью. Там висел фотоаппарат в кожаном чехле.

— У меня такой беспорядок… — пропела Титова и, схватив платье, висевшее на спинке стула, запихнула его в шкаф. — Хотите наливочки?

Он не ответил. Его раздражала ее болтовня. На кой черт ему наливочка? Другое дело этот фотоаппарат…

— Вы занимаетесь фотографией? Я не подозревал, что у вас столько талантов…

— Что вы!.. — Титова замахала пухлыми ручками. — Это мой муж хотел… Он купил аппарат перед самой войной, мы собирались на курорт, в Сочи. Вы бывали в Сочи?..

— Бывал… Можно его посмотреть?

— Пожалуйста. А я тем временем наливку достану. Она в буфете.

Мещеряк снял аппарат со стены. Судя по номеру, это был ФЭД второго выпуска. На ладонь выпала пустая кассета.

Титова сказала правду. Этим аппаратом еще не пользовались.

А на столе уже стоял графин с наливкой. Рюмки Титова протерла полотенцем.

Повесив ФЭД на место, Мещеряк присел к столу. Спросил:

— За что мы выпьем?

— За наше знакомство, — ответила Титова, поднимая рюмку.

Стекло зазвенело жалобно, тоскливо. Зато наливочка оказалась отличной.

Выпив, Мещеряк поставил рюмку на стол и попросил разрешения закурить.

Ключ, которым Титова открыла висячий замок, все еще лежал на краю стола, возле подсвечника. Мещеряку почему–то снова захотелось взять его в руки.

— Да оставьте вы его… — капризно сказала Титова. — Лучше расскажите что–нибудь…

— Любуюсь вашим искусством, — сказал Мещеряк.

— Тогда возьмите его себе, — играя глазками, сказала Титова. — На память. У меня есть еще один.

Надо было быть круглым идиотом, чтобы не понять намека. Она предлагала ему воспользоваться этим ключом. Но Мещеряк притворился непонятливым.

— Красивая работа, — сказал он. — Люблю красивую работу.

— Это еще что!.. — Она сморщила носик. — Вот с ключами Локтева мне пришлось повозиться. У них там такой хитрый замок…

Он с трудом унял дрожь в коленях.

— От входной двери?

— Да нет, от сейфа… Анна Сергеевна меня попросила. Ведь ее Николай так рассеян. Она боялась, что он потеряет… Прелестная пара, неправда ли? Живут, как голубь с голубкой…

Она стала рассказывать о Локтеве, об Анне Сергеевне, но Мещеряк уже не слушал.

До встречи с Нечаевым оставалось немногим более десяти минут.

Нечаев уверял, что справится до шести вечера, но Мещеряк знал по собственному опыту, что не так скоро дело делается, и настоял на том, что встреча состоится либо в восемь, либо в десять, либо, наконец, в двенадцать часов. Если же Нечаев не управится и до полуночи, и такое может случиться, то Мещеряк будет ждать его утром. На том и порешили.

Все началось с догадки…

Когда они покинули территорию завода, Мещеряк принялся подтрунивать над Нечаевым, который в присутствии Анны Сергеевны вел себя как мальчишка. «Ты что, проглотил язык? — спросил Мещеряк. — Мне тебя даже жалко стало» — «Меня?..». — Нечаев, как истый одессит, обиделся и начал божиться, что Мещеряку померещилось. Красивая женщина, кто спорит, да только не в его вкусе… У Нечаева на сердце другая, хотя ту, другую, тоже зовут Аннушкой…

Выпалив все это, Нечаев замолчал, досадуя на себя за то, что Мещеряку удалось вырвать у него признание, и унесся мыслями в свое светлое, солнечное прошлое, в котором ровно шумели, накатываясь на гальку, теплые волны Черного моря, спело желтели тяжелые подсолнухи и скрипели груженые арбы на пыльном шляху под Чебанкой… В этом прошлом был медовый запах яблоневых садов, был старый дом с балкончиками на улице Пастера, были усталые глаза матери… На память об этом прошлом Нечаев до сих пор хранил прокуренную отцовскую трубку. Ту самую, которую Мещеряк вернул ему в подмосковной избе…

Ни время, ни расстояние не могли отдалить от него это прошлое, в котором ему все было до боли знакомо и дорого. Он хранил его в себе (даже пустую клетку, в которой когда–то картаво кричал попугай, даже «курящую Венеру» из парадного) и возвращался в него всякий раз, когда ему становилось одиноко и тоскливо. Он был еще молод, но уже знал, что человек не может отказаться от своего прошлого и что ошибаются те люди, которые думают, будто бы всегда можно «начать жизнь сначала».

Ворчливый голос Мещеряка заставил его, однако, вернуться из тихого прошлого в войну, под тревожное небо этого уходящего для, на узкий дощатый тротуар… Куда ведет он? Что ждет его, Нечаева, за углом? Какие новые испытания готовит ему жизнь?..

Но если с ответами на эти вопросы можно было еще повременить, то на другие — Нечаев чувствовал ото — он и Мещеряк обязаны были ответить уже сегодня. И он, не придавая особого значения своим словам, как бы невзначай спросил Мещеряка, обратил ли тот внимание на перстень, который Анна Сергеевна носила на указательном пальце левой руки.

— Перстень как перстень, — сказал Мещеряк. — А что?

— Где–то я такой уже видел… — произнес Нечаев. — Золотой овал, а в нем белая женская головка… Не могу только вспомнить…

— Право, я в этих вещах не разбираюсь, — признался Мещеряк. — Моя жена как–то обходилась без драгоценностей.

— Моя мама тоже, — сказал Нечаев. — У nee, правда, было обручальное кольцо, но она его снесла в «Торгсин». Давно, я тогда еще в школу ходил. Не то в тридцать втором, не то в тридцать третьем.

— Не она одна, — сказал Мещеряк. — Хотя войны тогда и не было.

Да, тогда не было ни окопов полного профиля, ни бомбежек, ни румынских гренадеров, прущих на рожон, ни беженцев… Беженцев? Почему он вспомнил о беженцах? Мог бы вспомнить Одессу, Севастополь, Подмосковье наконец…

А он думает о незнакомом человеке с высокими ватными плечами, который ищет свою семью… Не потому ли, что у этого человека была… Ну да, у него была брошь, камея… Белая женская головка в золотом овале. Что это, случайное совпадение?

Он схватил Нечаева за руку.

— Ты помнишь того поляка, которого тебе привели на вокзале? Никак не могу вспомнить его фамилию…

— Ярошевича?..

— Верно, Ярошевича. Сигизмунда Ярошевича. Надо его непременно найти. Понимаешь?

— Не совсем, — признался Нечаев.

— Мне нужна его камея… — Мещеряк был бледен. — Надо найти этого человека. Из–под земли.

— Он наверняка смотал удочки.

— Не думаю. Он околачивается где–то поблизости, выжидает… А мы с тобой хороши — старались ему посодействовать. Ты ему даже записку дал. В эвакопункт. А ему этого только и надо было.

— Не может быть… — растерянно пробормотал Нечаев. И тут же заявил, что — кровь из носу! — а найдет этого Сигизмунда Ярошевича. Так опростоволоситься!.. И надо же… Если Ярошевич воспользовался запиской, то найти его будет не трудно.

— А ты ему еще советовал устроиться на завод, — усмехнулся Мещеряк. — Нужны ему твои советы…

Нечаева еще не было. Мещеряк опять посмотрел на часы. Минутная стрелка подкрадывалась к часовой.

И тут же он услышал заводской гудок, пропавший за громадой леса, и подумал, что пора возвращаться к Локтевым. Там его ждали.

Но стоило ему отойти от дерева, под которым он стоял, как за его спиной послышались чьи–то осторожные, крадущиеся, темные шаги, и у него сжалось сердце. Оглянуться? Его рука медленно потянулась к пистолету.

— Товарищ капитан–лейтенант…

Так его называл только Нечаев. Вернулся!.. Мещеряк вытер испарину. Фу ты, опять пронесло!.. Трусом он никогда не был, но кому, скажите на милость, охота служить мишенью для тех, кто бьет без промаха?.. В него уже не раз стреляли, и он знал, чем это пахнет, и ему не хотелось снова искушать судьбу.

По голосу Нечаева он понял, что тот спешил. Боялся опоздать.

— Что, сорвалось?

— Порядок… — прошептал Нечаев и разжал пальцы. — Принес…

На ладони у него лежала камея.

— Милый ты мой… — Сердце Мещеряка весело запрыгало. — Ну, спасибо тебе. Выручил…

Разумеется, он понимал, что Нечаева подмывает рассказать все по порядку — и то, как он искал этого Ярошевича, и то, как он его нашел, — но Мещеряк никогда еще не был в таком цейтноте и оборвал Нечаева на полуслове.

— Потом расскажешь, — произнес он отчужденно, убыстряя шаги. — А как там майор Петрухин?

— Не знаю… Наверно, допрашивает Ярошевича. Я ему обещал, что завтра все будет кончено. Однако он, по–моему, не поверил… Сказал, что мы напрасно мудрим. Боюсь, как бы он… От Петрухина всего ожидать можно.

— Но ты ему все передал?

— А то как же!.. Обещал подождать. Заявил, что только из уважения к вам…

— И на том спасибо, — усмехнулся Мещеряк.

Он знал людей этого сорта и не сомневался, что в случае удачи майор Петрухин постарается прикарманить все заслуги. И пусть… Все лучше, чем отдуваться за неудачу…

В этом случае Петрухину ничего не стоило свалить всю вину на Мещеряка. Кто, спрашивается, тянул резину? Кто либеральничал и ставил Петрухину палки в колеса? Мещеряк… А за такие дела по головке не гладят.

— Возвращайся в город, — сказал Мещеряк.

— В город? — Голос Нечаева дрогнул от обиды. — Я вас одного не оставлю.

— Так надо… — сказал Мещеряк. — Дальше ты меня не провожай. Нас не должны видеть вместе.

И он зашагал к дому Локтевых.

Как он и предполагал, Николай Николаевич Локтев не вытерпел и, встав спозаранку, уехал на завод. Анне Сергеевне лишь удалось заставить его одеться потеплее. Она настояла, чтобы конструктор укутал шею шарфом и поднял воротник пальто.

Мещеряк слышал, как они препираются в передней, но притворялся спящим. После ухода конструктора он выждал еще минут пятнадцать и только тогда поднялся с дивана аккуратно, по флотской привычке сложив постель. Теперь он и Анна Сергеевна были в доме одни. Маленький Юрик, разумеется, был не в счет.

Мещеряк выглянул в окно. Утро было по весеннему тихим. На земле лежали синие тени, деревья воздушно отражались в талой воде. Весна влила свое: она была чистая, светлая, мягкая. И хотя в природе не было того веселья и той щедрости, к которым Мещеряк привык на юге, стыдливая скромность этой зауральской весны пришлась ему по душе. И в природе, и в людях он больше всего ценил сдержанность.

Сам он тоже был скромным человеком. Даже в молодости он не был ни бойким, ни разбитным, ни бесшабашным. А с годами он стал еще сдержаннее, молчаливее. У него выработалась чисто профессиональная привычка не шуметь, не привлекать к себе внимания. Он знал, что у него заурядная внешность и что особыми талантами он не блещет. Если он мог чем–нибудь похвастать, так это своей наблюдательностью, упорством и умением сосредоточиться. Но его хваленая наблюдательность, как он вчера убедился, иногда тоже давала осечку… Нечаев оказался куда внимательнее.

— Вы уже встали?

Должно быть, она услышала скрип половиц под его сапогами. В этом доме не он один был настороже. Он наблюдал, но и за ним наблюдали тоже. Кашлянув, он повернулся к двери. Пистолет, пролежавший всю ночь под подушкой, теперь оттягивал его карман.

— Я принесла вам полотенце.

Анна Сергеевна была в ситцевом передничке. Протянув ему полотенце, она одарила Мещеряка милой домашней улыбкой. Николай Николаевич? Уехал на завод, разве его удержишь?.. И сына она только что отправила в садик, сегодня ведь понедельник, и за ним пришла соседка… Рукомойник? Он у них на кухне. А она тем временем накроет на стол. Завтрак уже готов. Она надеется, что Мещеряк не откажется с нею позавтракать…

У него не было причин отказаться, и через несколько минут они уже сидели друг против друга, и Анна Сергеевна потчевала его перловой кашей, приправленной хлопковым маслом. На хлебнице лежали тонкие ломтики серой арнаутки, но к ним Мещеряк не притронулся.

Он не понимал, чем объяснить неожиданное радушие Анны Сергеевны, ее веселость. Тем ли, что она опередила его, встретившись еще вчера с Ярошевичем (если так, то все пропало), или тем, что она хочет ого поскорее спровадить. Она оказалась достаточно умной для того, чтобы не задавать ему лишних вопросов. Разбитое окно? Пропажа? Но ведь пропала только записная книжка, которая может еще найтись. Николай Николаевич так забывчив!.. А эти военные затеяли целое расследование. Но ее эго, право, не касается. Пусть оставят ее в покое. И Николая Николаевича тоже.

Мещеряк отодвинул пустую тарелку. Тогда Анна Сергеевна предложила ему чаю. Подняв чайник, она наклонила его над чашкой, и на ее руке тускло блеснул перстень. Больше медлить нельзя было, и Мещеряк спросил:

— Вы получили мое письмо?

Но ее рука не дрогнула.

— Какое письмо?

Вместо ответа on положил на стол камею.

— Вы!.. — Ее глаза расширились и стали неподвижными. — Не может быть…

— А почему бы и нет? — он усмехнулся. — Вас это удивляет?

Она протянула свою руку, на которой был перстень, и положила ее рядом с камеей. Сомнений быть не могло: и перстень, и камея были из одного гарнитура.

— Но я не думала… — сказала она, отняв свою руку. — Когда я получила письмо… Впрочем, я должна была догадаться. Вчера вечером, когда вы сказали, что приехали с фронта, и выразительно посмотрели в мою сторону. Но почему вы раньше…

— Когда? — он перебил ее. — В присутствии этих…

— Нет, конечно, но вы могли…

— Хватит, — он положил на стол кулак. — Спрашивать буду я. Вы были неосторожны. К чему все эти фокусы? Окно, сейф… Пся крев, это могло плохо кончиться.

— У меня не было выбора, — она стала оправдываться. — Я ждала вас еще в начале марта. Все было готово, а вы… Где я должна была их хранить? Закопать в саду? А если пленка испортится или ее найдут? Я не могла рисковать. И я спрятала ее в сейф, в мою коробочку муж никогда не заглядывает… И тут приходит ваше письмо. А муж, как на грех, болен, не выходит из кабинета. Еще хорошо, что к нам пришли гости и мне удалось… Ключи у меня были. Но когда я услышала шаги…

— Муж не знает?

— Конечно, нет. У меня не было другого выхода…

— Это будет вам наукой, — сказал он. — Ну, давайте…

— Сейчас… — Ее рука скользнула под передник, и Мещеряк подумал, что если она вооружена, то ему хана. Она наверняка успеет выстрелить первой. Ведь его руки лежат на скатерти.

Но она достала из–под передника плоскую коробочку.

— Это все? — Он спрятал коробочку в карман.

— Две катушки, семьдесят два снимка, — ответила она деловито. — Что мне дальше делать?

— Ждать указаний.

— Из Таганрога?

— Разумеется. Где вы проявляли пленку?

— У Титовой, — она рассмеялась. — Но она не догадывается.

— Вы пользовались ее аппаратом? — спросил он сурово.

— Нет, своим.

— Хорошо, — он поднялся. — Я доложу… А сейчас мне надо позвонить, чтобы за мной прислали машину.

— Пожалуйста, — она тоже поднялась и сказала по–немецки: — Ichkann bis jelzt nicht zu sichkommen. Bitte…[5]

— Danke![6]* — ответил он тоже по–немецки.

Наконец–то! Стоя возле окна, Мещеряк увидел Нечаева. Тот толкнул калитку, поднялся на крыльцо, позвонил…

— Сейчас открою, — крикнула из кухни Анна Сергеевна.

Впустив Нечаева, она вместе с ним вошла в столовую, в которой оставался Мещеряк.

— Руки вверх, — сказал Мещеряк, поднимая пистолет. Она не поняла.

— Руки… Поднимите руки, — повторил Мещеряк.

И тут она взорвалась громким смехом — чересчур громким для того, чтобы быть настоящим, естественным.

— Дай ей воды, — брезгливо сказал Мещеряк, обращаясь к Нечаеву. — Не хватало еще, чтобы она закатила истерику…

Ему не терпелось поскорее покинуть этот дом, в который пришла беда. По–человечески ему было жаль Локтева и маленького Юрика. Они–то в чем виноваты? И хотя он мог сказать себе, что его совесть чиста, что не он накликал на них беду, Мещеряк сорвал с вешалки шинель и заторопился к машине.

Под весенним солнцем звенела капель и таял снег.

Пятнадцатого июля 1943 года немецкие бомбардировщики появились в районе Шираза. Самолетов уже ждали нацистские агенты, заранее извещенные о времени их прибытия, и на земле, в строго установленном порядке, дымно горели костры. Вскоре в небе зашуршал тяжелый шелк парашютов.

Первыми приземлились и погасили купола своих парашютов эсэсовский майор Юлиус–Бертольд Шульце и гестаповский штурмфюрер Мерц. За ними с интервалом в пять–шесть минут спустилось еще шестеро гестаповцев. Все они, разумеется, были не в военной форме, а в гражданской одежде.

Голая земля была в сухих трещинах. Только кое–где она поросла кривым кустарником.

— Герр майор, разрешите вас приветствовать…

— Никаких приветствий. Обстановку доложите позднее, — оборвал говорившего майор Шульце. — Где машины?

— В укрытии.

— Тогда чего же мы ждем?

Машины стояли наготове. Молчаливые горбоносые воины в белом, вооруженные автоматами немецкого производства, заняли свои места, и когда бомбардировщики, совершив прощальный круг над догоравшими кострами, скрылись из виду, автомашины взревели.

На место прибыли часа через два, еще до рассвета. Нацистские агенты заранее позаботились о безопасном убежище для своих ночных гостей. Там же находился и вождь одного из местных племен, молчание и верность которого были щедро оплачены немецким золотом.

Один из воинов услужливо приподнял полог, и майор Шульце вошел в душный шатер вождя, приветствовав его поднятой рукой и коротким «Хайль!». У майора не было привычки церемониться с теми, кто продавал душу за золото.

В шатре запахло бараниной. Но майор поморщился. Ужин? Успеется. Ну да, восточное гостеприимство, традиции и все такое… Но ему, Шульце, плевать. Он человек дела.

Штурмфюрер Мерц усмехнулся.

— Итак… — произнес майор голосом, от которого всем стало не по себе. — Я слушаю…

Парашютисты, так нежданно–негаданно появившиеся в районе Шираза, не были шпионами и диверсантами в обычном смысле этих слов. В простых шпионах и диверсантах у немцев на Среднем и Ближнем Востоке недостатка не было. Шпионская сеть Канариса охватила весь бассейн Средиземного моря, и ее щупальцы дотянулись уже до берегов Персидского залива. Майор Шульце и его люди прибыли со специальным заданием, которым сам Шульце был горд. Оттого майор и вел себя так самоуверенно и нагло. Он был облечен особыми полномочиями.

К тому времени германская разведка уже израсходовала больше миллиона фунтов стерлингов золотом — на Востоке бумажные рейхсмарки не были в чести — на организацию шпионских центров и диверсионных групп. Ей Удалось организовать несколько «пятых колонн»: тут были и «Лига серого волка», и «Урало–Алтайская патриотическая ассоциация», и «Организация арабской обороны»… Это золото разошлось с такой же быстротой, с какой германские агенты разлетелись по Среднему Востоку. Если главным агентом Канариса в Иране был доктор Макс фон Оппенгейм, то в столице Афганистана Кабуле свил себе гнездо доктор Фриц Гробба, чьи агенты организовали восстание кашкайских племен, шейхи которых не столько вникали в политику, сколько интересовались золотом.

Но генералу Шах–Бахти удалось подавить восстание кашкайцев, и тогда в безлюдных пустынях, укрытых за высокими горами, были обнаружены два тайных аэродрома, построенных немцами для своих самолетов. Почти одновременно были пойманы десятки немецких инструкторов, которые обучали двадцать тысяч мятежников. Поэтому немецким диверсантам так и не удалось нарушить коммуникации с берегов Персидского залива в Советский Союз. Они, правда, иногда взрывали мосты, туннели и рельсовый путь трансперсидской железной дороги, по которой беспрерывным потоком шло вооружение, но на большее их не хватило. Так что даже в Берлине на них давно махнули рукой.

Но доктор Макс фон Оппепгейм этого не знал. Он был уверен, что Шульце и Мерц прибыли с инспекционной целью, и ждал разноса. Больше того, он уже приготовился к самому худшему: Берлин никогда не прощал ошибок и провалов. И доктор не без страха смотрел на хмурого эсэсовского майора. Властный голос майора и то раздражение, с которым он обрывал Оппенгейма, ничего хорошего не сулили. Да и штурмфюрер Мерц был хорош: он все время ехидно улыбался, хоть и помалкивал.

— Свяжитесь с Анкарой, — сказал майор Шульце. — Сообщите о нашем прибытии. Пусть передадут в Берлин, что мы приступили к выполнению задания.

— Доложить лично фон Папену? — счел своим долгом осведомиться доктор Оппенгейм.

— Плевать мне на вашего фон Папена. Мы перед ним не отчитываемся, — отрезал Шульце.

Он мог позволить себе даже такое высказывание, которое — он не сомневался в этом — завтра же станет известно фон Папену. Ну и пусть. Специальный курьер, посланный из Берлина, сообщил фон Папену о группе, забрасываемой в Иран. Но это было сделано только для того, чтобы фон Папен в случае необходимости оказал Шульце и Мерцу содействие. Отчитываться же перед послом ни Шульце, ни Мерц не собирались.

— Будет исполнено, — ответил фон Оппенгейм.

— Где у вас рация?

— Поблизости.

— Вы получили приказ подобрать людей?

— Да. Создано шесть групп.

— А базы в самом Тегеране?

— Оборудованы.

