Это был городок узких улочек и красных черепичных крыш. Из-за непомерной тесноты верхние этажи домов почти соприкасались, нависая над переулками, отчего здесь всегда царили тени. Кое-где высились круглые башни с тонкими шпилями, на которых на ветру поскрипывали разномастные фигурки флюгеров. Были тут и металлические птицы: зяблики, жаворонки и голуби; были различные животные: ушастые зайцы и лисицы; над зданием ратуши на Часовой башне потягивал спинку флюгер-кот. С каждой двери скалились кованые тролльи морды дверных молотков, а оконные рамы украшали резные листья и цветы. Как и в любом уважающем себя городе, здесь была своя площадь, хоть и одна-единственная, окруженная со всех сторон домами, – то был рынок. На него и выходили окна ратуши, которую горожане по известной причине прозывали Домом-с-Часами. Городок был окружен зубчатыми стенами с высокими башнями, а над крышами домов возвышался могучий замок, вотчина местного барона. Примерно в центре города располагался небольшой парк, разбитый вокруг старого пруда.

В общем, Теал был самым обыкновенным провинциальным городом Ронстрада, но события, которые должны были вскоре развернуться здесь, отнюдь не обещали быть тривиальными. О них и пойдет речь.

Утро того дня было самым обычным, как и последующий за ним долгий, по-осеннему унылый день. Наша история расскажет о том, что произошло перед самым закатом, о том человеке, который к ночи оказался в городе, и обо всем случившемся после…

Итак, когда колокол над ратушей пробил девять часов, ленивые стражники Теала уже начали потирать руки, готовясь наконец затворить застоявшиеся за день городские ворота. Каждый в черно-багряной служивой форме да с алебардой у плеча уже предвкушал столь долгожданную партию в кости в караулке, когда к воротам подъехал крестьянин в запыленном шерстяном кафтане, штанах грубой выделки и кожаной шапке. Приезжий гордо восседал на расхлябанной вдрызг телеге. За спиной бедняка громоздились мешки – судя по характерным выпуклостям, набитые овощами. Впряженная в телегу худющая лошадь неторопливо перебирала копытами по избитому тракту, низко, словно в печали, опустив голову, и лениво отмахивалась хвостом от назойливых мух.

– Эгей, бездельники! – послышалось с воза. – Погодь закрывать! Надо человека пропустить…

Обладатель хриплого баса несколько приподнялся на козлах, помахав рукой в сторону ворот, сразу за которыми уже виднелись узкие мощеные улочки славного города Теала.

Человек, подъехавший в столь неподходящий час к южным воротам, являлся достаточно крупным мужчиной с неряшливой черной бородой во всю широкую немытую физиономию. Грубые распухшие руки возничего все были в засохшей земле, а уж навозом от него несло не менее чем на добрых полмили. Подобные невзрачные типы были не редкостью среди крестьян, что возделывают окрестные поля, принадлежащие благородным сеньорам.

– Кого это там несет? – донеслось со стены в ответ. – Грам, ты, что ли?

– А то! – Возничий хлопнул себя рукой по боку, искренне обрадовавшись. – Говорил я Филу Пятаку: меня в городе каждая собака знает, а он не верил, мерзавец…

– Я тебе покажу собаку! – Другой стражник угрожающе двинулся из ворот навстречу телеге, взвалив на плечо алебарду. – Живо учуешь, почем нынче лихо. Подорожную давай! И объясняй, зачем в Теал-то к ночи проникнуть пытаешься!

– Какая еще подорожная, Джонни Хетчинсон? – прищурившись, крестьянин узнал старого знакомого.

Стражник раньше нередко получал втихую с полмешка капусты за беспошлинный проезд в город от Грама, но теперь он и не подумал протянуть руку за специально приготовленной мздой. Привратник хмуро оглядывал крестьянина из-под сдвинутого назад шлема.

Чернобородый немытый деревенщина выкатил глаза на лоб, что жаба в городском парковом пруду, почесал в затылке, разгоняя вшей, но так ни к какому определенному выводу прийти и не смог – по бестолковому лицу было отчетливо видно: думать он не шибко горазд.

– Эээ… – протянул он. – Что это за новшества такие неслыханные? Как, бишь, грамоту ты назвал?

– А то ты не в соседней деревне живешь-обитаешь, аль новости с языков не слетают, как голуби с крыш славного Теала? – Стражник подозрительно взглянул на приезжего. – Эх, не знай я тебя лично, Дарил Грам, сидеть бы тебе нынче в тюремной камере, как вражескому шпиону злющему.

И без того недоуменное одутловатое лицо крестьянина перекосило, как от зеленой дыни:

– Аки шпиону? Да что ж это делается-то, народ честной? Да чтобы я, да супротив короля, батюшки нашего…

– Тссс! – цыкнул на него старый знакомец, опасливо озираясь – не услыхал ли кто. – Про короля вообще теперь помалкивай, а то как бы чего… Теал, знаешь ли, теперь вольный город, вот так-то, а негодяйского Инстрельда здесь знать не знают и помнить не помнят. А тех, кто помнит… что с ними делают, можешь сам поглядеть, когда мимо рыночной площади проезжать будешь! Висельников издалека видно. Только не говори потом, что я не предупреждал…

Крестьянин испуганно вжал голову в плечи, затем расхрабрился и, придумав новую патриотическую речь, более, по его мнению, уместную, промямлил:

– Дык я это… Да чтобы я, да супротив господина барона… Да здравствует наш благородный сэр Джон Бремер Теальский, да продлит милосердный Хранн его дни!

– Дарил, чтоб тебя! Да ты нынче прям в тюрягу-то просишься, кабы не я… Помер господин барон, мир его праху. Убит в Гортене мерзкими королевскими прихвостнями, понял?! Нынче Теалом владеет его светлость барон Танкред, запомни это, а то головы тебе не сносить. Эх, не будь я такой к тебе добрый сегодня…

Немытый крестьянин снял шапку, поднялся на козлах и низко поклонился в пояс, выражая признательность.

– Дык я это, – язык еле ворочался у него во рту, явно одеревенев от услышанного, – в долгу-то не останусь. Репы, лучка, мясца вяленого… Как через недельки полторы на рынок-то повезу, Джонни Хетчинсон, тебя точно не забуду, ты ж меня знаешь…

– Ну-ну… Двигай давай, некогда мне тут с тобой лясы точить. – Стражник сделал недвусмысленный знак алебардой в сторону ворот, требуя проезжать.

Крестьянин взялся за вожжи, и худая лошадка неторопливо потащила телегу в город. Уже проезжая мимо солдат, Дарил обернулся, точно вспомнив что-то:

– А бургомистр-то наш как, светлость ратушная, Штефан Фальк?

– Да никак. Шею себе сломал нечаянным образом на похоронах господина барона. А тебе зачем?

– Дык это, дело у меня одно к нему было – задолжал я малек, но раз ужо так, то, верно, оно и к лучшему…

Стражник Хетчинсон громко расхохотался. Стоявшие рядом его товарищи по службе также не остались в долгу.

– Эх, и удачливый же ты малый! Новый бургомистр Теала – сам господин Олаф, смотри, ему не задолжай! А то тоже споткнешься, как под ноги не гляди. Ха-ха-ха…

Дарил Грам вполголоса прикрикнул на лошадь, чтобы та пошла резвее, торопясь побыстрее скрыться от продолжающих гоготать во всю глотку стражников.

Танкред Огненный Змей сидел в своем кабинете в замке Бренхолл, обложившись свитками и старинными фолиантами. За окнами было еще темно, но барон был не из тех разбалованных вельмож, которые считают своим долгом валяться в постели до полудня, а потом только идти на прогулку по замковому парку. Признаться, этой ночью он и вовсе не ложился. Сперва контролировал, чтобы никто из родственников не покинул своей комнаты, когда вампир бродил по замку, после отправил изуродованную нежить обратно в каземат залечивать раны. Тот не справился со своей задачей – не убил чужого агента, но Танкреда уже занимали новые планы.

Мрачность стен кабинета нисколько не смущала барона, можно сказать, он ее даже не замечал, в отличие от любого, кто сюда заходил. Дрожащие огоньки свеч на расставленных по углам комнаты подсвечниках создавали больше теней, нежели света. Книжные шкафы громоздились множеством этажей-полок, заставленных древними рукописными произведениями и предметами магической науки. Лишь здесь барон Бремер чувствовал себя уютно – это место домочадцы называли Логовом Змея, но лишь шепотом. Конечно же, Танкред слышал об этом, и ему, нужно признать, подобное прозвище нравилось.

Сейчас барон был очень занят: одна из деталей плана не пожелала становиться на свое место, и ему срочно требовалось найти ей замену. Один момент все никак не сходился, и Танкред уже начал задумываться: быть может, он просто не там ищет? Не те бумаги штудирует вот уже третий час? Где же найти ответ?..

В двери кабинета негромко постучали, они отворились, и, отбросив в сторону бордовый полог портьеры, в Логово Змея вошел родственник барона, маркиз Луазар. Сейчас он был уже переодет для охоты. Алый камзол скрывал могучую, но похрипывающую от неверного дыхания грудь, а черный капюшон с пелериной был закреплен на широких, но ссутуленных плечах. На лице маркиза застыло выражение глубокой усталости, а мешки под глазами и некоторая бледность свидетельствовали о недосыпании и даже голоде – и правда, последнее время лорд Луазар никак не мог заснуть, а в горло и кусок не лез. Танкред с жестоким удовлетворением отметил, что руки его родственника скрыты перчатками, чтобы не показывать окружающим жуткие ожоги и перебинтованные кисти. В руках маркиз что-то держал.

– Слушаю тебя, Сегренальд. И лучше бы дело было действительно срочным.

– Танкред, я ни за какие богатства не стал бы отвлекать вас от ваших дел понапрасну, но в замок принесли послание.

Маркиз поставил на столик перед бароном небольшой ларец с наброшенной на него тонкой, почти воздушной серебристой тканью. Танкред сорвал платок. На черном дереве крышки и боков сундучка глаз поражала изящная вязь резьбы, изображающая череду небольших, но реалистичных до жути картин. На одной была показана птица-лебедь, терзающая клювом мертвое тело посреди поля боя, на другой она кормила своих птенцов частями покойника, третья открывала чудовищную сцену: черный лебедь вырывал куски мяса из груди еще живого воина, распростертого на земле. В глазах резного бедняги обреченность и ужас смешались с невыносимой болью. Его лицо было дико искажено, поедаемый заживо неистово кричал, и барону уже начало чудиться, что он и вправду слышит мучительный крик.

– Весьма мрачно, если позволите заметить, Танкред. – Маркиз Луазар оторвал родственника от созерцания подарка.

– Верно, мой добрый Сегренальд, так и есть. Но при всей мрачности этой вещицы нельзя не отметить, что в ней что-то есть. Некий жест, некий призыв… мне кажется, что сами эти деревянные стенки – часть послания, его, так сказать, вступление. Что ж, поглядим, что внутри… Постой-ка, а это еще что? – Барон уже было откинул крышку, когда увидел осторожно просунутый под серебряными крючками свиток. Осторожно, чтобы не повредить тончайшую, отливающую странным алым блеском бумагу, он извлек письмо и развернул его:

«Уважаемый лорд Танкред, примите мое глубочайшее почтение и окажите честь, приняв сей скромный дар. После нашего с вами волнительного и захватывающего разговора, при котором я убедился, что нить ваших мыслей длинна и сплетается в клубок мудрости и дальновидности, а речи ваши достойны быть занесены в хроники ведения величайших бесед, я не мог не оказать вам знак внимания в доказательство того, что мои намерения серьезны и искренни.

Должен заметить, что ваши познания о моем Доме и обо мне лично меня несказанно удивили и обрадовали – до чего же приятно иметь дело с осведомленным собеседником. Но при этом я не могу не сказать, что ваши слова заставили меня кое о чем задуматься. Я просто восхищен вашим умением заводить друзей, лорд Танкред, и полагаю, что вы захотите поближе познакомиться с тем, кто предал меня и столь верно служил вам.

Долгих вам лет под солнцем и благополучия в вашем доме.

Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев».

– Что ж, мне одному кажется, что теперь он упоминает свое прозвище мне в угрозу? – проворчал Танкред, открывая ларец. – Остроклюв, тоже мне…

Серебристые крючки со звоном выпрыгнули из пазов, и тяжелая крышка медленно откинулась на не издавших ни единого скрипа петлях. Внутри ларец был обит темно-красным бархатом, и почти все место в нем занимал один-единственный предмет, в значении которого не могло быть сомнений.

Танкред вздрогнул и нахмурился.

– О, Хранн Великий! – Сегренальд отпрянул от ларца, быстро-быстро осеняя себя знамением бога-покровителя. – Они прислали вам голову, Танкред!

– Правда? Да неужто мои собственные глаза вырезаны и покоятся в кубке на столе? – Барон скривился и кончиками пальцев брезгливо вытащил «подарок» за длинные светлые волосы. Показалось узкое, как клин, лицо, белое, словно камень; если бы не запекшаяся кровь, мягкость кожи и жуткая вонь тленности и смерти, то можно было бы подумать, что ему прислали голову, отсеченную у статуи. Глаза мертвеца были затянуты поволокой и выражали немыслимое удивление – еще бы, кто бы не был удивлен, когда ему ни с того ни с сего решили отрубить голову. Тонкие губы искривлены в неприятной гримасе агонии, а из-под окровавленных локонов выглядывали два кончика слегка заостренных ушей странной нечеловеческой формы. Эльф. Некогда эта голова принадлежала эльфу. Стало очевидным, что Неллике понял: Танкред за его спиной тайно договорился с одним из его приближенных, и решил наказать предателя, при этом запугав своего «союзника» Бремера.

– Это не Певчая Птичка. – Облегченно вздохнув, барон усмехнулся и положил голову обратно в ларец, не преминув захлопнуть крышку.

– Что все это значит, Танкред? – пораженно воскликнул маркиз Луазар. Он был еще немного не в себе после увиденного. И без того болезненные руки дрожали.

– Это значит, что мне дают понять: «Берегись, мы не такие глупцы, как ты полагал». Чувствую, что скоро придется высылать войско в Хоэр. Бансрот их подери, этих союзников, – хуже открытых врагов. Нужны гарантии… Нужно как-то ограничить их притязания… Я что-то читал о теории выбивания стены из-за спины противника, образно выражаясь, конечно, но говорят, что это воистину лишает глупцов уверенности и самовлюбленного настроя… Стена, выбиваемая из-за спины… Да-да…

– Хоэр! – воскликнул Сегренальд. – Вы хотите отправить наших воинов в эти дебри?! Говорят, что даже воздух и вода в беззвучно текущих ручьях Чернолесья таят в себе угрозу и предостережение! А сколько же под теми зловещими кронами водится злобных тварей, начиная с орков и заканчивая легендарным василиском. А еще эти эльфы! Кто их знает, с их темным нравом. Они же все безумцы как один! Вы поглядите только: прислали вам голову своего, только чтобы испугать, а на что они пойдут, если выступить против них, я даже боюсь подумать и…

– Постой-ка, Сегренальд! – Танкред резко обернулся к малодушному родственнику. В глазах его отчетливо читалась странная веселость: было похоже, что в этот самый миг он понял нечто такое, над чем ломал голову довольно долгое время. Но при этом он еще не до конца был уверен в правильности своего мимолетного вывода… – Что ты там сказал о василиске?

– Эээ… О василиске? Да это всего лишь легенда, – нахмурился Сегренальд, припоминая, – вопрос застал его врасплох. – Я слышал, что где-то в Чернолесье, там, где… эээ… течет река с водою алою, как кровь, свил себе гнездо среди дюжин мертвых деревьев огромный змей, василиск, прародитель всего скользкого рода, и неизвестно, жив ли он еще или же нет. Но всяк знает: то место гиблое как для людей, так и для зверья. Думаю, в нашей библиотеке можно и не такое прочесть. Вот, кажется, и все, что я знаю…

– Любопытно… весьма любопытно, – пробормотал Танкред, вновь повернувшись к родственнику спиной. – Благодарю тебя, Сегренальд, ты мне очень помог.

– Но я не…

– Все, ты можешь идти. – Танкред хотел поскорее избавиться от маркиза, чтобы все должным образом проверить.

Лорд Луазар счел неожиданную перемену настроения родственника неким благом, сродни долгожданному избавлению из плена, и поспешил скрыться из кабинета барона. Никто в Бренхолле не любил оставаться наедине с главой семейства дольше, чем того требовал долг, Сегренальд не был исключением.

С громким лаем и визгом пара псов пронеслась по опущенному мосту северных врат замка и устремилась дальше по грунтовой дороге под нависающую тень деревьев. Следом за псами, поднимая копытами коней пыль, проскакали благородные охотники: лорды Бренхолла, их ближние друзья и однощитные рыцари, допущенные к охоте.

Оба лорда были облачены в изящные охотничьи костюмы: бархатные камзолы со свободными рукавами и разрезами на боках. У обоих на перевязи справа висели изящные белоснежные рога, обвитые золотыми кольцами, а мечи в дорогих ножнах покоились слева.

Путь охотников пролегал через мрачный замковый парк. То, что за ним заботливо ухаживают, могло выдать лишь наличие удобной дороги, низкие ветви деревьев над которой были спилены, чтобы благородные всадники не задевали их своими головами. Вот, пожалуй, и все, что отличало парк от граничащего с ним леса.

Псы-аланы[2] – два больших зверя белой и черной масти – радовались возможности покинуть каменные стены замка и размять соскучившиеся по траве лапы. Они с шумом гоняли лесных птиц, рыская в кустарнике и носясь кругами меж деревьев.

Огромные буки и грабы перемежались стройной ольхой и тонкими ясенями. Осенние кроны сменили цвет своих листьев на желтый; дул довольно прохладный ветер. Небо было серым и хмурым, каждую минуту грозил начаться дождь, и охотники набросили на голову капюшоны.

Невдалеке послышалось журчание воды. Выехав из-под деревьев, лорды со свитой оказались на берегу сонной речушки, поросшей кувшинками и высоким камышом по берегам. Это был Илдер, именно таким неказистым являлся он в этих землях, неподалеку от своего истока.

Услышав ржание коней и лай собак, испуганные утки взвились в затянутое тучами утреннее небо, а духи-корриганы стремительно попрятались в свои гнезда под камнями.

– Что, благородный Олаф, неужель боитесь сапожки намочить?! – задиристо воскликнул лорд в алом камзоле и черном капюшоне с пелериной на плечах. Черные высокие сапоги с золочеными шпорами упирались в стремена. Весь его вид представлял собой взбудораженность предстоящей травлей и нервозность охоты. Лорд с нетерпением глядел на родственника.

– Это я выбираю вам, маркиз, женушку среди уток. Какие вам больше по душе: серые или рыжие? – в тон ему ответил родственник в пурпурном камзоле и такого же цвета шапероне.

Его широкое лицо выражало недовольство и раздражение, а в узких маленьких глазках читалась злость. Маркиз привык к подобному взгляду. Олаф Бремер, младший из трех братьев Бремеров и нынешний бургомистр Теала, никогда не менял этого выражения, представляясь всем грубым и неприятным человеком, – таким он, впрочем, и был – достойным членом древнего рода Бремеров. Когда говорят, что у кого-то неприятная отталкивающая внешность, то многие считают, что и человек должен быть при этом злым и жестоким. Это неправда, точнее, не всегда правда. Олаф Бремер прекрасно соответствовал своей внешности: он был полноват и низок ростом – на голову ниже Сегренальда Луазара – и оттого в душе ненавидел всех высоких и стройных. Лицо его будто бы само невольно просило не глядеть на него долго: в жесткости черт Олаф мог соперничать с замшелым камнем, а учитывая «мох» его щетины, сравнение было как нельзя более удачным.

– Я поспешу напомнить вам, уважаемый градоправитель, что ваша дражайшая племянница Луиза уже является моей горячо любимой супругой. Полагаю, что второй моей жены она не потерпит, да мы ведь и не шейхи из пустынного Ан-Хара, чтобы у нас было много жен, верно?!

Свита не смела встревать в разговор господ: рассерженный тон лорда Луазара и изничтожающие насмешки лорда Бремера не позволяли им даже помыслить о том, чтобы развязать языки. Рыцари и их пажи предусмотрительно молчали, боясь, как бы настроение лордов не перекинулось на них самих.

– Экий вы подкаблучник, Сегренальд, – недобро усмехнулся Олаф. – Ни шагу не можете ступить без указки Луизы. Глядишь, если так пойдет, и на охоту будете выезжать вместе с супругой!

Лорд Луазар не оценил шутки и дал шпоры. Его конь, поднимая копытами тучи брызг, начал движение к противоположному берегу. Псы маркиза устремились за ним.

– Вперед! – Младший брат барона указал свите на реку и сам поспешил «намочить сапожки».

Всадники пустили коней вброд, преодолевая мутную воду и разросшиеся растения. Течение здесь было настолько сонным и ленивым, что казалось, можно спокойно поставить посреди реки низкий столик с кубком вина, и вино ни за что не прольется…

Оказавшись на другом берегу, охотники продолжили путь по дороге. Ухоженный парк сменился по-настоящему диким лесом. Деревья здесь были высоки и разлаписты, а заросли колючего кустарника с каждым футом становились все более непролазными.

Река являлась природной границей, разделявшей парк Бренхолла и хмурый лес Утгарта, получившего свое имя в честь некоего старого гнома, что когда-то обитал со своими сыновьями в глухой чащобе. В народе верили, что он происходил из рода меняющих облик, то есть оборотней… Но и помимо сказочных перевертышей лес был не особо-то гостеприимным местом – слишком много нечисти водилось под его кронами. Кусты терновника были полны жилищ разнообразных духов, так же как и корни деревьев и их черные дупла. В плетеных гнездах обитали воро́ны, что оглашали лес хриплым карканьем.

Всадники держали путь немногим более пятнадцати минут и вскоре выехали на опушку, где остановили коней. Здесь собрались уже около трех десятков пеших охотников: псари, следопыты и слуги. Собравшиеся на поляне люди были облачены в длинные одежды: зеленые и коричневые котты до колен с удобными узкими рукавами, пелерины и капюшоны, концы которых были заправлены за пояс, чтобы не цепляться за ветви деревьев. У каждого в чехле находился кинжал на случай столкновения со зверем вплотную. Вооружены охотники были рогатинами с острыми наконечниками и короткими копьями, некоторые сжимали в руках луки и арбалеты. Никак не менее четырех десятков псов различных пород неприкаянно ворчали в стороне, ожидая начала охоты. Собаки маркиза тут же устремились к товарищам, виляя хвостами.

На опушке были разожжены костры, охотники грелись подле них. Здесь же присутствовал и главный ловчий барона, лесничий Малкольм Турк. Его седые волосы и борода были жутко спутаны, а на лице темнели морщины, но свое дело он знал хорошо. Повадки зверя старик изучил куда лучше, чем придворный этикет, должно быть, поэтому в замке он чувствовал себя не слишком-то уютно. Зато здесь, среди коряг и кустов, он был истинно в своей тарелке. Чаща была его домом, здесь он знал каждую тропу, каждое дерево. Никто не мог заготовить зверя лучше, чем старый Турк, за что он не зря получал свое жалованье и пользовался уважением как любителей псовой охоты, мужчин из семьи Бремеров, так и предпочитающих соколиную охоту леди. Помимо ухода за угодьями, старик и его люди стояли на страже леса, отлавливая, кроме зверья, еще и браконьеров.

И хоть барон Танкред сам охотиться не любил, считая это увлечение излишней тратой времени и сил, да к тому же неоправданным риском, но всякому запрещал убивать диких зверей в своем лесу. За браконьерство он карал столь же строго, как и все остальные вельможи Ронстрада, почитающие охотничьи угодья, расположенные в непосредственной близости от родового замка, личной неприкосновенной собственностью. Так, однажды лесники барона поймали в чаще двух простолюдинов, подстреливших косулю. Помнится, злобный Олаф придумал им весьма веселое наказание: с разрешения Танкреда его младший брат заставил бедняг охотиться друг на друга до тех пор, пока один не прирезал ножом другого. Победителя же, в свою очередь, стражники повесили на Дубе Справедливости в Теале за убийство. Так что редко кто отваживался преступить границы этого леса, направив стрелу на оленей его светлости.

Давно в замке не объявляли травлю, целых три седмицы никто из родственников барона не мог допроситься позволения протрубить в рог с Охотничьей башни, поэтому старый лесник несказанно обрадовался, когда получил весть от Олафа Бремера. Главный ловчий еще к ночи отправился в лес, чтобы заготовить зверя. Сейчас все уже было исполнено, и он подошел к господам, склонившись в поклоне.

– Где он, Малкольм? – спросил Олаф, не слезая с коня.

Рыцари за его спиной поспешили утолить жажду водой и вином из бурдюков – они знали, что погоня будет долгой и утомительной.

– Вепрь рыщет на севере, близ лощины Двух Желудей, милорд. Прикажете начать травлю?

Олаф грозно оглядел поляну, поудобнее перехватил копье и кивнул.

Ловчий направился к псарям, отдал им приказ, и те спустили собак.

Свора, состоящая из трех десятков борзых и гончих и пары аланов маркиза, рванулась под деревья, и ее хозяева тут же отстали. Заливистый лай говорил о том, что собаки уже почуяли зверя, несмотря даже на то, что охотники едва лишь направили их на след.

– Вперед, Олаф! – Маркиз поднял копье. – Загоним-ка нашего клыкастого друга!

– Так уж и быть, Сегренальд. – Олаф рванул шпоры и устремился вперед. – Но первый удар по загривку вепря – мой!

– Это мы еще поглядим, чей удар будет первым, – прошептал Сегренальд и последовал за родственником.

Свита веселой и шумной гурьбой двинулась следом. Рыцари начали преследование, а оба лорда были уже далеко впереди всех, будто бы обезумев от чувства соперничества и азарта погони. Их кони летели корпус в корпус, их взгляды были устремлены лишь на неверную лесную землю. Вскоре другие охотники сильно отстали. Псы подвывали где-то в чаще, к лаю примешался еще один звук: низкий, утробный и ворчливый – голос зверя. На пути лордам попались тела двух разодранных на куски собак.

«Слава Хранну, это не мои!» – подумал Сегренальд.

Олаф неистово гнал коня, помимо шпор используя еще и хлыст. Лорд Луазар никак не мог его догнать. Погоня была утомительной, хотя только началась. Вепрь несся в чащу, гонимый псами, выхоленной сворой Бремеров. Всадники следовали на рев аланов (эти собаки не просто лаяли, их голоса походили на львиный рык), их взмыленные кони исходили пеной. Лишь краешком глаза Сегренальду удалось один раз заприметить бурую шкуру вепря, после чего тот снова скрылся из виду. Во время погони маркизу попались еще три собаки, растерзанные чудовищными клыками.

Завидев, что впереди земля обрывается, лорд Луазар натянул поводья, но не успел вовремя остановить коня, и его скакун перелетел через край урочища. Совершив длинный прыжок, конь приземлился на ноги уже на дне распадка – благо, склон был пологим, а ложбина – неглубокой. То была лощина Двух Желудей – окруженная деревьями прогалина меж холмов. Дно ее было покрыто ковром из опавших листьев, в некоторых местах были грязные лужи – идеальное место для дикого кабана. Примерно в середине впадины гордо произрастали два могучих дуба с объемистыми кронами и множеством узловатых корней, выбивающихся из-под земли.

Маркиз больше не слышал собачьего лая. Он огляделся и с удивлением понял, что остался один. Олаф, который до этого несся впереди него, куда-то исчез: затихло болезненное ржание его лошади, не было слышно ругани, которой сопровождались подгонявшие ее удары хлыстом.

Спокойная лощина могла таить в себе любую опасность, и Сегренальд, согнувшись в седле, вглядывался в следы на влажной земле. Крепче сжав копье, несмотря на боль от ожогов, маркиз направил коня медленным осторожным шагом, особое внимание уделяя корням деревьев. Ничто не выдавало присутствия зверя, ни один куст ежевики не шевельнулся, ни одна веточка на земле не треснула – лес здесь будто спал. Постепенно Сегренальд оказался в самом центре прогалины, и если на опушке солнце еще кое-как светило, с трудом пробиваясь сквозь пелену серых туч, то здесь царил полумрак, создаваемый красно-золотистой листвой над головой.

Маркиз так и не услышал ни звука – вепрь не зарычал, не фыркнул… Охотник даже не понял, как монстр смог подкрасться незамеченным. Конь вдруг дико заржал. Неожиданный удар последовал сбоку, и он был настолько силен, что лорд вылетел из седла и упал на траву. По спине будто прошлись вишневыми дубинками – она вся превратилась в один сплошной ушиб, но он, слава Хранну, не сломал себе шею и, кажется, мог даже двигаться. Ножны с клинком валялись в стороне – при падении каким-то образом порвался ремень перевязи.

Конь маркиза был менее удачлив – бедное животное с жутким хрипом рухнуло, а на его боку зияла огромная рваная рана, оставленная клыками чудовища. Обреченный скакун несколько раз дернулся в конвульсиях и перестал шевелиться.

Вепрь глядел на распростертого человека и рыл копытом землю. Сегренальд остался один на один со зверем. Огромная туша размером едва ли не с медведя, каждый клык с руку длиной, жесткая бурая щетина торчит во все стороны. Лорд схватил лежавшее подле копье и осторожно поднялся на ноги. Рука его нашаривала что-то на поясе…

Рог коснулся губ, и маркиз Луазар затрубил, прося помощи. Никто не ответил! Никто… кроме зверя. Вепрь ринулся к нему. Опытный охотник бросился в сторону, не преминув ткнуть противника копьем. Неудача! Шкура кабана оказалась слишком крепкой, и наконечник лишь проскользнул по его кривому боку.

– Ну, хоть кто-нибудь!

Маркиз трубил в рог, но никто не отвечал.

В какой-то момент зверь повернулся и вновь ринулся на него… Выставленное вперед копье при столкновении сломалось у наконечника, и охотник не успел отскочить. Клык прорезал ногу, и Сегренальд закричал от боли. Он упал наземь… Штанина была мокра от крови, рану нестерпимо жгло. Только чудо позволило ему не потерять сознание. В глазах все поплыло, но – странное дело – зверя перед собой лорд видел четко. Он понимал, что следующее столкновение станет для него последним. Где же все?! Где же охотники и псы, где его верные аланы?!

Зверь возмущенно фыркал в стороне, он почему-то не спешил бросаться вперед и расправляться со своей раненой жертвой. Он стоял в нескольких шагах от маркиза и неистово мотал огромной головой. Несколько маленьких существ, каждое с палец размером и в темно-зеленых нарядах, вырывали у него из спины шерсть, другие кололи его елочными иглами в черный пятак, от чего вепрь и фыркал. Сегренальд подумал было, что глаза начали ему изменять из-за раны и ему уже мерещится неизвестно что! Чудеса, да и только! Судя по всему, лесные духи ярткины зачем-то решили ему помочь! Но ведь это невозможно! Ярткины, или «зеленые плащики», – злые духи, это ведь именно они обычно заманивают заблудившихся путников в чащу на растерзание диких зверей или к глубокому темному оврагу! Сейчас же они всеми силами пытались помешать вепрю напасть на человека.

Выяснять причины, движущие крохотным народцем, у Сегренальда что-то не было особого желания, он пополз к мечу, цепляясь за корни, торчащие из земли. За ним оставался кровавый след. Но тут он услышал наконец звук, которого ждал больше всего, – приближающийся стук копыт! На поляну выскочил Олаф, в руке его было копье. Ярткины тут же исчезли, скрывшись в траве и опавших листьях.

Вепрь будто бы не замечал появления в лощине еще одного человека и вновь повернулся к Сегренальду. Создалось впечатление, что зверь в сговоре с родственником, хоть эта мысль и казалась глупой.

Было видно, что маркиз долго не продержится в одиночку, но Олаф не спешил ему помогать. Он остановил коня с подветренной стороны, чтобы кабан не учуял его запаха, и стал просто любоваться огромным зверем и измученным родственником. Подлый лорд лениво опустил копье, в то время как у маркиза оставался в руках лишь обломок древка, который ни за что не выдержал бы веса и ярости вепря. Да, лорд Луазар представлял сейчас собой довольно жалкое зрелище: весь камзол перепачкан в земле и крови, к одежде прицепились листья, а капюшон мокр от пота. На ноге – жгучая рана, волосы спутались, а дыхание стало прерывистым и лихорадочным.

Олаф широко улыбался.

– Что ты делаешь?! – закричал Сегренальд. – Помоги же!

Олаф был посредственным охотником, и ему было далеко до родственника. Младший брат Бремер быстро загорался опасной забавой, но так же быстро и уставал от нее, предпочитая поскорее вернуться в замок. Сегренальда он не любил так же, как, должно быть, и всех остальных, – то есть из простого человеконенавистничества. Но главной причиной была зависть – муж его племянницы с легкостью управлялся с охотничьим копьем и ему ничего не стоило различить едва заметные следы на неверной, обманчивой земле, в то время как сам Олаф ничего там не мог рассмотреть, как ни пытался.

И теперь он был на высоте, а Сегренальд повержен. Ныне он получал непередаваемое удовольствие, свысока глядя на то, как зверь роет землю изогнутыми клыками и угрожающе фыркает, приближаясь к неудачливому охотнику.

Сэр Луазар полз по земле, пока не уперся спиной в толстое дерево. Вепрь встал напротив.

– Олаф, помоги! – вновь закричал Сегренальд, когда вепрь с налитыми кровью безумными глазами ринулся к нему. Животное было ранено – на боку его виднелись кровавые следы от собачьих укусов – и от того еще свирепее.

Негодяй Олаф даже не подумал шевельнуться. Он просто сидел в седле, перехватив копье обеими руками, чтобы напасть на вепря, видимо, когда тот разделается с Сегренальдом.

Зверь бросился на лорда, и в последний миг маркиз успел уклониться в сторону, при этом выставив перед собой древко копья с острым обломанным концом. Зверь грудью налетел на деревяшку, и она неглубоко вошла в его тело. Своим клыком он застрял в крепкой коре дерева. Оказавшись в ловушке, вепрь начал яростно биться, исходя слюной и криками. Его копыта врывались в землю, оставляя в ней глубокие следы. Лорд отполз немного в сторону.

Зверь еще несколько раз с силой дернулся и оказался на свободе.

Сегренальд уже успел мысленно проститься с любимой женой Луизой, с неродившимся ребенком и с милой леди Софи, которая стала ему почти что сестрой. Маркиз крепко сжал зубы и заставил себя не зажмуривать глаза. Не потерять достоинство он мог, лишь бросившись в самоубийственную атаку с кинжалом на огромного вепря – до меча он так и не дополз. Короткий клинок – все, что у него осталось, и он не смог бы причинить сильного вреда такому огромному кабану. Но это не значило, что лорд Луазар погибнет, уползая, как трус. Чтобы он показал слабость перед этим ублюдком Бремером? Да никогда!

Но ни честь, ни жизнь потерять Сегренальду не пришлось – вдруг свистнула стрела. Она пролетела мимо, но зверь резко остановился. За первой пропела еще одна, глухо вонзившись в дерево. Издали послышался лай собак.

Вепрь выпучил глаза и ринулся прочь, в спасительную тень деревьев. Олаф разочарованно хмыкнул, насмешливо глядя на пребывающего в состоянии оцепенения Сегренальда: мол, ничего, в следующий раз непременно… Он пришпорил коня и направил его в чащу – теперь у него было явное преимущество, а младший брат Бремер привык добиваться своего любой ценой.

Ловчие выбежали в лощину всего через несколько мгновений после того, как огромный кабан вновь скрылся из виду. Собаки не собирались останавливаться здесь и помчались вслед за вепрем. Охотники осматривались – не притаился ли где зверь. Среди всех был лесничий, он держал стрелу на луке, готовясь чуть что выстрелить. Старый Малкольм мгновенно оценил ситуацию и бросился к лежащему на земле лорду. В руках его появился бурдюк с вином. Вырвав затычку, старик наклонил горлышко к иссушенным губам сэра Луазара.

– Милорд, нужно перевязать вашу ногу. – Лесничий достал откуда-то полотняные бинты и тут же принялся умело перевязывать рану на ноге, подложив под повязку какие-то листья. Боль не прошла, наоборот, началось непрекращающееся жжение, но кровь остановилась.

– Где мои псы? – хрипло выдавил Сегренальд – сердце все еще бешено колотилось, в горле пересохло, будто он только что пробежал не менее десяти миль. – Где Хтош и Ревен?

Малкольм оглянулся на псарей и крикнул, требуя собак лорда. Их подвели на поводке. Оба алана жалобно скулили, будто прося прощения, что не пришли своему господину на помощь. Они начали лизать его руки, и он ласково потрепал их по загривку – странно, но собачьи языки не ухудшали его боль от ожогов в кистях.

– Ну-ну, мальчики…

Только сейчас из-за деревьев выскочили два всадника. Пара рыцарей из свиты маркиза и Олафа безуспешно рыскали по лесу в поисках вепря. Увидев одного из своих предводителей раненным и на земле, они взволнованно устремились к нему, лорд раздраженно поднял руку, призывая их остановиться. Он продолжал гладить собак, все его внимание было занято ими.

– Что с тобой случилось, Хтош? – спросил большого поджарого черного алана маркиз. – А с тобой, Ревен? – Белый алан также не смог ответить.

– Кто-то перебил им нюх, подсыпав в еду молотого перца. – Старый лесничий положил ладони псам на головы, погладил мокрые носы. Они даже заворчали от удовольствия.

– Кто? – только и спросил сэр Луазар, и так зная ответ.

Ублюдок… Интересно, если проткнуть его копьем и выдать все как несчастный случай, ему поверят? Должно быть, это всего лишь вопрос любви Танкреда к своему младшему брату…

– Не знаю, милорд, но нюх я им вернул. Теперь они помогут вам в поисках этого вепря.

– Что ты такое говоришь, лесник? – удивился кто-то из рыцарей.

– Лорд изранен, ему нужно вернуться в замок! – вторил другой.

Рыцарям было обидно, что им не улыбнулась сегодня удача, но жизнь члена семьи Бремеров важнее. Сегренальд печалился лишь оттого, что они не его так ценят и уважают, а боятся его грозного и безжалостного родственника Танкреда. Что ж, он понимал их, ведь сам боялся барона.

– Я не возвращаюсь в Бренхолл, – сказал он.

– Но вы ведь ранены, милорд!

Сегренальд не ответил. Опираясь на рогатину, он с трудом поднялся на ноги. Старик-лесничий поддержал его под руку.

– Помогите сесть в седло! Я продолжу погоню.

Маркизу подвели лошадь, подали меч. Печально взглянув на тело своего убитого скакуна, он взобрался в седло, взял поводья и выхватил из рук слуги новое копье. Сегренальд пришпорил коня, но даже такое легкое движение ногой причинило ужасную боль. Ничего, он добудет сегодня клыки этого вепря. И быстрее Олафа. А потом как-нибудь заколет ими мерзавца-родственничка, который спокойно глядел, как он умирает.

Конь понес Сегренальда в ту сторону, где исчез Бремер…

В предутренней полутьме шатра раздался негромкий щелчок. За ним последовало едва различимое шуршание, говорящее о том, что изящный механизм, спрятанный в ларчике с тонкой резьбой, ожил. Это было истинное произведение искусства, привезенное издалека и единственное в своем роде. Кто-то из невежд мог бы назвать предмет, стоявший на походном столике, часами, но он был бы прав лишь в малой степени. Другой, завидев, как крышка сундучка открывается, а на небольшом крутящемся постаменте выдвигается маленькая резная фигурка в виде птицы с длинной изящной шеей, предположил бы, что глядит на прекрасную дорогую игрушку вроде «танцующей пастушки». Третий, заслышав, как валик внутри механизма завертелся, приводя в движение рычажки, в то время как небольшие мехи начали нагнетаться, готовясь родить звук, назвал бы это музыкальной шкатулкой. И никто из них не угадал бы полностью, хоть все вместе они б и подошли к истине очень близко.

Маленькие трости, сокрытые в глубинах этого механического чуда, начали открывать и закрывать воздушные клапаны ряда тонких трубок, и в тишину шатра полилась мелодия. Любой неподготовленный слушатель тут же обозвал бы это резким немузыкальным шумом, но тот, кому принадлежала столь редкая и ценная вещь, считал птичьи крики, перемежавшиеся жутким шипением, наисладчайшим из всего, что могли бы сыграть барды и менестрели. Вырезанный из черного дерева лебедь открывал и закрывал клюв, крутясь на своем помосте, а хозяин шатра тихо лежал и наслаждался его голосом. Этот ларец, который передавался в его семье от отца к сыну уже восьмое поколение, назывался Виллаэ, что значит «Певучая шкатулка», и, по сути, являлся небольшим переносным орга́ном, подобные которому жители Ронстрада называют грубым словом «шарманка». Основными отличиями Певучей шкатулки от шарманок людей, помимо ее изящной формы, было то, что не нужно было крутить ручку, чтобы воспроизвести звук, а всего лишь завести ее ключом, настроив на определенное время, которое отмерялось крошечными песочными часами в сложном механическом чреве ларца.

Медленно, словно не желая просыпаться, в шатер проникало утро, и холодный свет лишь осторожно подглядывал в тщательно прикрытый плотным пологом вход. Богатая, но строгая обстановка шатра выдавала то, что его хозяин не только благородных кровей, но при этом является и военачальником: с роскошью ковров, пуховых подушек и драгоценным собранием вин в глиняных бутылках, расставленных на специальном стеллаже, соседствовали карты и планы, расстеленные на походном письменном столе. На стойках располагалось боевое облачение: невиданные для жителей Ронстрада латы и оружие. Если сильно напрячь зрение в темноте, то можно было различить множество бумаг и документов, подписанных: «Ал Неллике Остроклюв, саэгран Дома Черного Лебедя, милостью лорда Найллё Тень Крыльев». И правда, здесь обитал Страж Дома, главнокомандующий войсками Черного Лебедя и доверенное лицо самого лорда.

В правом дальнем от входа углу шатра было установлено свитое из лозы и крытое мягкими, словно цветочный пух, одеялами ложе. Мужчина лежал на нем с закрытыми глазами, хоть и не спал – он наслаждался мелодией, льющейся из Виллаэ, и тонул в ней. Музыка эта горячила сердце саэграна, а пение Черного Лебедя отзывалось в его душе эхом. В такие мгновения он чувствовал свое с ним единство, ему казалось, что он даже начинает понимать птичий язык, что еще миг, и он сам вскрикнет по-лебединому, вогнав в безысходный ужас и врагов, и своих подчиненных. Ведь недаром его предки были одной из тех семей, которые основали их Дом и которые научились призывать Черного Лебедя. Но власть досталась другому роду – истинная несправедливость, как считал саэгран.

Наслаждаясь музыкой, Неллике в очередной раз за последние богатые на события дни с удовольствием отметил все преимущества стоянки лагерем на враждебной земле перед расположением в поселении Дома, что выражалось хотя бы в том, что лорд Найллё Тень Крыльев находился в данный момент на значительно большем расстоянии, чем расстояние, которое ноги его главнокомандующего способны прошагать для утреннего доклада. Посему Остроклюву не придется, скрипя зубами, выслушивать очередную порцию недовольства, которую глава Дома привычно изливал с утра на окружающих, – хвала милосердной Тиене, сегодня это будет не он, Неллике.

Все еще продолжая лежать, эльф провел рукой по лицу, смахивая холодные капли пота, которые в сумраке шатра больше напоминали кровавые слезы, текущие по впавшим щекам и теряющиеся в рассыпавшихся по серебристой подушке длинных огнистых локонах. Его тонкие поджатые губы привычно прошептали слова древней айлы, больше похожие на утреннюю молитву:

Решительно прогнав остатки сна, одним легким движением эльф поднялся. Наскоро ополоснув лицо ледяной водой из заготовленной чаши, Неллике надел поверх уже бывшей на нем черной туники длинную серебристую кольчугу со столь тонким плетением колец, что она походила на невесомую ткань. После этого он обратил свой взор на доспехи, аккуратно сложенные подле ложа. Подобному облачению позавидовал бы любой, кому только посчастливилось бы взглянуть на него: выполненное по личному заказу Неллике у подгорных мастеров Дор-Тегли, оно являло собой одновременно и непробиваемую мощь, и легкое изящество. Ну, и еще оно хранило множество своих секретов…

Этот доспех больше походил на разумное существо, нежели на обычную кованую сталь, и стоило только Неллике приложить кирасу к груди, как та ожила: с легким шорохом задвигались скрытые механизмы, крошечные шестеренки и рычажки – пластины начали соединяться между собой. Можно было подумать, что это не саэгран облачается в доспех, а латы сами поглощают эльфа – куда там ронстрадским паладинам, которые не могут без помощи оруженосцев надеть свою неудобную сталь. Выемки поползли в пазы, надежно соединяя грудную часть со спинной. Сегмент за сегментом металл начал покрывать тело саэграна: наручи, перчатки с суставными пальцами, наплечники, поножи и остроносые латные башмаки, которые выглядели стройнее и изящнее даже праздничных сапожков ронстрадского дворянства. Уже по самое горло скрывшись под сталью, Неллике еще некоторое время стоял неподвижно, позволяя сотням крошечных шестеренок докрутиться, всем штырькам встать на свои места в пазах, а крючкам защелкнуться. Когда стих последний шорох, доспех будто бы начал плавиться и потек, убирая с глаз все видимые щели и сочленения; на их месте стала прорисовываться тонкая нить серебряной гравировки. Финальный штрих обозначило изображение цветка чертополоха на груди. Пришел черед и оружию – длинный, слегка изогнутый меч в ножнах занял свое место у левого бедра. Затем эльф взял в руки плащ из черного бархата с золотистой каймой и рельефным гербом-лебедем на спине; еще одно движение ушло на то, чтобы закрепить его на плечах, воспользовавшись застежкой в виде птичьего клюва. Шлем с гравировкой в виде оперенных крыльев саэгран взял на сгиб локтя.

Только после этого Неллике Остроклюв отдернул полог и впустил в шатер уже утомившийся стоять за порогом солнечный свет. Эльф вышел и задернул за собой проем. Он будто и не заметил пристального взгляда больших лазурных глаз, что вонзались ему в спину. С ложа раздался шорох одеял, и из постели вынырнула красивая обнаженная женщина. За несколько мгновений она облачилась в длинное платье цвета сумерек и растворилась во тьме шатра.

Под угрюмыми сводами деревенской часовни было непривычно тесно. Люди стояли и сидели на лавках настолько плотно, что детей приходилось брать на руки, дабы вместить всех желающих. Часовня внутри представляла собой вытянутый прямоугольный неф, оканчивающийся скругленной восточной частью – апсидой – и выступающим из нее венцом трех капелл, в каждой из которых во мраке застыли статуи святых: Бриниана Праведника, Трейве Меченосца и Джона Мученика. Под сводами царил сумрак; свет масляных лампад и свечей был не в силах его развеять, а кадильницы и вовсе не горели, лишь тлея и заполняя часовню запахом священного ладана. Два ряда по восемь толстых колонн проходили от врат и притвора до восточного фронтона и пресвитерия, помогая стенам удерживать покатую черепичную крышу, которая регулярно давала течь и требовала ремонта. В Ронстраде храмы чаще всего посвящались Хранну, покровителю королевства, этот не был исключением, поэтому над его входным портиком располагался барельеф в виде меча, направленного клинком вниз и обвитого колючим стеблем розы, а на каменном постаменте алтаря возлежали символы бога-воителя: ритуальный меч, удивительно походивший на настоящий боевой, но вырезанный из вяза, и чаша-потир с клубящейся в ней бледной дымкой; оба предмета тонули в ковре из розовых лепестков.

Немолодой приходской священник из Тирсби, отец Тилл, подчиненный дайканской епархии и тамошнему епископу Генриху де Бизу, служил здесь ежедневные мессы, по мере сил своих неся слово божье в темные крестьянские души, благословляя, охлаждая людские сердца или же, напротив, разгорячая их для праведных деяний. Сейчас же проповедник не выглядел готовым поделиться с деревенскими жителями своим бесстрашием и искренней верой в то, что бог защитит и оборонит, поскольку нельзя разделить с кем-нибудь то, чего не имеешь сам.

