Парадоксальны проявления эпохи средневековья, чьи характерные особенности озадачивают, однако проницательный её почитатель всё же в состоянии разрешить все эти странные противоречия. Но как соединить несоединимое? Как согласовать известные исторические факты со свидетельством средневековых произведений искусства?

Авторы хроник описывают нам эту несчастную эпоху исключительно в мрачных красках. Несколько веков сплошных нашествий, войн, голода, эпидемий. А между тем архитектурные сооружения — верные и надёжные свидетели этих грозных времён — лишены каких-либо намёков на подобные бедственные события. Наоборот, создаётся впечатление, что их строили в мощном порыве вдохновения и в стремлении к идеалу глубоко верующие люди, жившие счастливо в процветающем высокоорганизованном обществе.

Должны ли мы усомниться в правдивости исторических сведений, в достоверности приводимых данных и уверовать в справедливость распространённой поговорки — в то, что счастливые народы не имеют истории! Или, не отбрасывая всего огульно, увидеть здесь, при относительном недостатке событий, подтверждение мнения о тьме средневековья!

Как бы то ни было, неоспоримо одно: все готические здания без исключения излучают беспримерное спокойствие, приподнятость духа, благородство. В частности, внимательный осмотр скульптур тут же даёт почувствовать безмятежность, незамутнённую чистоту и умиротворённость этих лиц. Все они спокойные, улыбающиеся, приветливые, добродушные. Целое содружество людей из камня, молчаливых, благопристойных. Все женщины в теле, значит, натурщицы хорошо и разнообразно питались. Дети толстощёкие, полные, пышут здоровьем. Священники, дьяконы, капуцины, монахи, причётники, певчие так и выставляют напоказ свои жизнерадостные физиономии или солидное брюшко. Их создатели — замечательные скульпторы и скромные люди — не обманывают нас, да и сами не могли обмануться. Они берут свои типы из повседневной жизни, находят их среди хлопочущего кругом народа, часть которого они сами. Да, эти фигуры, во множестве схваченные прямо на улочке, в таверне, школе, ризнице или мастерской, слегка утрированы, их черты слишком резко выражены, но это чтобы подчеркнуть живописность, характерность, веселье, крупную фигуру. Пусть это гротеск, но гротеск, наполненный радостью и смыслом. Насмешка над людьми, которые не прочь повеселиться, выпить, попеть, «обожраться до отвала». Шедевры реалистической школы, глубоко человечной, уверенной в своём мастерстве, сознающей свои средства, не знающей, однако, что такое боль, нищета, угнетение или рабство. Это настолько верно, что как бы вы ни искали, сколько бы готических скульптур не осмотрели, вы бы никогда не нашли изображения действительно страдающего Христа. Вы вместе с нами убедитесь, что latomi[20] старались придать трагический вид распятым фигурам, но всегда безуспешно. В лучшем случае Христос немного худой и с прикрытыми глазами — кажется, что он отдыхает. Сцены Страшного суда в наших соборах изобилуют кривляющимися, уродливыми, чудовищными демонами, скорее смешными, чем жуткими. Осуждённые же на муки, проклятые, словно ничего уже не чувствуют, жарятся себе на слабом огне в кастрюлях, не испытывая ни напрасного уже раскаяния, ни настоящей боли.

Эти вольные, сильные, пышущие здоровьем люди неопровержимо доказывают, что средневековым художникам незнакомо угнетающее зрелище человеческих страданий. Если бы народ был несчастен, если бы люди в ту пору мыкали горе, памятники искусства сохранили бы память об этом. Кроме того, мы знаем, что искусство как высшее проявление цивилизованного общества свободно развивается лишь в условиях прочного и надёжного мира. Так же, как и наука, искусство не может выразить свой гений там, где царит смута. Это свойство всех возвышенных проявлений человеческой мысли, для них гибельны революции, войны, разного рода потрясения. Чтобы усовершенствоваться, расцвести, принести плоды, они нуждаются в безопасном окружении, порядке и согласии. Столь веские доводы принуждают нас с осмотрительностью отнестись к свидетельствам средневековой истории. Поэтому заявление о «беспрерывной череде бедствий, несчастий, разрушений на протяжении ста сорока шести лет» кажется нам явной натяжкой. Ибо тут возникает необъяснимый парадокс, ведь как раз во время злополучной Столетней войны, длившейся с 1337 по 1453 г., и были воздвигнуты самые великолепные здания в стиле пламенеющей готики. Это кульминация, вершина в смысле формы и смелости решения, чудесная пора, когда дух, этот божественный огнь, налагает свою печать на последние творения готической мысли. Это время окончания работ по возведению больших базилик, но также и время строительства других религиозных сооружений, как коллегиальных, так и монастырских: аббатств в Солеме, Клюни, Сен-Рикье, картезианского монастыря в Дижоне, церквей Сен-Вульфран в Абвиле, Сент-Этьен в Бове и т. д. Тогда же возникают замечательные светские строения — от больницы в Бове до дворца правосудия в Руане и ратуши в Компьене, от особняков, построенных в разных местах Жаком Кёром, до дозорных башен вольных городов Бетюна, Дуэ, Дюнкерка. Улочки в наших больших городах с трудом пробивают себе дорогу под нависающими щипцами крыш, башенками и балконами, среди домов, украшенных деревянной резьбой, каменных жилищ с живописными фасадами. И везде под эгидой цехов развиваются ремёсла, везде соревнуются в своём искусстве подмастерья, повсеместное соперничество умножает шедевры. Университет славится своими блестящими питомцами, и эта слава облетает весь Старый свет. Всё больше становится известных философов-схоластов и знаменитых учёных, которые распространяют блага науки и философии; спагирики получают в тиши лабораторий вещества, которые впоследствии позволят заложить основы современной химии; великие Адепты дают новый импульс герметическим истинам… С каким жаром ведётся работа во всех областях человеческой деятельности! И какое богатство духа, какая отдача, какая сильная вера, какая убеждённость в будущем чувствуется в стремлении строить, создавать, искать и находить — и это якобы в разгар вражеского нашествия, в несчастной стране Франции, покорённой неприятелем и изведавшей все ужасы непрекращающейся войны!

Непонятно всё это, по правде сказать…

Поясним, однако, почему мы предпочитаем видеть средневековье таким, как оно рисуется в готических строениях, а не как его описывают историки.

Уж больно легко сфабриковать тексты и документы, старые грамоты, якобы потемневшие от времени древние на вид печати и даже один-другой часослов с примечаниями на полях, прекрасным висячим замком, фигурными украшениями и орнаментом. На Монмартре любой желающий по сходной цене может приобрести неизвестного Рембрандта или подлинного Тенирса. Ловкий ремесленник из торгового квартала с поразительным блеском и мастерством штампует небольшие египетские божества из литого золота и бронзы, чудеса имитации, которые антиквары оспаривают друг у друга. Кто не помнит знаменитую тиару Сайтоферна… Фальсификация, подделка стары как мир, и История, не терпящая хронологических пустот, зачастую вынуждена к ним обращаться. Один очень учёный иезуит XVII в. отец Жан Ардуен не побоялся разоблачить как подложные большое число греческих и римских монет и медалей, отчеканенных в эпоху Ренессанса и закопанных в землю с целью «заполнить» немалые исторические лакуны. Анатоль де Монтеглон[21] свидетельствует, что в снабжённом рисунками томе ин-фолио, озаглавленном Французские роды, иллюстрированные древними и современными медалями, который Жак де Би опубликовал в 1639 г., «выдуманных медалей больше, чем настоящих». Вот уж поистине, предоставляя Истории недостающие источники, Жак де Би избрал более быстрый и экономичный способ, нежели тот, что разоблачил отец Ардуен. Виктор Гюго, упоминая четыре «Истории Франции», пользовавшиеся наибольшей известностью к 1830 г., — Истории Дюпле, Мезре, Вели и отца Даниеля, — говорит об этой последней, что в ней её автор, иезуит, прославившийся описаниями сражений, в течение двадцати лет демонстрировал свою эрудицию, хотя это не помешало графу де Буленвилье обнаружить чуть ли не две тысячи ошибок[22]. Известно, что в 40 г. Калигула распорядился воздвигнуть в Булонь-сюр-Мер Одрскую башню, «чтобы ввести в заблуждение будущие поколения своей мнимой высадкой в Британии»[23]. Превращённая одним из его преемников в маяк (turris ardens), Одрская башня рухнула в 1645 г.

Кто из историков смог бы привести причину — чисто внешнюю или пусть более глубокую, — на которую ссылались английские монархи, чтобы подкрепить свой статус и титул королей Франции, сохранявшиеся ими до XVIII в.? А ведь английские монеты того времени носят отпечаток этих притязаний[24].

На школьной скамье нас учили, что первого французского короля звали Фарамондом, а годом его восшествия на престол считался 420 г. Сегодня генеалогия королей начинается с Клодиона Волосатого — было признано, что его отец Фарамонд никогда не правил. Но так ли достоверны документы о жизни и деяниях Клодиона в далёком V в.? Не будут ли и эти факты в один прекрасный день подвергнуты сомнению, а затем и вовсе отнесены в область легенд и преданий?

Для Гюисманса история — «наиболее помпезная из всех выдумок и наиболее ребяческая из всех неправд». «Для талантливого человека, — говорит он, — события лишь дают толчок для мысли и стиля, потому что все они представляются либо в более выгодном, либо в более мрачном свете в зависимости от надобности или от склада ума обращающегося к ним писателя. С документами и того хуже, нет среди них ни одного неопровержимого, все они допускают различные толкования. Даже если они не подделка, позднее обнаруживаются другие столь же достоверные, которые их опровергают, а потом и эти последние лишаются доверия, когда вводятся в оборот новые столь же надёжные архивы»[25].

Могилы исторических деятелей — также весьма сомнительный источник информации. Мы неоднократно с этим сталкивались[26]. Так, в 1922 г. жители Бергамо узнали неприятную новость. Могло ли им прийти в голову, что их местная знаменитость, задиристый кондотьер Бартоломео Колеони, описаниями чьих воинственных причуд заполнены итальянские анналы XV в., не более чем миф? Но так как король при посещении Бергамо выразил сомнение по этому поводу, муниципальные власти распорядились передвинуть мавзолей, украшенный знаменитой конной статуей, вскрыли могилу, и все присутствовавшие с изумлением убедились, что она пуста. Во Франции по крайней мере так беззастенчиво не поступают; в наших гробницах кости есть, подлинные или нет — другой вопрос. Амеде де Понтье[27] рассказывает, что во время сноса дома номер тринадцать по улице Арсоль обнаружили саркофаг Франсуа Мирона, парижского эдила 1604 г. (здание было возведено на фундаменте церкви Сен-Марин, в которой Мирон был похоронен). «Свинцовый гроб, — пишет Амеде де Понтье, — имел форму вытянутого эллипса… Эпитафия стёрлась. Когда приподняли крышку гроба, обнаружили лишь скелет в саже и пыли… И странное дело, ни знаков отличия, ни шпаги, ни перстня… и никаких следов герба… Тем не менее, художественный совет устами своих экспертов заявил, что это действительно великий парижский эдил, и его прославленные останки были перенесены в склеп собора Нотр-Дам^I». Свидетельство подобной же ценности привёл в своём труде Атлас Парижа Фернан Бурнон. «Лишь к слову упомянем о доме номер 9-11 по набережной Флер, — пишет он, — надпись на котором, явно не соответствующая истине и даже лишённая всякого вероятия, гласит, что в этом доме, реконструированном в 1849 г., в 1118 г. жили Элоиза и Абеляр. Подобные утверждения, выбитые на мраморе — вызов здравому смыслу». Поспешим признать, что отец Лорике искажает историю не столь бесстыдно.

Позволим себе некоторое отступление, чтобы пояснить свою мысль. Глубоко укоренившееся ложное мнение приписывает учёному Паскалю изобретение ручной тележки. И хотя сегодня доказано, что Паскаль тут не при чём, подавляющее большинство людей полагает, что так оно и было. Спросите любого школьника, и он вам ответит, что пресловутое транспортное средство разработал знаменитый физик. Для шумных шалопаев, живущих в узком школьном мирке, которые зачастую ни о чём, кроме развлечений, не думают, имя Паскаля связано прежде всего с этим его мнимым изобретением. Многие школьники начальных классов, которые ведать не ведают, чем прославились Декарт, Микеланджело, Дени Папен или Торичелли, ни секунды не колеблясь, ответят, чем знаменит Паскаль. Любопытно всё же, почему наши дети, ежедневно сталкиваясь со множеством замечательных открытий, отдают предпочтение Паскалю с его тележкой, а не гениям, которым мы обязаны использованием пара, гальванического элемента, получением сахара из свеклы или изобретением стеариновой свечи. Потому ли, что тележка ближе их касается, больше их интересует, больше им знакома? Может быть. Как бы то ни было, опровергнуть распространённую ошибку, которую тиражируют популярные книги по истории, труда не составляет, достаточно перелистать несколько манускриптов XIII–XIV вв., где на миниатюрах нередко можно увидеть средневековых земледельцев с тележками[28]. Впрочем, столь скрупулёзные изыскания ни к чему, бросьте взгляд на архитектурные памятники. Так, среди декоративных элементов на наличнике северного портика собора в Бове старик-крестьянин (XV в.) толкает тележку, похожую на современную [IV]. Такая же тележка изображена в сельских сценах на двух резных выступах под откидными сиденьями кресел из аббатства Сен-Люсьен близ Бове (1492–1500)[29]. Однако если истина вынуждаёт нас отказать Паскалю в заслуге изобретения, сделанного за несколько веков до его рождения, это ни в коей мере не умаляет величия и мощи его гения. Бессмертный автор Мыслей, автор теории вероятности, изобретатель гидравлического пресса, вычислительной машины и многого другого вызывает наше восхищение более высокими деяниями и более крупными открытиями, нежели изобретение тележки. Мы привели этот пример, дабы подчеркнуть — для нас только это сейчас имеет значение, — что при поиске истины предпочтительнее опираться на архитектурные памятники, нежели на исторические рассказы, иногда неполные, часто пристрастные и почти всегда нуждающиеся в проверке.

IV. Бове. Собор св. Петра. Архивольт северного портика. Человек, толкающий тележку

К схожему выводу приходит и г-н Анри Жайже, когда, поражённый, казалось бы, беспричинным почитанием, с каким Адриан относился к статуе Нерона, он отметает несправедливые обвинения, предъявлявшиеся Нерону и Тиберию. Как и мы, он отказывается верить сфальсифицированным историческим сведениям об этих якобы чудовищах в человеческом обличье и без колебаний пишет: «Я больше доверяю памятникам искусства и обычной логике, чем всяким сомнительным россказням».

Мы уже отмечали, что для подделки письменного источника, для внесения изменений в историческую хронику, достаточно известной сноровки, меж тем как выстроить новый собор невозможно. Поэтому будем опираться на свидетельства более надёжные, более достоверные — на архитектурные сооружения. Тут наши герои предстанут перед нами как бы вживе, запечатлёнными в камне или дереве, со своими действительными лицами и жестами, в своих одеяниях, будь то сцены религиозные или светские. Мы войдём с этими людьми в общение и быстро полюбим их — и точащего косу жнеца на парижском портале XIII в., и толкущего в деревянной ступке какое-то снадобье аптекаря на амьенском кресле XV в. Его сосед, пьяница с багровым носом — вообще наш знакомец. Помнится, во время странствий мы не раз встречали этого весёлого пропойцу. Не он ли в самый разгар мистерии, когда Иисус совершал чудо на свадьбе в Кане Галилейской, восклицал:

Кабы я бы да кабы, Я бы море в Галилее Превратил в вино скорее, Что никто из смертных бы Вообще не пил воды. О, коль всё вином бы стало.

Мы узнаём его и в нищем со Двора чудес, казалось бы, счастливейшем из смертных, не будь он весь в лохмотьях и вшах. Это его в сцене Страстей Господних помещают у ног Христа, где он произносит свой жалобный монолог:

Сижу я в рубище и жду, Когда бы добрая душа Мне бросила медяк — но ни гроша Я не дождуся от людей. Где оборванцу взять друзей?[30]

Вопреки всякого рода письменным источникам мы должны волей-неволей принять, что в начале средних веков общество поднялось на высшую ступень цивилизации и достигло расцвета. Посетивший Париж в 1176 г. Иоанн Солсберийский отзывается на этот счёт в своём Поликратике с искренним восхищением:

«Когда я видел, — пишет он, — обилие припасов, весёлость народа, почтенность духовенства, величие и славу всей Церкви, людей самых различных сословий, допущенных к изучению философии, мне чудилось, что передо мной та самая лествица Иакова, вершина которой достигает небес, лествица, по которой спускались и поднимались ангелы. Мне пришлось признать, что в этом месте обитает Бог, а раньше я этого не знал. На память мне пришли слова поэта: Счастлив тот, кому ссылкой определили его место!»[31]

Никто сегодня не оспаривает высокую ценность средневековых произведений искусства. Но как тогда объяснить то странное презрение, жертвой которого они были до XIX в.? Кто скажет, почему начиная с эпохи Ренессанса самые вроде бы лучшие художники, учёные, мыслители считали своим долгом выказывать полнейшее равнодушие к смелым творениям неоценённой эпохи, в высшей степени своеобразной и великолепно выражавшей французский гений? В чём подоплёка такой крутой перемены общественного мнения и последующего столь долгого отвержения и отрицания готического искусства? Виной ли тому невежество, изменчивость моды, извращённость вкуса? Бог весть. Французский писатель Шарль де Ремюза[32] полагает, что изначальная причина столь незаслуженного пренебрежения заключается в удивительном факте — отсутствии литературы. «Эпоха Ренессанса, — заявляет он, — отнеслась к средневековью с презрением, так как французская литература в собственном смысле слова, литература более поздняя стёрла следы предшествующих веков». А между тем средневековая Франция являла собой яркое зрелище. Её возвышенный и суровый дух находил удовлетворение в размышлениях на серьёзные темы, в глубоких исследованиях; строгим языком без прикрас он излагал вдохновенные истины и тончайшие гипотезы. Разумеется, эти писания не столько служили человеку, сколько развивали его ум. И хотя средневековую литературу прославили своими творениями многие замечательные люди, для теперешних поколений её как бы не существует. А всё потому, что, хотя у неё был свой дух, свои идеи, она не выработала своего собственного языка. Скотт Эриугена местами напоминает Платона, как никто другой он олицетворяет собой свободу философствования, он смело воспаряет в эмпиреи, где блистают молнии истины. В своём IX в. он мыслил, не оглядываясь на авторитеты. Святой Ансельм — самобытнейший метафизик, чей учёный идеализм зачастую вливает свежую кровь в народные верования. Ансельм задумал и осуществил дерзкую попытку подступить непосредственно к самому понятию божества. Его богословие — богословие чистого разума. Святой Бернард то блистателен и искусен, то серьёзен и торжественен. Мистик, как и Фенелон, он напоминает деятельного безыскусного Боссюэ, его слово во многом решающее, и сам он руководит королями вместо того, чтобы льстить и служить им. Его злополучный соперник, его благородная жертва, Абеляр привнёс в диалектическую науку неведомую дотоле строгость и относительную ясность, свидетельствовавшие об энергичном и гибком уме, призванном всё постичь, всё объяснить. Его великое предназначение — в распространении идей. Элоиза приспособила свою сухую и педантично точную речь для передачи изысканных чувств высококультурного человека, страданий гордой и нежной души, проявлений безнадёжной страсти. Иоанн Солсберийский — проницательный критик, его взор был постоянно направлен на работу человеческого духа, чьи достижения, чьи движения и изгибы он описывал удивительно правдиво и с невиданным беспристрастием. Он словно предвосхитил искусство сугубо нашего времени, эту способность оценивать интеллектуальную жизнь общества… Святой Фома, заключив в себе разом всю современную ему философию, в немалой степени опередил философию наших дней. Он соединил всю науку о человеке единым силлогизмом, как бы намотав на нить непрерывного философствования, связав тем самым обширный ум логикой. И наконец, Жерсон, богослов, в котором чувство боролось с интеллектом, — Жерсон разбирался в философии, но пренебрегал ею, он умел подчинять себе разум, не унижая его, захватить сердца, не насилуя рассудка; он подражал Христу, возлюбив которого приобретаешь веру. Все те, кого я назвал — а я не назвал многих равных им по своим достоинствам, — люди великие, а их творения замечательны. Чего же им не хватало, чтобы возбудить восхищение, чтобы не утерять влияния на последующую литературу? Уж во всяком случае не учёности, не идей, не дарования. Боюсь, не хватало им одного-единственного — стиля.

Отсюда можно заключить, что, если средневековье получило в удел дух, эпоха Ренессанса задалась лукавой целью пленить нас буквой…

Рассуждение Шарля Ремюза в какой-то степени верно для начальной поры средневековья, когда интеллектуальная жизнь была подчинена византийскому влиянию и впитала римские доктрины. Относительно следующего столетия это рассуждение во многом теряет свою убедительность. Невозможно, к примеру, отказать в известном обаянии — результате большого совершенства формы — произведениям цикла о рыцарях Круглого стола. Тибо, граф Шампанский, в своих Песнях короля Наварры, Гийом де Лоррис и Жеан (Jehan, Иоанн) Клопинель, авторы Романа о Розе, все наши труверы и трубадуры XIII и XIV вв., не обладая такой же склонностью к возвышенным рассуждениям, как учёные философы, их предшественники, умеют приятно изъясняться и часто ведут речь с изяществом и изощрённостью, свойственными литературе наших дней.

Мы, таким образом, не можем взять в толк, с какой стати Ренессансу вздумалось упрекать средние века в мнимой литературной ущербности, а тем паче клеймить его и представлять неким зачатком цивилизации, едва вышедшей из состояния варварства с присущим ему хаосом.

Что касается нас, то мы полагаем, что средневековая мысль проявляет себя прежде всего как мысль научная. Искусство и литература для неё — лишь смиренные слуги традиционной науки. Их первостепенная миссия — выражать на символическом языке те истины, которые средневековье унаследовало от античности и верным хранителем которых оно себя зарекомендовало. Занимаясь сугубо аллегорическим толкованием образов, подчиняясь тем же самым правилам, что и притча, скрывающая от непосвящённого смысл христианской мистерии, искусство и литература испытывают явную стеснённость и демонстрируют определённое отсутствие гибкости, но строгость и простота манеры, несмотря ни на что, придают этим произведениям неоспоримое своеобразие. Конечно, образ Христа, каким он представлен на романских портиках, где Иисус в центре мистической миндалины (amande mystique)[33] окружён четырьмя евангелическими животными, не покажется особо привлекательным. Для нас довольно и того, что его божественность подчёркивается присущими ему символами и выявляет себя как провозвестница тайного учения. Мы восхищаемся готическими шедеврами за их благородство и экспрессивность. Не слишком изящные по форме, они, тем не менее, выражают высшую степень посвятительного могущества, свойственного глубокой и возвышенной философии. Это серьёзные и строгие творения, а не легковесные картинки, пусть милые и приятные, которые во множестве любили производить художники начиная с эпохи Ренессанса. И если произведения этой последней эпохи склонны лишь нежить взор и потакать чувствам, живописные работы и писания средневековых авторов опираются на мысль, устремлённую горе, мысль истинную и вполне реальную, на краеугольный камень непреложного знания, несокрушимое основание религии. Если задаться целью охарактеризовать эти два направления: одно — глубинное, другое — поверхностное, то окажется, что готическое искусство во всей его полноте отразилось в сложности и величественности своих зданий, а эпоха Ренессанса — в приятности внутреннего убранства жилищ.

Колосс средневековья вовсе не рухнул разом на склоне пятнадцатого столетия. Местами его дух долго сопротивлялся новым веяниям. Агония продолжалась до середины следующего века, и в нескольких зданиях того времени мы ещё обнаруживаем философский импульс, ту глубинную мудрость, которая за три века породила множество нетленных творений. Не обращая внимания на их более позднее сооружение, мы остановимся на этих пусть менее ценных, но несущих в себе тот же высокий смысл произведениях искусства в надежде распознать тайную идею, символически представленную их создателями.

Эти здания — последние пристанища древней эзотерики, прибежища традиционной науки, столь редкие сегодня, и мы, невзирая на их предназначение, на их утилитарную сторону, относим их к области герметической символики и причисляем к художественным воплощениям высоких философских истин.

Угодно ли пример? Вот замечательный тимпан[34], украшавший в далёком XII в. ворота старого реймсского дома [V]. Сюжет его ясен и без пояснительной надписи. Под высокой аркадой, куда вписываются два других полукружья, учитель в назидание ученику показывает пальцем на комментируемый им отрывок на страницах раскрытой книги. Внизу молодой силач душит какое-то чудовище, судя по всему, дракона — видны лишь голова и шея зверя. Рядом — обнимающиеся юноша и девушка. Таким образом, Ведение предстаёт здесь повелителем Силы и Любви, демонстрируя превосходство разума над материальными проявлениями силы и чувства.

V. Реймс. Музей каменных скульптур. Тимпан дома XII в.

Могло ли быть, чтобы хозяин жилища, на стене которого выражена подобная мысль, не был каким-нибудь неизвестным философом? Как можем мы отказать себе в признании того, что этот барельеф — символическое воплощение замысла просвещённого ума, высокообразованного человека, склонного к учёным занятиям и служащего примером для других? Нет никакой причины исключать это здание из числа эмблематических творений, которые мы предполагаем исследовать, присвоив им название Философских обителей.

Ни одна из средневековых наук не могла, разумеется, ни соперничать славой, ни почитаться наравне с алхимией. У арабов под этим именем скрывалось сакральное, или жреческое, Искусство, которое они унаследовали от египтян и которое впоследствии с таким энтузиазмом воспринял средневековый Запад.

Относительно этимологии слова алхимия высказывались самые различные точки зрения. Пьер-Жан Фабр в своём Кратком изложении химических Секретов заявляет, что оно восходит к имени сына Ноя Хама, её создателя, и пишет алхамия. Анонимный автор одного любопытного манускрипта[35] считает, что «слово алхимия происходит от als (греч. соль) и химии, иначе плавления; название очень удачное, так как здесь использовано название столь замечательного вещества, как соль». Соль по-гречески действительно άλς, но χειμεία, взятое вместо χυμεία, алхимия имеет лишь одно значение: сок или жидкость. Некоторые производят слово «алхимия» от первого названия египетской земли, родины сакрального искусства — Кими (Kymie) или Кеми (Chemi). Наполеон Ланде не обнаруживает никакой разницы между словами химия и алхимия; он лишь добавляет, что приставку ал не нужно путать с арабским артиклем, она обозначает не что иное, как чудесное свойство. Те же, кто придерживаются противоположной точки зрения и считают, что здесь именно артикль ал и существительное «химия», отождествляют алхимию с истинной химией (chimie par excellence), или гиперхимией (hyperchimie) современных оккультистов. Мы же, со своей стороны, отметим, что фонетическая кабала предполагает тесную связь между греческими словами Χειμεία, Χυμεία и Χεύμα (текущее, льющееся, струящееся), обозначающими, в частности, расплавленный металл, само плавление, а также любое изделие из расплавленного металла. Мы видим тут краткое определение алхимии как металлургического метода[36]. Кроме того, мы знаем, что и название, и сама сущность алхимии основаны на преобразовании формы с помощью света, огня или духа. Таков, во всяком случае, истинный её смысл, на который указывает язык птиц.

Рождённое на Востоке, родине всего таинственного и сверхъестественного, алхимическое знание проникло на Запад тремя основными путями: через Византию, Средиземное море и Испанию. Решающим фактором послужили арабские завоевания. Любознательный трудолюбивый арабский народ, жадно тянувшийся к философии и культуре, народ-цивилизатор в высшем смысле этого слова, служил посредником, связующим Древний Восток со средневековым Западом. В истории развития человечества он играл примерно такую же роль, какую во взаимоотношениях Египта и Ассирии играли финикийские купцы. Арабы, учителя греков и персов, передали Европе знания Египта и Вавилона, присовокупив свои собственные достижения. Эти знания распространились по европейскому континенту (византийский путь) к VIII в. н. э. Кроме того, арабское влияние сказалось и по окончании походов в Палестину (путь через Средиземное море), ведь большую часть древних знаний принесли в Европу крестоносцы XII в. И наконец, на заре XIII в. новые элементы восточной цивилизации, науки и искусства, привнесённые в VIII в. из Северной Африки, проникают к нам через Испанию, увеличивая объём знаний, полученных нами из греко-византийского источника.

Первые шаги алхимии были робкими и неуверенными, но постепенно она осознаёт свою значимость и укрепляет свои позиции. Алхимия — этот экзотический цветок — стремится укорениться на нашей почве, и акклиматизация проходит успешно; алхимия набирает силу и вскоре расцветает пышным цветом. Её бурное распространение граничит с чудом. Ещё в XII в. ею едва занимаются — и то лишь в сумраке монастырских келий, — а в XIV в. она уже всюду, её влияние простирается на все классы общества, везде падаёт её яркий отблеск. Во всех странах среди различных сословий множатся ярые приверженцы этой таинственной науки. К алхимии приобщается дворянство, крупная буржуазия. Ей посвящают себя учёные, священники, князья, прелаты. Даже простые ремесленники, золотых и серебряных дел мастера, художники по стеклу, эмальеры, аптекари испытывают непреодолимое желание поработать с ретортой. Это не афишируют — королевские власти преследуют алхимиков, а папы мечут против них громы и молнии[37], — алхимией занимаются при закрытых дверях. Люди настойчиво ищут общения с философами — действительными или мнимыми. Те же предпринимают длительные путешествия с целью увеличивать багаж знаний или переписываются с помощью шифра с коллегами из других стран. Манускрипты великих Адептов — Зосимы Панополитанского, Останеса, Синезия, копии трудов Гебера, Разеса, Артефия вырывают друг у друга из рук. Книги Мориена, Марии Пророчицы, фрагменты книг Гермеса продаются на вес золота. Людьми умственного труда овладевает настоящая лихорадка, и по мере распространения братств, лож, центров инициации множится и число суфлёров. Немногие семейства избегают гибельной притягательности золотого миража, редкие из них не насчитывают в своих рядах практикующего алхимика, охотника за химерами. Воображение не знает удержу. Auri sacra fames[38] разоряет аристократа, приводит в отчаяние простолюдина, морит голодом любого, кто становится её жертвой и приносит пользу лишь шарлатанам. «Аббаты, епископы, врачи, отшельники, — пишет Лангле-Дюфренуа[39], — занялись ею (алхимией), она стала подлинным безумием своего времени. Конечно, у каждого века своя собственная болезнь, беда, однако, в том, что эта болезнь длилась дольше других, длится она и по сей день».

Какой страстью, каким духом, какими надеждами заражает эта проклятая наука дремлющие под звёздным небом готические города! С приходом ночи подспудное тайное брожение наполняет глубокие подвалы странными вибрациями, время от времени из подвальных окон вырываются мерцающие испарения, серным дымом поднимающиеся к островерхим крышам.

Слава Мастеров, пришедших следом за знаменитейшим Артефием (ок. 1130 г.), освящает реальность герметических истин и подогревает пыл потенциальных Адептов. В XIII в. это прозванный учениками Doctor admirabilis[40] известный английский монах Роджер Бэкон (1214–1292), чьё имя прогремело по всему миру. Затем настал черёд Франции, давшей Алана Лильского, доктора Парижского университета и цистерцианского монаха (ум. в 1298 г.), Кристофа Парижского (ок. 1260 г.) и мэтра Арнольда из Виллановы (1245–1310). В Италии в это время блистают Фома Аквинский, Doctor angelicus[41] (1225 г.) и монах Феррари (1280 г.).

Целая плеяда Мастеров появляется в XIV в.: Раймонд Луллий — Doctor illuminatus[42] — испанский монах-францисканец (1235–1315); английский философ Джон Дастин; вестминстерский аббат Джон Кремер; Ричард, по прозвищу Роберт Англичанин, автор Correctum alchymiœ[43] (ок. 1330 г.); итальянец Пьер Бон из Ломбардии; папа-француз Иоанн XXII (1244–1317); Гильом Парижский, вдохновитель создания герметических барельефов на портике собора Нотр-Дам де Пари; Жеан де Мен (Jehan de Mehun), no прозвищу Клопинель, один из авторов Романа о Розе (1280–1364); Грассеус, он же Хортуланус, комментатор Изумрудный скрижали (1358 г.); и наконец, самый известный, самый популярный Философ нашей страны, алхимик Николай Фламель (1330–1417).

XV век знаменует собой блистательный период для нашей науки, превосходя в этом отношении все предыдущие как в значительности, так и в числе прославивших её мастеров. Среди них в первую очередь следует упомянуть бенедиктинского монаха из аббатства св. Петра в Эрфурте (Манцское курфюршество) Василия Валентина, вероятно, самого выдающегося представителя герметической науки, его соотечественника аббата Тритемия, Исаака Голландца (1408 г.), двух англичан Томаса Нортона и Джозефа Рипли, Лэмбспринка^II, Георга Аураха из Страсбурга (1415 г.), калабрийского монаха Лачини (1459 г.), графа Бернара Тревизанского (1406–1490), потратившего пятьдесят шесть лет своей жизни на Великое Делание, — имя Бернара останется в истории алхимии как символ упорства, постоянства, непоколебимой твёрдости.

Однако начиная с того времени герметика впадаёт в немилость. От неё отворачиваются даже её былые приверженцы, раздражённые своими неудачами. На алхимию обрушиваются со всех сторон, её престиж падает, общий энтузиазм угасает, отношение к ней резко меняется. Разглашение всей совокупности алхимических знаний, обучение им позволяет отступникам заявлять о ничтожестве алхимии — герметическая философия разбивается в пух и прах, при этом одновременно закладываются основы современной химии. Сетон, Венцеслав Лавиний из Моравии, Захарий и Парацельс, — по существу, единственные в XVI в. наследники египетской эзотерики, которую эпоха Ренессанса исказила и от которой затем отреклась. Здесь самое место воздать должное пылкому защитнику древнего учения, каким был Парацельс. Ярый апологет герметики заслуживает нашей вечной признательности за его пусть позднее, но смелое заступничество. Не принеся ожидаемых плодов, оно, тем не менее, послужило к его вящей славе.

Агония герметического искусства тянется до XVII в., после чего оно совсем сходит на нет, дав напоследок три мощных побега — это Ласкарис, президент парламента д'Эспанье, и таинственный Евгений Филалет, живая загадка — кто скрывался под этим именем, так и не было установлено.

Шлейф тайн и загадок тянется за алхимией, которая, скрываясь за мистикой и чудесами, воскрешает в памяти прошлое с его легендами, рассказами об удивительных вещах, поразительными свидетельствами. Её своеобразные теории, странные рецепты, многовековая слава её великих мастеров, страстная борьба мнений, которую она возбуждает, благосклонность, которой она пользовалась в средневековье, трудные для понимания загадочные парадоксальные алхимические труды — всё это сегодня как бы создаёт атмосферу разреженности, источает аромат старины, который с течением веков приобретают пустые гробницы, увядшие цветы, покинутые жилища, пожелтелые листы пергамента.

Алхимик? Склонный к размышлениям старик с суровым выражением лица, увенчанный седыми волосами, бледный, измождённый, ни на кого не похожий представитель исчезнувшей породы людей, выходец из преданного забвению мира, упрямый затворник, сгорбившийся от учёных занятий, ночного бдения, беспрестанных опытов, настойчивого разгадывания загадок высшей науки. Таким представляется Философ воображению поэта и кисти художника.

Его лабораторию — подвал, келью или древний склеп — скупо озаряет унылый свет, сочащийся сквозь затянутое пыльной паутиной окно. Но именно здесь, в тишине постепенно зреет чудо. Неутомимая природа под бдительным присмотром человека, с помощью звёзд и милостью Божьей, трудится значительно интенсивнее, чем на воле, среди пропастей и скал. Работа потаённая, зачастую непосильная, неблагодарная, циклопическая работа кошмарного масштаба! И среди этого безмолвия (in pace) человек, учёный, для которого ничто больше не существует, внимательно и терпеливо наблюдает за последовательными стадиями Великого Делания…

По мере того как наши глаза привыкают к темноте, из сумрака выплывает, приобретая более чёткие очертания, великое множество предметов. Господи, куда мы попали? В логово Полифема, в пещеру Вулкана?

Рядом с нами, весь в пыли и окалине — потухший горн, двурогая наковальня, молот, щипцы, ножницы для резки металлов — здесь собран тяжёлый мощный инструментарий металлурга. В углу объёмистые книги в толстых железных переплётах — среди них сборники антифонов, осьмогласники, — скреплённых старыми свинцовыми пломбами, пепельного цвета манускрипты, разбросанные как попало гримуары, желтоватые тома, сплошь замусоленные и испещрённые заметками и формулами, запутывающими и разъясняющими комментариями. Пузатые, как монахи, колбы с опалесцирующими эмульсиями, сине-зелёными, цвета ржавчины и бледно-алыми жидкостями распространяют кисловатый затхлый запах, от которого першит в горле и щиплет в носу.