— Хорошо, мы к лому вопросу еще вернемся, — сказал майор Шульце. — А теперь мы готовы отдать дань хваленому восточному гостеприимству.

Шейх, сидевший на ковре, во время этого разговора не проронил ни слова. На его темном скуластом лице не дрогнул ни один мускул. Однако майор Шульце готов был поклясться, что шейх отлично понимает немецкий язык.

Хотя уже была середина июля, немцы все еще никак не могли оправиться от поражения под Сталинградом. Они, правда, еще возлагали кое–какие надежды на летнюю кампанию, но главари рейха, авантюристы по самой своей сути, лихорадочно искали способа добиться победы «одним ударом». Гиммлер считал, что это едва ли не последний шанс… Эта мысль мелькнула у него, когда немецкой разведке удалось пронюхать, что очередная встреча «Большой тройки» — руководителей трех союзных держав, должна произойти в ближайшее время где–то на Среднем Востоке.

Фюреру идея понравилась. Мартин Борман и Кальтенбруннер тоже ее одобрили. И тогда подобрать подходящих исполнителей было поручено Вальтеру Буху.

Мало кто знает, что в нацистской Германии был человек, уступавший в жестокости разве что Гиммлеру и пользовавшийся еще большим доверием и благосклонностью фюрера, чем Гиммлер. Этим человеком был верховный судья партии, председатель ее трибунала майор Вальтер Бух.

Это он, Вальтер Бух, на глазах у Гитлера своей рукой застрелил Рема и Гейнеса в спальне отеля «Гансельбауэр» в Висзее в «Ночь длинных ножей». Это он выносил наводившие ужас даже на нацистов приговоры, и это его палачи приводили их в исполнение. Убийства австрийского канцлера доктора Дольфуса, германского дипломата в Париже фон Рата, ставшие предлогом для массовых погромов внутри Германии, смерть главнокомандующего германской армией генерала Фрича, скончавшегося в результате «случайного выстрела в спину» в самом начале польской кампании, и смерть генерала фон Рейхенау, которого нашли мертвым в своей вилле неподалеку от Лейпцига на следующий день после его визита в штаб Гитлера, — были делом рук Вальтера Буха и его подручных.

На тайных сборищах выносились смертные приговоры, и десятки людей исчезали при загадочных обстоятельствах. Не избежал этой участи и глава СА рейхслейтер Виктор Лютце, которого Гитлер назвал «старым бойцом». Рейхслейтер попал в таинственную автомобильную катастрофу, когда возвращался с совещания, которое устроил в Мюнхене никто иной, как Вальтер Бух. А там пришел черед умереть от «разрыва сердца» руководителю спортивных организаций рейха и устроителю пышных олимпийских игр в Берлине Гансу фон Чаммер–Остену. А там от той же «болезни» скоропостижно скончался и рискнувший выступить против Гитлера генерал фон Клейст.

Щупальцы Вальтера Буха протягивались далеко за пределы «третьего рейха». Убийство болгарского царя Бориса во время его возвращения в Софию после аудиенции у Гитлера, катастрофа самолета, на котором через час после взлета с личного аэродрома фюрера погиб венгерский регент Штефан фон Хорти, и многие другие «таинственные» катастрофы были на совести Вальтера Буха. И нет ничего удивительного в том, что именно ему было теперь поручено подобрать подходящих исполнителей для проведения операции «Большой улов».

Выбор последнего пал на майора Шульце, штурмфюрера Мерца и еще шестерых головорезов, на которых он мог положиться.

А еще через одиннадцать дней, ровно в полдень, Мещеряк уже сидел в тихом кабинете большого дома на одной из людных московских улиц. В Москву он прилетел по вызову всего лишь полтора часа тому назад и прямо с Центрального аэродрома отправился «доложиться» о прибытии. В бюро пропусков он втиснулся в телефонную кабину и, назвав себя, попросил, чтобы полковник заказал ему пропуск. Слышимость была отличная. После этого Мещеряк подошел к окошечку и протянул девушке с золотыми сержантскими лычками на погонах свое удостоверение.

— Как там у вас на Севере?

После того, как Мещеряк добился возвращения на флот, он снова носил морскую форму. Сидела она на нем привычно, мягко, не стесняя движений, и он чувствовал себя помолодевшим. Вот только к погонам, которые были введены сравнительно недавно, он все еще не мог привыкнуть, хотя его друзья, с некоторых пор ставшие гордо называть себя офицерами, даже уверяли, будто бы не понимают, как это они раньше ходили с «голыми» плечами.

Помедлив, он ответил, что работы хватает. Английские транспорты, конвои, немецкие подлодки… Он понимал, что это всего лишь предлог, что его вызвали не для отчета.

— Пора тебе сменить климат.

Против этого он ничего не имел. У них на Севере была даже поговорка о том, что Белое море, дескать, не для белого человека, поскольку белому человеку больше подходит Черное море. Он мечтал о Севастополе, об Одессе… Они еще под немцем? Тем более ему пора вернуться на ЧФ. Почему это другие должны освобождать для него его родную Одессу?..

За окном был июль. Там, на улицах, тяжко пахло пропотевшими гимнастерками и сыромятной кожей. Москва сорок третьего года отличалась от того настороженно–молчаливого прифронтового города, который он помнил по позапрошлогодней зиме с ее железными морозами и нервными лучами прожекторов в небе, но и теперь она жила войной. На улицах Мещеряк невольно всматривался в лица прохожих. Несмотря на то, что в последних сводках с фронта говорилось, что предпринятая гитлеровцами отчаянная попытка остановить наступление Брянского фронта к востоку от Орла провалилась с треском, люди, казалось, все еще чутко прислушивались к далекому эху незатухавшего боя.

Но в кабинете духоты не чувствовалось. С тихим летним жужжанием ворочался на столе полковника пропеллер электрического вентилятора и шевелил шелковую занавеску настенной карты. Мещеряк, сидевший напротив, был немало удивлен тем обстоятельством, что карта эта не имела отношения к военным действиям, происходившим сейчас на фронтах войны. На ней, правда, тоже были разноцветные флажки, но полковник, как еще раньше заметил Мещеряк, интересовался почему–то среднеазиатскими республиками… На карте голубели Каспийское и Аральское моря, по–восточному змеились синие ленты рек… Уж не собирается ли полковник послать Мещеряка на Каспий? Но перспектива отсидеться на Каспийской флотилии его привлекала мало.

Тем не менее он продолжал молчать. Он привык слушать и подчиняться приказам. Зачем торопить события? Чему быть, того, как известно, не миновать…

— Ты когда–нибудь бывал в Туркмении?

У него вытянулось лицо, и полковник это заметил, хотя и не подал виду. Что, Мещеряк не бывал в Туркмении? Тем лучше… Нужен свежий глаз, способный отыскать иголку в стогу сена…

— Ее недаром называют солнечной. Сейчас там около сорока градусов. В тени, разумеется.

Будет жарко, это Мещеряк понял сразу. О Туркмении у него было смутное представление, которое он составил себе по скупым газетным заметкам о сборе хлопка и стрижке овец, да еще, пожалуй, по приключенческой повести в тонком журнальчике, прочитанной давным–давно на ночном дежурстве в одесском угрозыске. В повести этой рассказывалось о высохших колодцах, скорпионах и басмачах — по правде говоря, он уже успел позабыть ее содержание. Но фамилию автора он почему–то запомнил. Какой–то Мих.Зуев–Ордынец…

Сейчас он уже жалел, что был таким невнимательным. И, словно бы отгадав его мысли, полковник спросил:

— А про басмачей ты слыхал?

Пришлось признаться, что он почти ничего не знает о них. Ведь это когда было!.. Еще в гражданскую, когда он под стол пешком ходил…

— Не совсем так. Последние банды удалось ликвидировать лишь в начале тридцатых годов. Одни сложили оружие, другие бежали… Там особенно зверствовал некий Ачил–бек. Сильный, злой, беспощадный… Недаром его Иль–барсом прозвали. Он и впрямь был свиреп, ловок, хитер и кровожаден, как барс… Рассказывали, будто бы он однажды с этим хищником на какой–то горной тропе возле Терсея повстречался и победил. Легенда, конечно, по у нее была подоплека… Так вот, наши конники преследовали его банду до самой границы. Ушел, подлец. Через Пьяндж. А десять лет о нем ни слуху ни духу, представляешь? Были, правда, сведения о том, что он осел в Тегеране и, пустив награбленные ценности в оборот, открыл универсальный магазин… Мы уже и думать о нем забыли, как вдруг он опять объявился. И где?.. В тех самых краях. А он, надо тебе знать, не такой уж дурак, чтобы самому в петлю лезть. Знает, что теперь не двадцатые годы и рассчитывать ему не на что. Но, как видишь, хочет приияться за старое… Стало быть, у него есть веские причины. Теперь у него в банде сабель двадцать, не больше, но поди найди ее в Каракумах!..

— Он собирается поднять восстание?..

— Я ведь тебе говорил, что он не дурак.

Полковник открыл тонкую папку, лежавшую на столе, и придвинул ее к Мещеряку.

— Вот, ознакомься, — сказал он.

В папке хранились жухлые вырезки из старых газет, какие–то мутные любительские фотокарточки и записи, сделанные со слов очевидцев. Действовал Ачил–бек в низовьях Аму–Дарьи. Но разве можно верить очевидцам? По их рассказам, Ачил–бек был великаном с орлиным взором, хотя на самом деле, очевидно, он был просто высок, сухощав и горбонос. Особые приметы? Никаких… То, что Ачил–бек носил бородку и не расставался с кривой саблей в инкрустированных золотом ножнах, можно было не принимать во внимание… За десять лет он мог растолстеть, а саблю сменить на автомат. К тому же в папке не было ни одной его фотографии. Зато в ней не было недостатка в снимках его жертв: обезглавленные трупы, люди с отрезанными носами, со вспоротыми животами…

Мещеряк закрыл папку.

— Что скажешь?

— Он работал на англичан? — спросил Мещеряк.

— Само собой.

— А сейчас?

— На немцев, — ответил полковник. — Он им срочно понадобился. Не исключено, что какой–нибудь немец находится при нем.

— Советник?

— Наставник, так будет вернее… Ну, что скажешь? Меня интересует твое мнение.

— Он все время действовал в одном районе…

— Правильно, — полковник кивнул. — Там, очевидно, остались его люди. Он наверняка постарается использовать старые связи.

— Шпионаж?

— Не думаю… Не для того его наняли. Его цель — диверсии. А может, и террористические акты… Есть предположения, что он будет интересоваться аэродромами и железной дорогой… Надо его обезвредить.

— Когда ехать? — спросил Мещеряк.

— Завтра, голуба моя… — Полковник положил руку ему на плечо. — На самолет мы тебя устроим, договоримся с летчиками. Долетишь с ними до Баку, они туда матрицы центральных газет возят, а там доберешься до Чарджоу… Тебе нужны помощники?

— Есть один парень. Нечаев…

— Хорошо, — полковник кивнул. — Еще что? Зайди к полковнику Куюмджяну, он тебя проинструктирует…

Грузовой «Дуглас» был завален тяжелыми тюками. Вдоль его бортов тянулись узкие железные скамьи, на которых неудобно было сидеть. Захочешь поглядеть в иллюминатор — свернешь себе шею.

«Дуглас» отправился в очередной рейс с того же Центрального аэродрома, на который вчера прилетел Мещеряк. На аэродроме не переставая шумели пропеллеры, и машинный ветер сваливал набок высокую шелковистую траву, росшую по обе стороны взлетной полосы. В зале ожидания, набитом битком, устало дремали пехотные полковники и майоры в брезентовых сапогах, по нему сновали пилоты в летных куртках, подбитых искусственным мехом, в неуклюжих унтах. Только Мещеряк был во флотской форме.

Он нисколько не удивился тому, что встретил на аэродроме знакомых, которые тоже собирались в южные края, было бы куда удивительное, если бы он их там не встретил. Мысль о том, что другим, возможно, поручено то же задание, что и ему, не ранила его самолюбия. Иначе и быть не могло. На месте полковника он поступил бы точно так же.

В самолете было холодно. «Дуглас» шел навстречу солнцу. Посреди самолета стоял стрелок и, сжимая рукоятки пулемета, вглядывался в пустоту неба над головой — оттуда в любую минуту могли появиться немецкие самолеты. Увидев, что Мещеряк сидит, поджав ноги, стрелок посоветовал ему прилечь на тюки и отдохнуть. Лететь им еще долго. А часа через два, когда ребята организуют завтрак, стрелок его разбудит.

— И то дело, — согласился Мещеряк. Он знал радушие летчиков. Да и сам собирался их угостить. В вещмешке у него лежал добрый кусок малосольной лососины — пальчики оближешь.

Стрелок сдержал слово и разбудил Мещеряка, когда «стол» был уже накрыт. Летчики соорудили его из двух ящиков. На газете лежал хлеб и стояли банки заморской тушенки, которые вскрыли острыми ножами с плексигласовыми рукоятками — эти ножи лежали тут же, рядом, и Мещеряк мог оценить их по достоинству. Плексиглас тогда уже вошел в моду. Из него умудрялись делать не только рукоятки ножей, но и мундштуки, и портсигары. В умельцах недостатка не было.

— Присаживайся, морячок, — пригласил Мещеряка командир корабля. — Сном сыт не будешь.

Мещеряк не заставил себя упрашивать. Он был голоден и развязал вещмешок.

— Ого, тебя, как погляжу, тушенкой не удивишь, — снова сказал командир корабля, расстегивая ворот кителя. — Ло–со–син–ка… — он почти пропел это слово. — Вот это да… Давненько я ее не пробовал. Раньше, бывало, в «Метрополе»…

Командир корабля оказался коренным москвичом.

— По такому случаю… — осторожно намекнул стрелок.

— Можно. По маленькой можно… — командир кивнул. — Васек, принеси–ка баклагу… Рыбка, известное дело, плавать любит. Выкажем мосье лососю свое уважение. Он как–никак благородных кровей. Деликатес!..

Потом, поровну разлив спирт — глазомер у командира был что надо, он поднял свой стаканчик для бритья и сказал:

— Ну, со свиданьицем!..

В Баку прибыли днем. Жара была сухой и скрипучей — не верилось, что рядом море. На улицах пахло нефтью.

Простившись с летчиками, Мещеряк отправился в порт и, отыскав военного коменданта, договорился с ним, что тот посадит Мещеряка на первое же судно, отправляющееся в Красноводск. Комендант оказался добряком: «как не порадеть родному человечку?» И потому уже в десятом часу вечера, когда густо и низко стемнело, Мещеряк еще до начала посадки одним из первых поднялся на борт ржавого суденышка под названием «Мангышлак». У него была койка в восьмиместной каюте второго класса. Чего еще желать?

Когда пассажиры–счастливчики, которым достались посадочные талоны, взяли суденышко на абордаж, оно низко осело и, дымя, стало выбираться из порта. Где–то внизу меж ребер судовых шпангоутов трудно работала паровая машина, за обшивкой шумно дышало море, а в иллюминаторы скреблись звезды. В каюте было так душно, что Мещеряк снял китель, а потом и тельняшку.

День, проведенный в Баку, не оставил заметного следа в его сердце. Город оказался пыльным, как старый восточный ковер. Был разгар лета, весенняя полнозвучность южной природы уже притихла и поблекла, спело отяжелев под яростным солнцем, темнолицые люди на улицах в большинстве своем ходили не в пестрых шелковых одеяниях, а в тусклом армейском хаки, и у Мещеряка не возникало такого чувства, будто он попал в Персию, как это случилось когда–то с Есениным. Даже строки Есенина «Шаганэ ты моя, Шаганэ! Потому, что я с севера, что ли, я готов рассказать тебе поле, про волнистую рожь при луне…» вспомнились Мещеряку не в самом Баку, а уже позднее, когда он улегся на койку в утробе парохода «Мангышлак».

И Каспийское море, с которым он близко познакомился утром, тоже не произвело на него впечатления. То было по–восточному медлительное море, изнывавшее от духоты и зноя, с сухими песчаными отмелями и с мертвой от бесплодия каменистой землей, на которой стоял Красноводск. Там не было пресной воды; ее приходилось привозить в цистернах и развозить по улицам в бочках.

Но самое пекло было не в городе, а на Красноводском вокзале. Там на путях стояли черные цистерны с нефтью, похожие на расползшихся жуков. Из тендеров раскаленных паровозов на землю лились струи маслянистого кипятка, шпалы отливали лихорадочным малярийным блеском, а инвалидные рукава водокачек пусто ржавели в неизбывной тоске по влаге. На перроне Красноводского вокзала стоял один–единственный цинковый бачок с остатками теплой, болотного вкуса водицы, и к незаметной лужице, которая темнела под ним, то и дело шустро подбегали, чтобы напиться, маленькие ящерицы.

Красноводск стоял на потрескавшихся от старости камнях. Тут уже чувствовался восток. По улицам ходили чернобородые туркмены в меховых шапках и полосатых ватных халатах, сновали молодые женщины в тюбетейках и с медными серьгами, продетыми в ноздри. У глинобитных дувалов стояли сонные ишаки. А когда застучали колеса зеленого вагона, набитого шумным людом — ранеными из госпиталей, новоиспеченными лейтенантами из пехотных училищ с пустыми кирзовыми кобурами, старыми беззубыми туркменами и эвакуированными, Мещеряку из тамбура открылись пустые дали то и дело вздымавшейся горбами сухой глинистой земли. Не верилось, что за этими безрадостными пустынями, за мертвым маревом могут оказаться какие–то города и реки, да что там города и реки — хотя бы колодцы, арыки, кибитки и деревья… Было такое чувство, словно поезд тащится по самому краю земли.

Вагон трясло и покачивало. В нем пахло бараньей шерстью и луком. Люди ели, спали, пили кипяток, за которым приходилось прыгать с пустыми чайниками, когда поезд, подъезжая к станциям, замедлял ход, разговаривали, бранились, пели песни… В этом вагоне Мещеряк впервые услышал песни про темную ночь и удачливого Костю–морячка, который приводил в родную Одессу шаланды, полные кефали. И от этих слов, напомнивших ему и Французский бульвар, и Молдаванку, и Пересыпь, у Мещеряка сжималось сердце.

Поезд шел и шел по пустыне, ненадолго останавливался в Ашхабаде и Мерве, а потом, ровно через сорок восемь часов, устало подполз к одноэтажному каменному вокзалу города Чарджоу. В то время это был второй по величине город Туркмении, областной центр, насчитывавший около шестидесяти тысяч жителей, но Мещеряк знал о нем только то, что он на весь мир славился своими сахарными дынями.

Однако мысли о том, что теперь ему, возможно, удастся вкусить этой золотистой сладости, у него не возникало. Думал он совсем о другом.

На привокзальной площади стояли крепкие, сильные деревья. К одному из них был привязан ишак, который трубно ревел. В нескольких шагах от него стоял старенький «газик».

Но деревья не давали прохлады. Воздух был недвижим и тверд. А когда возникал ветер, налетавший порывами, Мещеряк чувствовал, как его лицо опаляет зной пустыни.

Этот горячий ветер местные жители называли «афганцем». Он поднимал тучи песку, который слепил глаза, набиваясь в уши и в рот.

Площадь пусто и отрешенно белела под прямым слепящим солнцем. Асфальт был мягок и пружинист. В застойном летнем зное по–детски слабо лопотал арычок. Лопотал что–то неразборчивое, восточное. К ишаку подошел краснобородый туркмен с темной морщинистой шеей, вылезавшей из грязного халата. Отвязав ишака, он взобрался на него, свесив почти до земли босые ноги, произнес «к–хе» и уколол ишака концом короткой палки. И странное дело — ишак замолк, присмирел и протрусил мимо Мещеряка.

Тогда Мещеряк шагнул под пыльную тяжесть листвы белых» акаций, оберегавших арычок от солнца. И тут его окликнули:

— Товарищ!..

Через площадь бежал солдат в мягкой ковбойской шляпе и выгоревшей гимнастерке, стянутой брезентовым поясом.

— Разрешите, товарищ…

Следом за солдатом к Мещеряку свободным быстрым шагом подошел поджарый старший лейтенант с узкими глазами. Что случилось? Проверка документов?.. Старшего лейтенанта, надо думать, удивила морская форма. Но когда старший лейтенант, лихо откозыряв, произнес: «Мы за вами…», Мещеряк сообразил, что красноводский майор, устроивший его на поезд, явно перестарался и дал знать в Чарджоу о том, в каком вагоне он едет. Но на перроне, как водится, была толчея, и старший лейтенант с ним разминулся.

К чему такая торжественная встреча?.. Мещеряк неохотно отдал водителю «газика» свой вещмешок, а потом молча пожал сильную руку старшего лейтенанта, назвавшегося Ризаевым.

— Мне поручено…

— Далеко ехать? — спросил Мещерян.

— Зачем далеко? Всего три квартала…

— Тогда, быть может, пройдемся? — спросил Мещеряк, которому хотелось размять ноги.

— Садыков, отвези вещи… Мы пойдем пешком, — распорядился старший лейтенант и пристроился к спокойному шагу Мещеряка.

Они свернули на главную улицу, которая шла параллельно железнодорожному полотну. Улица была застроена невзрачными кирпичными домами. В одном помещалась фотография, в другом военторговская столовая, в третьем — парикмахерская, вход в которую был занавешен марлей от мух. Крашенные известкой стены домов и глиняные заборы, тянувшиеся вдоль улицы, дышали медленным ленивым жаром летнего полдня. На перекрестках через арычки были переброшены пешеходные мостки.

Воздух был сух и редок. Деревья, истомленные духотой, уже так ослабли, что не производили никакого шума, и тишина, в которой они стояли, была такой неподвижной, что Мещеряку казалось, будто он слышит, как сухо потрескивает, лопаясь от жары, их старая темная кора. Людей на улице не было.

— И всегда у вас так жарко? — спросил Мещеряк. Он чувствовал, как на лице дубеет кожа.

— Зачем всегда? Бывает и жарче, — усмехнулся старший лейтенант.

Слова он произносил раздельно и отчетливо. Он выпускал фразы короткими пулеметными очередями.

— Раньше днем никто не работал. Магазины были закрыты. Конторы были закрыты. Работали утром, работали вечером. А днем дома сидели.

— А дома разве не жарко?