Обычно прихожане расходились сразу после вечерней службы, но сейчас люди отчего-то не торопились идти по домам и продолжали сидеть, словно ждали от отца Тилла еще одной проповеди. Священник только что закончил вечерню словами отпуста, прощального благословения, но никто из прихожан не двинулся с места, все по-прежнему молча взирали на застывшую подле дубового пюпитра фигуру в черной рясе. Тот небольшой участок пресвитерия, где лежали на постаменте бессмертные символы Хранна, являлся самым освещенным местом в часовне – лампада, свесившаяся на цепи со сводов, походила на комок света, притягивающий к себе немигающие взгляды, словно насекомых в ночи.

– Дети мои, примите благословение отца нашего Хранна, да защитит он всех вас! Меч и Роза! – Голос священника дрогнул. Невзирая на канон, он решил еще раз попрощаться с прихожанами, ведь как любил поговаривать его преосвященство Генрих Дайканский: «Слишком много благословений быть не может». – Идите, дети мои. Хранн с вами.

– Примите у меня исповедь, отче! – раздался голос Питера Брека по прозвищу Заплата, башмачных дел мастера из деревни. Что-что, но в грехах каяться, было прекрасно видно, он сейчас хотел меньше всего: в той резкости, с которой прозвучало его прошение, нельзя было не уловить страх и острое желание найти повод, чтобы задержаться под священными сводами. Рядом с пожилым мастером сидели его жена, дородная женщина лет сорока, и трое детей. Младшему из мальчишек было не более десяти лет, старшему – почти пятнадцать.

– Помилуйте, разве сегодня воскресный день или Благая Седмица? – Священник сжал корешок Святого Писания так крепко, что у него даже побелели пальцы. – Час вечерни отошел. Идите, дети мои, идите, не призывайте беду…

– Да что ж вы, не видите?! Он же сам боится! – прокричал кто-то у самых врат часовни.

Там находился притвор, небольшая часть церкви, которую нельзя было пересекать неверующим, оглашенным, различным отлученным, вроде цыган, людям, уличенным в преступлениях, подозреваемым в ведовстве и нищим. В темном проеме входной арки, прислонившись спиной к одной из начальных колонн и опираясь на кривой ивовый посох, стояла высокая фигура; на голове ее высилась остроконечная шляпа с широкими полями, которую говорившая даже не подумала снять, когда переступала порог святого места. Отец Тилл недовольно поморщился, не в силах скрыть своих чувств. Так вести себя в божьем храме могла только Полли Уэнелли по прозвищу Кривая Ива. Все знали, что, потеряв мужа под Дайканом, эта молодая женщина утратила и всякий стыд: не расчесывала волосы, намеренно пугала деревенских детей жуткими россказнями, разводила черных котов, говорят, что даже якшалась с лесными духами и промышляла наговорами, в общем – ведьма. И куда только старейшина смотрит?!

– Что ты такое несешь, женщина?! – возмутился рыжебородый Том Греммер, человек набожный и состоятельный: одних коров у него три, а уж коз и баранов – так по десятку. С пятью малыми детьми все хозяйство сам держит – жену-то, говаривают, сгнобил, работать заставлял с утра до ночи, она и сбежала от него, бедняжка, в Страну-Без-Забот, мир ее праху. Впрочем, может, ничего такого и не было, а померла его Хелен от лихорадки болотной. Зависть людская, она и не такое придумает.

– Что я несу? – ядовито скривилась Полли, исказив свое довольно симпатичное лицо. – Да то и несу, что только выйдет из лесу кошмарное лихо, так Храннов хлыщ в свой погреб-то и залезет и там вином монастырским зальется по самые уши! Позабыв, к слову, обо всех вас… его детях…

– Уймись, ведьма! На святого человека клевещешь…

– Клевещу? А вы спросите, отчего его так качает прямо с утра, уж не сам ли Хранн Всеблагой под руку слугу своего подталкивает да духом хмельным из его уст святых-непорочных на люд честной дышит?

– Не богохульствуй! – грозно, как ему самому показалось, пристыдил нахалку святой отец. – Вера моя крепка, как и рука, коей, Хранн свидетель, не дрогнув, отряжу тебе Семнадцать Шипов Розы[7] за такие слова!

– Ишь ты, раскипелся, точно котел на огне! – не унималась Кривая Ива.

Народ в храме зашушукался – в прежние дни мерзавку бы живо поставили на место, но сейчас многим здесь казалось, что есть в ее словах изрядная доля правды.

– Не дрогнув, говоришь, отче?..

– И то верно, – поддержал ведьму Питер, – чудища богомерзкие по окрестностям рыщут, из лесов вышедши, а церковь наша, да простит меня милосердный Хранн, даже грехов добрым чадам своим отпустить не желает, прогоняет из стен своих… Ведь сказано было, что «Дом божий – убежище для любого страждущего»! Где еще укрыться от кошмаров лихих, как не здесь?!

Словно в подтверждение его слов откуда-то с улицы, кажется, со стороны леса, раздался одинокий тоскливый вой. Все до единого прихожане стали торопливо осенять себя знамением Хранна, некоторые дети заплакали, а священник настолько сжался от страха, что почти слился со своим пюпитром. Святое Писание он вжимал в грудь, точно щит.

И только острая на язык ведьма расхохоталась:

– Чего ж вы трясетесь, как огоньки свечей на ветру? Аль нет уже ему веры, защитничку вашему? – Длинный палец с острым ногтем ткнул в святого отца. – А ведь то воют еще не сами Твари-из-Ночи, жуткие и злобные, а простой серый волчище, блуждающий по лесу.

– А тебе что за прок нас стыдить, окаянная? – Мэри, жена Питера, поднялась с лавки и уперла руки в бока. – Неужто сердце твое черствое сжалилось над нами? Хочешь помочь своим колдовством от нечисти коварной? Вот уж не поверю!

– Одумайтесь, дети мои! Ибо сказано в Святом Писании: «И да не примут сил других ваши души, отвернувшись от церкви, – тут же продекламировал отец Тилл, недвусмысленно указывая на ведьмины посулы, – а того, кто ввести вас во грех возжелает, отриньте, ибо яд – слова его!»

В подтверждение своих речей священник высоко поднял над собой ритуальный меч. Народ почтительно закивал и вновь стал осенять себя святым знамением.

– Вот уж не было печали! – оскалилась ведьма. – Нужны вы мне! Не видела от вас помощи раньше ни мне, ни семье моей, покудова сама всех не схоронила. И сло́ва доброго не дождалась от вас, проказа на ваши головы! Но теперь-то и за вами пришли. Всех заберут…

– Ну все, хватит! – На ноги поднялся старейшина деревни, а кроме того, кузнец, Уильям Горт, истинный гигант с кулаками под стать плечам, и, расталкивая других, двинулся к молодой ведьме.

Остальные прихожане одобрительно зашумели – слушать Полли Уэнелли и ее угрозы им было не менее жутко, чем ожидать приближавшейся ночи, когда темная сила из древнего леса Утгарта вновь выйдет на деревенские улицы и начнет творить свои злодеяния. Кошмар повторялся вот уже третий день. На первое утро нашли на улице мертвыми двух несчастных, Тима Блейона и его молодую жену. Они лежали в лужах крови, их тела были жутко истерзаны: у Тима была оторвана голова, а у его супруги – обе ноги. Недостающие части валялись в грязи в десятке шагов от них. Дверь в доме покойных была распахнута настежь – бедняг тащили по мокрой земле. Судя по виду ран, все это сделал огромный зверь, но ни волк, ни медведь не смогли бы так подкрасться и совершить что-нибудь подобное, не оставив никаких следов. Поэтому каждый из деревни искренне считал душегубов демонами.

На вторую ночь жертвой неведомых монстров стал Бертрам-охотник. Тут уж теория с диким зверем совсем отпала. Не могло неразумное животное сперва открыть ворота ограды вокруг дома, а затем и запертую на засов дверь самого дома. Старик был найден на полу, а все его конечности были отделены от тела и лежали, аккуратно разложенные в нескольких дюймах от причитающихся им мест. Печень его была кем-то выгрызена, и снова ни следа убийц. Но теперь всему ужасному происшествию был свидетель. Единственная дочь охотника, Салли-Прикуси-Язык, спрятавшаяся в погребе, видела тварей, но от пережитого ужаса за одну эту ночь и поседела, и говорить разучилась. Никто так и не смог узнать, кто это заявился к ним в дом.

И все это не считая еще трех человек, которые сгинули в лесу. Товарищ старейшины, кузнец из Кэт-Уиллоу, соседнего поселения, рассказал, что и у них люди пропадают, и в других деревнях, что близ леса Утгарта, тоже. Страх надежно поселился в душах крестьян. Детей даже днем не отпускали никуда одних, многие забросили свои привычные заботы и не казали носа из дому. Но чего таить, все понимали: двери и засовы тварям не преграда.

– Да только знаю я, что это за лихо лесное! – выкрикнула ведьма, уже пятясь к выходу. – И помяните слова мои: прочь все бегите, покуда целы! И не помогут против твари жуткой ни вилы, ни топоры! Порождениям ночи не страшна сталь простая. Надежда только на стрелы серебряные! А молитвы… ими только крыс и мышей глухих изгонять.

Полли Уэнелли скрылась за дверью, а растревоженный народ все не успокаивался. У ведьмы хватило храбрости высказать то, о чем остальные в страхе молчали: Хранн вовсе не защитит их. А ночь уже лилась в проем церковных врат вместе с туманом. Скоро… очень скоро…

– Мама, мне страшно, – прошептала девочка десяти лет.

Мать принялась гладить ее по голове, утешая.

– Не плачь, дитя, – попытался успокоить ребенка кто-то рядом. – В храм божий не войти прислужнику зла! Ведьма просто пугает. Она злая, малышка, потому что ее никто не любит.

– А ежели она все же права? – засомневался Питер, прижимая к себе детей. Те уже рыдали в голос. – Как бы безумные угрозы Кривой Ивы не оказалось правдой! Нам нужно оружие против тварей…

– Нет у нас серебряных стрел, даже ложки серебряной, и той – нету! – в отчаянии воскликнул зажиточный Йон Бреннен, у которого-то как раз серебро и водилось, да только тратить его из-за слов какой-то ведьмы рассудительному человеку отнюдь не хотелось.

– За солдатами надо послать! К самому барону идти! – предложил однорукий ветеран Хоган, служивший в молодости в теальской страже. Как руку-то потерял, так со службы его и прогнали, но прежней выправки бывший вояка не утратил, и лучше него в военном деле в деревне никто не смыслил. – Пришлет господин Танкред нам с десяток своих арбалетчиков, да лукарей два с половиной десятка, и все – нет больше лиха лесного!

– Так солдаты же не так просто придут, – возразил Йон. – Как на постой встанут, так всей нашей деревне и разорение. Кур порежут, коз, баранов зажарят и сожрут! Людей из домов повыгоняют! Солдаты – они хуже тех орков! Прячь от них потом наших дочерей и те крохи, что у нас есть… Чего захотят, то и отнимут!

– У некоторых и того нет, что у тебя… – скривился его сосед, Персли Уэйб, у которого все хозяйство – крохотный огород да пара гусей. – Отдать солдатам гуся или помереть от лап неведомых тварей? Да я первый избавителю того гуся зажарю…

– Да полно вам, может, обойдется еще, – прогремел старейшина: как и все кузнецы, он больше верил в ковкость металла, чем в бабкины сказки. – Небось то разбойники по лесам рыщут. Страхом решили народ взять. Негодяи из шайки Серого Ренти.

– Да что им от нас надобно, разбойникам-то? – вскинулась Мэри, жена башмачника. – Взять у нас, почитай, нечего, вот в Теале – дело другое…

– А то и ждут лихие люди, что мы в храме всю ночь просидим, а они тем временем по нашим домам, хлевам да птичникам пройдутся! И ведьму эту, видать, они к нам подослали! – Вдовец Том Греммер поднялся на ноги. – Вы как хотите, соседушки, а я домой пойду, на засовы запрусь и целее буду! А утром детей к тетке отправлю в Кэт-Уиллоу, да, может, и сам ее навещу…

Том и его дети пробрались через толпу и вышли из часовни, за ними потянулись другие – почти половина прихода. Пока спорили, туман лишь стал гуще, ночь уже полностью вступила в свои права, а на небе взошла луна. Тощая и бледная, что блин, раскатанный на ведьминой сковороде и сбоку надкушенный чьей-то пастью.

– Идите с Хранном, дети мои, – тихо напутствовал уходящих отец Тилл уже в третий раз. Но теперь он уже и сам был не рад, что люди расходятся – а что, если заглянет то зло посреди ночи в его келью? Уж больно страшно было смотреть на изуродованное тело бедного Тима Блейона и трупы других бедняг. Точно он до сих пор глядит на тех мертвецов – так и стоит весь ужас перед глазами! Тут уж одним потиром вина не обойдешься, три-четыре надо бы нацедить, только чтобы уснуть.

Бо́льшая часть прихожан вышла, в храме осталась лишь горстка людей, продолжавших неистово молиться. Все опустились на колени. Святой отец спустился со своего возвышения и подошел ближе, двумя руками сжимая ритуальный меч крестовиной вверх. Повернувшись к алтарю лицом и встав на колени, он присоединился к молитве. Он знал, что так поддержит этих людей, да и самому подле них было не так страшно. Когда рядом с тобой кто-то дышит, когда ты чувствуешь его тепло и слышишь его шепот, то и страх делится на всех. Слова защитной молитвы звучали в полупустом нефе, освещенном дрожащим светом немногих оставшихся гореть свечей:

– Хранн Всеблагой! Снизойди к чадам Своим, грешным! Помоги нам, недостойным сынам Твоим, избавь от наветов вражьих и от темного колдовства, ведовства, чародейства и от дум лукавых, да не возмогут они причинить никакого зла. Хранн Защитник, светом сияния Твоего сохрани нас на утро, на день, на вечер, на сон грядущий и силой благости Твоей отврати всякие злые напасти, силу нечистую и демонское искушение. На то есть воля Твоя – навеки и впредь. Меч и Роза.

И молитва действовала! Хранн снизошел, несмотря на злобные ведьмины посулы! Пока не отзвучали слова обращения к богу, и вправду ничего дурного не произошло. Но вот только стоило им затихнуть…

Откуда-то с улицы долетел душераздирающий крик. Затем второй. Этот уже превратился в непрекращающиеся безумные вопли. Длились они целую минуту, никак не меньше. Кричала женщина, сначала от ужаса, а затем от боли. После чего все опять стихло, словно ничего и не было. Отмучилась…

Отец Тилл первым опомнился и кинулся к вратам часовни – они же были до сих пор открыты! Дрожащими руками он затворил створки и стал запирать ржавые засовы, но те не поддавались. В конце концов, помянув несколько раз Бансрота (приняв грех на душу!), ему удалось совладать с непослушным железом. Прихожане – всего полтора десятка, среди которых были женщины и дети, – в ужасе прижались друг к другу, шепча молитвы.

– Молитесь! Молитесь! – только и смог сказать священник.

Язык его онемел, словно святой отец только что выпил терпкой хмельной настойки, коей славилась на всю округу та самая злокозненная ведьма, что приходила сегодня в храм. Предупреждала… О чем же она предупреждала?

– Хранн Всеблагой! Снизойди… – начала маленькая четырехлетняя девочка с заплаканным лицом.

Она еще не слишком хорошо понимала значения всего того, что говорила, но чувствовала, что именно эти странные заумные слова, которым учила ее мать, – то единственное, что нужно сейчас сказать.

И тут раздался жуткой силы удар в двери. Створки дрогнули, но устояли.

– Помоги нам, недостойным…

Со второго удара врата не выдержали и рухнули, засовы отлетели прочь, словно сплетенные из ивовых прутьев. Свечи погасли все как одна, задутые налетевшим порывом ветра.

– Избавь от наветов вражьих…

С ужасом, застывшим в глазах, святой отец поднял перед собой ритуальный меч – жалкая деревяшка, что она могла против…

– И от темного колдовства…

Удар блеснувших когтей разорвал тело священника пополам, кровь окропила пол и колонны.

– Да не возмогут причинить никакого зла…

Разломанные на куски лавки и скамьи с грохотом полетели в стороны, люди зашлись в обреченных криках и плаче…

– Отврати всякие злые несчастия…

Все тише и тише звучали слова молитвы, вопли боли и предсмертные крики заглушили все.

– Силу нечистую и демонское искушение…

Того, что ворвалось в храм, ничуть не смутили святые символы или мнимая людьми неприкасаемость дома божьего. Вряд ли оно просто хотело есть, скорее звериное сердце горячил вид крови, а душу жгла жажда убийства.

– На то есть воля твоя…

Губы девочки еще шептали, но она уже была мертва…

– Меч и Роза, – раздался хриплый голос, принадлежавший ворвавшейся твари.

За канонической фразой последовал дикий хохот, походивший на скрежет металла по камню, – монстру показалось весьма остроумным и логичным завершить молитву ребенка. В опустившейся после на часовню полной тишине кто-то негромко рычал и отвратительно чавкал.

Погожим осенним днем две фигуры неспешно шли вдоль заросшей кустарником лесной опушки, оставив позади одинокий каменный особняк, пристроившийся в низине неподалеку от уходящего на север тракта. Один из путников кутался в черный плащ, укрывавший его с головы до пят, другой был облачен в красную бархатную мантию заклинателя огня. У первого из-под плаща выступали ножны с мечом, а за спиной висел сложносоставной лук в черном чехле. Он уверенно и даже несколько расслабленно ступал высокими сапогами по мокрой после недавно прошедшего дождя траве. Второй выглядел безоружным, да и вовсе одетым не по погоде – похоже, он и не собирался сегодня бродить по лесу в своих роскошных туфлях из нежно-алой кожи молодого грифона. Ему было зябко.

– Не желаете ли все же проследовать в мое поместье, господин Жаворонок? – еще раз повторил свое предложение Огненный Змей. – Там мы могли бы поговорить в более… гм… уютной обстановке.

– Благодарю, лорд Танкред. – Эльф предпочел вежливо отказаться, свернув между делом с опушки в урочище, дальний край которого терялся в непроглядной чаще. – Птице, знаете ли, тесно даже в самой роскошной клетке. Куда как приятнее пройтись по осеннему лесу, вы не находите?

Танкред скривился – он отнюдь не разделял мнения своего спутника о пеших прогулках. Ветви деревьев, протягивавшие к его лицу свои корявые лапы; поваленные и поросшие осклизлым мхом стволы; выглядывавшие из пестрого лиственного ковра вездесущие корни – ничего более неприятного, чем ежеминутно цепляться подолом бархатной мантии за коряги и сучья, сейчас он не мог себе даже представить. Очередная ветка немилосердно хлестнула барона по щеке, чудом не попав в глаз. Огненный Змей вскрикнул и вполголоса выругался, уязвленно отметив снисходительно-насмешливую улыбку на эльфийском лице. Отчего-то всем остроухим, куда ни плюнь, доставляет немалое удовольствие ставить его в неудобное положение. Видимо, такова сущность их прогнивших от лживого благородства и приторной учтивости душ.

– Хорошо, я с удовольствием составлю вам компанию. – Танкред чуть слышно прошептал слова простого заклятия, и тут же окантовка его мантии чуть приподнялась над землей.

С этого момента алая ткань, словно наделенная собственной волей, стала избегать не нужных ей стычек с коварными сучьями. Идти стало заметно легче. Если бы еще не эта сырость под ногами, проникающая даже сквозь плотную кожу остроносых туфель…

– Я продолжаю следить за действиями Остроклюва в соответствии с нашим с вами договором, господин барон, – произнес эльф, после чего сделал паузу, предоставляя Огненному Змею возможность задать все интересующие его вопросы.

– Нападения на лесников и охотников – его рук дело? – спросил Танкред, вспомнив последний доклад своего главного ловчего, старого Турка.

– Думаю, да. Пока что это отдельные вылазки с целью скрыть от вас местоположение лагеря.

– Целесообразно ли продолжать эти пустые траты моих людей?

– Чем дольше он будет уверен в своей неуязвимости, тем лучше. В противном случае саэгран скорее всего перейдет к тактике террора, тогда окрестности леса Утгарта могут и вовсе обезлюдеть, – предупредил господин Жаворонок. – Хочу вам напомнить, что Остроклюв пришел сюда надолго. Этот его лагерь – вовсе не временная стоянка, скорее операционная база будущей армии вторжения, и аппетиты Черного Лебедя с каждым днем будут расти.

– Чего он добивается этим? Должен же у него быть некий план действий…

– Изначально лорд Найллё хотел войны между Конкром и Ронстрадом, глава Дома задумывал эту вылазку как грандиозную провокацию, но с Хоэром вот уже несколько дней нет никакого сообщения, причем с недавних пор я склонен подозревать в причинах такого состояния дел самого саэграна. О планах Остроклюва мне почти ничего не известно, я могу только догадываться, что они несколько разнятся с намерениями лорда.

– Мы можем сыграть на противоречиях Неллике и его лорда? – поинтересовался Змей.

– Очень сложно, – ответил эльф. – Я уверен, что их планы хоть и могут отличаться в деталях, но ни один из этих двоих не станет вам другом, лорд Танкред. Пытаться передать весть в Хоэр или Конкр сейчас будет означать выдать себя – Остроклюв и так полон ненужных подозрений. – Господин Жаворонок остановился, что-то разглядывая у себя под ногами. – Он несколько раз за эти дни пытался спровоцировать меня. Он точно знает, что кто-то из ближайшего окружения его предал.

– Но разве вы не обезопасили себя, как говорили мне в прошлый раз? – искренне удивился Танкред. – Я полагал, что та голова, присланная мне в подарок, высказалась весьма красноречиво…

– Он ошибся, и он знает это, – эльф резко повернулся и посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Он больше не желает выставлять себя дураком. Этот эльф еще опаснее, чем вы думаете, лорд Танкред. Ал Неллике – из тех, кто всегда завершает начатое, он не щадит никого: ни врагов, ни друзей. Остроклюв не отягощен излишними проявлениями благородства и без колебаний ударит в спину или добьет упавшего. Но в первую очередь он расправляется с теми, кто плетет заговоры против него самого. Я рискую больше, чем вы, но, можете мне поверить, вашу судьбу он уже для себя решил.

– В таком случае как так случилось, что вы ведете свою игру против него? – даже не думая реагировать на угрозы, прищурился Змей.

– Не будем вдаваться в мои причины, – эльф отвел взгляд и вновь зашагал вперед по едва заметной тропе меж корней высоких кленов. – Вам достаточно знать, что провал его планов в моих интересах.

– А его смерть?

– Она желательна, но это не основное. Если бы смерть одного саэграна могла все решить, мой покровитель избрал бы этот путь. Необходимо избавить эти земли от самого присутствия гостей из Хоэра. Насколько я понимаю, в этом ваши цели совпадают с моими.

– Вы полностью правы, господин Жаворонок, – поддержал Танкред, – и позвольте поблагодарить вас за откровенность, я очень ценю это. Чтобы победить наших врагов, мы должны полностью доверять друг другу.

– Оставьте свои комплименты для дамских ушей, барон, – нахмурился эльф. – Помните, я просил вас об одной услуге?

– Конечно, – кивнул Змей. – Вы принесли образец?

– Да. Вот он.

Господин Жаворонок раскрыл ладонь и протянул вещь Танкреду. Барон осторожно взял ее и с неподдельным интересом принялся разглядывать. Это был голубоватый кристалл правильной формы размером не больше мизинца, на гранях которого искрами переливался солнечный свет. При всей своей кажущейся прозрачности это было отнюдь не стекло – поднеся кристалл к глазу, Огненный Змей ничего не смог разглядеть сквозь него, как будто по мере приближения внутри таинственной драгоценности вырастал непроглядный мрак.

– Так вот что используют ваши ведьмы для своего колдовства, – проговорил Змей. – Занятная вещица…

– Не пытайтесь исследовать его колдовские свойства, барон, – усмехнулся эльф. – Все-таки это не настоящий кристалл, а очень хорошая копия. К несчастью, у меня всего один такой.

– А сколько нужно? – Танкред тут же утратил интерес к поддельному артефакту. К его разочарованию примешивалось и раздражение: бансротовы эльфы опять провели его – он-то рассчитывал на настоящий кристалл!

– Полагаю, в ларце у Неллике их может быть не менее трех сотен. Лучше сделать четыреста, чтобы с запасом.

– И тогда вы сможете подменить их… – Танкред даже потер руки от удовольствия, – тем самым лишив своего господина всей мощи магии времени. Это звучит весьма многообещающе. Но… Куда вы денете настоящие кристаллы? Я мог бы заплатить вам за каждый…

– Не пытайтесь делать мне подобных предложений, лорд Танкред, – холодно остановил его эльф. – Для вас неважно, куда они уйдут. Достаточно того, что в нужный момент у Остроклюва их не будет.

– Конечно-конечно… – Танкред поспешил сделать вид, что на все согласен. – Четыреста безделушек, говорите? Я вам их предоставлю.

Смотреть в глаза зверю может не каждый. Конечно, если этот зверь не ваша домашняя кошка, уличная собака или пугливая мышь, на пару секунд выглянувшая из-под скрипящей половицы. Если это настоящий зверь, именно Зверь с большой буквы, не признающий правил и не чтящий никаких законов, то без страха смотреть на его оскаленную пасть может лишь равный. Или безумец, что часто одно и то же. А чтобы беседовать с медведем, находясь на расстоянии удара его когтей, нужно быть умалишенным в крайней степени. Кажущаяся неповоротливость этого хищника не должна вас обманывать – при всей своей огромной массе он невероятно проворен, а в рывке – быстр и неостановим. Не стоит уповать на оружие и доспехи – какими бы прочными ни были ваши латы, они не спасут от медвежьих объятий. Ни один клинок не позволит вам нанести зверю рану, достаточную для того, чтобы убить его на месте. Даже будучи смертельно раненным (сраженный идеальным ударом в голову, сердце или позвоночник), медведь все равно успеет убить вас. В общем, если вы имели несчастье оказаться лицом к лицу с бурым лесным хищником, спасти вас может лишь чудо.

Неллике Остроклюв стоял напротив не одного – двух зверей, в одиночку встретив их на залитой солнцем поляне, что находилась севернее эльфийского лагеря. Стройные сосны поднимались ввысь по уходящему вдаль холму, перемежаясь со сбросившими летнее платье дубами и кленами; усыпанная листьями и хвоей земля уже почти лишилась травы, а низкорослый кустарник – зелени. Громадные туши медведей находились на расстоянии двух футов от саэграна, их бурые шкуры лоснились от росы, могучие лапы угрожающе разрывали когтями землю, а косматые морды то и дело резко поворачивались в стороны, словно властелинам леса что-то сильно мешало и, помимо прочего, приводило в безумную ярость.

– К чему эта мерзость, эльф? – прорычал один из медведей, угрожающе приподнявшись на задних лапах и тут же опустившись обратно. – Эта бансротова петля на моей шее… Аэгхррр! Я не вижу ее, но чувствую, что она есть!

– Всего лишь простая мера предосторожности. – Неллике демонстративно погладил ребристое стальное кольцо на указательном пальце, от чего у первого из медведей из горла вырвался хрип, а лапы забились, словно у юродивого в припадке. Эльф тут же отпустил руку и многозначительно улыбнулся – могучему зверю сразу стало легче дышать. – Ведите себя прилично, друзья мои, и я не стану использовать эту силу. И верно, к чему эти никому не нужные угрозы, друг Уриг?

– Ты нам не друг, эльф, – злобно прорычал совсем еще недавно судорожно хватавший пастью воздух оборотень.

– Друзья так не поступают, – подал голос второй из эгаров, Гарт.

В его голосе было меньше рычания и больше, как могло показаться на первый взгляд, рассудительности и благоразумия. Впрочем, на самом деле они не так уж и отличались друг от друга, эти двое братьев-медведей: показная ярость Урига была не менее фальшивой, чем покладистость Гарта – и тот, и другой, не задумываясь, вонзили бы когти в спину эльфу, если бы Остроклюв оказался настолько глуп, чтобы предоставить своим протеже подобную возможность. В то же самое время они понимали, что пока что эльфы нужны им, так же как и они сами нужны эльфам. Но запас прочности у этого странного союза был не слишком велик.

– Мы тебе не какие-то безмозглые твари, – добавил Уриг, – нам по три сотни лет, и мы не позволим…

– Вот именно, вот именно, – перебил его эльф, продолжая улыбаться. Выражение его лица и расплывшиеся в усмешке губы раздражали эгаров, и саэгран прекрасно осознавал это. – Будь вы обычным зверьем, я бы не утруждал себя разговорами, а попросту посадил на цепь. Зная повадки зверя, его реакцию всегда можно предугадать, но вы – случай особый.

– У нас с тобой уговор, – угрюмо напомнил Гарт.

– Который ни к чему вас не обязывает, не так ли? – задав вопрос, Неллике вовсе не собирался дожидаться ответа. – Это мы, эльфы, чтим соглашения, вам же для уважения не помешает и копье в брюхе…

– Мы уважаем твою силу, Остроклюв, – опустил морду Уриг, – мы не станем нарушать договоренность.

– Вы хорошо поработали в деревне, в этой… Тирсби. Мне докладывают, что по всей западной окраине леса крестьяне покидают свои дома. – Саэгран перевел разговор на другую тему, и медведи несколько успокоились. – Большинство бежит в страхе, бросая огороды, имущество и скот. Я отдал приказ поджигать опустевшие деревни. Очень скоро мы очистим лес от людей.

– Нам это по нраву, эльф, – удовлетворенно прорычал Уриг.

– Как мы и условились, – добавил Гарт, – тебе – страх, нам – лес. Никто больше не станет пугать зверей, ставить капканы и рубить деревья. Никто из двуногих не зайдет в нашу чащу…

Эльф вновь улыбнулся, доверчивость эгаров его порой поражала – при всей своей свирепости они напоминали детей: злобных, обидчивых и наивных.

– Мне только непонятно, почему вы сами не могли очистить лес от этих пугливых крестьян? – поинтересовался Неллике.

– Мы могли, – рыкнул Уриг.

– Мы хотели, – подтвердил Гарт, – но на место крестьян пришли бы солдаты. Большой человек из высокого замка прислал бы своих стрелков, прислал бы мерзких магов с их молниями, мороками и огнем…

– По нашим следам пустили бы охотников, злющих псов, быстрых коршунов…

– Люди бы засыпали тропы острым железом, а лес – подожгли…

– Нас бы выследили…

– Нас бы нашли, нам бы пришлось бежать и скитаться…

– Но мы знаем, что ты победишь человека из замка, и мы пойдем за тобой, потому что с тобой пришла сила…

– Но этот лес ты оставишь нам…

– Хватит, – грубо прервал поток их красноречия эльф, – возможно, я больше поверю в ваши мотивы, если вы скажете, за что ненавидите большого человека из замка.

– Эльф мудр и видит медвежьи души насквозь, – прорычал Уриг.

– Эльф знает о нашей старой ненависти, – согласился Гарт.

– Этот большой человек – ужасный человек. Его называют Змеем.

– Он коварен и злобен, как тысяча рыщущих демонов из пламенной бездны.

– Он устилает полы в своем замке медвежьими шкурами!

– А медвежье мясо он ест на завтрак!

– И запивает медвежьей кровью, отчего и живет так долго!

– Говорят, что если медведь только посмотрит ему в глаза, так сразу окаменеет.

– А наши имена он вырезал алыми буквами на своем жутком котле, в котором варит страшное зелье…

– Что это за чушь?! – Неллике слушал и все больше не верил своим ушам, пока истина не открылась ему – треклятые звери вздумали потешаться над ним!

Да уж, эгары умели преподносить сюрпризы – нельзя принимать их за обычных лесных тварей, ни на секунду нельзя. Саэгран всмотрелся в оскаленные медвежьи пасти – казалось, они вовсю хохочут над ним. Подслеповатые глазки щурились от презрения – оборотни с лихвой отплатили ему за унижение, преподнесенное им вначале.

– Вам бы двоим в бродячем цирке выступать, – зло процедил эльф. – Говорят, люди ловят подобных вам веселых медведей и дрессируют, заставляя потешать публику. Весьма занятный варварский обычай.

– Аэгхррр!!! – взъярились сразу оба эгара.

Еще немного – и страх перед магической петлей на шее растаял бы в накатившей внезапно ярости, как снег исчезает в ярком пламени костра.

– Не вздумай, эльф! – зарычал Уриг.

– Не уподобляйся злейшим врагам нашего рода – проклятым ар-ка! – грозно добавил Гарт.

– Ар-ка? Говорят, Танкред привечает цыган и раздает им вольности, – усмехнулся Неллике, – не в этом ли кроется ваша истинная причина помогать мне?

– Если желаешь знать, то слушай, – склонил косматую голову Уриг, а Гарт продолжил:

– Жестокосердные ар-ка водят медведей за собой на ярмарках и праздниках на потеху толпе. Медведей! Тех гордецов, кто никогда не склонит головы перед своим врагом, тех, кто властвует у себя в лесу безраздельно! Но эти демоны умеют сломить самого сильного из нашего рода. Сначала пойманного зверя кормят соленой рыбой, затем не дают пить. После чего подсовывают крепкий эль вместо воды, и несчастный хищник вынужден пить это пойло, после чего быстро хмелеет и впадает в беспамятство. Пользуясь его полной беспомощностью, мерзкие ар-ка ломают медведю зубы стальными клещами, с мясом вырывают когти на лапах и продевают в носовой хрящ железное кольцо. Когда зверь просыпается, он испытывает такую боль, что даже не пытается напасть на своих жестоких хозяев. Его душа ломается, а тело продолжает жить, терзаемое страданиями. А эти твари водят несчастного за собой и потешаются! Не произноси их имен перед нами более!

– Выполняйте все, о чем мы условились, и можете перегрызть глотки хоть всем ар-ка в этом Теале, – пообещал Остроклюв. – Мне нужен их страх. Об остальном я позабочусь сам.

– Помни, эльф. Ты обещал нам, – прорычали эгары и неспешно направились в лес, то и дело оборачиваясь и бросая злобные взгляды на стоявшего без движения эльфа.

Лишь только они совсем исчезли из виду, Неллике позволил себе повернуться и зашагал в лагерь.

Худой бледный человек сидел в библиотеке замка Реггер и перебирал книги, разыскивая ответ на свой главный вопрос: «Что со мной?» Лихорадка уже отступила, дав начало неутолимому, все более и более растущему и гнетущему чувству голода, но разум при этом вернул себе способность мыслить хладнокровно. Возникли вопросы, тревожные и страшные. В поисках ответов на них он буквально силой ворвался в архивные помещения замка, до смерти перепугав своим бледным видом библиотекарей. Одному Хранну ведомо, почему они не позвали на помощь охрану, но Дарил Грам уже не мог найти в себе силы возносить хвалу богам. Бесполезные книги отлетали прочь, с раздражением отбрасываемые, а одним довольно-таки увесистым томом уже успел получить господин реггерский архивариус.

Но вот, похоже, то, что нужно: «История неизвестного очарованного».

«Когда-то их были тысячи, я помню те времена… Ночные странники, охотники, убийцы и… властители. Мы охраняли их границы, мы работали на их землях, строили им замки. Когда-то весь север был под их властью. Откуда они пришли, неизвестно, но куда они исчезли, помнят летописи. Легионы Темной Империи прошлись по их владениям, собирая дань крови и с них – господ, и с нас – вассалов. Три десятка замков лежат в руинах с тех давних пор, а простой народ уже не помнит о своих правителях, считая их жалких потомков грязной, отвратной нечистой силой. Возможно, таковыми они и являются. Не мне судить…

Я помню лишь, что под властью Короля всем жилось нормально – не хуже и не лучше, чем сейчас, чем через десять лет или столетие спустя, я уверен. Они были жестоки? Весьма. Они правили огнем и мечом? Несомненно. Они убивали непокорных, жестоко убивали? Бесспорно. Так, спросите вы меня, почему я жалею об их уходе? Отвечу: то, как они правили, ни в какое сравнение не встает с тем, что они давали. Долгие века они защищали людей от агрессивного южного завоевателя. Защищали от нечисти, от драконов. Они щедро награждали, и люди с радостью сражались и умирали за них. Величайшие герои их племени забыты, величайшие их достижения попраны.

Двадцать восемь замков стояло на землях нынешних Срединных равнин. Полусотня мощнейших цитаделей, оплотов Полной Луны, что не пускала на равнину голодных до человеческого мяса северных ледяных драконов и алчных, жаждущих золота и богатств южных, огнедышащих. Именно один из числа вампиров изгнал последнего дракона с равнины в горы. Как это обычно и случалось, доблесть рождается в простых сердцах, а умирает в благородных. Помнится, сам Король сделал героя своим сенешалем, и тот начал новый род. Один из многих, что сгинули бесследно… почти бесследно. Если я вас спрошу, знакомы ли вам такие имена: Райвен Коготь Ворона, Корвин Трезубец, Валлик ван Кирстен, Ллар Вейленс Про́клятый, Эррахия Лишенный… Конечно, нет, ответите вы. И будете совершенно искренни – вы не могли о них слышать, потому что их и нет. Нет для современного Ронстрада, нет для его нынешних обитателей…

А ведь подумать только: их история довольно захватывающа, она холодит кровь, и та, словно почуяв недоброе, течет все медленнее… сердце начинает то подрагивать, то подчас срываться в безудержный бег. О, они были умельцы проделывать такое. Они пили кровь. Да, совершенно верно – глаза вас не обманывают, именно это я и написал. Пили кровь. Наслаждались ею, она давала им жизнь, давала удовлетворение их темным желаниям.

Валленти – называли их тогда. Вампиры – так называют их сейчас. Вот кем были они. Вот кем были наши господа. Благородные сюзерены, лорды-носферату, а над ними стоял сам Король-вампир, могучее существо, сильнее которого не было и не будет в мире…

Итак, те давние имена… Райвен Варлау – он же Коготь Ворона, сотворивший всех прочих. Одних он обратил, другие рождались. Те обращали новых, у тех рождались их вампирские отпрыски, захватывавшие власть над вольными северными танствами на Срединных равнинах… Так появилось королевство, которого упрямо не замечала Темная Империя (делая вид, что подобная ересь, как держава нетопырей, сама по себе невозможна), но не гномы. О, тегли никогда не упускали выгоду, если почуяли ее где-то на грани своего алчного нюха. Они торговали с носферату, они воевали вместе с ними. Чудесное оружие было сковано для наших сюзеренов. А что говорить о латах, защищающих от дневного света? Да, казна Тэриона, ныне разграбленная истинными силами тьмы, была заполнена до краев во многом благодаря Королю Варлау и его лордам.

Корвин Мареш по прозвищу Трезубец – это и есть тот самый сенешаль Короля, изгнавший последнего дракона с равнин в Хребет Дрикха. Самый благородный из валленти – «высших», он всячески поддерживал своих людей. Одаривал их, ценил их, помогал им. Помнил, наверное, как сам вышел из ниоткуда. И хоть он уже тогда стоял выше «живых» (вампиры, даже неблагородные, стояли выше нас на иерархической лестнице Королевства Ворона), все же к нам, людям, он чувствовал странную привязанность.

Как держалось королевство, где правили сотни кровососов и жили тысячи? Откуда они брали столько жертв для своих пиров? Эгину, простые вампиры неблагородных кровей, проживали свои жизни, не многим отличавшиеся от наших: в среднем около ста лет, после чего их тела чахли и усыхали. Монарх запрещал им пить кровь людей, и они питались животной, что не могло не сказаться на их силе, ловкости и… выживаемости. При рождении с ними делали что-то, что унимало в них жажду крови, и мы могли жить с ними бок о бок, в соседних домах, под одной крышей. За века подобного «сожительства» уже никто не обращал внимания на то, у кого в кубке вино, а у кого – свиная кровь. Что же касается благородных, то… люди, бесспорно, отправлялись к ним на стол, но по большей степени это были преступники и различные отбросы. Такого, чтобы посреди ночи в чей-то дом врывались слуги Короля и его лордов и насильно забирали кого-то, не было. Что довольно странно, если учесть их силу и могущество.

Были, правда, и тираны, и сумасшедшие предатели среди них. Самый известный – Лазар Эррахия, которого называли Лишенный. Правил он близ болот, возле западной оконечности Хребта Дрикха. К его замку люди не приближались на сотню миль. Все тракты, ведущие к Агаш-минору, логову тьмы, были вымощены костями и политы кровью, и это не бардовская метафора – все было именно так. Обозленный на себя и весь окружающий мир вампирский лорд был вне закона. Он занимался запрещенным официальными указами обращением, он убивал сотнями и был истинным зверем. На него ходили войной, но победить не могли. Сокрушил его сам Король…

За века правления валленти против них несколько раз поднимали восстания. И люди, и эгину, алчущие власти. Все были подавлены… кровью.

Представьте себе только: весь юго-восток погряз в мятеже, города во власти простых вампиров. Люди поддерживают «грязных», пытаясь и себе урвать куш.

Вдруг посреди одного из городков откуда ни возьмись возникают семеро воинов. Семь фигур, облаченных в черные плащи, у каждого – молодое бледное лицо, светящиеся в ночи глаза, длинные черные волосы, белоснежные клыки… Семеро. Семь самых могучих вампиров после Короля Варлау. Они пришли наказывать отступников и молились тьме, но даже она не спасет, если ты – один из них. Сенешали Короля Райвена не просто убьют тебя, они выпьют тебя досуха, не оставив даже капли крови в твоем теле. И поэтому остерегайся затевать заговоры и поднимать мятежи против Короля-вампира.

Те, кто видел Когтя Ворона в истинной ярости, ничего уже не поведают о своих чувствах… Один из таких случаев был, когда враги убили его любимую Мадалину. Обезумевший от горя и ярости Король казнил двух своих сыновей… Когда он увидел, что натворил, проклял себя на самую постыдную гибель в мире, но Анку, дух смерти, так и не приехал за ним на своей телеге.

И вот, в последней битве, когда все ждали своего Короля, он так и не явился. Легионы Таргеноса Завоевателя сломили, уничтожили армии вампиров и их вассалов-танов. С этого момента началось очень быстрое падение некогда могущественнейшего народа…

А до прихода Великого Легата Империи было время ночных битв. Представьте себе широкую долину, обрамленную лесами, где-то вдали течет река. На небе показалась луна, ветер колышет высокий ковыль… На холм на вороном коне въезжает всадник на коне, в тяжелом облачении. Черная одежда: мантия и плащ; серебряные пластинчатые латы. На лицо опущено забрало в виде клюва ворона – пугающее и вместе с тем завораживающее своей отделкой. В одной руке – длинный прямой меч с гардой в виде крыльев черной птицы, в другой рыцарь сжимает каплевидный щит с рельефным гербом: черным вороном. Воин вглядывается в даль. Ночью он видит превосходно, к тому же светит луна – вся долина залита бледным сиянием, и кажется, что ковыль – вовсе не ковыль, а огромное глубокое озеро, разводимое волнами на ветру.

Вдруг конь вздрагивает – на противоположной стороне долины из леса выезжают рыцари, облаченные в одежды и плащи различных оттенков зеленого, много рыцарей – сотни… На стягах, флажках тяжелых копий, попонах коней и щитах множество гербов, но все объединяет в себе необычный узор в виде волнистого изгиба – символическое изображение порыва ветра – символ династического дома Керге-р’ин, тех, кого называют ар-ка. Завидев рыцаря-ворона, их командиры отдают приказ об атаке. Мелодично и порывисто играет сложный струнный инструмент, и, подзадоривая себя громкими непонятными кличами, рыцари-ар-ка шпорят коней и несутся вперед, к нему.

Всадник с вороном на гербе что-то шепчет, и в тот же миг над его головой в воздухе появляются птицы. Много птиц – сотни, может, тысячи. И все – черные, все – лоскуты непроглядного мрака на фоне ночного неба. Они кружат над ним, издают громкие звуки, ждут чего-то.

Рыцарь-ворон вскидывает меч, и спустя несколько мгновений за ним появляются его всадники. Их семеро. Один из них держит большой алый стяг с изображенной на нем черной геральдической птицей. Слышно лишь, как ткань, громко хлопая, полощется на ветру…

На холм поднимаются все новые рыцари. Все – в черных и багровых одеждах, все облачены в серебряные латы и глухие шлемы с остроклювыми забралами.

Рыцарь-ворон шпорит своего коня и направляет его вниз, в долину, навстречу вражескому воинству, край которого еще не вышел из леса, – там уже идут пешие порядки. Семеро отстают от него лишь на миг, на один корпус коня. Они скачут, а с холма вниз, за их спиной, подобно лавине, несутся ровные ряды бронированной кавалерии…

Картина, достойная холста… Жаль, что ее никто не увидит, хотя, может, конечно, найдется храбрец, который посмеет войти когда-нибудь в Его покинутый опустевший замок.

Теперь нет таких битв. Таких красивых… Каждая битва могла быть воспета в балладе, и она была… Эхо от них – лишь жалкие и грубые гномьи саги да цыганские песни, не способные в полной мере описать всю ту прелесть, все то изящество, с которыми мечи скрещивались с мечами, а от метких ударов волшебного оружия враги рассыпались прахом…»

– Да что же это такое! – Дарил Грам отшвырнул книгу подальше. – Выспренные излияния каких-то подхалимов и лизоблюдов! Где ответ – что делать и как с этим бороться?!

Из множества книг он узнал лишь, что все, что ныне говорят в народе о вампирах, – правда. Почти все… Они боятся солнечного света (как и их предки), они боятся святых деревьев – осин. Никакие храмы, кладбища и прочие «святые» места для них не преграда. Лишь освященная монахами Синены вода способна их обжечь… Из всех металлов нынешние неживые, уподобившись древним владыкам, предпочитают серебро, так как считают, что это кровь луны, которой они поклоняются. Многие верят, что их сотворил сам Бансрот из крови своей матери, пролитой на плиты Гинд-Ракушта, первого людского города, но это лишь одна из версий.

Вампиры способны менять облик, превращаться в летучих мышей, с которыми они всегда чувствовали некое родство. Древние, прожившие многие века, могут облекаться в туман, то есть становиться полуматериальными, если можно так выразиться. Одна из важных вампирских способностей – возможность очаровать. Они могут влюблять в себя взглядом.

Они не умирают от старости, они пьют кровь, они убивают людей… Эти три особенности делают их в глазах простого человека ужасными порождениями болот – нетопырями… А если учесть превращение в летучих мышей и сон в гробу (последнее – чистая выдумка, не имевшая под собой никакой подоплеки – только совсем не уважающий себя вампир будет не то что спать, даже ложиться в гроб!), то нечего удивляться, что наполовину сказочные трактаты охотников на ведьм пользуются славой не меньшей, чем каноны и догмы церкви…

В общем, одни толки, предположения, слухи, занесенные в архивы и трактаты, чьими-то досужими руками снабженные атмосферой кошмара, ужаса и мистики, проиллюстрированные откровенно гротескными и отталкивающими гравюрами, но несущие в себе грош полезной информации…

Сведенные судорогой пальцы с силой вонзились в какой-то древний том, в ярости прорывая обложку. Нестриженые ногти затрещали, ломаясь, но Дарил Грам этого не почувствовал…

– Я принес еще книг, как вы просили. – Худой, как жердь, библиотекарь торопливо (даже слишком торопливо) выложил на стол кипу фолиантов. – Здесь записи времен Тирны, господин Фрост.

Ах, вот оно что! Значит, его здесь знали, поэтому и не выгнали сразу прочь. Повезло, что и говорить. Вспомнить бы еще, когда и зачем он был здесь раньше. И почему под чужим именем. В памяти всплывали отдельные образы и не всегда к месту, а большую часть прошлого как будто задернули тонкой непрозрачной вуалью – вроде стоит только протянуть руку и отдернуть, но… Рука не дотягивается, а воспоминания куда-то проваливаются, уплывая в небытие. Но свое имя он помнит! Хотя… вряд ли оно тоже является настоящим. Осознание этого факта пришло внезапно и заставило пальцы, спешно листающие принесенные бумаги, предательски задрожать.

– Бансротова лихорадка! – яростно воскликнул человек с болезненно бледной кожей. – Где же ответ?!