Над печью — навес, на нём — рядами необычные вытянутые сосуды с короткими трубками, герметично закрытые и залитые сверху воском; стеклянные колбы, низ которых отливает металлом, вытягивают хрупкие цилиндрические, расширяющиеся или утолщённые горлышки; зеленоватые перегонные кубы, реторты располагаются бок о бок с тиглями из рыжей обожжённой глины. В глубине вдоль каменного карниза — изящные стекловидные философские яйца в оплётках рядом с толстой массивной тыквой, так называемой prœgnans cucurbita[44].

А вот и — о проклятие! — анатомированные органы, части скелета, почернелые беззубые черепа, отвратительные своей замогильной гримасой, подвешенные человеческие утробные плоды, сухие и скрюченные, выставленные напоказ несчастные крошечные тельца с пергаментным лицом и бессмысленной жалкой улыбкой. А эти круглые стеклянные золотистые глаза — глаза совы с выцветшим оперением, которая соседствует с аллигатором, гигантской саламандрой, ещё одним важным герметическим символом. Страшная рептилия как бы выплывает из темноты — цепь позвонков на низких толстых лапах, тянущая вверх костистую пасть с жуткими челюстями.

Под печи в беспорядке — самое нужное впереди — заставлен стеклянными банками, алуделями, сублиматорами; вот толстенные сосуды с отводами, вот другие, похожие на большие яйца: ещё одни, оливкового цвета, закопаны в песок у атанора, из которого к готическому своду поднимается лёгкий дым. А вот перегонный аппарат из меди — homo galeatus[45] — в зелёных подтёках, вот осаждающее устройство, парные дистилляторы, змеевики, тяжёлые чугунные и мраморные ступки, большая воздуходувка с рифлёными кожаными боками, а рядом кучей муфели, плитки, черпаки, выпариватели…

Беспорядочное нагромождение старых инструментов, странного оборудования, допотопных орудий — эта мешанина предметов научного обихода и всевозможных чучел впечатляет! А над всем этим хаосом парит прикреплённый к замку свода огромный ворон с распростёртыми крыльями, символ материальной смерти и разложения, таинственная эмблема таинственных превращений.

Интересна также стена, испещрённая надписями с мистическим смыслом, например: His lapis est subtus te, supra te, erga te et circa te[46]. Ножом на мягком камне нацарапаны мнемотехнические стихи. Бросаются в глаза слова, начертанные готической скорописью: Azoth et ignis tibi sufficiunt[47]. Тут же еврейские буквы, кружки с треугольниками, перемежающиеся четырёхугольниками на манер гностических сигнатур. А вот мысль, основанная на учении о Едином, она в сжатом виде представляет целую философию: Omnia ab uno et in unum omnia[48]. В другом месте — изображение косы, эмблема тринадцатого аркана и дома Сатурна, звезда Соломона, символ Рака, заклинание злого духа, несколько отрывков из Зороастра — свидетельства глубокой древности проклятых наук. И наконец, в месте, куда падает свет от подвального окна, лучше всего видимый в хаосе расплывающихся надписей — герметическая триада: Sal, Sulphur, Mercurius[49]…

Такими на основании легенд предстают перед нами алхимик и его лаборатория. Картина фантастическая, не соответствующая действительности, нарисованная народным воображением и воспроизведённая в старых альманахах, которые отражали ходячие представления.

Алхимики, чародеи, колдуны, астрологи, некроманты?

— Анафема и проклятие им!

Химия, бесспорно, — наука фактов, подобно тому как алхимия — наука причин. Первая ограничивается областью материального и опирается на опыт, вторая преимущественно руководствуется положениями философии. Если одна изучает естественные тела, другая стремится проникнуть в таинственную динамику их превращений. Это их основное различие позволяет нам утверждать, что в сравнении с нашей позитивной наукой, которая единственная сегодня признаётся, алхимия есть духовная химия, она даёт возможность провидеть Бога сквозь субстанциальные сумерки.

К тому же точное знание фактов и их оценка кажутся нам недостаточными, надо ещё выпытать у природы, при каких условиях и чьею властью она создаёт множественность вещей. Философскому уму не достаточно просто распознавать вещества, он стремится установить тайну их образования. Приоткрыть дверь лаборатории, где природа смешивает элементы, — дело важное, но ещё важнее обнаружить тайные силы, под влиянием которых эта работа совершается. Разумеется, нам неизвестны многие природные вещества и продукты их взаимодействия — что ни день открываются новые, — всё же мы знаем их довольно, чтобы на время отложить изучение инертной материи и обратить свои исследования к неизвестному вершителю стольких чудес.

Так, общеизвестно, что при соединении двух объёмов водорода и одного объёма кислорода образуется вода. Но кто при этом объяснит, почему полученное соединение характеризуется особым состоянием и свойствами, отличными от свойств образовавших его газов? Какая сила придаёт этому соединению новые качества и неизменно принуждаёт твердеющую на холоде воду кристаллизоваться, не меняя своей природы? И хотя сам факт неопровержим и поддаётся строгой проверке, почему он никак не вытекает из простой записи реакции, описывающей этот процесс? Дело в том, что в формуле Н2О отсутствует основной агент, инициирующий тесное взаимодействие исходных газов, а именно огонь. Ведь ни один самый искусный химик не получит воду синтетическим путём, смешивая в указанных количествах кислород и водород, — газы ни за что не соединятся. Для успешного проведения опыта нужен огонь либо в виде искры, либо в виде горящего или способного раскаляться (платиновый порошок) вещества. Отсюда неопровержимо вытекает если не ошибочность, то по крайней мере неполнота химической формулы воды. А раз стихийный агент (agent élémentaire), огонь, без которого газы не соединяются, в химическую запись не входит, значит, химия как наука несовершенна и не даёт чёткого истолкования изучаемых явлений. «Физическая химия, — пишет А.Этар[50], — привлекает к себе многих исследователей, именно она более всего приближается к глубинным истинам, именно она обещает дать нам законы, способные изменить все наши подходы и представления. Но как раз в силу своей значимости эта отрасль химии — наиболее абстрактная и таинственная из всех. Лучшие умы не в состоянии свести воедино и сопоставить все известные факты первостепенной важности. Столь непреодолимые препятствия принуждают обратиться к математическому языку. Эта методика даёт прекрасные результаты, но перед лицом загадочных подспудных явлений математика, не знакомая с их основами, бессильна. Самый одарённый человек неправильно подойдёт к проблеме, которую не понимает. Вот если было бы можно представить эту проблему в виде уравнения, появилась бы надежда её разрешить. Но в том состоянии невежества, в котором мы пребываем, нам неминуемо приходится вводить многочисленные константы, пренебрегать особыми условиями, прибегать к гипотезам. В итоге уравнение может не соответствовать действительности. Полученное при этом решение служит нам утешением, но если подобные с позволения сказать решения годами навязываются в качестве научного доказательства, то это будет значить остановку в развитии науки. Многие работы, сделанные в этом духе, только отнимают время и порождают обречённые на забвение противоречивые теории».

Основательность этих пресловутых теорий, на которые долгое время ссылались и которые противопоставляли герметическим положениям, сегодня явно ставится под сомнение. Честные учёные из числа тех, кто сам выдвигал эти якобы достоверные гипотезы, теперь почитают их ценность весьма относительной. Область их применения сужается по мере того, как уменьшается их эффективность. Об этом со всею откровенностью, присущей истинному учёному, говорит в Обозрении двух миров Эмиль Пикар: «Теории, — пишет он, — более не ставят себе целью дать объяснение причин тех или иных явлений, они лишь переводят их на образный язык или выражают математическими символами. От простых рабочих средств, какими являются теории, требуется лишь, чтобы они согласовывали, пусть временно, известные факты и предсказывали новые. Когда они исчерпывают свой ресурс, их по необходимости стараются переработать с учётом новых фактов». Таким образом, в противоположность философии, которая предвосхищает факты, обеспечивает верное развитие идей и их связь с практикой, современная наука, чьи теории, разработанные задним числом и меняющиеся в зависимости от результатов опыта и по мере получения новой информации, всегда отражает непостоянство преходящего мира и по определению не в состоянии избыть своего эмпирического характера. Совокупность химических данных, если подвергнуть их тщательному анализу, противостоит логике и не поддаётся разумному истолкованию. «Так, йодид двухвалентной меди, — пишет Ж. Дюкло[51], — самопроизвольно разлагается с образованием йода и йодида одновалентной меди. Почему — непонятно, ведь иод — окислитель, а соли одновалентной меди — восстановители. Также нельзя объяснить образование крайне нестабильных соединений, таких, как хлорид азота. Непонятно, почему золото, даже при нагреве не подверженное действию концентрированных кислот и щелочей, растворяется в холодном разбавленном растворе цианида калия, почему хлорид серы, составленный из элементов, каждый из которых присоединяет калий с выделением большого количества тепла, сам на калий не действует».

Мы упоминали об огне. Обычно рассматривают лишь самую простую форму огня, а не его духовную субстанцию, которая внедряется в вещества в самый момент их появления на физическом плане. Не выходя из сферы алхимии, укажем на серьёзную ошибку, которая влияет на современную науку и мешает обнаружить это универсальное начало, одушевляющее материю, к какому бы царству та не принадлежала. Между тем, оно на наших глазах проявляет себя либо через новые свойства, которые наследует от него материя, либо через явления, сопровождающие его распространение в природе. Свет — разреженный одухотворённый огонь — обладаёт теми же качествами и той же химический силой, что огонь простой и грубый. Опыт по получению соляной кислоты (НС1) из её компонентов наглядно это демонстрирует. Если в стеклянную колбу поместить равные объёмы газообразных хлора и водорода, в темноте оба газа сохранят свои характеристики. Однако уже при рассеянном свете они начинают взаимодействовать, а в прямых солнечных лучах их спонтанное соединение приводит к мощному взрыву.

Нам возразят, что огонь — всего лишь катализатор процесса, он не является составной частью вещества и потому не представлен в химических формулах^III. Довод правдоподобный только на первый взгляд, его опровергает опыт. Возьмём кусочек сахара, в формуле которого нет ничего, указывающего на огонь, и расколем его в темноте — мы увидим голубую искру. Откуда она взялась? Где она была, если не в самой кристаллической структуре сахара? Мы упоминали воду, бросим на её поверхность кусочек калия — он самопроизвольно загорится. Где это видимое теперь пламя пряталось раньше? Идёт ли речь о воде, воздухе или металле — не суть важно. Главное — внутри каждой из этих субстанций потенциально обретается пламя. Что представляет собой фосфор — носитель света, генератор огня? Как светляки превращают в свет часть своей жизненной энергии? Что заставляет соли урана, церия, циркония флуоресцировать под действием солнечного света? Какие таинственные процессы вступают в силу, принуждая платиноцианид бария светиться в рентгеновских лучах?

Что толку говорить об окислении как аналоге процесса горения: этим вопрос не решается, а лишь отодвигается в сторону. Окисление — результат, а не причина, сама же реакция обусловлена действием активного начала, агента. Если при окислении некоторых веществ бурно выделяется теплота или огонь, ясно, что прежде этот огонь там и пребывал. Электрический ток проходит по металлическому проводнику, никак себя не проявляя — бесшумно, не вызывая ни свечения, ни нагрева. Но вот он встречает сопротивление, и тут же выделяется энергия в виде огня. Нить в лампе накаливается, уголь вспыхивает, самая тугоплавкая металлическая проволока плавится. Получается, что электричество и есть огонь, но только в потенции? Откуда же оно берётся, если не образуется в результате разложения (батарейки) или дезинтеграции (генераторы постоянного тока) металлов — веществ, в высшей степени наделённых огненным началом? Когда в шлифовальном станке сталь или железо ударяются о кремень, высвобождается искра. Многие видели пневматическую зажигалку, действие которой основано на свойстве атмосферного воздуха самовозгораться при обычном сжатии. Настоящими резервуарами огня зачастую являются жидкости. Достаточно несколько раз капнуть концентрированной азотной кислотой в скипидар, чтобы тот воспламенился. Из солей напомним о фульминатах (гремучих составах), нитроцеллюлозе, калиевой соли пикриновой кислоты.

Не будем множить примеры, и так ясно: из того, что мы непосредственно не видим огня внутри вещества, наивно делать вывод, будто его там нет в скрытом состоянии. Древние алхимики, почерпнувшие из традиционного источника больше знаний, чем мы согласны за ними признать, утверждали, что Солнце — светило холодное и лучи его темны[52]. Слова парадоксальные, противоречащие видимому положению вещей, однако по сути верные. Стоит лишь немного подумать, чтобы в этом убедиться. Если Солнце, как нас учат — огненный шар, значит, приближаясь к нему даже ненамного, мы должны чувствовать, как возрастает тепло. А между тем, всё наоборот. Высокие горы в самое жаркое лето увенчаны снегом. Когда солнце в зените, купола аэростатов в верхних слоях атмосферы покрываются инеем, а пассажиры страдают от холода. Опыт, таким образом, свидетельствует, что по мере увеличения высоты температура падает. И солнечный свет мы ощущаем, лишь находясь в поле его излучения. Вне же светового пучка он на наши глаза не действует. Хорошо известно, что в полуденный час со дна колодца видно ночное звёздное небо.

Как же образуются тепло и свет? В результате простого столкновения холодных тёмных колебаний с молекулами газа в нашей атмосфере. А так как сопротивление увеличивается прямо пропорционально плотности среды, жарче и светлее не на большой высоте, а у поверхности Земли, где воздушные слои плотнее. Так, по крайней мере, данное явление объясняет физика. В действительности же — и согласно герметическому учению — противодействие колебательному движению — лишь прямое следствие выделения световых и огненных атомов атмосферного аэра. При вибрационной бомбардировке дух, высвобождаясь из вещества, открывается нам в его физических характеристиках активной фазы (свет, блеск, жар).

Таким образом, химической науке можно адресовать лишь один упрёк: она не учитывает влияние огненного агента — духовного начала и энергетики всех материальных трансформаций. Постоянное «отмысливание» этого духа — верховной воли и энергии, скрытой в материи, — лишает современную химию философского характера, свойственного древней алхимии. Г-н Л.Оливье[53] пишет г-ну Анри Элье: «Вы верите в безграничную благотворность опыта. Пусть так, однако экспериментатор всегда следует заранее обдуманной идее, определённой системе взглядов, идее, нередко кажущейся нелепой, и системе взглядов, зачастую странной и причудливой. „Расскажи я, как сделал свои открытия, — говорил Фарадей, — вы бы решили, что я выжил из ума“. У всех великих химиков были такие мысли, которые они предпочли не разглашать, а ведь именно их работы заложили фундамент теперешних методов и теорий и вдохновили современных учёных на их открытия».

«Перегонный аппарат (alambic), такой солидный, основательный, — пишет анонимный философ[54], — нашёл множество приверженцев среди химиков. Но не особенно доверяйте ему: это не верный хранитель, а форменный ростовщик. Вы даёте ему конкретное вещество в конкретном виде и с конкретными свойствами, а он возвращает вам какую-то бесформенную массу, пыль или газ и утверждаёт, что всё отдал, когда наоборот, всё оставил себе, хотя вес возвращённого такой же. Но ведь вес не в счёт, вес — это нечто привходящее. А между тем целая армия учёных встаёт на его сторону. Вы даёте ему вино — он возвращает танин, алкоголь и воду, по весу равные вину. Чего же не хватает? Вкуса вина, то есть именно того, что делает вино вином. И так всякий раз. Вы выделили из вина три вещества, господа химики, и заявляете: вино состоит из трёх компонентов. Так соедините их обратно в вино, иначе я буду утверждать только, что эти три продукта получаются из вина — а это не одно и то же. Вы можете разложить то, что сделали сами, но вы никогда не соедините того, что разложили в природе. Чем сильнее тела связаны между собой, тем сильнее они противостоят распаду, а вы объявляете простыми телами, простыми веществами (corps simples) те, что не в силах разложить, — о людское тщеславие!

Мне по душе микроскоп, но ведь он лишь показывает вещи такими, как они есть, наделяя нас более острым зрением. Это учёные приписывают ему какую-то точку зрения. Но когда, стремясь добраться до мельчайших частиц, эти господа помещают под микроскоп крошечное зёрнышко или капельку воды, прибор словно в шутку показывает им всякое зверьё, как бы говоря: давайте разбирайтесь сами! А как им разобраться? О людское тщеславие и суета сует!

Когда учёный врач кромсает ножом труп, дабы обнаружить причины болезни, погубившей человека, он находит лишь её следствия. Ибо причина смерти коренится в жизни, и истинное целительство, то, которое практиковал Христос и которое научным образом возрождается в гомеопатии, основанной на теории подобий, опирается на знание живых людей. А кто более далёк от жизни, нежели мертвец? О анатомия, жалкое средство удовлетворения нашего тщеславия!

Выходит, приборы предоставляют нам ошибочные данные? Вовсе нет. Но они фиксируют истину в столь узких пределах, что та лишь служит пищей для тщеславия. Поэтому нельзя считать эту истину абсолютной. Я называю это невозможностью реально существующего и делаю отсюда вывод о возможности чуда».

Химия позитивных фактов негативна духовно. Этим как раз она отличается от герметической науки, которая занимается прежде всего изучением действующих причин, их влияния, того, каким образом они проявляют себя в определённой среде при определённых условиях. Именно это изучение, опирающееся исключительно на Философию, позволяет проникнуть в тайну явлений, установить область применимости фактов, возвести эту тайну к высшему Уму, Душе Вселенной, Свету, Богу. Таким образом, алхимия, восходящая от частного к общему, от материалистического позитивизма к чистому спиритуализму, расширяет сферу человеческих знаний и возможностей и соединяет Бога с Природой, Творение с Творцом, Науку с Религией.

Да не увидят в наших возражениях несправедливых пристрастных нападок на самих химиков! Мы уважаем всех, кто усердно трудится, и питаем самое глубокое восхищение к великим учёным, чьи открытия обогатили современную науку. Но все люди доброй воли будут огорчены вместе с нами не столько свободно высказанными расхождениями во мнениях, сколько досадными сектантскими попытками посеять раздор между идущими путями двух различных учений. Жизнь слишком коротка, а время слишком дорого, чтобы растрачивать их на пустое препирательство, цель которого даже не снискать лавры себе, а принизить знания другого. Неважно, что многие исследователи впадают в заблуждение, если только они искренни, а их заблуждения оказываются источником полезных сведений. Errare humanum est[55], утверждаёт старая пословица, и ложь зачастую украшает себя диадемой истины. Те же, кто стоит на своём, несмотря на все неудачи, заслуживают нашего уважения. К несчастью, дух ведения — весьма редкое качество у людей знания, и этот недостаток — главная причина противостояния. Если истина не доказана и не может быть доказана с помощью средств, которыми наука располагает сегодня, из этого отнюдь не следует, что так будет всегда. «Невозможно — это не французское слово», — говорил Араго. К тому же признание невозможности чего бы то ни было противоречит духу ведения, подлинно научному. Считать что-либо невозможным вообще, если это кажется невозможным сейчас, значит не доверять будущему и отвергать прогресс. Лемери поступает опрометчиво, когда заявляет об алкагесте, универсальном растворителе: «Я полагаю, что это — выдумка, мне он неизвестен»[56]. Он явно переоценивает значимость и объём своих знаний. Харрис, невосприимчивый к герметической науке и не взявший на себя труд досконально её изучить, отзывается об алхимии следующим образом: Ars sine arte, cujus principium est mentiri, medium laborare et finis mendicare[57].

Рядом с такими учёными, запершимися в башне из слоновой кости, рядом с людьми пусть неоспоримых достоинств, но рабски преданными укоренившимся предрассудкам были и другие, кто признавал за древней наукой право на существование. Спиноза и Лейбниц верили в философский камень, в хрисопею. Паскаль испытывал в ней уверенность[58]. Ближе к нашему времени многие высокообразованные люди, в частности сэр Хэмфри Дэви, считали, что герметические изыскания способны привести к вполне достоверным результатам. Жан-Батист Дюма говорит в своих Уроках химической философии: «Можно ли признать существование простых изомерных веществ? Этот вопрос непосредственно связан с трансмутацией металлов. Положительный ответ на него способствовал бы успешному поиску философского камня… Надо обратиться к опыту, а опыт не исключает возможности трансмутации металлов… Он не позволяет отмести эту идею как нелепую, о чём свидетельствует современное состояние научных знаний». Франсуа-Венсан Распай был убеждённым алхимиком, и труды классиков герметической философии занимали среди его книг самое почётное место. Эрнест Боск[59] рассказывает со слов члена Академии наук Огюста Каура, что его «высокочтимый учитель Шеврёль питал глубокое уважение к нашим старым алхимикам и хранил в своей библиотеке почти все важнейшие их труды[60]. Кажется даже, что „декан французского студенчества“, как сам себя именовал Шеврёль, многое почерпнул из этих древних книжек и был им обязан немалой частью своих замечательных открытий. Знаменитый Шеврёль и впрямь умел вычитывать между строк то, мимо чего проходили другие». Один из известнейших химиков Марселей Вертело также не удовольствовался официальной точкой зрения. В противоположность большинству своих коллег, которые дерзко судят об алхимии, не имея о ней ни малейшего понятия, он посвятил более двадцати лет терпеливому разбору греческих и арабских оригинальных текстов. Долгое общение с Мастерами древности породило в нём уверенность, что «основы герметики в своей совокупности имеют такое же прочное обоснование, как и лучшие из современных теорий». Если бы нас не связывало обещание молчать, мы могли добавить сюда имена нескольких приобщившихся к искусству Гермеса знаменитейших учёных, чьё положение, однако, обязывает их заниматься этим искусством тайно.

Хотя в наши дни теория единства вещества (unité de substance) — основа учения алхимиков — принята и закреплена официально, это не распространяется на идею трансмутации. Вещь удивительная, так как нельзя согласиться с одним, не признавая возможности другого. Ввиду большой древности герметических постулатов есть немалый резон полагать, что в течение веков им было найдено экспериментальное подтверждение. Впрочем, наши оппоненты, как правило, не придают значения подобным доводам. Им представляются подозрительными самые достоверные, подкреплённые документами свидетельства. Они либо не считаются с ними, либо вовсе оставляют без внимания. Чтобы нас не упрекнули в предвзятости, искажении их мыслей и чтобы дать читателю самому составить себе мнение, представим на его суд точку зрения современных учёных и философов об интересующем нас предмете. Жан Фино[61] обратился к людям компетентным со следующими вопросами: Возможна и достижима ли при современном состоянии науки трансмутация металлов? Можно ли считать её достижимой вообще, исходя из наших теперешних знаний? Ниже мы приводим полученные им ответы.

Доктор Макс Нордау: «Позвольте мне воздержаться от какого бы то ни было суждения о трансмутации материи. Я разделяю мнение (а таковое существует) о единстве вещества и распределении химических элементов по атомным весам — от самого лёгкого до самого тяжёлого. Принимаю даже теорию — неосмотрительно названную законом — периодичности Менделеева[62]. Я не отрицаю теоретическую возможность частично осуществить в лабораторных условиях искусственный переход одних элементов в другие, на который космические силы в природе затрачивают миллиарды, а то и биллионы лет, и превратить более лёгкие металлы в золото. Но я не думаю, что нынешний век станет свидетелем реализации мечты алхимиков».

Анри Пуанкаре: «Слова никогда не может и не должно быть в лексиконе науки. Не исключено, что когда-нибудь будет открыт принцип изготовления золота, но в настоящее время эта проблема вряд ли разрешима».

Госпожа М. Кюри: «В случае радиоактивных веществ действительно наблюдались спонтанные превращения атомов (в частности, неоспоримый факт — выделение этими веществами частиц гелия), но искусственной трансформации простого вещества с помощью специальной аппаратуры никто не проводил. Поэтому обсуждать сегодня последствия, какие может иметь изготовление золота, — напрасная трата времени».

Гюстав Ле Бон: «Превращение стали (acier) в золото возможно, как и урана в радий и гелий, однако лишь в количествах, равных миллиардным долям миллиграмма, так что более выгодно добывать золото из моря, где оно исчисляется тоннами».

Десять лет спустя один научно-популярный журнал[63], задавшись тем же вопросом, поместил высказывания ещё нескольких учёных на этот счёт.

Шарль Рише, профессор медицинского факультета, член Института Франции, лауреат Нобелевской премии: «Признаться, у меня нет мнения по этому поводу».

Юрбен и Жюль Перены: «Пока в корне не изменятся наши возможности в использовании природных сил, изготовление в промышленных масштабах искусственного золота — если само это золото не химера, — будет невыгодно».

Шарль Мурё: «Гипотеза об искусственном получении золота вовсе не нелепа! По-иному истинный учёный думать не может…учёный ничего не утверждаёт априори… Трансмутация — это факт, который мы наблюдаем ежедневно».

Этому смелому высказыванию человека острого ума, наделённого высоким научным духом и глубоким чувством правды, противопоставим слова Анри Ле Шателье, члена Института, профессора химии факультета точных наук. «Я отказываюсь наотрез, — пишет он, — давать интервью относительно синтетического золота. Считаю, что это просто мошенничество, как в случае пресловутых бриллиантов Лемуана».

Нельзя было более кратко и более грубо выразить своё презрение к Адептам прежних времён, учителям, почитаемым современными алхимиками. Для Ле Шателье, явно ни разу не открывавшего книги по герметике, трансмутация — синоним шарлатанства. Ученики почивших великих людей, мы, естественно, должны унаследовать их дурную репутацию. Ну и пусть, мы гордимся этой славой, единственной, впрочем, какой нас удостаивает дипломированное невежество, бахвалящееся своими крестами, грамотами, пальмовыми ветвями. Что ж, пусть ослы и дальше кичатся своей поклажей, мы же лучше возвратимся к нашему предмету.

Приведённые ответы — за исключением ответа Шарля Мурё — по сути своей сходны. Проникнутые академическим духом, они проистекают из одного источника. Наши уважаемые учёные признают теоретическую возможность трансмутации, но отказываются верить в её материальное воплощение. Они и «за», и «против». Их выжидательная позиция — превосходная уловка: и не скомпрометировали себя, и не закрыли себе пути к отступлению.

Можно ли в качестве доказательства сослаться на превращения атомов в молекулах некоторых веществ? Как признать эти процессы фактом, если они поддаются лишь косвенной проверке и подтверждаются лишь окольными путями? Простая ли тут уступка, какую современники делают древним авторам? Но герметической науке не подобает просить милостыню. Она достаточно богата наблюдениями и обладает достаточным количеством экспериментальных фактов, чтобы не стоять с протянутой рукой. Теоретические идеи, за которые ратуют сегодняшние химики, давно разработаны алхимиками. Это их достояние, и никто не в силах оспорить то очевидное положение, что они опередили своих оппонентов на пятнадцать веков. Именно алхимики первыми претворили в жизнь эти идеи, отталкиваясь от принципа единства вещества — непоколебимого основания их философии. Почему же современная наука с её разнообразным и мощным оснащением, точными методами, опирающимися на совершенную аппаратуру, до сих пор не признала истинность основного принципа герметики? Мы, со своей стороны, вправе заключить, что алхимики прежних времён с помощью весьма простых средств сумели представить прямое экспериментальное доказательство непреложности представлений о трансмутации металлов. Наши предшественники не были ни безумцами, ни обманщиками, и основной идее, которой они руководствовались в своих работах, просочившейся в научные круги, чужда изменчивость гипотетических положений.

Поэтому мы без всякой предвзятости заявляем, что выдающиеся учёные, чьи мнения мы здесь привели, ошибаются, когда отвергают свидетельства об успешной трансмутации. Эти люди составили себе ложное понятие о строении и глубинных свойствах материи, хотя и полагают, что проникли во все её тайны. Увы, замысловатость их теорий, обилие слов, уготованных для объяснения необъяснимого, и особенно пагубное действие материалистического образования принуждают их всматриваться вдаль в поисках того, что лежит у них под ногами. В большинстве своём, овладевая математическими приёмами, они научаются логике и строгости мышления, но утрачивают простоту и здравый смысл. Они мечтают замкнуть природу в свои формулы, выразить жизнь через уравнения. Раз за разом сбиваясь с пути, они не осознают, что отдаляются от истины, оправдывая тем самым суровое евангельское изречение: «Имеют глаза и не видят, имеют рассудок и не разумеют!»

Можно ли вернуть этих людей к более простому восприятию вещей, привести их к свету духовности, которого они лишились? Попытаемся и прежде всего скажем всем, кто захочет за нами последовать: нельзя изучать живую природу вне сферы её жизнедеятельности. Исследование молекул и атомов ничего не даёт, оно не способно ответить на самый главный вопрос, стоящий перед учёными: какова сущность невидимой таинственной силы, оживляющей материю? Что на самом деле мы знаем о жизни, кроме того, что она выражается в движении? Но в нашем дольнем мире всё — жизнь, всё — движение. Жизненная сила, столь очевидная у животных и растений, проявляет себя и в минеральном царстве, только в этом случае от наблюдателя требуется большая проницательность. Металлы в действительности живые и чувствуют — свидетельством тому ртутный термометр, соли серебра, фториды и т. д. Что есть расширение и сжатие, как не результат действия силы, обретающейся в металле, как не два проявления минеральной жизни? Однако для Философа недостаточно отметить, что от тепла железный брусок увеличивается в размерах, Философу важно определить, какая тайная воля заставляет его это делать. Как известно, под влиянием тепловых лучей поры бруска укрупняются, молекулы раздвигаются, поверхность и объём возрастают. В каком-то смысле он распрямляется, как и мы сами под благотворными солнечными лучами. Нельзя, стало быть, отрицать, что такая реакция имеет глубокую нематериальную причину, иначе не понять, как кристаллическая структура утрачивает свою кажущуюся инертность. Наличие у металла воли и души со всей очевидностью доказано в одном из блестящих опытов г-на Ш.-Э. Гийома. Откалиброванный стальной прут подвергали действию непрерывно возрастающей силы растяжения, которую регистрировали динамографом. В какой-то момент прут поддавался и начинал сужаться в поперечном направлении, точную степень этого сужения отмечали. Затем растяжение прекращали, и прут восстанавливал свои первоначальные размеры. Когда опыт повторяли, сужение происходило уже в другом месте. Продолжая действовать таким образом, замечали, что все точки прута последовательно откликаются на растяжение. Если потом стальной прут калибровали снова и начинали всё сначала, для получения симптомов, предшествовавших разрыву, требовалось приложить большую, нежели в первый раз, силу. Из этих опытов Щ.-Э. Гийом вполне обоснованно заключил, что металл ведёт себя как органическое тело, последовательно укрепляя свои слабые места и целенаправленно увеличивая внутреннюю силу сцепления, чтобы сохранить целостность своей формы, поставленной под угрозу разрушения. К подобному же выводу приходишь, изучая кристаллические соли. Если повредить грань какого-нибудь кристалла, а потом погрузить его в исходный маточный раствор, кристалл не только сразу залечивает рану, но и увеличивается в размерах значительно быстрее, чем остававшиеся в растворе нетронутые кристаллы. Несомненное доказательство жизненной силы металла мы находим также в том факте, что в Америке с железнодорожными рельсами без видимой причины происходит нечто странное. Ни в какой другой стране составы не сходят с путей чаще, и катастрофы не бывают столь необъяснимыми. Инженеры, которым было поручено выявить причину многочисленных аварий, связывают её с «преждевременным старением» стали. Вероятно, под влиянием особых погодных условий металл слишком рано стареет, теряет упругость, гибкость, прочность. Вязкость металла и внутренняя сила сцепления уменьшаются, он становится хрупким и ломким. Впрочем, ухудшение металлических свойств наблюдаётся не только у рельсов, то же самое происходит и с обшивкой броненосцев, которые обычно выходят из строя после нескольких месяцев эксплуатации. Ко всеобщему удивлению, обшивка во время испытаний раскалывается от удара простым чугунным ядром. Ослабление жизненной энергии — характерная примета старости, дряхлости металла — предвещает его близкую гибель. Но смерть — венец всего живого — неизбежное следствие рождения, а значит, металлы и минералы подчиняются законам предопределения (prédestination), управляющим всеми сотворёнными существами. Рождение, жизнь, смерть или превращение — три стадии единого цикла, составляющего основу физического существования, которое выражается прежде всего в обновлении, продлении своих функций и воспроизводстве путём порождения. Это наводит на мысль, что и металлы по примеру животных и растений обладают способностью к размножению своего вида.

Именно это основанное на аналогии представление претворяет в жизнь алхимия, и именно эту герметическую идею мы хотим выделить в первую очередь. Герметическая философия учит, а опыт подтверждает, что металлы, благодаря их собственному семени, можно подтолкнуть к самовоспроизведению и размножению. Об этом свидетельствует и Слово Божье. В Книге Бытия Создатель передаёт частичку своей энергии (activité) созданиям, образованным из самой его сущности (de sa substance même): ведь божественный глагол плодитесь и размножайтесь обращён не только к человеку, но ко всякой твари.

Алхимия трудна для понимания лишь потому, что это наука сокровенная. Философы, желавшие передать потомкам основы своего учения и плоды своих трудов, всячески хранили себя от вульгаризации своего искусства, дабы им не могли злоупотреблять непосвящённые. В результате из-за препятствий на пути её восприятия, из-за её загадочности, неясности её иносказаний наша наука была оттеснена в область фантазий, иллюзий, химер.

Разумеется, в эти сумрачные древние книги не так легко вникнуть. Думать, будто их можно прочесть, как читают книги современные, значит обманывать самого себя. Но несмотря на первое впечатление, необычное и зачастую неопределённое, книги эти увлекают и убеждают. За их аллегорическим языком, за обилием двусмысленных слов и выражений виден луч истины, глубокая уверенность, опирающаяся на реальные факты, а не на фантастические домыслы чистого воображения.

Нам, естественно, возразят, что и лучшие герметические работы содержат множество пробелов и противоречий, усеяны сомнительными практическими указаниями; нам заметят также, что modus operandi[64] у каждого автора свой, и если теоретические рассуждения одни и те же, то описания использованных веществ редко сходятся полностью. Скажем на это, что у Философов не было иного способа скрыть от одних и преподать свои знания другим, кроме как прибегнуть к этому набору метафор, символов, к обилию терминов, упомянутых между делом, затейливых формулировок, которые люди алчные и безумцы перетолковывают на свой лад. Если же говорить о практических рецептах, то этот довод сам собой снимется, коль скоро мы вспомним, что исходное вещество обычно рассматривается с одной из многочисленных сторон и что Мастера описывают процесс лишь частично, поэтому существует, по-видимому, столько отдельных методик, сколько и авторов.

Кроме того, не следует забывать, что дошедшие до нас труды составлялись во время расцвета алхимии, в три последние столетия средневековья. В ту эпоху народное сознание, пропитанное восточной мистикой, находило удовольствие в разного рода головоломках, символическом языке, аллегорических выражениях. Пристрастие к маскировке помогало народу выпускать пар и давало насмешливому настрою вельмож новую пищу, поэтому оно благосклонно принималось всеми и сказывалось везде, на самых различных ступенях социальной лестницы — в остротах, которыми блистали в разговоре люди образованные, дворяне и буржуа, в пошлых каламбурах бродяг, в красочных ребусах на вывесках, в общих правилах построения, формах и образцах гербов. И наконец, это пристрастие снабжало искусство, литературу и прежде всего эзотерику пёстрым конгломератом образов, загадок, символов.

Именно ему мы обязаны множеством любопытных необычных примет, оттеняющих своеобразие творений французского средневековья. Сегодня болтающиеся на железных шестах трактирные вывески лишь коробят наш вкус. Мы видим на них лишь букву «О» с перечёркнутым «К», но пьяница XIV в. понимал всё как надо и без колебаний входил в кабак[65]. Над постоялым двором часто водружали застывшего в геральдической позе золотого льва, и путешественник, ищущий приюта, благодаря схожему звучанию слов[66] догадывался, что здесь можно переночевать. Эдуар Фурнье сообщает, что в Париже до XVII в. существовала улица Бу-дю-Монд (Bout-du-Monde, Край света), располагалась она возле самой крепостной стены. На вывеске кабака это название фигурировало в виде ребуса: кость (os), козёл (bous), филин (duc (oiseau)) и мир (monde).

Наряду с гербами наследственной аристократии имелись и говорящие гербы, части которых складывались в виде ребуса. Эти последние принадлежали недворянам, которые приобретали титул за деньги. В гербе парижского эдила 1604 г. Франсуа Мирона было изображено круглое зеркало (miroir rond). Выходец из того же сословия, настоятель лондонского монастыря св. Варфоломея некто Болтон, занимавший эту должность с 1532 по 1539 г., распорядился вырезать свой герб на эркере трифория, откуда он наблюдал за благочестивыми занятиями своих монахов. Герб представлял собой стрелу (bolt), перечёркивающую бочонок (tun), откуда Болтон [VI]. В своих Загадках парижских, улиц[67] только что упомянутый нами Эдуар Фурнье, проведав о столкновениях Людовика XIV с Лувуа во время строительства Дома инвалидов в Париже из-за того, что министр хотел поместить свой «герб» рядом с гербом короля вопреки повелениям последнего, пишет, что «Лувуа умудрился увековечить своё имя на Доме инвалидов не менее действенным способом.