— Дома хорошо. Ставни закрыты. Полы хозяйка водой моет. Приятно.

Мещеряк не стал возражать. После лысого (ни деревца, ни кустика) и морщинистого (вся земля в трещинах) Красноводска, этот Чарджоу или Чарджев, как называв свой город Ризаев, выглядел молодым зеленым щеголем: хоть какие ни есть, а деревья, и растет возле арыков несмелая травка, и даже можно выпить стакан газированной воды с сиропом. Вот и старший лейтенант явно гордится своим городом. Он, надо думать, из местных…

— Из Термеза.

Судя по золотой и красной нашивкам, старший лейтенант уже успел побывать на фронте. Ранен он был, как выяснилось, на Кольском полуострове.

— Здесь жарко, гам холодно, — сказал он. — Страна большая. — И поднял руку. — Нам на ту сторону.

Уже знакомый Мещеряку «газик» с брезентовым верхом стоял возле одноэтажного кирпичного домика с часовым у входа. За рулем «газика» скалил в приветливой улыбке жемчужные зубы Садыков. Ковбойская шляпа с обвисшими полями сидела блином на его стриженой макушке.

Часовой посторонился, и они поднялись на крыльцо. Старший лейтенант провел Мещеряка по коридору в чистенькую комнатку с одним окном, забранным густой железной решеткой. Окно выходило на внутреннюю веранду, и в комнатку не заглядывало солнце. Там было прохладно и тихо.

Первым делом Мещеряк ознакомился с шифровками, поступившими на его имя. В первой говорилось, что Нечаев откомандирован в его распоряжение, и, следовательно, его можно ожидать со дня на день, а во второй Мещеряку рекомендовали обратить внимание на районы Чарджоу–Фараб и Ургенч–Хива, поскольку именно там находятся объекты, которыми не преминет заинтересоваться известное ему лицо.

Фараб, Ургенч, Хива… Эти названия ему ничего не говорили, и Мещеряк подошел к географической карте, занимавшей половину стоны. Он долго вглядывался в светлые кружочки, которыми были помечены на карте эти населенные пункты, но кружочки были пустыми, и он никак не мог представить себе, какими они окажутся в действительности. Он не обладал достаточным воображением для того, чтобы наполнить их жизнью.

За этим занятием и застал его старший лейтенант Ризаев, вернувшийся после недолгого отсутствия.

Оторвавшись от карты, Мещеряк спросил, не найдется ли у Ризаева атласа или хотя бы школьного учебника географии. Это все, что ему сейчас необходимо.

Дочь Ризаева училась в восьмом классе, и он пообещал раздобыть учебник. Потом сказал:

— Товарищ гвардии подполковник только что звонил. Спрашивал, прибыли ли… Он на бюро обкома. Просил его подождать.

Мещеряк кивнул.

— Это ваш кабинет. Я приказал, чтобы сменили бумагу на столе и принесли графин.

Уж не принимают ли его за инспектора? Зачем ему кабинет?.. У Мещеряка было такое чувство, словно его повышают в звании. Он посмотрел на Ризаева. Что еще?..

— Номер в гостинице вам забронирован. У нас одна гостиница. Это тут же, за углом.

Что еще?

— Талоны в обкомовскую столовую сейчас принесут.

Мещеряк продолжал молчать.

— Машина в вашем распоряжении. По указанию гвардии подполковника…

Ого, ему уже оказывают адмиральские почести!.. Мещеряк улыбнулся и спросил:

— Это все?

— Если вам еще что–нибудь нужно… — старший лейтенант Ризаев был начисто лишен чувства юмора. — Мой телефон шесть двадцать один.

— Хорошо, — Мещеряк кивнул. — Спасибо.

— Я могу идти?

Отпустив Ризаева, Мещеряк расстегнул китель и, повесив его на спинку стула, улегся на прохладный клеенчатый диван. Ему хотелось побыть одному.

Окно было открыто. Оно выходило во двор, над которым свежо и прохладно голубело высокое небо. Посреди дворика стоял колодец, и слышно было, как скрипит деревянный ворот и звякает цепь. И еще был слышен тяжелый плеск воды.

В гостинице — вавилонское столпотворение. Содом и Гоморра, как на восточном базаре… Хлопали двери, сипели чайники, переругивались женщины… В коридорах сладко пахло тушеной морковью и пустыми супами военного времени.

Чарджоуская гостиница была плотно заселена разношерстным людом. Были тут и суровые ревизоры «из центра» с неизменными портфелями, и военные, и оркестранты знаменитого джаза, гастролировавшие в городе вот уже вторую неделю, и какие–то почтенные седобородые старцы, которым место в мечетях. И хотя устроиться в гостиницу было не просто, никто не интересовался, каким ветром всех этих людей сорвало с насиженных мест и втиснуло в затхлые номера. Ведь то был ветер войны.

Коридорная вручила Мещеряку тяжелый черный ключ с простой прямоугольной бородкой, и Мещеряк, повернув его дважды, очутился в сравнительно большой комнате, в которой, однако, стояла всего лишь одна железная кровать с тумбочкой. Спинку второй кровати, которую, очевидно, разобрали и вынесли из его номера совсем недавно, Мещеряк заметил еще в коридоре.

Первым делом Мещеряк распихал содержимое своего вещмешка по отделениям тумбочки, а потом, зашвырнув пустой мешок под кровать, присел на подоконник. Стульев в номере не было. Не потому ли, что на востоке привыкли обходиться без них?

Окно выходило во двор.

С тех пор, как он сошел с поезда, прошло уже более пяти часов. И все это время его не покидало чувство, что за ним кто–то наблюдает. Если бы за ним кто–нибудь шел по пятам, Мещеряк наверняка заметил бы это. И все же… И на улице, и даже здесь, в пустом номере гостиницы, он чувствовал себя так, словно кто–то не сводит с него глаз… Впрочем, мало ли что может примерещиться в такую жару. В пустыне, говорят, даже миражи бывают. Выходит, он ошибается? Дай то бог…

Соскочив с подоконника, он принялся вышагивать из угла в угол своего временного жилища. Ему хотелось трезво и спокойно разобраться во всем. Но сосредоточиться ему не удавалось. Чем вызвано ощущение тревоги и близкой опасности?.. Уж не тем ли, что гвардии подполковник, с которым он только что беседовал, как бы невзначай про цитировал несколько изречений из какой–то древней книги под названием «Кабус–наме»? Что и говорить, в древнем фолианте содержались мудрые советы. Хотя бы этот… «Если не хочешь, чтобы враг узнал твою тайну, не открывай ее даже другу». Просто и мудро. Но что подполковник хотел этим сказать?.. Уж не то ли, что не полагается даже на своих людей? На старшего лейтенанта Ризаева, на Садыкова… Его слова служили предостережением. Но ведь нельзя подозревать всех и вся. Недоверие и подозрительность плохие союзники. Если видишь вокруг себя одно только зло, то невольно опускаешь руки…

Ему вспомнился хмурый и желчный майор Петрухин, с которым его однажды свела судьба в далеком тыловом городке. Хотелось бы знать, как он там, этот майор. Наверняка благоденствует. Что ему сделается? Сомнения ему неведомы, угрызения совести — тоже. Такие не тонут. Но гвардии подполковник не был похож на Петрухина. Опытный контрразведчик, фронтовик… Он был старше Мещеряка, много лет прожил в Средней Азии, и его советами не следовало пренебрегать.

Одутловатое лицо Петрухина расплылось у него перед глазами. Бог с ним, с этим майором… Сейчас куда важнее было думать об Ачил–беке. Что он знает о нем?

Ачил–беку, очевидно, было уже под шестьдесят. В таком возрасте люди становятся осторожными, расчетливыми. Это в молодости, когда он был сказочно богат и удачлив, Ачил–бек мог верить в свою счастливую звезду и проявлять беспечность. Еще бы, он был тогда одним из приближенных бухарского эмира Алим–хана!.. Он служил ему верой и правдой. И когда в сентябре двадцатого эмира прогнали, Ачил–бек не сложил оружия. Еще добрый десяток лет его головорезы наводили ужас на жителей кишлаков и кочевников в низовьях Аму–Дарьи. Всюду у него были свои люди. Доносчики, осведомители… Он резал скот, жег и убивал, травил колодцы. Вокруг него не раз сжималось кольцо, но он ускользал., Уходил в Персию, в Афганистан. И опять возвращался. В последний раз его видели весной тридцать первого… Потом он канул в бурные воды Пьянджа.

Но ведь есть еще, наверное, люди, которые его хорошо помнят! Не может быть, чтобы не было таких людей. Здесь, в самом Чарджоу, или в его окрестностях. Колхозники, бывшие красноармейцы… А может, и бывшие басмачи, ставшие честными людьми. Найти бы их!.. Вот с этого, пожалуй, и следует начинать. С розысков…

Подумав об этом, Мещеряк надел фуражку. В номере ему делать нечего. Соседи? С ними он уже познакомился. К его ключу была привязана картонка с цифрой «17», а в пятнадцатом номере жили две танцовщицы и певица, которой, проходя по коридору, он отдал коробок спичек, а в девятнадцатом вот уже который месяц обитала семья председателя уполнаркомзага, переведенного в Чарджоу из города Керки. Этих соседей не надо было остерегаться. Окно? Но оно выходило во двор. И Мещеряк оставил его открытым.

В последний раз окинув взглядом комнату, он вышел и запер за собой дверь. Бородка ключа снова повернулась дважды до упора.

Через полчаса он уже сидел в редакции областной газеты «Чарджоуская правда» и листал подшивки за последние месяцы. Газета выходила на двух языках, на русском и туркменском. Редактор вот–вот должен был вернуться из типографии.

Газетные страницы шелестели сухо и пахли пылью.

Одна заметка привлекла его внимание. В ней говорилось о двадцать пятой годовщине вооруженного выступления рабочих Чарджуйского паровозного депо — в ту далекую пору город еще назывался Чарджуем, и подписана она была каким–то Шарифиддиновым У., человеком, который если и не был историком, то по крайней мере интересовался этой наукой. Вторая заметка того же автора была посвящена Хорезмскому оазису.

«Юго–восточнее Хозараспа, — прочел Мещеряк, — где река Аму–Дарья, прорывая каменную гряду, образует огромную Питнекскую излучину и через Тюямуюнскую теснину рвется к Аральскому морю, на ее левом берегу стоит благодатный Хорезмский оазис, похожий на зеленую жемчужину, покоящуюся в золоте Кызылкумов и Каракумов.

Многие десятилетия Хорезм раздирали феодальные распри и междоусобицы. Из века в век повторялись нашествия иноземных завоевателей. В результате ко времени присоединения к России Хорезм оказался одним из самых отсталых захолустных уголков Туркестана.

Но вскоре все изменилось. Теперь это благословенный край.

Правда, несмотря на значительную густоту населения, больших городов и кишлаков в оазисе все еще мало. Самый крупный из них город Ургенч расположен на левом берегу Аму–Дарьи. Возникновение его относят к середине XVII века, когда хан Абдулгази повелел жителям обезлюдевшего к тому времени древнего, основанного еще в первом веке нашей эры, города Куня–Ургенч (Древний Ургенч) переселиться на новое место. Тогда–то Куня–Ургенч, эта древняя столица богатого и могущественного Хорезмского государства, окончательно захирела. Поэтому развалины Куня–Ургенча с отдельными, хорошо сохранившимися мавзолеями, дворцами и медресе можно и теперь увидеть в Сарыкамышской дельте Аму–Дарьи…»

Он не успел дочитать заметку до конца. В комнату вошла женщина с изможденным русским лицом и сказала, что редактор, вернувшийся из типографии, просит его зайти. Она сразу же, как о том просил Мещеряк, доложила о нем редактору.

В кабинете редактора тихо горела настольная электрическая лампа под зеленым абажуром. У человека, сидевшего за столом, было плохо выбритое лицо пожилого колхозника. От его старомодной толстовки разило типографией, из которой он только что вернулся, — горячим гартом и жирной краской. Редактор уже подписал очередной номер к печати — газета печаталась на плоской машине.

— Людей нет, — пожаловался редактор. — Одни инвалиды и женщины остались, вот и приходится все самому… И за редактора, и за корректора… Все в армии. Впрочем, вам это неинтересно. Вы, наверно, своих родных разыскиваете. К нам многие обращаются.

— Я тут перелистал ваши подшивки, — ответил Мещеряк. — и меня заинтересовал один ваш рабкор, Шарифиддинов…

— Шарифиддинов?

— Он вам писал о Хорезме. А еще раньше вы поместили его заметку о вооруженном восстании рабочих депо.

— Как же… Только он не Шарифиддинов, а Усманов. Шарифиддин Усманов. А Шарифиддинов — это его псевдоним. Кто–то из наших ему придумал.

— Зачем?

— Видите ли… — редактор замялся. — Он, надо вам знать, школьный учитель, историю преподает. Интереснейший человек, но в прошлом… Давно это было. Словом, некоторое время он был даже басмачом. Заблуждался, сам–то он из бедняков. У нас очень сильны были религиозные предрассудки… С тех пор, правда, за ним ничего такого не замечалось. Я бы даже сказал, что он полностью искупил свою вину. Кроме того, он трех сыновей отправил в армию. И все–таки… Придумали мы ему псевдоним. Как говорят у вас: перекрестили…

— А он… не обиделся? — спросил Мещеряк.

— Не знаю… Думаю, что нет. Продолжает нам писать. Про Хорезм я ему сам заказал. Дело в том, что все эвакуированные оседают в нашем городе. Боятся дальше ехать — туда ведь только пароходы ходят. А у нас с жильем совсем плохо. И с продуктами. И до войны мы жили на привозном картофеле. А в низовьях полным–полно продуктов. На пристанях Чалыш, Турткуль, Ходжейли, поверите, до сих пор в магазинах продают папиросы. Настоящие, довоенные, мне их самому привозят, — он протянул Мещеряку пачку «Беломора». — Вот… А про маш и рис я уже не говорю. Там его сколько угодно, тогда как у нас на рынке за килограмм рису просят сто рублей… Поэтому–то я и попросил старика написать. Для нас это очень важно.

— Я хотел бы с ним встретиться. Он в какой школе работает? — спросил Мещеряк.

— У них там госпиталь… Да и каникулы еще не кончились, — ответил редактор. — Вы лучше к нему домой зайдите. Адрес? Мы вам его дадим. Старик близко живет, за переездом.

— Вот уж не думал, что когда–нибудь увижу живого басмача… — задумчиво произнес Мещеряк.

— Бывшего басмача, — поправил его редактор. — Он порвал с Ачил–беком еще до того, как тот ушел за границу. Сам явился. С повинной. Я наводил справки, за ним ничего не числится.

Мещеряк закусил губу. Как же так? За человеком «ничего не числится», он работает, отправляет сыновей на фронт, а его настоящую фамилию все еще не рискуют произвести…

И это в общем–то добрые, благожелательные люди, которые отлично помнят изречение великого Саади, писавшего, что «из всех даров мира остается только доброе имя, и несчастен тот, кто не оставит даже этого». Перелистывая подшивки, Мещеряк натыкался на это изречение несколько раз.

Между тем редактор поднялся из–за стола и, оставив Мещеряка в кабинете, вышел в смежную комнату. Вернулся он уже с бумажкой, на которой был записан адрес. Шарифиддин Усманов. Марийская, 12.

Мещеряк поблагодарил. Потом, прощаясь, спросил:

— А что же этот Ачил–бек? Не появлялся больше?..

— Недавно прошел слух, будто бы его снова видели, — ответил редактор, хлопая себя по карманам толстовки в поисках папирос. — А вот и они… — Обнаружив пачку на столе, он явно обрадовался. — Но я лично этим слухам не верю. На наших базарах и не такое услышишь.

«Было бы странно, если бы ты поверил», — подумал Мещеряк. Он знал, что люди, проявляющие чрезмерную осторожность, не отличаются особой проницательностью и проявляют беспечность куда чаще, чем люди, не страдающие излишней подозрительностью.

Теперь на улице было не так душно. Горели фонари. Люди гуляли, спешили по своим делам, толпились у входа в городской парк, на открытой эстраде которого джазисты, задрав серебряные трубы к звездам, исполняли знаменитый «Караван», и Мещеряк, пройдясь по главной улице до здания обкома партии (там ему столоваться с завтрашнего дня), решил вернуться в гостиницу.

Открыв дверь, он зажег свет и разделся. Было около одиннадцати — часы он положил на тумбочку у изголовья. Потом, выдвинув верхний ящик, чтобы достать из него табак и наполнить отощавший кисет, он отдернул руку…

Во время его отсутствия в его вещах кто–то успел покопаться. Бритва лежала не так, как он ее положил. И помазок тоже был не на месте. Коридорная? Но с какой стати она станет рыться в его вещах? Искала чем поживиться? Если бы!.. И консервы, и хлеб, и табак были на месте. Тогда… Он посмотрел на окно, выходившее во двор. В него ничего не стоило залезть. Погасив свет, он прокрался к окну и прислушался. Тихо… Только где–то снова кричал ишак. Тогда, закрыв окно, он вытащил из кобуры пистолет и положил его под подушку.

Только через месяц с небольшим он узнал, что в ту минуту, когда решил закрыть окно, он тем самым дал своим противникам понять, что знает, что за ним наблюдают. Так он совершил первую ошибку. Но в ту минуту он, разумеется, об этом не догадывался.

А ишак во дворе продолжал кричать противным голосом.

И еще одну ошибку Мещеряк совершил утром, когда решил снять китель и выйти из гостиницы в белой рубашке с расстегнутым воротом. Это тоже, как потом выяснилось, не осталось незамеченным теми, кто пристально следил за каждым его шагом с того самого момента, как он, сойдя с поезда, ступил на эту сухую, выжженную землю.

Ночь прошла спокойно. В гостинице было тихо: оркестранты, певицы, командированные и дети еще спали, когда Мещеряк, заперев свой номер, вышел на улицу.

В слепящем зное четко зеленели тутовые деревья. Утренняя вода в арыках была веселой. Из «газика», стоявшего на мостовой, Мещеряку молодо улыбался Садыков.

— Здравия желаю… Куда едем?

— Никуда… — ответил Мещеряк.

Улыбка сошла с лица Садыкова. Парень обиделся, напомнив Мещеряку сержанта Егоркина. Тот тоже обижался, когда «игнорировали» его машину. Видать, шоферы такой народ…

— Подожди меня здесь, — сказал Мещеряк.

Он купил в киоске газету и быстро, на ходу, пробежал глазами последние сообщения Совинформбюро. Войска Воронежского и Степного фронтов, перейдя в наступление, наносили противнику мощные удары с севера и северо–востока, и немецко–фашистские войска вынуждены были отойти на заранее приготовленные рубежи белгородско–харьковского плацдарма. Этому плацдарму ненецкий генштаб придавал особое значение. То был бастион, который должен преградить путь советской армии. Но немцам не удалось на нем задержаться. Белгород был нами уже взят. И теперь на очереди были Богодухов и Харьков…

Сложив газету вчетверо, Мещеряк сунул его в карман. Прошли две молодые туркменки в просторных пестрых платьях. На арбе, поджав ноги, дремал какой–то старик в чалме. Протрусил на ишаке краснобородый туркмен. И почему это ему на глаза попадается столько краснобородых?.. Мещеряк перешел на другую сторону улицы.

Позавтракал он в обкомовской столовой. Волоокая официантка принесла ему на подносе прохладное мацони, лепешки и кислое повидло на донышке блюдца. Не густо, но жить можно… Тем более, что официантка позаботилась л о чае — через минуту перед Мещеряком уже стояли пузатый фарфоровый чайник и пиала. За другими столиками торопливо завтракали обкомовские работники. Но Мещеряку спешить было некуда.

Он пил чай и думал о вчерашних визитерах. Что им было нужно? В первую очередь, разумеется, их интересовали его бумаги. Но кроме школьного учебника географии, принесенного Ризаевым из дому, в его планшете ничего не было. То–то, наверное, у визитеров вытянулись лица… Но почему он говорит о них во множественном числе? Наверняка к нему в номер проник только один человек. Ему хотелось узнать о намерениях Мещеряка, хотелось выяснить, с какой целью он прпбыл в Чарджоу и что собирается делать. И все это из–за того, что красноводский майор решил ему услужить. Стало быть, подполковник прав, когда говорил ему, что надо помалкивать. Не случайно же вчера кто–то пытался выяснить, что Мещеряк собирается делать. Но ведь последнего, говоря по совести, он сам еще не знал. Не может же он дать объявление в газету, что ищет Ачил–бека.

От этой мысли ему стало и смешно, и грустно.

К школьному учителю Усманову он отправился вместе со старшим лейтенантом Ризаевым и Садыковым. И это было еще одной ошибкой, которую он допустил. Ошибкой, имевшей, как пишут в авантюрных романах, роковые последствия.

На Марийскую Мещеряк и Ризаев пошли пешком, велев Садыкову туда приехать после того, как он сменит передний скат. При этом Мещеряк успокоил парня: пусть не переживает, им не к спеху. Свернув возле почты в переулок, они зашагали по рельсовым путям, блестевшим, как застывшие арычки, и вскоре очутились на пустынной улице, по обе стороны которой тянулись унылые глиняные дувалы.

У Мещеряка было такое чувство, словно он попал в лабиринт, из которого нет выхода, но Ризаев уверенно подвел его к деревянной калитке с намалеванным на ней синим номером «12».

В тихом дворике рос ветвистый карагач. Под сенью виноградных лоз хозяева, как полагается, устроили сури — соорудили небольшую деревянную площадку на сваях, на которую вела лесенка. На таком помосте хорошо отдохнуть вечерком или принять гостей.

Навстречу Ризаеву и Мещеряку из дома вышла пожилая узбечка в мягких неслышных сапогах и в белой шали. Ризаев что–то сказал ей, она кивнула и поклонилась. Хозяин был дома.

Он появился в полосатом халате. Треугольные кончики его яркого пояса задорно торчали в разные стороны. Приложив обе руки к животу, он поклонился гостям.

— Шарифиддин–ака, мы к вам по важному делу, — сказал Ризаев по–русски, чтобы Мещеряк понял.

Старик снова наклонил голову в черной сатиновой тюбетейке и пригласил гостей подняться на помост, на котором был разостлан вытертый ковер. Под помостом урчала медленная вода.