Испуганный библиотекарь поспешил удалиться, шаркая старой обувью по дощатому полу. Дарил взял в руки очередную книгу. В тот же миг наружу выпал клочок бумаги, заложенный кем-то между страниц.

– Нет, нет и нет!!! – Очередные кипы старых бумаг полетели прочь со стола. – Глупец, твоя смерть была напрасной. Ты мне ничем не помог…

Дарил обхватил руками голову и застонал. Со стен библиотеки на него удивленно смотрели мрачные портреты в рамах и не менее мрачные гобелены. Среди картин встречались изображения мудрых магов, графов и даже королей. Но дать ответ на один-единственный мучивший обреченного вопрос никто из них, само собой, был не в силах.

Его светлость барон Бремер недовольно мерил шагами паркет в Красной гостиной своего замка Бренхолл. Ему совсем не нравилось то, что он сейчас услышал, но открыто возражать лорд не спешил. Остроухий собеседник сидел напротив, удобно устроившись в уже знакомом ему кресле с резной спинкой в виде сплетенных между собой витых змей и, терпеливо выжидая, наблюдал за терзаемым сомнениями хозяином замка. Надо сказать, это наблюдение доставляло ему немалое удовольствие.

– Вы требуете от меня слишком многого, ал Неллике, – наконец сказал Танкред, – я пока не готов к таким решительным действиям.

– Напротив, мой лорд требует от вас слишком малого, барон, – в голосе эльфа прозвучали стальные нотки, – вы же не хотите в решающий момент остаться без нашей поддержки?

– Вы шантажируете меня, – констатировал Танкред; собеседник не стал опровергать эти слова. – Но зачем? Атака на Реггер столь малыми силами никак не может быть успешной, и вам это прекрасно известно.

Огненный Змей получил множество докладов о том, как много остроухих разведчиков уже проникло на территорию королевства. Пусть тех и сложно было обнаружить, но столько иголок, сколько эльфов сейчас на востоке Ронстрада, в стоге сена не утаишь. А раз столь активно шпионят, значит, им уже известно соотношение сил и гарнизонов в замках. Тайная кампания Леса взошла на свой пик.

– Мы понимаем ваше беспокойство, лорд Танкред, – смягчил тон эльфийский саэгран, – но прошу вас помнить, что мы делаем общее дело, и наши с вами действия должны быть направлены на достижение общей цели.

– Я не понимаю, чем атака на Реггер может помочь нашему делу! – раздраженно сказал барон. – Я не намерен рисковать из-за этого Теалом!

– Мы дадим вам гарантии, лорд Танкред, – заявил эльф. – Лорд Найллё уполномочил меня направить вам в помощь сотню мастеров клинка и столько же мастеров лука. И это только авангард нашей армии.

– Мастера? И зачем мне эти кузнецы и флетчеры? – оскалился Танкред; собеседник не оценил шутки. – То есть вы займете мой Теал, пока я буду проливать кровь под Реггером? – барон язвительно усмехнулся. – Вы меня что, за дурака принимаете?

– Ну что вы, – ал Неллике улыбнулся, поднявшись со своего кресла, – удар по Реггеру будет лишь отвлекающим ходом. Мы не просим вас бросать туда все силы, рисковать своим владением и уж тем более – собственной жизнью. Пошлите кого-нибудь… незначительного. Нам важно выманить графа Сноббери из его укреплений.

– Ах, вот оно что, – барон тоже заулыбался. – Это же совсем другое дело! Мне становится по душе ваш план, благородный ал. – Огненный Змей протянул эльфу руку в знак согласия.

Саэгран легко пожал широкую ладонь Танкреда своей хрупкой на вид ладонью. Но, несмотря на изящную тонкость эльфийских пальцев, барон ощутил, как его сильную руку словно сдавили железные тиски, при этом такие же клещи незримо сомкнулись и на его горле.

Граф Уильям Сноббери, правитель графства Реггер и владелец одноименного замка, пребывал у себя в обеденном зале, расположившись за длинным столом, и предавался своему любимому занятию – утолял жажду. На столе перед графом привычно стояла полупустая бутылка сархидского темного и одинокий пузатый кубок. По правую руку от графа неизменно находился слуга, готовый по первому слову своего господина отправиться в погреб за очередной бутылкой. То и дело Сноббери наливал себе вина и пил, намереваясь сегодня, по видимости, набраться до поросячьего визга. Такого с ним давно уже не бывало, хотя выпивал граф Реггерский регулярно.

Вот и сейчас напиться графу никак не удавалось – он пил и злился оттого, что не пьянеет. А повод был. Из Гортена пришли нехорошие вести: в столице ни много ни мало – мятеж против короля! Что в таких случаях следовало предпринять, сэр Уильям даже представить себе не мог. Собрать войско и выступить на Гортен? Но чем он поможет его величеству в одиночку? Присоединиться к королевской армии? Но где она, эта армия, и кто ею командует? И что, если он найдет эту армию, но это будут переодетые лживые мятежники? Оставаться здесь, в Реггере? Но тогда он сам все равно что мятежник, бросил своего короля. Эх, кто бы подсказал, как правильно поступить. Нерешительность, сомнения и угрызения совести по очереди мучили лорда Сноббери. Потому граф и пил беспробудно, тщетно пытаясь отыскать истину на дне бутылки.

В дверь постучали и тут же вошли. Так позволял себе входить только волшебник Моран. Граф оторвал мутный (как ему самому казалось) взор от кубка – да, это и в самом деле был маг. У облаченного в алую мантию заклинателя огня Морана Искряка были все черты характера, присущие среднему представителю его Школы: некоторая дикость в манерах и поведении, вспыльчивость (в особенности, когда не соглашаются с его мнением) и недюжинное упрямство. Но на этот раз чародей (и по совместительству лучший друг графа) определенно был чем-то взволнован – это легко читалось на его хмуром задумчивом лице.

– Ваша светлость, в замке кое-что стряслось! – с ходу заявил придворный маг.

– Ик… Что? – Граф тут же потерял все с таким трудом достигнутые крохи опьянения. – Проклятье! В Хиане совсем вино разучились делать! Моран! С таким же успехом можно воду из лужи пить! У тебя должны быть какие-нибудь заклятия для повышения крепости напитков…

– Ваша светлость! – маг ничуть не смутился. – У нас…

– Да, да, я слышал, – прервал его лорд Сноббери, – давай, говори.

– Сэр Фрост в нашем замке, ваша светлость! – доложил маг.

– Как? – Глаза графа широко раскрылись от удивления. – Королевский ревизор? В моем замке?! Почему сразу не доложил?! – От волнения сэр Уильям даже вскочил со стула.

– Я сам только что узнал, ваша светлость. Он прибыл тайно и сейчас проверяет… – маг замолчал, не зная, как сказать. Он и сам был весьма удивлен объектом ревизии.

– Что проверяет?!! – не выдержал граф Реггерский.

– Библиотеку, – озадаченно ответил Моран.

– Проверяет библиотеку?! – Граф от неожиданности упал обратно на стул. – Что ему там понадобилось, подери его Бансрот?

– Не могу знать, ваша светлость. Господин архивариус докладывает, что сэр Фрост просто в ярости, рвет и мечет.

У графа тревожно кольнуло под сердцем.

– Приведи его ко мне! – Лорд Сноббери поднялся на ноги. – Нет. Подожди. Я сам туда спущусь…

В дверь осторожно постучали. Танкред Бремер нехотя оторвался от изучения расходных смет и доходных бумаг – война дело дорогое, а деньги, как известно, любят счет. Барон старался по мере сил лично контролировать финансовые потоки Теала – в таком щекотливом вопросе даже родному брату слишком доверять не следовало. Танкред как раз нашел одну нестыковку между заявленной оружейной сметой и реальными выплатами городским оружейникам, когда его мысли прервали столь наглым образом.

Одним из самых ужасных проклятий этого замка для Огненного Змея являлся отнюдь не погреб под башней Горбуна, где была заперта дюжина кровожадных призраков, а то, что в собственном кабинете никогда нельзя спокойно поработать – всегда прервут!

В дверь постучали еще раз.

– Входите, забери вас Бансрот, и молите Девятерых, чтобы ваше дело было действительно важным! – Барон вынужденно оторвался от дел, отодвигая бумаги.

В кабинет вошел граф Гарольд Уинтер, муж старшей из дочерей покойного Джона, Гвинет. Это был человек среднего роста, среднего телосложения и среднего ума, в общем – средний во всем. Совесть у него тоже была на соответствующем уровне – ее было достаточно, чтобы неприязненно наблюдать за всеми преступлениями Бремеров, но не хватало на то, чтобы сказать им решительное «нет». По знатности рода графы Уинтеры стояли даже выше семейства Бремеров, но всем их «графством» был один-единственный небольшой замок, в то время как владетели Теальские управляли целой провинцией и были очень влиятельны. Именно по этой причине Гарольд Уинтер в свое время счел за счастье породниться с баронами, о чем после не раз пожалел. Но вырваться из стальных объятий хозяев Теала оказалось выше его сил.

– Милорд, вы посылали за мной, – осторожно начал граф.

Этих вызовов в Логово Змея в семье особенно боялись – в гневе Танкред не щадил даже своих ближайших родственников. Тот же Сегренальд Луазар, будучи обычно на хорошем счету у барона, не так давно получил страшные ожоги кистей за какую-то оплошность перед главой семейства.

– Да, Гарольд. Проходи, присаживайся. – Барон был сама любезность. Куда только подевалось все его раздражение?

Танкред даже сам встал и придвинул стул для родственника.

– Благодарю, Танкред. – Граф Уинтер присел на краешек стула с противоположной стороны рабочего стола Огненного Змея.

– Как Гвинет? – поинтересовался барон.

– Благодарю, хорошо, – ответил озадаченный граф – Танкред хоть и любил интересоваться делами семьи, обычно проделывал это в гораздо более грубой форме. – Роджер тоже молодцом – растет настоящим мужчиной.

– Да уж, всего семь лет, а меч из руки не выпускает, правда, деревянный, но это ведь и не важно, верно? – Огненный Змей добродушно рассмеялся, вспомнив о проделках внучатого племянника. – Достойная смена подрастает, а, граф?

– Вашими заботами, господин барон, – поддакнул Гарольд.

– Это точно! – согласился Танкред. – Все о вас же пекусь, все о семье. Скоро мой Теал станет сильным и независимым, и это прекрасное наследство останется нашим детям, Уинтер. А со временем – не сегодня и не завтра, конечно, надо реально смотреть на вещи, – но однажды… да, однажды мы, Бремеры, примерим на себя королевскую корону. Представляешь, Гарольд? Королевство Теальское! Звучит? Как считаешь?

– Я думаю, что это великая цель, господин барон, – согласился граф Уинтер, – ради нее стоит жить.

– И не только жить, – довольно мрачно добавил барон. Впрочем, через мгновение на его губах вновь появилась приторная улыбка. – Я вызвал вас, граф, потому что хочу поручить вам одно очень важное дело.

– Какое дело? – Лорд Уинтер напрягся.

– Это часть нашей общей великой цели, Гарольд, – начал Танкред, – и я вижу, что ты готов исполнить свой долг перед семьей и Теалом.

Гарольд был не готов, поэтому… тут же кивнул в знак согласия.

– Я назначаю тебя командующим нашей армией, – продолжил барон, – и поручаю взять штурмом замок Реггер.

– Но… почему я? – удивился Гарольд. К его удивлению примешивался и страх: штурм – это битва, битва – это солдаты, мечи и стрелы, все вышеперечисленное – соответственно, трупы. А где трупы, там… риск для жизни! Но почему он? Ведь опыта боевых действий у него никакого, а Танкред нипочем не пощадит того, кто подвел его. Впрочем, отказаться было еще опасней. – Я никогда не командовал армией, да и вообще о войне знаю разве что по турнирам…

– Да, именно ты, – подтвердил барон. – Я хочу, чтобы во главе войска обязательно стоял кто-то из Бремеров. Сегренальд и Олаф нужны мне здесь, а Конору я даже свой ночной горшок вынести не доверю. Естественно, будешь действовать по разработанному мной плану. Самодеятельности с твоей стороны быть не должно.

– Понимаю, – облегченно вздохнул Уинтер. Больше всего граф боялся, что ему придется самому заниматься этой стратегией, в которой он был ни в зуб ногой.

– Сноббери туп, как пробка, – наставительно заметил Огненный Змей, – по сравнению с ним даже ты выглядишь гением тактики. К тому же он ничего не подозревает. Мы скажем ему, что направляемся в Гортен на помощь королю, и попросим остановиться в его замке на одну ночь. Он сам откроет нам ворота и сдаст замок. И когда Реггер будет контролироваться из Теала, наша мощь возрастет многократно. Кстати, это еще одна причина, по которой я отправляю с войском тебя, а не Олафа. Моего братца Сноббери на полет стрелы к своему замку не подпустит.

– Хороший план, господин барон, – неуверенно согласился граф.

– Именно, – улыбнулся Танкред, – иди, принимай войска. Твой лагерь разбит под восточными стенами.

По-прежнему неуверенный, но в то же время воодушевленный, словно азартный игрок, поставивший на кон больше, чем имеет, Гарольд Уинтер вышел из кабинета барона.

– Болван, – прорычал ему вслед Танкред, – не вздумай подвести меня.

Все должно было пройти именно так, как решил он, а не по дурацкому эльфийскому плану. Неллике хотел заполучить Реггер для себя, не растрачивая своих сил на штурм, но при этом высокомерный наглец даже не догадывался, что и барон Бремер умеет вышивать интригами узоры на спинах врагов. На самом деле Огненный Змей прекрасно знал, что не сегодня завтра Сноббери нападет на него в любом случае, так как Теал, объявив себя вольным городом, фактически поднял мятеж против Ронстрада, а граф Реггерский, как всем известно, верен трону Лоранов до последнего самого глупого и напыщенного вздоха. При условии гарантированной атаки Сноббери Танкред хотел быть точно уверенным во времени этой атаки, чтобы иметь возможность как следует подготовиться для встречи дорогого гостя. Но, что важнее, столь хитрая провокация, как нападение на Реггер, позволила бы барону Бремеру выбрать для себя наивыгоднейший исход от будущей атаки графа, так как Танкред фактически сам ее и организовал: именно он рассчитывал потери и самолично писал будущий план действий для предсказуемого, как тролль в брачный период, Сноббери.

Итак, оба варианта: поражение Гарольда и последующая за ним атака графа, и поражение графа и захват Гарольдом Реггера несли немалые выгоды лично Танкреду. В первом случае барон избавляется от орков, на которых уже начинают роптать горожане, и переметнувшихся бывших королевских отрядов, в которых он не уверен, – Огненному Змею почему-то казалось, что при первом же голосе монарших труб эти мерзавцы тут же предадут его. Вольные Теальские Полки, хм… И тогда барон пустит пыль в глаза наглецу Остроклюву – фактически он выполнит условие, поставленное эльфом: предоставит ему пустой замок.

Но вот во втором случае: если неудачнику Гарольду все же удастся взять штурмом Реггер, чего исключать нельзя, ведь Королевский Болван недаром носит свое прозвище, Танкред станет единоличным обладателем соседнего замка. Что ж, он не будет спешить отдавать его эльфу, пользуясь Реггером как рычагом управления настроениями Неллике… А это уже дарит совершенно иные преимущества…

В общем, настроение у Танкреда Огненного Змея заметно улучшилось.

Терзаемый растущим внутренним голодом и дурными предчувствиями Дарил Грам выбрался из замка Реггер через главные ворота. Никто из стражников даже не окликнул его – в дневное время ворота вотчины Уильяма Сноббери стояли открытыми, и в них разрешалось входить всем желающим, будь то окрестные крестьяне со своими жалобами, королевские вестовые с важными донесениями или заезжие купцы с телегами, груженными товарами. Стражники лишь смотрели, чтобы прибывшие не проносили с собой оружия без должного на то разрешения. Подобная безалаберность объяснялась долгими годами мирной жизни и добродушным характером графа Сноббери, не верящего всерьез ни в злые козни врагов, ни в шпионаж, ни в предательство. Война с нежитью, не так давно прокатившаяся по Ронстраду с запада на восток, обошла Реггерское графство стороной и, хоть и вынудила Сноббери всерьез задуматься об укреплении замка, в целом ничего не изменила в образе жизни его подданных. Здешний народ, как и в прежние времена, был этаким «провинциальным лентяем», для которого вести из столицы были не более чем пугающими сказками. В местных харчевнях завсегдатаями обсуждались не новости с полей сражений, а урожаи с крестьянских пашен и огородов – эти насущные вопросы волновали людей куда больше.

Дарил Грам лишь укоризненно покачал головой, глядя на сонных зевающих стражников, покидая замок, – эти бездельники проспят даже новое пришествие Бансрота, не говоря уже об агентах Бремеров.

«Нет, полагаться на графа и его олухов решительно нельзя», – подумал Дарил.

А значит, опять все необходимые меры придется принимать тайной страже Ронстрада, а в частности – ему. Недаром же он состоит в Первой Дюжине.

Тут Грам поймал себя на мысли, что по-прежнему считает себя тайным агентом, несмотря на все, что с ним случилось. А что, собственно, и случилось-то? Ну да, он превратился в существо с насущной потребностью в свежей крови. Но, по мнению Дарила, это был еще не повод отказываться от себя самого. Шпион понимал, что если он предаст свою память (которую удалось вернуть с таким превеликим трудом, да и то не полностью) и оставит королевскую службу, то ему будет только одна дорога: стать чудовищем, мерзким ненасытным упырем, достойным только осинового кола в грудь. Нет, он собирался остаться человеком, пусть даже и в теле вампира. Он не сдастся. Как говорили в тайной страже, бывших агентов не бывает, разве что на кладбище, да и те шпионят у Карнуса. А значит, ему нужно в Теал, в это логово врагов королевства, нужно расстроить зловещие планы предателей Ронстрада и защитить верных слуг его величества. В Теале еще должен пребывать его связной, господин Сплетня, через него Дарил войдет в контакт с Прево, а уж Черный Пес (так шпионы называли между собой сеньора Каземата) обязательно придумает, как лучше применить его новые способности. Пока же придется действовать на свой страх и риск, потому как время не ждет.

Обдумывая свое положение, Дарил уходил все дальше от Реггера на юг, ноги несли его в сторону Теала, следуя по заросшей лесной дороге через Утгарт. Шпион справедливо решил, что на тракте, который петлял вдоль северного берега Илдера, ему сейчас делать нечего – там слишком легко оказаться замеченным. По иронии судьбы, теперь он припоминал даже это: именно так он добрался до Реггера два дня тому назад, будучи в полном бреду и не понимая, что же с ним происходит. Теперь ничего не ускользало от его взора, сознание стало ясным, как день. Если бы еще не этот мучительный голод, который беспокоил Дарила все сильнее. И свет. Тайный королевский агент начал замечать, что слишком часто щурится, а голова начинает тяжелеть и болеть, когда он выходит из-под тени древесных крон и попадает на солнечный свет. Как там говорилось в книге? «Они сражались при лунном свете». Да уж, следуя логике и учитывая записи из библиотеки, дневное светило вот-вот превратится в его злейшего врага. Как будто мало ему других неприятностей…

Было уже около одиннадцати часов дня, когда идти по дороге стало совсем невыносимо. Солнечный свет немилосердно резал глаза, жег раскаленным огнем бледную кожу. Его мутило, к горлу подкатывала тошнота, а в виски будто бы вонзились два кинжала, с каждым мгновением вкручивающиеся в череп все глубже. Лихорадка возвращалась к нему, будто позабывшая что-то дома перед долгой дорогой старая ведьма. А ведь он наивно полагал, что худшее уже позади, что недуг оставил его, что тело, словно бы час за часом поджариваемое на медленном огне, теперь может обрести покой. Но нет, все вернулось… Конечности одеревенели, суставы заплыли, и Дарил продолжал двигаться лишь неимоверным усилием воли. Со стороны это, должно быть, выглядело столь же потешно, как и отвратительно: он дергался всем телом, совершая каждый шаг, будто позабыв, как нужно идти, что для этого требуется сгибать и как становиться. Он походил на плохо выполненную марионетку в руках неумелого фигляра с подагрическими пальцами. Скорее повинуясь звериным инстинктам, которые всегда помогали ему выживать, чем логике и трезвому разуму, превозмогая боль, Дарил сошел с дороги, углубляясь в лес, чтобы укрыться среди деревьев. На многих из них еще сохранилась желто-красная осенняя листва, и это стало для него спасением. В погруженной в тени лощине у основания большого дуба, меж его корней, шпион недолго думая соорудил себе нехитрый шалаш из поваленных стволов и обломанных сучьев. Здесь, на влажной земле и сохранившей прохладу ночи траве, положив на поросший мхом корень голову, которая сейчас казалась ему кожаным бурдюком, полным кипящей крови, бедняга решил переждать полдень. Хранн Великий, когда же ему в последний раз было так жарко и душно?! Создавалось ощущение, будто он попал в пустыню, где нет ни оазисов, ни воды, а лицо грызет едкая песчаная пыль. И ведь это осень! На самом деле Дарил и не догадывался, насколько ему повезло: солнце даже не показывалось из-за туч, и было довольно прохладно; любой другой сейчас поспешил бы укрыться где-нибудь от промозглого влажного ветра и мороси. Но для него полдень превратился в подлинную каторгу. Ему казалось, что лучи – это когти, которые протянулись к нему и пытаются ухватить за горло. Он тяжело, хрипло дышал, выпуская из легких воздух с таким звуком, будто в них пробоина. Бред начал вытеснять цельные, завершенные мысли, и вскоре в сознании ничего не осталось, кроме каких-то беспорядочных отрывков.

Но время шло… Часы отзывались в душе, и поджидавший его в засаде огненный небесный хищник, устав от своего караула, начал медленно отползать. Тени стали расти и густеть, а воздух постепенно охладел еще сильнее…

Боль отступала, лихорадка вновь заперла за собой двери его сознания и куда-то вышла. В голове в очередной раз начался обдуманный и цельный процесс мышления. Но голод все сильнее терзал его, поэтому, как только стемнело, Дарил выбрался из своего укрытия и вышел на охоту. Он с удовлетворением отметил, что глаза стали прекрасно видеть в темноте, как будто вокруг был день. Ноги, прежде бывшие словно ватными, теперь непривычно мягко ступали по жухлой опавшей листве, в походке неожиданно появились невиданные ранее легкость и грация. Сумерки накрывали его, будто мягким шелковистым плащом. Эх, если бы еще он так не хотел есть… Отныне голод и жажда слились воедино, заглушая все. Ему уже стало казаться, что приступ начинается снова, но здесь уже были совершенно другие ощущения: судорогой свело горло, во рту все пересохло, а в ушах начало звенеть. Дарил с тревогой предчувствовал, что это только начало. А потом его посетило жуткое, но в той же степени и успокаивающее чувство. Как будто что-то завершилось, некий план подошел к логической развязке, и он сам вдруг стал тем, чья жизнь до этого момента напоминает некую книгу в заплечном мешке, которую ты читал совсем недавно, но которую при этом совершенно точно нельзя спутать с собственной историей. Изменение… Трансформа… Третьи сутки пошли после того, как тварь в коридоре Бренхолла попотчевала его своей гнилой кровью… Что-то подсказывало ему, что все: книга былого закрыта, уступая место книге грядущего, которая походит на старый молитвенник, в котором каждый из псалмов – реквием по твоей собственной душе. Дарил заставил себя перестать об этом думать, ведь так недолго и рассудка лишиться – последнего, чем он еще мог похвастаться. Ему казалось, что если он начнет сейчас заниматься самокопанием и заглянет внутрь себя, то не увидит ничего, кроме огромного погоста, где на каждом из надгробий стоит одно и то же имя. Трансформа завершалась. Теперь ему нужна была настоящая свежая кровь, и ему придется ее добыть любым способом. Обманывать себя Дарил не привык: он и раньше не сильно-то отличался высокими моральными ценностями, перерезая глотки во имя короны… ничего не изменится, лишь теперь он будет подставлять под эти самые перерезанные глотки свои губы.

В ту ночь бывшему агенту удалось поймать двух кроликов голыми руками (кто бы знал, откуда взялась подобная ловкость). Он высосал их досуха, оставив лишь сморщенные тушки. Но это лишь немного притупило мучившую его боль. Вампиру требовалось больше, чем кровь животных. К счастью или несчастью, людей в ночном лесу не оказалось, и Дарил заставил себя бежать дальше на юг, подгоняемый жутким голодом…

Ранним утром в широко раскрытые ворота замка Реггер въехал тяжеловооруженный всадник в сопровождении конного оруженосца и двух десятков пеших воинов. Рыцарь был с ног до головы облачен в полный латный доспех, слева к седлу был приторочен тяжелый полуторный меч, а на перевязи красовались длинный кинжал и меч с геральдическими узорами на гарде. Шлем с закрытым забралом новоприбывший держал у локтя правой руки, левая в стальной рукавице сжимала поводья закованного в броню боевого коня в бело-синей попоне, расшитой красными маками. Не отстающий от рыцаря ни на шаг молодой оруженосец, одетый в цвета своего господина, «боролся» с тяжелым боевым копьем с развевающимся флажком наверху, стараясь держать его ровнее, но ветер был явно сильнее юноши. Пешие воины, идущие следом, не обладали ни доспехами, ни вооружением, подобным рыцарскому. Все их облачение – цветная туника, под которой у некоторых проглядывал ржавый стальной нагрудник, и оружие – охотничий лук за спиной да копье в руке, кое у кого на поясе висел еще и кинжал. У одного из крестьян с собой был даже меч, правда, короткий, не чета господскому клинку.

Навстречу благородному всаднику вышел сам хозяин замка, кутавшийся в красно-желтый гербовый плащ и при оружии: граф придерживал ладонью великолепный меч с крестовиной гарды и рукоятью в виде трех цветков розы, сходящихся к центру стеблями.

– Уильям, задери тебя медведь! – громогласно поздоровался приезжий рыцарь, слезая с коня. – Я до самых пяток рад видеть тебя в добром здравии, старый пропойца!

– Бертран! Мерзавец! Как всегда, первым явился! – Граф Сноббери подошел ближе и дружески хлопнул старого боевого товарища и верного вассала по плечу. – В следующий раз буду тебя последним оповещать, а не то конец моему погребу – винному клуракану вешаться придется!

– А ты как думал?! – во всю могучую глотку прогремел рыцарь. – Чтобы Бертран де Ланар гостил в замке у Уильяма Сноббери и не попировал как следует? Как там этот несносный болтун Моран? Где ошивается, позвольте узнать, его магическое сиятельство? Отчего не встречает старого друга?!

– Этот Моран, чтоб моль побила его любимую мантию, совсем утратил совесть и еще вчера улепетнул к своему давнему приятелю Штилю, такому же несносному болтуну и утомительному зануде в остроконечной шляпе, – проворчал Сноббери. – Но я не жалуюсь – отдыхаю от его вечных наставлений и нескончаемого трепа. Мы и без него славненько попируем. Ну да ладно… Скольких верных воинов ты привел?

– Со мной мой Марко, – графский вассал кивнул на хмурого парнишку-оруженосца, – и еще двадцать три мерзавца. Все с вооружением – не ахти какое, конечно, но не в латы же моих свиней наряжать! – Рыцарь громко, на весь двор, расхохотался собственной грубой шутке. – А чего будет-то?

– Война, Бертран, – граф не смеялся, – война будет.

– С орками? – радостно хохотнул Ланар. – Давненько мы им соли в глотки не заталкивали!

– Вроде того, – не стал раньше времени раскрывать военных секретов граф.

– Или мертвяки пожаловали? – не унимался рыцарь. – Прошлую-то гулянку, у Дайкана, мы с тобой, помнится, пропустили…

– Не пропустили, а выполняли королевский приказ, – пробурчал Сноббери.

Он и сам злился всякий раз, когда вспоминал о том деле. Магистр ордена Синей Розы Рамон де Трибор, в чей полк они должны были войти, прислал графу весьма пространный приказ выдвигаться в сторону Про́клятых. «Встретим на балу у Хедвиги весь Умбрельштад», – писал в своем послании главнокомандующий королевскими войсками. В результате, когда вся армия Лилии и Льва сражалась у стен Восточного Дайкана, Сноббери со своим отрядом бодро маршировал в сторону Умбрельштадской крепости, намереваясь, по всей видимости, взять ее в одиночку. Говорят, когда его величеству доложили о произошедшем, то король поначалу впал в ярость, но затем расхохотался, публично назвав графа Уильяма «своим верным болваном Сноббери». Негодяй же де Трибор утверждал, что попросту не догадался четко расписать графу верное направление. Зная нелюбовь к себе лично со стороны вспыльчивого магистра Таласской Розы, граф Реггерский резонно принял эту его «недогадливость» на свой счет. Недаром Уильяма Сноббери при гортенском дворе теперь иначе как болваном не называют. А виноват-то во всем мерзавец де Трибор, но пойди это сейчас кому докажи. Репутация – штука тонкая.

– Ну да, приказ, как же. В орочью задницу запихать такой приказ, граф! Там ему самое место! – яростно прогремел Бертран.

– На этот раз командую я, – заверил его Сноббери, – и никаких де Триборов…

Дарил бежал через лес, наблюдая, как небо на востоке окрашивается красным рассветным заревом. Пока еще солнечный свет был мягким, но уже через час надо будет вновь искать укрытие. Кровяной голод пульсировал в груди, каждое движение отдавалось жестокой, терзающей судорогой. Понемногу вампир свыкся с ней, насколько это вообще было возможно. То и дело Дарил бросал голодный взгляд на дорогу, петляющую слева. Так он выискивал себе пищу. Сейчас он убил бы родную мать (если, конечно, она у него была, этого вампир не помнил), чтобы утолить свою жажду. Сопротивляться столь сильному порыву казалось просто невозможным.

Внезапно ветер донес до его ноздрей знакомые запахи. Люди! Много людей! Кровавая слюна моментально выделилась во рту и закапала на одежду. Дарил бросился в сторону раздававшихся голосов с удвоенной силой и чуть было не выскочил на открытое место, сгорая от нетерпения, но в последний миг все-таки заставил себя остановиться и осмотреться. И вовремя. На просторной поляне, примыкающей к лесной дороге, расположился крупный военный лагерь. Ткань множества шатров чуть колыхалась на ветру, мокрая от росы. Примерно в центре возвышался флагшток, на нем двуязыкий флаг – вьющий кольца огненный змей, закрывающий серую городскую стену на закатном багряном поле. Бремеры! Отлично, значит, угрызения совести его мучить не будут.

Судя по красному зареву на востоке, времени было около шести часов утра, и лагерь еще спал. Дарил осторожно прокрался вдоль опушки леса, выискивая часовых. Через некоторое время он нашел то, что искал, – нагло храпящего в кустах вояку, беззаботно лежавшего на спине. Тот был облачен в тунику цвета Бремеров, черную с красным, высокие сапоги и какой-никакой доспех. Под головой у воина была самая мягкая из возможных перин: металлический шлем-салад, который он уже достаточно нагрел своей щекой. Брошенная алебарда валялась рядом. Лицо нерадивого солдата выражало полную безмятежность – ему явно снилось нечто более приятное, чем возможный окрик сержанта за наплевательское несение службы. Пригнувшись на всякий случай, Дарил подобрался ближе и мощным движением запихал соне в рот кляп из оторванной полы плаща. Едва не задохнувшийся теалец тут же проснулся и даже что-то замычал, но Дарил уже успел крепко связать ему руки за спиной и проворно потащил отчаянно упиравшуюся жертву в лес.

Успешно скрывшись от посторонних глаз, вампир посадил человека перед собой на землю. О том, что солдата хватятся, бывший шпион особо не беспокоился – брошенные шлем и алебарда, которые Дарил не забыл зашвырнуть в кусты поближе к лагерю, скажут его командирам лишь то, что негодяй дезертировал ночью и искать его следует скорее на дороге в Теал, чем в лесной чаще.

Вытащив у жертвы кляп, Дарил довольно усмехнулся. Голод все так же продолжал терзать его, но вампиру самому стало интересно, сколько времени он сможет себя контролировать. К тому же он чувствовал, что человеческая кровь – это именно та грань, перейдя которую возврата уже не будет. Прагматичный шпион понимал: не то чтобы у него был выбор, но все же… Вампир старался запомнить, кем он должен остаться, несмотря ни на что. Он – из Первой Дюжины, один из лучших агентов Ронстрада, верная опора и последний аргумент трона. Он сделает все, чтобы уничтожить врагов королевства! А для этого ему очень важно помнить о своей миссии…

– Кхе… кхе… кто вы? Зачем я вам нужен? – Теалец оказался молодым парнем с довольно широким лицом и понятным страхом в глубоко посаженных глазах. – Отпустите меня…

– Отпущу, – солгал Дарил, сглатывая слюну, – если ответишь на все вопросы.

– Я… я ничего не знаю, сэр, – для вида чуть замялся незадачливый воин, прекрасно понимая сам, что сейчас все расскажет этому страшному незнакомцу с горящими желтизной глазами и бледной кожей.

– Чья это армия? Кто ею командует? – резко спросил бывший шпион.

– Ээээ… это армия вольного города Теала, а командует ею сэр Гарольд Уинтер, – обреченно ответил пленник. – Пожалуйста, не говорите моему сержанту, что я вам все рассказал!

– Если будешь хорошо себя вести, – ухмыльнулся Дарил. – Какова численность вашего отряда? Из каких полков состоит?

– Первый и второй Вольные Теальские Полки, – пролепетал дрожавший от страха теалец, – бывшие «королевские», – зачем-то уточнил пленник, как будто надеясь, что это его спасет.

– Ага, предатели, нарушившие присягу, – язвительно констатировал Дарил Грам. – Кто еще?

– Добровольная городская дружина. Под командованием Серого Ренти.

– Хм… разбойники, значит, – бывший шпион прекрасно помнил, кем является Серый Лис Ренти Хейман: бандитом был, бандитом и помрет, пусть даже на службе у барона. – Это все?

– Нет! – испуганно вымолвил теалец. – Еще орки…

– Орки?! – Дарил искренне удивился: насколько ему удалось выяснить в замке Бренхолл, Танкред очень дорожил своими лучшими головорезами из долины Грифонов. – Под началом у графа Уинтера? Что они здесь делают?

– Их ведет некий Лерко, человек барона. Они не очень-то ладят с графом, как я слышал, – словно оправдываясь, сказал пленник. – Я честно не знаю. Орки идут нам вслед, в двух часах перехода. Иногда их разведчики заходят в лагерь. Ох, и воняет же от них!

– В какую сторону вы направляетесь?

– Я не знаю, сэр. Я простой солдат – куда скажут, туда и иду, – парень испуганно заморгал, – честное слово! Я бы сказал, если бы знал!

– Ясно. Что-нибудь еще сообщить хочешь? – Дарил желал как можно скорее закончить допрос – сдерживать голод становилось все труднее и труднее.

Пленник с ужасом взглянул на своего похитителя. Хоть тот и говорил связно, в широко раскрытых янтарных глазах ясно читалось безумие. И еще эти слюни. Жуткие кровавые слюни, текущие изо рта, в котором скрывались… клыки?

– Пожалуйста! Отпустите меня! – отчаянно взмолился парень, понимая, что это его последние слова.

– Конечно-конечно, – солгал Дарил.

Граф Гарольд Уинтер был занят крайне важным делом – он проводил военное совещание у себя в шатре. О том, что любой уважающий себя предводитель просто обязан проводить военные совещания, Гарольд когда-то давно прочитал в затрепанной старинной книге, рассказывающей о славных рыцарских походах прошлого. Вообще-то граф, как и большинство представителей его сословия, писанину особо не жаловал, но эту книгу все же прочел, уж больно понравилось название. «Величие ронстрадского рыцарства», вроде бы так называлась книга, хотя Гарольд мог и ошибаться, ведь читал он ее очень давно. В принципе все его военные познания сейчас определялись тем прочтением. Как бы то ни было, проведение совещания перед битвой в книге считалось не менее важным, чем победа в сражении. Говорилось даже, что «как совет проведешь, так и пойдет вся кампания». А еще, если после боя спросят, кто, мол, руководил, кто планировал победоносную атаку, вот тут опять-таки проведенное совещание и поможет. Чтобы ни у кого даже сомнений не возникало в руководящей роли великого полководца.

На совет к графу Уинтеру прибыли все его командиры. Здесь были оба капитана Вольных Теальских Полков, перешедших на сторону Бремеров в первый же день мятежа. Тут же присутствовал бандитский главарь Ренти Хейман по кличке Серый Лис или просто Серый Ренти, в прошлом часто исполнявший для семейства из Бренхолла самые разные темные поручения. Ну и, конечно, свободный охотник Лерко Кривой Зуб, весьма неприятная, с точки зрения графа, личность, якшающаяся накоротке с орками, но при этом слывшая ближайшим доверенным лицом (если такое вообще возможно) самого барона Танкреда Огненного Змея.

Для проведения столь важного мероприятия по приказу графа в его шатре был накрыт большой стол с яствами и напитками. Поначалу Гарольд хотел расстелить на столе походную карту, но нужного размера карты, к сожалению, в обозе не нашлось (как, впрочем, не нашлось и никакой другой карты), и посему граф распорядился накрыть стол обычным полотном, для пущей солидности уставив его своим лучшим вином и закусками.

– Господа! – Граф торжественно уселся во главе стола и сделал собравшимся знак рукой. – Прошу всех садиться.

– Мы сюда чего, пить пришли? – Кривой Зуб смерил графа Уинтера презрительным взглядом. – По-моему, господин барон вам ясно все разъяснил…

– Необходимо уточнить детали, – ответил Гарольд.

Развязная манера общения «сеньора Лерко» не просто приводила графа в ярость, за время похода он успел возненавидеть этого человека. Если бы не четкий приказ Танкреда, он бы давно уже избавился от охотника.

– Какие детали? Сколько еще нужно стереть штанов, чтобы понять очевидные вещи? – оскалился Лерко, сверкнув отвратительными кривыми зубами, за что, надо сказать, и получил свое прозвище еще в детстве.

Рядом громко заржал Серый Ренти, шутка ему очень понравилась, но при этом бандитский главарь первым поспешил развалиться на приготовленном для него стуле и налить себе полный бокал вина. Остальные последовали его примеру.

Граф Уинтер нахмурился:

– Сегодня нам предстоит одержать победу во славу Теала…

– Во славу господина барона! – поправил графа Лерко.

– Да, конечно, – Гарольд запнулся. – Во славу его светлости Танкреда Теальского. И мы не подведем его светлость! – громко воскликнул граф и замолчал.

– И это все? Я могу идти? – съязвил Кривой Зуб.

Ренти опять захихикал, промочив горло вином. Капитаны тем временем молча занялись едой, выжидая, когда закончится перепалка. Гарольд Уинтер просто побагровел от злости.

– Сеньор Лерко! – Граф повысил голос. – Я требую от вас соблюдения дисциплины! Господин Танкред поставил во главе армии меня, а не вас!

– Конечно-конечно… – пробормотал охотник, – проводите ваше совещание, граф.

– Доложите обстановку в лагере, – потребовал Гарольд. Ему необходимо было время, чтобы перевести дух.

Поднялся Крей Бриниан, капитан Первого Вольного Полка, немолодой крепко сбитый офицер, привыкший во всем следовать приказам и не проявлять излишней инициативы. Верность Бремерам он не оспаривал никогда, даже во времена королевской службы, оставшейся теперь в прошлом.

– Господин граф, мои солдаты полны решимости выполнить любую поставленную господином бароном задачу. Мы целиком и полностью преданы делу его светлости. Обстановка в лагере стабильная. Дезертирства имеют место быть, но носят единичный характер.

– Сколько солдат у вас пропало? – недовольно поинтересовался граф.

– Трое. Мы считаем, что все они подались в Теал. Я предлагал снарядить погоню, но…

– Ваше разгильдяйство соперничает лишь с вашей глупостью, капитан, – изничтожающе бросил Лерко. – Если бы беглецы отправились в сторону Теала, мои зеленокожие уже натянули бы их кожу на барабаны. Они не могли проскочить мимо ищеек орков!

– Но тогда остается Реггер, – неуверенно пробормотал капитан Крей.

– Нет, в Реггере их тоже не наблюдали, – отозвался Ренти Хейман. – Утром я получил доклад от моих людей в замке: перебежчиков никто не видел.

– Что это все значит, господа? – требовательно поинтересовался граф Уинтер. – Не могли же они сквозь землю провалиться?!

– Я могу предположить, что по пятам за нами следует опасная группа. Следопыты, – предположил Кривой Зуб. – Прячутся слишком хорошо, чтобы мои парни их учуяли. Но следы все же оставляют. – С этими словами Лерко достал из кармана грязный обрывок черно-багряной туники и положил на стол, прямо на блюдо с фруктами. Ткань вся оказалась запачкана высохшей кровью.

– По крайней мере, судьба одного из сбежавших мне абсолютно ясна, – добавил охотник.

– Он был убит? – ужаснулся граф.

– Ну, конечно, всегда есть вероятность, что он сам напоролся на сук, разорвал на себе одежду и умудрился спрятать собственный труп, – усмехнулся Лерко, – но я бы не стал сильно на это рассчитывать.

– Значит, враг знает о нашем приближении? – обреченно спросил сэр Уинтер.

– Не торопись пачкать штаны, граф, – в очередной раз съязвил Кривой Зуб, – мы не знаем, кто там скрывается в лесах. Для Сноббери это слишком умный ход, чтобы ему его присваивать.

– В замке о нас ничего не знают, – соглашаясь, добавил Ренти. – Мой человек занимался этим вопросом. Но. Есть и кое-что неприятное для нас: очень похоже, что наш болван Сноббери собирает войска. Вчера в Реггер прибыл Бертран де Ланар, по моим данным, остальные вассалы графа уже в пути.

– Но это… О ужас! – Гарольд Уинтер вздрогнул. – Как же теперь быть? Как же мой план захвата Реггера?

– План его светлости барона Танкреда! – осек графа Кривой Зуб.

– Ну да… Конечно же, план его светлости… Как теперь быть?

– План остается в силе, – заявил Лерко. – Сноббери не успеет собрать войска, к тому же он ничего не знает о нас. И, самое главное, он ничего не знает о моих парнях из долины Грифонов. Это наш козырь. Будем действовать в точности так, как наметил господин барон. Вы, граф, вместе с двумя Вольными Полками подходите к Реггеру и проситесь к Сноббери на постой, при этом утверждаете, что идете в Гортен. Головорезы Ренти тем временем перекрывают дороги, чтобы никто не мог ни покинуть Реггер, ни проникнуть туда без нашего ведома. Несколько особо лихих парней при этом войдут в замок вместе с охраной графа под видом солдат. Те, что уже внутри, пусть тоже в нужный час девок не обжимают… – Услышав эти слова, Ренти противно захихикал, на что Кривой Зуб тут же повернулся и злобно на него цыкнул. – Ровно в полночь вы откроете нам ворота, и мои орки вырежут всех. Не бойтесь, граф, вас не тронут. Если, конечно, будете сидеть тихо и вести себя в соответствии с нашим планом, – зловеще оскалился Лерко. – Всем все ясно? Граф? Ренти? Тогда все свободны.

Граф Гарольд Уинтер покинул свой собственный шатер, пребывая в глубокой задумчивости. Почему-то в книге военные совещания завершались совсем не так, как в жизни.

Из окна своего кабинета на втором этаже донжона граф Сноббери с нескрываемым недовольством наблюдал, как теальцы располагаются во дворе его замка. Основная часть их армии встала под стенами, но графа Уинтера и его свиту (ну и рожи у этих теальских пехотинцев – вылитые бандиты с большой дороги) он обязан был принять как подобает. Бансрот подери, не мог же он просто так отказать в постое королевским полкам! Тем более сейчас, когда его величеству столь необходимы подкрепления. И все же… Беспокойство не покидало графа, странные предостережения сэра Фроста все никак не шли из его головы. Предательство в Теале? Возможно ли? Хранн свидетель, граф собирался отнестись к этой угрозе со всей серьезностью, он даже начал стягивать войска в замок, но вот теперь впустил возможного врага к себе в дом. Но может ли граф Уинтер, его старый сосед, всегда такой вежливый и обходительный, в одночасье вдруг стать предателем? Вот если бы армию возглавлял сам Танкред или его брат, Олаф, – тогда да. Сомнения продолжали грызть душу графа Реггерского, но он никак не мог решиться что-либо предпринять для разрешения ситуации.

Внезапно сэр Уильям понял, что не один в комнате. Граф обернулся – в дальнем темном углу, рядом с дверью, в кресле сидел человек, закутанный в порванный в нескольких местах плащ с накинутым на лицо капюшоном.

– Что еще за фокусы? – воскликнул граф, он был готов поклясться, что только что, кроме него, здесь никого не было. – Что вы себе позволяете, сударь? – Пылающий гневом сэр Сноббери двинулся к незнакомцу.

– Стой! – Резкий окрик незваного гостя заставил графа застыть на полпути. – Стоять, я сказал! Стой, где стоишь, Сноббери, для твоего же блага…

Не может быть! Сэр Уильям в тот же час узнал этот резковатый голос, хоть в нем и появились какие-то странные шипящие нотки. Перед ним был давешний королевский ревизор Фрост, или как там его на самом деле зовут.

– Грам. Дарил Грам, – словно угадав мысли графа Сноббери, представился вампир, – мы с вами уже знакомы.

– Что все это значит?! – в ярости воскликнул сэр Уильям.

– Это значит, что ты плохо внемлешь моим советам, граф, – зловеще прошептал ревизор. – Ты впустил врагов короля в Реггер. Я предупреждал тебя…

– Почему я должен тебе верить? – резонно заметил Сноббери, тайком осматривая комнату в поисках оружия.

– Потому что, кроме меня, тебе никто не поможет, – зло ответил Дарил, на миг из-под черного капюшона показалось исхудавшее бледное лицо и тускло сверкнули клыки, – а мое терпение уже на исходе…

– Ты! – Граф в ужасе отшатнулся, осеняя и себя, и собеседника знаком Хранна, – ревизор даже не поморщился. – Ты… не человек.

– Да. И нет. Сложно сказать, – задумчиво ответил незваный гость. – Скажем так: я не совсем человек. Да хватит уже это делать – хотел бы причинить тебе вред, граф, эти бессмысленные символы меня бы не остановили! Прими, что я не вошел через двери и что я… другой. Но это не имеет отношения к делу. Королевство в опасности, граф! Твой замок завтра будет украшать флаг Танкреда, если не выслушаешь меня.

– Флаг Танкреда? – Несмотря на весь кошмар ситуации, расхохотался Сноббери. Похоже, это существо, которое прикидывалось королевским ревизором, попросту безумно: как можно даже подумать такое? – Да у меня в замке четыре сотни солдат и еще Бертран со своими ребятами. Им нас не одолеть. Даже если граф Уинтер окажется отпетым негодяем и предаст законы гостеприимства, у него же нет шансов! В замке всего двадцать теальцев, остальные под стенами. Но даже с учетом оных у меня почти вдвое больше людей!

– Замок наводнен вражескими агентами, – поморщился Дарил, очень не любивший, когда недооценивают врага, – а дороги перекрыты разбойничьими шайками – ты не получишь подкреплений вовремя…

– Да незачем мне ждать подкреплений! – взорвался праведным гневом Сноббери, в полной уверенности прервав тираду гостя. – Пусть Гарольд Уинтер только дернется, я ему сразу голову оторву!

– …и еще полторы сотни матерых орков, если не больше, – зло закончил Дарил.

– Орки? Под Реггером? Не может быть! – Граф не хотел верить.

– Ты будешь меня слушать или нет?! – Дарил Грам зловеще поднялся, окончательно теряя терпение. – И пора тебе, граф, наконец закрыть ворота.

Уильям Сноббери обреченно кивнул, соглашаясь. Вряд ли у него сейчас был выбор, надо признать…

Этой ночью в замке Реггер мало кто спал. Как только стемнело, граф Сноббери собрал у себя своих самых надежных офицеров и сэра Бертрана. Сэр Уильям кратко и по существу обрисовал каждому его задачи (в точности как его самого перед этим проинструктировал Дарил), и замок наполнился тайными приготовлениями. Посвящать в детали происходящего рядовой состав Грам строго-настрого запретил, опасаясь предательства. Вражескими агентами ревизор пообещал заняться сам, но честно предупредил, что всех негодяев он вряд ли сумеет обезвредить. Посему существовала большая вероятность того, что враг сможет узнать о том, что замок спешно готовится к ночному штурму. Но Дарил возлагал большие надежды на то, что времени менять план у теальцев уже не осталось. Впрочем, у людей Сноббери времени тоже было в обрез.