VI. Лондон. Церковь св. Варфоломея. Трифорий. Большое окно настоятеля Болтона

Войдите в главный двор Дома инвалидов, посмотрите на мансарды, венчающие фасады монументального четырёхугольного здания, внимательно вглядитесь в пятую из тех, что расположены над восточной галереей рядом с церковью. На мансарде необычное украшение — верхняя часть туловища волка. Волчьи лапы с двух сторон нацелились на слуховое окно, голова наполовину скрыта пальмовыми ветками, горящий взор устремлён во двор. Не сразу догадаешься, что здесь игра слов, какая часто бывает на говорящих гербах, и в этой запечатлённой в камне игре слов — своеобразный реванш тщеславного министра. Волк смотрит, волк видит (loup voit) — эмблема Лувуа! Во избежание сомнений, он распорядился на мансарде справа вырезать взрывающуюся бочку с порохом, символ войны (Лувуа рьяно исполнял должность военного министра), на мансарде слева — плюмаж из страусиных перьев, символ знатного и могущественного сеньора, за какого он себя выдавал, а на двух других мансардах того же ряда — сову и летучую мышь, олицетворявших бдительность, его главную добродетель. Кольбер, разбогатевший таким же образом, как и Лувуа, и так же претендовавший на благородное происхождение, по примеру Лувуа, выбравшего волка, взял себе эмблемой ужа (лат. coluber)».

В наши дни вкус к ребусу, последнему отголоску священного языка, в значительной степени утерян. Его уже больше не прививают, и интересуют сегодня ребусы разве что школьников. Перестав служить для расшифровки геральдических загадок, ребус лишился былого эзотерического значения. Ныне ребусы помещают на последние страницы журналов, где их роль — чисто развлекательная — сводится к иллюстрации тех или иных пословиц. Время от времени, правда, делаются робкие попытки приспособить это утерявшее всякий смысл искусство к целям рекламы. Так поступила, в частности, одна крупная современная фирма по производству швейных машинок. На её рекламном плакате женщина работает на машинке внутри огромной буквы S. «S» — начальная буква фамилии фабриканта, сам же ребус расшифровывается просто: cette femme coud dans sa grossesse (эта женщина шьёт, будучи беременной)[68] — явный намёк на плавную работу механизма.

Время, разрушающее и уничтожающее плоды человеческой деятельности, не пощадило и древний герметический язык. Равнодушие, невежество и забвение довершили гибельное действие веков. Однако нельзя утверждать, что это искусство исчезло без остатка. Немногие посвящённые хранят знание его правил и умеют использовать его возможности для передачи тайных истин или для лучшего запоминания при обучении.

В 1843 г. новобранцы 46-го пехотного полка парижского гарнизона могли каждую неделю созерцать во дворе казармы Луи Филиппа необычного профессора. По словам очевидца — нашего родственника, в ту пору унтер-офицера, прилежно посещавшего его занятия, — это был небрежно одетый молодой человек с ниспадавшими на плечи локонами, чьё лицо, очень выразительное, носило отпечаток глубокого ума. По вечерам он за умеренную плату преподавал всем желающим историю Франции, опираясь, как он утверждал, на приём, известный с незапамятных времён. Его занятия, привлекшие немало слушателей, основывались, по существу, на традиционной фонетической кабале[69].

Несколько примеров, сохранившихся в нашей памяти, помогут кратко изложить суть этого метода.

После ознакомления с десятком условных знаков, предназначенных, сообразно их форме и компоновке, для запоминания исторических дат, преподаватель начертил на доске простенькую диаграмму, в некоторой степени — иероглиф изучаемой эпохи.

На первом рисунке был изображён человек на башне и с факелом в руке. На горизонтальной линии, представляющей землю, находились три предмета: стул, посох, тарелка. Факел в руке человека — как бы маяк. Маяк в руке — phare à main. Отсюда — Фарамонд (Pharamond)[70]. Башня, на которой стоит человек, означает цифру «1»: Фарамонд, как считается, был первым государем Франции. Стул — иероглиф цифры «4», посох — цифры «2», тарелка — знак нуля. Получается число 420 — предполагаемый год прихода к власти легендарного властелина.

Хлодвиг (Кловис — Clovis) — неизвестно почему — представлялся отбившимися от рук сорванцом. Непоседа, задира, спорщик, готовый всё разнести в пух и прах, он ввязывался во все драки. Чтобы как-то обуздать его, а также из предосторожности родители привинчивали его к стулу. Весь двор знал, что его прикрепили винтами (clos à vis — кло-а-вис — Кловис). Стул и два охотничьих рога на земле давали дату — 466 г.

Хлотарь (Клотер — Clotaire), вялый по природе, уныло прогуливался по огороженному стенами полю. Бедняга как бы оказывался заперт на своей земле (clos [dans sa] terre — Кло…тер).

Хильперик (Chilpéric) — не знаем уж почему — бился на сковороде, как обыкновенный пескарь, и вопил: Я погиб! (J’y peris — Жи пери!) — откуда «Хильперик».

Дагоберт (Dagobert) имел вид воина, размахивающего кинжалом (дагой, dague) и одетого в кольчугу (haubert).

Святой Людовик (Луи — Louis) — кто бы мог подумать! — очень любил гладкую поверхность и блеск свежеотчеканенных золотых монет, поэтому в свободное время он переплавлял старые луидоры (louis — луи) в новые (neufs — нёф). Получался Людовик IX (Louis IX — Луи нёф).

Что же до маленького капрала (Наполеона I), познавшего величие и падение, то на его «гербе» никого не было. Достаточно было нарисовать покрытый скатертью (nappe) стол, а на нём — обычный котелок (poêlon). «Нап» и «поелон» — получается «Наполеон»…

Эти каламбуры, эта игра слов сама по себе или в сочетании с ребусами служила для посвящённых в их смысл своеобразным средством для ведения беседы. Авторы акроаматических[71] трудов прибегали к анаграммам, чтобы замаскировать своё имя, название книги или лишить непосвящённого путеводной нити для понимания её смысла. Примером может служить одна очень любопытная книжечка, так ловко зашифрованная, что практически невозможно узнать, о чём в ней идёт речь. Этот труд со странным названием Амилек или семя человеков[72] (Amilec ou la graine d’hommes, Амилек у ля грен д'ом) приписывают Тифеню де ля Рошу. Название представляет собой сочетание анаграммы и игры слов. Читать следует Алкми, или сметана (Alcmie ou la crème d’Aum, Алкми у ля крем д’ом). Неофиты догадаются, что в действительности речь идёт о трактате по алхимии, так как в XIII в. слово «алхимия» писали alkimie, alkemie или alkmie; догадаются они и о том, что автор касается вопроса выделения духовной субстанции из первоматерии (matière première) или философской девы, которая, как и Дева Небесная, изображается монограммой AUM, и, наконец, о том, что процесс экстракции в данном случае аналогичен процессу взбивания сметаны (crème du lait), как, собственно, учат Василий Валентин, Толлий, Филалет и персонажи Liber Mutus. Установив истинный смысл названия, мы убеждаемся, сколь оно выразительно, ибо раскрывает тайный способ получения сметаны из молока девы (crème du lait de vierge), которой владели очень немногие исследователи. Тифень де ля Рош, практически неизвестный широкой публике, был, тем не менее, одним из учёнейших Адептов XVIII в. В другом своём трактате, озаглавленном Жифанти (Giphantie) — анаграмма слова Тифень (Tiphaigne), он прекрасно описывает процесс фотографии, за век до открытия Дагерра и Ньеп де Сен-Виктора демонстрируя своё знание химических операций, лежащих в основе проявления и фиксации изображения.

Среди анаграмм, использованных для сокрытия авторства, отметим анаграмму Лиможона де Сен-Дидье: Dives sicut ardens (плодоносный и сверкающий), то есть Sanctus Didiereus (святой Дидьерий), и девиз д'Эспанье: Spes mea est in agno (упование моё — агнец). Другие философы предпочитали скрываться под кабалистическими псевдонимами, непосредственно связанными с их наукой. Василий Валентин соединяет греческое Βασιλενς (царь) с латинским Valens (могущественный), указывая на необычайное могущество философского камня. Имя Иренея Филалета составлено из трёх греческих слов: Είρηναϊος (мирный, спокойный, бесстрастный), Φίλος (друг) и άλήθεια (истина). Филалет предстаёт, таким образом, бесстрастным другом истины. Грассеус подписывает свои работы именем Хортулена (Hortulain), то есть садовника (Hortulanus), возделывающего морские сады, как подчёркивал он сам. Феррари — монах-кузнец (ferrarius), обрабатывающий металлы. Муса, ученик Калида (Calid) — Μΰστης, Посвящённый, в то время как его учитель — наш общий учитель — жар (лат. calidus, жаркий, жгучий) от атанора. Эли обозначает соль, греч. άλς, а Метаморфозы Овидия — изменения философского яйца (ovum, ovi). Архелай — это скорее название труда, чем имя автора; оно означает начало или принцип камня, от греческого 'Αρχή (начало, принцип) и λάος (камень). В имени «Марсель Палинген» сочетаются Марс или железо, ήλιος (Солнце) и Palingenesia (возрождение или духовное перерождение), что указывает на перерождение солнца или золота с помощью железа. Жан Остри, Грациан и Стефан (Etienne) делят между собой ветры (austri), благодать (gratia) и венец (Στέθανος, Stephanus). Фаман берёт себе в качестве эмблемы столь прославляемый Мудрецами каштан (отсюда Fama-nux — прославляемый орех), а Иоанн де Сакробоско происходит из таинственного священного леса (bois consacré). Килиани равнозначен Киллене (Cyllène), горе Меркурия, которая дала имя богу Силену. Скромный же Галлинарий довольствуется названием курятник, или «птичий двор», где жёлтый цыпленок, вылупившийся из яйца чёрной курицы, вскоре превращается в курицу, несущую золотые яйца.

Не отвергая полностью подобных лингвистических ухищрений, учителя древности в своих трактатах прибегали прежде всего к герметической кабале, которую они называли языком птиц или богов, а также весёлой наукой (gaye science, gay scavoir). Так под кабалистическим покровом скрывали они от непосвящённых основы своей науки. Это всем известно. А вот что источником для Адептов служил архаический греческий язык, праязык, согласно большинству герметических философов, знают немногие. Применения кабалы часто не замечают, так как французский язык непосредственно происходит из греческого. Французские слова, выражающие определённые тайные истины, сплошь и рядом имеют орфографические или фонетические соответствия в греческом, и зачастую достаточно обратиться к этим последним, чтобы установить точный смысл французских терминов. Но, хотя французский язык есть истинно эллинский (hellénique), он, однако, сильно изменился за прошедшие века, удалившись от своего источника — особенно после своей радикальной трансформации в эпоху Возрождения, когда полное разложение языка прикрывалось словом реформа.

Наложение греческих слов на соответствующие французские термины схожего строения, чей смысл, однако, в той или иной степени был искажён, позволяет без труда проникнуть в глубинный слой мысли Мастеров и даёт в руки исследователя ключ к святая святых герметической философии. По примеру древних и мы прибегали и будем прибегать к этому способу при анализе символики в трудах адептов нашей науки.

Многие филологи, разумеется, не согласятся с нами — и единственно потому, что заучили это со школьной скамьи, будут по-прежнему придерживаться общепринятого мнения, будто французский язык происходит от латинского. Я и сам верил в это и долгое время считал истиной то, что внушали нам наши профессора. Лишь позднее, ища доказательства этой чисто условной преемственности, я вынужден был признать тщетность своих потуг и отринуть ложное представление, порождённое привычным предрассудком. Сегодня ничто уже не может поколебать нашу точку зрения, которая неоднократно подтверждалась научными исследованиями и реальными фактами. Поэтому я со всей ответственностью заявляю, не отрицая, естественно, попадания в наш язык латинских элементов в период после римского завоевания, что французский язык в основе своей греческий и сами мы эллины, говоря точнее, пеласги.

Защитникам неолатинизма — Гастону Парису, Литтре, Менажу — противостоят сегодня свободно мыслящие глубокообразованные люди с широкими взглядами, такие, как Инс, Ж. Лефевр, Луи де Фурко, Гранье де Кассаньяк, аббат Эспаньоль (Ж.-Л. Дартуа) и др. Мы присоединяемся к ним тем более охотно, что знаем, вопреки видимому положению вещей, что они рассудили здраво и избрали прямой и верный путь к истине, на котором их ждали величайшие открытия.

«В 1872 г. в своей работе Истоки французского языка, — пишет Ж.-Л. Дартуа[73], — отличающийся высокой эрудицией и блестящим стилем Гранье де Кассаньяк затронул вопрос о несостоятельности теории неолатинистов, утверждающих, что французский язык образовался из латинского. Он показал, что эта теория не выдерживает критики, противоречит историческим данным, логике, здравому смыслу, наконец, и что сам строй нашего языка её отвергает»[74]…Через несколько лет Инс в Лингвистическом журнале показал на фактическом материале, что из работ неолатинистов можно сделать вывод лишь о родственности так называемых неолатинских языков, но отнюдь не о преемственной связи между ними. И наконец, М. Ж. Лефевр в двух примечательных статьях, опубликованных в июне 1892 г. в Новом журнале и получивших широкую известность, разносит теорию неолатинизма в пух и прах, подтверждая правоту аббата Эспаньоля, который в Происхождении французского языка утверждал, что наш язык, как считали выдающиеся умы XVI в., имеет греческую основу и что римское владычество в Галлии покрыло его некоторым латинским налётом, но ни в коей мере не изменило его духа. Эспаньоль, в частности, пишет: «Спросим у неолатинистов, как галльские племена, насчитывавшие не менее семи миллионов человек, смогли разом забыть родной язык и выучить другой, вернее, заменить галльский на латинский, что ещё труднее; как легионеры, которые и сами толком не владели латинским языком и жили в укреплённых лагерях на значительном расстоянии от местных жителей, сумели обучить их языку Рима, то есть совершили чудо, которое не удалось совершить римским легионерам ни в Азии, ни в Греции, ни на Британских островах; спросите, наконец, почему баски и бретонцы свой язык сохранили, а их соседи, жители Беарна, Мена и Анжу были вынуждены перейти на латинский. Что ответят нам оппоненты?» Довод этот столь серьёзен, что глава неолатинистов Гастон Парис промолчать не смог. «Мы, неолатинисты, не обязаны, — заявил он по этому поводу, — разрешать все те трудные вопросы, какие ставят логика и история. Мы занимаемся лишь филологической стороной дела, а эта сторона главная: именно филология предоставляет доказательства того, что французский, итальянский и испанский языки произошли от латинского». «Разумеется, — возражает М.Ж.Лефевр, — за филологией было бы решающее слово, будь её данные достоверны и твёрдо установлены, но это отнюдь не так. При всех ухищрениях неолатинистов удаётся констатировать лишь общеизвестный факт, что в наш язык перешло довольно много латинских слов, чего никто никогда не отрицал».

Опираясь на работы Пти-Раделя, Ж.Л. Дартуа показывает, что филологических данных, которые Гастон Парис упоминает, но не приводит в защиту своего утверждения, просто не существует. «Мнимые филологические данные неолатинистов, — пишет он, — опровергаются вполне очевидным фактом, подтверждающим греческие истоки французского языка. Этот новый единственно верный, единственно наглядный факт имеет основополагающее значение, так как он доказывает, что Западную Европу заселяли прежде всего пеласги, которые основывали здесь свои колонии». Речь идёт о блестящем открытии Пти-Раделя. Этот всегда державшийся в тени учёный прочёл в 1802 г. в Академии свою работу, где приводит сведения в пользу того, что постройки из полиэдрических блоков, которые встречались в Греции, Италии, Франции, вплоть до Испании и которые приписывали циклопам, в действительности дело рук пеласгов. Доводы Пти-Раделя убедили академиков, и с тех пор ни у кого уже не возникали сомнения относительно происхождения этих построек… Язык пеласгов — архаический греческий язык, смесь в основном эолийских и дорийских диалектов, и везде во Франции, даже в парижском арго (Argot de Paris) мы обнаруживаем именно его.

Язык птиц — фонетическое наречие, основанное на ассонансе. Орфография с её жёсткими грамматическими правилами, которая служит тормозом любознательности и исключает возможность каких бы то ни было умопостроений, не играет тут никакой роли. «Меня привлекает лишь полезное, — писал в письме, предваряющем Начертания нравственные, св. Григорий, — я не забочусь о стиле, о правильной расстановке предлогов и написании флексий, так как не подобает христианину подчинять слова Евангелия грамматическим правилам». Это значит, что священные книги не следует понимать буквально, надо путём кабалистического толкования уловить их дух, как, собственно, и делается в случае алхимических трудов. Редкие авторы, затрагивающие вопрос о языке птиц, ставили его на первое место, считая источником всех других языков. Его древность восходит к Адаму, который по Божьему изволению давал на нём всем тварям и вещам свои имена, отражавшие их свойства. Сирано Бержерак[75] упоминает об этой традиции в эпизоде, когда его, новоиспечённого обитателя ближайшего к Солнцу мира, принялся наставлять герметической кабале «сидевший на камне нагой человечек», олицетворявший простую неприкрытую истину, основанную на камне, естественном камне Философов.

«Не помню, заговорил ли я первый, — пишет великий посвящённый, — или это он обратился ко мне с вопросом, но я прекрасно помню, словно это было вчера, что он битых три часа объяснялся на незнакомом мне языке, не похожем ни на одно наречие этого мира. Язык показался мне понятнее и доходчивее, чем язык моей няни. Когда я спросил о столь невероятном чуде, он ответил, что в науках присутствует некая истина, удаляясь от которой, удаляешься от простоты. Чем больше язык отходит от этой истины, тем труднее его понимать. — То же и с музыкой, — продолжал он. — В ней есть истина, к которой душа влечётся самопроизвольно. Мы не видим эту истину, но чувствуем, что её видит естество. Не понимая как, мы оказываемся ею поглощены, она восхищает нас, увлекает за собой, хотя мы и не знаем, где она и откуда. И хотя нам невдомёк, каким образом музыка притягивает нас, но сам факт притяжения неоспорим. Так же и с языком. Столкнувшись с правдой букв, слов, связей между ними, человек не может не впитать её в себя, так что впредь его речь станет строго соответствовать тому, что он думает. Мы ничего толком не можем выразить именно оттого, что нам недоступен этот язык — ни слова его, ни законы. — Я сказал, что первый на земле человек, без сомнения, говорил на этом языке, ведь те имена, которые он давал существам и предметам, отражали их суть. Он перебил меня: „Этот язык необходим не только для того, чтобы выражать постигнутое умом, без него тебя вообще никто не поймёт. Этот язык — инстинкт и голос самой природы, и он понятен всем, кто живёт сообразно в ней. Осознав это, вы сможете общаться со зверями[76], а они с вами, ведь, как язык природы, он им доступен. Пусть вас не удивляет лёгкость, с какой вы улавливаете смысл слов, которых прежде не слышали. Когда я произношу их, ваша душа видит в каждом из них истину, которую она ищет ощупью и которую бессилен уловить рассудок“».

Но, как утверждаёт наш автор в Истории птиц, этот всеобщий тайный язык, несмотря на свою выразительность и истинность не подпадающий ни под какие определения, несёт в себе греческую основу и греческий дух. Речь у него заходит о вековых дубах — намёк на язык друидов (Δρυϊδαι от Δρΰς дуб): «Это мы, дубы, к которым прикован твой взгляд, говорим с тобой, и если тебя удивляет, что мы изъясняемся на языке твоего мира, знай, что наши предки тоже в нём жили. Они обитали в Эпире, в Додонском лесу, где природная доброта подвигла их давать оракулы страждущим. Для этого использовался самый универсальный из всех язык — греческий». Герметическую кабалу знали в Египте, во всяком случае, каста жрецов, как об этом повествует Лейденский папирус: «Призываю тебя, о самый могущественный из богов, творец всего сущего, тебя, порождённого самим собой, тебя, который видит всё, но которого не видит никто… Я призываю твоё имя на языке птиц, на языке иероглифов, на языке Евреев, на языке Египтян, на языке кинокефалов…на языке ястребов, на священном языке (langue hiératique)». Мы обнаруживаем этот язык у инков, властителей Перу до эпохи испанских завоеваний. Древние авторы называют его lengua general (всеобщий язык) и lengua cortesana (язык двора), другими словами, дипломатический язык, так как он таит в себе двойной смысл, соответствующий двойному знанию — внешнему и внутреннему (διπλή, двойной; μάθή, знание, наука). «Кабала, — пишет аббат Перроке[77], — служила введением во все отрасли знания».

Представляя столь выдающуюся личность, как Роджер Бэкон, чей гений блистает на интеллектуальном небосклоне XIII в., как звезда первой величины, Арман Парро[78] говорит, что в результате долгих усилий ему удалось обобщить свои знания древних языков, овладеть праязыком и разработать свой собственный метод, благодаря которому он мог за короткий срок научить любого самому замысловатому наречию. Это поистине чудесная особенность всеобщего языка, который предстаёт перед нами и как наилучший ключ к знанию, и как совершенное средство общения между людьми. «Бэкон, — пишет Парро, — знал латинский, греческий, еврейский, арабский; будучи в состоянии черпать богатый материал из древней литературы, он счёл нужным усовершенствоваться в двух современных языках: своём родном и французском. На основе частных грамматик такой ум, каким обладал он, не преминул создать общую теорию языка; он установил, что язык строится, с одной стороны, на реальном смешении различных компонентов, с другой — на философском анализе мыслительной способности людей, естественном изменении их качеств и представлений». Он почти единственный в те времена занимался сравнением словарного запаса, сопоставлением синтаксиса различных языков, искал связи языка с мыслью, определял, какое влияние он оказывает на обычаи и воззрения народов, характер, темп и строение речи. Он восходил, таким образом, к истоку всех простых и сложных, незыблемых и изменчивых, правильных и ошибочных идей, которые выражает человеческое слово. Универсальная грамматика представлялась ему истинной логикой и наилучшей философией, он приписывал ей необычайные свойства и на её основе брался обучить греческому или еврейскому в трёхдневный срок[79], а своему юному ученику Иоанну Парижскому за один год преподал всё то, на что сам потратил сорок. «Поразительная скорость обучения! — восклицал Мишле. — Удивительная способность выявлять с помощью электрической искры знание, таящееся в человеческом мозгу!»

Вероятно, немалое число учёных-химиков — а также некоторые алхимики — не разделят наш взгляд на вещи. Но даже рискуя прослыть решительными сторонниками самых подрывных теорий, мы всё же не побоимся развить здесь свою точку зрения, полагая, что у правды есть своя привлекательная сторона, и она, правда, даже обнажённая, предпочтительнее заблуждения в самой яркой упаковке.

Начиная с Лавуазье, все писавшие об истории химии сходятся на мнении, что теперешняя химия происходит непосредственно от древней алхимии. Или, во всяком случае, они имеют общее происхождение. Поэтому якобы позитивные факты, лежащие в основе современной науки, добыты кропотливым трудом древних алхимиков.

Эта гипотеза, имеющая весьма относительный и условный характер, принята сегодня в качестве очевидной истины, так что алхимическая наука и весь её фундамент как бы лишаются причины и оправдания своего существования. С почтенного расстояния, сквозь туман легенд и пелену веков она представляется чем-то неопределённым, расплывчатым, разрежённым. Неясный фантом, обманчивый призрак, сказочная химера, допотопный вымысел, лженаука^IV — такой она, в частности, рисуется одному небезызвестному профессору[80].

Но там, где требуются доказательства, где возникает нужда в фактах, эти авторы в качестве опровержения «претензии» герметиков выставляют ложную посылку. Они не доказывают, они вещают. Хорошо же, мы, в свою очередь, заверяем — и рассчитываем это доказать, — что учёные, чистосердечно принимающие и распространяющие эту точку зрения, заблуждаются либо по невежеству, либо из-за недостатка проницательности. Поняв изучаемые ими книги лишь отчасти, они приняли видимость за действительность. Скажем со всей определённостью, так как множество образованных людей вполне искренне, по-видимому, ошибаются на этот счёт, что на самом деле предшественницей современной химии была древняя спагирия, а вовсе не герметическая наука как таковая. Спагирию от алхимии отделяет глубокая пропасть, что мы попытаемся показать, насколько это возможно, не переходя дозволенных границ. Мы надеемся разобрать проблему довольно глубоко и представить достаточно данных для подтверждения своей мысли, демонстрируя, кроме всего прочего, химикам, не страдающим предвзятостью, свою добросовестность и стремление к истине.

В средневековье — по-видимому, даже в античной Греции, если верить Зосиме и Останесу, — в химии существовали как бы две ступени, два подхода — спагирический и архимический. Эти две отрасли единого экзотерического искусства зачастую смешивали. Металлурги, ювелиры, художники, мастера по керамике, витражисты, красильщики, винокуры, эмальеры, горшечники и т. д. должны были, как и аптекари, обладать достаточными знаниями в области спагирии, и в процессе своей профессиональной деятельности они эти знания пополняли. Архимики же составляли среди древних химиков специальную, более узкую и более тайную категорию. Они преследовали более или менее схожие с алхимиками цели, однако использовали при этом сугубо химические средства и материалы. Превратить одни металлы в другие, получить золото и серебро из обычных минералов и солей металлов, перевести содержащееся в серебре золото и содержащееся в олове серебро из потенциального состояния в реальное и выделить их смеси — вот чего добивались архимики. По сути дела, они были спагириками, от квинтэссенций животного происхождения и растительных алкалоидов переключившимися на царство минералов. Средневековые законы запрещали без особого разрешения ставить у себя дома печь^V и владеть химической посудой, но по окончании трудового дня многие ремесленники втайне изучали химические процессы и ставили опыты по чердакам и подвалам. Они посвящали себя маленьким частностям, по несколько презрительному отзыву алхимиков, которые полагали, что подобного рода побочные явления недостойны истинного Философа. Ничуть не умаляя заслуг спагириков, заметим, что даже самые удачливые из них нередко получали весьма сомнительную выгоду от своих экспериментов, и способ, поначалу успешный, мог впоследствии ни к чему не приводить или давать весьма неопределённые результаты.

Однако несмотря на свои заблуждения — или как раз благодаря им — архимики передали сперва спагирии, а через неё и современной химии все те данные, все те методы и операции, в которых эта последняя нуждалась. Эти люди, стремящиеся до всего докопаться, всё узнать, по сути дела были родоначальниками прекрасной и совершенной науки, которую они снабдили верными наблюдениями, сведениями об изученных реактивах, искусными приёмами, с большим тщанием разработанными методиками. Низко поклонимся этим первопроходцам, первооткрывателям, великим труженикам и никогда не будем забывать того, что они для нас сделали.

Однако алхимия, повторим ещё раз, не имеет к этому никакого отношения. Иногда, правда, герметические писания, неправильно истолкованные не посвящёнными в их тонкости исследователями, служили косвенной причиной случайных открытий. Так, Блез де Виженер возгонкой росного ладана получил бензойную кислоту, Бранд, отыскивая алкагест в моче, выделил фосфор, а Василий Валентин — авторитетный Адепт, не пренебрегавший спагирическими опытами, — установил состав солей сурьмы и изготовил рубиновый коллоидный раствор золота[81]. Так, Раймонд Луллий получил ацетон, Кассий — золотой пурпур, Глаубер — сульфат натрия, а Ван Гельмонт доказал существование газов. Но кроме Луллия и Василия Валентина, все эти учёные, которых совершенно зря причисляют к алхимикам, были обыкновенными архимиками или спагириками. Поэтому прав знаменитый Адепт, автор классического труда[82], когда говорит: «Если бы отец Философов Гермес воскресил сегодня изощрённого Гебера или глубокомысленного Раймонда Луллия, наши вульгарные химики[83] не только не признали бы их Философами, но даже не приняли бы их в число своих учеников, потому что те ничего не смыслили во всех этих перегонках, циркуляциях, прокаливаниях и других бесчисленных операциях, которые наши пошлые химики изобрели только потому, что превратно поняли аллегорический язык герметических писаний».

К герметическим книгам с их замысловатым стилем, кабалистическими выражениями многие относятся с пренебрежением. Несмотря на предупреждения и настойчивые просьбы их авторов, в этих книгах упрямо вычитывают обыденный общепринятый смысл. Людям невдомёк, что эти тексты предназначены для посвящённых, и для их адекватного понимания необходим тайный ключ, а чтобы его обрести, требуется предварительная работа. Разумеется, старые трактаты содержат если не всю полноту герметического знания, то по крайней мере его философию, его начала и искусство применять эти начала сообразно с естественными законами. Но если читатель не знает сокровенного значения терминов, не знает, например, что такое Ares (Apec)^VI, чем он отличается от Aries (Овен) и что связывает его с Aries, Arnet и Albait — странными словами, которые намеренно употребляют в таких работах, то он либо абсолютно не поймёт, либо неизбежно впадёт в заблуждение. Не следует забывать, что мы имеем дело с эзотерической наукой. Следовательно, сообразительности, хорошей памяти, трудолюбия. внимательности даже вкупе с сильной волей недостаточно, чтобы овладеть этим предметом. «Жестоко ошибаются те, — пишет Николя Гроспарми, — кто сами ничтоже сумняшеся решают, будто наши книги созданы для них. Мы предназначили их лишь для приверженцев нашей философской школы»[84]. Батсдорф в начале своего трактата[85] из сострадания предупреждает читателя в следующих выражениях: «Всякий осмотрительный человек прежде должен, если это в его силах, приобрести Знание, то есть усвоить основы нашей науки и её методы. В противном случае ему не следует идти дальше и бездумно тратить своё время и состояние. Прошу всех, кто прочтёт эту маленькую книжку, поверить моим словам. Повторяю ещё раз, никто не обучится нашей благородной науке по книгам, тут надобно либо божественное откровение — посему наше Искусство нарекают божественным, — либо надёжный и добросовестный учитель; а так как благодать низошла на очень немногих, очень немногие могут этому искусству обучать». Анонимный автор XVIII в.[86] приводит другие причины того, почему так трудно разгадать тайны, скрытые в герметических сочинениях: «Вот подлинная и основная причина того, — пишет он, — что природа не допускает в царские палаты многих философов, даже тех, кто обладает изощрённым умом: с юных лет совращённые логическими и метафизическими выкладками, обманутые книжными химерами, они вообразили себе, что это искусство глубже и труднее любой метафизики, хотя в данном случае, как, впрочем, и во всех других, природа в своей непритязательности следует прямым и простым путём».

Так смотрят Философы на свои собственные сочинения. Неудивительно поэтому, что столько замечательных химиков сбились с правильного пути, втянувшись в споры о науке, усвоить самые элементарные понятия которой они были не способны. И не окажем ли мы услугу неофитам, подвигнув их на размышление о великой истине, которой касается автор сочинения О подражании Христу (кн. III, гл. II; 2), когда говорит о книгах, скреплённых печатью:

«Они могут передать слова, но они не передают духа. Они говорят красиво, но если Ты, Господи, безмолвствуешь, они не воспламеняют сердца. Они дают нам букву. Ты же нам открываешь смысл. Они говорят о тайнах, Ты же открываешь понимание всего того, что сокрыто… Они указывают нам путь. Ты же даёшь силы на то, чтобы этот путь пройти».

Для наших химиков это — камень преткновения. Если бы наши учёные уяснили себе язык древних алхимиков, им бы открылись практические законы учения Гермеса, и философский камень давно бы перестал считаться выдумкой.

Ранее мы утверждали, что архимики основывали свои работы на герметических представлениях — в своей, разумеется, интерпретации — и именно благодаря этим представлениям стали возможны опыты, приведшие к плодотворным чисто химическим результатам. Так были получены кислоты, которыми мы сегодня пользуемся, а действием этих кислот на металлические основания — ряд известных нам солей. При взаимодействии этих солей либо с другими металлами, щелочами или углеродом, либо с сахарами и жирными соединениями химики вновь выделяли основные элементы, которые прежде вводили в реакции. Все эти операции и способы их проведения ничем не отличаются от тех, что обычно используют в лабораториях. Однако некоторые исследователи пошли много дальше: они так расширили возможности химии, что их результаты многим кажутся сомнительными, а то и просто мнимыми. Действительно, их методы описаны неполно и покрыты чуть ли не такой же завесой тайны, как и Великое Делание. Намереваясь помочь всем изучающим подобные вопросы, мы остановимся на них подробнее и покажем, что методики этих суфлёров воспроизводятся значительно лучше, чем можно было ожидать. Да простят нам эти откровения наши братья Философы, на снисходительность которых мы рассчитываем. Наша обязанность соблюдать тайну касается исключительно алхимии, мы же не будем выходить за пределы собственно спагирии, поэтому ничто не мешает нам выполнить своё обещание и на вполне реальных и поддающихся проверке фактах доказать, что современная химия всем обязана спагирикам и архимикам, и ничем, абсолютно ничем — герметической Философии.

Простейший архимический приём заключается в использовании энергичных взаимодействий — кислот со щелочами, — чтобы при вскипании происходило соединение чистых частиц с необратимым образованием новых веществ. Таким способом, отталкиваясь от металла, близкого к золоту — предпочтительно от серебра, — можно получить небольшое количество драгоценного металла. Приведём для примера простейшую операцию, за успех которой при строгом следовании нашим указаниям мы ручаемся.

Высокую тубулярную реторту на треть объёма заполните чистой азотной кислотой. Поместите реторту, соединив её с трубкой для вывода газа, в песчаную баню. Работать следует в лабораторном вытяжном шкафу. Осторожно нагрейте содержимое реторты, не доводя кислоту до кипения. Выключите огонь, откройте пробку и введите в реторту небольшое количество самородного или очищенного серебра, не содержащего следов золота. Когда перестанет выделяться перекись азота и поверхность жидкости успокоится, поместите в реторту вторую порцию чистого серебра. Повторите эту операцию медленно вплоть до того момента, когда закипание жидкости и выделение красных паров будет происходить не так бурно — это показатель скорого насыщения. Больше ничего не добавляйте, подождите полчаса, потом осторожно перелейте светлый ещё горячий раствор в химический стакан. На дне реторты вы увидите небольшой осадок в виде мелкого чёрного песка. Промойте его тёплой дистиллированной водой и поместите в фарфоровую чашку для выпаривания. Опытным путём вы убедитесь, что осадок не растворим ни в соляной, ни в азотной кислоте. Царская водка растворяет его с образованием красивого жёлтого раствора, очень схожего с раствором трёххлористого золота. Разбавьте его дистиллированной водой. Добавив цинк, вы получите в осадке аморфный очень тонкий матовый красно-коричневый порошок, точно такой же, какой при подобных обстоятельствах даёт самородное золото. Этот рассыпчатый порошок хорошенько промойте, а затем высушите. После прессования на стекле или мраморе он превратится в блестящую плотную пластинку, ярко-жёлтую в отражённом свете, зелёную на просвет, по виду и простейшим свойствам соответствующую чистейшему золоту.

Вы можете повторить операцию сколько угодно раз, увеличивая первоначально небольшое количество осадка. В этом случае используйте светлый раствор нитрата серебра, разбавленный первичными промывными водами. Восстановите металл с помощью цинка или меди. По окончании восстановления промойте осадок большим количеством воды. Высушите порошкообразное серебро и используйте его для вторичного растворения. Таким образом, у вас будет достаточно продукта, чтобы с помощью анализа убедиться, что вы действительно получили золото, даже если предположить, что следы золота содержались в исходном серебре.

Но на самом ли деле столь легко доступное, хотя и в небольших количествах, простое вещество — золото? Чистосердечно ответим «нет» или, по крайней мере, «ещё нет». Внешне и даже по многим свойствам, в том числе химическим, оно и впрямь аналогично золоту, однако плотность — одно из основных физических свойств — у него другая. Такое золото легче самородного, хотя и тяжелее серебра. Мы можем рассматривать его не как серебро в более или менее стабильном аллотропическом состоянии, а как молодое рождающееся золото (or naissant). Впрочем, новообразованный металл способен при усадке приобретать и сохранять плотность выше, чем у зрелого металла. Архимики владели способом, который придавал рождающемуся золоту свойства золота зрелого; они называли этот процесс созреванием (maturation) или упрочением (affermissement), и мы знаем, что основным его катализатором является ртуть. В некоторых древних латинских манускриптах этот процесс именовали также confirmatio (закрепление).

Нам не составит труда сделать несколько полезных и важных замечаний относительно данной операции и показать, на каких философских

посылках основывается непосредственное получение металла. Мы могли бы указать несколько способов увеличить выход реакции, но тогда нам пришлось бы перейти рамки, которые мы для себя предусмотрели. Поэтому пусть исследователи разработают эти способы сами — с учётом экспериментальных данных. Мы лишь приводим факты, а выводы предоставляем делать современным архимикам, спагирикам и химикам[87].