Они уселись на ковре, скрестив ноги. Первым делом Ризаев осведомился о сыновьях старика. Пишут ля? Живы ли, здоровы?..

— Придет день, и вернутся наши сыновья, и наши женщины по старинному обычаю станут осыпать их головы сладостями и пригоршнями монет, — ответил старик по–узбекски, и Ризаев тут же поревел его ответ Мещеряку.

Перед Мещеряком сидел темнолицый ширококостный человек. Из–под прищуренных век его лукаво смотрели детские глаза. А лет ему было, наверное, уже под шестьдесят. Ударив в ладоши, он дал знать жене, что можно подавать угощение.

Мещеряк счел своим долгом спросить, как старикам живется.

— Хорошо, — ответил хозяин по–русски. В его глуховатом голосе были и почтительность, и усмешка. Но тут же он снова перешел на свой родной язык.

Между тем хозяйка, неслышно ступая, подавала шавлу и манты, принесла чай. Шавле, очевидно, полагалось быть жирной, но время было трудное, и вместо мяса в рисовой каше темнели кусочки моркови.

Ели медленно. Старик шамкал беззубым ртом. Потом, когда дошло до зеленого кок–чая, отменно утолявшего жажду, Мещеряк рискнул сказать, что Шарифиддин–ака, на его взгляд, отлично говорит по–русски. Уж не приходилось ли ему бывать в России?

— В древности был философ. Имам Газали. Не слышали? — старик погладил жидкую бороденку. — Так вот, спросили у него однажды, как он преуспел в знаниях. А знаете, что он ответил? «Я не стыдился спрашивать». А я мог бы добавить, что не стыдился слушать. Но мне легче говорить по–узбекски, по–туркменски, по–тюркски, и если уважаемый гость желает…

Ни одного из этих языков Мещеряк, к сожалению, не знал. Признавшись в этом, он приложил руку к сердцу. Шарифиддин–ака может говорить на любом языке. Мещеряк благодарен ему за то, что он уделяет ему столько времени. Он пришел за советом. Он не знает, с чего начать…

Видя, что Мещеряк колеблется, Шарифиддин–ака опустил пиалу и сказал:

— Один человек, доверив другому тайну, спросил: «Запомнил?» — «Нет, забыл», — ответил друг.

Ризаев тут же перевел его слова, и Мещеряк кивнул.

— Шарифиддин–ака, — произнес он медленно. — Один большой человек как–то заметил, что история всегда повторяется дважды. Только один раз в виде трагедии, а второй — в виде фарса.

— Это был мудрый человек, — кивнул старик.

— Так вот, что бы вы сказали, если бы вдруг в этих местах снова объявился какой–нибудь Алим–хан или Ачил–бек?

— Который переметнулся от англичан к немцам? — не утерпев, спросил Ризаев.

— Вот именно, — подтвердил Мещеряк.

— Что ж, в мире нет такого коня, который бы не продавался, как говорил когда–то Ходжа Насреддин, — уклончиво ответил старик.

— Но вы допускаете такую возможность?

— Это небо, — старик поднял руки, — видело и не такое.

— Что он, по–вашему, должен был бы делать?

— Человек не может обойтись без других людей, а Шакал ищет себе подобных, — ответил старик.

— Понимаю… Вы хотели этим сказать, что шакал не может стать человеком, так?..

— У великого Саади сказано: «Что б ни делал, злой Человек не способен на благие чувства. Что б ни делал волк, ему вовек не постичь скорняжного искусства».

— У нас есть пословица: «Сказал бы словечко, да волк недалечко», — произнес Мещеряк.

Шарифиддин–ака кивнул, давая понять, что целиком одобряет сказанное. До него, очевидно, уже дошли слухи о том, что Ачил–бек снова объявился в этих местах.

— Есть и другая пословица: «Сколько волка ни корми, он в лес смотрит».

— Верно, — старик снова кивнул. — Это и к людям относится. — И снова чуть нараспев процитировал Саади: — «Добру учить глупца и подлеца напрасное старанье. Свечой светить над головой слепца — напрасное старанье!..»

Ризаев перевел.

На легкой веранде, подпертой тоненькими точеными колонками (позднее Мещеряк узнал, что такие веранды называются айванами) появилась хозяйка дома. Спустившись во двор, она захлопотала возле мангала, на котором стоял чайник, подбрасывая в огонь ветки саксаула. Под окнами блестела листва райхона. Ветви карагача были сильными, узловатыми.

Шарифиддин–ака сидел с полузакрытыми глазами и, как показалось Мещеряку, раскачивался в такт своим мыслям.

Помнит ли он Ачил–бека?.. Шарифиддин–ака вместо ответа отвернул рукав своего халата, под которым темнел рубец. Чувствовалось, что ему не хочется вспоминать прошлое.

— Его надо искать там, откуда он родом, — сказал он.

Мещеряку хотелось спросить, нет ли у Ачил–бека каких–нибудь особых примет. Но прежде, чем он отважился задать вопрос, старик сам сказал:

— Плохой человек, волк. И глаза у него волчьи, и повадки… Он очень страдал из–за того, что ростом не вышел. Карлики ненавидят великанов. И джигиты отвечали ему тем же. Но боялись его. Лучше повстречаться с тигром, чем с Ачил–беком. На базарах о нем разное говорят.

На базарах?.. Мещеряк посмотрел на Ризаева и подумал, что тому, пожалуй, придется походить по базарам, потолкаться среди людей. Сам он, к сожалению, был лишен этой возможности. Что толку от базара, если не знаешь языка? Видать, напрасно поручили ему это дело. Надо было поручить его кому–нибудь из местных…

Но вслух он произнес другое.

— У нас еще говорят: «Не так страшен черт, как его малюют». Я хочу сказать, что умный человек всегда может заставить глупца бесплатно тащить мешки с тыквами. Я вычитал это из книги о Ходже Насреддине. В поезде. Одолжил у случайного попутчика.

— О, в таком случае вы уже постигли одну из главных премудростей Востока, — оживился старик, и глаза его стали хитрыми.

— Ту, которая включает в себя весь коран?..

— Вместе с шариатом, книгой тариката и всеми другими книгами, — подхватил старик.

И они оба улыбнулись как школьники, изъясняющиеся на условном языке, непонятном для посторонних. Только в стране Детства понимают значение таких искусственных слов, как «эне», «бене», «раба», и только люди, не утратившие с годами молодого удивления и восторга перед святым таинством языка, так хорошо понимают друг друга.

На ковре пусто белели пиалы. Старик явно устал — его глаза отяжелели. И Мещеряк подумал, что пора уходить. Он посмотрел на Ризаева и поднялся.

— Спасибо вам, Шарифиддин–ака…

Что пожелать гостю? Разумеется, удачи. Старик прочел стихи султана Бабура:

Желанной цели должен ты добиться, человек.

Иль ничего пускай тебе не снится, человек…

Потом он сказал, что если Мещеряк интересуется историей, то он может дать ему одну редкостную книгу, и повел гостей в дом.

В большой прохладной комнате без мебели, устланной коврами, было несколько глубоких ниш, украшенных белыми лепными решетками. В этих нишах стояли книги.

Достав одну из них, старик бережно перелистал ее и, захлопнув, протянул Мещеряку. То была русская книга, изданная еще в прошлом веке.

«Газик» стоял у калитки. Садыков их уже заждался и сладко посапывал за рулем. Его ковбойская шляпа лежала рядом, на переднем сидении. Она была полна персиков.

— Почем кило? — не удержавшись, спросил Мещеряк, и старший лейтенант Ризаев машинально перевел его вопрос на узбекский: — Ничь пуль бир кило? — Сам он, начисто лишенный юмора, никогда не задал бы такого вопроса.

Садыков вздрогнул.

«Газик» заскакал по булыжнику и, прежде чем Мещеряк успел опомниться, остановился возле кирпичного дома с часовым у входа. Тут Мещеряк решил отпустить Садыкова: сегодня машина ему уже не понадобится.

Остаток дня он провел в отведенном ему кабинете, вчитываясь в старинный фолиант. В нем, кроме всего прочего, содержались выдержки из рассказа о путешествии в далекие страны некоего Ахмеда Ибн–Фадлана–ибн–ал–Аббаса–ибн–Рашида–ибн–Хаммада, совершенного им самим чуть ли не тысячу лет тому назад.

Ибн–Фадлан так рассказывал о своем посещении Хорезма:

«И мы увидели такую страну, что думали: не иначе как врата Замхарира[7] открылись из нее для нас. Снег в ней падает не иначе как с порывистым сильным ветром…

Базар и улицы, право же, пустеют до такой степени, что человек обходит большую часть улиц и базаров и не находит никого, и не встречается ему ни один человек. Не раз выходил я из бани и когда входил в дом, то смотрел на свою бороду, а она — сплошной кусок снега, так что я, бывало, оттаивал ее у огня».

Был месяц сильных ветров, лица сек песок пополам со снегом, когда путешественники покинули Хорезм. Было это 4 марта 922 года. Ибн–Фадлан и его спутники отправились в страну древних огузов — предков нынешних туркмен. Наблюдательный араб увидел среди них таких, которые «владели десятью тысячами лошадей и ста тысячами голов овец», и других, которые выпрашивали на дорогах лепешки хлеба. «Если заболеет из их числа человек, у которого есть рабыни и рабы, то они служат ему», а «если же он был рабом или бедняком, то они бросают его в дикой местности и отъезжают от него».

Огузы были кочевниками. Ибн–Фадлан свидетельствовал, что «дома у них из шерсти, они то останавливаются табором, то отъезжают. То видишь их дома в одном месте, то те же самые в другом месте, в соответствии с образом жизни кочевников и с их передвижением».

Книга так заинтересовала Мещеряка, что он просидел над ней до вечера. Но история историей, а ему надо было думать о сегодняшнем дне. Его не покидало чувство неудовлетворенности. Старик чего–то недоговаривал… Боялся Ачил–бека? Не рисковал открыть душу первому встречному? А может, Мещеряк совершил ошибку, что пошел к нему вместе с Ризаевым?.. Однако ни на один из этих вопросов он не находил ответа.

Он подошел к окну. В этот час небо было прозрачно–зеленым, с желтоватым отливом на западе. Чуждое, непонятное небо, пустынное и голое, притягивало к себе… Оно было вечным и заставляло думать о бренности бытия. Не потому ли Восток дал миру великих философов и поэтов?..

Вглядываясь в это небо, он думал о Шарифиддине Усманове, о его детских глазах и медлительных движениях. У старика был тихий голос мудреца. Что Мещеряк знал до этого? Восточную пословицу о том, что если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе? И только…

Подумав об этом, он вздрогнул. Нет, день не прожиг напрасно. Очевидно, ему необходимо было повидать этого старика и полдня просидеть над его книгой для того, чтобы вспомнить эту пословицу. Всему есть причина. И у каждой причины свои следствия.

Теперь он знал, что ему делать. Книгу он бережно завернул в утреннюю газету (надо ее вернуть старику!), а потом, насвистывая про себя «Темную ночь» — вот уж который день он не мог отделаться от этого мотива! — решил пройтись по городу. В гостиницу с ее затхлым провинциальным уютом его не тянуло. Там его никто не ждал.

Поэтому он вернулся к себе в номер только в десятом часу. На тумбочке лежала пыль, кровать не была перестелена — коридорная сегодня не убирала. Когда утром Мещеряк попросил ее у него ничего не трогать, она только обрадовалась. И все его вещи лежали так, как он их оставил.

Шавла военного времени не была такой калорийной, чтобы он не чувствовал голода до самого вечера. Табак?.. Он уже тоже не помогал. Было десять часов. Актрисы из соседнего номера еще не вернулись, за стеной было тихо, и Мещеряк решил постучать к уполнаркомзагу. Не разживется ли он у них кипяточком?

Жена уполномоченного, неряшливая растрепанная женщина из тех, что с утра и до ночи разгуливают в засаленных домашних халатах и войлочных шлепанцах на босу ногу, в ответ проворчала что–то невразумительное, но все же, смилостивившись над соседом, принесла ему чайник и пиалу. Больше ему ничего не надо? Сахару у нее нет, детишкам и то не хватает, но урюк…

Мещеряк поблагодарил.

Поставив чайник на тумбочку, он присел на кровать. Заморские консервы пришлось открыть ножом.

Тушенка оказалась жирной, волокнистой и соленой, Хорошо, что у него нашлись галеты. Без них есть тушенку было бы просто невозможно. Это вам не север!..

В соседних номерах захлопали двери — вернулись белорусские джазисты! Коридор полнился голосами. Поужинав, Мещеряк отнес соседке чайник. Чем бы ее отблагодарить? Он сунул в карман килограммовую банку консервированной американской колбасы. Детишкам…

— Что вы!.. — женщина всплеснула руками. Чудо!.. Таких золотых банок она еще никогда не видела. Но Мещеряку самому пригодится.

— Детям колбаса полезнее, — ответил Мещеряк.

Они обменялись улыбками, и Мещеряк, с трудом подавляя зевоту, вернулся к себе. Он разделся и лег. Простыня была горячей. Репродуктора в номере не было. А жаль!.. Он послушал бы последние известия… Но тут же он подумал, что в Москве нет еще и девяти. Он забыл о разнице во времени. Кстати, неизвестно, сколько ему придется пробыть в этих местах. Поэтому лучше перевести часы…

С мыслью об этом он впал в душный, тяжелый сон, в котором смешались события прожитого им дня.

Разбудил его резкий требовательный стук. Мещеряк вскочил и босиком прошлепал к двери.

На пороге стоял Садыков в ковбойке с обвисшими полями.

— Я вас не разбудил?

— Пустое. Что стряслось?

— Я за вами. Гвардии подполковник послал. Ночью совершено нападение…

— На… Усманова?

Садыков кивнул.

— Жив? — Мещеряк сдавил ему плечо.

— Не знаю. Отвезли в госпиталь.

Это он накликал беду на старого учителя, он сам… Мещеряк корил себя за опрометчивость и легкомыслие. Мог бы догадаться, что с него не спускают глаз. Даже посещение непрошеного гостя, который рылся в его вещах, и то не заставило его призадуматься и принять меры предосторожности. Днем, на виду у всех, отправиться к Шарифиддину Усманову. И надо же!.. Снял китель и вообразил, будто ему удастся всех провести за нос. А они, не будь дураки, только посмеялись над его наивным маскарадом.

Хоть бы Шарифиддин–ака остался жив! Иначе он, Мещеряк, никогда не простит себе этого.

По злой иронии судьбы старого учителя привезли в военный госпиталь, разместившийся в здании школы, в которой Шарифиддин Усманов проработал больше десяти лет. Туда–то и доставил Мещеряка Садыков на своем запыленном «газике».

Они въехали прямо во двор. Там стояли армейские машины с красными крестами на бортах, бегали медицинские сестры и врачихи в белых халатах и таких же косынках, и прыжками, словно кенгуру, передвигались на костылях легкораненные. Эти были в каких–то застиранных синих зипунах из дешевой фланели и в тапочках. Из–под зипунов виднелись армейские кальсоны.

Мещеряк выскочил из «газика» и взбежал по широкой школьной лестнице на второй этаж в застойный запах карболки, несвежих бинтов, валерьянки и еще чего–то приторно–сладкого, вызывающего тошноту. Все окна и двери стояли настежь, но тяжкий госпитальный дух был недвижим и густ. В самом конце коридора перед закрытой дверью прохаживался старший лейтенант Ризаев.

— Туда нельзя… — Ризаев кивнул на дверь. — Операция еще не кончилась. Второй час идет… Главный хирург лично… — и замолчал, уставившись на сестру, которая появилась из операционной.

— Еще ничего… Он спит…

— Какое ранение? — спросил Мещеряк. — Пулевое?

— Проломлен череп, — ответил Ризаев. Он посторонился, чтобы пропустить сестру, и та прошла мимо с надменно поджатыми губами. Ее руки были в резиновых перчатках.

Мещеряку смертельно захотелось курить. Он вытащил кисет, но, вспомнив, где находится, тут же спрятал его. Пролом черепа… Следовательно, Усманов мог видеть того, который… Эх, если бы Мещеряку разрешили задать старику хоть один вопрос… Как этот человек проник к нему в дом? Перелез через дувал? Спокойно вошел в калитку? Если старик сам впустил его, то, естественно, они были знакомы…

— Это случилось утром, — сказал Ризаев. — Рана была совсем свежая. Его ударили камнем.

— Произошла ссора?

— Очевидно.

— Старик ничего не успел сказать?

— Когда мы прибыли, он был без сознания. Но его жена…

Мещеряк, глядевший в окно, круто повернулся на каблуках.

— Она не хочет говорить. Боится. Но своей сестре она рассказала, что знает этого человека.

— Это был… он? — Мещеряк подался вперед.

— Сам он не стал бы рисковать, — ответил Ризаев. — Он послал одного из своих… Это Хатамов, Кара Хатамов, конюх колхоза «Кзыл юлдуз». Он был одним из джигитов Ачил–бека, но его простили. А в прошлом году, когда его призвали, он дезертировал… Старуха рассказала, что они долго спорили. Хатамов настаивал, требовал, но Шарифиддин–ака не соглашался. Вот он его и ударил. Решил убрать. Очевидно, старик оставался единственным свидетелем… Он мог бы опознать Ачил–бека…

Мимо них снова прошла сестра. Халат на ее спине был темен от пота. На Мещеряка и Ризаева она даже не взглянула.

— Хатамов интересовался вами, — сказал Ризаев, понизив голос до шепота. — Старуха сказала, что он все время расспрашивал о вчерашних гостях. Кто такие, зачем приходили… Допытывался. Зачем, мол, приехал большой начальник?..

У Мещеряка заныло сердце.

— А старик оказался молодцом, — сказал Ризаев. — Ответил, что большой начальник интересуется историей. Старик ему даже книгу дал. Только, думаю, Хатамов не поверил…

«Еще не все потеряно, — подумал Мещеряк. — Ачил–бек должен проверить… Он пошлет кого–нибудь, чтобы тот еще разок порылся в моих вещах. Еще не все потеряно».

Он дождался появления главного хирурга и, узнав, что операция прошла успешно, растормошил Садыкова, который был горазд поспать. Поехали!.. Куда? Разумеется, в гостиницу.

Коридорная только–только еще приступала к уборке. Она была ленивой и нерасторопной. К Мещеряку она еще не заходила — вас много, а она одна. С медленно бьющимся сердцем Мещеряк открыл дверь. В номере все было таким, каким он его оставил: незастеленная кровать, открытая банка тушенки на тумбочке, вафельное полотенце на спинке кровати… Неужели он ошибся? Мещеряк тщательно осмотрел каждую вещь. А вот и то, что он искал!..

Как ни торопился Мещеряк, уходя вместе с Садыковым (кровать и то не застелил!), а все же успел оставить несколько «зарубок». Так, книгу, которую дал ему Шарифиддин Усманов, и школьный учебник дочери старшего лейтенанта Ризаева он перед уходом положил рядышком, позаботясь о том, чтобы их названия вытянулись в одну строку. Сейчас же учебник географии был чуточку сдвинут, и названия обеих книг уже не совпадали. Да и вторая книга лежала чуть–чуть левее… Покамест Мещеряк отсутствовал, кто–то к ним прикасался. Осторожно, чтобы не оставить следов… Кто–то хотел убедиться в том, что старик сказал правду. Кому–то нужны были доказательства этого. Что ж, в таком случае он получил их.

Тут он вспомнил, что басмач назвал его «большим начальником». Следовательно, Ачил–бек не догадывался о Цели его появления в Чарджоу. И на том спасибо. Что же ввело Ачил–бека в заблуждение? Надо разобраться. В самом деле, в городе неожиданно появляется какой–то военный. Его встречают, ему тут же выделяют отдельный кабинет с зарешеченным окном, предоставляют номер в Гостинице, набитой до отказа. Его прикрепляют к обкомовсксш столовой. Наконец, к нему прикрепляют легковую машину, которых в самом городе — раз, два и обчелся. По, чему? С какой стати?.. А потому, что этот военный моряк, надо думать, какая–то важная персона. Иначе с ним бы так не нянчились. К такому выводу должен был бы прийти каждый, кто умеет сопоставлять факты и логически мыслить. Ну а звание… Звание в данном случае не имело большого значения.

Своих противников Мещеряк никогда не считал дураками. И теперь всем этим надо было воспользоваться. Даже теми ошибками, которые сам он умудрился совершить. Их еще можно было обратить в свою пользу. Каким образом? Над этим стоило поразмыслить.

Он не выпускал изо рта папиросы, прикуривая одну от другой. Вокруг него клубился дым. А за окном чирикали воробьи. Он же сидел на кровати, машинально тасуя пачки папирос «Беломор», которые купил в обкомовской столовой, как тасуют игральные карты. Однако пасьянс из «Беломора» не выходил.

Мещеряк отдавал себе отчет в том, что за эти дни ни на шаг не продвинулся к цели. Ачил–бек был где–то рядом, совсем близко, но они словно бы поменялись ролями: не он шел по следу Ачил–бека, а тот наблюдал за ним.

Положение усугублялось тем, что до сих пор запеленговать рацию Ачил–бека не удалось. Больше того, за последние две недели тот ни разу не выходил в эфир. А раньше он регулярно по средам и пятницам вел передачи на частоте 9876 килогерц — каждая последующая цифра на единицу меньше предыдущей, легко запомнить. В распоряжении Ачил–бека был отличный радиопередатчик. Мещеряку приходилось такие видеть. Шедевр науки и техники, а не передатчик. Аппарат помещался в двух небольших сумках из черной кожи, которые с первого взгляда можно было принять за противогазы. В большей сумке находились три 90–вольтовых и одна 45–вольтовая батареи и аппарат Морзе, а во второй — коротковолновый передатчик и две складывающиеся серийные мачты с изоляторами на каждом конце и протянутой между ними проволокой. Эта установка обладала большой мощностью и позволяли вести связь на значительном расстоянии: Ачил–беку ничего не стоило поддерживать связь со станциями, расположенными не только на территории Ирана, но и соседней с ним Турции.