На ворота граф отправил Бертрана и два десятка своих самых опытных ветеранов. Они должны были сменить караульных и любой ценой не допустить захвата врат агентами Бремеров. Еще одна группа в три десятка солдат под началом опытного лейтенанта Луиса Риди взяла под плотное наблюдение графа Уинтера и его людей. Сам граф Сноббери направился в казармы проконтролировать общее выдвижение. Согласно плану Дарила, войска должны были занять стены сразу же, как только враги атакуют ворота. Все капитаны были проинструктированы соответствующим образом, каждый четко знал свои позиции и время выхода, чтобы не создавать ночью неразберихи на радость врагу. Наконец все было готово, и потянулись томительные минуты ожидания.

Когда песочные часы в очередной раз перевернулись, указывая полночь, у графа Уильяма даже кольнуло под сердцем. Начнут или нет? А вдруг сэр Фрост ошибался и удара следует ждать с другой стороны? Но нет – у ворот замка и в самом деле раздались крики и лязг мечей. Быстро надев шлем и выхватив меч, Сноббери бросился туда, где кипела схватка.

Когда граф выскочил во двор, все уже было кончено. У ворот лежало несколько тел в желто-красных туниках – все нападавшие оказались одетыми так же, как и защитники Реггера. Видимо, так они планировали незамеченными подобраться к страже.

– Уильям, мы тут повеселились слегка, – довольно ухмылялся де Ланар, откинув забрало шлема. – Всего пятеро их и было-то. Я смотрю: идут, гады. Мы им – пароль, мол. А они за мечи. Так у меня арбалетчики на втором этаже сидели, по команде сразу и положили всех.

– Молодец, Бертран, – похвалил граф, – но смотри в оба, не расслабляйся.

Рыцарь рубанул мечом перед собой, показывая, что все под контролем:

– Пусть только сунутся – нашинкуем всех, граф.

В это время к Сноббери подбежал запыхавшийся солдат:

– Ваша светлость! Лейтенант Риди просит передать вам, что граф Уинтер арестован, а его люди разоружены. Они оказали сопротивление.

– Каковы наши потери? – хмуро спросил Сноббери.

– Мы потеряли троих. У теальцев пятеро убитых, остальные сдались вашей светлости.

– Неплохо, – похвалил граф. – Передай лейтенанту, пусть сопроводит пленных в каземат. Графу Уинтеру предоставить отдельные апартаменты, – Сноббери злорадно усмехнулся, – посырее и погрязнее, по возможности. Да, и крысоловки со всего замка туда опорожните…

– Будет исполнено, ваша светлость!

– Бертран! – Граф вернулся к воротам.

Де Ланар был тут же, рядом, – разминался с мечом, крутя в воздухе боевые размахи и проводя выпады.

– Бертран, готовься встречать орков. Все помнишь?

– Так точно, граф. Угостим зеленых, как условились. Мало нечисти не покажется. – Рыцарь опустил забрало шлема и пошел к решеткам, гремя латными сапогами.

Из казарм уже выбегали поднятые по часам солдаты, облаченные в легкие доспехи: кто с мечом, кто с луком, кто с арбалетом.

– На стены! Все на стены, лентяи! – зарычал на них Сноббери, подгоняя.

Замок был готов встретить вражеский штурм во всеоружии.

И враг не заставил себя долго ждать. Из чернильной темноты появились рослые фигуры орков и сразу же перебежками направились к воротам замка. Возглавлял зеленокожих человек в зеленом кафтане и с коротким самострелом в руках. Оказавшись перед воротами, он осторожно постучал.

– Кто идет? – отозвался специально для этого проинструктированный стражник.

– Свои, болван, – прошипел Лерко, – именем барона Танкреда!

– Слава барону! – раздалось в ответ.

Ворота открылись, впуская незваных гостей. Орки, держа оружие на изготовку, один за другим проходили через узкий коридор привратной башни. Решетки оказались поднятыми, как и было условлено. Человек, открывший ворота, вел захватчиков за собой.

В проеме впереди уже показался внутренний двор замка, когда Лерко заподозрил неладное.

– Эй! Ты вообще кто такой? Я тебя не помню! – Охотник схватил за плечо стражника и резко повернул его к себе.

Солдат испуганно заморгал, затем отчаянным рывком вырвался из удерживавших его рук и бегом бросился во двор.

– Стой! – закричал ему вслед Лерко, быстрым движением вскидывая самострел.

Палец охотника легко нажал спусковой крючок – бесшумный болт вонзился в спину солдату, и тот упал, издав тихий стон. Но тут вдруг как по команде начали опускаться решетки: внутренняя и внешняя.

– Вперед! – заорал Кривой Зуб. – Вперед! Решетки держите!

Внешняя решетка была слишком тяжелой – она с громким лязгом опустилась, раздавив двух зеленокожих. Все дальнейшие попытки поднять ее силами тех, кто остался снаружи, оказались тщетными – вошедший внутрь отряд вмиг оказался отрезанным от основных сил. Однако внутреннюю решетку орки смогли удержать – трое здоровяков что было силы уперлись в нее спинами, приняв на себя весь чудовищный вес. Но нескольким зеленокожим бойцам во главе с Лерко удалось воспользоваться ситуацией и прорваться во внутренний двор. Вскоре орки, удерживавшие решетку, не выдержали, впившиеся в тела зубья опустились на окровавленные камни, раздавив храбрецов. Судьба тех, кто оказался запертым во вратном коридоре, была предрешена – из щелей в потолке просвистели смертоносные арбалетные болты, не оставляя оркам никаких шансов выжить.

Во дворе тех, кто прорвался, встретили сэр Бертран и граф Реггерский вместе с двумя десятками своих солдат. Завязалась кровавая схватка, в которой сэр Уильям получил страшный удар ятаганом по голове. Шлем треснул, и в глазах помутнело. Граф упал, но приближенные тут же вынесли его из боя и вскоре привели в чувство. Зеленокожие сражались отчаянно, но силы были не равны – внутрь прорвалось всего восемь из них и Лерко. Де Ланар в бою зарубил теальского охотника, перед этим получив от того стремительный удар ножом в сочленение латных пластин под самым плечом. Вскоре все нападавшие были уничтожены. Потери реггерцев составили пятнадцать человек убитыми и ранеными, граф вскоре пришел в себя и вновь встал во главе обороны. Страшно представить, что бы случилось, прорвись в замок хотя бы сотня орков. Но сейчас, лишившись руководства, они бесславно гибли под стенами от метких стрел лучников и арбалетчиков графа. Защитники сбросили вниз множество факелов, так что штурмующие, не имевшие, к слову, ни лестниц, ни веревок, для них были как на ладони. Вскоре избиение превратилось в повальное бегство. Зеленокожие воины показывали спины, скрываясь в непроглядной ночи.

В то же время с запада к замку подошли первый и второй Вольные Теальские Полки, которые, по замыслу Танкреда, должны были закрепить успех, войдя в Реггер вслед за орочьми отрядами. Сноббери не стал утруждать себя подготовкой еще одной хитроумной ловушки – граф вошел во вкус сражения, и ему захотелось честной победы.

Ворота замка раскрылись, и навстречу удивленным теальцам вышли стройные ряды солдат реггерского гарнизона под предводительством самого сэра Уильяма. Никак не ожидавшие такого поворота событий теальцы попросту сдались на милость победителей, чем немало разочаровали Сноббери и де Ланара.

Разгром был полным. Помимо графа Уинтера, в плен к графу Реггерскому попали более сотни теальских солдат, еще два десятка сложили головы. С полсотни орков обнаружили мертвыми и умирающими. Их предводитель, Лерко Кривой Зуб, погиб. Деморализованные и рассеянные по всему графству уцелевшие зеленокожие не спешили возвращаться в Теал, справедливо ожидая возмездия со стороны Танкреда. Многие из них мелкими бандами направились в родную долину Грифонов, большей частью сгинув по пути в многочисленных стычках с королевскими войсками и баронскими отрядами. Потери понесли и разбойники – на следующий день сэр Уильям собрал пять десятков легкой конницы и решил «прогуляться» по окрестным дорогам, тем самым наведя относительный порядок в своем графстве. Ему даже удалось выловить Серого Лиса Ренти: бандитский главарь не сдался без боя, и вскоре владетель Реггерский велел повесить его на высоком дереве недалеко от ворот замка.

Общие потери Сноббери были просто смехотворны: около четырех десятков солдат убитыми и ранеными, а с учетом полученных подкреплений (остальные вассалы сэра Уильяма вскоре все собрались в Реггере) граф даже, напротив, значительно увеличил свои силы.

Безгранично уверившись в себе и в своих возможностях, к тому же глубоко оскорбленный вероломством барона Танкреда Сноббери решил собственноручно нанести поражение правителю Теала.

На второй день после провалившегося штурма Гарольда Уинтера армия сэра Сноббери была готова выступить из замка Реггер в сторону Бренхолла. А Дарила Грама уже не было рядом, чтобы образумить излишне самоуверенного графа. Прикидывавшийся ревизором гость покинул Реггер накануне и скрылся в неизвестном направлении.

Было раннее утро. Уильям, граф Реггерский, сеньор Сноббери, рыцарь его королевского величества, непослушными дрожащими пальцами пытался справиться с застежками на доспехе. Графу попалась наконец нормальная во всех пониманиях бутылка вина. В голове сейчас все несколько путалось, а руки, известное дело, не слушались своего хозяина.

Верный оруженосец графа, парень семнадцати лет, безуспешно пытался помочь своему господину облачиться, но злосчастный доспех упорно не желал налезать, а раздражение графа росло. Латы, которые Уильям Сноббери надевал для отражения подлого штурма теальцев, были изрублены и измяты, поэтому пришлось влезать в старые доспехи, в которые он не облачался с самого лета.

– Вике! Что ты там копаешься?! В поход выступаем, все уже собрались, а я тут как девица на выданье – ни дать ни взять платье примеряю! Да сколько можно-то?

– Ваша светлость, не извольте гневаться, боюсь, придется сменить крепежные ремни на кирасе, а что касается поножей, то позвольте, я поищу другие…

– Вижу, ты вконец разленился на мирных харчах, Вике. Помню, в дайканскую кампанию ты меня за десять минут облачал.

– Должен сказать, вы неплохо поправились со времен дайканской кампании, ваша светлость, – парировал оруженосец, продолжая свои натужные попытки затянуть кожаные ремни. – Да, кроме того, уже тогда шлем настолько сжимал вам голову, что ваш поход был вовсе не к Дайкану…

– Еще хоть слово, и отдам тебя псам, негодник, – пропыхтел сэр Уильям.

Граф Реггерский любил этого мальчишку, как сына, поэтому многое ему позволял.

– Но вы же не будете спорить, если я попрошу вас взять меня с собой? Потому как в походе всегда нужен кто-то здравомыслящий и…

– А, ладно, – граф Сноббери раздраженно махнул рукой, и железная кираса с грохотом упала на каменный пол, – к Про́клятому этот доспех. Отнесешь его к оружейнику, пусть перекует. Давай сюда шлем. И меч. Что? Как это не знаешь? Где мой меч Роз, укуси меня грифон?!!

Звезды попрятались за тучами, дул влажный ветер, сметая с крыш и ветвей деревьев капли недавно прошедшего дождя. Двойка черных коней процокала подковами по мокрым плитам внутреннего двора Бренхолла, взметая во все стороны воду из луж, и вытащила карету по опущенному мосту замка в спящий город.

Окна большинства домов были закрыты ставнями, и лишь с редкого чердака или из одинокой комнатки лился дрожащий свечной свет.

На передке кареты, подле кучера, сгорбившись и кутаясь от ночной прохлады в черный плащ с гербом Бремеров на плече, сидел личный слуга Танкреда, старик Харнет, выглядывавший в темных переулках, мимо которых они проезжали, любое подозрительное движение, точно облезлый кот, спрыгнувший со своей крыши в город и начавший охоту на крыс. На запятках стояли два лакея, один из которых был обычным слугой, в обязанности которого входило сопровождать господина, а другой являлся агентом тайной баронской стражи, готовый в любой момент защитить людей, сидящих внутри экипажа. На дверцах кареты был нарисован герб: огненный змей, свернувшийся кольцом, а гордые султаны на головах лошадей состояли из черных и багровых перьев.

Пятна крови… застаревшие коричневые пятна крови на сиденье, полу и дверце – должно быть, здесь кого-то убили, Сегренальд мог только догадываться об этом. Маркиз Луазар глядел прямо перед собой, но не в глаза собеседнику, а несколько в сторону, согласно этикету и манерам высшего света, при этом боковым зрением стараясь различить столь ненавистные для него черты.

Танкред Огненный Змей сидел напротив, и его лицо скрывалось в потемках. Было невозможно понять, о чем он думает. Сегренальд крепко сжимал на левом плече заколку, удерживавшую плащ, вроде бы ненавязчиво, но контуры его пальцев в перчатках от напряжения заметно проступили сквозь тонкий шелк. Родственник барона был готов ко всему: быть может, великий интриган из него и не вышел, но он ведь не глупец, носящий на плечах вместо головы большую тыкву! Лишь получив от Огненного Змея приглашение составить ему компанию в освежающей ночной прогулке по окрестностям Теала, он тут же догадался, что его ожидает. Червь страха уже достаточно изрыл душу маркиза, но противиться не оставляющему выбора приглашению он не посмел. И теперь ему оставалось лишь ждать, пока его труп с перерезанным горлом сбросят где-нибудь в болотистых распадках у истоков Илдера. Раскрыли… его раскрыли…

Танкред оказался хитрее, изворотливее, он или предугадал его действия, или просто все понял – недаром все время игнорировал его за ужином. Даже когда Сегренальд протянул ему белоснежный платок, чтобы тот обтер пролитое вино, барон не глянул в его сторону, с каменным видом ожидая, пока старый Харнет сподобится подковылять к нему и сделать всю работу. Так и сидел несколько минут в запачканном камзоле, пока слуга не явился в обеденный зал после какого-то очередного поручения. Уже тогда маркиз Луазар исполнился отчаянием, ожиданием неизбежного и чувством обреченности.

Его перебинтованные руки дрожали, но уже не от боли ожогов, а голос был неровен и подчас срывался на чрезмерную визгливость или же исходил хрипотой. Этого тоже нельзя было не заметить. Как и его повышенного внимания к жене. Никогда он еще так не ухаживал за ней в этом зале, никогда не выказывал стольких знаков любви и привязанности, кроме как наедине. Запуганный родственник Танкреда Бремера не мог спокойно сидеть подле своей ни о чем не подозревавшей супруги, такой чистой и лишенной пороков. Глядеть, как она весело и невинно обменивается шутками и извечными женскими сплетнями с Гвинет и Кэтрин, было выше его сил. Его любимая Луиза. Его маленькая нежная леди… Хранн Великий, если хотя бы один волосок упадет с ее головки, он этого не переживет. А эта округлость живота супруги, что выступает из-под ее платья! Где-то там, внутри, сидит его ребенок – его храбрец-сын или красавица-дочка, – дитя, которому суждено появиться на свет здесь, в зловещем Бренхолле, под мрачными сводами черных аркад на глазах всех этих убийц и лжецов в бархатных одеждах, что глядят с запыленных картин и гобеленов, его предков Бремеров. Сегренальд сделал бы все, чтобы спасти свою жену и ребенка, – именно они были для него истинной семьей, а не те десятки витиеватых, но безликих имен на древе «Славного и древнего рода Бремеров», коих Танкред не упускает ни единого случая вспомнить и превознести на словах.

Тогда, за ужином, маркиз действительно предавался отчаянию, но сейчас он был готов. Готов ко всему, к любой неожиданности. И пусть он сегодня отдаст богу душу, главное, что его беременная жена будет жива, главное, что с каждым вылетающим из-под колес кареты мгновением он, способный заразить опасностью и ее, укатывает все дальше. Мстить из-за него племяннице Огненный Змей не станет, почему-то в этом маркиз Луазар был уверен.

– Сегренальд, – прервал молчание Танкред, – отчего ты не скажешь ни слова! Молчишь, точно я везу тебя прямиком на каменоломни за какое-то ужасное преступление.

«Верно подмечено, – мысленно согласился родственник Огненного Змея. – Как раз о каменоломнях я и не подумал. Кто когда-нибудь узнает, что я затерян в шахтах среди каторжников? Превосходный сундук, куда можно упрятать подальше от глаз очередную сломавшуюся куклу».

Маркиз не ответил, и барон продолжал:

– Неужто ты до сих пор обижаешься на меня из-за столь незначительных ожогов? – Казалось, удивлению Танкреда не было предела. – Быть может, мне удастся их залечить. Позволь, я погляжу на твои руки…

Огненный Змей наклонился к родственнику и схватил его за запястья. Заботой в этом жесте и не пахло – это напоминало пытку. Сегренальд в голос зарычал от боли.

– Заберите руки прочь! – Душа маркиза и без того пребывала в таком смятении, что он уже не задумывался, как глава семейства может воспринять его грубый ответ. Ему стало откровенно все равно. – От вас мне ничего не нужно! Не прикасайтесь ко мне!

– Ну-ну, мой дорогой Сегренальд. Не нужно так говорить, прошу тебя. – Танкред отчего-то и не думал впадать в гнев, напротив, его голос – странное дело – слегка потеплел, и в нем появились нотки уже неподдельного внимания. – Да, я признаю, что причинил тебе… некоторую боль. И я прошу тебя, прими мои искренние извинения. Но должен тебя уверить, дорогой Сегренальд, что ты, и никто иной, первым должен был понять весь смысл моего поступка.

– Да, я прекрасно понял. – Маркиз и не думал успокаиваться. Лицо Танкреда выражало заинтересованность – он не перебивал. – Вы меня едва не убили только ради того, чтобы доказать своему гостю силу вашего безграничного влияния в стенах Бренхолла! Пестрым и широким жестом вы не оставили, должно быть, у него и тени сомнения, что любая провинность каждого в вашем окружении будет мгновенно и жестоко наказана. Но при этом я всегда полагал, что уже давно перестал быть мальчишкой, выпоротым в качестве показной отцовской строгости. Я, выходит, опасно заблуждался, что имею при вашем дворе, Танкред, кое-какие привилегии и заслуживаю уважения. А вы унизили меня, словно грязного простолюдина, перед каким-то чужаком!

– Ах, мой дорогой Сегренальд, ты настолько умен и рассудителен, что, без сомнения, смог различить саму суть. Но должен тебя заверить, что тот мой гость сам требовал подтверждения моего, как ты выразился, влияния, и, увы, мне пришлось бы его доказывать в любом случае. И поверь мне, прошу тебя, что, будь на твоем месте даже Олаф, моя рука бы не дрогнула. Того требовали обстоятельства, того требовал момент. Я еще раз приношу тебе свои извинения, Сегренальд. Я даже вытащил тебя в такой час из постели и затеял всю эту поездку во многом ради этого разговора. Кто-то даже полагает – ты можешь поверить в такое?! – что муки совести мне не присущи, а со стыдом нас так и вовсе не представляли друг другу. Они ошибаются! И мне действительно стыдно перед тобой за свой поступок. Прошу тебя, Сегренальд, что я могу сделать ради твоего прощения?

Маркиз Луазар задумался. Спокойные и рассудительные речи барона привели его в замешательство. Еще минуту назад он полагал, что его везут либо убивать, либо заковывать в каторжный ошейник. Теперь же ночь преподнесла ему тревожную неожиданность в виде столь не присущих Танкреду заверений.

«Интересно, – подумал Сегренальд, – а вообще кто-нибудь когда-нибудь слышал от этого человека слова извинений? Что же это все может значить? Неужели барон говорит правду, а меня так и не раскрыли? Неужели уже скрученная петля на моей шее распадается, и я могу рассчитывать на глубокий вздох облегчения? Или же коварный и подлый Огненный Змей все знает до мельчайших подробностей и сейчас играет со мной, как кошка с мышью?»

Отлично зная Танкреда Бремера, маркиз Луазар сделал вывод, что второй вариант более вероятен. Что ж, он тоже умеет играть роли и притворяться.

– Расскажите мне о вашем госте. Я не выдам вашей тайны. Я просто хочу увериться, что моя жертва, – он кивнул на перебинтованные руки, – была не напрасна. Этот мрачный эльф, приславший вам ту жуткую голову в ларце. Что у вас с ним могут быть за дела? Он ведь чужак да еще, как я понял, редкостный проходимец и безжалостный убийца – кто же присылает отрубленные головы?! И что вы обсуждаете с ним?

Танкред рассмеялся:

– Твое любопытство, Сегренальд, когда-нибудь сыграет тебе плохую службу. Но раз уж я обещал выполнить любую твою прихоть ради прощения, изволь… Мой гость прибыл издалека, чтобы стать мне верным союзником, но все обернулось совсем по-другому. Голод прикормленной птицы оказался сильнее, чем я ожидал, и одних моих хлебных крошек ей стало мало. Подавай ей, видишь ли, мою собственную кровь и плоть. Подавай ей мое гнездо! Птичка оказалась амбициозной и хищной…

– Но их ведь только четверо! – с наигранной наивностью воскликнул Сегренальд. – Что они вам смогут сделать?!

– О, их намного больше, и они совсем близко. Быть может, в эти мгновения десятки их, а может, и сотни неотрывно глядят на стены Теала и плетут в мыслях козни против меня или претворяют в жизнь очередную подлость. Но я сам виноват – нужно было осмотрительнее выбирать тех, кого приглашаешь в свой дом. Знай я тогда, чем все обернется, даже на полет стрелы не подпустил бы к землям баронства этот сброд.

– Быть может, пора противостоять им?!

– И что же ты предлагаешь, мой храбрый Сегренальд?

– Я предлагаю трубить армейский сбор, начать призывать добровольцев. Не побоюсь предположить, что можно было бы ввести в Теале комендантский час, усилить посты стражи и участить патрули. Направить разъезды по всем дорогам, обыскивать деревню за деревней, поле за полем, но найти и отловить всех чужаков. Послать лесничих и следопытов в дебри Утгарта – быть может, эльфы скрываются под сенью древних деревьев.

– Ты прекрасно знаешь свое дело, Сегренальд. Лучшего командира стражи и предводителя моей армии не сыскать, но комендантский час и травля по лесам – это слишком рискованно, можно побудить эльфов к открытой атаке.

– Но что же вы предпримете?! Позволите им топтать нашу землю?

– Нет, конечно. Пока что у нас есть определенное соглашение. И пусть оно не в мою пользу, но все же по-всякому лучше безжалостной резни, сожженных полей, разоренных деревень баронства и Теала в огне, верно? Пока что я пристану на условия саэграна Неллике. Сделаю все, как мы условились. Одной отрезанной головы достаточно… Но это до тех лишь пор, пока я не получу кое-что – некое тайное оружие. Завтра из Дайкана должен прийти груз огнистых зелий, мой подарочек для обнаглевших чужаков. Его доставят по северной дороге, самому близкому пути, и у меня уже, признаюсь тебе, мой добрый Сегренальд, давно руки чешутся применить его против эльфов…

Карета встала, и в стенку прямо над ухом Сегренальда постучали – Харнет давал знак своему господину, что они прибыли на место.

– Где мы? – Маркиз Луазар начал взволнованно вглядываться в окно, но смог различить в ночи лишь отблески больших костров и несколько десятков фигур. Снаружи доносились крики, детский плач и женские увещевания. Если глаза ему не изменяли, то здесь было очень много людей, вдалеке чернели силуэты больших фургонов.

– Успокойся, Сегренальд, – велел Танкред. – И молчи. Не смей встревать.

К карете подошел человек и, остановившись напротив дверцы, склонился в поклоне:

– Ваша светлость.

Это был доверенный офицер Огненного Змея – маркиз Луазар узнал эту весьма неприятную личность, которая могла исполнить совершенно любое, даже самое немыслимое преступление, оправдывая это приказом Танкреда Бремера. Капитан Джон Кейлем… Но что он делает здесь в такое время? Кажется, карета стояла за городом, в небольшом отдалении от дороги.

– Джон, будь так любезен, представь нашего друга, – приказал барон, и тут Сегренальд увидел еще одного человека, стоявшего подле кареты.

Капитан отошел в сторону и указал на высокую фигуру в черном плаще и широкополой шляпе со скошенной тульей. Нижнюю часть лица незнакомца скрывала повязка.

– Меня не нужно представлять, Огненный Змей, – ровным голосом, в котором не было и крупицы страха перед владетелем Теала, проговорил «друг». – Мой чин – в трех лепестках, мое имя – в цветке.

– Лилиан Грей. – Танкред растянул губы в медоточивой улыбке. – Конечно же, я не мог не слышать о первом из числа фанатиков Гортенского Патриархата. Но что привело тебя и твоих… хм… спутников на мои земли? Близ Гортена ведьмы перевелись? Или за дровами для очистительных костров теперь отправляются в лес Утгарта?

– Не нужно шутить со мной, Огненный Змей, ты прекрасно все знаешь, – ответил охотник на ведьм голосом, в котором слышался скрип петель затворяемой «железной девы». – Я преследовал преступников и ведунов по новому восточному тракту до самого Теала. Но вот все никак не могу понять, отчего, когда я наконец настиг еретиков, твои люди мешают мне выполнить долг, наложенный самой святой матерью-церковью.

Сегренальд пригляделся и увидел в стороне почти два десятка коленопреклоненных людей, низко опустивших головы. За спиной каждого из бедняг застыл человек в плаще и шляпе, с мечом, приставленным к его шее. Маркиз ничего не понимал.

– Что совершили эти люди? Какие законы преступили? – Танкред всем своим видом давал понять, что ему непередаваемо скучно.

– Согласно новым законам и «Указу о Волшебстве» все практикующие магию без патента и разрешения от Единой Магической Конгрегации, что в Таласе, считаются преступниками и подлежат смерти через сожжение на костре. Все их вещи тоже подлежат сожжению. Лишь огонь может очистить от греховности и…

– Хранн Великий! – Танкред зевнул. – Сегренальд, ты случайно не знаешь, когда же этот святой человек наконец заткнется?

– Понятия не имею, Танкред, – поддержал игру родственника маркиз. – Святость, должно быть, подразумевает длинный и унылый язык.

– Ха! Ты, несомненно, прав, друг мой!

– Ты бы поостерегся, Огненный Змей. – Лилиан Грей угрожающе шагнул ближе, на что капитан Кейлем тут же отреагировал, преградив ему дорогу мечом. Охотнику на ведьм оставалось только словами отвечать на оскорбления. – Скоро и за тобой придут. Жаль, что у меня нет подписанного Патриархатом приказа, иначе твоя голова уже переселилась бы в мешок. Маги огня объявлены на землях королевства вне закона или ты не знал об этом? Разве не читал «Указа о Волшебстве»?

– К сожалению, мой дорогой Лилиан Грей, я знаю, что ты весьма занятой человек, а времени, чтобы убраться из моего баронства, у тебя не так уж и много, иначе я бы пригласил тебя в мой город за тем лишь, чтобы лично продемонстрировать пятерых храбрецов, пытавшихся… хм… рассказать мне поподробнее, ну, ты понимаешь, что-то о том указе, о котором ты сейчас толкуешь. Дуб Справедливости, нужно признать, и не таких видывал, но в следующий раз, когда твои хозяева пришлют по мою голову своих… святых братьев с подписанными приказами, давайте им с собой моток веревки – пенька нынче дорогая, а петли вить, знаешь ли, – дело неблагодарное и утомительное.

– Ты волен угрожать, Огненный Змей, пока твои губы шевелятся, но мне нет дела до слов еретика. Прошу в последний раз: убери своих солдат, дай моим людям закончить начатое. Костры уже разожжены, все пройдет быстро.

– Они на моей земле.

– Они – преступники!

– Здесь – нет. В Теале я решаю, кто преступник.

– Они – цыгане! У каждого на плече тавро королевской тайной стражи в виде колеса! И без запрещенного занятия магией они виновны в конокрадстве, похищении детей, быть может, даже убийствах!

– Вам пора, Грей. – Танкред показал, что разговор закончен. – Капитан Кейлем, вы с двумя вашими отрядами проводите господ до границы баронства, но так, чтобы у них не было охоты разгуливать по моим дорогам в поисках каких-нибудь прачек, которым простыни стирать в реке помогают запрещенные духи.

– Слушаюсь, милорд. Будет исполнено. – Капитан недвусмысленно двинул мечом, заставляя охотника на ведьм отступить.

– Не будь слишком уверен в высоте и ширине своих стен, Огненный Змей. И за тобой придут. Моли Хранна Всеблагого, чтобы это был не я.

– Удачной дороги. Мои наилучшие пожелания отцу Мариусу и его Патриархату.

Грей развернулся и направился к коню. Его люди последовали за своим предводителем, оставив уже смирившихся со своей судьбой цыган в недоумении. Охотники на ведьм вскочили в седла и направили скакунов к главной дороге. За ними потянулись баронские всадники с капитаном Кейлемом во главе.

К карете подошел старый цыган и склонил голову в поклоне:

– Да благословит тебя Ветрокрылая Аллайан за то, что ты сделал, Танкред Бремер. Наши дочери и сыновья будут молиться за тебя и твое семейство.

– Мне не нужны их молитвы, – отрезал барон. – Мне нужно, чтобы ты сделал то, о чем мы с тобой договаривались. Ты помнишь, старый Карэм, что требуется от тебя и твоих родичей?

– «Милая Катарина», я все помню. Пока петух не пропоет трижды, все будет исполнено, Танкред Бремер.

– Вот и славно, – проворчал Танкред. – Вы можете ввести свои фургоны в город. Стража предупреждена. Восточный пустырь у стены в вашем распоряжении.

– Благодарю. – Старик кивнул еще раз и направился к табору.

– Харнет! – воскликнул Танкред. – В Бренхолл!

Карета тронулась.

– Позвольте заметить, Танкред, что отпустить этих охотников на ведьм после того, что их предводитель здесь наговорил, было в некотором роде ошибкой… Кто знает, может, в действительности именно этому безумному парню и будет велено схватить вас.

– Ах, мой милый Сегренальд, – холодно улыбнулся Танкред. – Неужели ты еще не понял, что я не совершаю ошибок?

Маркиз Луазар вздрогнул. Он все понял.

Леди Софи Бремер была готова. Только Хранн и ее покойный муж знали, сколько лет она копила в себе отчаяние, чтобы набраться храбрости на то, чего не сделает никто другой под этой треклятой крышей.

Она стояла в полной темноте, прячась за тяжелой портьерой в кабинете Танкреда. В руке ее был острый нож, а в сердце – решимость. Сейчас она изменит все. Один удар, один выпад, пронзающий ненавистную грудь, и все станет по-другому. С его гибелью тень, укутавшая замок непроницаемым покрывалом, рассеется, и каждый из обитателей Бренхолла сможет наконец проснуться от ужасного, мучительного и никак не заканчивавшегося кошмара. Танкред Бремер… это имя было серебряным ножом ненависти выгравировано в ее душе. А он… он глядел на нее всегда с презрением и унизительной снисходительностью! Что ж, сегодня ему придется за это ответить.

Полчаса назад она и правда даже не предполагала, что окажется в темном кабинете барона, примерив на себя личину убийцы. Не многим больше часа назад она была примерной матерью, добропорядочной женщиной и воспитанной леди. Она спела на ночь своей дочери Лили «Балладу о сэре Квентине из Маленверна», подыгрывая себе на небольшой серебряной арфе, после чего, уложив дочь спать, отправилась в свою спальню. Затворив за собой дверь и заперев ее на ключ, она тут же ринулась к кровати. Весь день сердце леди билось от ожидания того момента, когда она сможет наконец остаться наедине со своим мужем. Душа стонала о том, как она соскучилась по милому Патрику, по его лицу, по нежным рукам и заботливому взгляду. Как же ей не хватало его ласки и заботы. Его защиты…

Леди Софи дрожащими пальцами разожгла свечи в комнате, после чего встала перед кроватью на колени и выволокла из-под нее большой, окованный металлом сундук. Затем сорвала с золотой цепочки на шее ключ и вставила его в замочную скважину. Крышка со скрипом откинулась, и она наконец увидела своего Патрика. Осторожно взяв за затылок череп, Софи даже залюбовалась им – она не замечала гладкой холодной кости: для нее это было лицо – такое родное, такое желанное и страстное. Спустя некоторое время леди вытащила наружу весь скелет своего мужа и переодела его в пурпурный (под цвет ее платья) камзол, сменивший синюю котту с бурым мехом.

– Как же тебе, должно быть, холодно на том свете, мой милый Патрик, – прошептала она, обняв себя за плечо костяной рукой в бархатной перчатке. – Но и я здесь совсем замерзла без тебя…

Конечно же, леди Софи знала, что ее муж умер, но она не хотела мириться с этим. В ее душе в жестокой схватке с болью сошлась обида. Обида на супруга. Еще бы – он ведь бросил ее, оставив одну на растерзание недругам, отдал прямо в лапы Танкреду.

«В случае кончины супруга вдове и детям, кои считаются наследниками рода Бремеров по праву рождения, надлежит вернуться в замок Бренхолл, чтобы восстановить родственные узы на семейном древе», – вот те роковые слова из свадебного договора между Бремерами и Сноббери, благодаря которым даже на расстоянии в сотню миль от Теала леди Софи всегда до боли ясно ощущала кованый ошейник и кандалы на запястьях.

Она молила графа Уильяма позволить ей и его племянникам остаться в Реггере, она ползала перед ним на коленях, но он не внял. Он даже не глядел ей в глаза – попросту не смел. Она помнила тот ужасный день, будто он был вчера. Сразу после похорон появилась карета. Слуги затаскивали сундуки с уже уложенными вещами на крышу, ларцы поменьше крепили на запятках. Графа Уильяма Сноббери не было видно, будто после разговора с ней он заперся в своей комнате, стараясь не слышать ничего и ни о чем не думать.

Зато она слышала крики его супруги. Каролина Реггерская всегда была добра к ней, приняв, как родную сестру. Помнится, сразу после свадьбы Софи очень ее боялась, и ее страхи были понятны: какая-то беременная девчонка появилась в единоличных владениях графини; у младшего брата ее супруга вот-вот должен был родиться наследник, в то время как у нее самой детей не было. И наследник этот должен был в будущем стать графом Реггерским, лишив ее привилегий и всех прав на владение. В свой первый вечер в замке супруга Софи, конечно же, еще не могла знать, что добрее души, чем у Каролины Сноббери, не найти на сотню миль в округе. Именно та научила тогдашнюю пятнадцатилетнюю Софи быть истинной леди, настоящей дамой, которой будут беспрекословно подчиняться слуги и внимать даже чужие лорды за дипломатическим столом в отсутствие супруга. Каролина помогла ей стать хорошей матерью и заботливой женой. Каролина любила ее. И теперь под ее негодующие крики и проклятия Софи насильно волокли из замка двое солдат Бремеров. А черная карета, стоявшая во внутреннем дворе Реггера, дожидалась молодую вдову, точно эшафотный помост. Ее и служанку с младенцами усадили в карету, дверцы заперли, чтобы она не выскочила на ходу. Напротив сидел Олаф Бремер, человек, которому не было свойственно ничего доброго. Подлый, безжалостный выродок… До того момента она его просто не любила. Что ж, в тот день ненависть наполнила ее до краев.

– Ах, моя дорогая кузина, как же я рад вам, – сказал Олаф и попытался поцеловать ее.

Она оттолкнула его, а он в ответ ударил ее, до крови разбив губу.

Ничего не понимающие, но чувствующие боль своей матери младенцы заплакали. Испуганная служанка пыталась их успокоить, она даже на мгновение не смела отвести взгляд от закутанных в пеленки детей. Господские дела ее не касались – да и что она могла сделать?

– Заткни их, иначе я сам сделаю это. – Олаф со злобой выхватил из-под плаща кинжал и занес над детьми.

Софи бросилась вперед, намереваясь закрыть их собой. Тогда она не понимала, что младший баронский брат ни за что не нарушит волю Джона Бремера и не посмеет причинить вреда племянникам владыки Теала, – она по-настоящему испугалась, а мерзавец, получавший истинное удовольствие от мук родственницы, ударил ее наотмашь кинжалом по лицу. Острая стальная кромка лишь слегка задела скулу и щеку леди, но при этом оставила навсегда свой знак – вечное напоминание и заверение в том, что она ничего не посмеет сделать своим мучителям.

Дорога в Теал с Олафом оказалась самой долгой поездкой в ее жизни. И пусть расстояние было не слишком велико, для нее оно превратилось в вечность, а тракт Семи Желудей, протянувшийся через лес Утгарта на юг, к Теалу, превратился в путь, ведущий к ее личной пропасти.

– Мерзкие Сноббери, – усмехнулся Олаф, вытирая белым платком окровавленный кинжал. – Мнящие себя рыцарями, но при этом неспособные и слова сказать против Бремеров. Чего стоят все их хваленые обеты, дорогая кузина, когда у нас есть подписанные бумаги?! Ха!

Его колючий взгляд пронизывал вжавшуюся в каретное сиденье кузину, тихо стонавшую от боли. Леди Софи зажимала ладонью рану на лице, но кровь просачивалась сквозь пальцы и стекала на рукава платья.

– Этот болван Уильям! – Олаф все продолжал глумиться над дорогими для Софи людьми, при этом издеваясь над ней самой. – Он еще не понимает, что согласно брачному договору все его графство после смерти переходит к детям Бремеров. Как там зовут твоего щенка, Софи? Сеймус? Сеймус Бремер, граф Реггерский… Всего лишь на день. До того момента, как подпишет бумаги о присоединении графства к баронству Теальскому. Тогда Реггер станет вотчиной Джонни. Это если Джонни доживет, конечно. Или Танкреда, если и он доживет. Я полагаю, все тут понимают, кто станет настоящим бароном Теальским? А эта корова! Каролина Сноббери, столь же бесплодная и пустая, как иссушенный колодец. Скажу тебе по секрету, идею и воплощение плана, позволившего лишить ее возможности родить, нельзя назвать как-то иначе, нежели искусством интриги. И проделать все это так, чтобы Моран Искряк, этот их придворный маг, фокусник и фигляр, тупица и болван, даже не заподозрил ничего! Конечно, Тан был бы не слишком рад, узнай он, что я все тебе рассказал, но именно ты, моя милая кузина, предоставила нам Реггер на шитой подушечке – осталось лишь немного подождать… А Патрик… твой нежный, разлюбезный Патрик… Что ты так удивленно глядишь на меня, сестренка?! Хе-хе… Он так ничего и не понял, когда ему перереза́ли горло. Знаешь, когда я плюнул в его мертвое лицо, я даже подумал… Ах ты…

Софи с безумным криком набросилась на него и начала бить и царапать, как безумная, но, конечно же, она была не соперницей Олафу, сильному и злобному, словно тролль Гримбольд из-под теальского моста. Он набросился на нее, как зверь.

Тогда он ее так избил, что Софи пришла в себя лишь спустя четыре дня уже в своей комнате в Бренхолле. Синяки и переломы полностью зажили лишь через полтора месяца. В замке все сделали вид, что ничего не произошло, но самое ужасное, что играть в эту игру пришлось и ей самой, иначе она рисковала жизнью детей. И тогда, в момент пробуждения под ненавистной крышей родного замка, она, леди Софи, пришла в себя, оставив часть своей души в той самой карете, что привезла ее в Теал, в той самой карете, где она узнала правду. Безумная и неполноценная новая Софи Бремер (уже не Сноббери) осталась в замке своих предков. А та, недостающая часть ее сущности так и осталась в виде призрака в проклятой карете. Там, на полу, стенках и сиденье еще можно разглядеть, если присмотреться, засохшие коричневые следы ее крови.

Четырнадцать лет она прожила в Бренхолле после гибели мужа, но никто не знал, что однажды ее безумие вспыхнуло с такой яростью, что решение вернуть себе похороненного супруга показалось ей весьма правильным и логичным. Одной ночью она выбралась из замка и прискакала в Реггер. Там, в родовом склепе Сноббери, ее уже ждал графский маг Моран Искряк в ночном колпаке и плаще, накинутом поверх ночной сорочки.

– Что вы собираетесь делать, миледи? – спросил он ее, зевая. – Отчего вы подняли меня посреди ночи и заставили явиться в это жуткое место?

– Я собираюсь забрать Патрика, и ты, волшебник, мне в этом поможешь. – В голосе Софи не было привычной мелодичности и мягкости. Сейчас в нем звучал рык хищной львицы, которому нельзя было противостоять.

– Но что… – ничего не понимал маг. – Зачем вам это? Образумьтесь, миледи. Он уже давно мертв. Вы должны смириться…

– Ты поможешь мне. – Софи не спрашивала – она утверждала. – А взамен я расскажу кое-что важное для тебя.

– Но некромантия… – На лице мага застыл ужас. – Я не изучал ее и не смогу вам помочь… Вы же должны понимать, что это ни к чему не приведет и… костер. Меня сожгут…

– Ты – маг огня. Тебя не сожгут, – отрезала леди. – И это вовсе не некромантия. Мне просто нужен мой Патрик. И магия твоя потребуется только, чтобы связать его кости, чтобы он не рассыпался. Вот и все. Справишься?

– Полагаю, да, но…

– Тебе будет интересно узнать, отчего у леди Лин нет детей? Я знаю ответ. Просто потому, что у нее глупейший из всех придворных магов! Вы слышали, мэтр, о некоем Моране Искряке, который проглядел отраву, убившую в его госпоже, Коралине Сноббери, способность давать жизнь? Это все Танкред и Олаф… Ищи яд, проклятие или что-то связанное с ведовством… А теперь… Ты поможешь мне или нет?!

Пораженный ее словами Моран помог ей. Он открыл саркофаг. Сшил заклятием все кости ее покойного мужа и помог доставить их в Бренхолл. С того самого дня Софи хранила останки своего Патрика, доставая его из сундука под кроватью почти каждый вечер и часами разговаривая с ним. И сегодня она наконец решилась… Патрик добавил ей уверенности…

Безумная Софи – так звали ее за глаза. Даже слуги, даже горожане в Теале. Мерзавцы и злословцы! Конечно же, она знала о своем прозвище. Никто не верил, что она способна на нечто большее, нежели на сожаления, жалобы и истерики. Как же все они удивятся тому, что ей по силам действительно решительный поступок. Кэтрин… она еще насмехалась над Софи, говорила, что она бегает по коридорам замка и воет, как привидение. Сегренальд… хоть он и верный друг, но считает, что от нее нет никакой пользы. В его глазах читается усталость всякий раз, как она начинает ему плакаться. Что ж, хватит! Довольно! Скоро они все узнают! Первым будет Танкред, а потом и Олаф. Она так решила, и Патрик был не против…

Саэгран сидел за походным письменным столом у себя в шатре и внимательно, строчка за строчкой, переписывал на чистый пергамент крохотный свиток, лежавший рядом. Скорее даже перерисовывал, так как записываемые слова представляли собой случайный набор запечатленных на бумаге символов, положение знаков не имело ничего общего с языком. Не было в них строгого размера и элегантности, присущего стихотворным строфам, не наблюдалось ничего похожего на внутренний ритм, по которому, словно кусочки мозаики, собираются тягучие келлейне, нерифмованные айлы, популярные среди простых эльфов. Ничего этого здесь не было. Только лишь безымянные символы, по нелепой случайности, происками темного колдовства или же посредством четко выверенной изощренным разумом схемы обернувшиеся вдруг знакомыми глазу буквами. Те, кто понимал тайну этих загадочных знаков, называли подобные записи шифром.

Закончив копировать таинственное послание, найденное в медальоне у мертвеца на берегу черного озера, Неллике Остроклюв еще раз пробежался глазами по ничего не желавшим ему открывать строчкам. Нужна была хоть какая-то зацепка, тот самый тоненький кончик нити, потянув за который можно распутать кажущийся несокрушимым узел. Если, конечно, все это не фальшивка, подброшенная ему предателем, чтобы отнять у него время и увести со следа. Но для обмана слишком уж хороша вещица – Неллике невольно перевел взгляд на чудесный медальон, лежавший тут же, на столе. Вычурные птичьи крылья отливали лунным серебром в неярком дневном свете, проникавшем сквозь ткань шатра. Птичьи крылья. Птичка… Это не может быть простой, ничего не значащей случайностью. Форма крылышек на медальоне была довольно необычной: она подчеркивала силуэт оперения определенной птицы, но вот какой же?..

Совет Остроклюва носил весьма поэтичное имя Певчих Птиц. В послании от агента в стане барона Танкреда было именно это – упоминание певчих, то есть одного из членов совета. И это, и многое другое – все указывало на предателя в числе старших стражей. Один из семи или, скорее, шести – чародейку Велланте все же стоило бы исключить. Нет, саэгран вовсе не собирался оправдывать ту, что делила с ним ложе, исключительно за ее красоту и умение в плотских утехах. Но у предпочитавшей черные платья ведьмы было меньше всего возможностей вести против него игру – она чаще других была рядом с ним, фактически Остроклюв контролировал каждый шаг эльфийки, особенно с тех пор, как начал подозревать измену. Его поведение вызывало у Велланте искреннее недоумение и в некотором роде даже обиду. Он дорожил ею, как дорожил другими своими вещами, оружием, трофеями или же украшениями. Она любила его – он это знал и умело пользовался этим своим знанием. Она не могла предать, покуда он не давал ей для этого повода.

Значит, одна из шести птичек мужского рода. Но чьи же это крылья на медальоне? Эльф еще раз осмотрел драгоценность – он помнил сотни самых разных птиц, но этой не узнавал. Разве что… Разве что эта птица не живет в лесах и в Конкре не является частым гостем. Тем более странно и наводит на подозрение. К тому же искать нужно именно Певчую. Не так уж и много таких на самом деле…

Остроклюв поднялся из-за стола, подошел к стоящему на земле резному сундуку, в котором он хранил все ценные, не терпящие постороннего взгляда вещи, и, приложив к замочной скважине перстень, открыл его. Порывшись там немного, саэгран наконец извлек то, что искал, – небольшую шкатулку. Деревянный каркас, выполненный из драгоценного белого дуба, обрамляли золотые и серебряные вставки в виде выпуклых изображений певчих птиц, прикоснувшись пальцем к каждой из которых можно было услышать прекрасную трель, пойманный птичий голос, заключенный в плоть дерева при помощи магического заклятия. Еще в юности Остроклюв как настоящий ценитель подобных вещей, увидев шкатулку в доме одного из своих друзей, не смог отвести взгляда. Осознавая, что фамильные драгоценности не продают и не дарят, он даже не пытался купить ее – через несколько лет его бывший друг сгинул, не оставив наследников, а всем его имуществом согласно так кстати оставленному завещанию отныне распоряжался не кто иной, как Неллике. Столько смертей, столько слез, столько горя, и все – из-за одной шкатулки. Но тот, кто посмеется над подобным, тот ничего не понимает в искусстве. Сейчас древний ларец должен был оказать ему помощь, что, по мнению саэграна, просто свидетельствовало о том, что Тиена не случайно послала ему однажды этот прекрасный дар. Угрызений совести он не испытывал вовсе, полагая, что пороки и страсти эльфов, так же, как и их благородные порывы, – всего лишь инструменты в руках божественного провидения.

Саэгран сидел за столом и разглядывал силуэты птиц, изображения которых появлялись и исчезали перед ним, когда он неспешно вращал шкатулку в руках. Каждое из певчих созданий пело ему своим прекрасным голоском, после чего умолкало, освобождая место для следующего пернатого артиста. Остроклюв раз за разом вспоминал каждую из птиц и все больше мрачнел, покуда до его ушей не долетело звонкое «уии-ик», а следом – звонкая и длинная трель. Это пел маленький пестро-серый аудэ, иначе – жаворонок. Неллике улыбнулся, прослушав всю птичью мелодию до конца. Все сходилось. Пальцы ощупывали выпуклые крылышки жаворонка на шкатулке, касаясь резных перьев и тончайших пушинок. Крылья на медальоне были точно такими же и принадлежали именно этой неяркой полевой птичке, которая терпеть не может густых зеленых лесов. Теперь у него было имя, а значит, он наконец-то ухватился за ту неуловимую нить, что приведет к разгадке.