В архимии существуют и другие методики, чьи результаты служат доказательством определённых философских положений. Они позволяют разложить металлические вещества, которые долгое время считались простыми. Эти приёмы, хорошо известные также и алхимикам, хотя те и не прибегают к ним в Великом Делании, заключаются в выделении одного из двух компонентов металла — Серы или Ртути.

Герметическая философия учит, что сами вещества друг на друга не действуют, активную роль в данном случае выполняют духи веществ[88]^VII. Это они, духи, природные агенты, вызывают в недрах материи наблюдаемые нами изменения. Эксперимент, однако, подсказывает нам, что соединение простых веществ — процесс временный и легко обратимый. Это справедливо для всех солей, а также для сплавов, некоторые из которых распадаются на элементы при простом плавлении. При этом металлы, входившие в состав сплава, сохраняют свои собственные характеристики, отличные от свойств сплава. Одно ясно, какую важную роль могут играть духи веществ при выделении Серы (Soufre) или Ртути (Mercure) из металла, коль скоро известно, что лишь они способны разорвать прочную связь, соединяющую эти два начала.

Необходимо, однако, уяснить, чтó древние обозначали общим и достаточно неопределённым термином духи.

Для алхимиков духи соответствуют вполне реальным, хотя с физической точки зрения почти нематериальным тонким влияниям. Духи влияют на подверженные их действию вещества таинственным, необъяснимым, непостижимым, но эффективным образом. Одним из таких герметических духов является лунный свет.

Представления архимиков более конкретные и вещественные. Древние химики объединяют в один разряд все простые и сложные, твёрдые и жидкие вещества, лишь бы они были летучи (volatile). Это свойство, позволяющее осуществить их полную возгонку (entièrement sublimables). Металлы, металлоиды, соли, углеводороды, другие классы веществ поставляют архимикам целую когорту духов: ртуть, мышьяк, сурьму и некоторые их производные, серу, аммонийную соль, спирт, эфир, растительные масла и т. д.

Серу из металла лучше всего выделять возгонкой. Приведём для сведения несколько примеров.

Растворите чистое серебро описанным ранее способом в горячей азотной кислоте, затем разбавьте раствор горячей дистиллированной водой. Слейте светлую жидкость, чтобы в случае необходимости отделить небольшой чёрный осадок, о котором мы прежде упоминали. Пусть жидкость остынет в темноте, потом постепенно прилейте раствор хлористого натрия или чистую соляную кислоту. Хлористое серебро выпадает на дно сосуда в виде белой творожистой массы. Через сутки слейте подкисленную воду, то есть верхний слой жидкости, быстро промойте осадок холодной водой и дайте ему самому высохнуть без доступа света. Затем взвесьте соль серебра и хорошенько смешайте её с тройным количеством чистого хлористого аммония. Введите всю массу в высокую стеклянную реторту с таким расчётом, чтобы смесь солей лишь прикрывала дно. Несильно подогрейте песчаную баню на огне и постепенно увеличьте температуру. Когда температура достигнет определённой отметки, аммонийная соль поднимется и покроет твёрдым слоем свод и горлышко сосуда. Можно подумать, что белоснежный, изредка желтоватый слой не содержит ничего другого. Осторожно разрежьте стекло, извлеките белое возогнанное вещество и растворите его в холодной или горячей дистилированной воде. По окончании растворения вы обнаружите на дне очень мелкий ярко-красный порошок. Это часть серебряной или лунной Серы (soufre d’argent, ou soufre lunaire), отделившаяся от металла и поднявшаяся вместе с аммонийной солью в процессе возгонки.

Эта операция, несмотря на кажущуюся простоту, протекает отнюдь не гладко. Она требует большой сноровки и большой осторожности при нагреве. Прежде всего следует избежать плавления солей, дабы не потерять половину, а то и больше металла. Однако если температура будет недостаточной, чтобы масса сделалась подвижной, возгонки не произойдёт. Мало того, сразу после начала возгонки хлористое серебро, само по себе обладающее большой проникающей способностью, приобретает при контакте с аммонийной солью такую едкость, что проходит через стеклянные стенки[89] реторты. Очень часто в момент образования паров реторта трескается, и аммонийная соль улетучивается наружу. Нельзя брать керамический, глиняный или фарфоровый сосуды, более пористые, чем стеклянный, тем более что надо постоянно следить за ходом процесса на случай, если потребуется вмешаться. Есть, таким образом, у этой методики, как и у многих других ей подобных, кое-какие чисто практические особенности, которые архимики неукоснительно держат в тайне. Один из основных секретов заключается в том, что в смесь хлоридов помещают инертное вещество, способное придать массе вязкую консистенцию и воспрепятствовать её разжижению. Это вещество не должно обладать восстановительными или каталитическими свойствами. Необходимо также, чтобы оно легко отделялось от caput mortuum[90]^VIII. Некогда для этой цели использовали толчёный кирпич или такие абсорбенты, как шлифовальный состав, пемза, размельчённый камень и др. Однако из-за этих добавок сублимат оказывается грязным. Мы отдаём предпочтение выделенному из иудейской смолы продукту, лишённому какого-либо сродства с хлоридами серебра и аммония. Сера получается чистая, и значительно облегчается сама процедура проведения опыта. Очень удобно то, что можно уменьшить осадок серебра и возгонку проводить несколько раз вплоть до полного выделения Серы. Остаток дальше не восстанавливается и, принимая вид мягкой серой податливой и жирной на ощупь массы, сохраняющей отпечаток пальца, быстро теряет половину от удельного веса ртути.

Этот метод приложим также к свинцу. Свинец не так дорог и его соли не разлагаются на свету, поэтому отпадает необходимость работать в темноте, как, впрочем, и придавать массе вязкую консистенцию. Наконец, свинец более летуч, чем серебро, значит, выход красного возогнанного продукта будет больше, а время опыта меньше. Единственное неудобство этой операции заключается в том, что амонийная соль образует с Серой свинца столь плотный и прочный солевой слой, что кажется, будто расплавить его можно лишь со стеклом. Поэтому отделить его без дробления — дело трудоёмкое. Сам же красный экстракт оказывается покрыт ярко-жёлтым продуктом возгонки и он более грязный, чем в случае с серебром. Следовательно, перед использованием его надо очистить. В зрелом состоянии он также менее совершенен — важное обстоятельство, если цель эксперимента — получение особого рода красок.

Металлы разнятся по своей реакции на химические агенты. Способ, применимый для серебра или свинца, не подходит для олова, меди, железа или золота. Более того, дух, способный извлечь Серу из одного металла, может воздействовать на ртутное начало другого. В первом случае Ртуть задерживается, а Сера возгоняется, во втором — имеет место прямо противоположное. Отсюда различие методик и множество способов разложения металла. Определяющим фактором здесь является сродство веществ друг к другу, а также к духам других веществ. Известно, что серебро и свинец испытывают ярко выраженное взаимное влечение. Доказательство этому — содержащие серебро минералы на основе свинца. А так как сродство свидетельствует о глубинном химическом сходстве веществ, логично предположить, что в одних и тех же условиях один и тот же дух воздействует на эти металлы одинаковым образом. Это справедливо, в частности, для связанных очень большим сродством железа и золота. Мексиканские геологи, обнаружив ярко-красный песчаник, состоящий главным образом из окисла железа, заключали, что где-то рядом есть золото. Они рассматривали красную землю как некую образующую золота (mère de l’or), наилучший показатель близости жилы. Факт этот, однако, достаточно странный, если учесть различие в физических свойствах этих металлов. Золото — вообще самый редкий металл, а железо, естественно — самый распространённый, его можно встретить везде, не только в подземных месторождениях — а таких немало, — но и прямо на поверхности. Железо придаёт глине особый цвет — жёлтый, если оно находится в виде гидрата, или красный, если оно образует полуторную окись; этот цвет становится интенсивнее при обжиге (кирпичи, черепица, гончарные изделия). Самая распространённая, самая известная руда — железный колчедан. На чёрную железистую массу в виде комков различной величины, твёрдых камней или рудных желваков можно натолкнуться в поле, у обочины дороги, на известковых почвах. Дети в деревнях любят играть с лучистым колчеданом, который демонстрирует на изломе волокнистую кристаллическую и радиальную структуру. Иногда он включает в себя крупинки золота. Метеориты, в основном представляющие собой застывшие расплавы железа, доказывают, что межпланетные глыбы, от которых они оторвались, также большей частью состоят из железа. Железо в усвояемой форме входит в состав некоторых растений (пшеницы, кресс-салата, чечевицы, фасоли, картофеля). Человек и позвоночные животные именно железу и золоту обязаны красной окраской своей крови: активным компонентом гемоглобина являются как раз соли железа. Они столь необходимы для жизнедеятельности организма, что медицина и фармакопея рекомендуют впрыскивать в истощённую кровь металлсодержащие соединения, способствующие её восстановлению (пентонат и карбонат железа). В народе сохранился обычай пить железистую воду, настоенную на ржавых гвоздях. Кроме того, железо и его соли могут окрашивать в самые различные цвета, от фиолетового — цвет чистого металла — до ярко-красного, который соли железа придают кремнезёму в рубинах и гранатах.

Немудрено, что архимики взялись за изучение соединений железа, дабы выделить компоненты красок. Этому благоприятствовала лёгкая, в один приём, экстракция серной и ртутной составляющих данного металла. Зато немыслимо трудно вновь соединить эти элементы, которые даже в чистом виде энергично препятствуют всем попыткам образовать из них новое вещество. Мы не станем касаться решения этой проблемы, так как наша цель лишь доказать, что архимики всегда манипулировали только с химическими материалами и использовали только химические приемы и методы.

При спагирической обработке железа для преодоления силы сцепления прибегают к бурной реакции с кислотами, обладающими сродством с металлами. Обычно при этом берут железистый колчедан или металлические опилки. В последнем случае необходимо принимать особые меры предосторожности. Колчедан же достаточно тонко размельчить, и порошок при сильном перемешивании один-единственный раз раскалить на огне докрасна. Охладив, порошок вводят в широкую колбу с четырёхкратным (по весу) количеством царской водки, после чего содержимое колбы доводят до кипения. Через час или два ему дают отстояться, жидкость декантируют, а на оставшуюся массу выливают равное количество царской водки, которую кипятят, как и в предыдущем случае. Кипячение и декантацию продолжают до тех пор, пока колчедан на дне сосуда не побелеет. Экстрагированные фракции собирают вместе и фильтруют через стекловолокно, а затем концентрируют, медленно отгоняя из реторты жидкость. Когда остается примерно треть первоначального объёма, в реторту по частям наливают некоторое количество чистой серной кислоты при 66° (60 г на полный объём вещества, экстрагированного из 500 г колчедана). Затем отгоняют всё досуха и, сменив приёмник, постепенно повышают температуру. Сначала отгонятся красные, как кровь, маслянистые капли — это серная краска. Потом на своде и горлышке сосуда начинает осаждаться очень красивый кристаллический пух. Это самая что ни на есть соль Ртути — некоторые архимики называют её витриольной ртутью (mercure de vitriol), — которую без труда переводят в жидкую Ртуть железными опилками, негашёной известью или безводным карбонатом калия. Растирая кристаллы на медном бруске, можно убедиться, что сублимат действительно содержит Ртуть железа: сразу же образуется амальгама, и металл становится как бы посеребрённым.

Железные стружки образуют не красную, а золотистую Серу и немного — очень немного — возогнанной Ртути. Способ тот же самый, с той лишь разницей, что в предварительно нагретую царскую водку нужно бросать по щепотке стружек и каждый раз ждать, пока кипение не утихнет. Желательно перемешивать содержимое сосуда у самого дна, чтобы стружки не слипались. После фильтрации и восстановления половины продукта добавляют — понемногу, так как реакция идёт очень бурно, с резким вскипанием — серную кислоту, по весу равную половине концентрированной жидкости. Это самый опасный момент, так как реторта часто взрывается или трескается в месте контакта с кислотой.

Мы больше не будем описывать реакцию с железом, полагая, что уже достаточно доказали свою точку зрения, и закончим изложение спагирических способов на примере с золотом — металлом, по единодушному мнению Философов, труднее всего поддающимся разложению. Спагирики часто говорят: золото легче изготовить, чем разрушить. Тут, однако, необходимо сделать одно небольшое замечание.

Ограничившись доказательством того, что архимические исследования основываются на химических реалиях, мы не станем излагать открытым текстом, как изготовлять золото. Мы преследуем цель более высокого порядка и предпочитаем оставаться в области собственно алхимии, а не направлять читателя через буераки по заросшим колючим кустарником тропам. Методы, опирающиеся на химический принцип трансмутации, не имеют никакого отношения к Великому Деланию. Отметив это, вернёмся к нашему предмету.

Старая спагирическая поговорка гласит: семя золота в самом золоте. Согласимся с этим при условии, что человек доподлинно знает, о каком золоте речь и как из обыкновенного золота извлечь его семя. Кому последнее неизвестно, тому остаётся лишь присутствовать при данном процессе: он удостоверится в его истинности, но никакой пользы для себя не почерпнёт. Поэтому будьте внимательны, проводя следующую несложную операцию.

Растворите чистое золото в царской водке. В раствор налейте серной кислоты, по весу равной половине золота. Внешние изменения минимальные. Перемешайте раствор и перелейте его в нетубулярную стеклянную реторту, помещённую на песчаную баню. Нагрейте реторту на слабом огне, чтобы отгонка кислот протекала осторожно и без видимого кипения. По окончании отгонки, когда на дне в виде матово-жёлтой сухой и пористой массы появится золото, смените приёмник и постепенно усильте пламя. Вы увидите, как поднимаются густые белые пары, поначалу лёгкие, а потом всё более и более тяжёлые. Первые конденсируются в красивое жёлтое масло, стекающее в приёмник, вторые возгоняются, покрывая свод и низ горлышка мелкими кристалликами, напоминающими птичий пух. На ярком свету, например солнечном, их великолепный кроваво-красный цвет отливает рубином. Эти кристаллы, как вообще соли золота, быстро расплываются и при понижении температуры превращаются в жёлтую жидкость…

Мы не будем долее распространяться о возгонке. Сугубо архимические частные приёмы (Petits particuliers) нередко бывают ненадёжны. Лучшие из них исходят из металлических веществ, экстрагированных указанными нами способами. Эти приёмы в изобилии встречаются во множестве второразрядных работ и в манускриптах суфлёров. Для иллюстрации приведём лишь один такой приём (particulier), упоминаемый Василием Валентином[91] и в отличии от других подкреплённый обстоятельными и надёжными философскими посылками. В этом отрывке великий Адепт утверждает, что можно получить особую краску, соединяя Ртуть серебра и Серу меди посредством соли железа. «Что до Луны, — пишет он, — то и она содержит в себе устойчивого Меркурия и не улетучивается при соединении с огнём столь быстро, сколь другие несовершенные металлы, но выдерживает все пробы и испытания со всей очевидностию и также одерживает победы, и прожорливый Сатурн не может извлечь из нея никакой для себя выгоды. Венера, преданная любви, окрашена преизбыточно. Тело ея составлено из чистой тинктуры, ничем не отличной от состава самого роскошного металла и, по причине разноцветия, постепенно обретает красный оттенок. Но — и виной тому проказа плоти ея, — тинктура Венеры не способна к выживанию в таком несовершенном теле и вынуждена погибнуть вместе с ним. В самом деле, когда тело уничтожается смертью, душа не может в нём оставаться, ей приходится отделиться и улетучиться, ибо бытие ея разрушаемо и поглощаемо огнём. И тогда она, несовместимая с прежним местожительством, меняет его. Зато в теле устойчивом и неподвижном душа пребывает добровольно и с присущим постоянством. Устойчивая соль придаёт воинственному Марсу тело твёрдое, тяжёлое и грубое, в коем, однако, пребывает душа благородная, и потому никто не может безнаказанно посягнуть на сего военачальника. Плоть его воистину плотна и неуязвима для ран. Если же могущественную его добродетель, путём смешения и слияния, соединить с устойчивостью Луны и красотою Венеры, то можно высвободить сладостную Музыку, которая оказывается ключом к напитанию лишённых хлеба и к возведению жаждущих на высочайшие ступени лествицы бытия. Так гнойная и влажная природа Луны может быть осушена огненно-знойной кровью Венеры, а великая чернота ея солью Марса смягчается». Среди архимиков, которые, взяв частицу золота в качестве затравки, тем или иным способом увеличивали его массу, назовём венецианского священника Пантея[92], Наксагора, автора Alchymia denudata (1715), де Лока, Дюкло, Бернара де Лабади, Жозефа ди Шесна (барона де Морансе, личного врача короля Генриха), Блеза де Виженера, Бардена из Гавра (1638), м-ль де Мартенвиль (1610), Ярдли, англичанина, который изобрёл способ, права на который в 1716 г. были переданы лондонскому перчаточнику Гардену (Фердинанд Хокли сообщил об этом способе Сигизмунду Бакстрему[93], а тот в 1804 г. рассказал о нём в письме Санду), и, наконец, благочестивого филантропа святого Винцента де Поля, основателя конгрегации лазаристов (Pères de la Mission) (1625) и общины сестёр милосердия (Sœurs de la Charite) (1634), и т. д.

С вашего позволения, мы поподробнее остановимся на этой выдающейся личности и на его многим не известной оккультной работе.

Известно, что на пути из Марселя в Нарбонн Винцент де Поль был схвачен берберскими пиратами и пленником увезён в Тунис. Ему тогда было двадцать четыре года. В Тунисе ему удалось вернуть в лоно Церкви своего последнего хозяина, вероотступника. Винцент де Поль возвратился во Францию, потом жил в Риме, где папа Павел V встретил его с большими почестями. Начиная с этого времени он занялся основанием благотворительных учреждений. Обьино, однако, не упоминают, что Отец найдёнышей (Père des enfants trouvés), как прозвали его при жизни, в плену обучился архимии. Этим, без всякого чудодейственного вмешательства, объясняется то, что великий апостол христианского милосердия[94] имел средства для осуществления множества филантропических предприятий[95]. Впрочем, он был человек практического склада, расчётливый, решительный, добросовестный, отнюдь не витающий в облаках и не склонный к мистицизму, но под суровой маской деятельного, твёрдо стоящего на ногах честолюбца таилось глубокое человеколюбие.

Сохранилось два очень показательных письма, свидетельствующих о его химических занятиях. Первое, адресованное де Коме, адвокату при городском уголовном суде Дака, было опубликовано несколько раз и тщательно разобрано Жоржем Буа в его Оккультистской опасности (Paris, Victor Retaux, s.d.). Оно написано в Авиньоне и датировано 24 июня 1607 г. Процитируем этот довольно длинный документ, начиная с того места, где Винцент де Поль, закончив свою миссию в Марселе, готовится отправиться в Тулузу:

«…Я решил было ехать по суше, — пишет он, — но один дворянин, с которым я жил, уговаривал меня плыть с ним морем до Нарбонна, чтобы сэкономить время. Себе на беду я согласился. Дул попутный ветер, и мы в тот же день добрались бы до Нарбонна, от которого нас отделяло пятьдесят лье, но по Божьему попущению три турецких парусных судна, курсировавших вдоль Леонского залива (чтобы захватить лодки из Бокера, где проходила ярмарка, как считают, самая замечательная во всём христианском мире), погнались за нами и с такой яростью нас атаковали, что двое или трое из наших были убиты, остальные ранены. Меня тоже ранило, эта рана не даст мне покоя до конца моих дней. Нам пришлось сдаться этим свирепым как тигры негодяям. Полные злобы, они тут же зарубили насмерть нашего капитана за то, что потеряли в бою одного из своих главарей, не считая ещё четырёх-пяти висельников. Потом, кое-как перевязав нам раны, они опутали нас канатами и снова занялись грабежом. Впрочем, тех, кто сдавался без боя, они, обобрав до нитки, отпускали. Примерно через неделю, нагрузившись чужим добром, они взяли курс на Берберию, где без дозволения султана устроили себе логово. Там они выставили нас на продажу, заявив, будто пленили нас на испанском корабле, иначе нас освободил бы французский консул, который по поручению нашего короля следил за тем, чтобы французы могли беспрепятственно торговать в этой стране. Обставлена наша продажа была следующим образом: нас раздели догола, каждому вручили по паре штанов и льняной рубахе, и мы пять-шесть раз обошли Тунис, город, куда они приехали нас продавать. Потом нас потащили на корабль, чтобы показать, что мы можем есть, а значит, наши раны не смертельны. Затем нас привели на площадь, где торговцы выбирали нас, как лошадь или быка. Они открывали нам рот, чтобы осмотреть зубы, ощупывали бока, проверяли раны; мы должны были ходить и бегать, таскать тяжести, драться друг с другом, чтобы показать, какие мы сильные, и подвергаться множеству разных грубостей.

Сначала меня продали одному рыбаку, но тот вскоре был вынужден от меня отделаться, так как я был не в ладах с морем. От него я попал к старику-врачу, знатоку спагирии, искусному извлекателю квинтэссенции, человеколюбивому и сговорчивому, который, по его словам, пятьдесят лет трудился над получением философского камня, и хотя с камнем у него ничего не вышло, он значительно преуспел в разного рода трансмутациях металлов. Он часто на моих глазах сплавлял золото с серебром, делал из сплава тонкие пластинки, насыпал на пластинку слой какого-то порошка, затем укладывал новую пластинку, снова насыпал порошок и всё это помещал в тигель или сосуд для плавки драгоценных металлов. Потом он сутки держал сосуд на огне, а когда открывал его, оказывалось, что серебро превратилось в золото. Чаще же он превращал ртуть в серебро, которое продавал, а деньги жертвовал бедным. На меня возлагалось поддерживать огонь в десяти-двенадцати печах, что, благодарение Богу, было для меня скорее удовольствием, чем работой. Старик очень меня любил, ему нравилось беседовать со мной об алхимии и ещё более — о своей вере, к которой он старался меня привлечь, обещая передать мне большие богатства и все свои знания. Бог же всегда питал во мне надежду, что я смогу обрести свободу, вознося прилежные молитвы Христу и деве Марии, которой я единственно обязан своим освобождением. Надеясь и твёрдо веря, что я ещё вас увижу, я приступил к своему хозяину с настоятельной просьбой научить меня лечить камни в почках, в чём он был большой мастак. Он меня научил, как готовить и соединять ингредиенты…

Я жил у старика с сентября 1605 года до августа следующего, потом его заставили поехать к султану, но из этого ничего не вышло: по дороге мой хозяин с тоски умер. Он оставил меня своему племяннику, форменной обезьяне, который перепродал меня сразу после смерти дяди, прослышав, что де Брев, посол короля в Турции, прибыл с распоряжением от султана немедленно отпустить на свободу рабов-христиан. Меня купил ренегат родом из Ниццы, который, казалось бы, должен был относиться ко мне враждебно. Он увёз меня в свой темат (так называют имение, которое арендуют у властей, так как народ тут ничего не имеет, всё принадлежит султану), в горы, в жаркую пустынную местность».

Обратив этого человека, Винцент десять месяцев спустя отправился вместе с ним на родину. «Мы уплыли на челноке, — пишет Винцент, — и двадцать восьмого июня прибыли в Эг-Морт, а вскоре после этого — в Авиньон, где вероотступника, стоявшего в церкви св. Петра со слезами на глазах и с комком в горле, публично во славу Господа и в назидание всем христианам принял монсеньор вице-легат. Монсеньор оказал мне честь, выказав мне любовь и обласкав за те алхимические тайны, которые я ему открыл и которые, по его словам, имеют для него большее значение, чем si io gli avessi data un monte di oro[96], ведь он всю жизнь бился над их разгадкой, и нет теперь для него большей радости… — Винцент Деполь[97]».

Во втором письме с отметкой «январь 1608 г.», посланном из Рима тому же адресату, рассказывается, как Винцент де Поль обучал авиньонского вице-легата, у которого он был в большой чести из-за своих спагирических успехов. «В общем, я по-прежнему в Риме и продолжаю свои занятия, в чём меня поддерживает монсеньор, который выказывает любовь ко мне и желает продвинуть меня по службе после того, как я продемонстрировал ему массу любопытных вещей, каким научил меня старик-турок, мой хозяин в Тунисе. Среди них первый, но не окончательный вариант зеркала Архимеда, искусственная пружина, заставляющая говорить голову мертвеца, которой этот презренный человек обольщал народ, утверждая, что их бог Магомет через эту голову сообщает о своей воле, и тысяча других замечательных хитростей. Мой господин ревниво оберегает все эти тайны и не хочет, чтобы я заговаривал о них с кем-нибудь ещё. Он один желает слыть сведущим в таких опытах и несколько раз показывал их его святейшеству и кардиналам».

Несмотря на недоверие к алхимикам и их науке, Жорж Буа признаёт, что искренность автора писем и подлинность его опытов не вызывает сомнения. «В отличие от учёных, — пишет Буа, — повествующих лишь о своих собственных экспериментах и занятых доказательством своей правоты, Винцент де Поль — свидетель надёжный и незаинтересованный, который рассказывает о том, что неоднократно видел своими глазами. Да, он заслуживает доверия, но он человек, а человеку свойственно ошибаться. Он мог ошибиться и принять за золото сплав золота и серебра. Так, собственно, мы и склонны были бы думать, опираясь на современные воззрения и на перенятый со школьной скамьи обычай считать трансмутацию металлов выдумкой. Однако по зрелом размышлении ошибку придётся исключить. В письме ясно говорится, что алхимик расплавлял вместе золото и серебро. Так он получал ламинированный сплав из нескольких слоёв, разделённых порошком, состав которого не уточняется. Это не порошок философского камня, хотя и обладает одним из его свойств: он производит трансмутацию. Сплав[98] сутки нагревают, и серебро, входящее в состав сплава, превращается в золото. Это золото продают, и всю операцию повторяют. Надо сказать, что металлы определяются очень точно. Невероятно, чтобы при частом повторении эксперимента и продаже золота купцам столь вопиющая ошибка прошла бы незамеченной. В ту пору в алхимию все верили. Ювелиры, банкиры, купцы прекрасно отличали чистое золото от сплавов золота с другими металлами. Со времён Архимеда все научились распознавать золото по удельному весу. Князья, чеканившие монету, могли обмануть своих подданных, но не искусных пробирщиков и банкиров с их весами. Нельзя было не-золото выдать за золото. В 1605 г. в Тунисе, одном из наиболее крупных центров международной торговли, обмануть было так же трудно и опасно, как сегодня в Лондоне, Амстердаме, Нью-Йорке или Париже, где большие платежи золотом осуществляются в слитках. Таковы, на наш взгляд, наиболее веские доводы в поддержку мнения алхимиков об истинности трансмутации».

Этот исключительно архимический процесс похож на тот, какой описывает в своей книге Пантей — под именем Воархадумии (Voarchadumie), — называя получившееся золото золотом двух цементаций. Но Винцент де Поль дал лишь описание процесса, не приводя порядка операций и методики работы. Тот, кто сегодня захотел бы его произвести, даже превосходно зная, что за цемент тут используется, потерпел бы неудачу, так как цемент подействует лишь на серебро, а золото, способное трансмутировать сплавленное с ним серебро, надо ещё получить. Без предварительной обработки золото в электруме[99] останется инертным и не передаст серебру свойств, которых в естественном состоянии лишено само[100]. В спагирии эта предварительная обработка носит название активации (exaltation) или трансфузии (transfusion), и её осуществляют с помощью специального цемента, который укладывают слоями (stratification). Первый и второй цемент разные, отсюда понятно, почему Пантей говорит о двух цементациях.

Секрет активации, без знания которого все усилия будут напрасны, заключается в интенсификации — однократной или постепенной — цвета чистого золота посредством Серы несовершенного металла, как правило меди. Путём химической трансфузии медь передаёт драгоценному металлу свою собственную кровь (son propre sang). Пересыщенное цветом золото становится красным, как коралл, и благодаря минеральным духам (esprits minéraux), в процессе работы выделенным из цемента, передаёт Ртути серебра недостающую ему Серу. Избыточная Сера передаётся постепенно под действием тепла. Операция занимает от двадцати четырёх до сорока часов в зависимости от сноровки экспериментатора и рабочих количеств вещества. Большое значение имеет режим нагрева — нагрев должен быть постоянным и довольно сильным, но до плавления дело доводить не следует. Если нагрев будет выше допустимого, серебро улетучится, а золото потеряет Серу, которая недостаточно сильно с ним связана.

И наконец, третья операция, которую нарочно опускают в описаниях, так как знающий архимик не нуждается в особом напоминании, состоит в очистке выделенных веществ, их плавлении и купелировании. Осадок золота оказывается меньше, причём потеря веса обычно составляет от пятой до четвёртой части серебра в сплаве. Тем не менее, способ этот очень выгоден.

Скажем попутно, что красно-коралловое золото, полученное одним из рекомендованных способов, может трансмутировать некоторое количество серебра (примерно четверть своего веса) непосредственно, то есть без последующей цементации. И так как невозможно заранее определить коэффициент золотообразования, эту трудность обходят, расплавляя золото вместе с тройным количеством серебра (так называемое квартование) и подвергая обработке ламинированный сплав.

Отметив, что активация в результате поглощения некоторого количества металлической Серы Ртутью золота приводит к значительно более яркой окраске металла, уточним, как, собственно, это происходит. Решающий фактор тут — способность солнечной Ртути удерживать часть чистой Серы при разложении прежде образованного сплава. Так, выделенное из расплава с медью золото всегда в какой-то мере сохраняет окраску (тинктуру, teinture) последней. При многократном повторении операции цвет золота становится интенсивным, после чего оно может передать избыточную окраску родственному металлу — серебру.

Опытный химик, замечает Наксагор, знает, что золото, очищенное двадцать четыре и более раз сульфидом сурьмы, приобретает замечательные цвет, блеск и тонкие свойства. Но в отличие от случая с медью часть металла теряется, так как при очистке Ртуть золота частично переходит к сурьме, в результате Сера оказывается в избытке, и весовое соотношение нарушается. Поэтому данный способ пригоден разве лишь для того, чтобы удовлетворить своё любопытство.

Золото можно активировать, предварительно расплавив его с тройным количеством меди, а потом сплав в виде опилок разложив в кипящей азотной кислоте. Этот способ, пусть трудоёмкий и дорогостоящий из-за использования большого количества кислоты — один из самых лучших и надёжных.

Однако если при плавлении золота и меди вовремя применить сильный восстановитель, операция значительно упростится: не будет потерь вещества и работать станет легче, хотя и в этом случае эксперимент повторяют несколько раз. Изучив различные варианты, исследователь сможет избрать самые лучшие, самые эффективные. Так, ему будет достаточно обратиться к Сере, извлечённой непосредственно из свинца, придать ей, не очищая, восковую консистенцию и ввести в расплавленное золото, которое вберёт в себя чистую часть Серы; но он может избрать железо, к Сере которого золото проявляет наибольшее сродство.

Но довольно об этом. Теперь тот, кто хочет, пусть приступает к эксперименту. Каждый волен оставаться при своём мнении, волен следовать нашим советам или пренебрегать ими — нам всё равно. Мы лишь повторим ещё раз, что ни одна из операций в этой главе не имеет никакого отношения к традиционной алхимии, их и сравнивать с алхимическими нет смысла. Толстая стена разделяет две науки, непреодолимое препятствие для тех, кто усвоил химические приёмы и методы. Мы никого не хотим огорчать, но вынуждены заявить, что спагирику никогда не покинуть колеи официальной химии. Многие сегодня чистосердечно полагают, что решительно отходят от путей химической науки только потому, что особым образом объясняют химические явления, однако по существу их методы не отличаются от методов, критикуемых ими учёных. Людей заблуждающихся хватало всегда, именно о них Жак Тессон[101] написал эти слова, полные истины: «Одни желают добиться успеха в нашем Делании выпариванием, перегонкой и сублимацией, другие — размельчением, все они на ложном пути, впали в заблуждение и трудятся всуе, потому что все эти слова, названия и операции следует понимать иносказательно».

Мы, на наш взгляд, выполнили свою задачу и, насколько возможно, показали, что предшественница современной химии — не старая скромная алхимия, а древняя спагирия, вобравшая в себя элементы греческой, арабской и средневековой архимии.

Чтобы составить себе представление о тайной науке, полезно присмотреться к труду земледельца или микробиолога, так как условия (conditions) нашей и их работы схожи. Природа предоставляет хлебопашцу землю и зёрна, микробиологу — агар-агар и споры, алхимику — необходимую металлическую почву и соответствующие семена. Если будут строго соблюдены все условия (circonstances) для постоянного роста нашей специфической культуры, обильный урожай не заставит себя ждать…

Итак, алхимическая наука, весьма простая с точки зрения используемых материалов и приёмов, остаётся, тем не менее, самой трудной, самой тёмной в том, что касается точного знания требуемых условий и влияний. В этом — её таинственная сторона, и на решение этой сложной задачи направлены усилия всех сынов Гермеса.

Небольшой нормандский городок Лизьё, которому многочисленные деревянные дома с выступающими островерхими крышами придают живописный средневековый вид, предлагает нашему взору, помимо других достопримечательностей, чрезвычайно любопытное и красивое жилище алхимика.

Дом, по правде говоря, непритязательный, он свидетельствует о смирении, которое давали зарок являть миру всю свою жизнь счастливые обладатели герметического сокровища. Этот дом — дом номер девятнадцать по улице Февр — называют «усадьбой Саламандры» [VII].

VII. Лизьё. Усадьба Саламандры, xvi в. Человек с обрубком ствола

Несмотря на все наши старания, мы не смогли ничего узнать о её первых владельцах. Кто они были, неизвестно. Ни в Лизьё, ни за его пределами нам не могли сказать, кем в XVI в. дом был построен и каким художником украшен. Как требует традиция, Саламандра ревниво оберегает тайну — свою и алхимика. Впрочем, в 1834 г. усадьбе была посвящена одна статейка[102], но её автор ограничился простым описанием резных изображений, которые каждый турист может лицезреть на её фасаде. Эта заметка да несколько строк в Описании архитектурных памятников Кальвадоса, принадлежавших перу де Комона («Лизьё», т. 5), — вот, собственно, и всё, что написано об усадьбе Саламандры. Жаль, что так мало. Небольшое, но прелестное здание, созданное по воле истинного Адепта, украшенное герметическими символами и традиционными аллегорическими сюжетами, заслуживает большего. Хорошо знакомое местным жителям, оно практически не известно широкой публике и даже, наверно, многим любителям искусства, хотя её богатое и разнообразное прекрасно сохранившееся убранство позволяет отнести его к первоклассным памятникам подобного рода. Мы попытаемся восполнить этот досадный пробел, обращая внимание как на художественную значимость изящного жилища, так и на герметический смысл его скульптур.

Рассмотрение и терпеливый анализ убранства фасада позволяют нам с уверенностью утверждать, что создатель усадьбы был сведущим алхимиком, на деле доказавшим своё право носить это имя, другими словами, Адептом, обладателем философского камня. Мы также заявляем, что его связь с каким-то эзотерическим центром, имевшим много точек соприкосновения с разогнанным орденом тамплиеров, представляется очевидной. Но какое тайное братство могло гордиться членством в своих рядах учёного философа из Лизьё? Тут мы должны сознаться в своём неведении. Впрочем, хотя мы и испытываем непреодолимое отвращение ко всякого рода бездоказательным предположениям, высокая вероятность, соответствие дат и территориальная близость оправдывают некоторые наши догадки, которые мы с целым рядом оговорок изложим ниже исключительно для сведения читателя.

В 1420 г., примерно за столетие до строительства усадьбы в Лизьё, во Флере (департамент Орн) сообща трудились над Великим Деланием трое алхимиков: Николя де Гроспарми, дворянин, Николя или Ноэль Валуа, которого именовали также Ле Валуа, и священник Пьер Вико или Виткок. Последний сам называл себя «капелланом и домашним служителем господина (sieur) де Гроспарми»[103]. Из них лишь де Гроспарми обладал кое-каким состоянием вкупе с титулом сеньора и графа де Флер. Первым открыл, каким образом осуществить Великое Делание, и научил этому своих товарищей Валуа, как это явствует из его Пяти книг. Тогда ему было сорок пять лет, что соответствует 1375 году рождения. В период между 1440 и 1450 гг. трое Адептов пишут несколько работ[104]. Ни одна из них, впрочем, не увидела свет. Согласно приписке к рукописи № 158 (125) Реннской библиотеки, все рукописи Николя де Гроспарми, Валуа и Вико унаследовал нормандский дворянин Буа Жёффруа. Впоследствии за 1500 ливров и породистую лошадь он продал полный список работ покойному графу де Флер. Граф де Флер, он же барон де Траси, он же Луи де Пелеве, умерший в 1660 г., был правнуком Гроспарми с материнской стороны[105].