Если бы удалось узнать, где расположены базы Ачил–бека и где он скрывается!.. Была бы хоть одна ниточка… Но где об этом узнать? Не на базаре ли? А что, может, и там… Послать Ризаева? Не имеет смысла. У старшего лейтенанта каждый третий встречный если не дальний родственник, то свояк. Попросить, чтобы Ризаев отрядил верных людей? Пусть потолкаются среди народа, прислушаются к разговорам… А что толку? Шансов на удачу дочти никаких. И не в его привычке сидеть сложа руки и уповать на случай. Питаться базарными слухами? Этого еще не хватало…

Сам он на восточных базарах никогда не бывал. Не приходилось, и все тут. Он знал о них только с чужих слов. Поэтому он мог лишь представить себе огромную площадь, которая гудит и колышется, затопленная из конца в конец разноплеменной, разноязычной и многоцветной толпой. Халаты, чалмы, тюбетейки, попоны, покрывала… Потные лица. Блестящие глаза. Кричат и продавцы, и покупатели. И блеют овцы. И орут ишаки. Гончары выбивают палочками звонкую дробь на своих горшках, уговаривая всех плениться чистотою их звона. Продавцы дынь, изюма и тыкв хватают прохожих за полы халатов… В одном ряду торгуют зеленью, в другом мясом (теперь и верблюжатина в цене), а в третьем сидят чеканщики… Мещеряк не представлял себе, что теперь и восточные базары стали другими. Война… На базарах появились эвакуированные, которые торговали застиранными простынями, скатертями, старыми пиджаками и туфлями, чтобы на вырученные за них деньги купить хоть немного хлопкового масла или сушеного урюка. И тут же, опираясь на костыли, ходили выздоравливающие в госпитальных халатах, на которых позвякивали боевые медали. Эти не только искали среди эвакуированных земляков, но и меняли пайковый табак на виноградное вино.

Нет, нельзя было рассчитывать на то, что в этой пестрой толпе удастся что–нибудь услышать об Ачил–беке, Куда вероятнее было другое. В этой толпе наверняка расхаживали его люди. А раз так, то не следовало ли ему, Мещеряку, этим воспользоваться? Попробовать во всяком случае стоило.

Он подумал, что эта мысль не так уж плоха. Кто ловит слухи, а кто их сам распускает…

Ему хотелось начать действовать. Начать действовать — значило перехватить у противника инициативу. В этом он отдавал себе полный отчет.

Все лучше, чем гоняться за Ачил–беком по пескам, сказал он себе. Искать его в Каракумах? Да легче найти иголку в стогу сена. Любой одессит сказал бы: нема дурных!.. А он ведь тоже одессит…

Когда к нему постучала коридорная, Мещеряк потушил окурок. Он крикнул: «Да!..» Голос его был снова веселым. А все потому, что он уже принял решение.

В тот же день Мещеряк отправил в Москву радиограмму, текст которой был зашифрован дважды. Даже опытный дешифровщик, знакомый с итальянским «чифрарио таскабиле» (карманным шифром), применявшимся в первую мировую войну, после многочасовой работы обнаружил бы лишь безобидный текст. Для того, чтобы вникнуть в его скрытый смысл, этот дешифровщик должен был бы знать еще и то, что, кроме Мещеряка, знал только тот, кому была адресована радиограмма.

Мещеряк применил так называемый «прыгающий код», когда у одного из зашифрованных алфавитов каждый раз извлекается пять, семь или девять сокращающих знаков, которые затем переносятся на другой алфавит. Он сообщал адресату, что у него появилась возможность достать но сходной цене каракулевые шкурки для четырех офицерских шапок и одной генеральской папахи. По его просьбе местный скорняк подберет шкурки, а шапошник — выполнит заказ в течение трех–четырех дней. Мещеряк просил санкционировать это мероприятие и выслать деньги. При этом, хотя сам Мещеряк был моряком и ему полагалось носить зимнюю шапку из черного каракуля, он почему–то настоятельно рекомендовал своему другу, которому была адресована радиограмма, серый.

Кроме того, в шифровке говорилось о каких–то крылышках. В переводе на общепринятый язык это означало, что Мещеряк уже разработал план операции и срочно просит направить в его распоряжение четырех офицеров и одного генерала, которые должны прибыть в Чарджоу в летной форме при всех регалиях. Генерал, разумеется, мог быть не настоящим, а произведенным в это высокой звание лишь на время.

А поскольку в радиограмме говорилось, что «шайки» будут отосланы в Ташкент «общему другу», то это значило, что дело не терпит отлагательства и люди в помощь Мещеряку должны быть выделены из разведотдела штаба Среднеазиатского военного округа, находившегося в Ташкенте. Прибыть им следовало как можно скорее, не позже, чем через три–четыре дня.

К вечеру пришел ответ. Был он предельно лаконичен и состоял из двух слов: «Ждем шапок». Казалось, два приятеля злоупотребляют своим служебным положением и пользуются радиостанциями и кодом в личных целях. Но из ответа следовало, что план Мещеряка одобрен и офицеры прибудут вовремя. Уже по одному тому, что ему ни к чем нет отказа, Мещеряк мог заключить, что Москва придает операции особое значение. Видимо, речь шла не просто о ликвидации какой–то банды, состоящей из двух–трех десятков человек. Но об этом Мещеряку пришлось узнать лишь позднее, в конце ноября, и, как это ни удивительно, из… газеты.

Он еще держал в руках московскую радиограмму, когда в дверь постучали. Вошел старший лейтенант Ризаев и доложил, что только что вернулся из госпиталя. Усманов? Еще не пришел в себя, находится между жизнью и смертью, но врачи не теряют надежды… Есть обнадеживающие симптомы. Он, Ризаев, говорил с начальником госпиталя.

— Охрану обеспечили?

— Поставил двух автоматчиков. Одного возле двери, а второго во дворе, под окнами. Ни одна змея не проползет, — заверил Ризаев.

— Охрану нести круглосуточно.

— Ясно.

— У вас все?

Ризаев замялся.

— Старуха сидит у ворот. Причитает. Ее не пускают…

— Пустить. Разрешить ей ухаживать за стариком. За ее жизнь мы тоже несем ответственность. Договоритесь с начальником госпиталя.

— Будет исполнено.

— И вот еще что, — Мещеряк поднялся. — На днях приедет еще несколько товарищей. Быть может, даже генерал… Надо позаботиться о гостинице.

— Других распоряжений не будет? — спросил Ризаев.

— Нет, можете идти.

— Простите, я забыл… Один товарищ уже прибыл. Моряк. Говорит, что из какой–то… мамы…

— Моряк? Что ж ты сразу не сказал? Давай его сюда! — Мещеряк ринулся к двери.

В коридорчике на табурете сидел Нечаев. Выглядел он отлично: фуражка с «нахимовским» козырьком, золотые мичманские погоны на плечах, черные ботинки со скрипом… В таком виде хоть сейчас на Приморский бульвар!..

Они обнялись. Мещеряк любовно похлопал Нечаева по спине. Молодчина!.. Потом спросил:

— Почему не дал знать?

— Я ведь на попутных, — ответил Нечаев. — Пока уломаешь пилотов. До последней минуты не знаешь, удастся ли полететь. А в Баку я сам задержался. На сутки. Побывал у своих.

— Живы–здоровы?

— Мама в госпитале работает, а сестренка в институт сдала экзамены. Хотела на фронт, в зенитчицы, с трудом удержали… Нельзя маму оставить. Я не опоздал?

— Прибыл в самый раз. А что это у тебя? Никак на полюс собрался?

На чемоданчике, с которым приехал Нечаев, лежала его альпаговая куртка–штормовка на искусственном меху.

— Откуда мне было знать, куда отправляют? Приказано было собраться за пять минут. А у нас там по утрам заморозки.

— Ничего, отогреешься, — пообещал Мещеряк. — Пошли ко мне.

Потом, кивнув в сторону Ризаева, тихо сказал:

— Ты с ним полегче, обидчив. Не понимает шуток.

Пришло время действовать.

Вечером, когда Ризаев вернулся из госпиталя и сообщил, что старику вроде бы полегчало, Мещеряк усадил его за свой стол рядом с Нечаевым. Надо потолковать. Нечаева он в общих чертах уже ввел в курс дела, и теперь им следует договориться о деталях.

Ачил–бек, ясное дело, неспроста снова объявился в этих местах. Есть данные, что он интересуется какими–то важными оборонными объектами. Какими именно? Быть может, железнодорожным мостом через Аму–Дарью, по которому идут на фронт эшелоны бакинской нефти. Мост этот соединяет Чарджоу и пристань Фараб на той стороне, так?..

Ризаев кивнул.

Охрану моста придется поэтому усилить. Нечаев останется в Чарджоу. А они с Ризаевым, дождавшись приезда товарищей, о которых Мещеряк уже говорил, отправятся вниз по реке… В районе Хивы вот–вот начнутся работы по реконструкции аэродрома.

Ризаев слушал молча.

— Желательно, чтобы об этом строительстве стало широко известно. — Мещеряк снова взглянул на Ризаева и увидел, что тот не понимает. — Очень важно, чтобы об этом узнали, — мягко повторил Мещеряк. — Пусть на базарах заговорят о том, что приехали какие–то военные во главе с генералом, что они отправляются не то в Ходжейли, не то в Турткуль, а может, и в другое место, что там начнется какое–то важное строительство и нужны будут люди, что рабочим будут хорошо платить, что их обеспечат пайками и что все это, наконец, держится в секрете. Понятно?

Теперь и Ризаев понял.

— Подходящие люди найдутся? — спросил Мещеряк.

Ризаев кивнул.

— Вот и отлично. Разрешаю вам поведать об этом жене. Да так, чтобы и теща, и соседи услышали… Надо, чтобы эта новость обошла всех. Пусть о ней заговорят и в Хиве, и в Бухаре.

— А генерал… — Ризаев запнулся.

— Будет и генерал. Какая свадьба без генерала? — улыбнулся Мещеряк. — А тебе, Нечаев, придется после моего отъезда организовать похороны Усманова.

— Похороны? — Брови Ризаева полезли вверх. — Но ведь ему уже лучше. Я докладывал.

— Фальшивые похороны, — объяснил Мещеряк, теряя терпение. — Надеюсь, что Шарифиддин–ака проживет до ста лет. Он нам очень нужен.

Слухи, пущенные опытными людьми, обычно описывают полный круг и бумерангами возвращаются к тем, кто запустил их. Мещеряк снова убедился в этом, когда старший лейтенант Ризаев, поджав губы, сказал ему, что не дольше как сегодня утром ему на секрету сообщили о приезде какого–то большого начальства… Слух исходил от парикмахера, узнавшего об этом будто бы от сведущего человека. Он, Ризаев, всегда стрижется у одного и того же мастера в той парикмахерской, что напротив почты, в которую часто заглядывают и обкомовские работники, и офицеры из облвоенкомата. Эта новость обрадовала Мещеряка. И это его, который по роду своей деятельности должен был бороться но только с явными врагами, но и с паникерами, болтунами и распространителями всяческих слухов. Чего не случается в жизни!..

— Я его не стал разубеждать, — сказал Ризаев. — Дал понять, что мне тоже кое–что известно, но мне полагается держать язык за зубами.

— Правильно, — кивнул Мещеряк. — Люди охотнее всего делятся сведениями, которые не подлежат оглашению… Многим хочется показать, что они посвящены в дела государственной важности. Этим они набивают себе цену. Но одного болтуна нам мало, очень мало…

— Я послал людей, они не подведут, — сказал Ризаев. — Скоро об этом заговорит весь город.

Гимнастерка плотно облегала его плечи. Ризаев душисто благоухал цветочным одеколоном «Ландыш». Его хромовые сапоги с короткими голенищами блестели. Мещеряк предупредил его, что они поедут на вокзал встречать начальство, и старший лейтенант явился в новеньком обмундировании, не забыв посетить парикмахерскую.

— Машины ждут, — доложил он.

— У нас есть еще время… — Мещеряк посмотрел на часы и надел фуражку.

Ташкентский поезд прибывал в одиннадцать часов с минутами. Получив сообщение о том, что группа офицеров во главе с генералом выехала, Мещеряк принял меры, чтобы устроить им подобающую встречу. Хотя от вокзала до гостиницы было рукой подать, Мещеряк заявил, что начальству негоже ходить пешком, что генералам следует воздавать генеральские почести, и выпросил на несколько часов «эмочку» у облвоенкома. Одна машина — просто «газик», а две машины — почетный эскорт.

На вокзал он поехал с Ризаевым. У Нечаева, который должен был остаться в Чарджоу, дел было невпроворот.

Так случилось, что люди, которым в тот день довелось очутиться на Чарджоуском вокзале, стали случайными свидетелями события, о котором потом рассказывали всем знакомым. Не было разве что почетного караула и духового оркестра. Когда ташкентский поезд торжественно подошел к перрону (даже машинисту, казалось, передалась важность этого момента), его встретила группа военных, включая военного коменданта и начальника станции. Они рассчитали точно и стояли там, где остановился мягкий вагон, из которого вышел молодой генерал–майор.

Генерал был при всех орденах, с голубыми лампасами. Его сопровождали два подполковника, майор и младший лейтенант в летной форме. То был первый генерал, которого видели в Чарджоу.

— Здравия желаю! — отчеканил Мещеряк.

Генерал и подполковники, по всему видать, были «ряженые», Мещеряк определил это с первого взгляда. Однако даже Ризаев к явному удовольствию Мещеряка не заметил этого. Мало ли молодых генералов — да еще в авиации!.. Ризаев, казалось, не дышал. Бедняга пожал руку генерала так бережно, словно тот был хрустальным.

Генерала и подполковников Мещеряк усадил в открытый «газик», приказав Садыкову ехать как можно медленнее, а сам вместе с Ризаевым, майором и младшим лейтенантом забрался в облвоенкомовскую «эмочку». Все складывалось как нельзя лучше.

К счастью, накануне закончились в местном клубе водников гастроли белорусского джаз–оркестра, и в гостинице освободилось несколько номеров. Поэтому не только генерал, но и сопровождавшие его офицеры получили отдельные номера. Перед тем номером, который отвели генералу, выставили часового.

Если бы Мещеряк даже не принял мер к тому, чтобы так пышно обставить прибытие генерала и его свиты, об этом все равно через час–другой узнал бы весь город. Стоило генералу появиться на улице, как за ним увязались пацаны. А есть ли лучшие разносчики новостей, чем босоногие озорники? Однако генерала, очевидно, нисколько не смущала их назойливость. Вечером того же дня он появился даже в городском парке.

А на следующий день каждый, кто заинтересовался бы генералом, мог увидеть его входящим в управление Амударьинского пароходства, в котором он провел больше часа. Затем в сопровождении Мещеряка и начальника ВОСО бассейна генерал и его свита поехали в затон, в котором стоял на котлоочистке буксирный пароход «Максим Горький», и поднялись на его борт. Осмотрев судно, они, судя по всему, остались довольны и простились с капитаном, который заверил, что к десяти часам утра пароход будет готов к отплытию.

— Учтите, это очень ответственный рейс, — напоследок предупредил капитана парохода начальник ВОСО. — Можете считать, что ваша команда получила боевое задание.

Он сказал это так громко, что его слышали и матросы, красившие надстройку шаровой краской, и члены нижней команды, орудовавшие гаечными ключами в гребных колесах, и вскоре об этом рейсе заговорили не только в затоне судоремонтного завода, но и на расположенной на противоположном берегу пристани Фараб. Шутка ли, до фронта тысячи километров, а команда «Максима Горького» получает боевое задание!..

«Максим Горький» был двухсотсильным буксиром, построенным незадолго до начала войны. Несмотря на это, он уже имел довольно обшарпанный вид. И виной тому была бешеная, своенравная Аму–Дарья.

Пароход боролся с нею изо всех сил, в его топках жирным пламенем горел мазут, а над трубою постоянно висел черный дым, но с рекою совладать ему было трудно.

Мутные воды стремительно неслись в рыхлых, легко размываемых берегах, подмывали их, обрушивали, то тут, то там буравили глубокие вымоины, затягивали длинными отмелями вчерашнее русло. Оттого судовой ход был извилист и постоянно петлял. Тогда земляные дамбы, намываемые путейцами, лопались, как перегнившие уздечки, и река совсем выходила из повиновения. Вот и приходилось прибегать к толовым шашкам и поднимать взрывами многотонные фонтаны воды, чтобы пароход мог пройти перекат.

В красноватой толще амударьинской воды не отражались ни пустынные берега, ни кучевые облака, неподвижно висевшие над ними. В ней не было обычной речной голубизны и прозрачности. Ее мутные воды неслись стремительно, но с утомительным однообразием. Недаром в учебнике географии говорилось, что по мутности Аму–Дарья не уступает даже Тигру.

Садыковский «газик» пришлось поставить на корме парохода под буксирными арками, а над передней палубой натянуть брезент. Капитан хотел уступить пассажирам свою каюту и каюту механика, но Мещеряк отказался. На палубе им будет не так жарко. Особенно если капитан распорядится поливать брезент водой.

У капитана буксира было такое же скуластое тонкогубое лицо с узким монгольским прищуром раскосых глаз, как у старика Усманова. Но капитан был значительно моложе. Преисполненный важности от сознания, что он выполняет боевое задание, капитан почти не сходил с мостика.

Сидя под брезентом, влажно хлопавшим над головой, Мещеряк вглядывался в незнакомые берега. Пустыня!.. Что ждет его впереди? Со спутниками о всем было уже переговорено и Мещеряк не мог не думать о будущем. Неужели окажется, что все напрасно? Затеять такую грандиозную операцию и остаться с носом? А тем временем Ачил–бек… Нет, и в этом случае на пути Ачил–бека должен был оказаться Нечаев.

Мещеряк вспомнил, как старик Усманов как бы невзначай процитировал древнего мудреца Насира Хосрова, поучавшего: «Уж лучше ты не занимайся делом, коль в нем себя считаешь неумелым», и подумал, что Шарифиддин–ака неспроста привел именно эти слова. Хотел вселить в него уверенность? Что ж, тогда Мещеряк признателен ему за это.

Старик Усманов виделся ему в «чустской» тюбетейке из черного сатина с белой вышивкой «гаджак бадами», а не в госпитальных бинтах… Так уж была устроена его память. Добрых людей она являла ему в добром здравии. Оттого и друзей, погибших на войне, он всегда вспоминал только живыми, веселыми, а не такими, какими они были, когда им воздавали последние воинские почести.

А пароход тем временем продолжал шлепать плицами гребных колес, под которыми вскипала вода, и яростно сияло над ним солнце. «Максим Горький» шел порожнем, без груженых барж, и Мещеряку подумалось, что как ни ходко он идет, а людская молва должна его опередить. Разумеется, если они с Ризаевым не ошиблись в своих расчетах.

Пески, простиравшиеся до самого горизонта с обеих сторон, напоминали Мещеряку море. То же однообразие и бескрайность пространства, те же волны, только как бы застывшие на века. И вдруг на третий день пути за этим серым песчаным пространством возник зеленым видением Хорезмский оазис.

За пристанью Турткуль потянулись тугаи, эти среднеазиатские джунгли, переплетенные лианами. Облитый полуденным светом, взблескивал частокол тростника. Опираясь на поручни, Мещеряк перевел взгляд на Аму, широкую и быструю. Над нею дрожал, радужно переливаясь, сильно нагретый воздух, и очертания берегов все время менялись в нем, и все, что было на этих берегах, тоже хрупко ломалось — холмы и туранги (местные тополя), и отары каракульских овец, сошедшие к реке на водопой, и будки бакенщиков… А по самой реке навстречу пароходу медленно двигался под прямоугольным черным пиратским парусом какой–то груженый каюк.

Через несколько часов «Максим Горький» прибыл в Ургенч.

Город Ургенч с его узкими кривыми улочками и тупиками, с низкими, темными и сырыми глинобитными постройками, продолжал оставаться почти таким, каким он был во времена баев и мулл. Город пересекал широкий оросительный канал Шават, на котором хозяйничали горбоносые дарги, ловко управлявшие своими черными, густо просмоленными лодками. Хлопкоочистительный и маслобойный заводы, равно как и все административные здания, располагались на его правом берегу.

Матросы, руководимые Садыковым, по сходням спустили «газик» на берег, и Садыков уселся за баранку. Он был прирожденным шофером, привыкшим к движению, и вынужденная неподвижность тяготила его весь рейс. Парню не терпелось показать «самому генералу», на что он способен. В песках он покажет класс!..

Но Мещеряк не торопился покидать Ургенч Здесь ему надо было уладить кое–какие дела.

— Обратимся за помощью к местным властям, — сказал он генералу. — Они нам помогут.

Над каналом стояли деревья. Сомкнули кроны и таловые деревца, и вечно молодые, как бы лишенные возраста чинары, листва которых постоянно свежа. Некоторые из них были в два и в три обхвата. А под ними, в тени, над медленной водой арыка хозяйничал на деревянном помосте, накрытом коврами, толстый чайханщик, который сосредоточенно раздувал жаровню. Дальше возле глинобитного мазара рос кустарник, увешанный тряпочками: молящиеся обрывали кусочки своих халатов, как и должно поступать мусульманам возле святого места, и оставляли их здесь. На улице в теплой пыли играли дети.

Садыков остановил свой «газик» возле двухэтажного здания. Старые узбеки в чалмах и туркмены в бараньих шапках, сидевшие в ближайшей чайхане, обратили свои взоры на генерала, вышедшего из машины, и Мещеряк остался этим доволен.

— Старый городишко, — сказал Мещеряк Ризаеву.

— Хива лучше, — ответил старший лейтенант. — На востоке говорят: «Дам два мешка золота, чтобы хоть одним глазом взглянуть на Хиву».

— Охотно верю, — сказал Мещеряк. — Надо разузнать, есть ли председатель…

Тот оказался на месте. И хотя в кабинете у него сидел приехавший накануне заместитель председателя Совнаркома республики, он, узнав о визите генерала, отложил все свои дела.

— Председатель вас просит, — сказала девушка в тюбетейке, дежурившая в приемной.

Генерал, Мещеряк и Ризаев вошли в кабинет. Вот так встреча!.. Мещеряк сразу узнал зампреда, возглавлявшего когда–то делегацию трудящихся Узбекистана, которая привозила им подарки на фронт.