Оставалось только проверить это смелое предположение. Саэгран еще раз тщательно изучил первую строку послания: она была несколько отделена от остальных строчек. Что обычно пишут в начале письма? Правильно – почти всегда приветствие или обращение. Где-то здесь должно быть тайное имя того, кому оно предназначено. И если искомого получателя зовут жаворонком, то…

Неллике одно за другим перебирал зашифрованные слова, сравнивая их по числу символов. Сперва он уже было решил, что все его построения рассыпались прахом, – ни одно сочетание не подходило под нужный размер. Но тут же разум озарила догадка: всего лишь добавим частицу «ал», и вот – слово тут же встало на свое законное место! Отталкиваясь от него и добавив некоторую долю фантазии, Остроклюв быстро расшифровал остальные слова в первой строчке. Получилось:

Залюбовавшись результатом, Неллике тем не менее сразу отметил, что дальше расшифровать послание подобным образом уже не получится – ключей для остальных строк у него не было. В теории, используя слова первой строки, можно получить исходный ключ, раскрывающий шифр. Скорее всего, это будет первая строка некоей айлы, и если ему вдруг удастся найти ее текст, то станет возможным прочесть и остальное письмо. Впрочем, Остроклюв не слишком надеялся на подобное – вполне может статься, что нужная айла писалась специально для этого послания, тогда вряд ли он сможет ее где-то прочесть или услышать. Но и уже полученный результат впечатлял – он знает имя предателя! Теперь остается только решить, как лучше использовать это немалое знание.

В это самое время эльф услышал хлопанье крыльев и звонкую призывную трель, прозвучавшую у входа в шатер. Неллике поднялся из-за стола и сделал шаг к пологу, незамедлительно откинув в сторону дневную полупрозрачную ткань, прикрывавшую внутреннее убранство шатра скорее от лишних солнечных лучей, нежели от дождя или ветра. Стоило яркому свету заполнить его жилище, как следом влетела маленькая юркая птичка, острокрылый мартлет. Зависнув в воздухе, посланец затрепетал, изливая одну трель за другой, словно очень волновался. Признаться, его тревога была не так уж пуста – именно этот высокий эльф с резкими чертами лица и длинными огненно-рыжими волосами держал в своих руках нити душившего мартлета незримого ошейника, и стоило только хозяину, образно выражаясь, щелкнуть пальцами… Несколько птичьих тушек (сам мартлет и весь его выводок) тотчас же упали бы вниз, превратившись в камни, а с той заоблачной высоты, где находится их гнездо, падать, должно быть, долго, а разбиваться – больно. Если не сказать – смертельно больно.

– Посмотрим, какие вести ты принес мне на этот раз. – Саэгран улыбнулся, наблюдая, как перья птицы задрожали еще сильнее. Смешно было наблюдать страх того, кто живет столь высоко, чтобы позволить себе обычно ничего и никого не бояться. Только эльфийские охотники, взмывающие в небеса верхом на белокрылых пегасах, умеют ловить и приручать этих волшебных созданий. Поимка даже одной лишенной лап птички – большой труд и исключительная удача, зато однажды схваченные мартлеты служат до самой смерти и, что еще важнее, передают свою службу потомкам.

Эльф взял маленький свиток, надежно закрепленный под сильным птичьим крылом, и быстро раскрыл послание:

Взъерошенный мартлет поспешил вылететь прочь – стены шатра тяготили его не меньше, чем присутствие хозяина-эльфа под этим пологом. Остроклюв и не подумал задерживать птицу – его мыслями целиком завладело доставленное письмо. Да, на подобные вести определенно стоило обратить внимание. Самое важное, по мнению Сегренальда Луазара, заключалось в… тайном оружии, которое должны доставить в Теал к закату по южной дороге. Неллике усмехнулся: «тайное оружие»… Саэгран перечитал послание и вовсе расхохотался: «об оружии мне рассказал сам Танкред»… Всемилостивая Тиена, это же надо быть таким болваном, чтобы в действительности поверить, что Огненный Змей лично рассказал незадачливому родственнику о своих тайных планах?! Бедняга, он еще не понял, что почти раскрыт. Зная Танкреда и его изворотливый ум, можно смело предположить, что это какая-то ловушка. Скорее всего он заподозрил в Сегренальде изменника и пытается вывести его на чистую воду. Мол, барон говорит маркизу об оружии, маркиз сообщает об этом Неллике, глупый эльф нападает на заготовленную обманку, скорее всего, теряя при этом своих воинов, и у Огненного Змея не остается никаких сомнений. Было бы забавно, конечно, понаблюдать, как за предательство с этого бестолкового маркиза сдерут заживо кожу, но, к сожалению, он еще нужен. Единственный правильный выход – это ничего не делать, просто незаметно проследить за «оружием». А потом представить себе во всех красках и подробностях ярость Танкреда, когда его затея провалится.

Сегренальд Луазар и сам не понял, что самое незначительное в его послании и является ключевым. Использовать против Танкреда его собственного сына – это может стать опасным и дерзким ходом в их противостоянии. И вовсе не обязательно таким, каким предлагает предатель. В этом вопросе еще предстояло как следует разобраться, прежде чем нанести беспощадный удар.

Саэгран аккуратно убрал со столешницы свитки, сложив их в верхний ящик стола, запирающийся на ключ в виде полной зубов пасти. Мифриловый медальон и ларец с изображениями птиц отправились в тяжелый сундук у кровати. С характерным щелчком сам по себе закрылся замок на обитой железом крышке. Настала пора действовать.

– И как такое возможно, Бансрот подери? – яростно прошипел Танкред Огненный Змей, испепеляя старого слугу взглядом и, по всей видимости, намереваясь выжечь глазами из него признание.

– Самый очевидный ответ, хозяин, что никто из них не работает на чужака.

– Да уж. – Барон опустился в кресло. Разговор происходил в Логове Змея. Время подбиралось к полуночи. Прошел целый день ожидания, и условленный закат обернулся… ничем. – О такой важной вещи, как «новое тайное оружие», предатель не замедлил бы сообщить. По всему выходит, что ни Олаф, ни Сегренальд не грызут мне спину. Жаль, что это не Олаф, он меня весьма уже утомил своими выходками, а если добавить к этому еще и его работу на трон в качестве Копателя… – Танкред закусил губу, что-то обдумывая. – А по поводу невиновности Луазара я действительно рад – не хотелось бы еще и от него избавляться. Единственный из мужчин под этой крышей, у кого есть мозги и хотя бы какое-то подобие воли. Ты бы слышал, Харнет: «Заберите от меня руки!» Я действительно начал его уважать… Это может быть поценнее, чем все пресловутое «тайное оружие из Дайкана».

– Так груз все-таки был?

– Конечно. Я бы не посмел обмануть ожиданий Остроклюва, коли бы тот отправил своих прихвостней поживиться за мой счет. На их трупах не осталось бы даже кожи. Но раз уж так получилось, подыщем моему сюрпризу лучшее применение.

– Но что же вы намерены делать дальше, господин?

– Как ты помнишь, я жду дорогого гостя. Нужно все подготовить к его скорому приезду.

– Вы так уверены, что болван Сноббери клюнет на наживку?

– Само собой, клюнет. Я с одного размаха отвесил пощечину и ему, и его королю. Он просто не сможет не огрызнуться в ответ. Что там у нас еще?

– Неллике, хозяин. Смею предположить, что перерезать ему глотку во сне было бы неплохим ответом на все его выходки…

Танкред расхохотался:

– Да уж, Харнет, тебе только дай в руки нож! Конечно же, все несколько сложнее, и если бы мне это было нужно, эта жеманная личность, именующая себя Остроклювом, уже отправилась бы в землю где-то на окраине баронства, но…

– Если его не усмирить, он способен на многое, хозяин. Смею заметить, саэгран весьма опасен, и за ним стоят силы довольно мрачные и странные. Когда глядишь на него, кажется, будто плащ из тьмы вьется за его спиной. От этого чужака воняет смертью за триста ярдов. Уж поверьте старому душегубу, я чую подобное…

– Ты знаешь, Харнет, я всегда ценил твое мнение, но сейчас решил поступить по-другому. Без ножей, забытых могил и прочей ерунды… Саэгран – всего лишь марионетка, которую направляют. Как бы он удивился, если бы его нити вдруг кто-то взял и обрезал. Что делает марионетка, когда обрезают ее нити, Харнет?

– Падает, хозяин? Но вы же не…

– Да, именно так.

– Едва ли это получится.

– Нет, вероятность велика.

– И вы что, сами…

– Не будь болваном, Харнет. Конечно же, нет.

– Но тогда кто?

– У меня есть несколько козырей. Я бы сказал… пять. – Танкред усмехнулся, глядя прямо перед собой.

Губы его говорили о хорошем самочувствии, но отсутствующий взгляд и нахмуренные брови твердили об обратном. Харнет всегда умел четко улавливать настроение хозяина, и сейчас у барона, кажется, начиналась мигрень.

– Что там у нас еще? – В голосе Огненного Змея появилась усталость. Слуга не понимал этого внезапно накатившего на барона раздражения – не могло же, в самом деле, упоминание этих козырей проделать подобное с Танкредом Бремером? Что за бред… – О чем еще нужно подумать?

– Звери, хозяин. О них нельзя забывать…

– Поймать их.

– Но кто сможет с ними справиться?..

– Найди Зверолова.

– Что? Зверолова? – Тут уж Харнет ужаснулся. Руки его заметно задрожали, на губах выступила слюна. – Но он на каменоломнях, хозяин. Вы сами велели отправить его туда семь лет назад…

– Замечательно. Значит, не нужно его долго искать.

– Вы уверены, что выпускать этого типа будет… безопасно для нас?

– Хватит испытывать мое терпение, старый червяк! – вскинулся Танкред – головная боль уже просто раздирала его на части. – Я сказал, найди мне Зверолова! Пусть поймает этих тварей! Живыми! И пусть приведет ко мне!

– Я понял, хозяин, понял. Зверолов так Зверолов…

Много было в славном Теале достопримечательностей, причем желание посетить каждую из них стало бы непростительной, роковой ошибкой. Таковой была и дозорная башня, что угрюмой мрачной громадой возвышалась над замком Бренхолл. Это было высокое строение из серого камня с дозорной вышкой на верхней площадке. Пожухлая от дождей черепица покрывала остроконечную крышу конусом, а маленькие навесные башенки с десятками внимательных глаз-бойниц наблюдали за Теалом и окрестностями.

Башня располагалась во внутреннем дворе замка и являлась самостоятельным сооружением, отбрасывая давящую черную тень на город. И в любой из дней добрые горожане не могли не ощущать на себе немигающие взгляды, исходящие из тех мрачных окон. Но намного больший страх навевали черные слухи, о которых осмеливались говорить лишь шепотом, – не приведи Хранн, дойдет до ушей стражи. А слухи эти были таковы: считалось, что даже повиснуть с петлей на шее на одной из знаменитых ветвей Дуба Справедливости было бы менее жестокой карой, чем попасть в тайную тюрьму барона. Тюрьму, что была скрыта глубоко в подземелье, простиравшемся под этой башней. Люди шептались, что там находится столько камер, что часовой, обходя их, тут же сменяется после обхода, который занимает несколько часов. Считалось, что там заключены различные ужасные монстры, злобные некроманты, да и прочая нечисть. И правда, а кто еще может там быть заточен, если всех остальных (прихвостней короля Инстрельда и всевозможных преступников) вешают на ветвях пресловутого Дуба, имена этих людей: Звонкая Стрела, Медный Тенрий, Три Ягоды и много каких еще…

Слухи эти были намеренно распущены тайной танкредовской стражей для еще большего устрашения своих вассалов – действительно, что же еще делать лодырям-крестьянам, кроме как собирать урожай и бояться гнева его светлости барона?

Зная грозный нрав лорда Бремера, можно было поверить во что угодно, но в данном случае слухи о тайной тюрьме были истинной правдой. Казематы под землей существовали в действительности, но даже превосходная фантазия городских сказочников не смогла бы обрисовать всех пленников коллекции их сюзерена.

И его светлость барон Теальский, Танкред Огненный Змей, как раз спускался по винтовой лестнице в подвальный каземат. Ступени закручивались, а каждый новый пролет сопровождался негромкими ругательствами, когда волшебник цеплялся полой своей мантии за резные перила, выполненные в виде сплетшихся между собой змей, и за неровные выступы наглых плит, что торчали, казалось, на каждом шагу. Танкред был очень зол – заставить людей повиноваться ему ничего не стоило, но камень, мерзавец, видимо, считал по-своему, как будто у него нет хозяев.

Вспоминая, зачем он спускается по этой лестнице сейчас, барон с каждой новой ступенькой все сильней порывался вернуться обратно. Нет, он вовсе не боялся своих заключенных – стоит ли бояться человеку певчих канареек в клетке? Просто у него от них, как бы нелепо это ни звучало, непередаваемо болела голова – так и множество пленных птичек, раскрыв свои клювики, могут очень сильно утомить. И сейчас он прикладывал неимоверные усилия, чтобы заставить себя спускаться по этим выщербленным ступеням все ниже.

Наконец лестница закончилась, и он дошел до площадки, где за столом уютно расположились трое «несущих свою службу» стражников, тут же вскочивших и вытянувшихся в струнку. Застигнутые врасплох воины явно прятали за спинами игральные кости. Но Танкред, занятый своими нелегкими мыслями, даже не посмотрел в их сторону.

Барон прошествовал под каменную арку и направился по длинному коридору со множеством запертых дверей и ответвлений. Факелы здесь не горели, но и без них Огненный Змей прекрасно находил дорогу. На каждой из дверей, мимо которых он проходил, были высечены таблички с зашифрованными именами – только Танкред Бремер знал, кто находится в каждой из камер. Эта тюрьма была своего рода колодой волшебных карт для интригана-барона. Проделывая хитроумные ходы и ловко пасуя, когда нужно, он играл свою партию. И в тот самый момент, когда враги уже ошибочно считали себя победителями, он кого-нибудь отсюда выуживал, и все тут же вставало на свои места. Противник сражен, сложный план сработал, хитрость удалась. Изворотливость змеи – в этом был весь Танкред. Его боялись и ненавидели, а более мелкие интриганы почитали своим негласным вдохновителем и наставником. Его замыслы продолжали развиваться, но постоянно где-нибудь да возникали различные люди… и не только люди, мешающие и сующие свой нос в чужие дела. Ничего, и их черед вскорости придет…

Танкред оказался возле двери, на которой висела одинокая табличка, но ни имени, ни звания пленника на ней не наблюдалось. Лишь по центру была вырезана цифра 5, и никаких разъяснений.

Маг зашептал:

– Allerom di Torus. Revenie est Mobris. Kahn dur Werben. Singre vi Leite. Ole Mon Garun[9].

Дверь не исчезла, как ее предшественница, даже не отворилась. Просто в следующий миг Танкред сам оказался внутри темной камеры.

Не прошло и мгновения, как из угла раздался насмешливый и в то же время злой до жути голос:

– О, какие люди пожаловали в наши скромные палаты!

Из другого угла тут же ответил еще один недовольный голос:

– От твоих бессмысленных замечаний, Хмурый, чтоб ты навек онемел, уже голова болит…

Третий голос прокашлял:

– Твое мнение нас также нисколько не интересует, Сварливый…

– Да замолчите вы! – прикрикнул Танкред – его злость все возрастала. – Если вам так хочется поболтать между собой, я могу заглянуть потом… в следующем веке или еще через один…

Он хлопнул в ладоши, и на потолке загорелась масляная лампа, освещая чересчур большую для простой камеры комнату с пятью койками, расставленными у стен, и пятью пустыми мисками для похлебки, оставленными у двери. На грубых деревянных лежаках располагались пятеро недовольных и оскорбленных на весь мир личностей в обрывках магических мантий разных цветов.

– Все в сборе, – удовлетворенно подытожил Танкред. – Это радует…

– Твоими молитвами, Огненный Змей, – невесело изрек Водный маг. Судя по голосу, это и был Хмурый. Про себя Танкред их также не называл по именам, используя прозвища, довольно четко описывавшие их склочные характеры.

– Зачем явился, Огненный Змей? Неужто тебя к нам подселили? – осведомился Иллюзионист Прищуренный. Его лицо постоянно было сморщено и выражало презрение, словно он все время насмехается над всем и вся кругом. Так оно, признаться, и было.

– Ну и бестолковый же ты, Прищуренный, – подал голос Огненный маг – его прозывали Сварливым. – Ему что-то нужно от нас, иначе бы не явился.

– Это и так ясно, болван! – включился Природник Сердитый.

– Все, хватит! – Барон уже тер неимоверно болящие виски. Эта «развеселая» компания просто сводила его с ума. – У меня не так уж много времени, а для того, чтобы выслушивать ваши бредни, его вообще нет. Как я жалею, что просто не убил вас когда-то – было бы меньше мороки. Итак, вы готовы слушать?

– Смею заявить, что я бы предпочел… – начал было Сварливый, но Танкред его перебил:

– Можно только кивнуть! Если готовы, то кивните, если нет, я вас оставлю, и разбирайтесь между собой сколько душе угодно. Времени у вас будет для этого предостаточно.

Это походило на затыкание дыры в плотине пальцем, но даже так, ненадолго, Танкред пытался выиграть время, чтобы объяснить этим людям цель своего визита. Каждый из пленников кивнул.

– Итак. Для начала я обрисую вам ситуацию. Ронстрада, которого вы знали, больше нет. И, признаюсь, отчасти это моя заслуга. Бароны рвут друг друга на части после того, как мятежники захватили Гортен. Король где-то в бегах, если он жив еще, ваш король. – Танкред предпочел не выдавать ненадежным пленникам истину о монархе: король находился в плену у графа Сар-Итиадского Рейне Анекто – это было частью его личного плана. – Элагон разрушен, Истар разрушен, восточных линий обороны больше нет.

– Элагон разрушен? – только и понял из всего вышесказанного Ветровик Ворчливый.

– Тебе же так и сказали, гном безухий! Ты что, не слыхал? – скривился Сердитый.

– Умолкните оба! – Хмурый раздосадованно прервал вновь разгорающийся спор. – Танкред, прошу тебя, продолжай. Твой рассказ намного занимательнее этих пустых реплик двух помешанных.

– Итак, как я и говорил, Элагона больше нет – спасибо Деккеру и его некромантам. Школа разрушена до основания. Тиан исчез, Первое Кольцо распалось: кто убит, кто просто испарился, а кто и…

– И Деланто?! Помню, Кошмар так просто никогда…

– Да к Про́клятому твоего фокусника, вот Хитар давал некоторым настоящие ливни!

– Тихо!!! – Танкреду снова пришлось прерывать неугомонных мэтров волшебной науки. – Довожу до вашего сведения, что знакомых вам Пяти Школ также больше нет. Вместо них появилась так называемая Единая Магическая Конгрегация. Она выдает печатные патенты угодным ей магам, остальных же объявляет вне закона. Как мне помнится, Огненных среди членов Конгрегации нет совсем, словно ее глава почему-то их не любит. Отданы приказы, в которых говорится, что любой маг без патента представляет угрозу для Конгрегации, церкви и королевства, а посему должен быть уничтожен на месте.

– Постойте-ка, так я могу в любой момент утопить этого мерзавца Сварливого? – первым встрепенулся Хмурый.

Судя по всему, новость пришлась ему по душе. Да и не ему одному – у остальных пленников каземата под номером 5 глаза загорелись аналогичным коварным блеском; их руки в буквальном смысле зачесались.

Огненный Змей лишь вздохнул – нет, они неисправимы… У этой «веселой» компании была своя занимательная история. Пятерых боевых магов, отличавшихся самыми склочными характерами во всем Элагоне, все сторонились, даже знаменитый своим терпением и хладнокровием Архимаг Тиан. Поэтому нечего удивляться, что они почти никогда не бывали в Элагоне, постоянно находясь в разъездах и на тайных, непременно долгих заданиях. Однажды случилось так, что они все завершили свои дела и примерно в один день вернулись в Большую Школу Волшебства. Согласившись принять их одновременно, в тот день великий Архимаг совершил ужаснейшую ошибку в своей жизни – его хватило лишь на полчаса. После этого незамедлительно последовал новый приказ и новое задание. Стараясь от них поскорее избавиться, Тиан велел им начать изыскания и проверить на возможное якшанье с некромантами и изучение темных искусств не кого иного, как Танкреда Огненного Змея. Кем-кем, а мага-члена одной из древнейших благородных семей королевства никогда не считали некромантом – его отрицательных сторон для господина Прево и тайной стражи хватало и без вопроса изучения запретных волшебных искусств. Но, как известно, приказы не обсуждаются, и незадачливая пятерка отправилась на восток. Танкред же был настолько ошарашен их неожиданным приездом, что совершил такую глупость, как приглашение на ужин всех пятерых. Только лишь Хранн знает, чего натерпелся в тот ужасный вечер барон… Впоследствии все Кольцо Власти было усыплено сонным зельем, добавленным в их бокалы с вином, и надежно упрятано в подземелья Бренхолла до лучших времен. И средний брат Бремер отчаянно надеялся, что такие времена не наступят. К сожалению, он ошибался…

– А я могу испепелить Прищуренного? – откликнулся Сварливый. – Назовите же мне имя того благодетеля, который издал этот указ! Клянусь Хранном, я лично принесу ему букет огненных амарантов!

– Его имя вам ничего не скажет, – задумчиво проговорил Танкред. – Так как он приобрел свою… гм… известность уже задолго после того, как вы оказались в этих гостеприимных стенах. Его зовут Свифт, обретается где-то возле Таласа. Занимается сейчас тем, что изменяет суть Большого Университета, используя его для обучения неофитов магии, что толпой повалили к воротам славного Малленверна[10]. Не пойму, где он достал столько золота, чтобы перестроить Университет в Школу Магии, ведь не только камень, но и эфирные сущности нужно возводить, а это огромная плата действительно превосходным мастерам и…

Барон поднял взгляд и удивленно отметил, что вечные спорщики и пустобрехи не спешат произнести ни слова, чтобы как-то прокомментировать новость. Они просто молчали и как один глядели на него с задумчивой подозрительностью.

– Что-то не так, достопочтенные мэтры? – усмехнулся Танкред Бремер. – Даже если мой рассказ вас весьма ужаснул, то ведь не обязательно делать вид, будто вы наелись дохлых лягушек… молчите, позеленев и выпучив глаза…

– Как, ты сказал, его зовут, Танкред? – прищурившись еще сильнее, чем обычно, спросил Прищуренный; остальные его не перебивали, никак не пытались оскорбить или переспорить, а уж тем более «вставить свой тенрий» – небывалое дельце!

– Свифт. – Их реакция немало удивила барона. – Никогда о таком до последних событий не слыхал.

– Мы тоже, – попытался уверить его Сварливый, одарив выразительным взглядом неприятелей по несчастью. – Зачем ты пришел к нам, Танкред?

– Неужели вы готовы серьезно выслушать? Все от начала до конца?

– Да, – кивнул Прищуренный.

– Готовы, – согласился Ворчливый.

– Говори, Танкред, мы тебя слушаем, – поддержал Сварливый.

Сердитый и Хмурый просто кивнули.

Барон Бремер все понял. Понял по их лицам, по их внезапной перемене поведения. Они не сговаривались, не перемигивались, да и магически никак не смогли бы здесь подать друг другу знак. Они знали что-то, эти старики, эти люди, о которых все забыли… предпочли забыть. Их тайна заинтриговала Танкреда. А когда Огненный Змей не знает чего-нибудь из того, что знает другой, ему это не нравится. Очень. Он привык все держать в своих руках, все контролировать лично, а когда происходят вещи, подобные случившимся с магическим положением в королевстве, и он не знает их причин, его обычными друзьями становятся ярость и бешенство.

– Признавайтесь, что вы знаете, безумцы? – На барона было страшно смотреть. – Если не скажете, двадцать лет заключения покажутся вам просто мгновением по сравнению с тем, что ожидает вас в будущем!

– Смотри-ка, Хмурый, он нам угрожает!

– Я вижу, – усмехнулся Прищуренный.

– Успокойся, Танкред, – посоветовал Сварливый. – Это все не так уж и важно… Важно другое. Если я все правильно понял, то нам осталось лишь узнать причины, по которым ты решил нас выпустить. Если все, что ты говорил, правда, то мы, – он гордо оглядел неприятелей по несчастью, – как бы это верно сказать… являемся единственным на данный момент Кольцом Власти в королевстве.

– Мы никогда тебя не любили, Танкред, – присоединился Ворчливый. – Но мы не можем не признать, что ты поистине можешь выкрутиться из любой ситуации. Аплодирую, – он захлопал в ладоши, звук гулко разошелся по каземату.

– Должно быть, это необычайно выгодно – иметь нас в кармане на крайний случай? – хохотнул Сердитый.

– Ты себе даже не представляешь насколько, – зло бросил барон. – О чем же вы еще догадываетесь, мудрецы?

– Ни о чем, Танкред. Просто скажи, что делать, и мы сделаем.

– Неужто все так просто? – прищурился Огненный Змей.

– Не больше и не меньше, – кивнул Хмурый.

– Разве что… если я все правильно понял, мне еще некоторое время предстоит лицезреть кислые рожи этих бездельников…

– Что? – взвился Сердитый. – Кто здесь бездельник?

– А что ты удивляешься, коли это ты со Сварливым? Если бы вам не было лень шевелиться, мы давно уже сбежали бы отсюда, но…

– Да чтоб ты на ровном месте споткнулся! И так пять раз! Нет – десять! – не замедлил с ответом Сварливый.

– Ну вот, опять… – проворчал Танкред, сделал глубокий, успокоительный вздох и заставил себя набраться терпения.

Это был очень долгий вечер для несчастного барона, но все же он достиг своей цели – в ночь из восточных ворот Теала по Сонному тракту на крепких быстроногих конях выехали пятеро человек, закутанных в серые плащи. Никто не знал, что они маги, ведь цветные мантии были заменены простыми одеждами – так распорядился барон. По мнению Склочного Кольца, это было странно и глупо, но вот чего-чего, а ума и хитрости Танкреду Огненному Змею было не занимать.

Новый градоправитель Теала, бургомистр Олаф Бремер, пришел на смену своему предшественнику, пожилому и всеми уважаемому Штефану Фальку, весьма своеобразным образом. История гибели старика окутана мраком тайны, и до сих пор никто в точности не знает, что случилось в действительности.

Кое-кто, правда, поговаривает, что деревянные ступени в ратуше весьма износились и обветшали, что они требуют срочного ремонта, иначе еще кто-нибудь, не приведи Хранн, споткнется о выступающий край и, полетев вниз, сломает себе шею. Есть и другие. Они заявляют, что винный погреб Дома-с-Часами требует срочной ревизии, поскольку еще кто-нибудь, упаси Синена, может отравиться прокисшим вином, чтобы потом полететь с лестницы вниз и сломать себе шею. А еще был человек, который придерживался мнения, что в самом скором времени, не откладывая дела в дальний темный сундук, следует позвать какого-нибудь мага, чтобы изгнать из стен ратуши бесчинствующее там привидение. Никого не смущает, что достопочтенный Штефан Фальк, увидев злобного и, по всей видимости, ужасного видом призрака, настигшего его за работой в кабинете, так испугался, что опрокинул себе в горло кубок прокисшего, почти ядовитого вина, чтобы смочить пересохшее от переживания горло, а после выбежал на лестницу и, зацепившись остроносым сапогом за торчащий из края площадки старый гвоздь, споткнулся и полетел вниз, обивая плечи, бока и голову о ступени, пока – наконец! – не сломал себе шею.

Конечно, все это выглядит весьма маловероятным, и никто в здравом уме не поверил бы в подобную историю, поэтому объявленная горожанам версия сходилась лишь на вине и лестнице, а насчет призрака переживал не кто иной, как сам Олаф Бремер, вступивший в должность вскоре после кончины старика Фалька. А все потому, что злобное привидение существовало на самом деле, своим богомерзким присутствием загрязняя воздух ратуши, не давая ни на мгновение продохнуть младшему брату барона Танкреда. Нет, лишенный покоя дух вовсе не выл в коридорах, не маячил за спиной и отнюдь не собирался тратить свое посмертие на преследование кого бы то ни было, а в частности Олафа. Просто сам факт его наличия в вотчине Бремера приводил нового бургомистра в такую ярость, что успокоиться порой ему удавалось лишь с большим трудом. Причиной тому служило, что призрак видел, как именно погиб Штефан Фальк. Он видел, кто именно заставил его выпить вино, якобы в знак дружбы, а после столкнул его с лестницы. В то, что покойники имеют такую полезную привычку, как молчать, Олаф не верил и постоянно жил в напряжении и страхе, что кто-нибудь прослышит о его злодеянии. Конечно, за ним стоял его брат, сюзерен Теала, но он вряд ли захочет помогать ему против всего города, озлобленного и вооруженного чем попало, когда толпа придет под окна ратуши за его головой.

– Как продвигается дело, мэтр Дунлинг? – Олаф стоял спиной к собеседнику и глядел в окно на площадь. Внизу привычно гомонил рынок, по другую сторону которого развесил свои ветви Дуб Справедливости. Бремеру причудилось даже, что он, невзирая на шум людской толпы, вечно что-то покупающей и продающей, явно слышит скрип веревок и петель, на которых мерно, словно маятники, покачиваются повешенные.

– Мне почти удалось, ваша светлость, – заискивающим дрожащим голоском пропищал шустрый и обычно не способный долго оставаться без движения человечек, худосочный, как лучина.

Вот и сейчас он не находил себе места, переминаясь с ноги на ногу, заламывая руки и нервно улыбаясь. Его быстрые, точно крупные блохи, глазки безумно бегали по стенам кабинета господина бургомистра в попытке найти самый темный угол, чтобы там переждать надвигающуюся на него бурю.

– Что значит «почти»?

Олаф в гневе обернулся, от чего собеседник шарахнулся прочь и сильно ударился лопатками о закрытую дверь. Ключ от кабинета был спрятан в кармане его светлости бургомистра. Многие из тех, кто знал его привычку обсуждать дела за запертой дверью (чтобы никто не смог сбежать), уже не могли поделиться ни с кем своим знанием… разве что выкопать их с городского кладбища…

– Ты маг или нет?

– Ну… – протянул человек, неловко теребя полу своей серо-голубой остроконечной видавшей виды шляпы. – В некотором смысле, я бы заметил, ваша светлость, что я не успел до конца завершить образование… ну, вы понимаете, Школы в Элагоне больше нет, и я… то есть вы… ну… никак не можете ждать от меня…

– Что?! – Олаф медленно шагнул к волшебнику. – Что ты там мямлишь?! Мне плевать на твое образование! У тебя на вывеске в твоей жалкой конуре на улице Искр что было написано?

– Эмм… Да кто ж его разберет-то, ваша светлость, это еще мой покойный батюшка писал…

– Семейное дело, так сказать, по наследству получил? И «Уэйл Дунлинг. Маг с дипломом. Берусь за любую магическую работу» писал тоже твой покойный батюшка, пусть им подавятся могильные черви?! – В эти мгновения на господина бургомистра было страшно смотреть. Хотя, по правде, на него всегда было страшно смотреть. – Не отвертишься, мерзавец! Я насквозь вижу твои жалкие мыслишки – нет, ну вы поглядите на такого наглеца: так и норовит сцепить свои крючковатые пальцы на гонораре за работу, которую не сделал, и сбежать быстрее, чем ветер! Ты ведь маг Ветра? Все вы такие, ветреные проходимцы!

– Но, позвольте, ваша светлость, я сделал все, что мог! – в отчаянии провыл, точно тот призрак, которого должен был поймать, бедняга Уэйл. – Расставил ловушки на чердаке и в погребе. А в чулане целых три! Но он шмыгает, точно тень! Нам нужно лишь подождать!

– Подождать чего?! Чтобы он начал трепать своим призрачным языком где ни попадя, выдавая всем мои тайны?!

– Что вы, ваша светлость… Мы этого злокозненного духа поймаем, и он никому не скажет, как вы… того… ну, вы понимаете, лестница, вино и так далее…

Сперва Дунлинг неловко улыбнулся и заговорщически подмигнул господину бургомистру, но, видя, как меняется его лицо, быстро зажал рот ладонью. Ох, не стоило этого говорить.

Олаф выпучил глаза и распахнул рот, как тролль, которому сказали, что он только что получил диплом королевского мага. Руки его задрожали, а на лицо медленно-медленно, точно шитый платок, наполз багрянец.

– Откуда… – с кашлем выдавил из себя, будто клубок гвоздей, бургомистр, но вскоре понял, в чем дело. – Ты говорил с ним, с этой свиньей призрачной?!

– Нет, ваша светлость, как можно – я же не некромант, упаси меня Хранн. Он просто пишет иногда на пыли… Ну вот, тяжело не заметить, вы ведь понимаете… Я, когда ловушки в чулане ставил, пытался приманить его на розу без лепестков и круг из паутины…

– Хватит. – Олаф прервал рассыпа́вшегося в оправданиях волшебника. Хладнокровие вернулось к нему. Трезвый расчет всегда преобладал в его сознании, когда он придумывал, как именно поступить с неугодными. – Когда ты поймаешь мне этого призрака?

– К вечеру, полагаю, ваша светлость. Он имеет обыкновение выходить из большого шкафа в гостиной на первом этаже примерно в восемь. Когда колокол на башенных часах отобьет половину девятого, он будет пойман.

– Замечательно, Дунлинг, – вдруг широко улыбнулся Олаф. Выражение лица его напоминало радушие любимого богатого дяди, которого ты не видел лет двадцать и которого приехал навестить за недельку до его предполагаемой кончины. – Это же просто замечательно. Когда ты изловишь мерзавца, я приплачу тебе еще пять тенриев за ловкость, ну… и ты понимаешь, чтобы ты сам не слишком болтал. И заверяю тебя, друг мой Дунлинг, что теперь у тебя не будет отбою от посетителей – я всем расскажу, какой ты умелец в магических делах.

– Правда, ваша светлость?

Волшебник не смел поверить своему счастью. В этот миг ему показалось, что нет на свете никого добрее и лучше Олафа Бремера, и пусть только он услышит когда-нибудь скверное о нем слово – уж тогда он вытрясет из наглеца и злословца всю душу, защищая честь такого благородного человека!

– Послушай, друг мой Дунлинг, а ты живешь один? – Олаф приобнял волшебника за плечо и повел к двери. В руке его появился ключ. – Ну, я имею в виду, что не имею чести знать родственников такого добропорядочного теальца, как ты. Я бы весьма хотел познакомиться с ними, мой добрый маг.

– Весьма сожалею, господин Олаф, но я живу один. Батюшка с матушкой покоятся, да приглядят за ними Хранн с Синеной, на городском кладбище, а супруженькой да детишками я еще не обзавелся…

Олаф повеселел еще больше.

– Ну, так это же просто замечательно, Дунлинг, не будет никаких лишних трат! Каждый золотой из своего гонорара ты сможешь потратить на то, что твоей душе угодно. – Бургомистр открыл дверь и легонько подтолкнул в спину волшебника, выпроваживая его из кабинета. – Что ты любишь, Дунлинг, больше всего?

– Пирожные с кремом и имбирное печенье из кондитерской «Война Тортов», что на углу Вязовой и Короле… то есть Свободной.

– Знаю-знаю, замечательное место. Тамошний хозяин должен мне семьдесят восемь золотых, если мне память не изменяет, и срок уплаты, к слову, уже вот-вот должен подойти. Ничего, скоро ты вволю наешься своих пирожных, осталось только поймать призрачного мерзавца… Ступай, Дунлинг, и сделай свою работу хорошо. – Олаф незаметно кивнул стоявшему на страже подле двери в кабинет человеку в черном плаще. Тот последовал за волшебником. – Кнери, зови следующих!

Ловкий секретарь, ожидавший, пока его светлость освободится, бросился в холл, который служил местом, где различные просители ожидали своей очереди. Да, работа бургомистра оказалась не так проста, как думал Олаф. Первую неделю в должности он только и делал, что сидел, закрывшись в кабинете перед окном, пил вино и уплетал пирожные, но просители начали кричать под окнами, а кое-кто даже возымел такую наглость, как податься к самому Танкреду. Брату подобное, ясное дело, не слишком-то пришлось по душе, и со следующего утра, с десяти часов, Олаф Бремер надлежащим образом приступил к своим обременительным обязанностям…

Солнце, будто усталый путник, без передышки ковыляющий в гору, с трудом, но все же взобралось в свою высшую точку, а вот совсем уже выдохшийся ветер к полудню так и не справился со своей задачей – не сумел разогнать налившиеся дождем грязные серые облака. Хмурое осеннее утро сменилось не менее унылым днем, а за верхушками далеких сосен уже притаилась тяжелая и душная гроза – к вечеру над озером ожидался ливень.

В подобную сырую безрадостную погоду любому живому существу больше всего на свете хочется одного: поглубже забраться в свой дом, нору, берлогу или дупло, затаиться там и не высовывать носа наружу как минимум до завтрашнего рассвета. Птицы смолкли, звери все как один попрятались, а насекомые так и вовсе поступили мудрее других – чувствуя надвигающуюся зиму и не желая встречать подобные сегодняшнему ненастные дни, они, как это заведено у малых созданий, заранее погрузились в спячку. Даже лесные духи притихли и не скрипели в корнях и ветвях деревьев – непогода им тоже была не по нраву, хотя, казалось бы, чего бояться тому, кто лишен привычной для остальных существ плоти? Лес словно вымер.

Но если погруженная в хмарь осенняя чаща казалась пустой, то берег Черного озера и вовсе выглядел мертвым. Его состояние можно было сравнить разве что с развороченным погостом, над которым тщательно поработали темные маги, подняв из земли всех покойников, которых только смогли найти, не оставив после себя ничего, кроме заупокойной сырости и затхлости вскрытых могил. Опустошенное, безжизненное и бессмысленное – таким оно представало сейчас. Выжженная и почерневшая глина, увядшие камыши, спокойная, как дыхание мертвеца, гладь воды. Подобной картине опустошения вряд ли стоило удивляться – шесть призрачных, словно завернутых в саваны силуэтов, среди которых заметно выделялась статная фигура женщины в отливающем чернотой длинном платье, только что закончили готовить ритуал.

Последние слова прозвучали как прощальный стон – резко и зло. В тот самый миг шесть ритуальных ножей взметнулись и опустились на лежащее поверх залитого кровью алтаря неподвижное тело. Каждое лезвие ударило в отведенное точно для него место, идеально выверенную точку, являвшуюся одной из вершин сложной магической фигуры, невидимой для глаза, но тем не менее, безусловно, вычерченной на теле жертвы. Умирающий вскрикнул и забился в четко просчитанных конвульсиях – несмотря на одурманенный ядами разум, его тело полностью сохранило способность чувствовать боль и страдать. Еще несколько мгновений – и душа покинула пронзенную в нескольких местах плоть. При этом ни одна из ран сама по себе не была смертельной; душу вырвали из тела именно заклятием, что было сделано с одной важной целью – сохранить над ней полный контроль уже после смерти.

– Иль тие дин’аве де Лике сеттано, – прошептала Велланте, та самая волшебница в черном платье. Ее мелодичный голос можно было бы счесть красивым, если бы он не был безнадежно испорчен излишней выразительностью. Чародейка говорила медленно и напыщенно, словно читала своим кавенте, Сестрам-во-Времени[11], героическую айлу. – Энн порто иль нелле, эн клеве сабренто…[12]

Над черным озером начала сгущаться кромешная тьма. Нет, день не померк, просто кое-где, от самой смолистой водной глади до верхушек деревьев, его вдруг не стало. Там опустилась чернильная ночь, непроглядная и неосязаемая, как само время. Чародейки остановили миг смерти своей жертвы, надолго запечатлевая тот самый момент, когда человеческая душа только-только начинает проходить через Арку в Алькениелле[13]. Безумные Хакраэны, кошмарные стражи-чудовища, застывшие перед Аркой и призванные охранять ее от незваных гостей, ничего не могли сделать. Вернее, они ничего не успели сделать, так как время для них также застыло, и ничтожные доли секунды растянулись в вечность.

– Иль ми ди ситраэнн, иль порто ки ново[14], – вновь прошептала эльфийка в черном.

Все ее сестры молчали. Глаза их были закрыты, а скрюченные пальцы застыли в некоем подобии хватания чего-то незримого – кавенте, собрав все свои чародейские силы, удерживали нити заклятия остановки времени. Велланте, на шее которой ярко пульсировал голубым светом магический медальон, вскинула руки высоко вверх и сейчас выводила последние слова другого заклятия, призванного отворить путь тем, кто уже ждал с той стороны.

Если бы она просчиталась, ошиблась или вдруг, по какой-то неведомой причине, лишилась сил, судьба тех, кто плыл через Последнюю Гавань, была бы печальной. Не в силах вернуться, они были бы обречены веками скитаться по мертвой реке, будучи не в силах обрести последний покой на водах без течения, на просторах, где нет ветра, способного надуть парус, – ведь эльфам там не место. Слуги Карнуса нашли бы этих незваных гостей и сожрали бы их души, которые никогда уже не воссоединились бы с милосердной Тиеной. Стоит ли говорить, что те, кто сейчас пока что находились по ту сторону, были отчаянными храбрецами или, быть может… безумцами.

– Иль ми ди ситраэнн, иль порто ки ново, – повторила Велланте. – Вель тенни кен вилле де прене сатрово. Ми кень, ми ле сень ди кэлле венола[15].

Еще несколько пассов – нависшая над озером тьма пошла рябью, в полнейшем мраке и при полном отсутствии ветра по водной глади начали расходиться черные круги, как от капли дождя, только невообразимо большой.

– Иль мие дин’аве де Лике сеттано[16]. – Волшебница замкнула кольцо заклятия – голубоватый кристалл в медальоне у нее на шее в последний раз ярко вспыхнул и рассыпался облачком мелкой серебристо-сизой блестящей пыли.

Едва только стеклянные крупицы упали на забрызганный кровью алтарь, как тьма над озером стала сжиматься, постепенно приобретая очертания темного зловещего корабля.

Чернильные кляксы сгущались вокруг высоких темных бортов, выполненных в виде сложенных птичьих крыльев, длинную лебединую шею носовой фигуры уже венчала выступающая в ночи голова с широко раскрытым, полным зубов клювом, которая могла принадлежать лишь самому ужасному на всем свете пернатому. С изящных косых рей двух высоких мачт свисали прорванные, обветшалые, казалось, за десятки веков пурпурные треугольные паруса. На фальшбортах крепилось не менее полусотни высоких башенных щитов, сужавшихся книзу, с выгравированным гербом: черным лебединым крылом на пурпурном фоне.

Всю палубу корабля заполняли воины – их было столько, что они стояли плечом к плечу, будто в плотном строю. Каждый из прибывших был облачен в вороненый кольчужный доспех, надетый поверх длинных одежд цвета пуха чертополоха, и вооружен слегка искривленным мечом в ножнах, крепящихся за спиной. Многие держали в руках сложносоставные луки. Все прибывшие являлись долами и осями[17], мастерами клинка и лука, теми, кто учился искусству боя с малолетства, – никаких зеленых новобранцев или поставленных в строй защитников[18], только опытные, закаленные в схватках ветераны, которым не раз уже приходилось скрещивать клинки с обитающей в темном Хоэре нечистью. Лица эльфов были мертвенно-бледны, но ни один не осмеливался выказать страха, пусть для большинства из них это путешествие через мрачные владения бога Карнуса и было первым.

Корабль чуть качнулся на густых, как кисель, волнах черного озера и медленно поплыл к берегу, двигаясь скорее силою неведомой магии, чем под дуновением ветра, которого по-прежнему не ощущалось над водной гладью. Уткнувшись килем в дно, примерно в десяти шагах от высохших камышовых зарослей, судно вздрогнуло и встало. Черный, усеянный клыками лебединый клюв носовой фигуры сомкнулся, после чего в ее шее раскрылись едва заметные створки и выпустили вниз, на берег, длинный раскладывающийся трап. Все произошло в полном молчании: ни скрипов снастей, ни шелеста парусины, ни дыхания множества воинов – ничего не было слышно.

Первым по трапу сошел среднего роста эльф в стелющихся за ним длинных одеждах, в которых нельзя было различить какой-либо определенный цвет: то высокий воротник, облегающие грудь борта, широкие рукава и драпировки подола наливались чернотой, то, стоило им немного изменить очертания, приобретали фиолетовый оттенок. Бледное сухощавое лицо спустившегося выражало полную отрешенность и одновременно мрачную непоколебимую предопределенность. В его движениях проскальзывал некий ритуал, отточенный веками до идеала.

– Приветствую саэграна Неллике. – В первую очередь эльф в фиолетово-черной мантии обратился к встречавшему его Остроклюву. – Милорд Найллё шлет вам свое благословление и сто сорок пять воителей, среди которых пятеро – стражи «Верные Крылья», благородные алы и добрые друзья лорда Тень Крыльев. Он верит, что Черный Лебедь придаст вам силы и воли довершить начатое.

– Благодарю вас, саэгран Маэ. – Неллике приветствовал легендарного Пурпурного Паруса, единственного из стражей, кто мог похвастаться (если бы подобное чувство вдруг нашло себе путь в его «остановившееся» сердце) тем, что без потерь[19] проводил корабли через Печальную Гавань. – Победа близка, стоит лишь раскрыть крылья. Моя преданность милорду Найллё и верность нашему делу послужат тому гарантией. Как прошел ваш путь?

– Черная река – опасное место, но она весьма предсказуема для тех, кто хорошо изучил ее повадки. – Пурпурный Парус не бахвалился – он холодно констатировал факт: с рекой, протекающей через всю страну Смерти людей, они были если не супругами, то старыми любовниками уж точно. – Воители способны идти в бой. Все сохранили рассудок. Незримые крылья Черного Лебедя осеняли наш путь по той стороне.

– Вы правы, саэгран Маэ, – согласился Остроклюв. – Тени вероятностей с каждым днем складываются для нашего Дома в тени уверенности.

Неллике знал, что не все из вышедших оттуда доживут до следующей осени: вражеский меч, неосторожный шаг в коварный болотный омут, смертельная болезнь или внезапная потеря разума – одно за другим несчастья настигнут тех, кого оставит дыхание Тиены. Непостижимым образом пребывание там притягивало к себе печальную и весьма скорую развязку. Лишь немногие безумцы вроде Пурпурного Паруса способны отталкивать эманации гибели, не позволяя Смерти чужого народа властвовать над детьми богини Времени.

– Когда вы отплываете обратно?

– Немедленно, как только последний из воителей ступит на берег, – последовал ответ.

– Что ж, тогда не будем тратить время…

Мертвую тишину озера нарушили сигналы боевых рогов: звук их походил на клекот хищной птицы. Через двери в шее носовой фигуры начали проходить безмолвные воины, напоминавшие из-за темных плащей, в которые они кутались, словно в коконы, пятна мрака.

– Слушайте, славные жители Теала! И не говорите, что не слышали! Сегодня, ровно в полдень, во внутреннем дворе замка Бренхолл будет проведено ристалище, жестокое и кровавое, созванное на потеху простому народу! Славьте барона нашего, лорда Танкреда Бремера Теальского, ибо его светлость забавы ратные созывает, зрелищами своих любимых подданных одаривает! Слушайте, славные жители Теала! И не говорите, что не слышали!

Глашатаи носились по узеньким улочкам города, разбрызгивая в стороны грязь из луж копытами своих коней.

– Да что это творится-то, люд честной? – вслед «горлопану» взвился невысокий человек лет пятидесяти. На его облысевшей голове была надета серая шляпа с косой тульей, а потертый камзол цветом походил на темно-красный виноград… Был он хоть и стар да залатан кое-где, но чист… чист до того, как по улице мимо проскакал разря́женный глашатай с трубой. Теперь же выходной наряд горожанина поменял свой цвет на грязно-красный от брызг из ближайшей лужи.

– Что стряслось-то, Киан?