Троих Адептов, которые жили и работали во Флере в первой половине XV в., без всякого основания приписывают к XVI в. В списке из Реннской библиотеки ясно сказано, что они обитали в замке Флер, владении Гроспарми, «в каковом месте они осуществили Философское Делание и написали свои книги». Первоначально ошибку — сознательно или нет — совершил автор Заметки на полях нескольких рукописных списков с работ Гроспарми, которые принадлежали химику Шеврёлю. Не проверив произвольную хронологию этой Заметки, Шеврёль стал ссылаться на даты, постоянно смещавшиеся их анонимным автором на век. Другие, следуя по его стопам, лишь размножили эту ошибку. Восстановим же истину. Альфред де Ке[106], сообщив, что Луи де Пелеве умер в бедности в 1660 г., добавляет: «Согласно предыдущему документу, земли Флера были приобретены у Николя де Гроспарми, но автор Заметки противоречит здесь де ля Феррьеру[107], который заявляет, что в 1404 г. сеньором этих мест значился некий Рауль де Гроспарми». Так оно и было, тем не менее, Альфред де Ке, похоже, принимает неверную датировку анонимного комментатора. В 1404 г. Рауль де Гроспарми действительно был сеньором Вёвиля и Флера[108], и хотя неизвестно, на каком основании он им стал, сам этот факт не подлежит сомнению. «Рауль де Гроспарми, — пишет граф де ля Феррьер, — очевидно, отец Николя де Гроспарми, которому Мари де Рё родила трёх сыновей — Жеана, Гийома и Матюрена де Гроспарми — и дочь Гийемет де Гроспарми, вышедшую 8 января 1496 г. замуж за Жермена де Гримувиля. К этому времени Николя де Гроспарми умер, а его старший сын Жеан де Гроспарми, барон де Флер, и средний сын Гийом де Гроспарми предоставили сестре по случаю её замужества триста турских ливров наличными и ренту в двадцать ливров в год, которая могла быть заменена единовременной выплатой в четыреста турских ливров»[109].

Таким образом, со всей точностью установлено: даты в списках рукописей абсолютно правильны и достоверны. Отпадает, стало быть, необходимость определять хронологию жизни Николя Валуа, коль скоро показано, что тот был соратником и сотрапезником сеньора графа де Флер. Остаётся, правда, вопрос, почему ошибся плохо осведомлённый, видимо, комментатор рукописей Шеврёля. Не исключено, что аноним перепутал двух разных людей с одной фамилией, если только он сознательно не подтасовал годы, чтобы приписать Николя Валуа честь создания роскошной усадьбы в Кане, в действительности построенной одним из его наследников.

Считается, что к концу жизни Николя Валуа приобрёл земли в Эсковиле, Фонтене, Менил-Гийоме и Манвиле. Однако это ничем не доказано. Нет ни одного подтверждающего покупку документа, кроме голословного заявления автора всё той же Заметки. Старый алхимик, которому обязан своим состоянием дом Ле Валуа и сеньоры д'Эсковиль, жил жизнью мудреца в строгом соответствии с заповедями Философии в том, что касается дисциплины и морали. Написавший в 1445 г. своему сыну, что «терпение — лествица Философов, а смирение — калитка в их сад», не мог, не изменяя своим убеждениям, последовать примеру сильных мира сего и принять их образ жизни. Вполне вероятно поэтому, что в возрасте семидесяти лет, не знавший иных забот, кроме тех, что связаны с его писаниями, он окончил в замке Флер свою мирную и простую жизнь, жизнь труженика, которую он вёл вместе с двумя друзьями — соратниками по Великому Деланию. Свои последние годы Валуа занимался редактированием своих трудов, которые должны были пополнить образование его сына, «благочестивого и благородного шевалье»[110], которого Пьер Вико устно посвятил в тайны алхимии. О священнике Вико говорится в следующем отрывке из рукописи Валуа: «Во имя Всемогущего Бога знай, мой возлюбленный сын, с какой целью приобщаются к тем знаниям, на которых я остановлюсь ниже. Я скоро умру, моё тело готово расстаться с душой, мне остаётся лишь ожидание предуготованного мне часа, когда я испущу последний вздох, и вот во мне возникло желание оставить тебе эти труды вместо завещания, и пусть моей последней волей будет, чтобы ты научился по ним многим прекрасным вещам, связанным с великодостойной трансмутацией металлов… Поэтому я попросил обучить тебя основам естественной Философии, чтобы ты смог лучше уразуметь чтимую нами науку»[111].

Семь книг Николя Валуа, в начале которых помещён этот отрывок, помечены 1445 годом — явно годом завершения данного труда. Это позволяет предположить, что вопреки версии автора Заметки алхимик почил в преклонном возрасте. Можно предположить также, что его сын, воспитанный и обученный согласно предписаниям герметической мудрости, приобрёл лишь земли поместья Эсковиль или получал доходы с этих земель, если унаследовал их от Николя Валуа. И хотя документов, восполняющих этот пробел, нет, одно представляется очевидным: сын алхимика и сам Адепт, он не строил усадьбы или какой-нибудь её части. Кроме того, он не предпринимал ничего для подтверждения своих прав на поместье. Неизвестно, наконец, жил ли он во Флере, как отец, или обосновался в Кане. Вероятнее всего, именно первому известному владельцу Эсковиля, Мениль-Гийома и других земель обязан своим появлением проект строительства усадьбы Гран-Шеваль (Grand-Cheval, Великий Конь), сооружённой его старшим сыном Ле Валуа в Кане. Во всяком случае, из надёжного источника мы знаем, что Жан Ле Валуа, старший внук Николя, «24 марта 1511 г. появился в лёгкой кольчуге и шлеме на смотре дворян Канского округа, согласно свидетельству королевского наместника в указанном округе, помеченному тем же числом». Жан Ле Валуа оставил после себя Николя Ле Валуа, сеньора Эсковиля и Мениль-Гийома, появившегося на свет в 1494 г. и 7 апреля 1534 г. женившегося на Мари дю Валь, которая 18 сентября 1536 г. в Кане родила ему Луи де Валуа, щитоносца и сеньора Эсковиля, впоследствии — королевского секретаря-советника.

Следовательно, строительство усадьбы Эсковиль, занявшее около десяти лет, приблизительно с 1530 г. по 1540 г.[112], предпринял правнук флерского алхимика Николя Ле Валуа. Этому Николя Ле Валуа наш аноним, возможно, введённый в заблуждение сходством имён, приписывает работы его прадеда, перенося в Кан события, случившиеся во Флере. Согласно де Бра (Изыскания о древностях города Кан, с. 132), Николя Ле Валуа умер в 1541 г. сравнительно молодым. «В пятницу, в день Богоявления тысяча пятьсот сорок первого года, — пишет старый историк, — Николя Ле Валуа, владелец Эсковиля, Мениль-Гийома и Манвиля, самый богатый тогда в городе, умер за тарелкой с устрицами от удушья, вызванного апоплексическим ударом, во флигеле своего красивого, роскошного дома на площади Сен-Пьер, построенного в предыдущем году».

Усадьбу Эсковиль местные жители прозвали усадьбой Гран-Шеваль (Великого Коня)[113]. По свидетельству Воклена дез Ивто, её владелец Николя Ле Валуа совершил Великое Делание, и о «его герметических знаниях красноречиво говорят знаки и символы на построенном им доме, который сохранился по сей день на площади св. Петра напротив церкви того же святого». «Резные изображения усадьбы Гран-Шеваль, — добавляет Робийар де Бопер, — на самом деле иероглифы; все эти детали, на первый взгляд бессвязные, обретали своё вполне определённое значение для своего строителя и для всех адептов герметической науки, разбирающихся в таинственных формулах древних философов, магов, браминов и кабалистов. К сожалению, главная с алхимической точки зрения статуя из всех, украшавших изящное жилище, статуя, расположенная над дверью и сразу бросавшаяся в глаза, давшая усадьбе название Гран-Шеваль, описанная и воспетая всеми современными авторами, больше не существует». В 1793 г. её безжалостно разбили. В своём труде Древняя история Кана Даниель Юэ утверждаёт, что конная статуя была частью сцены из Апокалипсиса (19:2), опровергая мнение Барду, кюре Кормеля, который видел в ней Пегаса, и ля Рока, который считал её изображением Геркулеса. В письме Даниелю Юэ отец де ля Дюкри говорит, что «конная статуя на главном фасаде дома Ле Валуа вовсе не Геркулес на лошади, вопреки мнению ля Рока и всех принявших эту точку зрения, а видение о конце времён: это подтверждает надпись внизу на бедре у всадника — слова из Апокалипсиса: „Rex Regum et Dominus Dominantium, Царь царей и Господь господствующих“». Другой корреспондент учёного прелата из Авранша врач Дюбур рассмотрел этот вопрос более обстоятельно. «В ответ на ваше письмо, — пишет, он, — сообщаю, что существует два барельефа, один вверху, на нём большая лошадь, как бы повисшая в воздухе, и под её передними ногами грозовые тучи. Раньше всадник держал перед собой меч, сейчас меча нет. В правой руке у него длинный железный жезл, позади сверху — ещё всадники, впереди сверху — ангел на солнце. Под дверным кольцом ещё одно, более мелкое изображение всадника, чей конь попирает мёртвых людей и лошадей, которых пожирают птицы. В противоположность первому этот всадник смотрит на восток, перед ним лжепророк, дракон с несколькими головами и всадники, на которых наш всадник, по-видимому, нападает. Он оглядывается, словно хочет увидеть лжепророка и дракона, входящих в старый замок, откуда вырываются наполовину поглотившие лжепророка языки пламени. На бедре у всадника и ещё нескольких местах надписи: „Царь царей, Господь господствующих“ и другие извлечения из главы XIX Апокалипсиса. Так как буквы не выбиты, я думаю, их написали недавно. Наверху на мраморной плите ещё одна надпись: „И было его имя — Слово Божие“»[114].

В наши намерения не входит исследовать все символическое скульптурное убранство, выражающее основные тайны нашей науки. Пусть любители сакрального Искусства сами попробуют истолковать образы на стенах этой хорошо известной и неоднократно описанной философской обители. Мы лишь укажем на несколько особенно показательных и интересных фигур. Прежде всего это дракон на повреждённом тимпане двери слева под колоннадой, ведущей к лестнице башенки. Наше внимание привлекут две прекрасные фигуры Давида и Юдифи на боковом фасаде здания. Фигура Юдифи снабжена шестью строками, датируемыми тем же временем:

Вот воительницы портрет, Юдифи, чья славна сила, Знаменитой на целый свет Тем, что голову срубила Олоферну, и то было Избавленьем града от бед.

Над этими большими фигурами две сцены — похищение Европы и освобождение Андромеды Персеем, по значению сходные с историей легендарного похищения Деяниры и последовавшей затем смерти кентавра Несса. Эту историю мы разберём позже, когда речь пойдёт про миф об Адаме и Еве. В другом флигеле на внутреннем фризе окна надпись: Marsyas victus obmutescit[115]. «Это аллюзия на музыкальное соперничество между Аполлоном и Марсием, — пишет Робийар де Бопер. — Рядом, чуть выше — второстепенные персонажи с инструментами в руках»[116]. И наконец, венчает всё небольшая фигура над фонарём купола, в настоящее время сильно стёршаяся, в которой Соважон несколько лет назад усмотрел Аполлона, бога дня и света, а под куполом большой башни в некоем подобии маленького храма без колоннады расположена легко узнаваемая статуя Приапа. «Крайне затруднительно для нас, — добавляет автор, — объяснить, что означает важный персонаж, на голове которого красуется древнееврейский головной убор; другой персонаж, выступающий из закрашенного овального окна, чья рука проходит сквозь антаблемент; прекрасное изображение святой Цецилии, играющей на теорбе; кузнецы, чьи молоты снизу у пилястр бьют по несуществующей наковальне; своеобразное внешнее убранство служебной лестницы, где видна надпись: Labor improbus omnia vincit[117]…Чтобы проникнуть в смысл всех этих скульптур, было бы полезно разузнать побольше о складе ума и занятиях того, кто так щедро уснастил скульптурами своё жилище. Известно, что сеньор Эсковиля был одним из самых богатых людей в Нормандии; менее известно, что всё своё время он с небывалым рвением предавался таинственным алхимическим исследованиям».

Из этого краткого очерка важно прежде всего уяснить, что в XV в. во Флере существовал кружок герметических философов, которые смогли обзавестись учениками (передача знаний наследникам Николя Валуа, сеньорам Эсковиля — тому подтверждение) и создать центр инициации. А так как расстояние от Кана до Флера и Лизьё примерно одинаковое, вполне вероятно, что неизвестный Адепт, обосновавшийся в усадьбе Саламандры, мог получить первые наставления в герметической философии у Мастера из тайного кружка во Флере или Кане.

Это всего лишь предположение, пусть правдоподобное и не противоречащее фактическим данным, и не следует придавать ему большое значение. Поэтому мы просим читателя принять наши рассуждения как рабочую гипотезу со всей возможной осторожностью.

II

Мы с вами у давно уже закрытого входа в прекрасную усадьбу.

Красота стиля, удачный выбор живописных деталей, изящество исполнения делают эту небольшую дверь одним из замечательнейших образцов деревянной резьбы XVI в. Эта герметическая система образов — предмет радости для художника и настоящее сокровище для алхимика — символически представляет сухой путь, единственный, по поводу которого герметические авторы хранят молчание [VIII].

VIII. Лизьё. Усадьба Саламандры. Входная дверь (XVI в.)

Чтобы читатель лучше прочувствовал особую значимость этих символов, мы будем разбирать их по порядку, оставляя без внимания логическую связь между ними и сугубо архитектурные или эстетические соображения.

На тимпане резной двери любопытная аллегорическая картина — лев и львица, повёрнутые мордами друг к другу. Передними лапами они держат олицетворяющую солнце человеческую маску, окружённую лианой, загнутой на манер ручки от зеркала. Лев и львица, мужское и женское начала — материальное выражение двух естеств (deux natures), внешне схожих, но с противоположными свойствами, именно их Мастер должен избрать, приступая к работе. От их соединения с учётом некоторых тайных правил рождается двойное смешанное вещество, которое Мудрецы называли андрогином, гермафродитом или Зерцалом Искусства. Именно эта сущность (substance), наделенная одновременно положительными и отрицательными качествами и содержащая в себе свой собственный реагент, лежит в основе Великого Делания. Одно из двух этих естеств, если их рассматривать в раздельном состоянии — естество женское, — алхимически представлено на консоли, поддерживающей выступ верхнего этажа, в виде крылатого дракона с изогнутым хвостом. Дракон — образ и символ первичного летучего тела, единственного субъекта, над которым надо работать с самого начала. Философы дали ему множество имён сверх того, под каким он обычно известен. Это вызвало и вызывает массу трудностей и зачастую ставит в тупик неофитов, особенно тех, кто мало заботится о соблюдении основ нашей науки и не знает, до каких границ простираются возможности естества. Вопреки распространённому мнению, будто об этом субъекте (sujet) нигде открыто не говорится, мы утверждаем, что во многих работах оно прямо называется и во всех описывается. Нельзя, однако, сказать, что его значение особо подчёркивается; нередко авторы относят его к побочным продуктам, как нечто непригодное и чуждое Великому Деланию. Это классический приём, с помощью которого Адепты отваживали непосвящённых, утаивая от них вход в свой сад.

Традиционное его имя — камень Философов (pierre des philosophes) — достаточно верно отражает его свойства и служит ключом к его идентификации. Это действительно камень, так как внешне он такой же, как все минералы. Это хаос Мудрецов, в котором заключены четыре элемента, но в смешанном, беспорядочном виде. Это наш старец и отец металлов. Металлы и впрямь происходят от него, ибо он их первое земное проявление. Это наши мышьяк, цинковая пыль, сурьма, обманка, свинцовый блеск, киноварь, колькотар, аурихальцит, реальгар, аурипигмент, каламин, туция, винный камень (tartar) и т. д. Все минералы как бы перенесли на него свои названия. Камень Философов именуют также чешуйчатым чёрным драконом, ядовитым змеем, дочерью Сатурна (fille de Saturne) и «самым любимым его дитятей». Естественное развитие этого вещества прерывается при добавлении в него примеси горючей Серы, которая связывает и коагулирует его чистую Ртуть. Несмотря на летучую природу, изначальная Ртуть (mercure primitif), подвергнутая сиккативному действию Серы и мышьяка, принимает вид твёрдой, чёрной, плотной, волокнистой, ломкой и рассыпчатой массы, которую обычно считают ни на что не годным, грязным и презираемым в глазах людей побочным продуктом. Однако озарённый Мастер находит в этом субъекте — бедном родственнике семейства металлов — всё необходимое для своего великого труда, так как он, по словам герметических авторов, используется на начальной, срединной и конечной стадиях Делания. Поэтому древние сравнивали его с Хаосом Творения, где элементы и начала, тьма и свет смешаны, спутаны и не могут воздействовать друг на друга. Поэтому Мудрецы символически описывали исходное состояние своего вещества как образ мира (figure du monde), содержащий в себе все составные части герметического нашего Земного шара (notre globe)[118], или микрокосма, в котором, однако, отсутствуют порядок, форма, ритм и мера.

Наш Земной шар — зеркальное отражение макрокосма — всего лишь частица первичного хаоса, предназначенная божественным провидением к обновлению элементов трёх царств, но по ряду обстоятельств ориентированная на царство минеральное. Подобным образом направленный, подвергнутый действию законов, управляющих эволюцией и последовательным превращением минералов, этот воплотившийся хаос в смешанном виде содержит самое чистое семя и субстанцию, наиболее близкую по своей природе к минералам и металлам. Философская материя имеет, стало быть, минеральное и металлическое происхождение, и её следует искать лишь в корне минералов и металлов (racine minérale et métallique), который, как отмечал в Двенадцати ключах Василий Валентин, был уготован и предназначен Творцом для порождения одних только металлов. Поэтому того, кто в поисках священного камня Философов, в поисках этого малого мира обратится не к минералам и металлам, а к каким-нибудь другим веществам, постигнет неудача. Не зря древние авторы всегда учат неофита следовать природе, дабы не сбиться с верного пути. Природа сама себе закон, она развивается и совершенствуется лишь присущим ей образом, и ничто чужеродное не может воспрепятствовать её поступательному движению или помешать её производящей силе.

Наше внимание привлечёт теперь фигура горельефа на левом дверном столбе: мужчина в богатом полукафтане с рукавами и в судейской шапочке. На груди у мужчины — щит с шестиконечной звездой. Этот знатный человек, стоящий на крышке урны с тиснёными стенками, обозначает, как это было принято в средневековье, содержимое сосуда — вещество, которое в процессе сублимации поднимается и плавает на поверхности воды в виде масла. Это Гиперион и Витриол Василия Валентина, зелёный лев Рипли и Жака Тессона, поистине неизвестный компонент для Великого Делания. Этот небесный статный рыцарь нам знаком, мы не раз видели его на герметических изображениях. В Золотом руне Соломона Трисмосена он стоит на краях двух чаш с водой, которые символизируют происхождение и исток таинственного родника (fontain); воду естества (eau de nature) и воду с двойственными качествами, образованную из молока Девы и крови Христа; огненную воду и водный огонь двух крещений, о которых говорят Евангелия: «Я крещу вас водою, но идёт Сильнейший меня, у Которого я недостоин развязать ремень обуви; Он будет крестить вас Духом Святым и огнём; Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Своё и соберёт пшеницу в житницу Свою, а солому сожжёт огнём неугасимым»[119]. В рукописи Философа Солидония тот же сюжет показан в виде чаши (calice), где по пояс в густой массе, символизирующей полный цикл работы, стоят двое людей. В трактате Об Азоте огромный ангел из Апокалипсиса попирает одной ногой землю, другой — море, в правой руке он держит горящий факел, левой сжимает мех, наполненный воздухом: ясный образ четырёх первичных элементов — земли, воды, воздуха и огня. Тело ангела с двумя крылами вместо головы закрыто печатью раскрытой книги, украшенной кабалистической звездой и девизом из семи слов, раскрывающим значение слова «витриол»: Visita Interiora Terrœ, Rectificandoque, Invenies Occultum Lapidem[120]. «И видел я другого ангела, — пишет Иоанн[121], — сильного, сходящего с неба, облечённого облаком; и лицо его было как солнце, и ноги его как столпы огненные; в руке у него была раскрытая книжица (petit livre ouvert). И поставил он правую ногу свою на море, а левую на землю. И воскликнул громким голосом, как рыкает лев; и когда он воскликнул, тогда семь громов проговорили голосами своими. И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: Скрой (tenez sous le sceau), что говорили семь громов, и не пиши сего… И голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною и сказал: пойди возьми раскрытую книжицу из руки Ангела, стоящего на море и на земле. И я пошёл к Ангелу и сказал ему: дай мне книжицу. Он сказал мне: возьми и съешь её; она будет горька во чреве твоём, но в устах твоих будет сладка, как мёд».

Это вещество, аллегорически выраженное ангелом или человеком — атрибутом евангелиста Матфея, не что иное, как меркурий Философов, обладающий двойной природой и двойными свойствами, частью — твёрдый и материальный, частью — летучий и духовный; его одного достаточно, чтобы начать, завершить наш труд и приумножить его результаты. Это единственная необходимая нам материя, и нет нужды искать другую. Надо знать, дабы не блуждать в потёмках, что герметические авторы именно с этой ртути и её получения обычно начинают свои трактаты. Меркурий — золотая жила и корень золота, между тем сам драгоценный металл совершенно не нужен и не пригоден для нашего случая. Филалет справедливо утверждает, что наш меркурий едва ли минерал, но ещё меньше металл, так как содержит в себе лишь дух или семя металла, материальная же его основа напрочь лишена свойств минерала. Это, однако, дух золота, заключённый в прозрачное, легко коагулируемое масло, соль металла (так как любой камень — соль) и соль нашего камня, так как камень Философов, то есть Меркурий, о котором здесь идёт речь, есть субъект философского камня. Некоторые Адепты, чтобы внести путаницу, называли её селитрой (nitre или salpêtre — sal petri — каменная соль) и ставили знак одного вещества на изображении другого. Более того, кристаллическая структура нашего вещества, его физическое сходство с расплавленной солью, наконец, прозрачность привели к тому, что его причислили к солям и дали ему все приведённые выше названия. В зависимости от желания или фантазии автора оно поочерёдно становится морской солью (sel marin), каменной солью (sel gemme), солью алемброт (sel alembroth), солью Сатурна (sel de Saturne, свинцовым сахаром), солью солей (sel des sels), а также знаменитым зелёным витриолом, oleum vitri[122]^IX, которое Пантей описывает как хризоколлу (chrysocolle), а другие — как боракс (borax) или атинкар (atincar). Его именуют ещё римским витриолом (‘Ρώμη — греческий эквивалент названия вечного города — означает силу, крепость, мощь, господство), минералом Пьера-Жана Фабра, потому как тот сказал, что в этом веществе обитает золото[123], Протеем из-за метаморфоз в процессе работы и Хамелеоном (Χαμαιλέων — лев, поднявшийся на задние лапы), потому что оно последовательно принимает все цвета спектра.

И наконец, последний декоративный элемент нашей двери — саламандра, служащая капителью кручёному столбику правого дверного косяка. Она кажется нам в какой-то степени феей-хранительницей этого прелестного жилища, так как мы находим её на консоли (corbeau) средней опоры первого этажа и даже на слуховом окне чердака. Намеренное повторение символа даже наводит на мысль о явном тяготении алхимика к этой геральдической рептилии. Мы вовсе не намекаем на эротический и грубый смысл этого символа, столь ценившегося Франциском I[124], — тем самым мы бы оскорбили Мастера, опорочили нашу науку, нанесли ущерб истине по примеру высокородного, но малоразвитого в духовном отношении развратника (Франциска I), которому эпоха Возрождения обязана своим парадоксальным именем. Но странная особенность человеческого характера принуждаёт нас больше всего дорожить тем, из-за чего мы страдаем и мучаемся, — это обстоятельство, безусловно, объясняет трёхкратное изображение саламандры, иероглиф тайного огня Мудрецов, ведь из всех вспомогательных веществ Великого Делания (так называемых помощников (aidants) или слуг (serviteurs)) никакое другое не сопряжено со столь долгими поисками и трудоёмкой идентификацией. Иногда во второстепенных случаях вместо требуемой добавки можно использовать заменитель, дающий тот же результат, однако при получении Ртути ничто не заменит тайный огонь, дух, способный оживлять и активировать Ртуть, составлять с ней единое целое, выделив её из нечистой материи. «Мне было бы жаль, — пишет Лиможон де Сен-Дидье[125], — если по моему примеру вы, имея в руках истинную субстанцию, вновь на пятнадцать лет уйдёте в работу — изучение и размышление, — будучи не в состоянии выделить из камня драгоценный сок, который тот содержит в своих недрах, и только потому, что вовремя не уразумели, что такое тайный огонь, выгоняющий из внешне сухого и бесплодного растения воду, которая не смачивает рук (eau qui ne mouille pas le mains)». Без него, без этого огня, скрытого под видом соли, приготовленное вещество не сможет выполнить своей задачи — применить на практике свои производительные свойства, и наши старания останутся втуне. Любое зарождение нуждается в определённом агенте, связанном с тем царством, в которое его поместила природа. А ведь всё несёт в себе своё семя. Животные появляются на свет из оплодотворённого яйца или яйцеклетки, растения вырастают из проросшего зерна, у минералов и металлов также есть своя семенная жидкость, оплодотворённая минеральным огнём — активным агентом, который искусственным путём вводят в семя минералов. Именно он, по словам Филалета, «первым поворачивает ось и движет колесо». Отсюда ясно, какое большое значение имеет этот невидимый и таинственный металлический свет (lumière métallique) и с каким рвением мы должны стремиться познать его и выделить благодаря присущим ему скрытым свойствам.

Саламандра (по-латински salamandra) происходит от sal (соль) и mandra, что означает стойло (étable), а также ущелье (creux de roche, углубление в скале), уединённое место (solitude), скит (ermitage). Следовательно, саламандра — это соль из стойла, соль из скалы, уединённая соль. По-гречески это слово принимает другое значение, которое указывает на производимое действие. В этом случае слово Σαλαμάνδρα составлено из Σάλα (перемешивание, волнение, беспокойство), безусловно, использованного вместо σάλος или ζάλη (встряхиваемая вода, буря, колебание), и μάνδρα с тем же значением, что и на латинском языке. Из подобной этимологии можно сделать вывод, что соль, дух или огонь зарождается в стойле, ущелье, гроте… Но довольно об этом. Разве лежащий на соломе в яслях в Вифлеемской пещере Иисус не новое солнце, принёсшее свет в мир? Не Бог ли он сам в плотской и тленной оболочке, сказавший: Я есть Дух и жизнь… огонь я пришёл низвесть на землю!

Этот духовный огонь, приявший форму и воплотившийся в соль, и есть скрытая Сера (soufre caché), скрытая, потому что в ходе процесса никогда не являет себя видимой взору. И тем не менее, эта Сера, пусть и невидимая — вовсе не хитроумное абстрактное понятие, некий результат теоретизирования. Тайным способом мы можем её выделить, экстрагировать в виде сухого порошка, загрязнённого и потому непригодного для философского искусства. Этот чистый огонь, по природе своей схожий с Серой золота, но менее концентрированный, содержит зато больше вещества. Поэтому он легко соединяется с Ртутью минералов и несовершенных металлов. Филалет утверждает, что в скрытом состоянии этот огонь содержится в чреве Агнца или Овна (Aries, ou du Bélier), созвездия, которое Солнце пересекает в апреле. Добавим для пущей ясности, что на щите у Овна (Bélier), «таящего в себе магическую сталь^X», образ герметической печати, светило (astre) с шестью лучами. Следовательно, именно в этом всем известном отчасти полезном веществе мы отыскиваем таинственный солнечный огонь, летучую соль и духовную серу, другими словами, проникающий во тьму вещей небесный огонь, без которого ничего нельзя сделать и который ничем нельзя заменить.

Ранее мы уже отмечали, какую важную роль среди эмблематических тем усадьбы Лизьё играет саламандра, особый знак для её непритязательного и учёного владельца. Она изображена, как мы говорили, даже на окне под коньком кровли, в недоступном месте у самого неба. Саламандра сжимает верхнюю балку между двумя драконами, вырезанными параллельно друг другу на деревянных проёмах [IX]. Об этих двух драконах, бескрылом (aptère, άπτερος, sans ailes) и золотокрылом (chrysoptère, χρυσόπτερος, aux ailes dorées), говорит в своих Фигурах иероглифических Николай Фламель. Драконов наряду с Земным шаром на кресте Михаил Майер (Symbola aureœ mensœ, Francofurti, 1617) считает символами, очень характерными для знаменитого Адепта. Эта простая констатация свидетельствует о большой осведомлённости Мастера из Лизьё в философских текстах и символике его предшественников. Кроме того, сам выбор саламандры наводит на мысль, что наш алхимик должен был много лет потратить на поиски тайного огня. Иероглиф таит в себе сведения о физико-химической природе плодов из сада Геспера, эти плоды созревают поздно, и Мудрец срывает их лишь на закате ('Εσπερίς)^XI дней, по окончании тяжкого и тернистого жизненного пути. Каждый из таких плодов — результат постепенного сгущения солнечного огня с помощью огня тайного, воплощённого слова, небесного духа, облекшегося во множественность вещей этого мира. Концентрированные лучи этого двойного огня окрашивают и одухотворяют чистое прозрачное осветлённое регенерированное вещество с ярким блеском и удивительными характеристиками.

IX. Лизьё. Усадьба Саламандры, XVI в. Саламандра и два дракона на слуховом окне

Достигнув этой стадии активации (exaltation), огненное начало, материальное и духовное, благодаря своему универсальному действию способно усваиваться во всех трёх царствах естества. Оно оказывает влияние как на животных и растения, так и на внутреннюю структуру минералов и металлов. Это и есть магический рубин, энергетический или летучий огненный агент, окрашенный и наделённый многими свойствами огня. Его ещё называют елеем Христа или кристаллическим маслом[126] и изображают в виде геральдической ящерицы, которая привлекает, поглощает и изрыгает из себя пламя. Как у старого феникса атрибут — бессмертие, у геральдической ящерицы — упорство.

III

На среднем столбе первого этажа посетитель усадьбы обнаруживает любопытный барельеф, на котором обезьяна ест плоды с молодой яблони чуть выше её самой [X].

X. Лизьё. Усадьба Саламандры. Саламандра и обезьяна у яблони

С этой сценой, знаменующей для посвящённого успешное завершение его трудов, мы как бы подходим к Великому Деланию с конца. Великолепные цветы, которые переливами красок радовали взор нашего Мастера, один за другим поблекли, потускнели. Завязавшиеся плоды, поначалу зелёные, покрылись теперь ярко-красной кожурой — верным признаком зрелости и отменного качества.

Речь тут о том, что алхимик в своём кропотливом труде должен тщательно подражать естеству, быть обезьяной^XII творения (singe de la création), по очень точному выражению некоторых Мастеров. Опираясь на эту аналогию, он со своими слабыми средствами делает в меньших размерах и в строго ограниченной области то, что Бог совершил в космическом масштабе. В одном случае нечто огромное, в другом — маленькое, но здесь и там одна и та же мысль, одно и то же усилие и схожее при всей несоизмеримости результатов проявление воли. Бог создаёт всё из ничего, творит. Человек берёт частицу этого всего и приумножает — он словно продолжает творение. Тем самым микрокосм дополняет макрокосм — такова цель человеческого существования, оправдание его бытия, такой представляется нам его миссия на земле и залог его спасения. Итак, вверху Бог, внизу человек. Между бессмертным Творцом и тленной тварью — всё сотворённое Богом естество. Сколько бы вы ни искали, вы обнаружите лишь Того, кто дал всему первый толчок, и множество следующих Его примеру, тех, кто трудится не покладая рук, повинуясь непреодолимой тяге к постоянной деятельности.

Классические герметические авторы единодушно признают, что Великое Делание есть сотворение мира в миниатюре применительно к человеческим масштабам и возможностям. И так как Адепт должен употребить лучшие свои качества, если он хочет довести дело до успешного конца, он заслуженно снимет плоды с Древа жизни, и чудесные яблоки из сада Гесперид принесут ему только пользу.

Коль скоро, следуя фантазии или желанию нашего Философа, мы вынуждены начать с той минуты, когда искусство и естество сообща завершают свой труд, попытаемся сперва установить конечную цель наших поисков, чтобы не действовать вслепую. И вообще, не лучше ли всегда начинать с конца, несмотря на кажущуюся парадоксальность этого утверждения, ведь скорее обретёт всё необходимое тот, кто чётко знает, чего он добивается. В наше время в оккультных кругах очень много разглагольствуют о философском камне, не имея представления о том, что он в действительности собой представляет. Многие вполне образованные люди относят чудесный камень герметиков к разряду «таинственных тел», основываясь на мнении ряда спагириков XVII и XVIII вв., которые считали, что камень — понятие отвлечённое, и квалифицировали его как нечто не-сущее (non-êtres) или сугубо абстрактное (êtres de raison). Поэтому давайте сперва составим себе представление о камне, насколько возможно близкое к истине, изучим его редкие и, на наш взгляд, чересчур краткие описания, оставленные нам Философами, посмотрев, что по этому поводу говорят надёжные свидетели и люди учёные.

Скажем прежде всего, что термин философский камень на сакральном языке означает камень со знаком солнца. Этому солнечному знаку свойствен различный по яркости красный цвет, как говорит об этом Василий Валентин[127]: «Цвет его от алого с малиновым оттенком до рубинового с гранатовым оттенком; веса же в нём больше, чем количества». Это что касается цвета и плотности. Космополит[128], которого Луи Фигье отождествляет с алхимиком по фамилии Сетон, а другие — с Михаилом Сендивогием, в следующем отрывке описывает камень полупрозрачным, плавким и с кристаллической структурой: «В природе на последней стадии своего развития наш камень плавкий, как воск или масло, красный, полупрозрачный и светлый снаружи; по этим приметам мы и узнаём его». Плавкость камня и впрямь велика, по этому показателю многие авторы сравнивают его с воском (64 °C). «Он плавится на пламени свечи», — то и дело повторяют они. Некоторые даже нарекают философский камень великим красным воском (grande cire rouge)[129]. К своим физическим характеристикам камень добавляет ярко выраженные химические: высокую проникающую или ингрессионную (ingrès) способность, абсолютную нелетучесть, крайне высокую огнестойкость, стойкость к окислителям, восстановителям и другим химическим реагентам. Вот что пишет по этому поводу Генрих Кунрат в своём Amphitheatrum Sapientiœ Æternœ[130]: «Наконец, когда во время Великого Делания цвет из пепельного превратиться в белоснежно-белый, а потом в жёлтый, ты увидишь, как философский камень — наш царь, который превыше всех других властителей, — появляется из своей стеклянной гробницы, поднимается с ложа и выходит на мировую арену в славе, то есть возрождённым и в высшей степени совершенным; ты увидишь во всём великолепии блистающий карбункул, чьи очень тонкие очищенные частицы благодаря миру и согласию в смеси неразрывно связаны друг с другом и образуют единое целое. Камень ровный, полупрозрачный как хрусталь, плотный и очень тяжёлый, он легко плавится на огне, как смола, и течёт, словно воск, превосходя в том отношении ртуть, причём пар при плавлении не выделяется; он легко проникает в плотные твёрдые тела, как масло — в бумагу, растворяется в любом растворителе, способном его размягчить, и хрупок, подобно стеклу. Порошок камня — шафранного цвета, в то время как в виде сплошной массы он красный, как рубин (красный цвет — показатель (signature) высшей степени нелетучести и совершенства). Камень обладает красящими свойствами. Он не разлагается при самых жёстких экспериментальных условиях, даже в присутствии поглощающей серы, в кипящей воде и при нагревании на сильном огне. Он неуничтожим, огнестоек, его, как саламандру, ничего не берёт. Он справедливый судия (в какой-то степени он вездесущ), вопиющий: „Я обновлю всё и вся“».

В 1585 г. английский искатель приключений Эдвард Келли, по прозвищу Толбот, приобрёл у хозяина постоялого двора философский камень, найденный в могиле одного слывшего чрезвычайно богатым епископа. Камень был красный, очень тяжёлый и без запаха. Между тем Беригард Пизанский писал, что один сведущий человек дал ему 3,82 г порошка макового цвета с запахом прокалённой морской соли[131].

27 декабря 1666 г. неизвестный Адепт показал философский камень Гельвецию (Иоганну-Фредерику Швейцеру). Камень имел вид металлического порошка цвета серы. Порошок, как писал Кунрат, получили из продукта красного цвета. При трансмутации, проведённой Сетоном в июле 1602 г. в присутствии доктора Якоба Цвингера, использовался, по свидетельству Динхайма, «довольно тяжёлый порошок лимонного цвета». Год спустя, И августа 1603 г. во время второго подобного эксперимента — уже у ювелира Ганса де Кемпена в Кёльне — тот же Адепт работал с красным камнем.