— Товарищ Юлдашев? Салям алейкум…

Махмуд Абдулаевич Юлдашев в свою очередь тоже узнал Мещеряка, хотя на том была сейчас морская форма. Широко улыбаясь, он принялся вспоминать свою поездку на фронт. Зима, Подмосковье, землянки… Разве такое забудешь? Потом он спросил, что привело Мещеряка в их края.

— Разрешите, товарищ генерал… — Мещеряк скосил глаза. Надо было соблюдать субординацию. Только заручившись согласием генерала, он приступил к делу. Они направляются в Хиву. Возле Хивы, как известно, расположен небольшой аэродром. Так вот, его предстоит реконструировать, подготовить к приему тяжелых военных самолетов. Работа должна вестись в строжайшей тайне. Но им нужны люди…

Переглянувшись с хозяином кабинета, зампред Совнаркома почесал за ухом и сказал:

— Пожалуй, людей мы вам сможем дать. Человек сорок. Хивинцев. Снимем рабочих хлопкоочистительного завода, они все равно не полностью загружены, а до поступления нового урожая еще далеко. Это вас устроит?

— Хотя бы человек пятьдесят, — попросил Мещеряк. — Для начала. Остальных мы сами наберем.

— Якши. Дадим пятьдесят.

— Нам нужны также материалы. Лес, проволока…

— Ну, леса у меня нет, — зампред развел руками. — Сами получаем по чайной ложечке… А зачем вам проволока?

— Оградить территорию.

— У нас строят дувалы. Быстро и дешево.

— Согласен, — Мещеряк кивнул. — Но вы не ответили… Вы нам разрешаете произвести дополнительный набор рабочей силы?

— Пожалуйста.

Он даже не надеялся, что так быстро решит все вопросы. Инструмент, спецодежда, питание… Но все уладилось меньше чем за тридцать минут. Мещеряк закрыл блокнот. Все, список исчерпан…

Тогда хозяин кабинета хлопнул в ладоши и кивком головы дал понять девушке, появившейся на пороге, что можно внести плов и сладости. В такую жару разве можно без чая? Он пригласил гостей к низкому столику.

Отказаться было неудобно. К тому же Мещеряку хотелось спросить еще о многом… Но эти вопросы лучше всего было задать за дружеским столом. Заговорили о положении на фронтах, о видах на урожай, о кочевниках, строящих на свои сбережения самолеты и танки… По примеру колхозника Ферапонта Головатого. Один из кочевников сдал в фонд обороны пять верблюдов!

Мещеряк и его спутники слушали почтительно.

И только когда чайники опустели, Мещеряк рискнул пробормотать, что в Чарджоу ему прожужжали уши о банде какого–то Ачил–бека… Не помешает ли она им? Со временем может понадобиться охрана…

— У страха глаза на выкате. Так, кажется, у вас говорят, — сказал зампред Совнаркома. — Ачил–бек действительно появлялся в этих местах. Но потом подался в пески. Не столько мы его, сколько он нас боится. Времена изменились. Во всяком случае я не слышал, чтобы он напал на какой–нибудь караван или кишлак… Нет у него поддержки в народе.

Именно это Мещеряку и хотелось услышать. Он знал, что Ачил–бек не для того рискнул перейти границу, чтобы попытаться отомстить своим старым врагам, как это могло показаться со стороны. У Ачил–бека была другая цель. Не станет он размениваться…

После полудня Садыков с генералом, обоими подполковниками и лейтенантом, который должен был о них позаботиться, укатили в Хиву, тогда как майор, Мещеряк и старший лейтенант Ризаев остались в Ургенче. Майор был из интендантов и сам вызвался Мещеряку помочь. Наряды на рабочую силу, продовольствие, горючее и прочее?.. Пустяки. На гражданке он был снабженцем и в два счета раздобудет все необходимое. Армию у нас любят, армии никогда не откажут… Тем более, что у них на руках бумага, на которой стоит подпись зампреда Совнаркома всего Узбекистана…

Майор, не мешкая, отправился в поход по разным конторам, а Мещеряк в сопровождении Ризаева пошел искать типографию. С чего обычно начинается строительство? С того, что площадку ограждают забором… Памятуя об этом, Мещеряк решил первым делом заказать пропуска. Коль скоро речь идет о работах на секретном объекте особой важности, то без пропусков не обойтись.

Глуховатый и подслеповатый метранпаж в замасленной спецовке поправил дужку очков, заключенных в железную оправу, и исподлобья взглянув на Мещеряка, потребовал, чтобы ему дали образец… Откуда он знает, что заказчику требуется? Ведь пропуска бывают разные, постоянные и временные, разовые с корешками и личные, с фотокарточками.

— Нам с фотокарточками, — сказал Мещеряк, хотя брови Ризаева, прислушивавшегося к их разговору, снова полезли вверх.

Вооружившись карандашом и медной типографской линейкой, Мещеряк присел к столу. Художником он был никудышным, и ему пришлось изрядно попотеть. Но как бы там ни было, а в конце концов из–под его карандаша все же вышло подобие образца. Сверху большими буквами было написано: «Пропуск №…», ниже, вслед за буквами Ф.И.О., шли три пунктирные линии, а правее места для фотографии, обведенного тонкой рамочкой, стояла подпись: «Зам. начальника оборонного объекта № 1 подполковник Сидоров». Такова была фамилия одного из подполковников, сопровождавших генерала.

— К утру они должны быть готовы, — предупредил Мещеряк. — Успеете?..

— Двести штук?.. Да мы их на «американке» за полчаса отстукаем, — ответил метранпаж. — Не извольте беспокоиться.

Теперь с делами было покончено. Ризаев, которому не раз приходилось бывать в Ургенче, предложил Мещеряку пройтись по городу.

День был на исходе, и глинобитные стены отбрасывали слабые тени. Изразцовые минареты мечетей ввинчивались в высокое зеленоватое небо. Была пятница, и муэдзины гортанно призывали правоверных приступить к вечерней молитве. Людей на улицах было мало.

Когда Мещеряк притомился, Ризаев повел его в ближайшую чайхану.

Там щекотно пахло сладким луком и бараниной. Над огнем чернел огромный казан, в котором млел плов, и отблески пламени озаряли потные лица старых узбеков и туркмен, перед которыми на вытертом ковре стояли пузатые фарфоровые чайники. Отяжелев от дневной жары и обильной еды, старики смаковали ароматный чай.

Среди седобородых и чернобородых посетителей чайханы Мещеряк увидел и одного краснобородого, лицо которого показалось ему знакомым. Но он рассудил, что, как известно, не одна рыжая корова на свете, и равнодушно отвернулся от него. За те несколько дней, что он прожил в Средней Азии, он уже успел пристраститься к чаю, как замоскворецкая купчиха,

От канала Шават, протекавшего поблизости, тянуло вечерней прохладой. Над помостом поднимался сытный пар. У людей, сидевших на помосте, были благостные лица. Они отдыхали, наслаждаясь тишиной и покоем. Только старики знают цену мирской суете.

В этой тихой чайхане Мещеряк с Ризаевым скоротали весь вечор. Ночевать они отправились на пароход, все еще стоявший у пристани. Но прежде, чем подняться на судно, на котором их ждал майор, Мещеряк решил заглянуть в диспетчерскую. Кто знает, авось на его имя уже поступила какая–нибудь радиограмма.

— Кому, Мещеряку?.. — девушка–диспетчер заколебалась. — Тут есть одна, но адресована она начальнику пристани. В ней упоминается ваша фамилия, но я не имею права…

Тогда в разговор вмешался Ризаев. Он что–то сердито сказал девушке по–узбекски, и та, вспыхнув, сразу присмирела.

— Пожалуйста, можете ознакомиться, — произнесла она, потупив глаза.

«Лрек Богданову, — прочел Мещеряк. — Из Чарджоу. 20. 07. Передайте Мещеряку что сообщению Нечаева учитель Усманов вчера похоронен чарджоуском кладбище. Чрек Дьяконов».

— Чрек — это начальник пароходства, а лрек — начальник пристани, — объяснила девушка, не поднимая глаз.

— Все в порядке, — Мещеряк повернулся к Ризаеву.

И они вышли из диспетчерской, провожаемые удивленным взглядом девушки, которая не могла понять, чему Мещеряк обрадовался. Ведь в радиограмме говорилось о смерти и похоронах.

Ночью прошел быстрый дождь, и утром, когда они выехали из Ургенча, «газик» быстро попал в унылое однообразие сумеречного неба и бурых от влаги барханов, убегавших в обе стороны от горизонта. Машина шла по широкому гладкому плато, похожему на Дно обмелевшего озера. Приторный запах бензина и тряска вгоняли в безразличие, в сон. Земля была розовой, окрашенной выходами солей, но вдалеке она теряла свой цвет и сливалась с мглистым небом.

Над барханами стоял теплый туман. Небо долго оставалось скучным, без солнца, но в нем и теперь угадывалась далекая и незримая еще голубизна. Ризаев заявил, что к полудню небо очистится и снова станет жарко. И точно, вскоре день повеселел.

И жизнь в пустыне с приходом солнца сразу оживилась. Испуганные шумом мотора, повыскакивали из своих норок песчанки и суслики. На песке замелькали искорки ящериц. Когда же повстречался грузовик — старый, помятый и серый от пыли, громыхавший на ходу всеми своими цепями и разболтанными бортами, — оба водителя, и Садыков, и тот, другой, — затормозили, чтобы перекинуться по обычаю пустыни, словом.

У Мещеряка, сидевшего рядом с Садыковым, было такое чувство, словно вот–вот на гребне одного из барханов появится всадник. Тот будет прямо сидеть в седле на тонконогом жеребце и к его седлу будет приторочен корук — длинный шест с волосяным арканом. Когда всадник настигнет врага, он ловко набросит корук ему на шею, стащит с седла и с позором поволочит его по земле. Ведь именно так всегда поступали басмачи.

Но тут же Мещеряк подумал о том, что времена изменились, и люди Ачил–бека вряд ли станут пользоваться таким устаревшим оружием. У них теперь наверняка были и немецкие «шмайсеры», и парабеллумы, которые куда лучше маузеров времен гражданской войны, и что вместо того, чтобы с гиком, свистом и криками «Алла!..» скакать по пустыне, они постараются действовать исподтишка. А если нет, то он, Мещеряк, ни черта не понимает в этом деле и ему надобно срочно менять профессию…

Вместо всадника Мещеряк увидел на гребне бархана одинокого верблюда. Тот стоял, расставив ноги треугольником. Потом Мещеряк увидел еще одного, второго, третьего…

Пески неожиданно кончились, — впереди расстилался слепящий такыр.

Стала видна и кибитка, черневшая у кромки песков. Вокруг нее тоже стояли в задумчивом оцепенении одногорбые верблюды. Были они все облезлые, с вылинявшей шерстью, и казались старыми, немощными, напоминая городскому жителю пыльные, выброшенные на чердак кушетки, из которых торчат пружины и клочья серой паты. Но верблюды были живыми, они двигались.

В тени возле кибитки лежали две здоровенные местные овчарки с грязно–белой курчавой шерстью. Их бока тяжело ходили от жары, из разинутых пастей вываливались влажные, арбузно–малиновые языки. А в самой кибитке пахло бараньей шерстью, дымом и кислым молоком. Туда сквозь прорехи в крыше проникали лучи солнца.

На кошме стояли пустые миски. Людей в кибитке но было.

— Ты что, сбился с пути? — напрямик спросил Мещеряк Садыкова.

— Нет, хотел набрать воды, чтобы залить в радиатор, — ответил Садыков.

— Тогда поехали, — Мещеряк уселся на переднее сидение «газика».

И машина снова понеслась по такыру на предельной скорости. Жаркий ветер, завихряясь, врывался в нее, кидал в лицо душную солоноватую пыль. Небо слепило глаза; даль, воспаленная зноем, дрожала, и над краем земли плавал слабый миражик — какие–то кустики, деревья, светлая полоска воды…

Но вскоре выяснилось, что это не мираж. Впереди была Хива.

Хотя от аэродрома до города было каких–нибудь пять–шесть километров, Мещеряк попал в Хиву лишь на четвертый день после приезда. В то время ему было не до памятников старины — пусть и таких, за одну возможность поглазеть на которые люди были когда–то готовы отдать мешки золота.

Аэродром, на который привез Мещеряка Садыков, был таким, каким Мещеряк и представлял его себе. Несколько домиков, «колбаса» на мачте, поле в выбоинах… Возле одного из домиков, в котором помещались мастерские, стоял Двухместный самолет У–2.

Иногда, правда, на этом аэродроме садились и транспортные «Дугласы», прилетавшие из Ташкента, но это случалось не так уж часто.

Все разместились в одном домике, по четыре человека в комнате.

Первые дни ушли на подготовку к основным работам. Расторопный майор привез сотню лопат и кетменей, раздобыл где–то полевую армейскую кухню. Вскоре на аэродром потянулись полуторки с ящиками вермишели и макарон. Один из подполковников оказался военным инженером по специальности и взял на себя руководство земляными работами, а второй — охрану «объекта». Ризаеву же предстояло быть и прорабом, и переводчиком одновременно.

Рабочие с хлопкоочистительного завода должны были вот–вот прибыть. Директор скрепя сердце выделил в распоряжение Мещеряка тридцать семь человек. Получив список, Мещеряк послал Ризаева в Хиву договориться с местным фотографом об изготовлении фотокарточек для пропусков, и Ризаев привез из города базарного фотографа с красным деревянным ящиком на треноге, специалиста по пятиминутным «моментальным» снимкам. То был одноногий старикашка с жесткими седыми усами.

После этого Мещеряк решил отправиться на рекогносцировку, побывать в соседних кишлаках. С какой стороны им может грозить опасность?.. Аэродром был как на ладони, и Мещеряк все время ловил себя на том, что ждет неожиданного удара. Рассуждая логично, им ничто не угрожало. Но разум, как известно, не всегда управляет нашими чувствами.

Именно по этой причине Мещеряк решил посмотреть, что же делается вокруг.

— Мне с вами поехать? — спросил Ризаев. — Все–таки…

Мещеряк понимал, что старший лейтенант прав. И тем не менее, пересилив себя, он ответил, что поедет сам. Согласиться с Ризаевым — значило признать, что вся их затея никуда не годится и заранее обречена на провал. Но этого не могло быть. Он, Мещеряк, был для басмачей слишком незначительной добычей.

— Возьмите хоть автомат, — сказал Ризаев.

— Ладно, — Мещеряк положил автомат на заднее сидение «газика». Вряд ли он ему пригодится.

Садыков рванул с места.

Перед ними лежало ровное плато. Тусклая и однообразная равнина, поросшая редкой невысокой растительностью. Блеклость травы и кустарников наводила уныние. Под колесами машины покорно умирали выгоревшие травинки карабаша.

Потом «газик» долго шел по голым барханам. Теперь он двигался тяжело, его колеса буксовали на подъемах, прокручиваясь с длинным свистом. Все, сели!.. Садыков дал задний ход и попробовал взять бархан с разгона. Не вышло!.. После четвертой попытки, признав свое поражение, парень выключил мотор, бесшумно съехал вниз, вылез из машины и стал откручивать привязанные сзади узкие деревянные бревна, так называемые «шалманы». Без таких «шалманов» ни один здешний шофер не отправится в путь.

В пустыне, как обычно, было ветрено. Там, где пески едва зеленели, паслись отары. Мещеряк глядел на застывшую наветренную рябь, покрывавшую склоны барханов, и думал о том, что опи похожи на огромные раковины.

Кишлаки, в которые они заезжали, были тихими и сонными. Мужчин в них почти не было, одни женщины, старики и дети. Садыков, разговаривавший с ними и расспрашивавший у них дорогу, сказал Мещеряку, что чужаков здесь не было. Иногда появлялись казахи–кочевники — и только.

А ведь Ачил–бек со своими головорезами был где–то рядом.

Прошел еще час, другой… На этот раз «газик» остановился возле двух низеньких глинобитных домиков с плоскими крышами. Колодец!.. Вокруг него было голо, вся растительность выбита скотом, который пригоняли сюда на водопой. В таком домике всегда найдется постель, топливо и один–два скорпиончика, прилепившиеся к притолоке. Но Мещеряк приказал ехать дальше.

К вечеру жара стала спадать. Только в зените небо все еще оставалось ясным и голубым. На востоке оно потускнело и подернулось дымкой. На ровной и твердой, как асфальт, поверхности сухого такыра почти незаметной была автомобильная колея.

И вдруг начало быстро темнеть. На западе померкла светлая полоса, и в синем густеющем небе заблистали первые звезды. Теперь, когда стемнело, Садыков часто нагибался, то и дело останавливал машину и отыскивал след. Когда он нагибался, то казалось, будто он обнюхивает землю.

— Останови, — приказал Мещеряк. — Заночуем.

Они разожгли костер. Сухой саксаульник быстро, торопливо взялся огнем. Пламя вспыхнуло, взметнулось, запахло едким дымом.

Садыков, сидя на корточках, деловито подкладывал в костер узловатые сучья саксаула и сухие стебли джейраньей травы. Теперь он еще больше был похож на мексиканского ковбоя. Он действовал умело, споро, и кос rep сразу расцвел, зеленое, лиловое, алое пламя костра нежно одевало чайник, а Мещеряк и Садыков ждали, чтобы он закипел. Потом, когда они поужинали, костер, оставленный без присмотра, начал вздрагивать, опадать, и стало казаться, будто ночь вокруг тоже тихо вздрагивает.

Проснулся Мещеряк от конского ржания и схватился за автомат. Из песков доносился гул. Но оказалось, что это было слитное живое дыхание табуна.

Подполковник инженерно–авиационной службы оказался человеком дела. Дали людей — стало быть, надо их использовать на все сто. Летное поле в плачевном состоянии, и если они его приведут в порядок, им за это только спасибо скажут. Было бы неразумно, даже преступно в такое время, когда идет война, не воспользоваться предоставившейся им возможностью. Этот аэродром, помянете его слово, может еще пригодиться. Есть ли поблизости другие? То–то и оно…

Но Мещеряк настоял, чтобы первым делом обнесли высоким дувалом все постройки и выставили у ворот часового. Так надо!.. Поэтому, когда прибыли первые рабочие, Ризаев, исполнявший обязанности прораба, распорядился приступить к постройке забора. Все понятно? Не ему их учить, как надо месить глину.

Люди, присланные директором хлопкоочистительного завода, не были богатырями. Но месить глину они умели. Дувал?.. Для них это было привычным делом. Отчего не поработать, если будут хорошо платить? Тем более, что начальник обещает выдать талоны на мануфактуру…

Ситец, сатин и бязь, которых объединяло это понятие, были тогда в дефиците.

Соорудив из фанеры и жердей небольшой навес, Ризаев уселся за письменный стол. Попросил подходить по одному. Фамилия? Имя?.. Он сверялся со списком и выдавал талоны. А потом попросил всех сфотографироваться. Для пропусков. Старичок–фотограф со своим волшебным красным ящиком стоял тут же.

Мещеряк наблюдал за этим издали, не вмешиваясь. Видел, как фотограф усаживает своих клиентов на колченогий стул, поставленный возле стены мазанки, как ныряет под черное покрывало, а потом плавным движением базарного фокусника закрывает объектив черной нашлепкой. Готово! Следующий… Мокрые снимки он лепил на лист белой жести, и они тут же высыхали на солнце. После этого оставался сущий пустяк: наклеить фотографии на пропуска и прихлопнуть их треугольной печатью.

Среди рабочих, присланных директором хлопкоочистительного завода, Ачил–бека и его людей, разумеется, быть не могло. Тем не менее Мещеряк распорядился изготовить снимки в трех экземплярах. Дескать, по две фотографии должно храниться у каждого в его личном деле. Во всем должен быть образцовый порядок.

На оформление документации и раздачу инструмента ушел целый день. Ризаев был дотошен и медлителен. Но зато на другой день, придя на работу, люди сразу же смогли заняться делом. За три десятка шагов от мазанок, там, где в будущем должны были быть ворота, их встречал Садыков, вооруженный автоматом, и проверял пропуска.

Казалось, все идет как надо. Время от времени перед работающими появлялся генерал, и они могли лицезреть его в полном блеске, сновали офицеры с озабоченными лицами, тарахтел «газик» и приезжали, нещадно пыля, груженые полуторки. Но Мещеряк тревожился. Слухи… У него не было уверенности, что они сделают свое дело. Объявления о том, что строительству «Объекта № 1» срочно требуется рабочая сила, были расклеены по городу, но и на них Мещеряк не возлагал больших надежд. Он знал, что противник и хитер, и осторожен.

Однако Мещеряк напрасно нервничал. Если не объявления и слухи, то талоны на мануфактуру возымели действие. Люди потянулись за город, к аэродрому.

На третий день от желающих получить мануфактуру уже отбоя не было. Приходили женщины в каких–то обносках, инвалиды на костылях, несовершеннолетние юнцы, старики… С каждым надо было поговорить. Кого принять, кого обнадежить, а кого и отправить с миром. Только поспевай!.. Видя, что Ризаеву одному не управиться. Мещеряк вызвался ему помочь.

— Фамилия?

— Чарыев…

— Имя, фамилия?..

— Курбан Клыч…

Акмаев, Ниязов, Атамурадов, Умар Ганиев… Татары, узбеки, туркмены, русские… Но краснобородого, которого надеялся увидеть Мещеряк, среди них не было.

До конца недели они приняли на работу еще человек сорок. Неужто напрасно?..

Пятница была на исходе, и Мещеряк послал Садыкова в Ургенч. Нет ли известий от Нечаева? Вот уже который день он ничего не знал о нем. А в Чарджоу был железнодорожный мост. И Ачил–бек мог интересоваться именно им…

Заодно Садыков должен был отправить в Чарджоу пакет, в котором лежало около ста фотографий — авось Шарифиддин Усманов опознает Ачил–бека… Но уверенности в этом у Мещеряка, говоря по совести, не было.

Из Ургенча Садыков вернулся поздно вечером. Есть радиограмма, есть… Мещеряк схватил ее и прочитал трижды. Мещеряка ставили в известность, что в среду Ачил–бек снова вышел в эфир на частоте 9876 килогерц. Запеленговать его, однако, опять не удалось. Но его рация работала из района Хивы. И передала всего лишь два слова: «Пришел, увидел…»

«Надеешься вскоре передать: «И победил», — подумал Мещеряк. — Ну нет, не выйдет!..»