Сзади подошел старый знакомец: крепкие кожаные сапоги были самой приличной вещью из всего его одеяния.

– Ты такое видал, Сэмми-башмачник? – обернулся испачканный горожанин.

– Да, дружище, город будто с цепи сорвался! И пустота кругом… Что за мор такой прошел по Теалу и его окрестностям? Какой такой турнир?

– Упаси нас, упаси нас… – скороговоркой зашептал Киан. – Это Черного Рыцаря его светлость Кейлем, храбрый капитан теальский, изловили.

– Да неужто? – удивился башмачник. – А что ж тогда глашатаи кричат о турнире? Да и где?! В Теале!

– Так поговаривают, – на ухо другу зашептал писарь Киан, – что это он и будет драться.

– С кем? Неужто с самим бароном?

– Да ты что? Нашего ж славного Танкреда Бремера никто не победит! Это ж нечестно будет… С рыцарями его храбрыми драться будет Черный Душегуб проклятущий.

– Так чего же мы все еще здесь? – Сэмми тут же подхватил под локоть товарища и потащил его к Бренхоллу.

– Эй-эй-эй, – для вида посопротивлялся писарь ратуши, но все же позволил себе быть утащенным чересчур настойчивым товарищем.

Путь их лежал через словно бы вымершие улицы. Все ставни были негостеприимно затворены, лавки – на замках, люд исчез. Даже собаки и кошки, казалось, все сейчас там, за рвом, спешат занять лучшие места на замковом дворе – довольно странно было наблюдать отсутствие привычного гула многочисленных горожан, суетящихся на улицах и переулках в погожий денек, как и лая (мяуканья, ворчания) домашних и бездомных животных.

Раздавался лишь скрежет несмазанных флюгерных петушков на домах и вывесок у мастеровых да мрачный скрип натянутых висельных веревок на торговой площади.

Замковый мост был опущен, решетки – подняты, но вот здесь, в отличие от пустынного города, уже представлялась совершенно другая картина. От непривычного многолюдства рябило в глазах, а от шума звенело в ушах. Кажется, весь Теал собрался сегодня в Бренхолле. Огромная толпа занимала собой почти весь двор, некоторые зеваки взобрались на стену и смотрели на происходящее внизу оттуда. Даже солдаты позабыли, казалось, о своей службе и, беззаботно повернувшись спиной к городу, во все глаза взирали на узкое пустое пространство в центре двора, огражденное невысоким заборчиком, которого почти не было видно из-за навалившейся на него толпы.

Такого шума это обычно тихое место не знавало довольно давно: уже лет пятьдесят как в Теале не проводились ратные потехи. Последний турнир созывал еще дедушка нынешнего барона Руфус Бремер. С тех пор горожане прозябали в скуке, иногда развлекаясь публичными казнями, трактирными драками да редкими заездами бродячих цирков. Судя по всему, странствующие артисты считали город Бремеров не таким уж и прибыльным местом, а быть может, они просто боялись, что их вышвырнут за ворота, не заплатив после выступления. Как, признаемся, было не единожды – о неимоверной скупости теальцев по всему Ронстраду ходили истории. Обидно, а ведь их так здесь ждут…

Но сегодня его светлость барон показал свою истинную любовь к народу (странно, как будто до этого горожане думали, что он их за что-то ненавидит), созвав ристалище. Сколько эмоций было в этом слове, сколько чувств переживал каждый, не в силах насладиться этими буквами: Т… У… Р… Н… И… Р… Турнир? Турнир!

Рыцари и дамы, благородные и бедные – все радовались ему, как празднику, как дети долгожданному подарку. Они все уже были здесь, ждали и не могли дождаться его начала. Знакомые перекрикивались через весь двор:

– Эй, ты его видишь, Джим?

– Да! Это он! Точно он! Вон, с черным плюмажем!

– Да вы что, это же старик Грыз посадил своего кота себе на шляпу, болваны!..

Различные профессиональные (то есть странствующие и потому нищие) менестрели да самопровозглашенные барды «из народа» издавали по случаю свои последние творения. Среди подобных прозвучала и эта с первого взгляда веселая, но прячущая за усмешкой острые клыки песенка:

Стражники ринулись в толпу в поисках мерзавца-менестреля, но того и след простыл. Только веселый задорный смех зазвучал, удаляясь, где-то перед ними. Люди не очень-то хотели отдавать баронским служителям такого молодца – не все в Теале любили Танкреда, и он знал об этом. Орки, разгуливающие по улицам… жестокие налоги… обыски на предмет тайного служения королю Инстрельду… да и много чего еще. Долго потом некоторые напевали себе под нос «Отчего и почему…».

– Ты что, болван, Сэмми? – проскрипел на ухо башмачнику его друг писарь.

Они проталкивались все ближе к ограждению. Толпа была такой плотной, что приходилось пробивать себе дорогу локтями. Их путь сопровождался почти ежесекундными восклицаниями: «Ой, на ногу стали!» или «Ай, мой глаз! Мой глаз…».

– А что такое? – сделал вид, что не понял, Сэмми-башмачник, преодолевая последние футы к ристалищу.

– Как что такое? Тебе прощают твои невинные песенки, которые ты имеешь наглость распевать на пороге своей сапожной. Но откровенную насмешку над бароном тебе не простят! Колодки или петля на Дубе Справедливости – вот какой тебе сделают выбор!

– Да ладно тебе, Киан! – хлопнул друга по плечу Сэмми, когда они все-таки пробрались к ограждению. – Это же просто шутка… Эй, глядите! Глядите! Это он! Он!

Мельница «Осел и Зяблик» была возведена еще во времена старого барона Эрика Бремера, едва ли не двести с лишним лет назад. И с тех пор ее ни разу серьезно не ремонтировали. Дряхлые крылья были много раз штопаны, крыша как текла, так течет и поныне, а ветхие жернова никто не удосужился заменить на новые: «Мол, раз столько прослужили, еще пару веков простоят!» Да к тому же где-то в стенах «Осла и Зяблика» обитало ворчливое привидение, которое вечно оставляло следы сапог на просыпанной муке. И несмотря на все это, мельница действительно исправно работала, перемалывая и измельчая пшеницу в порошок столь же белый, как костяной.

Перед самым рассветом, в сумеречный час, когда еще даже кобольды спят, худющий и костлявый, как гордая крыса, мельник уже зажег свет и, попыхтев добрых пятнадцать минут с рычагами, запустил жернова. Четыре крыла дрогнули и со скрипом начали вращаться. Мельник отворил ставни и выглянул на тракт.

В туманной дымке, наползшей на дорогу, послышалось небыстрое цоканье подкованных копыт. Приглядевшись, хозяин «Осла и Зяблика» увидел фигуру всадника, выплывшую из мглы. Ранний странник склонился к самой гриве коня – по всему видать, спал. Его богатый сине-зеленый двухцветный плащ был оторочен беличьим мехом; на голову человека был наброшен капюшон, так что разглядеть лицо не представлялось возможным. За всадником на длинном поводе следовал второй конь, груженный сундуком и большим бесформенным мешком.

– Доброе вам утро, сударь! – Мельник кивнул страннику.

Не ответив, незнакомец просто проехал мимо, в сторону вольного города Теала.

По обе стороны от тракта колосилась высокая пшеница, холодный ветер раздувал пашни, от чего те расходились золотистыми волнами. Дорога была разбитой, с глубокими грязными лужами после дождя, но это не заботило вельможу в сине-зеленом плаще. До того момента, когда откроют ворота города, оставалось еще несколько часов – ему было некуда торопиться, есть время поспать, и хоть в седле не слишком удобно, ему не привыкать.

Прошлым вечером он останавливался в деревне, что располагалась в двенадцати милях от мельницы, и там вызнал все, что хотел. Слухи – вот была его цель. Конечно, сам он никогда не доверился бы пустым сплетням да крестьянским байкам в тавернах, но его наниматель, должно быть, очень любил всякие сказки, ведь интересовался именно упомянутыми слухами. Теперь путь его лежал в Теал, чтобы кое с кем встретиться и обменять добытые при помощи крепкого эля и чутких ушей сведения на блестящие рельефные монетки со столь милым глазу желтым отблеском.

Не сказать, что последнее задание было из тяжелых, но когда за посиделки в харчевне еще и платят, это ведь просто мечта для любого солдата удачи. Теперь выручки должно хватить даже на новые сапоги. Человек, что небыстро продвигался к городу, был наемником, и, признаться, одним из лучших в своем ремесле. А то, что глупый мельник с легкостью спутал его с человеком благородных кровей, могло объясняться лишь чрезмерной любовью обладателя сине-зеленого плаща к дорогим красивым вещам. На эту замечательную (как ему казалось) накидку со складчатым подолом и зубчатой пелериной он копил деньги не одну неделю, подчас недоедая и недопивая, ночуя на улице. Но это того стоило…

Дул довольно сильный ветер, проникавший через одежду, – осень вцепилась в эти земли, словно прожорливый упырь-людоед в грудь покойника. Озябшему страннику меньше всего хотелось сейчас шевелиться, но ему пришлось вытащить из-под плаща правую руку, чтобы глубже натянуть капюшон. Левый рукав его камзола висел пустой – руки под ним не было по самое плечо. Все верно: человек был однорук, но это нисколько не мешало его ремеслу.

Уже никого не осталось в живых из тех, кто знал, что еще совсем недавно этот человек был обычным солдатом армии его величества, а конечности он лишился в одном из боев с орками на юго-восточной границе. После такого увечья его уволили из армии, и бесславному вояке стало некуда податься. Положенная пенсия не окупала даже хлеба, нечего уж говорить о мясе – казна пуста, не сметь жаловаться, сержант! Обычным трудом он уже не был в состоянии заработать: что он мог, с одной-то рукой? Поэтому подался на опасную стезю наемничества и стал делать то, что выходило у него лучше всего, – убивать.

Поначалу все шло просто превосходно: несколько самовлюбленных хиляков отправились прогуляться на тот свет, и жизни их, как оказалось, стоили кошеля с золотом, приличного камзола и добротных штанов. Но дальше будто ведьма сглазила. Новый наниматель просил украсть кое-что. Причем не выламывая дверей, никого при этом не скармливая могильным червям – ишь, чего захотел! Пришлось наемнику отказаться от такого предприятия и пойти к следующему заказчику. Но и тут незадача: требовалось незаметно подбросить кое-что злостному конкуренту. Опечалился солдат удачи – все эти тайные дела с одной лишь рукой ему не по силам! Горевал он, да вспомнился ему как-то старый знакомец, Грешный Джон. Поговаривали, что когда-то давно, в молодости, тот служил в тайной королевской службе в виде скрытного агента, шпиона то есть. Томас Однорукий (так, к слову, звали наемника) отыскал старика и упросил того научить его своему мастерству. Все, что имел, до последнего медяка Томас отдал Грешному Джону, но ему повезло: бывший шпион оказался не жуликом или каким простофилей – много тайных секретов он выдал, многому обучил Однорукого. С тех пор-то наемник и брался за любые дела, практикуясь от задания к заданию, – удивительно, но, как оказалось, тайная деятельность у него получалась теперь даже лучше, нежели открытый бой на мечах – кто бы мог подумать?! Странное дело, но даже в кругу охотников за головами и солдат удачи он теперь имел некоторую славу. В нескольких городах даже плакат о вознаграждении за его голову висел, прибитый к воротам. Конкуренты недолюбливали его и опасались: что ж, он давал им все поводы для этого: с ним было не то что ссориться – заговаривать опасно.

И каких-то три дня назад дорога завела его в Теал. Там-то в одной харчевне он и познакомился с этим человеком. Господин Бегающие-Глазки-и-Медовый-Голосок, как назвал его про себя Томас. Наниматель обещал хорошо заплатить, если он узнает «кое-какой незначительный слушок, о котором шепчутся недалекие крестьянчики, если вас это, милый господин, нисколечко не затруднит…». Теперь Томас узнал этот самый «слушок», более походящий на страшную сказку, и возвращался за вознаграждением.

Возможно, он сможет купить себе новые сапоги: черные, блестящие, с золочеными пряжками на ремнях и навесными шпорами. Или в этот раз с простыми пряжками и без шпор? Об этом стоило задуматься…

За спиной послышался быстрый перестук копыт. От реки по тракту мчался всадник. Подняв голову, Томас обернулся. Из утреннего тумана вынырнул конь. Человек, сидящий на нем, был облачен в красные и желтые одежды с изображением трех серебряных роз, растущих из одного корня. Через плечо на ремне у него висел сигнальный рожок. Гонец Уильяма Сноббери, графа Реггерского.

– Уезжайте, господин! – закричал он Томасу, поравнявшись с ним. – Покиньте эти земли, потому как грядет осада Теала, логова мерзких предателей трона! Если же вы рыцарь, то благородным делом для перевязи будет вступить в ряды армии моего сеньора, графа Сноббери! Если же вы купец, оставьте в Теале свои дела и поворачивайте коней! Если же вы верный вассал подлого Танкреда Бремера, вы можете предупредить его, что из этой норы его лисьей душонке уже не выбраться!

Всадник проскакал мимо, направляясь к городу. Наемник остался в полном одиночестве, но какой уж тут, к Бансроту, сон. Вот нате вам! Томас выругался – он еще не успел получить свое золотишко, тут осада!

Пришпорив коня, солдат удачи помчал его к городу. Три мили пролетели почти незаметно, и вскоре он был уже у ворот. Пшеничные поля заканчивались на расстоянии полета стрелы от укреплений, чтобы враг не смог незаметно подкрасться к городу, скрываясь в пашне. Высокая зубчатая стена серого камня разливала глубокую тень у своего подножия. Посередине возвышались три широкие башни, в центральной находились ворота. Как и предполагал наемник, они были накрепко закрыты.

– Что ж, – уведомил сам себя Томас Однорукий, – придется нам наблюдать за происходящим отсюда.

Он повернул коня и направил его в поле. Высокая пшеница должна была стать надежным укрытием от всяческих глаз, в то время как сам он сможет следить за тем, что будет твориться у ворот…

Долго ждать ему не пришлось. Пыль и грохот, поднимаемые со стороны дороги, могли быть причиной лишь одного – идет армия, скачут конные…

– Господин барон! Господин барон! – Запыхавшийся стражник распахнул двери кабинета и облокотился о косяк, чтобы перевести дух.

Вид у воина был еще тот: шлем-салад съехал на затылок, туника смята, пояс с мечом так сильно болтается, что ножны едва ли не волочатся по полу, – в общем, попадись сей нерадивый малый на глаза своему капитану, трое бессменных суток в карауле стали бы для него ничтожнейшим из возможных наказаний.

Танкред даже опешил от подобной наглости:

– Что это значит, головешка каминная?!

Подумать только, какой-то нерадивый хлыщ посмел столь бесцеремонным образом ввалиться в Логово Змея, не утруждая себя даже мыслью о стуке и полагая, должно быть, что какие-то там его «срочные» и «требующие немедленного вмешательства дела» позволяют ему вести себя без должного почтения. Тем более что он оторвал барона от важного письма, которое тот как раз перечитывал, и, ко всему прочему, еще и вынудил подняться из-за стола.

Нахмуренные брови волшебника не сулили солдату ничего хорошего – каждый обитатель Бренхолла, от членов баронской семьи до последнего поваренка, прекрасно знал, что наилегчайший способ навлечь на себя неприятности – это потревожить Танкреда Бремера во время работы. Письмо, надо сказать, было из самого Гортена, скрепленное личной печатью герцога Валора, в нем новоиспеченный правитель королевства рассыпался в жалобах своему другу и союзнику: дескать, народ в столице только и делает, что чихвостит его имя, перешептываясь и распуская лживые слухи по кабакам да подвалам, неблагодарная знать отнюдь не спешит приносить клятвы верности и поддерживать его законные притязания на трон, и все кому не лень строят у него за спиной козни и плетут заговоры. При этом герцог совершенно искренне возмущался подобному вероломству, как будто за пару седмиц до этого сам он, образно говоря, не вонзил нож в монаршую спину. Бремер и не думал отвечать этому ничтожеству, но его весьма забавляли требовательно-молящий тон самого письма и возлагавшиеся при этом герцогом на него, Танкреда, надежды.

От размышлений на тему дальнейшей судьбы королевства, согласно планам барона, весьма безрадостной, его и отвлек тот самый, взмыленный и перепуганный от собственной вынужденной неучтивости стражник:

– Господин барон, беда! Узник из камеры «Перевернутая Семерка» бесследно исчез!

Письмо с гербовой печатью Валоров выпало из руки Танкреда и, скрутившись в свиток, скатилось под стол, но Бремер даже не посмотрел в его сторону. Лицо барона вдруг побелело, зрачки сузились, а сердце на миг замерло, перестав стучать, – вся кровь будто отхлынула от груди и лица, подобно морской волне, чтобы тут же вернуться и ударить вновь с десятикратной разрушительной силой. Кулаки Огненного Змея сами собой сжались от гнева, и он в бешенстве обрушил их на ни в чем не повинный стол, при этом яркая огненная вспышка озарила помещение, породив небольшой горячий смерч, который разметал в стороны многочисленные документы, книги, свитки и письменные приборы. От нестерпимого жара одна из штор у окна и несколько листов бумаги на полу начали тлеть, занимаясь пламенем. Ошеломленный солдат негромко стонал, неловко прикрывая глаза руками – было похоже, что он только что едва не лишился зрения.

– Харнет! – громко крикнул барон.

Будто только того и ожидая, старый слуга тут же возник за спиной у едва стоящего на ногах от пережитого ужаса стражника.

Танкред молча кивнул в сторону пожираемой огнем шторы и быстрым шагом покинул разгромленный кабинет.

Несчастный воин, с головы которого окончательно слетел и без того криво сидевший шлем, едва удерживая опаленной кистью порванный пояс с мечом, заспешил следом.

Весь путь от донжона до смотровой башни Танкред преодолел практически бегом, скорее всего ни один из обитателей Бренхолла не видел господина барона настолько спешащим куда-либо, да еще в подобном состоянии. Если бы сейчас кто-то из слуг или родственников посмел хотя бы обратиться с каким бы то ни было вопросом к своему сюзерену, тот, не раздумывая, обратил бы несчастного в пепел. Прекрасно чувствуя бушующую внутри хозяина замка ярость, домочадцы спешили поскорее убраться подальше с его пути. Пока барон спускался по винтовой лестнице в подземелье, он распалился еще больше – кривые ступени и узкая клетка спуска и без того каждый раз приводили его в ярость.

– Снести! К Бансроту снести эту лестницу! Клянусь, в Бездну спуститься легче, чем в эту башню!

Наконец Огненный Змей очутился перед камерой. Массивная железная дверь лежала рядом, грубо сорванная с петель, стены в коридоре были черны от копоти, а каменный пол выглядел так, будто на нем несколько часов жгли костры. Пустую сейчас камеру с единственным грубым лежаком в углу едва освещали зажженные снаружи факелы. В коридоре плотно стояли воины из личной стражи барона – похоже, здесь были все, кто отвечал за охрану башни. В воздухе чувствовался стойкий запах паленой плоти, точно совсем недавно у этих дверей на кого-то опрокинули котел с кипящим маслом.

– Господин барон, это случилось ночью, они не проходили верхних постов и непостижимым образом появились сразу внутри.

Немногословный лейтенант Ирвин Хелси, охраняющий самых тайных узников Танкреда вот уже пятый год, сейчас едва сдерживал дрожь в ногах – он прекрасно знал, что будет наказан в любом случае: Танкред Бремер был не из тех сеньоров, что легко прощают ошибки своих подчиненных. Оставалось лишь надеяться, что барон примет во внимание все обстоятельства произошедшего.

– Мой караул был убит на месте: трое надежных ребят, у них не было шансов – я уверен, здесь применяли магию.

Лейтенант указал на лежащие несколько поодаль мертвые тела в багровых туниках, свет факела на миг выхватил удивление, навсегда застывшее на немолодом солдатском лице. Неестественная для лежащего поза и перекошенный рот свидетельствовали: сердце стражника остановилось в тот самый миг, когда он увидел незваных гостей. Никаких луж крови, резаных ран, оторванных конечностей. Всех троих просто убили: тихо, бесшумно и жестоко.

– Самое странное вот тут. – Хелси указал на две горстки серого пепла неподалеку от сорванной двери. – Словно сожгли кого-то заживо. И еще запах этот…

Лейтенант зашел в камеру, чтобы показать остальное, но барон уже не слушал его. Танкред склонился к каменному полу и, присев на корточки, принялся изучать закопченные камни, тихо шепча слова заклинаний. Заклятие поиска отозвалось сильной пульсацией в висках – цель была совсем рядом. Недолго думая Огненный Змей запустил пальцы в горстку еще теплого праха и, порывшись в ней немного, извлек на свет то, о чем поведали ему эфирные ветра. Этим предметом оказалась небольшая серебряная застежка-фибула, единственная часть наряда незваного гостя, которая не сгорела в ужасном магическом пламени. Заклятия-ловушки, наложенные на дверь Танкредом, все же сработали, и враги… некоторые из них поплатились за свою наглость. Похоже, они сильно торопились, не успев или же, что более вероятно, намеренно не попытавшись обезвредить чары. Надо признать, довольно умный ход, как заключил Танкред. Любая попытка снять ловушку стала бы сразу ему известна и подняла тревогу – здесь было еще одно предусмотрительно вплетенное заклятие, и тот, кто без всякой жалости пожертвовал своими подельниками с целью выиграть необходимое для похищения время, определенно все превосходно рассчитал и продумал.

Танкред Огненный Змей яростно сжал в кулаке найденный серебристый предмет – на заколке был выгравирован рисунок: птичий клюв, занесенный над головой младенца. Мягкий металл тут же сломался, оставив в руке два острых осколка – череп ребенка треснул, расколовшись от вошедшего в темя острого клюва. Но барон уже и так догадался, кому могла принадлежать подобная вещь. Его первая мысль о том, что застежка была частью обгоревшей одежды того, кто оказался настолько глуп, что сунулся под магическое пламя, была слишком очевидной, чтобы оказаться правдой. Теперь же у него не осталось сомнений: эта вещь – имеющий свое четкое значение символ, и брошена она здесь специально, служа немым посланием для него: «Твой первенец у нас. Только дернись, и он умрет».

– Значит, ты полагаешь, что можешь играть со мной?! – взъярился барон, угрожая незримому противнику и в то же время отмечая, что смятение и бешенство уходят, уступая вполне объяснимой холодной злости, а трезвый рассудок постепенно берет верх над чувствами.

Стоящие в коридоре солдаты в ужасе прижимались к стенам, ожидая худшего. Нет, он не станет устраивать здесь бойню и лишать жизни этих болванов. Разве что…

– In porta muro moenianum![20]

Сделав несколько пассов, Танкред плотно запечатал невидимой магической стеной выход из камеры, где еще несколько часов назад сидел его единственный сын Роланд. Оставшийся там лейтенант Ирвин пока еще ничего не понял, продолжая что-то говорить и показывать. Вот только голоса его больше никто не слышал. В подземелье повисла гнетущая тишина.

– Ну что ж, давай поиграем, эльф. – Огненный Змей направился к лестнице, казалось, потеряв всякий интерес к похищенному узнику, камере с новым постояльцем и притихшим стражникам. Лишь в самом конце коридора он обернулся и процедил сквозь зубы: – Дверь поставьте. И да, не кормить, пока не издохнет…

Оторопевшие стражники в страхе смотрели, как за незримой стеной бьется обреченный человек, разбивая в кровь руки о неподатливый и каменно твердый воздух.

Спустя два дня после снятия осады с замка Реггер граф Уильям Сноббери, собрав своих верных вассалов, направил войско на земли соседнего баронства, намереваясь дать достойный ответ подлому нападению на свой замок. По дороге к Теалу к нему присоединились около трех десятков однощитных рыцарей, странствовавших в тех землях в поисках приключений. Они услышали о грядущей битве от посланных во все стороны глашатаев и пожелали лично принять участие в столь славном событии. Кто-то бы упрекнул Королевского Болвана Сноббери за очередную глупость: «Ну, зачем же предупреждать всех и вся, что ты собираешься напасть на Теал?», но, несмотря на блуждающее в народе мнение о недалеком уме и рассудке графа Реггерского, на самом-то деле он был далеко не глуп: сэр Уильям справедливо предположил, что даже если будет скрывать свои намерения, Танкреду Бремеру станет известно о них, лишь только он, Сноббери, покинет свой замок. И тут граф, признаться, был прав.

Чтобы не вести войско через негостеприимный и полный возможных засад лес Утгарта, Сноббери решил обойти его с востока. На второй день марша по Сонному тракту, что вел из Реггера во владения Бремеров, отряды сэра Уильяма общим счетом в три сотни солдат и пять десятков рыцарей подошли наконец к Теалу.

В авангарде войска двигались три всадника. В центре, хмуро вглядываясь в даль, ехал сам граф Реггерский, разодетый, как для турнира. Закован он был в полный пластинчатый доспех, поверх которого была надета красная накидка-сюрко с гербовым щитом на груди; на голове Уильяма Сноббери был шлем с поднятым забралом и желто-алым перьевым плюмажем; со спины на круп коня ниспадал двухцветный плащ. К изукрашенной рубинами перевязи были прикреплены родовой меч графов Реггерских с гардой в виде серебряных роз и кинжал милосердия, походивший на длинное веретено, чтобы добивать поверженных врагов. Боевой конь лорда был почти полностью скрыт попоной геральдических цветов своего хозяина и рельефными латами. На нем были: остроносый нагрудник, походящий на таран, налобник с витым кованым рогом, придающий гордому скакуну вид сказочного существа, боковые пластины и гелигер-накрупник. При этом с луки седла свешивалась небольшая кованая цепь, на которой висела клетка не больше птичьей. В клетке сидел, негромко рыча и периодически обтачивая клыки о прутья, маленький арбр, бескрылый древесный дракон, – у миниатюрного собрата огромных жутких монстров наличествовали и хищная пасть, и шипы на хребте, и когти, но при этом весь он легко мог уместиться на ладони.

По левую руку от сеньора ехал его верный оруженосец Вике с неизменной хитрой улыбкой на губах. Он был в высокой шляпе с длинным пером, залихватски сдвинутой набок. Парень держал длинное копье господина, положив его себе на плечо, точно простую дубинку, у ноги был тяжелый арбалет, в ножнах – короткий меч. Вике облачился в доспехи из проклепанной кожи, на ремне висел легкий шлем-барбют с открытым лицом.

По правую руку от графа ехал его лучший друг Моран Искряк, известный своей любовью поговорить. Он был одет в традиционную алую мантию заклинателя огня, а пола его красно-желтого, как у господина, двухцветного плаща была декоративно изрезана на ленты, соответственно последней столичной моде. На голову маг надел остроконечную алую шляпу с вышитой саламандрой, обвивающей тулью. Моран не боялся новых пугающих вестей о магическом положении в королевстве, поэтому беспечно носил одежды цвета принадлежности к Школе, которая была фактически объявлена вне закона. А быть может, он просто не читал последний «Указ о Волшебстве»?..[21]

Поля наконец закончились, и стена Теала выросла в двухстах ярдах впереди. Граф поднял руку, закованную в латную перчатку, давая войску знак остановиться. Герольды и трубачи усилили приказ зычными криками и трубами.

– Глядите, милорд! – озадаченный Вике ткнул в сторону башен и стен.

– Это не воины Танкреда, – прищурился граф, разглядывая неизвестный стяг, что держал один из защитников города.

Тут же сэр Уильям принялся перебирать в уме всех известных ему геральдических птиц, но ни одной похожей вспомнить не смог – то форма крыльев не подходила, то… цвет. Подери Бансрот, да не было в королевстве ни одного сеньора или рыцаря, взявшего себе на щит эту птицу с таким вот окрасом!

На серых бастионах Теала, терявшихся в утренней дымке, стояли отнюдь не солдаты в черно-багровой форме со знаменами, изображающими огненного змея. Это были какие-то неведомые чужаки, всем своим видом уж никак не желающие походить на подданных Танкреда Бремера. И вообще граф мог бы поклясться, подобного облачения он не видел ни разу в жизни. Незнакомцы носили длинные пурпурные одежды, напоминавшие мантии, поверх которых были надеты вороненые кольчуги. У некоторых были плащи, сплетенные из черных птичьих перьев. Многие держали в руках щиты цвета пуха чертополоха с изображением смолистого лебединого крыла. С гравированных шлемов рубинами глаз взирали кованые фигуры птиц. В руках у чужаков были сложносоставные луки, а в ножнах – кривые мечи.

– Эээ… Моран, мой ходячий болтливый гербовник, напомни-ка мне, у кого из подданных его величества на гербе красуется черный лебедь? Уж не у Квентина ли Мирсби из Чедоу-хейка? – Граф пришел к выводу, что у его мага память будет получше его собственной.

– У Квентина Мирсби из Чедоу-хейка на щите сойка, а не лебедь. И не черная, а лазурная.

– Треклятые птичники! Неужели нельзя взять на герб цветок, как нормальные люди? Если это не сэр Квентин, тогда кто же?

– Это иноземцы из Конкра, милорд, – эльфы, – незамедлительно ответил волшебник. – Не удивляйтесь, но это так. Что пообещал им мятежник Бремер, неизвестно, но при этом очевидно, что уходить они не собираются. Эти… птичники там стоят с таким видом, будто их отлили из воска. Вы заметили в их руках луки, милорд?!

– Заметил, – сердито прорычал граф. – Но какого Бансрота они забыли в Ронстраде? Чего им в лесу своем не сидится?

– На востоке королевства уже давно ходят слухи, что внутри войска эльфов раскол, – Моран начал пространно излагать то, что маги обсуждали между собой, используя волшебные зеркала, попросту же говоря, сплетни колдовской общины. – Я же вам рассказывал, милорд, но у вас как обычно все мимо ушей. Я слышал, что эльфийский король, или как он там у них зовется… отказался принимать какое бы то ни было участие в нашей войне с нежитью после его спасительного прихода под Восточный Дайкан в памятной битве. А уж тем более встревать в кровавую междоусобицу, поглотившую сейчас весь Ронстрад. Не то Штиль, не то Ахтиан, но кто-то из них заверял, что эльфийский король запретил своим Домам пересекать границы Хоэра-Чернолесья и вступать на земли людей, но все же эльфов видят то здесь, то там, пока преимущественно на востоке, но кто знает, куда заведут их ноги. Где искра, как говорится, там жди пожара…

Моран только сейчас понял, что рассказывает все это самому себе. Утомленный его болтливостью граф в стороне громко отдавал распоряжения капитанам мечников и командиру застрельщиков. Волшебник вздохнул и оскорбленно направил своего коня к сэру Гарвею, Рыцарю Дубового Листа. Этот хмурый воин командовал в походе всеми рыцарями графа.

«Быть может, он окажется интересным собеседником?» – беспечно подумал Моран и с воодушевлением начал приставать с разнообразными рассказами и историями к хмурому рыцарю, что напряженно ожидал начала штурма.

По лестнице на стену взбежал высокий воин в черном плаще. Длинные волосы цвета остывшего пепла выбивались из-под капюшона. На спине и груди у него был герб: черный лебедь в круге луны. В руках он сжимал кривой вороненый меч, по всей длине которого проходила серебристая гравировка в виде рельефных волосков-бородок – оружие, по сути, являлось длинным заточенным металлическим пером, – и черный щит в виде рельефного птичьего крыла.

Воин быстро зашагал по дозорному пути к башне. Лучники на стене, которые, казалось, даже не дышали, при его приближении склоняли головы, будто оживая на миг. Это был их командир, носивший гордое звание старшего стража. Это был Келльне Ивлис Вайе, что значит Одинокий Волк, и его имя часто звучало под сводами Карнин-Вэлла, Замка у озер. Благородного Келльне уважали, ведь он был непревзойденным охотником, как и все его родичи из оставленного им Дома Ночного Волка. Его боялись из-за тех странных звериных привычек и пугающего образа жизни, которые он принес с собой с родной земли. А еще он жестоко пытал по приказанию своего предводителя, что не могло не оставить на нем незримое клеймо палача и душегуба.

В этом походе он был вместе с саэграном приютившего его Дома Черного Лебедя Неллике Остроклювом и входил в совет Певчих Птиц. И именно он сейчас должен был отстоять стены Теала для своего предводителя и его союзника, барона людей Танкреда Бремера.

Эльф уже не обращал внимания на того, кто стоял подле его левого плеча. Фигура в длинном вишневом плаще ни на миг не отставала от стража. Он должен был терпеть еще и надсмотрщика Танкреда.

– Действуем по плану? – уточнил у следовавшего за ним человека эльфийский страж. – Мы должны держать стены в одиночку, чтобы внести смятение в ряды графа Реггерского и заманить его в город. Когда они окажутся на укреплениях, я звоню в набат, и на помощь приходят ваши солдаты. Все верно?

– До последнего словечка, уважаемый дорогой мой эльф, – медоточивым голоском подтвердил агент тайной стражи Бремеров. – И вы, любезный, уж простите, будете стараться все сделать в соответствии с планом. Вы с вашей прекрасной памятью не могли ведь забыть, что в случае удачи Реггер переходит во владение милейшего Неллике?

Эльф не ответил, он шагнул к ограждению стены, вложил меч в ножны, а щит на ремне перебросил за спину. Один из воинов поднес ему красивый составной лук, колчан же, полный черно-оперенных стрел, был всегда за спиной стража.

Человек Танкреда стоял в некотором отдалении и, судя по всему, не собирался принимать никакого участия в сражении. Застыл, как статуя, сложив руки на груди, лишь ветер развевал его длинные одежды. Что ж, пусть только не открывает свой гнилой рот, из которого ядом стекает сладкая и липкая желчь.

Эльф глядел, как внизу солдаты в желто-красных одеждах и с серебряными розами на щитах и флагах готовятся к штурму, как выкатывают большие, сбитые из досок щиты, как граф Сноббери скачет вдоль постепенно выровнявавшегося фронта. Келльне мог с легкостью убить его сейчас, но, согласно требованию Танкреда, этот человек должен был быть взят живым.

Со стороны дороги били копытами тяжеловооруженные кони, на каждом восседал рыцарь в полном доспехе, их щиты отличались гербами и девизами, а плюмажи и плащи – расцветкой. Каждого сопровождала небольшая свита оруженосцев, пажей и слуг, кое-кто даже притащил с собой странных личностей, всем своим видом пытавшихся показаться кем-то вроде магов или мистиков, напустив на свою персону ореол таинственности. Даже чужеземец разглядел в них шарлатанов и проходимцев, и как только их господа до сих пор еще не выпороли этих обманщиков и не заковали в колодки?!

Единственным, кто действительно походил на волшебника, был всадник в остроконечной шляпе с вышитой на тулье саламандрой, да и то потому лишь, что от скуки развлекал себя тем, что выщелкивал из пальцев искры.

Катапульт и баллист видно не было, что уж говорить об осадных башнях – граф так спешил к вражьим стенам.

Страж Черного Лебедя не понимал, на что рассчитывает этот человек, ведь без осадных орудий ему нипочем не захватить стен города. А когда его воины окажутся в опасной близости от лучников эльфийского Дома, тем на помощь тут же придут гарнизоны Теала. Эльф подумал, что эти люди очень сильно преувеличивают свои тактические и стратегические познания. Хотя барон Бремер – явно исключение из общих правил. Весьма умный ход: поставить немногочисленных, но непревзойденно метких стрелков союзника на стены, чтобы враг, увидев их число, тут же позабыл обо всем и бросил все силы в западню. Хитроумно.

Пока Келльне думал обо всем этом, граф уже отдал приказ об атаке.

– Я повторяю вопрос: как я могу быть уверен, что вы от нашего общего друга?

Голова в капюшоне склонилась набок, будто незнакомец к чему-то прислушивался, при этом кривой клинок еще ближе придвинулся к горлу собеседника.

– Я полагал, вам должны были сообщить.

Томас Однорукий был сейчас беспомощнее пса со связанными лапами. Хранн свидетель, подобного мерзкого ощущения западни, из которой никак не выбраться, он не испытывал никогда на своей ухабистой стезе солдата удачи. Незнакомец был не то что опасен – он был концентрированной смертельной угрозой. При том что меч он приставил к горлу наемника, клинком длинного кинжала в другой руке придерживал край припрятанного в широком рукаве рубахи ножа, чтобы тот «случайно» не скользнул в ладонь Томаса.

Эта странная личность действительно пугала: не было в ней ничего человеческого, да и вообще, казалось, живого. Бледное узкое лицо под капюшоном не выражало никаких эмоций, а в глазах застыло равнодушие – так глядит на маленького умирающего ребенка старуха Мор, заботливо поглаживая его по лбу костяной рукой. Ну и встреча! Если у барона Бремера такие союзники, то каковы же его враги?

Разговор, если это можно так назвать, происходил в пустой конюшне, прилегающей к старому дому на окраине Кэт-Уиллоу, деревушки близ леса Утгарта.

Все эти два дня Томас Однорукий провел точно лягушонок, преодолевающий непролазные грязевые болота, которые еще совсем недавно являлись удобными для странствий дорогами баронства Теальского. Его сапоги, из-за осенней влажности не просыхающие ни на миг, повидали самые глухие уголки владений Танкреда Бремера: гнилые доски чердаков, пыльные брошенные комнаты заколоченных домов, сырые погреба, даже колодцы. Когда он явился по приглашению барона на сбор солдат удачи в его особняк в лесу и уж тем более когда давал столь беспечное согласие на новую службу, он даже представить не мог, чем обернутся для него будущие два дня. Он не спал, почти не ел, не мылся, устал до невозможности. Костюм превратился в грязное изорванное отрепье. Единственной мыслью было: «Когда же все это закончится?!»

Он убивал и спасал собственную жизнь от притязаний конкурентов. Из тех, кто был на встрече с Танкредом, в живых остался только он, но все поиски казались тщетными. Деревня за деревней оставались за спиной, все отдельно стоящие фермы были проверены, даже хижины отшельников не избежали посещения озлобленного разыгравшейся осенью и изможденного солдата удачи. И ничего… Он был в таких дырах, где даже крысы не водились, он общался с такими отбросами, которые даже разговаривать толком и не умели. Чтобы их понять, требовалось досконально уметь сперва отрезвлять, возвращать разум, едва ли не заново обучать речи, а после и воспринимать, и понимать их нечленораздельный говор или писанину, имя которой: «Я, было дело, слыхал, уж и не упомню, кады это было, о том, что какие-то люди, но быть может, это всего лишь легенда, умеют писать пером на бумаге. Смекаешь, малый?»

Да, Томасу пришлось набраться недюжинного терпения и связать между собой кажущиеся совершенно не связанными вещи, явления, людей и обстоятельства. И ничего… Бансрот подери, он уже начал полагать, что Танкред – с него станется! – решил устроить все эти крысиные бега ради одной только забавы.

Он уже проклинал мерзкого барона, когда все же выяснилось, что Огненный Змей говорил правду – Томас услышал то, что навело его на истинный путь. Оказывается, банда Серого Лиса Ренти Хеймана совсем недавно была обезглавлена, и выжившие ее члены, включая двоих его сыновей, племянника и кузена, собрались вместе у старой тетушки Лиса, Бри Хейман, горшечницы из Кэт-Уиллоу, больше известной как Ворчунья и Недобрая Карга.

В окрестных трактирах досужие болтуны обсуждали, что грядут дебоши и пьяные потасовки с ножами и душегубством, без которого не обходится, когда семейство Хейманов собирается вместе под одной крышей, но то, что никого еще не пришлось отпевать за целых два дня, было странно. Более того, их даже не видели в харчевнях! Даже в «Зайце», что уже ни в какие ворота. Заперлись в доме и гоняют чарку по кругу, когда кости и карты служат не худшей закуской, чем бобы или жареная оленина. Тут-то Томас и смекнул, что к чему. Кэт-Уиллоу, это же надо! Самое большое поселение в баронстве! Спрятать пленника на самом виду! Однорукий мог справедливо похвалить изворотливый разум этого Острого Клюва или как там его.

Но вот почти подошел срок установленных Танкредом двух дней, и солдат удачи, едва державшийся на ногах, оказался у нужного дома. «Поместье» старухи Хейман оказалось большим скособоченным строением с запертыми накрепко ставнями и прислонившимися к нему хлевом, где не было ни одной свиньи, и конюшней, где все стойла были необитаемы и затянуты вьюнковыми растениями.

Томас незаметно пробрался в конюшню, провел туда двух своих коней и уже собирался было начать претворять план Танкреда Бремера в жизнь, когда все его замыслы прервали весьма бесцеремонным способом – из темноты появилась фигура в плаще и едва не пришпилила его к деревянному столбу, поддерживающему крышу. Незнакомец возник так внезапно, что Томас даже не успел отреагировать. Сперва он подумал было, что его схватил кто-то из Хейманов, но стоило ему в первый миг увидеть лицо атаковавшего его, как он тут же понял, с кем имеет дело.

– Это с вами я должен был встретиться? – спросил Томас, чувствуя под спиной твердый и холодный столб. Он даже не пытался дернуться – два клинка надежно держали его.

Незнакомец не отвечал, поэтому Томас поспешил добавить:

– Меня послали, чтобы помочь вам в некоем деле. У меня есть кое-что для вас. Я от господина Змея.

Тогда носитель плаща холодно произнес:

– Как я могу быть уверен, что вы от нашего общего друга? – Эта его фраза будто бы облизнула мокрым ледяным языком Однорукого.

Он вспотел, и ему стало по-настоящему жутко.

– Ну, вы же меня не убили до сих пор, и…

И с этого началось их общение.

– Что у вас есть? – Тонкие губы незнакомца, казалось, даже не шевельнулись. – Что вы принесли с собой?

– У меня есть… точно!.. У меня есть перо жаворонка.

– Давайте сюда. Немедленно.

Томас осторожно, без лишних движений достал из петли под оторочкой камзола бурое перышко – каждое его движение сопровождал клинок незнакомца. Стоило собеседнику увидеть этот предмет, как он тут же опустил оружие.

– Отчего вы не дали мне его сразу же? – тем не менее подозрительно спросил агент. – Зачем тянули и испытывали мое терпение?

– Позвольте, вы мне и вздох совершить не дали! – Однорукий потирал шею. Конечно, стремительный, как ветер, эльф ее даже не коснулся, но ощущение, как будто по ней несколько раз ударили топором, не проходило. – Я просто не успел ничего сделать!

– Что вы принесли с собой? Вы получили указания? Что от вас требуется?

Томас протянул мешок, эльф вцепился в него, как скряга – в последний медный тенрий.

– Здесь все, что вам нужно…

– Слушайте внимательно. И прошу всерьез отнестись к моим словам. – Эльф мог этого и не говорить: Томасу почему-то представилось, что и бездыханный камень не смог бы не воспринять господина Жаворонка и поспешил бы убраться с его пути, пока его не обратили в горстку пыли. – Я не знаю, на что рассчитывает господин Змей, посылая на подобное дело калеку, но спешу вас заверить, что даже мне не удалось бы проникнуть внутрь так, чтобы никто не заметил, а тем более я не представляю, как вы это сделаете с одной рукой.

– Не нужно судить по внешности и сразу же недооценивать тех, кого не знаете. Я, видите ли, и не думал пробираться куда бы то ни было.

– Тогда от вас нет никакого толку. – Клинки вновь поднялись. – И к тому же вы видели мое лицо…

– Эй-эй! Остыньте, милейший. Если вы и в жизни столь же торопливы, как скоры на расправу, то, должно быть, пропустили все счастливые моменты. Я сказал, что я не собираюсь никуда забираться. Но если бы вы удосужились дослушать, то узнали бы, что я работаю… эээ… не совсем в одиночку. Вот мой компаньон, да простится мне это слово, – тот уж мастак обводить вокруг пальца кого угодно, уж поверьте.

– Кто он?

Томас повернулся к запасному коню и кивнул:

– Можешь показываться, Ведриг. Господин Жаворонок не клюется… надеюсь…

В тот же миг прямо из воздуха возникла низкорослая коренастая фигура в длинном черном колпаке, вольготно устроившаяся поперек седла и закинувшая ножку на ножку.

– Кеттллин. – Губы эльфа сползли набок от презрения. – Так вот кто ваш компаньон.

– Эргир, – не замедлил ответить на любезность любезностью кобольд. Его рыжие брови превратились в одну длинную линию. Карлик сплюнул, с отвращением глядя на эльфа. – Не люблю, как вы, остроухие, называете наше племя. Звучит, как имя человеческой свинопаски.

– А ваше название нашего племени звучит, как выкашлянный камень, – не остался в долгу эльф.

– Господа, – прервал препирательства эльфа и кобольда Томас, – смею напомнить, мы здесь по делу, и срок, поставленный господином Танкредом, истекает.

– Все верно, – незамедлительно согласился господин Жаворонок. – Насколько я понял, вам нужны четкие инструкции, что делать дальше. Итак, слушайте…

В большой комнате на первом этаже весьма недурно проводили время несколько человек. Ярко горел камин, за окном гремела гроза и лил дождь, поэтому здесь было весьма уютно, и это несмотря на то, что и в лучшие времена дом тетушки Бри, откровенно говоря, походил на притон.

Посреди грубого дубового стола с исщербленной поверхностью главное место занимал огромный кабан, подрумяненный едва ли не до черноты, на вертеле в очаге поджаривался другой. Кружки соседствовали с ножами, щетинистые рожи – с заряженными арбалетами.

Старая женщина в красном платье и с кривым взглядом заплечных дел мастера подливала родственничкам «Грутрехтской Пьянки», а тех, казалось, ничего не могло оторвать от игры в кости. Разве что дядюшка Хэм Улыбка, которого все называли так, потому что он любил рисовать у тех, кого грабил, на горле ножом вторую улыбку, читал старую книгу сказок «О злых ведьмах, веселых разбойниках и жутких призраках», явно черпая с пожелтевших, слипшихся от пролитого эля страниц прямые и недвусмысленные указания, как поярче прожить свою жизнь, если за твою голову объявлена награда. Он-то хоть с грехом пополам читать умел, а племянникам, сыну и жене это казалось едва ли не магией. Ребят хватало лишь на то, чтобы сосчитать крапинки на костях или распознать масти на картах, но все они, само собой, были весьма смышлеными – об этом в округе знал каждый, даже старый проповедник, которого они давеча подвесили на осине.

– Дюжина желудей кроет семерку бубенцов, говорю тебе, дурья твоя башка! – с родственной добротой пытался уверить брата Джо Плачу-За-Всех.

Этого огромного, возвышавшегося над остальными на голову битюга звали так потому, что он никогда не платил ни за кого, не исключая даже самого себя. Ему приятнее было вспороть трактирщику толстое брюхо и выпустить из него вместе с кровью весь эль, чем раскошелиться.

– Да, но это когда желуди в козыре! – ткнул ему в самую небритую морду карты младший брат, которого так и звали, Ренти-младший. Любимым местом отдыха Ренти-младшего были придорожные канавы у трактиров, в которых он подстерегал упившуюся в свинью жертву, чтобы, конечно же, доставить перебравшего бедолагу домой без приключений. Удавку в данном случае, само собой, нельзя считать приключением.

– А ты, видать, совсем ослеп на оба глаза, Джо, если не видишь: лилии в козырях.

– Совсем не как в Гортене, – глупо заржал Рыжий, которого так и звали, кажется, с рождения. – Сейчас там лилии явно в отбое.

– Я и говорю, желуди – сила! – все никак не мог поверить в то, что проиграл партию, Джо Плачу-За-Всех.

– Ага, после того раза, как ты их переел, точно хряк! – Ренти-младший сгреб карты в кучу и потянулся за выигрышем – горсткой золотых монет, сиротливо лежавших подле огромной лапищи брата. – Пора бы научиться признавать неправоту, Джо, иначе тебя быстро научат.

– Мой нож всегда прав! – Джо схватился за резную рукоять, но нож так глубоко сидел в столе, что ему не удалось его вытащить. Тем более что он тут же получил сильнейшую затрещину и с лету поцеловал румяную попку жареного кабана.

– За что, тетя?! Я только хотел…

– Уймитесь, мальчики! Вы же не на сотню играете!

– Как раз на сотню, – с мерзенькой усмешечкой подтвердил Ренти-младший.