Многие надёжные свидетели сообщают, что камень, полученный непосредственно в виде порошка, также может быть яркой окраски. Хотя это довольно редкий случай, о нём стоит упомянуть. Так, в 1658 г. один итальянский Адепт при трансмутации в доме женевского ювелира Бюро в присутствии протестантского пастора Гроса применил, по словам очевидцев, красный порошок. Шмидер описывает камень, полученный Бётихером от Ласкариса, как стекло огненно-красного цвета, между тем Доменико Мануэлю (Гаетано) Ласкарис передал порошок, похожий на киноварь. У Густенхофера порошок тоже был ярко-красный. Советник Диппель осмотрел под микроскопом образец камня, который Ласкарис подарил Дирбаху, и нашёл, что тот состоит из множества маленьких зёрен или кристаллов красной или оранжевой окраски. Коэффициент преобразования у этого камня равнялся примерно шестистам.

Жан-Батист Ван Гельмонт, рассказывая об опыте, который он провёл в 1618 г. в своей лаборатории в Вильворде близ Брюсселя, пишет: «Я видел и не раз держал в руках философский камень в виде порошка шафранового цвета, тяжёлого и блестящего, как растолчённое стекло». Четверть грана этого порошка (13,25 мг) позволяла получить 8 унций (244,72 г) золота, то есть коэффициент преобразования был очень велик: около 18 470.

Годвин Герман Браун из Оснабрюка сообщает, что в 1701 г. он провёл трансмутацию с помощью тинктуры (teintures), то есть жидкости, полученной при растворении жирных экстрактов металлов, имевшей вид «довольно текучего коричневого масла». Известный химик Хенкель[132] рассказывает со ссылкой на Валентини следующую историю: «Как-то раз к Зальведлю, известному аптекарю из Франкфурта-на-Майне, явился незнакомец с коричневой тинктурой, слабо пахнувшей маслом из оленьих рогов[133]. С помощью четырёх капель этой тинктуры он превратил кусочек свинца в золото весом 23 карата 7,5 грана. Незнакомец оставил несколько капель тинктуры приютившему его аптекарю, и тот впоследствии тоже получил золото, которое в память об этом человеке до сих пор хранит вместе с бутылочкой, где была тинктура и где ещё видны остатки от неё. Я держал эту бутылочку в руках и могу засвидетельствовать это перед кем угодно».

Не подвергая сомнению два последних факта, мы, тем не менее, отделим эти трансмутации от тех, что были проведены с помощью философского камня в виде проекционного порошка (poudre de projection). Это касается всех тинктур. Их зависимость от определённого металла, ограниченная сила, специфические характеристики позволяют рассматривать тинктуры как простые металлсодержащие продукты, полученные из обычных металлов с помощью не алхимических, а спагирических частных приёмов (petits particuliers). Более того, эти тинктуры, будучи металлическими, проникают лишь в те металлы, на основании которых были получены.

Поэтому оставим эти способы и эти тинктуры. Здесь важно запомнить, что философский камень предстаёт перед нами в виде кристаллического полупрозрачного вещества, красного, если это целый кусок, или жёлтого, если порошок, с высокой плотностью и легкоплавкого, хотя и нелетучего даже при высокой температуре, ломкого, с высокой проникающей способностью, не подверженного химическому восстановлению и огнестойкого. Добавим, что он растворяется в расплавленном стекле, но сразу улетучивается, если его поместить на расплавленный металл. Вот каковы вкратце его физико-химические свойства, значительно отличающиеся от свойств металлов и дающие весьма туманное представление о его природе. Но поразмыслив, мы сумеем выйти из этого затруднительного положения. Мастера утверждают, что преследуют своими работами тройную цель. Первым долгом они стремятся получить универсальное лекарство (Médecine universelle), или философский камень в собственном смысле слова. Полученное в виде соли, приумноженной или нет, оно может применяться лишь для исцеления от болезней, сохранения здоровья и ускорения роста растений. Спиртовой раствор универсального лекарства называется питьевым Золотом (Or potable) (хотя он не содержит ни грана золота) из-за его впечатляющего жёлтого цвета. Высокая целительная сила и широкий спектр терапевтического действия делают питьевое золото незаменимым средством при лечении тяжёлых болезней. Из металлов оно влияет лишь на золото и серебро, наделяя последние своими свойствами. Для трансмутации, следовательно, питьевое золото непригодно. Если превысить предельное число его мультипликаций, оно меняет форму и вместо того, чтобы при охлаждении вернуться в твёрдое кристаллическое состояние, остаётся жидким, как ртуть, и совершенно не сгущается. В темноте оно фосфоресцирует мягким красным цветом, менее ярким, чем у обычного ночника. Так универсальное лекарство превращается в негасимый свет (Lumière inexinguible), светильное вещество вечных ламп (lampes perpétuelles), которые, по словам некоторых авторов, находили в древних гробницах. Дальше совершенствовать свойства светящегося жидкого философского камня, на наш взгляд, не следует: увеличивать его огненную силу опасно. Если камень улетучится и все ваши труды пойдут насмарку — это ещё не самое худшее, что может случиться. И наконец, подвергнув твёрдое универсальное снадобье ферментации путём непосредственного плавления вместе с очень чистым золотом или серебром, вы получите проекционный порошок (Poudre de projection), третью форму камня. Это полупрозрачная красная или белая, в зависимости от металла, масса пригодна лишь для трансмутации. Проекционный порошок предназначен для целенаправленного воздействия на минеральное царство. На два других царства он никак не влияет.

Из сказанного вытекает, что философский камень или универсальное лекарство, несмотря на своё неоспоримое металлическое происхождение, состоит не только из металла. Если бы это было не так, камень подчинялся бы законам, определённым природой минерала, и для проведения трансмутации отпадала бы необходимость в ферментации. Также это противоречило бы основному алхимическому постулату, гласящему, что тело на тело не действует (les corps n'ont point d’action sur les corps). Попробуйте поэкспериментировать сами и вы лично убедитесь, что металлы не реагируют друг с другом. Если вы превратите металлы в соли, золу, стекло, коллоид, природа их сохранится, и регенерироваться они будут, не утеряв своих характерных свойств.

Способность изменять (dénaturer) металлы, придавать им другую природу обладают лишь духи металлов. Именно они — истинные активаторы всех метаморфоз, которые случаются с веществами. Но эти разреженные духи, очень лёгкие и летучие, нуждаются в носителе, в некоей оболочке, способной их удержать. Носитель должен быть чист, чтобы дух мог в нём обитать, и совершенно нелетуч, чтобы дух не испарился. Плавкость носителя обеспечит высокую проникающую (ingrès) способность. Необходимо также придать носителю большую стойкость к восстановителям. Отсюда неминуемо вытекает, что эта материя не может быть отнесена только к металлам. Поэтому Василий Валентин советует получать дух из корня (racine) металлов, а Бернар Тревизанский запрещает при изготовлении данного вещества (construction du corps) использовать металлы, минералы и соли. Причина тут простая и сразу бросается в глаза. Если камень состоит из металла и закреплённого на нём духа, последний воздействует на металл, будучи одной с ним природы, и всё вместе приобретает характерные металлические свойства. В этом случае можно получить золото или серебро, или какой-нибудь неизвестный металл, но ничего больше, что всегда и делали алхимики, не представляющие себе универсальности и природы искомого агента. Мы же вместе с Философами призываем не соединять вещество с духом металла, а конденсировать его внутри прочной и стойкой оболочки, способной пропитать всю себя духом и обеспечить ему эффективную защиту. Именно эту душу, дух, огонь, собранный, сконцентрированный, сгущённый в самой чистой, самой стойкой, самой совершенной из земных субстанций, мы называем нашим камнем. И мы заверяем, что любое предприятие, которое не руководствуется этим духом и не основывается на этой субстанции, обречено на провал.

IV

На втором этаже усадьбы в Лизьё, на левом столбе фасада изображён человек явно первобытного вида, который поднимает, собираясь унести, довольно большой обрубок ствола с остатками сучьев [VII].

Этот образ, на первый взгляд, довольно замысловатый, таит в себе самую важную из тайн второго ряда. Заметим даже, что, не зная этой стороны учения, а также слишком буквально следуя старым мастерам, многие неплохие экспериментаторы потерпели крах. Да и сегодня ложные умствования служат преградой для немалого числа исследователей, которые с увлечением берутся за дело, не обладая, к сожалению, должной прозорливостью. Поостережёмся слишком доверять человеческой логике, часто вступающей в противоречие с простотой и естественностью. Если бы мы могли не мудрствуя лукаво наблюдать за природными явлениями, если бы экспериментальные результаты мы поверяли лишь естеством, если бы изучение тайных причин, а также их правдоподобное, возможное и гипотетическое объяснение ставили в зависимость от наблюдаемых фактов, многие неизвестные до сих пор истины давно были бы открыты. Не примешивайте к своим наблюдениям то, что вы якобы знаете, ибо вы скоро убедитесь: лучше ничего не знать, чем потом переучиваться.

Возможно, наши советы излишни, поскольку следование им предполагает сильную волю, которой лишены люди посредственные. Нам известно, чего стоит пожертвовать дипломами, печатями, грамотами ради скромного плаща Философа. Нам пришлось испить эту чашу до дна в двадцать четыре года. С разбитым сердцем, стыдясь ошибок молодости, мы сожгли свои книги и тетради и, признавшись в своём невежестве, скромным неофитом начали с нуля изучать другую науку уже на других школьных скамьях. Именно для тех, кто не страшится забыть прежние знания, мы взяли на себя труд истолковать эзотерическую символику.

На первый взгляд, обрубок ствола в руках первобытного человека годен лишь для хозяйственных нужд. А между тем это не что иное, как наше сухое древо (arbre sec), которое, прокрасовавшись долгое время на знаменитой вывеске, дало имя одной из старейших парижских улиц. Эдуар Фурнье[134] утверждаёт со ссылкой на Соваля (т. I, с. 109), что ещё в 1660 г. вывеска существовала. Она указывала, что это постоялый двор, о котором «упоминал Монстреле» (т. I, гл. CXXVII). Вывеска очень подходила к этому жилищу, начиная с 1300 г. служившему кровом для паломников в Святую Землю. Сухое древо напоминало о Палестине. Оно было посажено недалеко от Хеврона[135] и с допотопных времён было «зелёным и раскидистым», но засохло в день, когда Христос умер на кресте. Дерево должно было зазеленеть вновь, «когда под ним распорядится отслужить мессу прибывший вместе с другими христианами в землю обетованную властелин, князь (prince) Запада»[136].

Это сухое древо, вырастающее из твёрдой скалы, изображено на последней иллюстрации к Искусству горшечника[137]; там на нём листья, плоды и лента с надписью: Sic in sterile[138]. Это же древо вырезано на прекрасных воротах лиможского собора, а также на четырёхлистном орнаменте нижней части стены в Амьене. В бретонской церкви в Гимильо (департамент Финистер) каменный священник поднимает два обрубка такого же древа над кропильницей в виде большой раковины. Наконец, мы встречаем сухое древо на стенах некоторых светских зданий XV в. Так, в Авиньоне оно возвышается над коробовой аркой старого Рурского коллежа, а в Каоре обрамляет два окна в доме Вердье на Бульварной улице и небольшую дверь в коллеже Пеллегри [XI].

XI. Каор. Коллеж Пеллегри. Дверь XV в. Сухое дерево.

Сухое древо — иероглиф, которым Философы выражали инертность металлов, то есть то особое состояние, в какое в процессе своей работы человек приводит их регенирированные расплавы. Герметическое эзотерическое учение утверждаёт, что металл в руде живой и обладает вегетативными свойствами. В руде металлы связаны с особым агентом (agent spécifique) или минеральным духом, который обеспечивает их жизнедеятельность, питание и развитие в пределах срока, назначенного природой, после чего металлы приобретают внешний вид и характеристики самородного серебра и золота. Затем агент отделяется от вещества, чьи жизненные функции больше не проявляются, оно становится устойчивым и теряет способность изменяться. Даже если теперь вещество пробудет в земле несколько столетий, оно само уже не сможет перейти в другое состояние и лишиться тех характеристик, которые отличают металл от минерального агрегата.

На самом деле, однако, процессы, протекающие внутри месторождения, не так просты. Несовершенство нашего переходного мира налагает свои ограничения, и естественное развитие минералов прекращается по целому ряду подспудных причин: из-за нехватки питательных элементов, недостатка кристаллических отложений, отсутствия нужного давления, температуры и т. д. Причины могут быть и внешние: образование трещин, приток воды, раскрытие пласта. В таком случае металлы затвердевают, остаются в виде минералов с определёнными свойствами и не в состоянии преступить достигнутую ими эволюционную стадию. Другие металлы, более молодые, в ожидании агента, который придал бы им твёрдость и прочность, продолжают пребывать жидкостью. Так бывает с ртутью, которую часто находят в самородном виде или в виде соединения с серой (киновари), причём и в самом карьере, и вне его.

В самородном виде (forme native), даже без металлургической обработки, металлы так же инертны, как и в рудах, подвергнутых обжигу или плавлению. В обоих случаях металлы не содержат жизнетворного начала. Мудрецы говорят, что эти металлы мертвы (morts), по крайней мере внешне, так как нам не под силу пробудить в них жизнь, скрыто присутствующую в твёрдой кристаллической массе. Это мёртвые деревья (arbres morts), хотя и содержащие в себе остатки влаги, но уже не дающие ни листьев, ни плодов, ни, тем более, семян.

Поэтому совершенно обоснованно многие авторы утверждают, что золото и ртуть ни частично, ни целиком нельзя использовать в Великом Делании. Золото нельзя, говорят они, потому что собственный агент покинул его в процессе его образования, а ртуть — потому что она изначально лишена жизненной силы. Впрочем, некоторые Философы заявляют, что золото, бесплодное в твёрдом состоянии, способно вновь обрести утерянную жизненную силу и возобновить эволюционный цикл, если суметь «вернуть его в изначальное состояние» («remettre dans sa matière première»). Однако эта теория несколько сомнительна, и её ни в коем случае не следует понимать в прямом смысле. Остановимся ненадолго на этом спорном вопросе, не забывая о естественных возможностях (possibilité de la nature) того или иного процесса. Это единственный способ не сбиться с пути в этом запутанном лабиринте. Большинство герметических философов под термином реинкрудация (réincrudation) подразумевают именно возвращение в изначальное состояние. Они ссылаются на строение самого слова, означающего делать сырым (rendre cru), двигаться в обратном направлении (rétrograder). Это неверная точка зрения. Природа, а тем более Искусство не уничтожит результат работы многих веков. Что свершено, то свершено. По этой причине старые Мастера утверждали, что изготовить золото легче, чем его разрушить. Никто не может похвастаться, что вернул жареному мясу или варёным овощам вид и свойства, какие те имели до обработки. И здесь аналогия и естественная возможность — лучшие и самые надёжные ориентиры. Между тем в природе нельзя подыскать ни одного из примеров движения вспять.

Кое-кто думает, что для этого достаточно погрузить металл в исходную меркуриальную сущность, из которой он появился в результате медленного созревания и постепенного сгущения. Это соображение лишь кажется правдоподобным. Даже если бы эти люди знали природу первой материи (première matière) и знали, где её взять — а об этом не догадывались даже самые великие Мастера, — они в конечном итоге получили бы лишь количественное увеличение золота, а не новое вещество, по свойствам своим превосходящее драгоценный металл. Такая операция приводит к смешению жидкой и твёрдой форм одного и того же вещества, характерных для разных этапов его эволюции. По здравом размышлении ясно, что так мы своей цели не добьёмся. Кроме того, это прямо противоречит философскому постулату, о котором мы уже упоминали: тело на тело не действует, действенной силой обладают лишь духи.

Под выражением вернуть золото в первоначальное состояние мы должны, следовательно, понимать активацию (animation) металла с помощью витального агента (agent vital), о котором мы уже говорили, то есть с помощью духа, вышедшего из металла в процессе его проявления на физическом плане, или иначе души (âme) металла (субстанции (ou cette matière première), которая никак иначе не определяется), обитающей в непорочной Деве. Активация золота — символическое возвращение к жизни сухого древа или воскрешение мёртвого — аллегорически описывается у арабского автора Кессеуса, который, как пишет Брюне в примечании к Евангелию детства, много приложил труда, собирая восточные легенды о евангельских событиях. О родах Марии Кессеус рассказывает следующее: «Когда настала пора разрешиться от бремени, Мария покинула среди ночи дом Захарии и вышла за стены Иерусалима. И увидела засохшую пальму; как только Мария села у подножья дерева, оно тут же вернулось к жизни, покрылось листьями, зазеленело и силой Божьей принесло обилие плодов. Бог повелел, чтобы рядом забил источник живой воды. И во время родовых схваток Мария крепко сжимала своими руками пальму».

Лучше и яснее по этому поводу не скажешь.

V

На центральном столбе второго этажа изображена довольно интересная для любителей символики сцена. Хотя изображение сильно пострадало от непогоды — частично разрушилось, потрескалось, выветрилось, — разобрать сюжет ещё можно. Мы видим, как человек сжимает ногами грифона, чьи лапы без когтей и львиный хвост сразу бросаются в глаза — эти признаки сами по себе обеспечивают точную идентификацию. Левой рукой человек хватает чудовище за голову, а правой замахивается на него [XII].

XII. Лизьё. Усадьба Саламандры. XVI в. Бафомет. Единоборство человека и грифона.

В этом мотиве мы узнаём один из основных символов нашей науки. Он отображает процесс приготовления исходных веществ для Делания. Но если единоборство дракона с рыцарем указывает на первоначальное столкновение, поединок минералов, стремящихся защитить свою целостность, на которую покушается враг, то грифон представляет результат операции, скрытой под разного рода мифологическими одеждами, которые дают, однако, понятие о природной несовместимости и глубокой взаимной неприязни вступающих в соприкосновение веществ.

Из единоборства рыцаря или тайной серы (soufre secret) с мышьяковой серой (soufre arcenical) старого дракона (vieux dragon) рождаётся белый тяжёлый блестящий звёздный камень (pierre astral), который несёт на себе знак, печать своего благородства, гриф (griffе), эзотерически выраженный в виде грифона, указывающего на союз, содружество огня и воды, воздуха и земли. Однако не приходится надеяться на достижение столь высокого результата с первого раза, ведь наш чёрный камень (pierre noir), покрытый струпьями, загрязнён столькими примесями, что избавиться от них полностью крайне сложно. Поэтому надо несколько раз прибегнуть к отмучиванию (plusieurs lévigations), промывкам (laveures), по терминологии Николая Фламеля), чтобы очистить камень от чужеродных трудноудаляемых веществ. После каждого отмучивания блеск и яркость камня увеличивается.

Посвящённые знают, что наша наука, несмотря на свою естественность и простоту, отнюдь не тривиальна, тем более не тривиальны термины, к которым мы прибегаем вслед за нашими учителями. На это следует обратить внимание, эти термины мы тщательно выбираем с целью указать верный путь (la voie), предупредить о возможных препятствиях, надеясь тем самым просветить самых прилежных и отвадить слепцов, людей алчных и недостойных. Да усвоят уже получившие знание, что все наши промывки огненные, что всякая наша очистка проводится в огне, с огнём и при помощи огня. Именно поэтому некоторые авторы называют эту операцию прокаливанием (caltinations), ведь из материи в пламя, которое на неё длительное время действует, примеси переходят как бы прокалёнными. Учтите также, что из нашей скалы (rocher), — которую олицетворяет дракон, — поначалу вытекает тёмная зловонная ядовитая жидкость, чьи густые летучие пары чрезвычайно токсичны. Эту жидкость (её символ — ворон (corbeau)) можно очистить и обесцветить лишь огнём. Философы дают нам это понять на своём загадочном языке, когда советуют неофиту отрезать голову (couper la tête) ворону. После огненных промывок жидкость теряет чёрную окраску и становится прозрачной. Обезглавленный ворон умирает, лишаясь своих перьев. Так частая и многократная обработка огнём удаляет из жидкости всё лишнее и выявляет присущие ей качества. Жидкость сжимается, расширяется, сопротивляясь тираническому воздействию Вулкана. Она насыщается огнём, соединяющим в единое целое её чистые и однородные части, и в конечном итоге сгущается в плотную теперь уже огнестойкую массу.

Специально для вас, неведомые братья из таинственного солнечного града, мы вознамерились рассказать о различных последовательных стадиях очистки. Мы уверены, что вы оцените нашу попытку предупредить вас об этих рифах, подводных камнях герметического моря, о которые разбилось множество неопытных мореплавателей. Если вы желаете заполучить в свои руки грифона, другими словами, наш звёздный камень, выделив его из мышьяковой породы, возьмите две части чистой земли (terre vierge) (нашего чешуйчатого дракона (dragon écailleux)) и одну часть огненного реагента (agent igné), которого символизирует отважный рыцарь (chevalier) с копьём и щитом. ‘Αρης сильнее Aries (овна) и потому его нужно брать меньше. Размельчите и добавьте пятнадцатую часть чистой белой несколько раз промытой и перекристаллизованной соли, которая без сомнения вам известна. Тщательно перемешайте, потом по примеру мучительных страстей Господних, забейте три железных гвоздя, чтобы вещество умерло и могло затем воскреснуть. Сделав это, удалите из трупа наиболее грубый осадок, раздробите и растолките кости, на слабом огне разотрите всю массу стальным прутом (verge d’acier). Бросьте в смесь половину веса другой соли, извлечённой из росы, которая покрывает землю в мае, и вы получите вещество светлее предыдущего. Повторите операцию трижды (trois fois). Вы получите массу, содержащую Ртуть, и взойдёте на первую ступень лестницы Мудрецов. Когда Иисус на третий день после смерти воскреснет, в его гробнице окажется лишь светоносный ангел в белом.

Зная тайное вещество, которое символизирует дракон, вы обязательно получите представление о его противнике, однако необходимо ещё установить, каким способом Мудрецы смягчают, умеряют чрезмерный пыл соперников. Без должного посредника, с чьим символическим толкованием мы ни разу не сталкивались, экспериментатор подвергнет себя серьёзной опасности. На его глазах произойдут непредсказуемые события, невольной причиной которых будет он сам. Он уже не сможет ни управлять процессом, ни уменьшить бушевание в сосуде. Огненные выбросы, иногда даже внезапный взрыв печи — вот печальные последствия безрассудства. Поэтому, сознавая свою ответственность, мы настоятельно просим тех, кто не владеет этой тайной, воздержаться от дальнейших действий. Тогда они избегнут участи злополучного авиньонского священника, о котором кратко повествует следующая заметка: «Аббат Шапати думал получить философский камень, но на его беду тигель разорвало и металл плеснул ему в лицо, на руки и одежду. Аббат выскочил на улицу и, как безумный, бросился в реку, но ничего не помогло: так он и сгорел заживо, как последний грешник, в году 1706»[139].

Когда из сосуда послышится шум, как от кипения воды — глухое ворчание земли, чьё нутро раздирает огонь, — готовьтесь к борьбе, сохраняя всё своё хладнокровие. Вы увидите дым, голубой, зелёный, фиолетовый огонь, услышите один за другим несколько взрывов.

Когда бурление закончится и восстановится спокойствие, вы окажетесь свидетелем великолепного зрелища. По поверхности огненного моря под действием медленных течений будут плавать островки твёрдого вещества, переливающиеся множеством цветов. Эти островки будут раздуваться, лопаться, походя при этом на крошечные вулканы. Затем они исчезнут, уступив место красивым прозрачным зелёным шарикам. Те будут метаться по поверхности, кружиться, сталкиваться, словно гоняясь друг за другом среди разноцветного пламени, среди отблесков раскалённой бани.

Описывая трудоёмкий и сложный процесс приготовления нашего камня, мы опустили вопрос о содействующих ему внешних влияниях (influences extérieures). По этому поводу мы могли бы сослаться на Николя Гроспарми, Адепта XV в., о котором упоминали в начале нашего труда, на Килиани, Философа XIX в., и, конечно, на Киприана Пикольпасси, итальянского мастера-горшечника — все они посвятили немало времени рассмотрению этих условий. Однако их работы недоступны широкой публике. Как бы то ни было, чтобы в пределах возможного удовлетворить ваше законное любопытство, скажем, что без строгого согласования высших и низших элементов наша материя, лишённая звёздных достоинств, ни на что не годится. Поначалу наша субстанция больше земная, чем небесная. Искусство вкупе с естеством должны сделать её более небесной, чем земной. Для успеха этой тайной операции необходимо выбрать подходящий момент, час, место, время года и тому подобное. Надо уметь предвидеть наиболее благоприятное взаимоположение светил, ведь они отразятся в божественном зерцале (miroir divin), нашем камне, и наложат на него свой отпечаток, и земная звезда (étoile terrestre), сокровенный факел Рождества, станет знаком, свидетельством счастливого союза неба и земли, или, как пишет Филалет, «союза высших качеств с низшими телами». Вы получите подтверждение, увидев в огненной воде — или в земном небе (ciel terrestre), по образному выражению Венцеслава Лавиния из Моравии, — испускающее лучи круглое герметическое солнце, которое проявилось, стало видимым, открытым взору.

Уловите солнечный луч, придайте ему субстанциальную форму, напитайте этот воплотившийся духовный огонь огнём стихийным (élémentaire), и вы получите самое большое сокровище в мире.

Следует учесть, что недолгое, но жестокое единоборство, завязанное рыцарем — святым Георгием, святым Михаилом, святым Маркеллом христианской традиции или Марсом, Тесеем, Ясоном, Геркулесом римских сказаний и греческих мифов — прекращается лишь со смертью обоих соперников (в герметике орла и льва) и образованием нового вещества, алхимический знак которого — грифон. Вспомним, что во всех азиатских и европейских древних легендах стеречь сокровища поручают дракону. Он присматривает за золотыми яблоками в саду Гесперид и за руном в Колхиде. Завладеть богатством можно, лишь победив стерегущего их злобного дракона. Согласно китайской легенде, причисленный после смерти к богам учёный алхимик Хуйюн-син убил опустошавшего страну страшного дракона и привязал чудовище к колонне. То же самое сделал Ясон в лесу Эета и Килиани в аллегорическом рассказе своего Разоблачённого Гермеса. Истина неизменна и выражается одинаково в аналогичных легендах.

Взаимодействие двух веществ, летучего и твёрдого, даёт в результате третье вещество, смешанное, знаменующее собой первое состояние камня Философов. Мы уже упоминали, что это и есть грифон, наполовину орёл, наполовину лев, символически связанный с корзиной (corbeille)^XIII Вакха и рыбой (poisson) христианских изображений. Следует отметить, что сверху у грифона не львиная грива и не птичье оперение, а рыбий плавник (nageoires de poisson). Эта деталь не случайна. Важно не только обеспечить встречу противников и контролировать их единоборство, но и найти способ извлечь чистый основной продукт реакции, который единственно нам и нужен, — ртуть Мудрецов. Поэты рассказывают, что Вулкан, застав Марса и Венеру в момент прелюбодеяния, быстро накинул на них сеть или тенета, чтобы они не избегли его мести. Мастера также советуют нам прибегнуть к тонкой сети (filet délié ou un rets subtile), чтобы улавливать продукт по мере его образования или, говоря метафорическим языком, мистическую рыбу — вода при этом лишается вещества, души, становится инертной; считается, что человек в результате этой операции убивает грифона (tuer le griffon). Именно эта сцена и представлена на нашем барельефе.

Исследуя тайный смысл греческого слова γρύφ, грифон, корень которого — γρυπός (avoir le bec crochu, иметь загнутый клюв), мы приходим к близкому слову γρϊφς, созвучному соответствующему французскому. Между тем, γρϊφς переводится как загадка (énigme) и как сеть (filet). Мы видим, что и образ, и название фантастического животного выражают труднейшую герметическую загадку, загадку, таящуюся глубоко в веществе философского меркурия, которого с помощью подходящей сети вылавливают из воды, как рыбу.

Василий Валентин, обычно изъясняющийся более понятно, не пользуется христианским символом ΙΧΘΥΣ[140], предпочитая кабалистического и мифологического Гипериона (Hypérion). Он упоминает Гипериона, в частности, когда говорит, используя загадочную лаконичную формулировку, о трёх операциях Великого Делания:

«Я рожден Гермогеном (Hermogène). Гиперион избрал меня. Без Иамсуфа (Jamsuph) я вынужден погибнуть»[141].

Мы уже видели, как, по какой реакции из Гермогена или первичной меркуриальной субстанции (prime substance mercurielle) получается грифон. Гиперион (по-гречески 'Υπερίων — père du soleil, отец Солнца) извлекает из второго белого хаоса, образованного с помощью нашего искусства и представленного грифоном — душу, пламя или скрытый огонь, — поднимает её вверх в виде чистой прозрачной воды: Spiritus Domini ferebatur super aquas[142]. Приготовленная субстанция, содержащая все необходимые элементы для Великого Делания — всего лишь плодородная земля, где ещё царит некоторое смешение. Она таит в себе рассеянный свет, который Искусство по примеру Творца должно собрать и выделить. Землю надо умертвить и разложить, таким образом, мы снова возвращаемся к убийству грифона и ловле рыбы — к отделению огня от земли, тонкого от плотного. При этом, как учит Гермес в своей Изумрудной скрижали, «действовать нужно с большим тщанием».

Такова химическая роль Гипериона. Само его имя, образованное из 'Υπ (сокращённое от 'Υπέρ, над) и ήρίον (sépulcre, tombeau, гробница, могила) и имеющее корень έρα (terre, земля), означает то, что поднимается из земли (ce qui monte de la terre), то есть над могилой материи. При желании можно предпочесть другую этимологию, по которой 'Υπεριων происходит от 'Υπέρ (над) и ϊον (фиалка). В герметическом смысле эти два варианта прекрасно соотносятся друг с другом; мы, однако, приводим второй вариант лишь для большей ясности, следуя в этом отношении словам Евангелия: «Итак наблюдайте, как вы слушаете; ибо, кто имеет, тому дано; а кто не имеет, у того отнимется и то, что он имеет»[143].

VI

Над человеком с грифоном — большое гримасничающее лицо с бородкой клинышком. Щёки, уши, лоб вытянуты и принимают вид языков пламени. Эта пылающая маска с малопривлекательной гримасой увенчана короной и снабжена украшенными лентой роговыми отростками, которые упираются в витой узор снизу от карниза [XII]. С рогами и короной символ Солнца поистине становится Бафометом (Baphomef), синтетическим образом, в котором тамплиеры (Initiés du Temple) соединили все элементы традиции и высшей науки. Несмотря на грубое примитивное исполнение эта фигура, очень выразительная, за внешней простотой таит в себе большую глубину и многому научает. Сразу отдаёшь себе отчёт в мистическом плавлении естеств (natures) Делания, символически представленном рогами лунного полумесяца (croissant lunaire) на солнечной голове (tête solaire). Но не менее поражает странный испепеляющий взгляд нечеловеческого существа, пугала Страшного суда. Даже бородка здесь — иероглиф направленного к земле светового и огневого луча, который свидетельствует, что учёный имел точное представление о том, что нас ждёт…

Может, перед нами жилище члена ордена иллюминатов или розенкрейцеров, наследников старых тамплиеров? Во всяком случае, теория циклов и учение Гермеса изложено здесь столь недвусмысленно, что усомниться в знаниях нашего Адепта может лишь человек невежественный или недобросовестный. Мы же перед столь очевидными приметами непоколебимо убеждены, что это видоизменённый образ бафомета тамплиеров. Вопреки распространённому мнению образ этот (предмет досужих вымыслов, о котором сохранились лишь весьма неопределённые сведения) никогда не был идолом, а лишь общей эмблемой тайных традиций Ордена, предназначенной, в основном, для внешнего пользования, эзотерической парадигмой, печатью рыцарства и опознавательным знаком. Эмблему изображали на ювелирных изделиях, на фронтонах командорских резиденций, на тимпанах её часовен. В эмблему входил равнобедренный треугольник с вершиной внизу — иероглиф воды, начала, созданного первым, если верить Фалесу Милетскому, утверждавшему, что «Бог — это Дух, образовавший всё из воды»[144]. В центре первого располагался другой такой же треугольник, но меньше и перевёрнутый — он, казалось, занимал место носа на человеческом лице. Второй треугольник символизировал огонь, вернее, огонь, заключённый в воду (feu enclos dans l’eau), или божественную искру, воплощённую душу, жизнь, нисшедшую в материю. На основание большого треугольника опирался графический знак, напоминающий латинскую букву «H» или греческую ήτα, но более широкий и с пересекавшим центральную черту кругом. На герметическом языке этот знак обозначает универсальный Дух, то есть Бога (l’Esprit créateur, Dieu). Внутри большого треугольника над левой стороной малого был начертан лунный круг (cercle lunaire) со вписанным полумесяцем, а над правой — солнечный круг (cercle solaire) с отмеченным центром. Маленькие круги напоминали глаза. И, наконец, на основании внутреннего треугольника стоял крест на шаре — двойной иероглиф, демонстрирующий связь Серы, активного начала, с Меркурием, началом пассивным, растворяющим металлы. Зачастую более или менее протяжённый сегмент у вершины треугольника пересекали вертикальные линии, в которых непосвящённый вместо световых лучей видел что-то вроде бородки.

В таком виде бафомет походил на топорно выполненное трудноопознаваемое животное. Этим, без сомнения, и объясняется несхожесть описаний бафомета: в нём видели голову мертвеца с нимбом, голову быка или египетского Аписа, козла, а то и ужасную физиономию самого Сатаны! Это одни только фантазии, весьма далёкие от истины, но нетривиальные изображения бафомета спровоцировали — увы! — обвинение тамплиеров в почитании демонов и колдовстве — одно из основных на их процессе, и послужившее поводом для их осуждения.

После того, как мы увидели, каков бафомет из себя, раскроем смысл его имени.

Согласно сугубо герметическому определению, относящемуся к Деланию, слово Бафомет происходит от греческих Βαφεύς (teinturier, красильщик) и μής, взятого вместо μήν (луна), если только не вместо μήτηρ, генитива от μητρός (mère ou matrice, мать, родительница, матка, матрица), что также возвращает нас к значению «луна», так как луна и есть меркуриальная мать или матрица и принимает в себя краску (teinture) или семя Серы, играющей роль самца, красильщика — Βαφεύς — в процессе зарождения металла. Βαφή значит погружение (immersion), то есть крещение, а также крашение. Не разглашая секретов, можно сказать, что Сера — отец и красильщик камня — оплодотворяет ртутную луну путём погружения, что приводит нас к символическому крещению Мете (baptême symbolique de Mété), которое выражает слово бафомет[145]. Последний, стало быть, предстаёт идеальным иероглифом для нашей науки, которую олицетворяет также Пан, мифологический образ естества в полной созидательной силе.

Латинское слово Bapheus (красильщик) и глагол meto (собирать, жать) также привлекают внимание к особой способности Ртути или луны Мудрецов во время погружения или царской бани (bain du roi) улавливать тинктуру, хранящуюся в материнских недрах. Это и есть Грааль с вином Евхаристии, жидким духовным огнём, растительной, живой и животворящей влагой, проникающей в материальный мир.

Что касается истоков Ордена, преемства, знаний и верований тамплиеров, тот тут лучше всего процитировать отрывок из исследования, которое эрудит и учёный Пьер Дюжоль посвятил конным братьям (frères chevaliers) в своей Всеобщей библиографии оккультных наук[146].