Ризаев смотрел на него с удивлением.

— Теперь ты можешь показать нам свою Хиву, — сказал ему Мещеряк.

Был нерабочий день. Выехали вчетвером: генерал, которому не мешало показаться на глаза горожанам, Мещеряк, Ризаев и подполковник инженерно–авиационной службы, оказавшийся любителем старины. За баранкой «газика» невозмутимо сидел Садыков.

Со времен средневековья Хива была разделена на две части. Серо–желтой громадой лежала Ичан–Кала — наиболее древняя часть Хивы. Она была обнесена старинными мощными стенами двухкилометровой длины. Хазараспские ворота, перекрытые шестью куполами, открывались в сторону многоводного канала Паван.

Когда–то в Ичан–Кале жили хан и его приближенные. Оттого здесь располагались многочисленные мечети и дворцы, гарем и монетный двор. Но сейчас эта часть города была мертва. Здесь обитали ящерицы и еще, быть может, призраки.

Но светило солнце и о призраках не хотелось думать. Со времени начала войны Мещеряк еще никогда не чувствовал себя в такой безопасности. Он был даже без оружия.

В пустынном небе гордо торчал минарет Калтаминор, покрытый зелеными изразцами. Но минарет Ислачходжа оказался еще выше. Ризаев повел их в «Таш–хаули» — «Каменный двор», комнаты которого были отделаны хорезмским орнаментом, и они очутились среди бесчисленного множества резных деревянных колонн, стоявших на мраморных основаниях. В каменных двориках дворца было даже прохладно.

Точно так же тихо и сумрачно было в заброшенном медресе. Не оторвать удивленных глаз от бесконечных узоров растительного орнамента, писанных белыми и розовыми красками, сохранившими свою свежесть до сих пор, от резных деревянных решеток и дверей. Мещеряк не чувствовал над головой тяжести камня. Он смотрел, любовался и думал о том, что лучшего места для передатчика, чем в этом мертвом городе, трудно, пожалуй, найти.

Он чувствовал близость Ачил–бека.

Пробродив несколько часов по мертвому городу, они подошли к мавзолею Пехлевана Махмуда, построенному мастером, который за свое удивительное искусство по лучил у современников прозвище Джин. То была святыня хивинцев, Мещеряк уже знал это.

— Зайдем, — предложил подполковник.

— Только снимите сапоги, — предупредил Ризаев. — Оставим их у входа. Нельзя оскорблять чувства верующих.

Войдя в мавзолей, они остановились. Меж изразцов на стенах внимание подполковника сразу же привлекли два пояса орнаментов. Каменная арабская вязь бежала справа налево. То были, очевидно, изречения из корана.

Пехлеван Махмуд был самым сильным борцом своего времени. Семь веков тому назад на его выступления стекались многотысячные толпы. По преданию, однажды враждовавшие войска прервали битву и установили временное перемирие только для того, чтобы вместе присутствовать на поединке силача Махмуда.

— Он был также выдающимся музыкантом, — тихо сказал Ризаев, — И сам писал стихи. Это его стихотворения… Они написаны не по–арабски, а на фарси… Вслушайтесь в музыку этих рубайи…

Ризаев прочел стихи, а потом их перевод:

Зимой костер — прекрасной нежпых роз,

Кусок кошмы — прекрасней шелка кос.

Пирьяр–Вали вам говорит: прекрасней

Клеветника — цыганский драный пес…

— Мудро, — сказал подполковник.

— А над решеткой надгробья начертано другое, — сказал Ризаев. — Послушайте…

Сто гор кавказских истолочь пестом,

Сто лет в тюрьме томиться под замком,

Окрасить кровью сердца небо — легче,

Чем провести мгновение с глупцом…

Он замолчал и быстро оглянулся. Мимо прошаркал старый узбек в драном халате. Его глаза сверкнули и погасли.

— Он был святым? — спросил Мещеряк, заинтересовавшийся Пехлеваном Махмудом.

— Он был грешным. Святым стал после смерти. Он ушел от людей непобедимым. Весь Хорезм гордился своим богатырем. После смерти хивинцы нарекли его именем канал. Пехлеван–Яб…

Позади опять что–то зашелестело. Теперь уже Мещеряк оглянулся. Нет, показалось… То была, очевидно, ящерица.

— А в центре Хивы вот уже сколько столетий сияет голубой купол этого мавзолея, — закончил Ризаев.

Ответ не заставил себя ждать. Из Чарджоу пришла радиограмма: «Осторожно семьдесят третий». Старый джигит Усманов опознал на одной из фотографий Ачил–бека.

Под семьдесят третьим номером в списке рабочих числился некий Курбан Клыч.

Думал был уже готов. Высокий, надежный. Теперь люди работали на летном поле, и когда Ризаев протяжно ударил по обрубку рельса, все побросали лопаты и потянулись через ворота к полевой кухне, чтобы, подставив глиняную миску под поварской уполовник, получить свою порцию горячей каши. То было зеленоватое варено из маша, похожего на горох.

Который же из них Курбан Клыч?

Получив радиограмму, Мещеряк не выказал телячьей радости. Магомет пришел к горе?.. Что ж, на это и был расчет. Мещеряк чувствовал скорее усталость, чем удовлетворение. То, что он в последние дни жил в постоянном напряжении, дало себя знать именно теперь. Курбан Клыч… Было очевидно, что он проник сюда не один, что он н его люди вооружены и застать их врасплох будет не просто.

Но где же тот, который направляет Ачил–бека? Этого Мещеряк не знал. Он мог лишь предположить, что немецкий офицер, перешедший границу вместе с Ачил–беком полтора месяца тому назад, находится где–то поблизости. Вероятнее всего, немец отсиживался где–нибудь в мертвом городе, там же, где находилась рация. До поры до времени он не рисковал покинуть логово. Он ждал своего часа.

Зато он, Мещеряк, своего часа уже дождался. Если он возьмет Ачил–бека, немец сям вылезет из своей норы. Как миленький. Ведь без Ачил–бека и его люден этот немец как без рук. Даже если при нем кто–нибудь и находится.

Надо брать!.. И не дольше как завтра. Тихо, без шума… Решено и подписано, как говорили когда–то у них в Одессе.

Он не удержался от соблазна и приблизился к Ачил–беку, чтобы на него хоть мельком взглянуть. Тот сидел на корточках и молча жевал. Был он худ и темнолиц. Верно говорил Усманов: Ачил–бек не вышел ростом. Вот тебе и богатырь!..

Возле Ачил–бека, привалясь к стене мазанки, отдыхало в холодке еще человек десять. И это все его люди? Маловато… Впрочем, те семеро, которые расположились напротив, тоже наверняка были из его своры. Итого, выходит, человек шестнадцать, семнадцать… А в распоряжении Мещеряка, включая работников аэродрома, на которых он мог положиться, было человек десять. Но зато на его стороне была внезапность.

Вечером, когда Садыков, выпустив рабочих, закрыл ворота, Мещеряк собрал своих людей. Попросил всех проверить оружие. Именно потому, что предстояла решающая схватка с врагом, Мещеряк был оживлен. План?.. У него есть кое–какие соображения. Каждый, как говорится, должен знать свой маневр… Но надо все обсудить. Сообща…

Спал он тревожно. Видел душные, сумеречные сны: по пустыне мягкой войлочной поступью шел караван, и Мещеряк вместе с верблюдами прислушивался к звону солнца, к шороху песка… Поэтому утром он встал с тяжелой головой.

Снова плавился под солнцем песок, а в низине лежал тяжелый знойный воздух. Но чувство тревоги не проходило. Мещеряк не мог от него отделаться. Тревога была не только в нем самом, но и вокруг, в разреженном воздухе, которым он сухо обжигался, как обжигаются кипятком.

С трудом он дождался двенадцати часов. Зной давил тяжело, а горьковатый запах пустыни был густ. Наконец он услышал протяжный звон рельса и увидел, как люди, работавшие на летном поле, потянулись к воротам, черневшим в дувале.

У ворот, как обычно, стоял с автоматом Садыков.

Едва заметно кивнув ему, Мещеряк последним вошел во двор. Люди уже обедали, усевшись на землю и уставясь в свои миски. Курбан Клыч со своей компанией сидел там же, где и вчера. Жирно пахло пловом.

Прошло еще несколько медленных минут. Один из рабочих хлопкоочистительного завода, агитатор, поднялся и попросил своих людей подсесть поближе, он им почитает газету. А Курбан Клыч? Тот, как и предполагал Мещеряк, остался на месте, чтобы быть поближе к генералу, который в эту минуту вышел из домика, окруженный своей свитой. Видно было, что Курбан Клыч не прочь послушать, о чем это они так оживленно говорят.

Мещеряк оглянулся. Ризаев стоял возле «газика». Интендантский майор разговаривал с шофером полуторки, стоявшей посреди двора (он ее нарочно поставил так, чтобы отсечь людей Курбан Клыча от рабочих хлопкоочистительного завода). Все были на местах, все ждали его сигнала, и Мещеряк медленно поднял руку с платком…

И в это же мгновение перед его глазами лопнул огненный шар. Лопнул с такой силой, что Мещеряка швырнуло на землю. Но, падая, он еще успел услышать короткую автоматную очередь и чей–то истошный крик. А потом — сразу! — весь мир стал черен.

Был конец ноября 1943 года. Поздней ночью по пустынной заснеженной Москве мчали четыре автомашины. Миновав Киевский вокзал, понеслись по Можайскому шоссе. Уже кончились высокие дома. Тут и там в снегу чернели пятистенные избы. Но затем и они остались позади. За Кунцевом машины свернули налево, потом направо. Остановились возле оцепленной воинской платформы. Там на путях уже стоял темный поезд.

Отошел он бесшумно, без гудков, и уже утром проследовал Мичуринск.

Обстановка, которая к тому времени сложилась на фронтах, была не из легких. Войска 2–го и 1–го Прибалтийских фронтов вели бои в районе Витебска и Городка. Войска Белорусского фронта под командованием К.К.Рокоссовского вели бои за Гомель. После того, как войска 1–го Украинского фронта освободили столицу Украины Киев и вышли на рубежи Малин–Житомир–Фастов, противник успел перегруппировать свои силы и перешел в контрнаступление. 19 ноября ему удалось снова овладеть Житомиром, а к 25 окружить Коростень. Трудные упорные бои шли и на других фронтах.

Между тем поезд, о котором говорилось выше, ми–повал Сталинград. Потом пронеслись вокзалы Кизляра и Махачкалы. К вечеру поезд прибыл в Баку.

Здесь немногочисленные пассажиры этого поезда, который шел вне расписания, снова сели в машины и отправились на аэродром, на котором их уже ждали самолеты СИ–47. Когда они поднялись в воздух, следом за ними взмыли девятки истребителей. Еще через три часа внизу показался город. То был Тегеран.

Советская правительственная делегация прибыла к месту проведения исторических переговоров глав трех союзных держав. К самолету, в котором летел советский Верховный главнокомандующий, подкатил автомобиль.

Советское посольство в Тегеране размещалось в нескольких зданиях, расположенных в тенистом парке за надежной оградой. Здание английской миссии, охранявшейся смешанной бригадой англо–индийских войск, располагалось неподалеку. Но до американского посольства было далеко. Поэтому Сталин попросил Рузвельта переселиться на территорию советского посольства.

28 ноября уже на закате солнца открылась конференция руководителей трех великих держав. Она проходила о отдельном здании на территории советского посольства. Охрану нес международный караул: на каждом из постои стояли три часовых. Сменяли их три разводящих.

29 ноября Черчилль вручил Сталину почетный меч, присланный королем в дар Сталинграду. В тот день Черчиллю исполнилось 69 лет и в английской миссии был дан обед.

На конференции были окончательно определены сроки открытия второго фронта (план «Оверлорд»), но ее историческое значение этим далеко не ограничивалось. Американский генерал О.Бредли в своей книге «Записки солдата» признает, что «после двух лет дискуссий, неразберихи, уверток и проведения второстепенных операций вторжение через Ла–Манш стало основным стержнем стратегии союзников в войне в Европе».

Однако все ото стало известно значительно позднее, уже поело того, как война закончилась. А тогда, в начале декабря 1943 года, прочтя в газете о состоявшейся в Тегеране конференции, Мещеряк понял лишь то, что был одним из тех людей, которые обеспечивали безопасность руководителей трех великих держав.

Газета попала к нему в руки, когда он лежал в палате военно–морского госпиталя в Сочи. За окном штормило море, и был слышен его рокот. Мещеряк уже понемногу выздоравливал. В этот госпиталь он попал после того, как полтора месяца провалялся в Чарджоу, где из него извлекли пули, выпущенные почти в упор: Ачил–бек, заподозривший неладное, успел выстрелить первым, еще до того как Мещеряк выхватил свой пистолет. Но Ачил–беку это но помогло. Он и его люди были схвачены. А спустя несколько дней Нечаеву удалось довершить дело, захватив в развалинах мертвого города обер–лейтенанта Отто Мейера вместе с его рацией.

Сообщил об этом Мещеряку сам Нечаев, не отходивший от него после операции пи на шаг.

И вот он дома!

Сколько он не был в Одессе? Страшно подумать, почти тысячу дней. И тысячу раз он представлял себе этот день, и видел себя на улице, на которой родился и вырос, и смотрел на знакомые с детства дома, и любовался милыми его сердцу каштанами и высоким небом над головой — этот день непременно должен был быть золотым и веселым, — и вог он дома, а город совсем не такой, каким он представлял его себе, и дует резкий апрельский ветер и окна домов темны от копоти, и на улицах совсем пусто. Он шел, вглядываясь в эти окна, в пустые витрины, в глухие подъезды, и силился понять, как люди жили за ними все это время, о чем думали, чему радовались и от чего страдали. Оккупация! Впервые до него дошел страшный, зловещий смысл этого нерусского слова именно теперь.

А он все шел и шел по мертвым улицам. Они были такими же, какими навечно запечатлелись в его памяти, и — не такими. Не оттого ли, что на угловых домах все еще висели чужие таблички? Улица Бебеля. А оккупанты переименовали ее в улицу Дуче Муссолини. Улица Красной Армии. Но и на ней чернеет ненавистная табличка о том, что это улица Короля Михаила. Весь центр города был отведен под так называемую «правительственную зону», в которой преимущественно проживали оккупационные чиновники. О том распорядился сам городской голова господин Пынтя.

И примар Пыптя, и его заместители, и другие чиновники изрядно нагрели руки на войне. Заместитель городского головы Видрашку прибрал к рукам гостиницу «Бухарест» на Дерибасовской. Какой–то Тудосе стал крупным коммерсантом, владельцем гостиницы «Пассаж», кинотеатра «Виктория» и ресторана «Карпаты». А другие? Эти тоже не теряли времени даром.

Нечаев шел медленно, и город открывал ему свое сердце. Нечаев не предполагал даже, что оно столько выстрадало и так ожесточилось. И это сердце едва ли не самого веселого города в мире!..

Дом, дом…

Почти машинально он свернул на улицу Пастера и остановился. Его дом тоже был цел. Он был все так же наглухо покрыт коричневой масляной краской. Только балкончики с витиеватыми решетками, на которых раньше красовались фикусы, были пусты и казались ненужными, лишними. Да и широкий карниз кое–где обвалился (должно быть, от собственной тяжести). И веселых занавесок на окнах не было. И на гофрированных жалюзи, закрывавших витрины «Мужского салона», висели тяжелые замки. И не было даже намека на парикмахерский запах вежеталя.

С минуту простояв перед своим родным домом, Нечаев вошел в сумеречное парадное. Многих цветных стеклышек старого витража теперь не доставало, и парадное продувалось сырым ветром. Но однорукая Венера с факелом была на месте — она грустно и виновато улыбалась из своей полукруглой ниши.

Но странное дело, в этом большом четырехэтажном доме не было теперь ни запахов, ни звуков. Од был пуст, как колба, из которой выкачали воздух. Неужели в нем никто не жил все эти годы? Нечаев стоял, не решаясь шагнуть на лестницу. И тут он услышал какой–то слабый мышиный шорох.

Неслышно приоткрылась узкая дверца в стене, слабо звякнула цепочка, и на пороге возникла женщина в плюшевой шубейке поверх темного платья до пят. Француженка! Мадемуазель Пьеретта Кормон. Стало быть, выжила все–таки эта старушенция. И как прежде, прижимает болонку со свалявшейся грязной шерстью к своей впалой груди. У самой еле–еле душа в теле, а болонку на руках держит.

— О! — произнесла она и застыла. Потом спохватилась: — Бон суар, мой мальтшик. Я так счаслиф фас фидеть…

— Но теперь еще утро, — ответил Нечаев, вспомнивший, что «бон суар» означает добрый вечер.

— Я не зналь это. — Она шагнула к нему, словно боясь, что он может исчезнуть так же внезапно, как и появился. Уж не призрак ли это? Она схватила его за рукав.

Ему пришлось зайти к ней. Ставни ее каморки были закрыты, и на столе горел огарок свечи. Лицо престарелой мадемуазель было пергаментно–желтым, морщинистым. Она так исхудала, что едва держалась на ногах.

— Весь наш ля мезон нет никого, — сказала она. — Пусто. Сейчас я приготовлю завтрак, ле пети дэженэ. Тшем бог послаль…

Он вынул из своего «сидора» банку свиной тушенки и буханку хлеба. На всех богов, в том числе и на бога этой француженки он надеялся мало. Как говорил когда–то Костя Арабаджи: «На бога надейся, а сам не теряйся».

В ее глазах появился голодный блеск. Они стали жадными, и Нечаев отвернулся, чтобы не видеть, как она поспешно отламывает кусочки хлеба и бросает их в темный рот. Тушенка? Такого чуда она еще никогда не видела.

Они пили пустой кипяток. Женщина рассказывала, шамкая беззубым ртом. Немцы? Эти забрали весь ле фурюр, она хотела сказать — меха, всю одежку и ле пардесю. Сама она работала в начальной школе, но в ноябре прошлого года все школы закрыли, и она осталась без средств. Нельзя ли ей устроиться в госпиталь? У нее к Нечаеву просьба, ля деманд. Она бы ухаживала за ранеными, это ее долг.

Он ответил, что постарается ей помочь.

Тогда она сказала, что весна — ле прэнтан — в этом году поздняя. Середина апреля, а еще так холодно. Потом смутилась. Она ведь так и не поздравила его с возвращением. Же ву фелисит!..

На тумбочке стоял патефон, прикрытый салфеткой. Перехватив взгляд Нечаева, мадемуазель Пьеретта сказала, что может поставить пластинку. У нее сохранилась одна. Был, правда, приказ субдиректора пропаганды профессора Панфила, запрещающий исполнение произведений Дунаевского, Покрасса, Хачатуряна, Листова, но эту пластинку она сохранила.

Патефон был старый, хриплый. Но вот слабо зацокали копыта, а потом послышалось: «Полюшко, доле…»

Все двери стояли настежь, и видно было, что в квартирах пусто, хоть шаром покати. На полу валялись только жухлые газеты.

Со слов француженки Нечаев знал, что при румынах в доме жили полицаи. Они–то, удирая из Одессы, и вывезли все имущество прежних жильцов, не побрезговав даже кухонной утварью. Нетронутой осталась только одна квартира, та, в которой раньше жил Нечаев. Как так? На это француженка, наклонясь к Нечаеву, ответила, прошелестев сухими губами: «Побоялись». Возмездия? Знали, что он, Нечаев, воюет? Как бы не так! Люди из других квартир тоже ушли на фронт. К тому же, кто мог знать, что Нечаев вернется, а они — нет? Дело было совсем в другом. Новые обитатели дома, оказывается, побаивались… соседки Нечаева. Да, той самой, которая работала на телефонной станции. С какой стати? Неужели она при румынах стала важной персоной? Француженка замахала руками. «Да потому, что она подпольщица, партизанка», — с досадой, что он такой непонятливый, объяснила мадемуазель Пьеретта. А партизан полицаи боялись больше собственного начальства. Ведь партизаны были за каждым углом.

Выслушав объяснение француженки, он решил подняться к себе. Быть может, он даже переночует дома. Хоть одну ночь проведет под родным кровом. А утром…

Так тому и быть. Он попрощался с француженкой, оставив ей початую банку тушенки и хлеб, а потом, попыхивая трубочкой, к которой в последнее время пристрастился, медленно поднялся по лестнице. Выбив трубку, он потрогал дверь. Та была заперта. Но он легко открыл ее при помощи кусочка проволоки — наука, которую он прошел под началом Мещеряка, пошла ему впрок. Точно так же он открыл и вторую дверь, в столовую.

В комнатах стойко пахло нежилью, и он распахнул окна, чтобы проветрить их. Потом осмотрелся. Буфет, кресло–качалка, письменный стол отца… Даже пустая клетка, в которой когда–то разорялся попугай, стояла на прежнем месте, на шкафу. И картина «Синопский бой» косо висела над кушеткой.

Лишь на письменном столе не было бронзового чернильного прибора и терракотовой китайской вазочки с прокуренными трубками. Куда они могли деваться? Он хорошо помнил, что они оставались на столе. Машинально он сунул руку в карман кителя, чтобы удостовериться, цела ли та отцовская трубочка, которую он унес с собой и только что дымил ею.

Его пальцы ощутили добрую теплоту дерева — трубка еще не успела остыть.

Тогда он подумал, что вазочку с трубками и чернильный прибор, должно быть, припрятала соседка. Как ее звали? Мать называла ее просто Ольгой, Олюшка, а он величал ее Ольгой Андреевной. Она казалась ему старой, хотя была старше его всего лет на восемь, не больше. Последнее он помнил твердо.

Тишина была неподвижной, мертвой. Судовые часы, висевшие в простенке между окнами, не шли. Их медный обод потускнел. Нечаев придвинул стул и, взобравшись на него, завел часы, подумав о том, что отныне они снова будут отсчитывать время живой жизни, которая вернулась в Одессу. Жаль, конечно, что из этой жизни выпало девятьсот семь дней оккупации. Но жизнь, он не сомневался в этом, возьмет свое.