– Что? На целую сотню?! – вскинулась старая Бри. – Тогда доставай свой нож, малыш Джо! А я сбегаю за кочергой! Все ж знают, что Младший – жулик, нечист на руку! Мне половина!

– Идет! – оскалился Плачу-За-Всех и начал тужиться, пытаясь выдернуть нож из стола.

Дядюшка даже не оторвался от своей книги, лениво перелистывая страницы и вытирая рукавом жир, капающий с кабаньего ребрышка на те строки, которые он еще не прочитал.

– Чтоб вас волки схарчили! – в ярости воскликнул Ренти-младший, вскидывая кривой нож и поднимая самострел, он был не в пример умнее брата и держал оружие наготове.

«Тук-тук» – в двери раздался стук. Все замерли на своих местах, кто где стоял. Дядя поднял глаза от книги.

– Показалось?

– Нет, это солдаты явились вешать вас, выродков, – расхохотался Рыжий.

Стук повторился.

– Кого это в грозу несет? – Тетка Бри начала коситься под стол, где был припрятан люк, ведущий в погреб – там всегда можно было отсидеться, пока незваные гости громят твой дом.

– Прикинемся, что никого нет, – предложил Ренти-младший.

– Открывайте, Хейманы! Немедленно! – раздалось с улицы. – Я от господина Остроклюва и знаю, что вы там!

Семейка разбойников переглянулась. В следующий миг все одновременно уставились на потолок, туда, где была комната на втором этаже.

– Открывайте немедленно! – вновь раздалось из-за двери. – Или золото вам уже не нужно?!

Это тут же решило дело. Хейманы славились тем, что становились весьма расторопными, как только разговор заходил о блестящих и звенящих тяжеловесных тенриях. Лишь дядя Хэм оставался настороже, недаром его шкура была цела вот уже пятьдесят два года – просто небывалый срок для работника ножа и топора.

– Ребята, самострелы… самострелы не забудьте.

Разбойники вооружились, и тетушка отворила дверь. В потоках ливня в ночи им представилась фигура в черном плаще с капюшоном на голове.

– Я от господина Остроклюва, – с порога заявил нежданный гость. – Прибыл проверить сохранность пленника.

– Вы ошиблись, уважаемый, – осторожно проговорил Ренти-младший. – Здесь нет никого. Не держим, знаете ли, против воли – это, я бы сказал, незаконно!

– Уймись Хейман, – незнакомец шагнул вперед, сбрасывая с головы капюшон. – Передо мной можешь не чиниться. Будь я из числа солдат барона, тебя бы уже ветер раскачивал в петле.

– Но я уверяю вас…

– Все нормально, мальчики, – поспешил подняться с кресла дядюшка Хэм. – Это не западня стражи. Господин… эээ… ваше имя позволите?

– Феахе. Ал Феахе, – представился вошедший. – Я прибыл от его светлости Остроклюва, чтобы проверить пленника и, в случае пребывания его в надлежащем виде, добавить вам к жалованью три сотни золотых. – В руках эльфа появился тяжелый на вид мешочек.

– Конечно-конечно, господин. – Дядюшка сам прошмыгнул на лестницу, ведя за собой гостя. – Прошу вас, не оступитесь – здесь нет ступени. А здесь голову пригните, уж будьте добры, – карниз низкий.

Эльф прошел следом за Хэмом Улыбкой на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице и спустя несколько минут, прошедших, пока старик возился с замком, оказался в небольшой комнатенке, заставленной старыми сундуками и горами пустых мешков. На полу, скрючившись, лежал черноволосый человек с кляпом во рту и накрепко обмотанный веревками. Глаза его были закрыты.

– Он без сознания? – спросил гость.

– Спит, ваша светлость. Моя супруженька дала ему настойку сонных трав. Так надежнее…

– Ты прав, Хейман. Что ж, все по чину, я немедленно доложу об этом господину Остроклюву.

Эльф направился вниз по лестнице, а старик, еще раз оглядев напоследок комнату, вышел и запер дверь.

Вскоре гость исчез, оставив обещанные деньги, а семейство Хейманов вновь вернулось к своим прерванным делам: картам, жареному кабану и выяснению отношений.

Лишь дядюшка Хэм Улыбка, прикрывшись книгой, начал быстро что-то писать на обрывке страницы… Дописав, старик поднялся со стула, погладил ключ от двери, висящий на шее, и подошел к камину. Там, на полке, засунув голову под крыло, спала большая черная птица, видавшая и лучшие времена: у вороны было несколько выдерганных перьев, а в пухе проглядывала проседь. Грубо разбудив птицу, Хэм с силой засунул ей в клюв письмо, от чего та едва не подавилась, взял ее и, отворив ненадолго ставни, вышвырнул в непогоду.

Странно и страшно было даже просто идти рядом с этим человеком. Не по себе было от самого присутствия того, кого называли Звероловом, от его молчания, от его отстраненного взгляда и будто бы стертого выражения лица. Молчаливый человек в длинном выцветшем плаще, более походящем на криво оторванный кусок старой портьеры, небыстро шел, мягко и осторожно ступая по влажной земле, огибая лужи, коряги и коварные скользкие камни. При себе у него не было никакого оружия: ни клинка, ни рогатины, ни самострела.

Малкольм Турк, лесничий господина барона, в свою очередь, подготовился к ловле, как к походу на войну: через плечо на цепи у него были перекинуты два огромных клыкастых капкана, на поясе – два длинных ножа в кожаных чехлах, в руках – заряженный арбалет.

О своем спутнике Малкольм толком ничего и не знал, кроме одного: он бывший каторжник. Да и выглядел тот под стать: стертые грубые руки, ужасно истощенные тело и лицо, черные круги под глазами, да и нос его был, казалось, неумело приклеен к голому черепу. Редкие спутанные волосы безжизненными прядями свисали по обе стороны лица, и воняло от него так, будто он в последний раз мылся, когда ему было две седмицы от роду, во время обряда имяположения. К слову, подлинного имени спутника Малкольм Турк также не знал, довольствуясь лишь этим безликим прозвищем, которое ни за что не могло дать понять, каков этот человек на самом деле, каковы его мысли и стремления. С таким же успехом он мог бы называться Башмачником или Чистильщиком Котлов – ничего бы не изменилось. В общем, этот человек был тем типом, которого никому не захотелось бы увидеть у себя за столом во время воскресного ужина. А еще и преступником… Когда Малкольм Турк осмелился поинтересоваться у господина барона, в чем провинился этот человек, чем заслужил каторгу, Танкред Бремер со странной зловещей усмешкой ответил: «Он охотился», – и не прибавил больше ни слова.

Вообще все это предприятие казалось старику весьма странным. Он при помощи какого-то бывшего каторжника должен был изловить двух медведей, и это в то время, когда уже почти все они залегли в спячку, готовясь к скорой зиме!

– Ты когда-нибудь раньше ловил медведей? – расхрабрился и спросил старик.

Они шли по лесу уже несколько часов. Кругом сгущались сумерки, и очертания деревьев стали напоминать прутья огромной клетки. И зачем им понадобилось выходить на ловлю к ночи? Лесник поймал себя на мысли, что незаметно даже для самого себя стал полностью подчиняться этому молчаливому парню с темным прошлым. Озноб пробежал по спине старика от осознания того, что он вообще ничего сейчас не решает, и кто его знает, этого преступника, что придет ему в голову.

– Да, – хрипло ответил Зверолов.

– Каких?

– Обыкновенных урсов. Бурых желудиных гроззов, которые садят дубы в лесах. Пепельных берров, которые трутся шкурами друг о друга и таким образом разжигают огни в чаще. Иссиня-черных хаггеров, у которых из пасти посередине торчит третий клык. Белых карреггенов в горах Тэриона, берлоги которых скрываются в снежных метелях. Бордовых крахрров, которые знают человеческую речь. Черных бааров, детей ночи.

– Зубы твоих капканов, погляжу, щедро омыты кровью. И кого же из них мы ловим сегодня?

– Что ты знаешь о медведях? – Зверолов поднял хмурый взгляд.

Малкольм Турк многое знал о медведях, об их повадках, но главное – как на них охотиться. И то, что они делали сейчас, явно не походило на ловлю дикого зверя. Они просто шли, все углубляясь в чащу. Все это очень не нравилось старому лесничему.

– Я лесником у господ Бремеров уже… да, поди, сорок шесть лет, повидал многое… Медведь – лишь с виду зверь неуклюжий, но к своей добыче он подбирается неслышно, как ползущая от солнечного света тень, а потом одним прыжком настигает и убивает ее.

Зверолов никак не отреагировал на пояснения старика.

– Еще объятия медведя могут избавить от чумы.

Тень усмешки на мгновение проскользнула по той иссушенной складке кожи, которую можно было принять за губы Зверолова:

– Тому есть свидетели?

– Об этом все знают, – хмуро процедил лесник с таким видом, будто в каждый церковный праздник лично занимался тем, что сопровождал процессии чумных в капюшонах в медвежьи урочища. – Еще мне известно, что медведи спариваются раз в семь лет, и тогда на расстоянии семи миль кругом ни одно животное не может разродиться.

– Суеверие.

– Отец рассказывал мне, что у медведей рождаются обычные человеческие дети. А уж потом медведица облизывает новорожденных, придавая им форму медвежат…

Здесь Зверолов промолчал, будто бы не услышал.

– Как ты считаешь, парень? – лукаво поинтересовался старик, глядя на спутника из-под бровей. – Тоже бабкины сказки?

– Да. Во все время, кроме Черной Спячки.

– Это что такое?

– Это когда у медведей рождаются человеческие дети, – хмуро повторил Зверолов. – Как ты собираешься ловить наших друзей? Представь, что это обычный урс…

– На урса ведется охота на овсах из засидки. Овес молочной спелости является для медведя излюбленным лакомством, как кровь детей для ведьмы.

Зверолов усмехнулся – лесник был темен, как дно деревенского колодца. Верил стариковским сплетням, бабьим суевериям и старым, проеденным крысами легендам.

– Овес не поможет тебе против тех, кого мы ловим… Это не простые урсы…

Охотники были уже в северо-западной части леса Утгарта. Эти места по праву считались самыми глухими, и в другое время сам Малкольм Турк, выросший на опушке, не решался сюда заходить. Вода в редких ручьях, бегущих под поросшими мхом камнями, была черного цвета, в сумерках желтыми огоньками горели глаза больших насекомых. Ночные совы уже проснулись и расселись на ветвях. Здесь их были десятки, если не сотни. Они негромко ухали, будто бы обсуждая двух странных людей, что решили заявиться вдруг к ним в гости.

– Капканы нам не помогут… – вдруг отстраненно проговорил Зверолов, словно внезапно вспомнил.

– И ты говоришь об этом, парень, только сейчас? Когда я протащил их на горбу, поди, пятнадцать миль по буреломам?

Старик был зол. Зол на всех. На барона Бремера, потому что лишь благодаря его капризам они оказались здесь сейчас. На самого себя, потому что ему не хватило воли сперва ответить, как подобает, господину Танкреду, а уж потом и поставить на место этого каторжника. На мерзавца Зверолова, потому что ему, кажется, все это доставляет истинное удовольствие.

– Мы уже почти пришли. Это вон в том распадке… – Зверолов кивнул в сторону темнеющей ложбины невдалеке.

– Мы будем искать берлогу? Нору?

– Нет, в распадке я устрою засаду. Эти звери живут отнюдь не в норе, а в большом доме со стенами, крышей и камином в другой части леса. Брать их там – отдать Хранну душу.

– Кого же мы ищем?! Ты мне скажешь наконец или нет?! – Малкольм Турк остановился и в ярости сбросил на землю цепи с капканами. Металлический грохот и вскрик лесничего испугали птиц, заставив их убраться подальше.

Зверолов наклонил голову, прислушиваясь к лесу. Он не спешил отвечать.

– Я и шагу не сделаю дальше, пока не узнаю! Ты слышишь меня, парень?

– Я бы на твоем месте вел себя потише. Привлечешь незваных гостей…

– Мне решать, как себя вести! Это мой лес! Отвечай, каторжник, на кого мы вышли?

– Шестиногие…

– Шестиногие?

– Те, кто в одно время ходит на двух ногах, а в другое – на четырех… Меняющие облик…

– Оборотни? Ты что, издеваешься надо мной, парень?

– Нет, старик, не издеваюсь. Странно, что Бремер тебе не рассказал, не подготовил достойно… Твари из ночи и леса, которые гуляют по окрестным деревням, мудры, как те, кто прожил не одну сотню лет, хитры, как легендарный Черный Лис, неуловимы, как ветер в решете, быстры, как вспышка молнии, сильны, как десятеро медведей.

– И как ты собираешься их в таком случае ловить?

– Я их уже поймал.

Старик недоуменно мотнул головой. Ему показалось – послышалось.

– О чем ты говоришь?

– Они уже здесь… – мрачно улыбнулся Зверолов. – За твоей спиной… Пришли по твою душу… хозяин леса…

Лесник резко обернулся, но никого не увидел. И тут же ощутил жар, разливающийся по затылку.

– Ах ты… – Глаза подернулись и затянулись мраком, ноги подкосились, и старик рухнул наземь.

– Прости, но сегодня именно ты станешь моим «овсом» для этих урсов. Тот, кто самозвано именовался хозяином их леса сорок шесть лет… последний подарок зверю, прежде чем я перебью ему лапы и надену на его шею хомут.

Зверолов взял старика за шиворот и потащил к краю распадка. Там, в лощине, была вырыта неглубокая яма. Сперва охотник опустил в яму оба капкана лесника, предварительно их раскрыв, а после сбросил и его самого.

Капканы защелкнулись, стоило им соприкоснуться с ногами Малкольма Турка. Шипы вонзились в плоть, но лесник так и не пришел в себя.

Удовлетворенно оценив созданную им западню, Зверолов отошел на несколько шагов от ямы и забрался на дерево, растущее неподалеку. Здесь у него уже был устроен лабаз – место для засады в кроне: быть учуянным зверем охотник не боялся – его человеческий запах будет идти верхом.

Зверолов уселся на привязанные к ветвям жерди и начал ждать. Времени осталось не так уж и много. В успехе охоты он не сомневался: звери уже близко. Сперва он даст им возможность полакомиться плотью ненавидимого ими лесника, а после подаст медвежатину к столу Танкреда Бремера.

…Они занимали собой едва ли не всю гостиную в особняке Огненного Змея. Даже для медведей они были слишком уродливыми и громадными: шерсть их бурых шкур напоминала жесткую щетину, клыки были столь длинны, что не умещались в пасти, от чего на ковры постоянно капала желтоватая слюна. От этих монстров воняло мертвечиной и свалянной прелой шерстью. У них был весьма грозный вид, но сейчас они напоминали огромные и неподвижные набитые пухом тряпичные куклы для детей. Они не издавали ни звука и вроде бы даже не дышали, глаза их застыли и стали походить на стекляшки, которые вставляет в свои поделки чучельник. На шее у каждого из монстров был замкнут серебряный обруч-хомут, от которого тянулись длинные серебряные цепи прямо в ладонь охотника.

– Что ты сделал с ними? – спросил Танкред, любуясь своими отвратительными гостями.

Зверолов стоял перед ним, взгляд его был пуст. Весь азарт от охоты прошел, осталась лишь пустота… В его мысли багровой нитью начала прокрадываться зловещая идея: не начать ли ему новую охоту? А кого принесло бы ему самое большое удовольствие изловить теперь? Кто ближе всех к нему сейчас?.. Людей ловить ему нравилось больше всего – хитрый зверь, который сильнее других хочет жить, который ради спасения собственной жизни пойдет на что угодно. Достойный трофей… Зверолов поднял взгляд на Танкреда.

– Смесь крапивы и полыни, – безжизненным голосом проговорил он. – Еще до выступления в лес я смазал настойкой клыки капканов Малкольма Турка. Когда его ноги попали в собственные капканы, яд попал в его кровь. Звери, учуяв одного из злейших врагов, прыгнули в яму и начали рвать его плоть. Таким образом яд попал и в их тела. Теперь они полностью в моей власти. При этом мне повезло, что они были в медвежьем обличье, поскольку подобный яд действует только на медведей.

– Ведовство Стау Мак-эр’ган… – прищурился барон. – Старые ведьмины законы могут стать верными помощниками в умелых руках, верно? Что ж, я не виню тебя, мой славный Зверолов. Ты честно поймал мерзавцев, и если для этого тебе понадобилась толика магии, что ж здесь плохого, ты согласен? Ну да ладно… Скажи-ка мне вот что: я могу прямо сейчас насладиться медвежьим боем? – Танкред даже потер руки от предвкушения невиданного зрелища. – Как считаешь, целесообразнее сделать это немедленно или предоставить добрым теальцам возможность разделить со мной это представление? Им нужно будет взбодриться после того, что Неллике учинит в моем городе.

– Я бы посоветовал просто прикончить их, милорд.

– Жалостлив?

– Рационален. Чем дольше мы тянем, тем слабее чары и тем больше шанс у их батюшки сочинить какую-нибудь пакость для нас.

– Боишься старого Утгарта? Да жив ли он вообще? – возмутился Танкред. – Ты ведь и его смог бы схватить, верно? Иначе какой же ты Зверолов?

– Да, я боюсь его, милорд. Поймать сыновей не составило труда, поскольку они глупы, мстительны, полны низменных чувств и стремлений. Что же касается Старика, то это совершенно другое дело: он мудр, он могуч, с ним не совладать и пяти таким, как я.

– Даже если он жив и столь силен, как ты говоришь, то почему не помешал тебе схватить своих сыновей?

– Полагаю, все это время они действовали без его ведома. Мне кажется, что у них произошла размолвка, и Уриг с Гартом решили действовать на свой страх и риск, иначе ни за что бы не объединились с чужаком. Люди живут на границе с лесом Утгарта сотни лет, но никто никогда раньше не слыхал о том, чтобы оборотни выходили из леса и нападали на поселенцев. Да само существование этих оборотней было лишь легендой, которой суеверные крестьяне оправдывали свои страхи перед диким зверем в ночном лесу. Но, милорд, если Утгарт придет за своими сыновьями, и мне, и вам несдобровать. Неужели вы не почувствовали, как вздрогнул лес, когда я надел этим зверям на шеи серебряные ошейники?

– Ты прав, Зверолов, ты прав, – немного подумав, согласился Танкред. – Прикончи тварей сейчас же, прямо здесь. Я хочу видеть, как они испустят дух, чтобы увериться, что их злодеяниям настал конец. А что до Утгарта, то ему придется смириться: он должен понять, что все честь по чести – его сыновья убивали моих людей, я выследил их, поймал и казнил, как убийц и душегубов. Согласно законам справедливости, воздаяния и мести, я прав.

Зверолов кивнул и достал из-под плаща сверток старой грубой кожи, походящей на человеческую. Аккуратно развернул его и взялся за рукоять кривого ножа, лезвие которого было все в коричневых и багровых потеках, самой стали не было видно из-за заскорузлой пленки крови различных животных и людей. Главное сокровище Зверолова – память обо всех его победах, его персональные зал славы и стена трофеев.

Охотник спрятал обертку под плащ и двинулся к Уригу. Тот даже не шевельнулся – огромный медведь по-прежнему глядел прямо перед собой…

Над ухом Танкреда ухнула сова. Он вздрогнул и оглянулся. В следующий миг он вскочил с кресла, пораженный. Кругом была отнюдь не гостиная его усадьбы, но густой лес, непроходимая чаща. Деревья заменили стены, желто-бурая трава – ковры, а мягкий свет камина превратился в холодную полночь. Подле него не было ни Зверолова, ни пленных оборотней. Он был здесь совершенно один, вырванный из того места и времени, где только что находился, как не понравившаяся нерадивому читателю страница книги.

– Что за фокусы? – Страх сменился озорством и любопытством. Танкред Огненный Змей опустился обратно в кресло как ни в чем не бывало. – Дым и зеркала? – начал он театрально загибать пальцы. – Песок искажений? Портальный камень? Цыганский наговор? Ведьмовской выворот? Шаманский безумный сон?

– Считай это приглашением в гости, Бремер, – раздался тусклый голос от основания огромного дуба, самый маленький корень которого был шире руки Танкреда.

Барон зажег на ладони небольшой огонек и увидел нечто походившее на ложе, свитое из узловатых корней. В него всем своим телом вросло странное существо. Хотя и существом его было очень тяжело назвать: скорее это был огромный живой отросток дуба. Кожа этого отростка была деревянной, длинные спутанные волосы и борода напоминали лозы вьюнкового растения-паразита наподобие дикого хмеля или ядовитого плюща. Морщины на неподвижном лице походили на трещины в коре. Глаза существа были закрыты, но оно прекрасно знало, что творится кругом. Руки и ноги, поросшие мхом, уходили в землю.

На ветвях дуба сидели тысячи молчаливых сов, будто новорожденные почки. Их было столько, что собой они прекрасно заменили листву. Ни одна из них не позволила себе даже ухнуть, ни одна не позволила себе открыть хотя бы один глаз. Они будто бы спали, и появление человека и его кресла их никак не озаботило.

– Всего лишь магия, – делано огорчился Танкред. – А я-то уж полагал, что кто-то удосужился показать мне наконец действительно занимательный фокус. И пусть бы это были даже дым и зеркала…

– Знаешь, Бремер, многие считают себя хозяевами этого леса. – Существо, вросшее в дуб, судя по всему, не желало принимать участия в шутках Танкреда. – Король Ронстрада, ведь Утгарт находится на территории, принадлежащей короне. Бремеры, поскольку лес якобы является частью баронства. Глупый лесник Малкольм Турк считал этот лес своим, потому что вырос неподалеку и в вину своей должности, наверное. Цыгане считают этот лес своим, так как они ходят, где им вздумается, как у себя дома. И никто не знает правды.

– Что, ты истинный хозяин леса, Утгарт? – предположил Танкред. – Знаешь, еще в молодости я изобрел Огненный Кокон, его так и называют «Кокон Бремера», но я ведь не претендую, чтобы прочие маги огня не прикасались своими грязными пальцами к изобретенным мною чарам. Пусть пользуются на здоровье…

Древнее существо у корней действительно являлось тем, в честь кого и был назван лес. Старый гном Нор-Тегли, ушедший из предгорий Хребта Дрикха и осевший под кронами дубовой рощи. Со временем он и сам стал частью леса…

Гном медленно, тягуче расхохотался, от чего со всех сторон раздался ответный скрип древесной коры.

– Правда в том, что нет у этого леса хозяев. А что касается меня, то я, как и совы, всего лишь страж чащи, пастух деревьев. Но ты, Бремер, отчего-то полагаешь, что все, к чему ни дотянутся твои руки и куда ни ступит твоя нога, принадлежит тебе. Этот лес – главное доказательство того, что ты заблуждаешься.

– Правда? – усмехнулся Танкред.

– Не лес твоя собственность, а ты – собственность леса Утгарта.

– Вот как?

– Все верно. Позволь поведать тебе кое-что. Человек по имени Бремер вышел из леса и заложил свой дом на черте бора. Само слово «Бремер» с языка тегли переводится как «Вышедший из леса». Отцом его был чужеземный воин, ставший на привал на опушке. Однажды посреди ночи он проснулся от чьего-то мелодичного пения неподалеку. Его окутало любопытство, и он решил узнать, кто же это там так изумительно поет. Он поднялся с земли, на которой спал, и осторожно подобрался к ручью. На камне, опустив ноги в воду, сидела прекраснейшая из всех виденных им женщин. У нее были длинные золотые волосы, которые она расчесывала гребнем, бледное обнаженное тело и волшебные синие глаза, яркие и блестящие. Это была горагет анун, дева из народа ручьев и озер. Воина переполнили сластолюбие и низменная похоть. Он подкрался к ней, схватил и швырнул на берег. На земле без воды она быстро начала слабеть и задыхаться. Она кричала и звала на помощь, но никто ее не услышал. А воин тащил ее за изумительные волосы все дальше и дальше от ручья. Когда же горагет анун уже была на грани смерти, он насильно овладел ею, после чего вырезал глаза, в его руках превратившиеся в два больших сапфира идеальной огранки, и отрезал ножом ее золотые волосы. После этого он собрал пожитки и бежал прочь из леса, опасаясь страшной мести родственников горагет анун. Дева ручья, оскверненная и изувеченная, из последних сил доползла до какой-то лужи и окунула в нее окровавленное лицо. Вобрав в себя грязную воду, она набралась сил и на ощупь побрела к родному ручью. Но тут из воды поднялись отец с матерью, братья и сестры. Они прогнали бедную горагет анун, заявив ей, что она носит в себе часть человеческой скверны. Изгнанной слепой женщине пришлось искать себе новый дом в уединении, и однажды она нашла его: молодой ключ, выбивающийся из-под камня. Там она и поселилась и через семь месяцев родила ребенка. Именно он, сын горагет анун, спустя семнадцать лет вышел из леса и построил свой дом на том месте, где сейчас высится замок Сердце Из Камня. И стал называться Бремером.

– Какая занимательная история, Утгарт. Но что же случилось с тем воином? Славный основатель славного рода… Он получил по заслугам?

– Нет, он еще больше разбогател, продав волосы и глаза горагет анун, и вскоре стал тем, кто выковал себе золотой обруч. В память о горагет анун и в насмешку над ее судьбой он взял себе на герб водяную лилию, кувшинку.

– Лоран?! Тот воин был предком гортенских князей? Основателем династии?

– Тебе должно быть виднее, Бремер. Мне лишь известно, что в нашем скорбном мире злодеи не получают по заслугам…

– Все это значит, что Бремеры… Бансрот подери! Я даже не рискую пока задумываться об этом! Вот почему в нашем роду с самого его основания передается дух непокорности Лоранам. Мы, а не они, должны сидеть в Гортене на троне!

– Ты все неверно понял, Змей. Ненависть к Лоранам живет в вашем роду из-за того, что тот воин сделал. Человек по имени Бремер ненавидел Лорана и хотел ему отомстить за мать. Его потомки постепенно все забыли, и их целью стало избавиться от ошейника Гортена.

– Мы, а не они… – Танкред будто ничего не слышал – мысли его были сейчас далеко. – Нужно только найти доказательства… порыться в семейных архивах…

– Слушай меня, Бремер, ты почерпнул из всей этой истории отнюдь не то, что должен был. Меня не интересуют свары людей из-за трона. Меня не интересуют династии, интриги и войны. Мне важно, чтобы ты понял, что лес не является твоей вотчиной, что лес – твоя родина, а это не одно и то же. Мне необходимо, чтобы ты уважительно относился к Утгарту. Я хочу, чтобы ты пощадил моих сыновей…

– И почему я должен это делать? Две медвежьи (или гномьи, что неважно) головы замечательно украсили бы стену Красной гостиной или Логова Змея. Как считаешь?

– Ты прав. Украшение из голов моих сыновей вышло бы знатное – тебе бы завидовали другие человеческие лорды, а подданные испытывали бы, глядя на них, суеверный ужас и почтительный страх перед твоей персоной. Что ж, ты волен отрубить головы Уригу и Гарту, но подумай сперва: как смотрелась бы твоя собственная голова на стене гнезда некоей Птицы.

– Ты об Остроклюве? Поверь, гном, с ним я и так справлюсь…

– Я не говорю об упомянутом тобой чужаке. Я говорю о Птице. О том монстре, в тени которого живет этот чужак.

– Нет… нет, нет и нет. – Танкред перестал улыбаться – он был действительно поражен. – Неужели взаправду?

– Это же каким нужно быть бесчувственным, чтобы не ощутить тьму, которую развевают собой взмахи черных крыльев, и так близко…

– Но я думал, это все их суеверия… А быть может, ты, старик, просто пытаешься меня сбить с толку? И все это жалкие попытки освободить твоих оборотней?

– Я знаю, где этот монстр находится. Я знаю, чем он питается. Я знаю, что, даже победив чужака, ты все равно проиграешь, если тварь останется в живых.

– Ты великолепный шантажист, старый медведь.

– Это, знаешь ли, мне не сильно помогло, когда Дор-Тегли вышвыривали нас из Ахана.

– Что ты конкретно можешь мне предложить?

– Место нахождения монстра. Взамен, прошу, верни мне моих сыновей. Можешь поверить, они больше и шагу не ступят за пределы леса и понесут такое наказание, какое ни один из твоих катов не смог бы даже придумать. Я с них шкуры спущу за то, что ослушались меня. И здесь, прошу заметить, это не образное выражение…

– Ты думаешь, Зверолов их еще не убил?

– Я уверен в этом. Ты вернешься в то же мгновение, из которого я тебя и вытащил.

– Что ж, от их смерти мне действительно пользы меньше, чем от их жизни. По возвращении я велю привести их в лес и выпустить… В какой части Утгарта находится тварь? И как мне ее найти?

Старый гном глубоко и хрипло расхохотался – так могли бы скрипеть на ветру не менее двух сотен древних дубов.

– Монстр не в лесу, Бремер. Монстр обретается в твоем городе. Среди флюгеров и дымоходов. Ищи его по следу из крови и исчезновений…

Стоять в ночном карауле всегда тяжело. Особенно если на дворе правит бал холодная осень: неприветливое утреннее солнце нагло дрыхнет где-то за горизонтом, чтоб ему самому замерзнуть, и совсем не торопится согревать солдатские кости, а заветная фляжка с крепким элем успела опустеть еще в полночь.

Меж зубцами стены гулял холодный пронзительный ветер, он вовсе не собирался щадить одинокую человеческую фигуру, зачем-то оказавшуюся здесь в столь ранний час.

– Эх, надо было попросить у скряги Финча еще один плащ, – хрипло пробормотал себе под нос стоящий в дозоре солдат, зябко кутаясь в старую протершуюся накидку с тонкой подкладкой из волчьего меха. – Да только от нашего коменданта, кость ему в глотку, даже рукавиц, и тех не дождешься – не ему же всю ночь на ветру стоять.

То и дело постукивая каблуками сапог друг о друга, опоясанный мечом и положивший на плечо тяжелую алебарду воин без всякого энтузиазма (скорее, чтобы не замерзнуть) прохаживался вдоль доверенного ему участка крепостной стены, что окружала славный город Теал, над которым всего два дня назад было вновь поднято королевское знамя.

Сине-желтые стяги с лилией и львом гордо трепетали над зданием ратуши, а также на башнях и донжоне Бренхолла, изгнав с флагштоков геральдических змеев Бремеров, но при этом гордые королевские регалии на фоне уныло-серого крепостного камня казались мерзнущему солдату какими-то одинокими и вовсе не желанными гостями здесь, в баронстве. Как, впрочем, и он сам, и его товарищи. Город был занят верными его величеству войсками графа Реггерского Сноббери, но новый сеньор отнюдь не пользовался уважением ни среди горожан, ни среди подозрительно покорно сложивших оружие и распущенных по домам «Зеленых Кафтанов» сбежавшего куда-то мятежника Танкреда.

Недобрые взгляды, ярко выраженная неприязнь и затаенная до поры угроза – вот самое малое из того, что ждало реггерцев в тесных городских переулках Теала. Все это отнюдь не способствовало доброму расположению духа солдат: большинство из воинов графа ходили чернее тучи, спиной ощущая недоброе. Город словно затаился, готовый в равной степени как вспыхнуть от любой искры, так и растечься по щелям липкими клочками тумана, чтобы ударить в спину пото́м… чуть позже… в другой раз.

Сравнение с туманом пришло солдату на ум не случайно. Именно Дерек Бринн, наш знакомый караульный, который сейчас уже, наверное, в сто первый раз мерил шагами вверенный ему участок городской стены, первым и обратил внимание на необычный туман, что еще с полуночи рваными клочьями неспешно подползал к городу из лежавшего неподалеку леса Утгарта. Длинные белесые щупальца тянулись над темными в ночи крестьянскими полями и лугами с пожухлой травой, медленно пробирались меж редких посадок деревьев, словно гремучие змеи, извивались по самому дну оврагов, даже не думая останавливаться, переползали через изгороди и заборы. Словно некое неведомое чудовище протянуло бесчисленные руки к городу и сейчас захватывало его в свои недобрые, пронзительно-ледяные и пугающие объятия.

– Подумаешь, туман, – зябко поежился солдат то ли от холода, то ли от охватившего его дурного предчувствия. – Скоро уже и солнце взойдет, выйдет на небо, и не останется от тебя ничего. Так ведь всегда бывает. Только бы солнышка дождаться, а там…

А «там» был уже и скорый конец караульной смены, в связи с чем солдату полагался заслуженный выходной. Бринн очень рассчитывал на это – в конце концов, почему бы и нет, раз боев не предвидится. Можно будет поспать часок-другой, а после направить стопы в трактир, например, в тот же «Бритый Гном», в компании других служак, что должны были вскоре смениться. Шляться в городе по одному реггерцам строго-настрого воспрещалось после имевших место неприятных происшествий, когда некие темные личности под покровом темноты выпустили кишки трем солдатам графа, а лейтенанту Персли так и вовсе отрезали голову, демонстративно насадив ее под утро вместо флюгера на крышу одного из домов на Кожевенной улице. Мерзавцы, что и говорить, все эти теальские свиньи – ни одной приличной рожи во всем их треклятом городе не сыщешь…

Солдат перекинул алебарду с правого плеча на левое и зашагал в сторону привратной башни, на вершине которой была оборудована довольно просторная смотровая площадка. Чтобы прогнать невеселые мысли, Бринн приветливо помахал рукой стоявшему наверху сослуживцу. Но тот не подумал махнуть в ответ и даже отошел подальше, так что вскоре и вовсе скрылся из виду. Дерек попытался припомнить распорядок караульных смен: вроде бы в этот час на «верхушке» должен был дежурить Хенк по прозвищу Беззуб, его старый приятель.

– Эй, как тебе погодка, Хенки? – задрал голову подошедший уже вплотную к башне дозорный. – Туман этот… Жуткое дело! Скоро через стену полезет!

Не дождавшись ответа, Бринн перехватил алебарду и угрюмо побрел обратно.

– Да будет тебе, – пробурчал он, насупившись. – Обиделся, что ли? Ну, обыграл я тебя давеча в кости, так что ж, теперь уже и разговаривать не о чем? Тем более что играли-то честно, без всяких…

Ноги солдата уже утопали в тумане по щиколотки, а между тем все новые клочья белесой мглы неумолимо прокрадывались меж крепостных зубцов, взбираясь по камням, словно вражеские лазутчики. Да как подобная хмарь вообще сумела подняться сюда, преодолев стену высотой в добрых пятнадцать футов?

Бринн мельком бросил взгляд на все еще спящий предрассветным сном город: на улицах ни души, только этот самый треклятый туман повсюду, змеем стелется вдоль мостовых, скапливается в подворотнях, заглядывает в щели в закрытых на ночь окнах. И будто шевелится в нем что-то, нечто голодное и злое, скрывающееся от глаз внутри этой застилающей все и вся мглы.

«О Хранн-Заступник! – Солдат мысленно осенил себя святым знамением. – Огради от напастей недостойного слугу твоего! Да что ж это творится-то?! Холод проклятый – уже до костей пробирает. Опять туман виноват? Или же это страх хватает за горло ледяными пальцами и подбирается к сердцу? Еще и Беззуб не отвечает, мерзавец. Может, его уже и в живых нет – совсем околел на своей башне?»

– Хенки? – Бринн вновь обернулся в сторону башни, махнув рукой перед глазами в попытках отогнать клок тумана. – Дружище, ты там?!

Некоторое время воин вслушивался в тишину, повисшую над городом. Только теперь он понял, что же на самом деле так его напугало, – вовсе не эта белесая марь, заполнившая собой улицы, а именно тишина. Давящая, гнетущая. Так тихо просто не могло быть. Город, пусть даже и спящий, всегда полон звуков: то флюгер, скрипнув, повернется, то кошка мяукнет во сне, то ветер подует в дымоход или негромко постучат неплотно закрытые ставни. Сейчас же словно все вымерло, будто накативший со стороны леса туман поглощал не только свет, но и звуки.

– Хенк!

Не раздумывая больше, Бринн оставил тяжелую алебарду у парапета, а сам бросился вдоль стены к двери, ведущей в привратную башню. Ключи звякнули на кольце-связке… из-за спешки нужный нашелся лишь с третьей попытки. Последовал скрежет металла о металл. Наконец поддавшись, ключ дважды повернулся в замке.

Не чувствуя ног, Бринн буквально взлетел наверх по узкой закрученной винтом лестнице. Ступени закончились… откинуть в сторону тяжелый люк… Солдат оказался на утопающей в тумане смотровой площадке. Сделав несколько шагов через белесую мглу, он уже понял, что никакого Хенка тут нет. Но ведь кто-то же только что стоял здесь, всего пару минут назад!

Тяжело дыша, воин прислонился спиной к каменной кладке зубца. Сердце стучало как безумное, норовя и вовсе выскочить из груди, лоб застилал липкий пот, но разум вдруг обрел пугающую трезвость. Внезапно Бринн осознал то, что по долгу службы ему следовало бы понять сразу: неведомо как, но за кольцо стен, в охраняемый им город, проник враг.

Нужно было бежать, поднимать тревогу, но… туман – вовсе не влажная серая мгла, висящая в воздухе, а удушающая поволока, проникающая в саму душу, – властно обволакивал смятенное от ужаса сознание – ноги задрожали, а губы слиплись, не в силах произнести ни звука. Закричать? Быть может, Хенк так и поступил, и где он теперь? Затаив дыхание от страха, Бринн выглянул из-за зубцов. На мгновение солдату представилось, что он уже видит изломанный труп товарища, вдруг показавшийся в разрыве меж клочьев тумана под самой стеной: руки приятеля вывернуты и широко раскинуты в стороны, можно даже различить кровавый ручеек, что тонкой струйкой стекает на землю из перерезанного безжалостной рукой убийцы горла. Солдат отшатнулся. Проверить истинность своего наваждения, вновь заглянув за край, он так и не решился. Вместо этого воин бросился прочь, обратно, вниз по винтовой лестнице.

Оказавшись на самом нижнем этаже башни, солдат Бринн перевел дух и осторожно, чтобы не поднимать лишнего шума, прокрался к дверям караульной. Возможно, все, что ему только что представилось, – всего лишь игра воображения, и сейчас он просто пожмет руку самовольно отлучившемуся с поста Хенку, а после они вместе вдоволь посмеются над его глупыми страхами. Здесь, внизу, должны были нести службу сменщики во главе с сержантом Питом Хантингом, в этот час, конечно же, не по уставу спавшие без задних ног. Перед неподобающе распахнутой дверью в караульную Бринн все же остановился – страх предупредил об опасности. Едва дыша, он высунулся из-за дверного косяка, заглянув туда. И тут же едва не закричал от ужаса, в последний момент успев зажать себе рот ладонью.

Все его сослуживцы из караула были мертвы. Большинство солдат не успели даже проснуться – им просто перерезали глотки во сне. В центре комнаты лежал изрубленный сержант, сжимающий окоченевшими пальцами кинжал, – похоже, он был единственным, кто успел выхватить оружие. Караулка выглядела так, словно в ней только что грубо и жестоко зарезали скотину, забрызгав все вокруг кровью. Не успевшие высохнуть багровые пятна и полосы брызг были повсюду: на полу, на столе, на стенах, на стоявших вдоль этих самых стен койках с лежащими вповалку телами. Запах стоял такой, будто кто-то прямо здесь вывернул наизнанку желудок.

Пересиливая дрожь в ногах и позывы собственного нутра исторгнуть остатки ужина, Бринн заставил себя зайти в караульную и прижался к стене, спрятавшись за стоящей в углу стойкой с оружием. И вовремя – в коридоре раздались мягкие шаги (не подкованная сталью солдатская обувь и уж точно не рыцарские латы): кто-то чужой двигался внутри башни, не создавая особого шума, но при этом шагая легко и свободно, ни от кого не таясь. Прислушавшись к ритму шагов, воин определил, что незваных «гостей» двое.

Они что-то вполголоса обсуждали, эти уверенные в себе незнакомцы, но Бринн ничего не понял из их разговора, кроме того, что говорят они на чужом языке. Их удивительная речь была быстра и мелодична, а прямые отточенные слова били в цель, точно стрелы, спускаемые с натянутой тетивы. Солдат еще сильнее вжался в холодный камень и даже закрыл глаза, будто это могло ему помочь, но дрожащие пальцы, зачем-то схватившиеся за рукоять приставленного к стойке меча, выдали его. Сталь предательски звякнула.

– Тай мейсе ар терле, маар[23], – прозвучал совсем рядом чистый, подобный журчанию быстрого ручья голос.

Когда Дерек Бринн наконец решился открыть глаза и ответить, он уже стоял на пути в Страну-Откуда-Не-Возвращаются, а весь пережитый ужас остался по ту сторону Арки.

Моран Искряк стоял у распахнутого окна обеденной залы и смотрел на занимающийся рассвет. Сегодняшнее утро обещало быть холодным даже по меркам царившей на дворе поздней осени. Но и влетевший в окно прохладный ветер не мог облегчить страдания волшебника – ночью у него жутко разболелась голова, и теперь каждое движение, каждый взгляд, каждая мысль – все отзывалось пульсирующей болью. Моран прекрасно знал, отчего это случилось, как и то, почему ему не спится уже вторые сутки.

Чародей сам часами изводил себя, пытаясь проникнуть в планы своего врага Танкреда. После взятия замка он перерыл здесь все в надежде найти хоть какую-то нить, ведущую к разгадке, – тщетно. Искряк чувствовал, что весь этот замок – одна большая ловушка, но так и не смог понять, в чем же заключается опасность. В то, что Огненный Змей просто убрался подальше и смирился с потерей, Моран не верил.

Волшебник был облачен в желто-алую мантию заклинателя огня, расшитую символами дома, которому он служил вот уже тридцать лет, – узором из серебряных роз. В руке он держал кованую клетку с заключенным там существом, саламандрой, огненным духом, – именно из-за ее слов Моран и не мог нормально уснуть. Саламандры известны своим вспыльчивым нравом, и высказанное в порыве ярости предупреждение могло быть чем угодно, но только не обманом.

– Быть может, если я выпущу тебя обратно в камин, ты станешь сговорчивей? Ведь в другом месте и искра по-другому горит. – Моран потряс перед собой клетку, пробуждая ото сна огненного духа. Свернувшаяся клубком на дне длиннохвостая ящерка со шкурой цвета остывающего пепла и угольным гребнем тут же вспыхнула, как факел, превратившись в сгусток яркого пламени.

– Давай, прыгай туда.

Моран подошел к пылающему жаром камину и приоткрыл дверцу.

Конечно же, незадолго до этого маг все как следует подготовил – позаботился наложить на огонь сдерживающее заклятие. По его замыслу камин должен был стать такой же клеткой для огненного пленника, как и та, которую он сейчас держал в руках, разве что побольше и поуютнее. Воспользовавшись тем, что дверца открылась, саламандра вырвалась на свободу, но прыгнула не в камин, как предполагал Моран, а… на ближайшую свечу.

– Стой! Глупая, ты же погибнешь! – Искряк попытался остановить пленницу.

Стоит свече погаснуть – дух тоже исчезнет, это знает любой неофит, только-только приступивший к изучению магической науки огня. Поведение саламандры было странным – с равным успехом она могла нырнуть в чан с водой. Теперь беглянку предстояло поймать вновь, пока она не причинила себе вреда.

Волшебник зашептал слова заклятия быстрого поиска, в результате чего поневоле ослабил внимание, – и тут словно кто-то зажег сразу все свечи в зале. Дикие отблески пламени заплясали на каждой свече, в камине, на стенах, на всем, что только могло гореть. В зале стало светло как днем. Только теперь маг понял, насколько ошибся в своих расчетах и чем ему грозит его легкомысленная идея. Но было уже поздно – вспыхнув ярким сиреневым светом, неведомо кем зажженные свечные огни изрыгнули из себя множество пламенных тел, в очертаниях фигур которых можно было увидеть вытянутые головы, раскрытые мерцающие гребни, хвосты и трехпалые лапы. В едином порыве огненные сгустки оторвались от породивших их ростков пламени и оказались на столе, яростный огонь тут же охватил тарелки и кубки. Они ползли по полу, поджигая ковры и шкуры животных, они прыгали по стульям и лавкам, окрашивая их в цвет, который, когда высохнет, оставит после себя лишь золу. Они все ползли к нему…

– Стоять! – в ужасе закричал Моран. – Слушайтесь меня! Cuerto Fla…

Конечно же, он не успел. Совладать сразу с несколькими десятками разъяренных огненных духов не под силу и Кольцу Власти. Охваченные яростью саламандры кинулись на того, кто их пробудил, – двухдневное заточение внутри свечей отнюдь не добавило им смирения и покорности. К тому же призвавший их не был хозяином, а значит, не имел права повелевать.

Неподготовленному к подобному повороту событий Морану оставалось либо сгореть заживо (какой бездарный конец для мага огня!), либо…

– A Limine! Ad Bestias![24]

Маг воззвал к собственному сердцу, средоточию огня, на время превратив его в сущность пламени. Кожа на груди запылала, расшитая розами мантия начала тлеть, саламандры тут же потеряли его из виду – сейчас Моран выглядел одним из них, неистово пылающих огненных языков, свободных желтых сгустков.

Впрочем, долго маг выдержать подобного перевоплощения не мог – заклятие неумолимо выжигало его человеческую природу, и уже через несколько минут от Искряка осталась бы разве что горстка пепла на каменном полу обеденной залы. Сознание мага уже начало плыть, утрачивая всякую связь с прошлой жизнью, и лишь где-то далеко, раньше, среди того, что когда-то было, пульсировала мысль о том, что уже хватит, ему пора возвращаться. Посреди зала кто-то кричал от боли…

Волшебник застонал и открыл глаза. Обессиленный, он лежал на холодных каменных плитах. Все тело колотил жуткий озноб, внутренности пылали, словно обданные кипятком, а полы некогда шикарной мантии превратились в черные обгоревшие лохмотья.

И все-таки он был жив, а это главное. Рядом зло потрескивал камин – чуть было не погубившие его духи все как один нырнули туда и сейчас бесновались внутри, будучи не в силах самостоятельно выбраться из западни. Искряк удовлетворенно отметил про себя этот факт, что, впрочем, пока было для него слабым утешением – он угодил-таки в расставленную для него Танкредом ловушку, и сил у мага не осталось даже на то, чтобы подняться. В это самое время в ведущем в зал коридоре раздались шаги – кто-то мягко ступал по каменным плитам, приближаясь…

– Хе-хе, дорогой коллега, – в тишине, нарушаемой лишь яростным треском огня, прозвучал знакомый и ненавистный голос. – Как же вы так неосторожно? Впрочем, чего еще ожидать от того, кто полжизни провел возле этих ничтожеств Сноббери. Поневоле станешь вести себя подобающе…

Почувствовав, как сжимается магический захват на шее, Моран Искряк потерял сознание.

Далеко не все в этом мире свершается с некоей целью. Как существуют вещи, о которых мы не задумываемся, так есть и те, кто не помнит и даже не подозревает о нашем существовании. Теологи Вечных мудры, хотя и лгут в своих книгах, утверждая, что тот же Всемилостивый Хранн, к примеру, денно и нощно заботится о каждом из своей паствы. Сие невозможно даже для бога, но вдумайтесь: что им остается, его адептам? Они не могут сказать: «Молитесь, и, может быть, он услышит!» Ведь, сказав так, придется признать и другое: «Грешите, и, возможно, он не заметит». А это уже прямой путь в Бездну, где душа несчастного грешника идет на обед К’Талкху и его демонам. Так малая ложь предотвращает большой грех, но искажает при этом истину. Ирония заключается в том, что именно Царя Бездны церковные книги и именуют Отцом Лжи, хотя уж ему-то, поверьте, лгать вовсе не обязательно. Правда гораздо лучше способна разрушать веру и порождать отчаяние. К’Талкху ничего бы не стоило честно предупредить тех же защитников Теала, мол, не тратьте время и силы на ваши бесплодные молитвы, ведь яростный Бог-С-Мечом отнюдь не надумает сегодня (а также вчера, завтра и в прочие дни) спасать вас. Но, как уже было сказано, высшие силы далеко не вездесущи, и порождениям Бездны сегодня также не было дела до какого-то там провинциального города королевства людей Ронстрада. Как это обычно и бывает, его жителям и защитникам предстояло пережить весь грядущий кошмар самим.