«Невозможно сегодня отрицать, — пишет он, — что тамплиеры исповедовали, по сути дела, манихейство». Согласен с этой точкой зрения и барон де Хаммер. Для него последователи Мардека, исмаилиты, альбигойцы, тамплиеры, франкмасоны, иллюминаты продолжают тайную традицию, идущую от Дома Мудрости (Maison de la Sagesse, Дар-эль-хикмет), в XI в. основанного в Каире Хакимом. К тому же выводу приходит немецкий академик Николаи, добавляющий, что бафомет (Николаи производит это слово от греческого Βαφομητός) — символ пифагорейский. Мы не будем останавливаться на других точках зрения (Антона, Гердера, Мунтера), а вот об этимологии слова бафомет стоит поговорить особо. Мысль Николаи вполне приемлема, если принять поправку Хаммера и читать Βαφή Μήτεος, то есть крещение Мете. Ранее уже отмечалось, что такой обряд существовал у офитов. Мете — андрогинное божество, представляющее природу порождающую (Nature naturante). Прокл прямо утверждаёт, что Метис (Métis), называемый также 'Εριχάρπαιος или Natura germinans[147] — бог-гермафродит змеепоклоников. Известно также, что эллины использовали имя Метис для Мудрости (Prudence), супруги Юпитера. В общем, обсуждение филологической стороны вопроса неопровержимо доказывает, что Бафомет — вариант языческого Пана. Как и у тамплиеров, у офитов было два крещения: одно экзотерическое, в воде, другое эзотерическое, духовное или огненное. Это последнее называли крещением Мете. Святой Иустин и Святой Иреней говорили о нём как об озарении (illumination). Это крещение Светом (baptême de la Lumière) франкмасонов. Очищением (purification) — словом очень подходящим — обозначено оно на одном из гностических идолов, обнаруженных Хаммером. На приведённых им рисунках идол держит у себя на коленях — запомните, это важно — ванну с огнём. Этот факт, как ни странно, не произвёл на учёного немца, как, впрочем, и на знатоков символики никакого впечатления, а между тем миф о чаше Грааль ведёт своё происхождение именно от этой аллегории. И учёный барон ещё долго рассуждаёт о таинственном сосуде, точное значение которого не установлено! Все знают, что по древней германской легенде Титурель воздвигает в Монсальвате граальский храм и доверяет его охрану двенадцати рыцарям-тамплиерам. Хаммер видит здесь лишь символ гностической мудрости — вывод весьма неопределённый. Мы позволим себе высказать иную точку зрения. Грааль — кто сегодня в этом сомневается? — самая заветная тайна мистического рыцарства, а также и масонства, выродившейся формы такого рыцарства. Грааль — покров над творящим огнём (Feu créateur), Deus absconditus[148], скрытый в слове INRI^a над головой распятого Христа. Титурель воздвигает мистический храм, чтобы возжечь в нём священный огонь весталок, маздеев и даже иудеев, поддерживавших вечный огонь (feu perpétuet) в своём Иерусалимском храме. Двенадцать стражей наводят на мысль о двенадцати знаках Зодиака, которые каждый год проходит солнце, своеобразный вечный огонь. Сосуд у идола, найденного бароном Хаммером, аналогичен сосуду парсов — огненному, в языках пламени. У египтян тоже было нечто подобное: Сераписа часто изображают с таким же сосудом на голове — на берегах Нила его называют Гардаль (Gardal). В этом сосуде жрецы хранили материальный огонь (feu matériel), а жрицы — небесный огонь (feu céleste) Птаха. Для посвящённых в таинства Исиды Гардаль — иероглиф божественного огня (feu divin). Этот бог Огонь, бог Любовь вечно воплощается в каждом существе, так как всё в мире содержит искру жизни. Это Агнец, закланный от начала мира. Католическая Церковь предлагает своим верным этого агнца в виде тела и крови Господних, заключённых в дароносицу. Дароносица (позор тому, кто плохо о ней подумает!) так же, как и Грааль, как священные чаши всех религий, символизирует женское начало и соответствует космогоническому сосуду Платона, кубкам Гермеса и Соломона, урне древних мистерий. Гардаль египтян, следовательно — ключ к чаше Грааль, По сути, это одно и то же слово. В результате фонетических изменений Гардаль превратился в Градаль, а затем — с придыханием — в Грааль: Кипящая в святой чаше Грааль кровь — продукт огненного брожения жизни или порождающей смеси. Можно лишь сожалеть о слепоте тех, кто упрямо желает видеть в этом символе, смысл которого предельно обнажён, лишь профанацию божественного. Хлеб и Вино мистической жертвы — это дух или огонь в материи, от соединения которых рождается жизнь. Вот почему посвятительные руководства христиан, называемые Евангелиями, вкладывают в уста Христа аллегорические слова: Я есмь Жизнь; я есмь хлеб жизни; я пришёл принести огонь в мир, и облекают его в ёмкий экзотерический образ пищи в высшем смысле этого слова.

VII

Перед тем как покинуть чудесную усадьбу Саламандры, отметим ещё несколько сцен второго этажа, не лишённых символического значения, хотя и не столь интересных, как предыдущие.

Справа от столба с изображением лесоруба — сдвоенное окно, одна створка которого — глухая, другая — застеклённая. В центре декоративных арок изображения: на первой из них — геральдический цветок лилии (fleur de lys)[149]^XIV, эмблема верховенства знания, ставшая впоследствии атрибутом королевской власти. Знак посвящения, знак божественного знания, помещённый на королевский герб во время выработки геральдических правил, не потерял своего высокого значения и по-прежнему означает превосходство, преобладание, доблесть и достоинство. По этой причине столица королевства получила разрешение к серебряному кораблю на красном фоне добавить на своём гербе три цветка лилии на лазурном поле во главе щита. Смысл этого символа раскрыт в Анналах Нанжи: «На гербе у французских королей — цветок лилии с тремя листьями. Листья словно говорят всем: по изволению и милости Божьей Вера, Мудрость, Рыцарство процветают в нашем королевстве, как нигде больше. Два листа у самого цветка означают рыцарство и разум на страже веры».

На другой створке окна не могут не пробудить любопытство лунообразное румяное лицо и над ним фаллос. Мы находим здесь очень выразительное указание на два начала, при соединении которых образуется философская материя. Этот иероглиф активного начала, агента, и пассивного, то есть Серы и Меркурия, Солнца и Луны, философских родителей камня слишком красноречив, чтобы нуждаться в наших объяснениях.

У столбика между двумя створками окна находится капитель в виде урны, вроде той, что у входной двери. Поэтому нет смысла повторяться. На столбике справа — фигурка ангела, чей лоб украшен лентой. Руки у ангела сведены, он как бы молится. Дальше ещё одно сдвоенное окно и над плитой его перекрытия — два гербовых щита с полем, на котором три цветка — эмблема трёхкратного повторения каждой стадии, о чём мы неоднократно рассуждали по ходу дела. Вместо капителей на трёх межоконных столбах слева направо следующие изображения: 1) человеческая голова (мы думаем, что это алхимик собственной персоной; его взгляд направлен на незнакомца, оседлавшего дракона); 2) ангелочек, прижимающий к груди четырёхчастный геральдический щит, разглядеть который подробнее мешает расстояние и недостаточная рельефность изображения; 3) и наконец, ещё один ангел, который показывает раскрытую книгу, иероглиф материи Делания, способной после соответствующей обработки проявлять таящийся в ней дух. Мудрецы нарекли своё вещество Liber, то есть книгой (livre), потому что его слоистая кристаллическая структура имеет вид наложенных друг на друга листов.

На крайнем столбе совершенно нагой богатырь с трудом удерживает солнечного огненного бафомета огромных размеров. Из всех сцен фасада эта сделана наиболее грубо. Хотя она выполнялась одновременно с другими, коренастый уродливый человечек с раздутым животом и непропорциональными половыми органами — явно творение какого-то неумелого второразрядного ремесленника. Кроме достаточно невыразительного лица, всё в этой нелепой кариатиде оскорбляет эстетическое чувство. Кариатида попирает нечто бесформенное со множеством зубов, напоминающее китовую пасть. Наш богатырь вполне сошёл бы за Иону, «малого» пророка, чудесно спасшегося после трёх дней пребывания «во чреве китове». Для нас Иона — священный образ Зелёного льва (Lion vert) Мудрецов, который находится в маточном веществе (substance mère) три философских дня (trois jours philosophiques) и только потом, после возгонки, появляется над водами.

Догмат о падении первого человека, пишет Дюпине де Вопьер, характерен не только для христианства. Он присущ также учению Моисея и первоначальной религии, которой следовали Праотцы. Неудивительно, что отголоски этого верования, пусть в измененном виде, обнаруживаются у всех народов. Достоверную историю грехопадения человека сохранила для нас первая книга Моисея (Быт., гл. II и III). «Этот фундаментальный догмат христианства, — пишет аббат Фуше, — известен с древних времён. Народы, жившие во времена более близкие к сотворению мира, хранили неизменным традиционное знание о том, что первый человек нарушил свой долг и совершил преступление, навлёкшее проклятие Бога на всё его потомство». «На падении согрешившего человека, — пишет не кто иной, как Вольтер, — зиждется всё богословие древних народов».

Согласно пифагорейцу Филолаю (V в. до н. э.), древние философы говорили, что душа погребена в тело, как в могилу, в наказание за некий грех. Платон подтверждаёт, что так считали орфики, да и сам он исповедовал эту точку зрения. А так как признавалось, что человек — творение Божье и что поначалу он пребывал в чистоте и невинности (Дикеарх, Платон), значит, своё преступление он совершил потом. Золотой век греческой и римской мифологии — явно воспоминание о первоначальном состоянии человека, вышедшего из рук Божьих.

Индийские памятники искусства и индийские легенды подтверждают историю Адама и его падения. Такая же легенда есть у буддистов Тибета, эту идею проповедовали друиды, китайцы и древние персы. У Зороастра сказано, что первые мужчина и женщина были созданы чистыми и покорными Ормузду, своему создателю. Их увидел Ариман и позавидовал их счастью. Он приблизился к ним в облике ужа, показал им плоды и убедил их, что он сам — творец мира. Мужчина и женщина поверили ему, с этого момента их естество совратилось, и это извращение заразило их потомство. Мать нашей плоти, или женщина со змеёй, известна и в мексиканской традиции, которая представляет её утратившей состояние счастья и невинности. Когда европейцы впервые появились на Юкатане, в Перу, на Канарских островах, везде они обнаружили у туземцев всё ту же легенду о падении человека. Искупительный обряд, очищающий ребёнка, когда он входит в мир — обряд, известный самым разным народам, — неопровержимое свидетельство распространённости подобных верований. «Как правило, — рассказывает учёный кардинал Гуссе, — эта церемония происходила в день, когда ребёнку давали имя. У римлян такое случалось на девятый день для мальчиков и на восьмой — для девочек. Этот день обычно называли lustricus[150], как и воду для очищения новорожденного. Такой же обычай существовал у египтян, персов и греков. На Юкатане, в Америке ребёнка приносили в храм, где жрец лил ему на голову воду и давал имя. На Канарских островах обряд совершали женщины. То же самое предписывал закон у мексиканцев. В некоторых странах было принято зажигать огонь и как бы через него переносить ребёнка, то есть очищать его одновременно водой и огнём. Так принято, в частности, у тибетцев. В Индии имя пишут на лбу у ребёнка, которого затем трижды погружают в воду, после чего брахман или жрец громко восклицает: „О Боже, чистый, единственный, невидимый, совершенный, мы вручаем тебе этого ребёнка из священного племени, помазанного нетленным маслом и очищенного водой“».

Как отмечал Бержье, эта традиция несомненно восходит к колыбели рода человеческого. Если бы она возникла у какого-нибудь одного народа после рассеяния, она бы не распространилась по всему свету. Всеобщая вера в падение первого человека, кроме того, сопровождалась ожиданием посредника, некоей необыкновенной личности, которая должна принести людям спасение и примирить их с Богом. Спасителя ждали не только патриархи, не только иудеи, знавшие, что он появится из их среды, но также египтяне, китайцы, индийцы, сиамцы, арабы, персы, различные народы Америки. Эту надежду питали некоторые римляне и греки, свидетельством тому — Платон и Виргилий. И как говорил Вольтер: «С незапамятных времён у индийцев и китайцев считалось, что Мудрец придёт с Запада. В Европе же, наоборот, полагали, что он явится с Востока».

Под библейской легендой о падении первого человека Философы с привычным для них искусством скрыли тайную истину алхимического порядка. Именно это побуждаёт нас и даёт возможность объяснить изображения Адама и Евы на некоторых старых жилищах времён эпохи Ренессанса. Одно из них, очень типичное в этом отношении, послужит нам в качестве примера в нашем исследовании. На первом этаже философской обители в Ле-Мане есть барельеф, на котором Адам подымает руку, чтобы сорвать плод с arbor scientiœ[151], меж тем как Ева верёвкой подтягивает к нему ветку. У обоих филактерии — признак того, что образы Адама и Евы имеют здесь тайное значение, отличное от толкования книги Бытия. Эта сцена, повреждённая ветрами и дождями, которые пощадили лишь большие фигуры, окружена венком из листьев, цветов и плодов — символов производящей природы, обилия и плодородия. Справа сверху посреди облупившегося ветвевидного орнамента изображено солнце, слева сверху — луна. Два герметических светила ещё больше подчёркивают различие между философским и общепринятым выражением библейского сюжета [XIII].

XIII. Ле Ман. Дом Адама и Евы. Барельеф XVI в.

Походя отметим, что философские образы искушения согласуются с таковыми в религиозной иконографии. Адам и Ева всегда разделены стволом райского дерева. В большинстве случаев у змея, обвившего ствол, человеческая голова; таким он представлен на готическом барельефе с древним источником Сен-Маклу (Fontaine Saint-Maclou) в руанской церкви с тем же названием и на большой сцене, украшающей стену так называемого дома Адама и Евы в Монферане (департамент Пюи-де-Дом), датируемой, судя по всему, концом XIV или началом XV в. У рептилии на кресле со спинкой в церкви Сен-Бертран-де-Комменж (департамент Верхняя Гаронна) женские руки, грудь и голова. Женская голова и у змеи на декоративной арке красивой двери XV в. на улице Нотр-Дам в Витре [XIV]. А вот в сцене, выполненной из цельного серебра на дарохранительнице вальядолидского собора (Испания), преобладает реалистический стиль: змей, показанный в своём естественном виде, держит яблоко между ядовитыми зубами в широко раскрытой пасти[152].

XIV. Витре (департамент Иль-и-Вилен). Дверь дома на улице Нотр-Дам (XV в.)

Адамус (Adamus), латинское имя Адама, означает созданный из красной земли; он — первосущий в естестве (c'est le premier être de nature), единственный из людей, наделённый двойственностью андрогина. С герметической точки зрения мы можем рассматривать его как основную (basique) материю, соединившуюся с духом в единстве тварной сущности, бессмертной и вечной. Но когда, согласно Моисееву преданию, Бог, индивидуализируя эту сущность, создал жену, первому Адаму (premier Adam) пришлось умалиться и обособиться, лишиться своей конституции и превратиться в несовершенного и смертного второго Адама (second Adam). Адам как начало (principe), изображение которого нам открыто не было, по-гречески именовался 'Αδαμος или 'Αδαμάς, что на земном плане означает самая твёрдая сталь (acier le plus dur), отсюда 'Αδάμαστος, то есть неукротимый (indomptable) и ещё девственный (encore vierge) (отрицательная частица а и δαμάω, dompter, укрощать), что характеризует глубинную природу первого небесного человека и первое земное тело как единственное в своём роде и неподверженное игу брака (solitaires et non soumis au joug de l’hymen). Что же это за сталь, именуемая άδάμς, о которой так много говорят Философы? Платон в своём Тимее предлагает нам следующее объяснение:

«Среди всего того, чему только что было дано название плавких жидкостей, есть и то, что родилось из самых тонких и самых однородных частиц, а потому плотнее всего: эта единственная в своём роде разновидность, причастная блеску и желтизне, — самое высокочтимое из сокровищ, золото, которое застыло, просочась сквозь камень. У золота есть и производное (nœud de l’or): по причине своей плотности оно твёрдо и отливает чернотой (très dur et noir), а наречено оно адамантом (adamas). По свойству своих частиц к золоту ближе всего [род], который, однако, имеет не одну разновидность, и притом он в некотором отношении плотнее золота; вдобавок он ещё и твёрже, ибо в нём есть небольшая примесь тонкой земли, но легче по причине больших промежутков в его недрах; это — один из составных родов блестящих и твёрдых вод, а именно медь (airain). Когда содержащаяся в меди примесь земли под действием дряхления снова отделяется и выступает на свет, она именуется ржавчиной»[153].

В этом отрывке из книги великого посвящённого говорится о различии между двумя последовательными личностями символического Адама, которые предстают в неорганическом мире как сталь и медь. Между тем вещество наиболее близкое к субстанции адаманта — производное или Сера золота (nœud ou soufre de l’or) — и есть второй Адам, который в органическом мире рассматривается как истинный отец всех людей, а в неорганическом — как действующая сила и как «родитель» составляющих его отдельных металлических или минеральных веществ.

Так мы узнаём, что Сера и Меркурий (Ртуть) — начала, порождающие металлы, — первоначально представляли собой единую субстанцию, лишь позднее они обрели собственную индивидуальность, сохранив её в продуктах их соединения. И хотя связь в этих последних достаточно прочна, Искусство способно разорвать её и выделить Серу и Ртуть отдельно, в присущем каждому из начал виде. Сера, начало активное, символически обозначается вторым Адамом, а Меркурий, начало пассивное — его женой Евой. Ртуть считается более важным элементом, и её труднее получить практически во время Великого Делания. Значимость Ртути настолько велика, что ей было дано имя нашей науки, ведь герметическая философия основана на совершенном знании Меркурия (Ртути), по-гречески 'Ερμής. Это, собственно, и выражает барельеф рядом с Адамом и Евой на доме в Ле-Мане. На барельефах — Вакх-ребёнок с тирсом[154]. Левой рукой Вакх, стоящий на крышке большой украшенной гирляндами чаши, закрывает отверстие кувшина. Вакх, эмблематическое божество Меркурия Мудрецов (mercure des sages), имеет то же тайное значение, что и Ева, мать живых (mère des vivants). В Греции всякая вакханка — Εϋα, Ева. Это видоизменение слова Εϋϊος, Evius, Эвиос — прозвища Вакха. Что же касается сосудов для вина Философов (vin des philosophes) или Ртути, то их эзотерический смысл ясен и так.

Однако этого объяснения, пусть вполне логичного и согласующегося с герметическим учением, недостаточно, чтобы выявить смысл ряда экспериментальных особенностей, а также некоторых сложных практических вопросов. Очевидно, что Мастер не может получить изначальную материю (matière originelle), то есть первого Адама, «вылепленного из красной глины (земли)», и что субъект Мудрецов (sujet des sages), определяемый как первая материя (première matière) нашего искусства, весьма далёк от простоты, присущей второму Адаму. Тем не менее, этот субъект (sujet) — мать (la mère) Делания, подобно тому, как Ева — мать всех людей. Это она наделяет детей, которых порождает, вернее, возвращает в исходное состояние (réincrude), жизненной силой, способностью расти и изменяться. Пойдём дальше и скажем для тех, кто уже постиг азы нашей науки, что всеобщая мать алхимических металлов сама, как субстанция, в Делании не участвует, хотя без неё ничего нельзя получить и сделать, ведь именно благодаря ей обычные металлы (métaux vulgaires), истинные и единственные реагенты при изготовлении камня, превращаются в металлы философские (métaux philosophiques), благодаря ей они растворяются и очищаются, в ней они приобретают утраченную жизненную силу и из мёртвых, какими они были, становятся живыми. Она — земля, которая их питает, растит, даёт им плодоносить и размножаться. В материнском лоне, где они образовались и появились на свет, металлы возрождаются и вновь обретают первоначальные свойства, которых их лишил человек в процессе своей деятельности. Ева и Вакх — символы этой философской и природной субстанции — не первичной, впрочем, в смысле единства (unité) и универсальности (universalité), — которую обычно называют Гермесом или Меркурием. Известно, что крылатый посланец богов служил посредником между олимпийцами и играл в мифологии ту же роль, что и Меркурий в герметической лаборатории. Отсюда ясно, почему природа воздействия у Меркурия особая и почему Ртуть не остаётся в веществах, которые растворила, очистила и активировала. Также становятся понятно, что имеет в виду Василий Валентин, когда заявляет, что металлы[155] дважды рождены Меркурием (deux fois nées du mercure), что они дети одной матери, которая произвела их на свет и регенерировала. Лучше осознаёшь, в чём заключается камень преткновения, который Философы бросили на дорогу, дружно утверждая, что Ртуть — единственная субстанция Делания (le mercure est l’unique matiére de l’Œuvre), меж тем как она лишь инициирует все реакции, а значит, это либо метафора в их устах, либо сказанное следует рассматривать под особым углом.

Есть смысл добавить: ларец Кибелы, Цереры или Вакха нужен нам лишь потому, что он содержит таинственное вещество — эмбрион нашего камня, то есть чаша важна для нас как вместилище. Всем известно, что без подходящей земли зерно погибнет. Поэтому без сосуда (vaisseau) не обойтись, хотя его содержимое неизмеримо ценнее, и рано или поздно сосуд его лишится. Вода сама по себе формы не имеет, она способна принимать любую. Отсюда необходимость в сосуде, и не зря Философы настоятельно рекомендовали его как обязательное средство, как некий экципиент для наших веществ (corps). Это находит подтверждение в образе Вакха-ребёнка на крышке герметической чаши.

Из сказанного следует прежде всего запомнить, что металлы, переведённые в жидкость и растворённые посредством Ртути, вновь обретают способность к росту, которой они обладали в момент своего появления на физическом плане. Растворитель в какой-то степени является для них настоящим источником Юности. Он удаляет гетерогенные примеси, которые металлы вобрали в себя из рудных залежей, исправляет недостатки, приобретённые ими в течение веков. Он оживляет их, придаёт им новые силы, омолаживает. Обычные природные металлы восстанавливают свои свойства (réincrudés), другими словами, возвращаются в состояние, близкое к первоначальному, и с этих пор становятся живыми или философскими. А раз, соприкасаясь с матерью, они приобретают исходные характеристики, можно утверждать, что они приблизились к ней и стали тождественны с ней по природе. Однако из сходства природы отнюдь не вытекает, что они могут вместе со своей матерью порождать новые вещества, ведь та способна лишь обновлять, но не производить на свет нечто иное. Стало быть, Ртуть, о которой мы говорим, та, чей образ — Ева из райского сада, не то же самое что Ртуть, названная Мудрецами прародительницей, вместилищем, сосудом (vase) для обретшего свои свойства металла, то есть для Серы, Солнца Философов, семени металлов и отца камня.

Здесь важно не впасть в заблуждение, тут налицо гордиев узел Делания, который неофиты должны попытаться развязать, если они не хотят застрять в самом начале работы. Есть, выходит, ещё одна мать, дочь первой, которую Мастера с вполне понятной целью также нарекли Ртутью. Различение двух Меркуриев — агента обновления и агента порождения — составляет самую тяжёлую задачу для неофита. Стремясь помочь ему преодолеть это препятствие, мы подробно разобрали миф об Адаме и Еве, постаравшись осветить некоторые вопросы, которые умышленно оставляли в тени даже наиболее откровенные авторы. Большинство из них ограничиваются аллегорическим описанием брака Серы и Ртути, порождающих камень. Философы называют их также Солнцем и Луной, философскими Отцом и Матерью, твёрдым и летучим веществами, активным и пассивным началами, самцом и самкой, орлом и львом, Апполоном и Дианой (от которых некоторые производят Аполлония Тианского), Габрикусом и Бейей[156], Уримом и Тумимом, двумя колоннами храма — Иакин и Бохас, стариком и девственницей и, наконец, братом и сестрой, что точнее всего, ведь они действительно брат и сестра, раз у них одна мать, а противоположность их характеров объясняется разницей в возрасте и развитии, а не отсутствием сродности.

Анонимный автор Древней битвы конных[157] устами металла, превращённого в Серу действием первой Ртути, заявляет, что для приращения Серы ей нужно соединиться со второй Ртутью. «Некоторым Мастерам, — говорит он, — удалось отделить от меня мой дух (esprit) вместе с моей окраской (тинктурой, teinture); так что, смешав его с другими металлами и минералами, они сумели передать дружественным мне металлам, имеющим со мной определённое сродство, кое-какие из моих свойств и качеств. Однако Мастеров, овладевших этим приёмом как частью нашего искусства, на самом деле раз, два и обчёлся. Кроме того, они не догадались, почему я так окрашен, и вся их работа пошла насмарку. А между тем, переступив через это препятствие, они бы узнали, кто моя жена (femme), и, соединив меня с ней, они бы окрасили меня в тысячу раз сильнее». В Беседе Евдокса и Пирофила, комментирующей этот трактат, Лиможон де Сен-Дидье пишет о приведённом отрывке следующее: «Жена для камня, готовая с ним соединиться, и есть источник живой воды (fontaine d’eau vive), берущий начало — небесное начало — в Солнце и Луне, откуда вытекает светлый драгоценный ручей Мудрецов (ruisseau des Sages), направляющийся в море Философов (mer des philosophes), которое омывает весь мир. Не без основания автор называет этот божественный источник женой камня; одни представляли его в виде небесной нимфы, другие — в виде целомудренной Дианы, чью чистоту и девственность не повреждаёт духовная связь с камнем. Одним словом, их магнетическое соединение есть не что иное, как магический брак неба и земли (mariage magique du ciel avec la terre), о котором упоминали некоторые Философы. Таким образом вторичный источник (source seconde) физической тинктуры (teinture phisique), совершающей столь великие чудеса, рождается в результате этого таинственного бракосочетания».

На каменном панно второго этажа дома в Ле-Мане [XV] эти две матери (или два меркурия) представлены в виде двух петухов[158]. Между ними сосуд (vase)[159] с листьями и фруктами — символ их животворящей производительной силы и плодовитости. Слева и справа от этой сцены сидят люди: один дует в рог, другой играет на гитаре — получается музыкальный дуэт. На фасаде музыкальному искусству — а так нередко называют алхимию — посвящено несколько сюжетов.

XV. Ле Ман. Дом Адама и Евы. XVI в. Похищение Деяниры.

Прежде чем продолжить разбор сцен на доме Адама и Евы, мы должны предупредить читателя, что в слегка завуалированном виде наш анализ содержит раскрытие тайны, которую обычно обозначают как тайну двух Меркуриев. Наше объяснение, однако, не выдерживает строгой критики, и при ближайшем рассмотрении в нём можно обнаружить ряд противоречий и неувязок. Так, мы вполне законно признаём, что изначально существует только одна ртуть, а вторая — её производное. Стоило бы, однако, привлечь внимание к различию в их свойствах и показать таким образом — сколь бы дико это ни звучало и сколь бы неправдоподобно ни выглядело, — чем они отличаются друг от друга, как их идентифицировать и как непосредственно выделить жену Серы, мать камня из недр нашей изначальной матери. Можно было бы, правда, прибегнуть к привычной аллегории, кабале или умолчанию. Но наша цель — помочь тем, кто недостаточно хорошо знаком с языком притч и метафор, а потому нам приходилось обходиться без аллегорий и кабалы. Может, лучше было бы, по примеру наших предшественников, вовсе опустить этот вопрос? Мы так не думаем. Зачем, право, объяснять что-либо тому, кто всё знает и не нуждается в наших советах? Мы предпочли привести очевидное доказательство ab absurdo, которое позволяет раскрыть упорно оберегавшуюся до сих пор тайну. Впрочем, этот приём не мы выдумали. И пусть авторы — а их немало, — которые обошли подобные противоречия, бросают в нас камень!

Над петухами, стерегущими вазу с фруктами — сцена больших размеров, к сожалению, сильно повреждённая, где кентавр Несс похищает Деяниру [рис. XV].

По легенде, завоевав руку Деяниры в награду за победу над речным богом Ахелоем[160], Геракл вместе со своей женой решил переправиться через реку Эвен[161]. Находившийся поблизости Несс взялся перевезти Деяниру на тот берег, Геракл опрометчиво согласился и вскоре увидел, что кентавр пытается её похитить. Пущенная твёрдой рукой Геракла стрела, смоченная в крови гидры, поразила похитителя. Умирая, Несс посоветовал Деянире смочить хитон уже своей кровью под предлогом, что такой хитон якобы поможет ей вернуть мужа, если тот предпочтёт Деянире другую женщину. Через какое-то время доверчивая супруга узнала, что Геракл, победив Эврита, собрался жениться на его дочери Иоле[162], и послала ему смоченный в крови кентавра хитон. Только тот его надел, как почувствовал жесточайшую боль. Не в силах выдержать такие мучения, он бросился в пламя костра, который сам же разжёг на горе Эта[163]. Когда страшная новость дошла до Деяниры, та покончила с собой.

В этом рассказе повествуется о последних операциях Магистерия: налицо аллегория ферментации камня золотом, которая ориентирует эликсир на царство минералов и ограничивает его использование трансмутацией металлов.

Несс представляет философский камень, направленность, действие которого ещё не установлены и не сведены ни к какому из миров — цвет его при этом варьируется от карминового до алого. По-гречески Νήσος — пурпурная одежда (vêtement de pourpre), хитон, смоченный в крови кентавра — «который сжигает, подобно адскому огню», — обозначает совершенство окрашенного камня, достигшего высшей зрелости.

Геракл олицетворяет Серу золота (soufre de l’or), чрезвычайно стойкую к действию самых едких веществ. Его стойкость преодолевается лишь красной одеждой, или кровью камня (sang de la pierre). При одновременном действии огня и тинктуры золото принимает цвет камня, а в обмен придаёт ему качества металла, утерянные им в процессе работы. Гера (Junon), царица Делания, освящает таким образом доброе имя и славу Геракла, чьё мифологическое обожествление находит материальное воплощение в ферментации. Само имя Геракл, 'Ηρακλής означает, что именно выполнение порученных Герой работ послужило к его вящей славе. Слово 'Ηρακλής образовано из 'Ηρα (Гера, Junon) и κλέος (слава, известность, gloire, réputation, renommée). Деянира, жена Геракла, олицетворяет меркуриальное начало золота (principe mercuriel de l’or), которое выступает заодно с соединившейся с ним Серой, но затем не может устоять перед жаром огненного хитона. Греческое Δηϊάνειρα происходит от Δηϊοτής (вражда, борьба, агония, hostilité, lutte, agonie).

На одном из выступающих столбов сбоку от мифологической сцены, эзотерический смысл которой мы только что выяснили, изображена львиная голова с крыльями, на другом — пёсья голова. Эти же звери представлены целиком на арках ворот в Витре [XIV]. Крылья у льва, иероглифа нелетучего сгустившегося начала, обычно называемого Серой, показывают, что исходный растворитель (dissolvant primitif), разлагая металл и возвращая ему первоначальные характеристики (réincrudant), придаёт Сере летучесть, без которой соединение с Ртутью невозможно. Некоторые авторы описывали эту важнейшую операцию как единоборство орла и льва, летучего и твёрдого начал — это единоборство мы подробно разобрали в другой своей работе[164].

Символической же собаке, прямому преемнику египетского бабуина, право на гражданство в ряду алхимических фигур предоставил Артефий. Он упоминает о хорасанском кобеле (chien de Khorassan) и армянской суке (chienne d’Arménie), как об эмблемах Серы и Ртути, родителей камня[165]. Если слово 'Αρμενος означает необходимое или должным образом подготовленное (ce dont on a besoin, ce qui est préparé) и указывает на пассивное женское начало, то хорасанский кобель, или Сера, получил своё прозвище от греческого Κόραξ (ворон, corbeau)[166]. Это последнее слово обозначало также некую чёрную рыбу (poisson noirâtre), о которой, если бы нам было позволено, мы бы поведали весьма любопытные вещи.

Сыны науки («fils de science»), благодаря своему упорству достигшие порога святилища, понимают, что после знания того, чтó есть универсальный растворитель — единая мать, принявшая образ Евы, следует понять, что такое Сера металла (soufre metallique), первый сын Адама, действительный родитель камня, получивший имя Каина. Каин означает обретение (acquisition), и Мастер первым делом обретает бешеного чёрного пса (chien noir et enragé), о котором упоминают герметические тексты, или ворона (corbeau), первый признак Магистерия (premier témoignage du Magistére). Согласно Космополиту, это ещё и рыба без костей, рыба-прилипала (poisson sans os, échénéis ou rémord), «которая плавает в нашем философском море». Жан-Жоашен д'Эстингуэль д'Енгрофон[167] заявляет, что, «поймав Remora[168], рыбу редкую, если не единственную в огромном море, ловлю можно прекратить и полностью сосредоточиться на её приготовлении, жарений и выборе специй». И хотя лучше не вынимать рыбу из среды обитания, оставляя в случае надобности достаточно воды, чтобы поддерживать её жизненные функции, те, кто любопытства ради всё же её достанут, смогут удостовериться в точности и истинности наших философских посылок. Крошечная по сравнению с общим объёмом рыбка чаще всего напоминает круглую, но иногда эллиптическую двояковыпуклую линзу. Вид этой пуговки скорее землистый, чем металлический. Она лёгкая, неплавкая, но легкорастворимая, твёрдая, ломкая, хрупкая, чёрная с одной стороны, беловатая — с другой, фиолетовая на изломе. В её многочисленных названиях находит отражение её форма, окраска или определённые химические особенности. Именно эта рыба — тайный прототип всем известного голыша (купальщика, baigneur) из пирога с сюрпризом, подаваемого в день Богоявления (galette des rois), боба (fève, κύαμος — пароним слова κυανóς, noir bleuâtre, иссиня-чёрный), волчка-сабо (sabot, βέμβηξ)[169] — Это также кокон (cocon, βομβύκιον) и червь (ver), по-гречески βóμβηξ, что очень похоже на греческое же название волчка-сабо (корень βóμβος означает, строго говоря, шум от вращающегося волчка). Это ещё и маленькая чёрная рыбка (petit poisson noirâtre) широколобка (chabot), откуда Перро взял своего Кота в сапогах (Chat botté), пресловутого маркиза Карабаса (Carabas от Κάρα, tête, голова и βασιλεύς, roi, король) герметических легенд, собранных под общим названием Сказки матушки Гусыни (Contes de ma mère l’Oie), которые так любит наша детвора; это, наконец, сказочный василиск (basilic) — βασιλικόν, наш королёк (régule, regulus, petit roi) или roitelet (βασιλισκος), башмачок из беличьего меха (pantoufle de vair) (бело-серый), то есть башмачок бедной Золушки (Cendrillon)[170], плоская рыбёшка морской язык, по-разному окрашенная с двух сторон, чьё французское название (sole) восходит к солнцу (soleil, лат. sol, solis) и т. д. В устной же речи Адепты всегда называют её фиалкой (violette), первым цветком, который на глазах у Мудреца появляется и расцветает в весеннюю пору Делания, придавая новую окраску зелени цветника…

Но тут нам следует остановиться и умолкнуть по примеру Николя Валуа и Кверцетануса, единственных, насколько нам известно, раскрывших, что надо понимать под определением Серы, золота и герметического солнца.

Своей таинственной стороной поворачивается к нам в одном из своих произведений исторический персонаж Луи д'Эстиссак. Человек, принадлежащий к высшей знати, он предстаёт перед нами практикующим алхимиком и Адептом, одним из наилучших знатоков герметических арканов.

Как он им стал? Кто преподал ему — изустно, разумеется, — начатки нашей науки? Точно нам это не известно, всё же мы думаем, что к его инициации приложил руку знаменитый врач и философ Франсуа Рабле[171]. Родившийся в 1507 г. Луи д'Эстиссак был родным племянником Жоффруа д'Эстиссака, настоятеля бенедиктинского монастыря в Майзе, и жил в доме дяди в Лигюже (департамент Вьенна) недалеко от аббатства. Между тем, Жоффруа д'Эстиссак поддерживал с Рабле самые тесные дружеские отношения. В 1525 г., как сообщает Клузо[172], наш философ находился в Лигюже в качестве помощника «на службе» у Жоффруа д'Эстиссака. «Жан Буше, — добавляет Клузо, — доверенное лицо настоятеля и поэт, который так подробно описывает жизнь в Лигюже, в доме его преподобия, к сожалению, не уточняет, в чём, собственно, заключались функции Рабле. Был ли Рабле секретарём прелата? Вполне возможно. Но почему не наставником его племянника Луи д'Эстиссака, ведь тому исполнилось тогда лишь восемнадцать лет, а женился он только в 1527 г.? Автор Гаргантюа и Пантагрюэля приводит такие подробности о воспитании своих героев, что невольно начинаешь думать, что его познания в этой области не просто теоретические, а результат предшествующей практической деятельности». Впрочем, Рабле, как кажется, никогда не оставлял заботой своего нового друга — может быть, ученика, — так, 1536 г., пишет Клузо, он присылает из Рима госпоже д'Эстиссак, молодой племяннице епископа «лекарственные растения и множество любопытных безделушек», привезённых с Кипра, из Кандии, из Константинополя. А в 1550 г., преследуемый ненавистью врагов, наш философ приезжает в замок Кулонж-сюр-Отиз, — названный в Четвёртой книге Пантагрюэля Кулонж-ле-Руайю, — искать убежища у Луи д'Эстиссака, наследовавшего покровителю Рабле, епископу Майзе.

Как бы то ни было, всё это наводит на мысль, что в XVI и XVII вв. поиски философского камня велись значительно более активно, чем принято считать теперь, и что его счастливые обладатели составляли среди спагириков отнюдь не ничтожное меньшинство. А если они нам неизвестны, то не столько из-за отсутствия соответствующих документов, сколько из-за нашего невежества в области традиционных символов, не позволяющего нам распознать их. Вполне вероятно, что, закрывая своими указами от 1537 г. типографии, Франциск I оказался главным виновником того, что от XVI в. до нас дошло мизерное количество алхимических трудов, и невольным инициатором нового скачка в развитии символики, достойного лучшей поры средневековья. Камень заступил место пергамента, и скульптурное убранство подхватило эстафету у запрещённых книг. Этому временному возвращению от книг к памятникам архитектуры, от аллегорий на бумаге к притчам, запечатлённым в камне, мы обязаны как рядом шедевров, так и реальным интересом к изучению алхимических мотивов в произведениях искусства.