Кровати во второй комнате были застелены, но он решил переночевать в столовой на продавленной кушетке, которая уже и раньше была ему коротка. Не беда, он свернется калачиком, как в детстве. Под голову положит плюшевую подушечку, укроется шинелью и сразу же заснет. Подумав об этом, он по фронтовой привычке сунул под подушечку свой верный «ТТ».

Но заснуть ему не удалось. Лишь только он улегся, как услышал, что кто–то возится в коридоре. Схватив пистолет, он вскочил с кушетки и рванул дверь на себя.

В коридоре стояла Ольга Андреевна. Она была в потертом ватнике, в солдатских сапогах. От нее разило, как от землекопа. Ослепленная лучом его электрического фонарика, она зажмурилась. Потом, когда Нечаев опустил фонарик, она узнала его и слабо, с каким–то безразличием произнесла:

— А, это ты…

Его удивило и покоробило ее равнодушие. Чем он провинился перед нею? Он помнил, как в сорок первом, когда он вошел в квартиру, она бросилась ему на шею: «Петрусь!..» А теперь…

— Я очень устала, — сказала она просто. — Ты когда пришел? У тебя ведь и ключей не было.

— Пустяки, — сказал он беспечно, покровительственно. — Есть хотите?

Все люди, которых он встретил в этот день, хотели есть. Но она ответила:

— Нет. Потом. Прежде всего мне надо помыться.

Они проговорили почти до рассвета.

Как она жила эти годы? В основном она провела их в катакомбах, под землей. Она беспартийная, но когда, перед приходом румын, ее вызвали в райком, она сразу же, не колеблясь, дала согласие… Принимала по радио сводки Совинформбюро, печатала на машинке прокламации, была связной. Опасно? Она пожала плечами. Ей ведь было еще легче, чем другим. Когда ее посылали в город, она имела возможность видеть небо, дышать полной грудью. Явки у них были в городе. На Слободке, на Пересыпи. Иногда ее посылали на рынок. Она приносила листовки и передавала их молочнице, приезжавшей из Усатова. У той бидоны были с двойным дном.

Нечаев спросил, как людям жилось в катакомбах.

— Обыкновенно. Работы, как всегда, хватало, — ответила она просто.

У них было оружие, была взрывчатка. Кто учился разбирать и собирать трофейный пулемет «Шкода», кто чистил оружие, носил воду из подземных источников, стряпал. Другие же долбили ломами камень. А винтовочные патроны? Они так быстро ржавели, что приходилось их скрести ножами, шлифовать. Сырость. Люди пропахли землей. Каменная пыль въедалась во все поры. Живешь, а над головой сорокаметровый пласт земли. И сегодня, и завтра…

«Погребенные заживо», — подумал Нечаев. Но она не произнесла этих слов. Люди жили, воевали, даже влюблялись. Думали об одном–о победе. И это придавало им сил.

Она рассказывала вяло, неохотно. Нечаев чувствовал: что–то тревожило и томило ее душу. Что именно? Он не решался спросить. Если сочтет нужным — сама расскажет.

— Ну, а ты–то как? — спросила она. — Мать и сестренка живы?

Он ответил, что видел их прошлым летом. Они и теперь в Баку. Скоро, наверно, приедут. А он… Воевал, как все. И на суше, и на море. Куда только ни забрасывала его судьба! Враги ведь не только перед тобой, иногда они и за твоей спиной. А это еще опаснее.

Враги за спиной? Она подняла глаза. Это он верно сказал. Но как их распознавать?

— Есть люди, которые этим занимаются.

— А ты? — спросила она в упор.

— И мне приходилось.

— Тогда слушай… — Она подалась вперед, откинула со лба седую прядь. — Ты должен мне помочь. Понимаешь? Должен. Я не могу так жить. Вот уже три месяца я ношу это в себе. Командир отряда говорил, что я напрасно извожу себя, но я не могу, не могу…

Она произнесла это с такой тяжелой грустью в глазах, что Нечаев вздрогнул.

Это случилось в середине января. Ольгу Андреевну и еще одного партизана послали в город.

— Как его зовут? — спросил Нечаев.

— Его звали Василием, теперь его уже нет, — ответила она. — Он был мне очень дорог. Так дорог, как ни один человек в мире. Видишь, я от тебя ничего не скрываю, — ответила она.

— А как его фамилия? — спросил Нечаев.

— Попичко. Василий Харитопович. Двенадцатого года рождения. Член партии — его приняли в отряде. Рекомендации дали ему командир и комиссар. А они разбирались в людях, можешь мне верить.

— Не сомневаюсь, — сказал Нечаев. — Дальше.

До города Ольга Андреевна и Василий шли вместе. А дотом разошлись. Она направилась на рынок, а он пошел на Пироговскую. Там, во дворе второго номера была столовая железнодорожников, в которой он должен был встретиться с одним человеком. Дело в том, что подпольные группы, действовавшие в самом городе, в целях конспирации действовали разрозненно. Ни одна группа не знала о существовании другой. А фронт уже приближался, и надо было их объединить. Откуда было знать Василию, что за этой столовой уже наблюдает сигуранца? Его схватили, когда он присел за столик…

Она замолчала, ушла в себя, в воспоминания.

— Провалы были и раньше, — сказала она через минуту. — Но этот… До сих пор не нахожу себе места, понимаешь?

Василия Попичко допрашивали четверо суток. Сам старший следователь. Бил резиной, опутанной проволокой, хлестал по спине плетками со свинцовыми наконечниками. Она знает это от тех, кому удалось вырваться. И она видит ярко освещенный кабинет, видит Василия, распятого на столе. Видит так, словно его истязали в ее присутствии.

Они предприняли попытку вырвать Василия из сигуранцы. Иногда это им удавалось. Центральная сигуранца находилась на Пушкинской. Комиссар Ионеску охотно брал взятки. Через румынского адвоката по фамилии Сырбу. Вот они и собрали пять тысяч марок. Для Ионеску, для прокурора Атанасиу и шефа полиции седьмого района Аврамеску. Но этого оказалось мало. Комиссар Ионеску, как выяснилось, был любителем антикварных вещей, марки его не интересовали. И тогда…

Она решилась на отчаянный шаг. Хотя в их доме жили полицаи, она ночью проникла в эту комнату.

— Я взяла бронзовый чернильный прибор твоего отца и его трубки, — сказала она. — Прости, пожалуйста.

— И правильно сделали, — сказал Нечаев. — Человек дороже.

— Но нам его не удалось спасти. Мы опоздали. А деньги и вещи пропали. Но и это не все. Еще через два дня к нам нагрянули румыны. Жандармы и полицаи. Попробовали проникнуть в катакомбы через главный ход. Ума не приложу, как они узнали о нем. Ну, нам, конечно, пришлось принять бой. И тогда румыны… Словом, они забетонировали этот вход.

— А других у вас разве не было? — спросил Нечаев. — Запасных?

— В том–то и дело, что все запасные были блокированы еще раньше, — сказала она.

Нечаев замолчал.

— И тогда кто–то пустил слух, что это Василий… Дескать, не выдержал пыток и… Но я не верю. Я его знала лучше всех, понимаешь? Не мог он стать предателем.

Нечаев продолжал молчать.

— Скорее всего это я была виновата. За мной ведь могли увязаться шпики и проследить, — сказала она, и у нее забулькало в горле. — Как узнать правду?

Катакомбы… Ему не надо было о них расспрашивать. В детстве он с дружками лазил туда не раз. Катакомбы, как он знал, тянулись на сотни километров, имели тысячи тупичков и закоулков. Конечно, они не рисковали далеко удаляться от выхода. Им было жутко и страшно. А вдруг заблудишься? Тогда не найдут.

— Это где? — спросил он.

— На Усатовых хуторах.

— Мне бы надо было там побывать.

Она не поняла и спросила:

— Зачем?

— Еще не знаю. Но, возможно, я смогу что–нибудь выяснить, — ответил он. В эту минуту он жалел, что рядом с ним нет Мещеряка. Справится ли он сам с таким щекотливым делом? Ведь прошло уже три месяца. Какую ниточку он найдет в катакомбах? Но ехать надо. Мещеряк поступил бы точно так же.

Нечаев верил Ольге Андреевне. И чувствовал себя обязанным вернуть незнакомому ему человеку его доброе имя.

— Правда? — ее глаза ожили, в них появилась надежда. — Тогда я все устрою. Одним нам не справиться. Я приведу друзей, они тут близко живут, отец и сын. У нас в отряде они были подрывниками. Мне они не откажут.

Утром она привела своих друзей. Узкоплечего парнишку и его отца, здоровенного детину, типичного рыбака с широкими, крепкими руками, привыкшими к веслам. «Сазонов», — назвал себя старший, пожав руку Нечаева с такой силой, что у того онемели пальцы.

Они проехали через весь город. А вот и Пересыпь. Сожженная, взорванная. «Виллис» обогнул ракушняковую гору, ведущую к Хаджибейскому парку, и покатил к Усатовым хуторам. В некоторых скалах виднелись трещины. Это и были входы в катакомбы. Но в большинстве своем они были взорваны и завалены.

— Здесь! — Ольга Андреевна, положила руку на плечо водителя.

Машина остановилась.

Дальше они пошли пешком. До главного входа, о котором рассказывала Нечаеву Ольга Андреевна, было метров четыреста. Он был плотно забетонирован. Тем не менее Нечаев тщательно осмотрел его, а потом облазил скалу со всех сторон. Но ничего интересного обнаружить ему не удалось.

— Ну как? — Глаза Ольги Андреевны молили его о помощи.

— Покамест ничего, — ответил Нечаев. — Надо бы спуститься в катакомбы.

— Тогда поехали, — сказала Ольга Андреевна.

Машина спустилась в скалистую балочку, из которой выбралась с трудом, и Нечаев увидел сложенную из ракушечника и крытую камышом хибару, обнесенную высокой изгородью.

У ворот стояла женщина с повязанной платком головой.

— Здравствуйте, Семеновна, — сказала Ольга Андреевна. — А где хозяин?

— В городе.

— Это наши люди, — пояснила Ольга Андреевна, обращаясь к Нечаеву. — Машину оставим здесь.

Соскочив на землю, Сазонов–младший зажег фонари и отрегулировал их. Для него это было привычным делом.

Пришлось спуститься во вторую балочку. Там, в грязно желтевшей скале, Нечаев увидел узкую щель.

— Это выход «Семечки», — сказала Ольга Андреевна. — Мы его прозвали так потому, что здесь был пост и караульные лузгали семечки.

Просунув в щель фонарь, Сазонов–младший медленно полез в узкий проход, посоветовав Нечаеву поберечь голову. Остальные последовали за ним.

Держась за ноздреватую скалу, Нечаев почти съехал вниз и попал в пещеру бывшей каменоломни, потолок которой был так высок, что можно было выпрямиться во весь рост. Но вскоре потолок стал понижаться, а стены сузились. Подземный ход был крут. Нечаеву пришлось согнуться и опереться на шомпол, который ему перед спуском в катакомбы сунула Ольга Андреевна.

Впереди с фонарем шел Сазонов–младший. Его отец замыкал шествие.

Вдыхая затхлый и спертый воздух подземелья, Нечаев дышал часто и трудно. Фонарь освещал низко нависшие своды. Было душно. Иногда ход так суживался, что приходилось ползти на животе, и тогда пыль сыпалась за воротник кителя.

Свернув в одно из ответвлений, парнишка остановился.

— Пришли, — сказал он Нечаеву.

Это и был подземный лагерь.

Лагерь… Парнишка поднял фонарь, и тени стали длиннее, подвижнее. Тут и там валялись какие–то ржавые ломы, кирки и лопаты со сломанными черенками. На каменном столе стояла мертвая коптилка, сооруженная из плоской бутылочки из–под духов, лежал тощий оккупационный журнальчик «Колокол». В ближнем углу Нечаев увидел груду заржавленных гильз.

Потом он перевел взгляд на степы. Они, как и везде, были покрыты черными и белыми иероглифами, понятными только подпольщикам. К одной из них был прибит какой–то листок. Оказалось, что это партизанское воззвание. Партизаны обращались к жителям Одессы: «Священный долг каждого патриота нашей Родины требует…»

Лагерь… Несколько комнат, вырезанных в скале. Каменные нары, покрытые слежавшейся соломой. Ниши для оружия. Старое ведро, веник… Здесь на пишущей машинке печатались листовки, разрабатывались планы боевых операций. А вот и кухня, в которой на примусах готовили еду, и кадка для муки, и ящики для продуктов, вер честь по чести. Здесь, в подземелье, приходилось держать не только кур, но и откармливать поросят. В стойлах стояли даже коровы.

Пояснения давала Ольга Андреевна.

— Ты забыла про Рекса…

Да, была у них и собака по кличке Рекс. Овчарка. Она им здорово помогала. Особенно в те дни, когда в городе были облавы. Человек не пройдет, а собака…

— Она ни на шаг не отходила от Василия, — сказала Ольга Андреевна.

— Так это была его собака?

Кивнув Нечаеву, она опустилась на железный ящик от пулеметных лент. Силы, казалось, покинули ее. На нее нахлынули воспоминания, и она уже не видела ни жестянок, ни бутылок из–под горючего, валявшихся вокруг, ни людей, которые стояли рядом. «Василий!..» Ее губы шевелились. Быть может, она видела его в камере, на цементном полу, видела, как со стен струйками стекает вода, видела старушку, которая на коленях молится богу… Однажды, как знал Нечаев, ей самой довелось просидеть два дня в такой камере.

— Думаете, это так просто жить под землей? — спросил парнишка. — Сидеть–то было некогда. Все время работа, работа, работа. То копаешь, то долбишь этот проклятый камень. А потом надо печь, варить и одежонку какая ни есть починить, заштопать. Я уже не говорю про бои, про вылазки и диверсии на дорогах. Я вот даже раны врачевать научился. Когда приспичит, научишься. Командир сказал: «Ты в медицинский хотел поступить, вот и лечи, практикуйся. Авось настоящим врачом будешь».

— Не хвастай, — прервал его отец. — Думаешь, товарищу это интересно?

— Пусть рассказывает, — сказал Нечаев. — А что было, когда румыны забетонировали главный ход?

— До того, как забетонировать его, они попытались проникнуть в катакомбы. Только черта с два! Попробуй сунуться с фонарем! Наши снайперы били без промаха. А без фонарей в катакомбы не пойдешь. Вот им и пришлось забетонировать вход.

— А как же вы? Воспользовались запасными?

— В том–то и дело, что не было у нас запасных. Раньше были, но к тому времени… Словом, пришлось искать выход. Горючего уже было так мало, что командир приказал погасить фонари. Только один оставили. Да и то пришлось фитиль обрезать, чтобы горел не так сильно. Ну, с этим фонарем мы и пошли. Было нас четверо, батя соврать не даст. Шли почти ощупью, наобум. Час, второй, третий… А тут с фонарем что–то неладное. Тогда батя снял стекло, вынул нож. И тут мы все заметили, что пламя гнется. Понимаете? Когда пламя гнется? Когда сквознячок. И мы двинулись в ту сторону, и нашли трещину, и стали рыть. Руками. Лопаты и ломы мы побросали раньше, чтобы легче было ползти.

«Виллис» стоял на прежнем месте. Морячок–водитель дремал за баранкой, и Нечаеву пришлось его окликнуть. Поехали!.. Но тут из калитки вышел хозяин хибары, успевший вернуться из города, и сказал, что его хозяйка просит их откушать. Она уже все приготовила, накрыла на стол.

— Не побрезгуйте, гости дорогие, — сказал он, приложив руку к сердцу.

Нечаев колебался не больше минуты.

Двор был сравнительно невелик. В стороне от хибары виднелся погреб, сложенный из такого же ноздреватого ракушечника, и курятник, в котором кудахтали тощие хохлатки. Перед собачьей будкой, опустив морду на вытянутые передние ланы, лежал огромный пес. Когда он увидел Нечаева, который вошел во двор первым, по его загорбку прошла темная дрожь. В мгновение ока пес вскочил на сильные лапы и рванулся вперед, обнажив желтые клыки. Несдобровать бы Нечаеву — он слишком близко стоял от будки, как вдруг он услышал властный голос хозяина:

— Рекс, на место! Я кому сказал?

— Рекс, дружище, — Ольга Андреевна бросилась к собаке и прижала ее к себе. — Милый! Так вот ты где оказался!..

Пес заскулил, ткнулся влажной мордой в ее колени, лизнул шершавым языком ее руку и опять заскулил. То ли радостно, то ли жалобно. А Ольга Андреевна гладила его по голове, теребила за уши и все приговаривала:

— Псина ты моя дорогая, псина ты моя хорошая… Бедняжка, тебя на цепь посадили? Ну ничего, сейчас я тебя освобожу.

— А что было делать? — сказал хозяин хибары. — Все норовил убежать. Зпаете, где я его нашел? У главного входа. У того, который румыны еще зимой забетонировали. Сидит и воет. Тощий, злой. Я ого сразу признал. Так это же, думаю, Васькин пес. Дай, думаю, я его домой заберу. Лапа у него была перебита. Передняя. Ну, я его и выходил. А он все еще рвется к тому входу. Пришлось на цепь посадить.

— Давно он у вас? — спросил Нечаев.

— Месяца три. Я ведь говорил, что тогда еще зима была.

Нечаев повернулся к Ольге Андреевне.

— Он разве был с вами? Я спрашиваю о том дне, когда вы пошли на задание.

— Был. Увязался за Василием. Тот его пытался прогнать, палкой замахивался, а Рекс отскочит в сторону, посидит и снова трусит за нами.

— Когда вы его в последний раз видели?

— Дай вспомнить. Кажется, возле рынка. Василий свернул в переулок, и Рекс, разумеется, последовал за ним.

Какие там разносолы! Стол был накрыт скромно, но для военного времени обильно. Ржаные коржи, яичница со старым салом (кабанчика хозяин заколол еще под новый год), картошка в мундирах, соленые огурцы, ряженка в кринке… Ели деревянными ложками и ножами. Рекс покорно лежал под столом у ног Ольги Андреевны, ожидая подачки. Еще в катакомбах он научился довольствоваться малым.

Говорили тихо. Зачем вспоминать о том, как горевали? Яблочная водка и та была горька. Нечаев прислушивался к спокойным голосам, а думал о другом. И всегда так. Стоит тебе что–нибудь задумать, как жизнь спутает все твои планы. Еще вчера, до встречи с Ольгой Андреевной, он собирался этот день провести иначе. И начальство пошло ему навстречу, предоставив машину, чтобы он мог смотаться под Чебанку. Ведь он все еще не знал, жив ли его дед. Но была у него и другая цель. Он надеялся, что узнает что–нибудь про Аннушку.

А тут появилась Ольга Андреевна со своим горем.

И вот он едет в другую сторону и спускается в катакомбы, ищет, сопоставляет факты, строит догадки… Тщетно. Мещеряк, конечно, с этим делом сразу бы справился, а он… Что он скажет Ольге Андреевне? Ему ничего не удалось выяснить. Так что не снять ему камня с ее души.

Он посмотрел на Ольгу Андреевну — поседевшую, с горькими складками вокруг рта, — и невольно подумал, что и Аннушка теперь, должно быть, ужо не та. В том, что она жива, и он еще встретит ее, он почему–то не сомневался. Но виделась она ему такой, какой он оставил ее в Севастополе — в его белой бескозырке, в прюнелевых туфельках…

В город вернулись еще засветло. Высадив Сазоновых на Пушкинской, Нечаев велел водителю ехать на улицу Пастера. Ольга Андреевна, державшая Рекса за ошейник, сидела сзади.

Когда машина остановилась возле их дома, Нечаев, не оборачиваясь, сказал:

— До завтра.

Он боялся встретиться с ее глазами. Но она сказала:

— Я все понимаю.

— Еще ничего не известно, — он постарался произнести это спокойно. — Надеюсь, что мне удастся…

— Не надо меня утешать. Но ты мне скажи, как жить дальше? — почти выкрикнула она. — Вот только он один у меня остался, Рекс.

— Глупости, — Нечаев рассердился. — Я приеду утром.

И она, сникнув, покорно ответила:

— Хорошо.

На что он надеялся? Нечаев и сам не знал этого. Вернувшись в часть, он поднялся в штаб, чтобы доложить о своем прибытии. «А про тебя уже спрашивали, — сказал ему молоденький дежурный с лихо подкрученными усиками. — Сам подполковник. Он сейчас допрашивает какого–то румына. Видать, важная шишка. Можешь зайти».

В кабинете подполковника сидел небритый человечек с бегающими глазками. То был бывший административный комиссар «префектур полиции» города Одессы Сайду Габриель. На вопросы подполковника он отвечал так торопливо, что переводчица едва поспевала за ним.

Нечаев, сидевший в сторонке, заерзал на стуле.

— Ты чего? — спросил подполковник, скосив глаза.

— Разрешите… Я хотел спросить. Речь идет о партизанском отряде с Усатовых хуторов. Кто–то их предал, указал главный вход в катакомбы, и румыны его забетонировали. В январе. А тогда это был единственный вход…

— Как же, как же, — заторопился допрашиваемый. — Я хорошо помню. Сигуранца схватила одного парня. Его подвешивали и раскручивали со связанными руками, они это умели. Но парень ничего не сказал. И тогда комиссару Никулеску пришла отличная мысль. Он видел из окна, что напротив сигуранцы сидит собака. Овчарка. Ее прогоняли, но она возвращалась. То была овчарка этого парня. И господин комиссар решил ее использовать. Рано утром парня вывезли на открытой машине. Он был без памяти. Ну, собака, конечно, сразу за ним. Прыгает вокруг машины, лает… Когда машина медленно тронулась, собака побежала вперед. Так она привела к выходу в катакомбы. Господин Никулеску…

Дальше Нечаев уже не слушал. Рекс!.. Так вот почему он неотступно думал о Рексе. Бедный пес. Сам того не желая, он предал своего хозяина.

Обо всем этом придется рассказать Ольге Андреевне. Ее Василий ни в чем не виноват. И она ни в чем не была виновата, напрасно она казнила себя. И еще ему придется сказать ей, чтобы она не вздумала выместить свое отчаяние на Рексе — тот тоже не был виноват. Но Нечаев не мог сейчас сломя голову помчаться на улицу Пастера. У него были другие дела. Война еще продолжалась.