Холодное и безразличное ко всему происходящему солнце продолжало вставать над Теалом, его тусклый свет едва озарял циферблат на возвышающейся в центре города башне ратуши. Пробежав очередной круг, стрелки остановились на цифре «VI», так и не решившись нарушить царящий вокруг покой звоном ударов. Часы по-своему были правы – зачем будить добропорядочных горожан ни свет ни заря?

А между тем стоило бы. Не каждый день на город опускается столь плотный туман, что становится ничего не видно уже на расстоянии вытянутой руки. Да еще и вызывающий панический беспричинный ужас, стоит только случайному прохожему погрузиться в хмурую белесую мглу с головой.

Впрочем, прозвучи сегодня в Теале даже колокольный набат, большинство из горожан и носу не показало бы из своих домов. Даже отбросив в сторону исконную привычку обычного теальца «стоять самому за себя», благодаря чему и своих-то сеньоров здесь не слишком жаловали, проливать кровь за чужаков никому и в голову не могло прийти. Раз город захвачен вражеской армией, пусть захватчик сам и защищает себя, а горожанин изволит побеспокоиться разве что за сохранность собственной жизни, дома и нажитого имущества. Так что даже ударь вовремя колокол, расквартированным в городе воинам графа Сноббери это не слишком бы помогло. Но колокол не ударил…

Патруль из десятка солдат пробирался сквозь туман вдоль главной теальской улицы, которой особым вердиктом нового управителя Теала, графа Уильяма Сноббери, вернули прежнее название, переименовав из Свободной снова в Королевскую. Причем новым властям не пришлось даже менять таблички с надписями – прежний бургомистр не удосужился потратить на замену старых ни единого тенрия. Впрочем, сейчас прочесть столь часто меняющиеся названия улиц все равно было бы невозможно – реггерцы едва различали тонувшие во мгле стены домов и друг друга. Солдаты то и дело переговаривались между собой, чтобы не потеряться и хоть как-то отвлечься от не дающих покоя страхов, крадущихся в окружающей мгле.

– Не знаю, как вас, ребята, а меня этот туман уже до костей пробирает! – сокрушался один из солдат, высокий сухопарый тип с выпяченными глазами и вечно удивленным лицом. – Бьюсь об заклад, все наши уже с полуночи по кабакам сидят, одни мы, как бараны, топаем, сами не знаем куда. Все равно, Бансрот подери, в двух шагах не разглядеть ничего!

– Уймись, Верни, и без тебя тошно, – отозвался угрюмый здоровяк-сержант, пиная ногой ни в чем не повинный камень. Булыжник тихо шлепнулся где-то впереди, совсем не с тем звуком, что полагался удару камня о мостовую. Туман искажал даже звук шагов, что уж там говорить об упавших булыжниках. Голоса солдат, и те звучали неправильно: казалось, что говорят не люди, а какие-то охрипшие диковинные звери.

– И все-таки кого мы тут высматриваем, если смотреть не на что? – продолжал гнуть свое Верни.

– И то правда, – поддержали товарища сослуживцы, – свернуть бы куда. Туман этот не иначе самим Бансротом послан…

– Вам что, делать больше нечего? – Сержант начал злиться. На самом деле ему и самому было явно не по себе, но как командир он старался не показывать виду. – Кто еще раз Бансрота помянет, тот первый от меня в зубы получит. Беду накличете.

– Да что тут можно на… – солдат не договорил.

В этот самый миг его страхи материализовались самым ужасным образом – из пелены тумана показалась бледная женская фигура, от которой веяло потусторонним холодом, а сердце при одном только брошенном в ее сторону взгляде будто прокалывало иглой. Она скользила по воздуху, не касаясь босыми ногами мостовой, в своем длинном выцветшем платье-саване. Призрак двинулся прямо на умолкшего человека, широко расставив в стороны руки, словно намереваясь поймать его в свои пугающие и совсем не женские объятия.

Верни даже успел по обыкновению удивиться, всмотревшись в ее лицо – молодое и красивое, с длинными распущенными волосами, омраченное лишь неестественной бледностью кожи и странной печалью в глазах.

«Такие красивые, белоснежные… Должно быть, она подолгу расчесывает их каждое утро», – отчего-то именно эта дурацкая мысль, а не более подходящая случаю предсмертная молитва посетила застывшее на краю отчуждения сознание.

Чудовище закричало…

У Верни, что оказался ближе всех к вышедшему из тумана духу-плакальщику, голова треснула, как перезревшая тыква. Кровь и мозговая жидкость, словно варево, вскипевшее в котле, выплеснулись наружу, вспучившись на коже и волосах горячими пузырями. Тело несчастного отлетело назад и рухнуло так, будто его с размаху ударили чем-то тяжелым в грудь.

Еще пятеро солдат, те, кто стоял чуть поодаль, все разом схватились за головы и повалились на землю, зажимая уши руками, – из глаз, носов, ртов и сквозь пальцы из ушей у них сочилась кровь, а скорчившиеся тела начинала охватывать предсмертная судорога.

Четверым оставшимся дозорным повезло больше – вездесущий туман скрадывал звуки, и жалобный крик-плач, в один миг убивший их боевых товарищей, не причинил столь ужасного вреда остальным – лишь жуткая головная боль молотом постучалась в виски.

– Аааа! – дико закричал один из еще стоящих на ногах солдат, пятясь назад и осеняя себя святым знамением. – Хранн Милосердный! Это же баньши!

Все слышали о баньши, про́клятом духе-плакальщике. Считается, что это призрак покончившей с собой вдовы, которая не может найти себе успокоения после смерти своего мужа и беспрестанно оплакивает его. Хакраэны, стражи Арки, не пускают ее в страну Смерти, пока та не выплачет все свои слезы. Близость скорой кончины притягивает подобных духов: баньши может появиться возле дома обреченного на смерть человека и своим плачем возвестить, что час его близок. Впрочем, сам по себе ее крик также может стать причиной смерти.

– Не может быть, – в ужасе пробормотал сержант. Младших командиров учили, кого из нечистой силы стоит бояться, а кого – нет. – Духи могил не разгуливают по улицам, как какие-нибудь собаки, живые пугают их. Тут что-то не так…

Чудовище повернуло к нему искаженное от гнева лицо и рванулось вперед. Глухо звякнула натянувшаяся цепь – пришедший из потустороннего мира дух в ярости схватился руками за шею, пытаясь содрать с себя нечто вполне материальное: то, что удерживало его на привязи. Только теперь стало видно, что бледную шею призрака венчает стальной ошейник с впившимися в призрачную плоть шипами. Дух истекал дымчатой кровью, роняя на мостовую тлеющие белые капли; он неистово выл и царапал собственную кожу ногтями, пытаясь освободиться, но безуспешно.

Воспользовавшись заминкой, солдаты бросились наутек. Последним рванул с места сержант, все еще раздумывающий, стоит ему отдавать приказ перейти к обороне или же все-таки к бегству. Это его и погубило: неожиданно цепь, сдерживавшая баньши, ослабла, и бледная фигура ринулась за новой жертвой – тонкие женские руки впились в солдатскую спину, с легкостью пройдя сквозь звенья кольчуги, кожаную поддевку и плоть. Пальцы призрака сжались на его хребте. Над улицей разлетелся предсмертный крик, заглушаемый женским плачем, но вскоре все звуки смолкли, поглощенные вездесущим туманом.

Но все только начиналось… Вслед бегущим солдатам просвистела стрела. Еще один несчастный упал, когда наконечник вонзился ему под лопатку и вышел в области сердца, – спустивший тетиву стрелок бил без промаха, и непроглядный туман вовсе не являлся ему помехой. Двое оставшихся в живых реггерцев удирали что было сил; вскоре им удалось достигнуть спасительной темноты переулка и свернуть за дом, чудом избежав несущейся за ними по пятам, как представлялось беглецам, смерти…

Теал был погружен во мрак, и вместе с закатом вернулся уже знакомый за прошедший день ужас. Опустевшие улицы по-прежнему были полны колдовского тумана, в котором, казалось, постоянно кто-то ползал, шелестя влажными щупальцами по брусчатке мостовой. Подчас из тумана появлялись те, кто мрачными тенями скользил вдоль стен, оставаясь неузнанными до самого последнего мига.

Тех жителей города, которые по разным причинам оказались этой ночью за пределами своего дома, еще каким-нибудь способом вызывали подозрение или осмеливались проявить недовольство, захватчики без рассуждений хватали на месте и вели на площадь. Если горожанин пытался сопротивляться, его жестоко избивали и чуть живого волокли по камням, подобно мешку с тряпьем. К двенадцати часам на рыночной площади, что напротив ратуши, уже было собрано несколько десятков человек. Все они испуганно озирались и шепотом обсуждали свою незавидную участь, кляня проклятых чужаков. Измученные люди не ждали ничего хорошего от неразговорчивых высоких воинов в черных кольчугах и пурпурных одеждах – от их спокойных, уверенных действий веяло безысходностью, а в пустых глазах ничего не отражалась.

Несмотря на погрузившийся во мрак город (ни единого огня не горело в темных провалах окон), главная площадь была освещена холодным светом «лунных фонарей» – так теальцы прозвали висевшие в воздухе бледные шары, порождения чужой магии. Неяркого света едва хватало, чтобы различить очертания собравшихся на площади темных фигур с оружием в руках, которые стояли неподалеку от весьма мрачного сооружения, на первый взгляд кажущегося бессмысленным нагромождением различных балок, блоков и лебедок и чье истинное назначение горожанам еще только предстояло узнать. Странного вида механизм, называемый эльфами «Клювом Эйнарена», находился в самом центре освещенного белыми шарами круга, в то время как окруженные бдительной стражей люди стояли несколько поодаль, почти в полной темноте и неизвестности.

По толпе прошло волнение, когда захватчики вытолкнули на свет одного из теальцев. Человек пытался было протестовать, но двое мучителей быстро скрутили его, затем подняли и растянули на брусьях горизонтальной крестообразной дыбы, что располагалась в сердцевине зловещего механизма.

– Инглие ди Кайенкен!

Высокий голос стража возвестил о начале действа, и один из облаченных в пурпурные цвета воинов, кивнув, умелым движением защелкнул железные оковы, схватившие запястья жертвы, как кованые пасти. Подобные оковы сжали и ее щиколотки.

Тут же раздался скрежет пришедших в движение шестерней спрятанного внутри плахи зловещего механизма. Тросы натянулись, накручиваясь на деревянный барабан, огромная черная балка в виде изогнутой лебединой шеи медленно пошла вверх, высоко занося заточенный стальной клюв над приготовленной жертвой, отчаянно бьющейся в путах и дико кричащей. Человек лет пятидесяти с растрепанной черной с проседью бородой и ужасом в глазах кричал и звал на помощь. Но никто не спешил ему помогать – каждый боялся за собственную жизнь, каждый полагал, что его, быть может, все и обойдет стороной. При этом они ничего и не смогли бы сделать, даже если бы и захотели: чужаков кругом было слишком много, не менее пятидесяти, а может, и больше – из-за тумана не разобрать, и все они вызывали всепоглощающий суеверный ужас.

Приглядевшись, в обреченном на смерть бедолаге можно было узнать господина цирюльника Кроутса, который вот уже три десятка лет по будним дням пользовал добропорядочных горожан в своем заведении на Хардинг, 24. Вряд ли он мог представить себе подобный конец – да и немного бы нашлось в вольном Теале тех, кто до сей поры был в состоянии помыслить о чем-то подобном.

При всей тревожности последних событий благоразумно попрятавшихся по своим домам обывателей они пока не слишком затрагивали.

«Пусть король да барон сами разбираются», «Наше дело нехитрое», «Мой дом в переулке» – так многие любили говорить здесь, показывая свое нежелание помогать соседям или интересоваться их бедами.

До недавнего времени господин Фабиус Кроутс полагал точно так же. И вот теперь железные тиски надежно удерживали именно его ступни и ободранные в кровь кисти, а тонкий кожаный ремешок сдавливал именно его горло. При необходимости здесь же, на плахе, имелся и механизм для затыкания рта жертвы – скулы сжимались так, что любое произнесенное слово превращалось в пытку, но сегодня столь полезное устройство осталось без применения. Сделано это было отнюдь не из человеколюбия – откуда подобному чувству было взяться у вышедших из колдовского тумана бездушных палачей? Кошмарные крики умирающих, далеко разносящиеся над погрузившимся в кромешную тьму городом, им были нужны для устрашения остальных. Собственно, в этом и была вся суть происходящего – предупредить тех, кто еще не понял, что сегодня лучше закрыть поплотнее глаза и сидеть себе дома тихо, в полной темноте, даже не думая показывать носа на улицу, и уж тем более не сметь разводить огонь.

Далеко не все горожане внимали голосу рассудка – как раз один из таких «преступников» сейчас и лежал на механическом жертвеннике, ожидая расплаты. Его вина была полностью доказана – отблеск лучины в окне видел один из проходивших по улице стражей, и приговор вынесли тут же, без лишних разбирательств. Наказание же у взявшихся вершить суд захватчиков было одно – смерть…

Подобной машины казни в Ронстраде никогда не видывали. Принцип ее действия был таков: стоило тросу до упора накрутиться на барабан, как балка с клювом вставала в вертикальную позицию. После этого выбивались крюки, тросы ослабевали, стальной клюв со свистом рассекал воздух и вонзался в деревянный жертвенник, попутно пробивая слабую плоть и дробя кости закрепленного на нем человека. Механизм был несколько хитрее, чем могло показаться с первого взгляда: занесенный «клюв» мог ударить по-разному, в четыре возможные точки: отсечь голову, пробить грудную клетку, распороть живот или же «пройтись» чуть ниже, в область паха, вызывая несовместимые с жизнью страдания. В зависимости от выбранного удара жертва либо умирала сразу, либо еще некоторое время отдавала душу в жутких мучениях. Здесь тоже была своя логика – создатели плахи верили в судьбу и не терпели случайностей: чем сильнее билась на алтаре жертва, тем болезненней была ее кончина. Само собой, казнь имела и мистический смысл – все принесенные жертвы посвящались расправившему черные крылья зубастому лебедю, что красовался на щитах и туниках создателей плахи…

Наконец вопли приговоренного переросли в истошный визг, присущий скорее забиваемой свинье, чем человеку, – высоко поднятый клюв со свистом понесся вниз, набирая скорость. Через пару секунд рельефное заточенное железо вонзилось в грудь, разворотив человеческую плоть и забрызгав все вокруг кровью. Руки цирюльника тут же безвольно обвисли на крестовине.

Собравшаяся на площади толпа беззвучно ахнула, многие поспешили прикрыть глаза руками от ужаса. Кое-кто упал в обморок, другие подались назад в неосознанной попытке ретироваться, но неумолимые воины в черных кольчугах угрожающе выставили копья и занесли мечи – по замыслу хозяев представления, приготовленное блюдо из мук, страха и крови жителям Теала следовало вкусить до конца.

– Эанин Таэ! – скомандовал высокий страж в вороненом крылатом шлеме.

Двое воинов при помощи длинных копий с загнутыми крюками на остриях выхватили из толпы очередного приговоренного: черные смоляные волосы, карие глаза и смуглый оттенок кожи – все выдавало в нем представителя народа ар-ка, или, как их еще называли, цыган. Толпа на площади даже как-то выдохнула с облегчением – хвала Синене, следующим на смерть отправится не твой кузен или сосед, живущий в доме напротив, а всего лишь безродный ар-ка. Но взгляды, бросаемые цыгану вслед, были вовсе не злыми – напротив, сегодня горожане сочли бы за лучшее не вспоминать о присущей представителям ар-ка грубости натуры, хамоватости и им приписываемых (часто справедливо) вредительстве и воровстве. Сегодня всех, кто был на площади, роднило одно: страх, подкрепляемый ненавистью, перед жестокими убийцами, захватившими город и превратившими его размеренную жизнь в вырванный из грез какого-то безумца кошмар.

– Прощайте, братцы! – прокричал ар-ка, вися в руках тюремщиков, тащивших его к дыбе. Его безрукавка распахнулась, явив людям страшную резаную рану через всю грудь, из которой сочилась кровь, – храбрец явно не сдался эльфам без боя и сейчас едва пребывал в сознании. – Эй, малый! Проверь-ка упряжь! Да не забудь про оси и колеса! Мы к милосердной Аллайан, братцы, сегодня держим путь!

Сильные руки буквально вдавили ар-ка в крестовину дыбы. Раздались щелчки – ступни и кисти зафиксировались в железных оковах. Выдвинувшиеся снизу острия впились в измученное тело, заставляя хребет выгнуться, при этом подставляя грудь клюву.

– Запрягай… – только и прохрипел цыган.

По мостовой стелился блеклый предрассветный туман. Он, словно стая потерявших последний стыд крыс, клочьями растекался по переулкам, прошмыгнув мимо уличных лавок и навесов, нырял в щели между домами и даже, совсем уж ничего не страшась, неспешно поднимался над холодными серыми крышами. Бояться ему было нечего – он сам по себе был страхом, мокрым и липким, как выступивший на спине у приговоренного узника пот.

На опустевшей и погруженной во мрак рыночной площади, где в этот ночной час не осталось ни единой живой души и властвовал ко всему безразличный туман, раздались шаги. Они звучали гулко и одиноко, как звуки, издаваемые последней птицей, бьющей клювом по трухлявому дереву в опустевшем лесу. Тук… Тук-тук… Деревянные набойки на каблуках негромко постукивали по брусчатке, в то время как сгорбленная фигура в бесформенном черном плаще с накинутым на голову капюшоном пробиралась через утопающую в лунном свете площадь.

В те минуты, когда бледный серп ненадолго проглядывал сквозь плотные облака, порой можно было различить застывшие на земле силуэты. Тогда идущий, чтобы не споткнуться или не упасть, осторожно переступал через тела, лишь изредка бросая взгляды на тех, кто без помощи способного оживлять мертвецов темного колдовства уже никогда не поднимется на ноги и не вернется домой.

Взгляды погибших сверлили человеку спину, но тот не оборачивался – он заставлял себя не думать о том кошмаре, что творился здесь всего несколько часов назад. Помимо изувеченных тел, которые никто не потрудился убрать – эльфы оставили их «в назидание» жителям города, – о многочисленных казнях напоминал и оставленный тут же жертвенник-плаха. Балка-балансир с окровавленным крюком одиноко возвышалась над утонувшей в тумане площадью, где-то под ней была и забрызганная алым дыба – жуткая крестовина этой ночью стала последней ступенью для путешествия за Край множеству жизней.

Человек в плаще не смотрел в ту сторону – он неспешно шагал, старательно обходя мертвецов, пока не оказался в самом центре этой погруженной в туман и предрассветный сумрак пустоты.

Здесь странник остановился и откинул назад капюшон. Показались глубокие морщины, горбатый нос и спутанные седые пряди, ниспадающие на смуглое лицо. Человек распахнул плащ, под накидкой оказался висящий на заплечном ремне музыкальный инструмент – старая обшарпанная шарманка, богато сверкавшая некогда серебром окантовки, но сейчас словно обобранная и обглоданная сворой голодных нищих – казалось, что она уже не может играть в подобном состоянии, но старик прекрасно знал, на что способна его «Катарина». Сегодня она пропоет такое, что многим слушателям будет стоить самой дорогой из монет – жизни, другой оплаты его выступление недостойно. Шарманщик поднял голову и бросил последний взгляд на часы, стрелки которых отмеряли время на башне ратуши, – лунный свет как раз выхватил из темноты циферблат. После он неспешно закрутил ручку на своем инструменте. Время пришло…

Мелкий, но неприятный, как непрекращающаяся насмешка, дождик моросил не переставая вот уже второй день. Лоскуты серых туч нависали над ольховыми кронами, и создавалось впечатление, что их сюда намеренно смели со всего неба огромным помелом.

Пятеро промокших до нитки и непередаваемо злых личностей сидели у корней большого дерева на берегу расходящегося кругами зеленоватого пруда. Они кутались в плащи, набросив на головы капюшоны. Накрытые попонами кони стояли здесь же, привязанные к широкому стволу. Путники не отличались хорошим настроением, ведь они уже столько времени блуждали по лесу, и неизвестно вообще, удастся ли им в будущем куда-то выбрести. Все эти дни они продирались через колючий кустарник, затопленные болотной жижей распадки и вездесущие буреломы. Путешествовать через густой лес – занятие не из легких; воздух то и дело оглашался скрипучим старческим ворчанием и кряхтением, а то и вовсе крепким словцом для пущей убедительности. Надо сказать, что здесь, в самой глубине заколдованного леса, любое брошенное ненароком слово обретало своеобразную плоть, подчас весьма неприятную. А уж какие тут только слова не звучали… Можно сказать, у любого кровожадного духа или проголодавшегося монстра, который мог оказаться поблизости, попросту дико разболелась бы голова, или что у него там еще может болеть, если бы он ненароком решил вслушаться в постоянные перебранки путников. Поэтому ничего удивительного, что от столь неприятных в общении личностей даже хваленая хоэрская нечисть старалась держаться подальше.

Недаром еще в Элагонской Школе их шумную компанию метко прозвали «Склочным кольцом» – во всем Ронстраде вряд ли возможно было найти пятерых столь острых на язык и несносных по характеру чародеев. Конечно, тут же возникает вопрос: как столь смертельно опостылевшие друг другу люди все-таки умудрялись работать вместе и тем самым уживаться между собой? Ответ был донельзя прост: ни с кем другим они и вовсе не смогли бы ужиться, и альтернативой столь надоевшему всем им обществу была лишь еще более неприглядная перспектива скитаться по миру в гордом и бесконечно ненавистном им одиночестве. Ведь каждый из этой магической пятерки больше всего на свете любил почесать языком, а как известно, разговаривать с самим собой – верный способ свихнуться. Даже для волшебника.

Сейчас они решили немного передохнуть, став на привал у пруда. Один безуспешно пытался разжечь костер, второй вовсю его критиковал, тем самым, конечно же, никак не облегчая товарищу задачу; трое остальных сидели и молча глядели на происходящее, стуча зубами от холода и сырости.

– Аллайан Ветрокрылая, чем я тебе так не угодил?! За что обрекла ты меня на скитания с такими товарищами?! Да кто же так делает? Кто так делает?

За спиной пытавшегося разжечь огонь путника мельтешил из стороны в сторону, точно сквозняк, выискивающий щели, невысокий человек с длинными, по-мышиному серыми волосами, которые сейчас будто бы жили собственной жизнью: постоянно лезли в глаза и рот, залепляя лицо и всячески распаляя и без того скверное настроение. Невидимый ветер восстал против своего повелителя, волшебника Ворчливого, поэтому тот и пытался облегчить собственные неприятности постоянным ворчанием.

– Еще и маг Огня, называется! – всплеснул руками Ветровик. – Саламандра бесхвостая! Что, растерял все искорки свои, как скряга с дырявым карманом? Что теперь делать? Третьи сутки бредем по этому клятому лесу, и никого – одни только ваши постылые рожи, господа маги. Признаться, я уже жалею, что не остался в той камере.

– Это было бы весьма кстати, Ворчливый, – отозвался черноволосый маг Огня, человек дерганый и постоянно дрожащий, как языки пламени на ветру.

У него действительно сейчас все никак не получалось разжечь этот костерок, а искры, срывавшиеся со щелчками из-под его пальцев, лишь обжигали и кололи кожу. К тому же у него, кажется, начинался жар – нечто совсем уж странное для волшебника, чьей стихией является сама суть горения.

– Нужно было оставить тебя там. – Каждому слову Сварливого сопутствовало «щелк-щелк». – А Хмурого с Сердитым я бы с радостью скормил какой-нибудь здешней твари, да только, боюсь, подавится зверюшка. Поэтому, Ворчливый, может, заткнешься уже?! Все под руку лезешь! Для любого огня нужен ветер, чтобы его раздувать. А ты что-то не спешишь мне помочь.

Но Ворчливый, даже пожелай он прийти на помощь, не смог бы ничего сделать. Ветер не слушался, пронизывая все его тело, невзирая на теплую одежду и плащ. И не мог же он, право дело, признаться в этом спутникам, которые – никто не сомневается, гоблины коварные! – тут же уцепятся за возможность приструнить брюзжащего товарища. Поэтому он поспешил сделать выпад первым:

– Один вон завел нас в лес, Природник, корягу ему под ноги, и мы заблудились, а другой попытался отвести от нас непогоду. Так ты гляди!!! – Он вскинулся и начал тыкать пальцем в тучи, угрожающе нависшие прямо над ними и, кажется, напрочь забывшие о существовании других частей леса.

– Я протестую, я вовсе не… а-а-а… – Хмурый округлил глаза и искривил лицо, всем своим видом выражая немедленную готовность чихнуть. – А-а-а…

– Не смей!

Прищуренный бросился к товарищу, намереваясь зажать тому рот и нос ладонью, но не успел. Громкий чих взвился в небо, точно птица, и эхом разлетелся по лесу. В тот же миг тучи, нависающие над головой, в ответ на это странное приветствие будто бы вздрогнули и высморкались на пятерых странников – морось переросла в довольно сильный дождь.

– Ну вот…

– Опа!

В этот миг на кончике пальца огневика Сварливого застыла яркая красноватая искра, точно капля выступившей крови. Он держал палец перед собой так, будто только что показал самый невероятный из всех возможных трюков и теперь боялся его упустить.

– Тише-тише, моя хорошая, – начал волшебник увещевать свое детище, – ты ведь не сбежишь никуда? Никому не дышать…

Все и так затаили дыхание, глядя на искру, как на самое дорогое сокровище. Ворчливый даже надул щеки и крепко сжал губы, боясь, как бы из его рта не вылетело ни единого потока воздуха, но все видели: слишком большому количеству ругательств, скопившемуся там, было тесно.

Под пристальными взглядами спутников Сварливый начал медленно опускать палец к сложенным сучкам, но вдруг рука его дернулась, и искра, ярко блеснув, погасла. Тут же по небу пробежала молния, за ней вторая, будто догоняя ее. Где-то на западе громыхнуло. Все обещало обернуться настоящей грозой, да такой, к которой ни один из путников не был готов ни морально, ни физически.

– И что теперь прикажешь делать? – С видом, как будто Сварливый только что подпилил ножку его колыбели и тем самым испортил ему всю дальнейшую жизнь, спросил маг ветра Ворчливый. – Продул ты нашу удачу. Как обычно, впрочем…

– А что я? Это все Сердитый с его планом! «Полдня по Хоэру, всего делов-то. Найдем мою старую знакомую…», – Огневик передразнил мага из школы Повелителей Живой Природы. Вышло похоже. – А сам завел нас в чащу, где даже троп нет. Кони себе все копыта сбили, как выбраться, не знаем. Все просто замечательно! Даже таким самовлюбленным болванам, как вы, должно было с самого начала быть понятно, что затея вся эта дурацкая, а дело наше – гиблое. Так что виной всему Сердитый – это как день ясно.

– А что я? Это все Хмурый с его дождями! – вступился за свою честь оскорбленный Сердитый.

Он походил на полупустой бурдюк с водой: большой живот висел и тянул его к земле. Короткие седые с каштановыми прядями волосы торчали во все стороны. И хоть все обвинения были правдивы – именно он завел товарищей в Чернолесье, неумышленно запутал тропы и увел спутников в сторону, противоположную от нужной, – он не собирался так просто со всем соглашаться. Ведь если он только на миг даст слабину и поддастся на издевки, то все будут отыгрываться именно на нем.

– Все было бы иначе, если бы за шиворот не текло и в сапогах вода не плескалась!

– Ах ты, подлая коряга! – вскинулся Хмурый. – Почему все постоянно льют на меня! Дождь, знаете ли, – гордое существо, его просто так не укротишь! А что в свое оправдание может сказать Прищуренный? Уж я-то знаю: все эти мелкие подлости его рук дело! То-то с его наглой рожи всю дорогу не слезала эта мерзкая усмешка!

В словах мага Воды был смысл. Будучи не в состоянии своим искусством создания мороков облегчить для себя путешествие по лесу, Прищуренный с досады занимался тем, что понемногу издевался над своими товарищами: то кочку болотную изобразит прямо в глубокой луже – и вот уже чей-то сапог зачерпнул водицы, то ветку из-под носа скроет, да так, что по лицу до крови хлестнет, а то и вовсе кривой корень под ноги подсунет.

– Не смей! – тем не менее начал спорить маг Иллюзий, вновь стараясь перекинуть обвинения на другого. – Если бы Сердитый помнил дорогу, мы бы не заблудились!

– Я не виноват, что ни на что не способен! – сжав кулаки, закричал Сердитый и вздрогнул, поняв, что только что сказал.

И хоть его заявление было явно отрицательным, все же это уже было нечто – Природник не перескочил на следующего, а остановился на себе.

Остальные глядели на него с недоумением. Все-то ожидали продолжения свары, и никто даже предположить не мог, что кто-то возьмет и признает свою неправоту.

– Подери Бансрот, – пробормотал Хмурый. – Что ж, дорогие коллеги, пора бы нам открыть глаза и перестать себя обманывать. Я, господа, вынужден признать, что не могу справиться с треклятыми тучами и дождем. Если бы не я, мы бы сейчас не мокли.

– А я не могу разжечь огонь. Смешно, но я ощущаю себя таким неудачником, что просто ненавижу и себя, и вас, и все вокруг. Всего лишь искра, и та убежала от меня. А ведь я поджигал небо когда-то!

– Не печалься, Сварливый, – кивнул товарищу Ворчливый. – Все из-за ветра. Он выскальзывает из моих пальцев, мне не схватить его за хвост. А вы помните те бураны, которые я спускал со скал?

– Да, это были просто замечательные бураны, – согласился Прищуренный. – Простите, господа, мне мою мелочность и те неприятности, что доставляли вам мои мороки.

Когда путники закончили свои нежданные исповеди, все дружно вздохнули.

– Все это Танкред. Все его шуточки, – прошипел Ворчливый. – Не знаю, как вам, дорогие коллеги, а мне не нравится, когда надо мной шутят.

– Все верно, – согласился Сердитый. – Если будем продолжать ругаться между собой, как от нас ждут, всего лишь порадуем старину Бремера. Но вот если мы преуспеем…

– Преуспеем? Да ты в своем уме? – попытался возразить Хмурый. – Он послал нас на смерть! Это самоубийство…

– Вот именно, преуспеем! Мы можем не отдавать ему эту вещь… – Огневик сделал многозначительную паузу. – Угадайте, чьи будут магические гранты в Элагоне?

– Элагона больше нет…

– Да плевать. Есть, нет… Быть известным можно в любое время. Власть и богатство все равно нужно делить, было бы с кем. Было «Склочное Кольцо», станет «Первое Кольцо»! Что скажете?

– Тем более сейчас, когда Первое распалось…

– Вот-вот! Вы только подумайте!

Все пятеро стариков умолкли. Каждый тут же начал прикидывать у себя в уме, как повернется его жизнь, если именно они станут новой Верхушкой Магической Башни. Картины вырисовывались одна привлекательнее другой, разве что унылая реальность с голыми кустами-ветками, хмурыми деревьями вокруг да болотцем, хлюпающим под ногами, не позволяла насладиться перспективами.

– А что, по рукам! – наконец прервал общее молчание Прищуренный.

– Но Танкред предмет не получит, – на всякий случай уточнил Хмурый.

– Само собой, – уверил его Сердитый. – Значит, вся честная компания в деле?

– В нем самом, не приведи Бансрот, – подтвердил Ворчливый.

– Как и всегда, впрочем, – подытожил Сварливый. – Век бы вас всех не видеть…

– Постойте! – вдруг воскликнул Ворчливый, вытянув шею и закрыв глаза. Нос его причудливо сморщился, принюхиваясь. – Ветер доносит до меня запах очага и жареного мяса. Наверное, это твоя знакомая, Сердитый… Кому еще жечь огонь в такое время в лесу?..

– Направление?!

– Восток… или… нет, северо-восток…

– В седла, дорогие коллеги! – воскликнул Сварливый и первым начал стаскивать со своего коня попону…

Человек шел по улице и спотыкался. Подол его изорванной бархатной мантии, некогда алой с золотистыми узорами сложной вышивки, а сейчас – скорее грязно-коричневой, был потрепан и прожжен во многих местах и отнюдь не желал напоминать о высоком положении своего обладателя. Сейчас это дымящееся, искромсанное на лоскуты рубище больше подошло бы какому-нибудь нищему попрошайке, нежели владетельному сеньору. Но низко опустившего голову мужчину это совершенно не волновало. Все окружающее сейчас казалось ему безразличным – лишь собственные воспоминания, тяжелая усталость в ногах и притупившаяся боль по всему телу имели смысл. Человек был мертвенно-бледен, напуган и беспокоен. Грудь его тяжело вздымалась, руки дрожали, он ощущал озноб и стекающий по лбу и оставляющий грязные разводы на лице пот. Маги, а бредущий человек был не кем иным, как дипломированным магом, классифицируют подобное состояние души и тела как травматический шок, но сами, в силу своих способностей, крайне редко подвергаются его воздействию.

– Бансрот тебя забери, – бормотал себе под нос идущий. – Бансрот… Лишь Про́клятый знает, чего мне это стоило…

Перед глазами еще стояла скрипящая мельница, чуть не ставшая для него смертельной ловушкой. Слышалось хлопанье перепончатых крыльев. Втыкался в спину холодный, изголодавшийся, ненавидящий взгляд. Рычание зверя, кружащего где-то во тьме. Вспышка, разворот и удар. И вкус собственной крови во рту…

– Гори ты в бездне, Сэмюель, – сплюнул красноватой тягучей слюной путник, – хотя ты даже подобного милосердия не заслужил, проклятая тварь.

Запах паленой плоти того, кто когда-то, совсем в другой жизни, был для него единственным смыслом. Перед кем трепетал некий вздорный мальчишка и на кого он больше жизни хотел стать похожим. Как же давно… Все затмил собой «Огненный Кокон», нелинейная магическая трансформа, впервые описанная им в научных трактатах и так же впервые лично доказанная на практике. Оплетенная нитями пламени жертва, точно гусеница в коконе, выжигается изнутри, обращаясь в пепел за несколько мучительных секунд. О, это была рискованная практика, ведь маг творит чародейство, силы на которые берутся из источников, расположенных далеко за гранью. При этом и сам заклинатель рискует сорваться в пламенное эфирное море стихии огня, если не успеет остановиться. Он все же успел. В последний миг выхватил свою душу из пропасти. Замер на последнем краю.

В ушах все еще стоял тот самый крик твари, который вернул его к жизни:

«Тан! Ты все равно для меня сын! Слышишь?! Знай, что я всегда буду…»

– Что? Что ты хотел этим сказать, Сэмюель? – яростно прокричал неизвестно кому бредущий по улице человек в изорванной мантии. – Думаешь, я поверю?! После всего, что ты… Гори ты в бездне!!!

– Господин барон! Господин Танкред! – прозвучало рядом. – Хвала богам! Как же я рад, что с вами все в порядке…

– А? – Огненный Змей перевел мутный непонимающий взгляд на незнакомца. – Чего тебе?

– Господин барон! Это же я, Джон Кейлем, ваш капитан. Я все исполнил. Все в точности, как вы приказали. Мы победили.

– Кейлем? Ах, да…

Рассудок и осознание окружающего наконец-то изволили вернуться к Танкреду. Дрожь в теле и предательская слабость в ногах отступили. Маг удивленно осмотрелся, только сейчас заметив, что все это время шел по улице, спотыкаясь о тела мертвецов. Убитых было столько, что порой невозможно было пройти, чтобы не наступить какому-нибудь покойнику на лицо, шею, грудь или не отдавить пару пальцев.

– Как все прошло?

– Город наш, – с волнением в голосе доложил капитан. – В Бренхолле еще продолжаются отдельные стычки, но к полудню закончим. Ваша светлость, наши потери…

– Потом, – отмахнулся Огненный Змей, словно только что вспомнил о чем-то более важном. – Мертвецы никуда не денутся. Осталось еще кое-что. Ты пойдешь со мной, Джон.

– Но, господин барон, мои солдаты сражаются в замке, я должен…

– Пойдешь со мной, – сухо повторил Танкред.

Кейлем замолчал, понимая: в третий раз барон повторять не станет.

– Самое время нам с тобой немного поохотиться.

Эльф пододвинул к себе чернильницу и начал писать. За эту ночь он выводил эти же строчки уже в третий раз, скрипучее перо жестоко терзало несчастный пергамент, будто вознамерившись выместить на нем всю злобу своего хозяина. Сидящий за столом торопился, зная, что время играет против него, и одновременно понимая, что делает вовсе не то, что нужно. Хуже всего было осознавать то, что он раз за разом упрямо отказывался даже перед самим собой признавать свое поражение. Озлобленный на все вокруг эльф никак не мог перестать увиливать и уходить от ответа на самый главный вопрос – почему? Почему в тот самый миг, когда он уже готов был схватить свой трофей, когда ему оставалось лишь протянуть за вожделенной целью руку, его постигла неудача?..

Замок горел. Зарево пожара пробивалось через закрытые ставни, треск пламени смешивался со звоном клинков и треньканьем тетив, которые все еще раздавались во внутреннем дворе и на стенах. Крики умирающих стражей звучали злым укором его гордости и прощальной песнью по его мечте. До конца оставалось уже недолго – последние защитники замка гибли, и скоро враги должны были ворваться в донжон, оставшийся последним рубежом его обороны. Кто бы мог подумать, что способный выдержать многомесячную осаду замок не продержится и дня. Никто, кроме проклятого предателя…

Со злостью эльф сжал перо в руке – оно жалобно треснуло и сломалось. Он отшвырнул в сторону пришедший в негодность инструмент (на полу уже валялось несколько его изувеченных собратьев) и взял с резной подставки новый. Это перо было последним. В голову пришла тяжелая мысль, что вот так же в минувшие дни он жертвовал и своим окружением, по необходимости или по прихоти расточал свои силы по ветру, пока совсем никого не осталось. Должно быть, господин Жаворонок вдоволь посмеялся над ним, наблюдая, как Остроклюв лишается приверженцев одного за другим – Келльне, Феахе и Мелле мертвы, Альвин отправлен в Реггер. Теперь погиб и последний, Рилле, в этом уже не могло быть сомнений. Отныне саэгран точно знал имя изменника – это был тот, кто этой ночью открыл ворота Бренхолла теальцам. Тарве…

Остроклюв чувствовал, что ненависть к этой лицемерной пригретой на груди змее переполняет его, мешает связно думать и строить новые планы. Отныне он уже не желал для себя ничего – ни славы, ни почестей, ни основания династии. Единственное настоящее чувство выжгло собой все остальные. Месть… Теперь он желал одного – рассчитаться с Тарве за все: вонзить в горло предателю меч, выпустить из него всю кровь и скормить Черному Лебедю его тело.

Перо закончило скрипеть, и эльф еще раз перечитал написанное:

Остроклюв взял в руки пергамент, свернул его в тонкую трубочку и потянулся рукой к стоящей на столе клетке с мартлетом. Последняя из оставшихся у него птиц обреченно билась синими крыльями о золоченые прутья, будто всерьез рассчитывала проломить их, вырваться на свободу, оборвать магический поводок и спастись. Слишком невероятно, чтобы пленник действительно смел на это надеяться – рассчитывать на подобное могут лишь те, кто обречен и кому уже нечего больше терять.

– Мартлеты всегда славились своими предчувствиями, – раздалось сзади.

Остроклюв не вздрогнул и не удивился – он прекрасно знал, кто назойливой неподвижной тенью вот уже четверть часа стоит у него за спиной. Он не подавал виду, намеренно унижая ее. Она это понимала и все равно продолжала стоять.

– Две предыдущие птицы не вернулись, – напомнила облаченная в отливающее чернотой платье чародейка. – Твои послания оставлены без ответа. И ты прекрасно знаешь, что это значит.

– Это значит, что моим мартлетам свернули шеи, – зло обернулся Неллике. Занудная привычка Велланте говорить с умным видом очевидные вещи всегда его раздражала. – И что без ведома сэграна Маэ этого не могли сделать.

– Пурпурный Парус всегда был верен милорду Найллё до последнего вздоха, – голос чародейки дрогнул. – Он никогда бы не стал…

– Давай не будем себя обманывать.

Остроклюв в ярости скомкал в ладони так и не отправленное послание и швырнул его на пол. Затем, приняв решение, отворил золоченую дверцу клетки.

– Иди сюда, – прошептал эльф.

Птица послушно вспорхнула ему на руку, мелко дрожа. Саэгран осторожно поддел пальцами мягкое влажное оперение и резко вырвал закрепленный под крылом птицы незримый магический поводок. Все еще не веря в свою свободу, мартлет удивленно посмотрел на эльфа.

– Лети. – Остроклюв поднялся и отворил ставни, впуская в комнату утро.

Птица не заставила себя упрашивать – издав прощальную трель, пернатый пленник покинул ладонь саэграна и взмыл в хмурое небо.

– Этот был первым, которого я поймал, – отрешенно пояснил молчаливо наблюдавшей за его действиями чародейке Неллике. – Мит-таэнн ди Караброн Веста его зовут. Мне не было тогда и двадцати. В небесах бушевала матерь всех бурь, и я, зеленый юнец, едва научившийся держаться на спине у Пегаса… С тех пор эта птица была со мной. Не хочу, чтобы Маэ до него добрался.

Как обычно, саэгран не сказал ей всей правды – эта самая птица была частью залога, оставленного ему теми, кто свободно парит в грозовых облаках. Этот мартлет, когда-то птенец, был из выводка птичьего короля, и за его освобождение молодому эльфу кое-что обещали. Тогда он жестоко посмеялся над птичьими посулами. Сейчас ему было уже не до смеха. Если не останется ничего, он воспользуется тем странным даром – лучше парить в небесах живым, почти полностью утратив себя, чем гнить в земле мертвым, но оставаться собой в виде бездыханного трупа.

– Не думала, что в тебе еще осталась сентиментальность, – язвительно произнесла Велланте. – Как жаль, что меня тогда не было с тобой на том Пегасе, быть может, сейчас ты относился бы ко мне по-другому. Ценил бы то, что между нами когда-то было…

– Можно еще все вернуть. – Остроклюв заглянул в ее полные слез глаза.

– Вернуть? – Она не понимала, бледное лицо чародейки вспыхнуло краской. – Для нас с тобой?

– Вернуть назад время, – последовал безжалостный ответ.

Женщина вновь ошиблась – ее возлюбленного по-прежнему интересовали лишь власть и война и ничего больше.

– Я хочу вернуть тот миг, когда убил Феахе. Когда я совершил глупость и вонзил «поцелуй смерти» не в того стража. Я хочу прикончить на месте мерзавца Тарве, не упустить Танкреда, взять город и наконец победить. Когда Маэ прибудет, над Теалом и Бренхоллом будут реять стяги Черного Лебедя. Я не стану отправлять к нему мартлетов. Нет. Я устрою посланцу Найллё торжественную встречу, которой он не переживет… Если все знать заранее, то ошибиться уже невозможно.

– Но, мой саэгран… – Велланте обреченно склонила голову, зная, что, даже поверни она все время мира вспять, для нее все так же не останется места в его каменном сердце, – ты же знаешь, какая сила нужна, чтобы вернуть себе хотя бы минуту. Возвратить целые сутки – это уже за гранью возможного.

– За гранью? Где она, эта грань? – Усмехнувшись, саэгран извлек из-под стола то, что берег как раз для подобного случая.

Это был его последний аргумент в треклятом споре с Огненным Змеем, Жаворонком и остальными. Крышка большого, украшенного изображениями птиц ларца открылась с негромким щелчком, стоило ему лишь несколько раз коснуться пальцами серебристого орнамента в строго определенной последовательности.

Ларец был доверху полон голубоватых кристаллов, тех самых, что эльфийские чародейки используют, чтобы многократно усилить действие своих заклинаний. Без этих камней вся их магия времени годилась разве что на деревенские фокусы.

Велланте изменилась в лице от удивления и страха. Она никогда не видела подобного количества силы, богатства и власти, собранных в одном месте.

– Двести восемьдесят четыре прекрасных кристалла первой величины, – удовлетворившись произведенным эффектом, сообщил Неллике. – Из личного хранилища лорда Найллё. Полагаю, этого должно хватить.

– Да. – Эльфийка протянула к ларцу дрожащую от волнения руку. – Здесь на все хватит…

– Черный Лебедь. То, что мы ищем. Что это такое? – тяжело дыша, спросил капитан Кейлем.

Он уже едва волочил ноги, посбивав их о камни и доски, которыми были завалены теальские чердаки. Барона же, напротив, усталость, казалось, и вовсе не беспокоила – тот бодро шагал через завалы и обвалившиеся перекрытия, ловко ступал, балансируя, на хлипких мостках, протянутых над дырами в потолках и крышах, несколько раз Танкред даже выводил спутника на тонкие карнизы, окружающие дома, на которых едва помещался носок сапога. Грязная мантия Огненного Змея теперь стала еще и пыльной, покрывшись сажей от каминных труб, древесной стружкой, опилками (которых целые горы на чердаках плотницких домов на улице Восточного Ветра) и прогнившей соломой.

– Это существо – падальщик, – отозвался идущий впереди Танкред. – Кошмарное чудовище в облике черной птицы, питающееся трупами.

– Если он предпочитает живым мертвечину, то почему так опасен? – капитан задал вполне очевидный вопрос. – Мы легко выследили бы его завтра или через месяц. К чему эта спешка, господин барон?

Казалось, Огненный Змей задумался. Утгарт многое поведал ему о Черном Лебеде, но вот стоило ли делиться хоть с кем-то подобным знанием? Порой проще оставлять людей в счастливом неведении.

…Посреди ночи он стоял перед могучим дубом, у корней которого сидело древнее существо, за несколько сотен лет сросшееся с деревом и ставшее с ним одним целым.

– Сталь его не возьмет. Сила леса на чудовище тоже не действует. И не пытайся сжечь его, – рассказывал магу старый Нор-Тегли. – В эльфийских легендах упоминается, что тварь погубит только живой огонь. Тебе должно быть лучше известно, что это такое…

– Обожаю, когда со мной говорят загадками, – язвительно отозвался Танкред, но его собеседник пропустил этот выпад мимо ушей.

– В отличие от подобных ей тварей, – продолжил Утгарт, – эта никогда не насыщается. Жертвами и ритуалами ее голод удерживают на цепи, но стоит ей как следует набить брюхо, жди беды. Отныне она захочет мяса в не меньшем количестве, и если не найдет себе корма, то все, до кого дотянутся ее крылья, вскоре им станут. Несчастные будут убивать себя и друг друга, не понимая, кто или что их на это толкает. Необъяснимые самоубийства, жестокие преступления, поножовщина на пустом месте, вражда всех против всех – вот что ждет народ, приютивший эту ненасытную тварь. А коли прикормили ее человечиной, другой пищи она уже не признает.

– Но ведь эльфы столько лет жили под ее тенью и даже сейчас поклоняются ей! – возразил тогда Танкред.

Утгарт рассвирепел:

– Ты не понимаешь, Бремер! Стоит ей поселиться на этих землях, уже через пару недель тут будет только один хозяин – черная птица. Людей охватят ужас и отчаяние, и когда они поймут, кто стал их причиной, то начнут приносить жертвы и возносить молитвы ему, Черному Лебедю. Даже без помощи пришедших из Хоэра свихнувшихся остроухих у чудовища вскоре будет целая армия приспешников и фанатиков. И тогда ни ты, ни я, ни кто-либо другой, уже ничего не сможет сделать.

– Фанатиков и приспешников всегда можно убить, – больше из духа противоречия не согласился барон.

– Можно, – раздраженно усмехнулся Утгарт. – У эльфов в Хоэре получилось. Реки крови были пролиты, покуда чудовище не загнали обратно. Впрочем, остроухие до сих пор считают те события собственной борьбой за власть в Доме, и отчасти так оно и было. Что, по-твоему, проще: прикончить одного голодного падальщика или же бросить свой народ в пучину братоубийственной войны? Выбирай…

Огненный Змей выбрал еще тогда, на темной лесной поляне…

– Можешь поверить, он весьма опасен, – наконец ответил капитану Танкред и двинулся дальше. – Сегодня мы прикончим эту тварь, Джон.

– Так точно, господин барон, – капитан бросился догонять Огненного Змея…