Уже средневековые Мастера, чьи трактаты дошли до нас, любили украшать свои дома герметическими знаками и изображениями. При жизни Жана Астрюка[173], врача Людовика XV, примерно в 1720 г. в Монпелье на улице Канно напротив монастыря Капуцинов стоял дом, который в 1280 г. то ли принадлежал Мастеру Арнольду из Виллановы, то ли служил ему жилищем. Над дверью дома было два барельефа: один с рыкающим львом, другой — с драконом, кусающим себя за хвост, — известными эмблемами Великого Делания. Дом разрушили в 1755 г. В 1296 г. ученик Арнольда Раймонд Луллий приехал из Рима в Милан, где намеревался продолжить свои философские изыскания. Ещё в XVIII в. в этом городе показывали дом, где работал Луллий. Как явствует из трактата Боррихиуса О происхождении и достижениях химии, вход в дом Луллия украшали иероглифические фигуры алхимической науки[174]. Известно, что на жилищах, церквах, больницах, возведённых Николаем Фламелем, также можно было увидеть образы священного Искусства. Его собственное обиталище, так называемую усадьбу Фламеля, построенную в 1376 г. на улице Мариво близ церкви Сен-Жак, украшали, как свидетельствует хронист, «покрытые позолотой сцены и эмблемы».

Современник Рабле, Дионисия Захария и Жана Лальмана Луи д'Эстиссак также задумал посвятить своё жилище любимой науке. В тридцать пять лет он создал проект насыщенного символическим смыслом интерьера, где умело размещены и замаскированы тайные знаки, которыми он руководствовался в своей работе. Завуалировав тщательно разработанные детали, чтобы непосвящённый не проник в их тайный смысл, и обозначив основные архитектурные линии, он доверил остальное архитектору — Филиберу де л'Орму, как считает Рошбрюн. Такова предыстория великолепного замка Кулонж-сюр-Отиз (департамент Де-Севр), возведение которого заняло двадцать шесть лет, с 1542 по 1568 г. Сегодня, к сожалению, замок пуст, внутренние стены голы. Мебели, портиков, каменных скульптур, плафонов, даже угловых башенок в замке больше нет. Некоторые из произведений искусства приобрёл знаменитый офортист Этьенн-Октав де Гийом де Рошбрюн и украсил ими своё поместье Фонтене-ле-Конт в Вандее. Сегодня они хранятся в замке Тер-Нёв, где мы можем полюбоваться ими и беспрепятственно их исследовать. Обилием, разнообразием, оригинальностью находящихся в нём художественных изделий этот замок больше похож на музей, чем на частное жилище эпохи Генриха IV.

Самый красивый плафон замка Кулонж, украшавший некогда его вестибюль и сокровищницу, переместился теперь в большую гостиную замка Тер-Нёв, названную студией. Он состоит примерно из сотни самых различных кессонов; на одном из них стоит дата 1550 г. и монограмма Дианы де Пуатье, такая же, что и в замке Ане. Эта деталь позволила предположить, что замок Кулонж построен по чертежам архитектора-каноника Филибера де л'Орма[175]. Ниже, когда речь пойдёт об аналогичном здании, мы вернёмся к тайному значению древней монограммы, принятой фавориткой Генриха II, и скажем, по какому недоразумению столько прекрасных домов ошибочно считали принадлежащими Диане де Пуатье.

Бывший поначалу обыкновенным домом замок Тер-Нёв в его теперешнем виде был сооружён в 1595 г. Жаном Моризоном для Николя Рапена, вице-сенешаля в Фонтене-ле-Конт и «изысканного поэта», если верить рукописной монографии о замке Тер-Нёв, принадлежащей, судя по всему, перу Рошбрюна. Стихотворная надпись над дверями сочинена самим Николя Рапеном. Мы приводим её в качестве образца, сохраняя орфографию и расположение слов:

Однако своими богатыми коллекциями замок Тер-Нёв обязан эстетическому вкусу преемников поэта-вице-сенешаля, и прежде всего безошибочному вкусу Рошбрюна[177]. В наши намерения не входит составлять опись всех достопримечательностей замка; упомянем лишь, чтобы доставить удовольствие любителям редкостей, готлисовые ковры эпохи Людовика XIII, привезённые из Шалиньи, что близ Сент-Эрмина (Вандея); портьеру для большой гостиной из Пуатье; портшез монсеньора де Мерси, епископа Люсонского в 1773 г.; позолоченную деревянную обшивку стен в стиле Людовика XIV и Людовика XV; несколько деревянных консолей из замка в Шамборе; гобелен с гербом (1670 г.), подаренный Людовиком XIX; очень красивую деревянную скульптуру XV в. из библиотеки замка Эрмено в Вандее; серию гобеленов в стиле Генриха II; три из восьми панно серии «Чествование богов», представляющие чествование Венеры, Беллоны и Минервы, вытканные по шёлку во Фландрии и якобы принадлежавшие Мантенье; хорошо сохранившуюся мебель в стиле Людовика XIV и обстановку ризницы в стиле Людовика XIII; гравюры лучших мастеров XIV и XVII вв.; почти полную коллекцию наступательного оружия с IX по XVIII в.; изделия из терракоты с эмалью, сделанные в Ависсо, флорентийскую бронзу, фамильные китайские блюда зелёного цвета; библиотеку с трудами наиболее известных архитекторов XVI и XVII вв.: Дюсерсо, Дитерлена, Бюллана, Лепотра, Филибера де л'Орма.

Безусловно, из всех чудес нас больше всего интересует величественный камин в большой гостиной, который был закуплен в Кулонже и поставлен в замке Тер-Нёв в марте 1884 г. Замечательный не просто высокохудожественным исполнением, но и точностью украшающих его иероглифов, тщательностью отделки, редкостной прямизной линий и удивительно хорошей сохранностью, он представляет чрезвычайную ценность для герметиков, которые обращаются к нему с большой пользой для себя.

XVI. Фонтене-ле-Конт. Замок Тер-Нёв. Камин большой гостиной.

Разумеется, критики в чём-то правы, когда адресуют этому творению из камня общий для декоративной продукции эпохи Возрождения упрёк в тяжеловесности, отсутствии гармонии и холодности, несмотря на всю его пышность и показную роскошь. Можно подосадовать на чрезмерно грузный колпак над камином в сравнении с тонким опорами, несбалансированность поверхностей, скудость форм, недостаточность выдумки, с трудом скрываемую за ярким орнаментом, резьбой, арабесками, выполненными щедрой рукой. Мы не будем, однако, обращаться к эстетическим канонам блестящей, но поверхностной эпохи, когда аффектацией и манерностью восполняли отсутствие мысли и недостаток своеобразия, и разберём лишь посвятительную ценность символики, ведь камин был изначально задуман как её носитель.

Колпак камина, сделанный в виде антаблемента с лепными украшениями и символическими фигурами, стоит на двух цилиндрических полированных каменных опорах. К их абакам прилегает перемычка с каннелюрами под четвёртым валом овиков и с тремя акантовыми листьями по бокам. Сверху поддерживают карниз четыре кариатиды-гермы — двое мужчин и две женщины; у женщин герм украшен цветами, у мужчин снизу маска льва, кусающего лунный полумесяц в виде кольца. На трёх панно фриза между кариатидами — различные иероглифы в декоративной форме, затемняющей их смысл. Горизонтальная линия выступа, разделяющая карниз на два яруса, выявляет четыре мотива: две вазы, полные огня, и две пластинки с датой исполнения: март 1563 г.[178] Они обрамляют три кессона с тремя словами латинской фразы: Nascendo quotidie morimur[179]. И наконец, в верхней части — шесть небольших панно, сгруппированных по два симметрично друг другу. На них — от края к центру — почковидные гербовые щиты, бычьи головы и у средней оси — герметические щиты.

Итак, мы дали краткое описание наиболее интересных для алхимика эмблематических деталей; теперь остановимся на них подробнее.

II

В середине первого из трёх разделённых кариатидами панно — левого — цветок, герметическая роза, а рядом две раковины в виде гребешка, компостельские мереллы (mérelles de Compostelle), и две головы: внизу — старика, вверху — херувима. Мы обнаруживаем тут прямое указание на необходимые для работы компоненты и ожидаемые результаты. Маска старика (vieillard) — эмблема первичной меркуриальной субстанции, к которой, как говорят Философы, восходят все металлы. «Вы должны знать, — пишет Лиможон де Сен-Дидье[180], — что наш старик — это наш Меркурий, ему приличествует это имя, потому что от него происходят все металлы. Космополит говорит, что это — наша вода, и называет эту воду сталью или магнитом (aimant). Для вящей убедительности он добавляет: Si undecies coït aurum cum eo, emittit suum semen, et debilitatur fere ad mortem usque; concipit chalybs, et general filium patre clariorem»[181].

На западном портале Шартрского собора можно увидеть прекрасную статую XII в., где блестяще выражен тот же эзотерический смысл. Это большой каменный старец в короне, с нимбом (auréolé), — что само по себе подчёркивает герметический характер образа, — и в просторном плаще Философа. В правой руке у него кифара[182], в поднятой левой — колба с широким низом, похожая на калебасу паломников. Он стоит впереди трона, попирая ногами двух обнимающихся чудовищ с человеческими головами; у одного из чудовищ — крылья, у другого — птичьи лапы [XVII]. Эти чудовища олицетворяют неочищенные вещества, разложение которых с последующим их соединением в другой, летучей форме даёт ту самую тайную субстанцию, которую мы называем Меркурием и которой одной достаточно для совершения всей работы. Калебаса, где хранили питьё, — образ растворяющей способности Ртути, кабалистически именуемой паломником (pèlerine) или путешественником (voyageur). Среди деталей камина фигурируют раковины св. Иакова, то есть раковины моллюска, названные bénitiers, так как в них держали святую воду (eau bénite ou benoite) — так древние Мудрецы именовали меркуриальную воду. Но здесь кроме чисто химического смысла две раковины указывают, что надо брать две части растворителя на одну часть твёрдого вещества. В результате этой операции, произведённой по всем правилам искусства, регенерируется новое, летучее по природе вещество, которое представлено херувимом или ангелом[183], возвышающимся над всей сценой. Так смерть старца даёт жизнь ребёнку и обеспечивает его жизненной силой. Филалет предупреждаёт, что для достижения цели необходимо убить живое (tuer le vif) и тем самым воскресить мёртвое (ressusciter le mort). «Из мёртвого золота и живой воды, — говорит он, — получают соединение, в котором после кратковременной варки семя золота оживает, а живая Ртуть умирает. Дух сгущается вместе с веществом, и оба, приняв вид суглинка, разлагаются, причём все компоненты распадаются на атомы. Такова природа нашего Магистерия»[184]. Эта двойная субстанция достигает наивысшей зрелости, увеличивается в объёме и становится средством для чудесных превращений, характерных для философского камня, rosa hermetica. В зависимости от того, используют для придания направленного действия первому камню фермент, направленный на серебро или на золото, роза бывает белой или красной. Это те самые два философских цветка на одном розовом кусте, которые описал Фламель в Книге Фигур Иероглифических. Розы украшают также фронтиспис Mutus Liber, цветут они и в тигле на гравюре Гобиля, иллюстрирующей двенадцатый ключ Василия Валентина. Дева Небесная носит, как известно, венок из белых роз, красная же роза — сигнатура посвящённых высшего ордена — ордена розенкрейцеров. Объяснением этого термина (Роза и Крест) мы заканчиваем описание первого панно.

XVII. Шартрский собор. Западный портал. Символический старик (XII в.)

Кроме достаточно прозрачной алхимической символики здесь неявным образом подтверждается высокий ранг в иерархии посвящения человека, которому мы обязаны этими архитектурными иероглифами. В иерархии герметического ордена Луи д'Эстиссак занимал, несомненно, самое почётное положение. Роза в центре вписана в андреевский крест, образованный каменными лепными поясками, которые, как мы можем предполагать, первоначально были скрыты. Это великий символ проявленного света (la lumière manifestée)[185]^XV, обозначаемого греческой X (хи), с каковой начинаются слова Χώνη, Χρυσός и Χρόνος (le creuset, l’or et le temps, тигель, золото, время), соответствующие тайной триаде Великого Делания. Андреевский крест (Χίασμα), по форме аналогичный французской букве X — наиболее простое выражение расходящихся от источника света лучей. Так графически обозначается искра. Свет можно сделать ярче, но представить его в более простом виде нельзя. Пересекающиеся линии — схематическое изображение звёздных и вообще любых лучей. Поэтому оно превратилось в печать (sceau), знак светового воздействия (illumination), а в широком смысле — в знак духовного озарения, откровения (révélation). Святой Дух всегда изображали летящей голубкой с распростёртыми крыльями — получался как бы крест. В герметике у греческого и андреевского крестов одно и то же значение. Часто встречается изображение голубя в сиянии, свидетельствующем о тайном смысле этого символа, что можно увидеть на религиозных картинах наших ранних (Primitifs) живописцев и на множестве чисто алхимических скульптур[186]. И греческая, и французская X означает письмена, начертанные самим светом, световой след, признак его движения, подтверждение его реальности, истинная его сигнатура. До XII в. не было другого знака, удостоверяющего подлинность старинных грамот. Начиная с XV в. неграмотные вместо подписи ставили крест. В Риме благоприятные дни отмечали белым крестом, неблагоприятные — чёрным. Это полное число Делания, так как единица, две природы, три начала и четыре элемента дают двойную квинтэссенцию, две V, сросшиеся в римскую цифру X (десять). На этой цифре основана пифагорейская кабала (Cabale de Pythagore) или универсальный язык, любопытный образец которого представлен на последнем листе небольшой алхимической книжечки[187]. У цыган крест или X — опознавательный знак. Благодаря этому знаку, начертанному на дереве или стене, они всегда располагаются лагерем точно на том же месте, где их предшественники, около священного символа, который они называют Patria. На первый взгляд, слово латинского происхождения, и это наводит на мысль приписать цыганам изречение, которому следуют коты — живое воплощение нашего искусства: Patria est ubicumque est bene (где хорошо, там родина). Однако это слово восходит к греческому Πάτριά со значением семья, род, племя (famille, race, tribu). Таким образом, крест цыган точно указывает место, где племя может получить пристанище. Право же, странно, что всегда крест имеет высший или мистический смысл. В алгебре X — неизвестная величина, это такое решение, которое надо найти; это пифагорейский знак умножения (multiplication) и элемент проверки (preuve) умножения с помощью деления на девять; это также общепринятый математический знак, относящийся к высшему и абстрактному. Вообще говоря, он характеризует то, что замечательно, полезно, знаменательно (excellent, utile, remarquable) (Χρήσιμος). В этом смысле — а также на студенческом жаргоне — он обозначает Высшую Политехническую школу, превосходство которой над всеми остальными безоговорочно принимается уже слушателями подготовительных курсов. Эти последние, кандидаты на поступление в Высшую Политехническую школу, объединены по годам обучения кабалистической формулой, состоящей из буквы X с химическими выражениями для серы и гидроокиси калия по бокам:

Это означает — на арго, разумеется, — «сера и поташ для X». X — эмблема меры (mesure, μέτρον) во всех её проявлениях: размера, протяжённости, пространства, продолжительности, правила, закона, границы или предела. По этой тайной причине международный эталон метра из платино-иридиевого сплава, хранящийся в павильоне Бретей в Севре, имеет в поперечном сечении форму X[188]. Все природные тела, все существа — строением своим или внешним видом — свидетельствуют об этом фундаментальном законе излучения, следуют этой мере. Канон гностиков говорит о кресте применительно к человеческому телу[189], а Иисус Христос — воплощённый дух, святой Андрей и святой Пётр олицетворяют его образ в славе и страстях. Разве мы не замечали, что надземные части растений, будь то высокие деревья или крошечная травка при всех своих различиях представляют вместе с корнями как бы отдельные элементы буквы «X»? Или взять цветы! Разрежьте стебель растения, черешок и жилки листьев, рассмотрите сечение под микроскопом, и вы своими глазами увидите самое блестящее, самое чудесное подтверждение божественной воли. Водоросли, морские ежи и морские Звёзды дополнят собой эти примеры. Или того проще, раскройте раковину съедобного моллюска — морского гребешка — и две створки на единой плоскости составят две выпуклые поверхности с бороздками в виде двойных «ножниц» таинственной буквы «X». Название своё эта буква получила от кошачьих усов (moustaches)[190]; нет никакого сомнения, что эти усы таят в себе высшее проявление знания, именно по этой причине грациозная кошка была возведена в ранг египетских божеств. Многим, кстати, памятен знаменитый Чёрный Кот (Chat-Noir), очень популярный при Родольфе Сали, но мало кто знает, какой это был эзотерический и политический центр и какая международная масонская организация скрывалась под вывеской артистического кабаре. С одной стороны, талантливая молодёжь, пылкие идеалисты, алчущие славы, беззаботные, простодушные, бесхитростные, с другой — посвящённые в таинственную науку, знатоки секретного языка: картина, имеющая две стороны, с искусственно созданным средневековым фоном. Загадочная Пирушка великих герцогов (tournée des grands-ducs), где подписью служил чёрный кот с пристальным взглядом и огромными жёсткими X-образными усами, чья геральдическая поза придавала символическое значение крыльям монмартрской мельницы[191], представляла вовсе не подвыпившую знать! Форму лучей имела эмблема Зевса — пучок молний, заставлявших трепетать Олимп и наводивших страх на людей мифологических времён (Зевс держит молнии в руках или попирает их ногами, иногда же молнии вылетают из когтей орла). Это образ огня небесного или огня земного, потенциального или скрытого огня, который собирает или разлагает, порождает или убивает, оживляет или обращает в хаос. Солнце породило огонь, а человек, которому он служит, освобождает его, не даёт ему погаснуть. И вместе с тем божественный огонь, упавший с небес, заключённый в косную материю, чтобы вызвать её эволюцию, направить её на путь искупления — это Иисус на кресте, образ огня, света и духа, сущий во всем. Это Агнец, закланный от начала времён, а также Агни, ведическое божество огня[192]. Агнец Божий несёт крест на своей орифламме, как Иисус — на своих плечах. Он, агнец, поддерживает его ногой; при этом знак креста запечатлён непосредственно у агнца в ноге[193]. Таким образом внутренняя реальность проистекает вовне. Отсюда те, кто вбирает небесный дух священного огня, кто несёт его в себе и отмечен его знаком, могут не бояться огненной стихии. Эти избранники (élus), ученики Илии (Elie) и дети Гелиоса (Hélios), современные крестоносцы (croisés), ведомые звездой предков, вступают в бой с тем же кличем: Этого хочет Бог![194]

Именно эта высшая духовная сила, таинственным образом действуя внутри конкретной субстанции, определяет формы кристалла и неизменность его характеристик. Она — его основа, ось, производительная мощь, воля, определяющая его геометрическое строение. Становой хребет этой конфигурации, изменчивой до бесконечности — крест, первое проявление организованной формы, обусловленное уплотнением света и его схождением в материальную оболочку, душа, дух или огонь. Благодаря своей перекрёстной структуре паутина удерживает мошек, сети улавливают рыб, птиц и бабочек, не повреждая их, ткань становится полупрозрачной, а металлическая сетка гасит пламя и предотвращает воспламенение газов…

И наконец, огромный воображаемый крест во времени и пространстве разделяет двадцать четыре века циклического года (Χιλιασμός) и распределяет по четырём группам двадцать четыре старца Апокалипсиса, двенадцать из которых поют хвалу Богу, а двенадцать других стенают о падении человека.

Сколько неожиданных истин таит в себе простой знак креста, которым христиане каждый день заново освящают себя, не понимая ни его смысла, ни его сокровенных качеств! «Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас спасаемых — сила Божия (instrument de la puissance de Dieu). Ибо написано: „погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну“. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?»[195] Не лучше ли знает об этом вифлеемский осёл, который видел, как родился в бедности Младенец Бог, потом привёл его, славимого, в Иерусалим и на память о Царе Царей получил великолепный чёрный крест (croix noir) себе на спину?[196]

Греческий крест и крест андреевский имеют также собственно алхимический смысл, известный Мастеру. Эти графические символы часто встречаются в манускриптах. В некоторых печатных книгах за ними закреплена специальная терминология. У древних греков и их средневековых наследников они обозначают тигель (creuset) для плавления, который горшечники всегда помечали небольшим крестом (crucibulum), показателем высокого качества и огнестойкости. Подобным же знаком греки обозначали глиняную реторту (matras de terre). Мы знаем, что реторта предназначается для варки, и сделанная из того же материала, что и тигель, она чисто функционально мало от него отличалась. А между тем, слово matras (реторта), которое имело тот же смысл и в XIII в., происходит от греческого μήτρα, matrice, матрица, матка — этот термин употребляли суфлёры применительно к тайному сосуду для созревания вещества. Нормандский Адепт XV в. Николя Гроспарми приводит рисунок этого шарообразного сосуда с боковым отводом, именуя сосуд матрицей (matrice). «X» обозначает также аммонийную соль Мудрецов (sel ammoniac des sages) или соль Амона (sel d’Ammon, άμμωνιακός), то есть барана, овна (Bélier)[197]. В давние времена писали более точно: Гармониак (harmoniac), потому что он устанавливает гармонию (άρμονία, assemblage, соединение), сочетает воду и огонь, он в полном смысле слова — посредник между небом и землёй, духом и телом, летучим и нелетучим началами. Кроме того, он сам по себе Знак (Signe), печать, которая через линии на поверхности раскрывает человеку качества, присущие первичной философской субстанции (prime substance philosophal). И наконец, «X» — греческий иероглиф стекла, наичистейшей, как уверяют Мастера, субстанции (matière), наиболее близкой к совершенству.

Мы, как кажется, достаточно продемонстрировали важность креста, его глубокий эзотерический смысл, преобладающую роль в символике вообще[198]. Не меньшую роль он играет и в практике Великого Делания. Это первый ключ (première clef), самый важный и самый тайный, от святая святых природы. Этот ключ явным образом (caractères apparents) запечатлён природой, послушной божественной воле, на краеугольном камне Делания, служащем одновременно основанием христианской Церкви и христианской истины. На иконах ключ доверен св. Петру как особый атрибут, выделяющий смиренного рыбака Симона (кабал. Χ-μόνός — le seul rayon, единственный луч), духовного наследника Христа на земле после смерти Спасителя, среди других апостолов. Такой мы видим прекрасную дубовую статую XVI в., хранящуюся сегодня в лондонской церкви св. Этельдреда [XVIII]. Св. Пётр с ключом в руках держит плат Вероники — деталь необычная, из-за чего это замечательное изображение привлекает исключительный интерес. Герметическая символика выражена тут дважды: она повторяется в священном лике Спасителя, чудесной печати нашего камня. Кроме того, плат Вероники выступает как скрытое отражение креста, главной эмблемы христианства и сигнатуры сакрального Искусства (Art sacré). Слово вероника (véronique) происходит не от латинского vera iconica (истинный образ), как думали некоторые — это ничему нас не научает, — а от греческого φερένικος (qui procure la victoire, тот, кто обеспечивает победу — от φέρω — porter, produire, нести, вызывать и νίκη — victoire, победа). Таков смысл латинской надписи In signo vinces (сим победиши, то есть этим знаком победишь) под хризмой на штандарте Константина Великого. Эта надпись соответствует греческому 'Εν τουτώ νίκη. Знак креста, монограмма Христа, где андреевский крест и ключ св. Петра — две одинаково важные эзотерические детали, и есть тот знак, что способен обеспечить победу путём идентификации единственной субстанции (unique substance), предназначенной для философского делания.

XVIII. Лондон. Церковь Сен-Этельдреда. Святой Пётр и плат Вероники.

Св. Пётр хранит ключи от рая, хотя, чтобы попасть на небеса, достаточно одного ключа. Однако этот ключ (clef première) как бы раздваивается, и два этих пересекающихся символа — серебра и золота — вкупе с тиарой составляют герб верховного понтифика, наследника власти Петра. Крест Сына человеческого, отражённый в ключах апостола, открывает людям доброй воли тайны универсальной науки и сокровища герметического искусства. Только он позволяет постигшим его смысл войти в закрытый сад Гесперид и без риска для своего спасения сорвать розу посвящения (Rose de l’Adeptat).

Из сказанного нами о кресте и розе — центре, вернее, сердце (cœur) креста — обагрённом кровью, излучающем свет сердце воплощённого Христа во славе, нетрудно заключить, что Луи д'Эстиссак обладал высоким званием розенкрейцера, знаком высшего посвящения, ярким свидетельством основанной на фактах науки, воплощённой в субстанциальной реальности абсолюта (absolu).

Хотя мы по праву можем считать нашего Адепта розенкрейцером, это не значит, что он принадлежал к гипотетическому ордену того же названия. Мы поступили бы опрометчиво, сделав такой вывод. Следует строго различать два розенкрейцерства, чтобы не путать истинное с ложным.

Вероятно, мы так и не узнаем, какая подспудная причина заставила Валентина Андреэ, вернее, скрывавшегося под этим псевдонимом немецкого автора, напечатать в 1614 г. во Франкфурте-на-Майне небольшую книжицу под названием Fama Fraternitatis Rosœ-Crucis (Слава Братства Розы и Креста). Возможно, он преследовал политические цели, например, хотел противопоставить власти современных ему масонских лож тайную, хотя и вымышленную силу или надеялся собрать разрозненные группы розенкрейцеров в одну организацию, общую хранительницу их тайн. И хотя Манифест братства не выполнил ни одной из этих задач, он всё же способствовал распространению слухов о новой неизвестной секте, ставящей перед собой необычные задачи. По заверению Валентина Андреэ, её члены, связанные священной клятвой и подчиняющиеся строгой дисциплине, владели всевозможными богатствами и могли совершать любые чудеса. Они называли себя невидимыми, утверждали, что способны изготовлять золото, серебро, драгоценные камни, исцелять паралитиков, слепых, глухих, больных всеми заразными и неизлечимыми болезнями. Они заявляли, что знают способ значительно продлевать человеческую жизнь, беседовать с высшими духами и духами стихий, отыскивать спрятанные вещи и т. д. Притязание на столь чудесные способности не могло не поразить воображение людей. Вскоре представленные таким образом розенкрейцеры были причислены к магам, колдунам, сатанистам и некромантам[199]. Репутация незавидная, такой же, впрочем, в некоторых краях пользовались франкмасоны. Добавим, что эти последние поспешили принять и сделать этот новый чин ступенью в своей иерархии, не потрудившись задуматься ни о его символическом значении, ни об истинном его происхождении[200].

В общем, несмотря на якобы присоединение к нему нескольких высокообразованных людей, принявших Манифест за чистую монету, мистического братства как такового никогда нигде не существовало, кроме как в воображении автора Манифеста. Это выдумка и ничего больше. Никакого философского обоснования не имеет и масонская степень. Об узких же кружках, где под знаменем Розы и Креста варятся в собственном соку современные розенкрейцеры, мы упомянем лишь для полноты картины.

Другое дело, что Валентин Андреэ не сильно преувеличил удивительные свойства, каковые некоторые из Философов, пылкие, но не очень откровенные приверженцы герметического учения, приписывают универсальному лекарству. Хотя он и относит к братьям-членам мистического братства то, что по праву принадлежит Магистерию, мы можем доподлинно утверждать, что его убеждённость опиралась на реальность камня. Кроме того, совершенно очевидно, что он хорошо разбирался в тайном истинном значении символа розы и креста, эмблемы, использовавшейся древними магами и известной с незапамятных времён. Настолько хорошо, что Манифест можно рассматривать как обычный алхимический трактат, не более трудный, не менее выразительный, чем другие аналогичные писания. Гробница шевалье^XVI Христиана Розенкрейца (chevalier Christian Rosenkreuz) (христианского кабалиста и розенкрейцера) до странности напоминает аллегорическую пещеру со свинцовым сундуком, в которой обитает страшный хранитель герметического сокровища[201], свирепый дух Сеганиссегед (Seganissegede)[202], как называет его Зелёный Сон (Songe Verd). Свет, исходящий от золотого Солнца освещает пещеру, символизируя воплощённый дух, божественную искру, пленницу этого мира. В гробнице таится немало тайн Мудрости, чему не стоит особо удивляться, так как основные принципы Делания хорошо известны, и к соответствующим истинам и фактам мы подходим, пользуясь аналогией.

Подробный анализ этого труда не даёт нам ничего нового, призывы же к Адепту быть осмотрительным, дисциплинированным, хранить тайну, без сомнения, вполне разумны, но излишни. Настоящим розенкрейцерам, достойным этого имени и способным представить материальное доказательство своих знаний, они ни к чему. Живя в строгом уединении, они не стремятся к известности, даже среди своих собратьев. Некоторые из них, впрочем, занимали блестящее положение: д'Эспанье, Жак Кёр, Жан Лальман, Луи д'Эстиссак, граф де Сен-Жермен. Но они так ловко скрывали, откуда у них богатства, что никто не мог за чертами состоятельного дворянина различить розенкрейцера. Какой биограф отважился бы удостоверить, что Филалет — друг истины (cet ami de la vérité) — псевдоним столь знатного человека как Томас де Воген, а под именем Сетона (борца, le lutteur) скрывается член могущественного шотландского клана Уинтонов? Приписывая братьям Розы и Креста необычную и парадоксальную способность быть невидимыми, Валентин Андреэ утверждаёт, что невозможно установить их личность — так знатные сеньоры путешествуют инкогнито в одежде и экипаже простых граждан. Они невидимы (invisibles), потому что их не знают (inconnus). Ничто не характеризует их так, как скромность, простота, терпимость — качества, обычно презираемые в наше тщеславное время, когда культ человеческой личности достиг нелепых размеров.

Наряду со знатными персонами, чьи имена мы здесь привели, были и герметики, предпочитавшие нести звание розенкрейцера в безвестности, живя среди простолюдинов, намеренно скромно, ежедневно выполняя самую заурядную работу. Один из них — некий Лериш, простой кузнец, неведомый Адепт, обладатель драгоценного герметического камня. Мы никогда бы не узнали об этом благородном человеке исключительной скромности, если бы Камбриель[203] не взял на себя труд рассказать своим читателям во всех подробностях, как тот возвратил к жизни восемнадцатилетнего лионца по имени Канди, впавшего в летаргическое состояние (1774 г.). Лериш учит нас, каким должен быть настоящий Мудрец и как он должен жить. Если бы все розенкрейцеры соблюдали подобную сдержанность и осторожность, если бы все они были так же непритязательны, нам не пришлось бы оплакивать стольких достойных Мастеров, которых погубили непомерное усердие, слепая доверчивость или жгучая потребность привлечь к себе внимание. Так, Жана дю Шатле, барона де Босолей суетное стремлении к славе привело в 1640 г. в Бастилию, где он и умер спустя пять лет. Ливонский Философ Пайкуль провёл трансмутацию перед Сенатом Стокгольма, и Карл XII велел отрубить ему голову. Винаш, человек из низов, не умевший ни читать, ни писать, зато в мельчайших деталях знакомый с Великим Деланием, также жестоко поплатился за свою неуёмную жажду роскоши и славы. К Винашу обратился Рене Вуайе де Польми д'Аржансон, чтобы тот изготовил золото, которое по замыслу управляющего финансами Самюэля Бернара должно было пойти на уплату долгов Франции. 17 февраля 1704 г. получив золото, Польми д'Аржансон в благодарность за оказанную услугу велел схватить Винаша и заточить в Бастилию, а потом и вовсе распорядился его зарезать. Это случилось 19 марта. Убедившись своими глазами, что убийство совершено, Польми д'Аржансон приказал 22 марта в 6 часов вечера тайно похоронить Винаша под именем Этьена Дюрана, якобы шестидесятилетнего старика (Винашу исполнилось тогда лишь тридцать восемь), после чего публично объявил, что тот скончался от апоплексического удара[204]. Неудивительно поэтому, что алхимики предпочитали держать свои секреты при себе, окружать себя тайной и пребывать в безмолвии.

Так называемое Братство Розы и Креста никогда не было официальной организацией. Адептов, взявших это имя, соединяло лишь общее знание и успешная работа. Их не связывали ни клятва, ни устав, ни особенные предписания, разве что добровольно принятое обязательство соблюдать герметическую дисциплину, не ограничивавшее их свободы воли. Всё написанное и сказанное на основании легенды о розенкрейцерах недостоверно и способно лишь питать воображение, романтическую фантазию какого-нибудь Бульвер-Литтона. Розенкрейцеры не знали друг друга; у них не было ни места собрания, ни общепризнанного центра, ни храма, ни ритуала, ни внешнего опознавательного знака. Они не платили членских взносов и никогда не считались рыцарями желудка (chevaliers de l’estomac), в отличие от братьев некоторых других орденов: пиршества розенкрейцерам были несвойственны. Они всегда были и оставались одиночками, работниками, рассеянными по всему свету, учёными-«космополитами» в самом узком значении этого слова. Адепты не признавали никаких иерархических степеней, а значит, розенкрейцерство — не титул, а подтверждение тайной работы, эксперимента, реального света, о существовании которого свидетельствовала их живая вера. Разумеется, тот или иной Мастер мог собрать вокруг себя молодых учеников, возложить на себя задачу помогать им советами, указывать дорогу, направлять их усилия, мог образовать небольшой центр инициации, чьей душой — иногда открыто, но чаще скрыто — он сам являлся. Но мы заверяем, имея на то основательные причины, что розенкрейцеров соединяла лишь научная истина, находившая подтверждение в получении камня. Розенкрейцеров роднили открытия, работа, знание, их деяния и труды — в этом они придерживались философской точки зрения, согласно которой все люди суть члены единой человеческой семьи.

Короче говоря, все писатели, живописцы, скульпторы, которые в своих произведениях учили заповедям нашей философии и арканам нашего искусства, а также те, кто оставил веские доказательства своего звания Мастера, — все они истинные братья-розенкрейцеры. К ним, знаменитым и безвестным, обращается в своём Предисловии анонимный переводчик одной алхимической книги[205]: «Я обращаюсь к вам, истинные братья Розы и Креста, владеющие всеми богатствами мира. Я полностью полагаюсь на ваши благочестивые и мудрые советы. Я знаю, сколь они благи, ибо знаю, что добродетелями вы превосходите всех остальных людей. Вы распространяете знания, следовательно, своими, если они у меня есть, я обязан именно вам, и я хочу (в соответствии с Божьим установлением), чтобы всё возвратилось туда, откуда вышло. Ad locum, говорит Экклезиаст, unde exeunt, flumina revertuntur, ut iterum fluant[206]. Всё у вас, всё от вас и всё к вам возвратится».

Пусть читатель простит нам, что мы отклонились от темы и зашли дальше, чем предполагали. Просто мы сочли необходимым чётко определить, что собою представляет истинное герметическое братство Розы и Креста, отделить его от групп, опошляющих это имя и отличить редких посвящённых от обманщиков, кичащихся своей мнимой принадлежностью к этому братству[207].

III

Вернёмся теперь к изучению герметических сцен, которыми Луи д'Эстиссак украсил свой камин.

Справа, с противоположной стороны от рассмотренного нами панно, маска старика (кто он такой, мы уже установили). Старик держит в зубах два стебля с листьями, на каждом из них — цветочный бутон, готовый вот-вот распуститься. Эти стебли окаймляют что-то вроде раскрытого медальона, внутри которого — ваза с чешуйчатым орнаментом (vase décoré d’écailles), в вазе — бутоны, фрукты, кукурузные початки. Мы видим здесь иероглифическое выражение роста, питания и умножения полученного вещества. Сама по себе кукуруза, помещённая рядом с цветами и плодами — символ очень выразительный. Её греческое название ζεά происходит от ζάω (vivre, subsister, exister, жить, существовать). Ваза с орнаментом представляет изначальную субстанцию, которую Мастер берёт в работу, получив из рук природы в её руднике. Из этой субстанции он выделяет необходимые компоненты. С ней и благодаря ей он совершает свой труд. Философы изображают её под видом чёрного чешуйчатого дракона, китайцы зовут дракона Лунь (Loung), что также прямо соответствует герметическому чудовищу. Как и тот, дракон имеет вид крылатого змея, извергающего из ноздрей пламя; у него чёрное чешуйчатое туловище на толстых лапах с пятью когтями на каждой. Огромного дракона со скифских знамён называли Apophis (Апофис). Между тем, греческое άπόφυσις (excroissance, rejeton, нарост, побег) происходит от άποφύω (pousser, croître, produire, naître de, произрастать, расти, производить, проистекать из). Вегетативная сила, на которую указывают плоды в символической вазе, недвусмысленно выражена в образе мифического дракона, который расщепляется, образуя обычную ртуть (mercure commun) или первый растворитель (premier dissolvant). Соединившись затем с неким твёрдым телом, эта изначальная Ртуть делает его летучим, живым, способным к росту и плодоношению. Изменив свои свойства, она меняет название и становится Меркурием Мудрецов (mercure des sages), влажным корнем металла (humide radical métallique), небесной или цветущей солью (sel céleste ou sel fleuri). «In Mercurio est quicquid quœ runt Sapientes (Всё, что ищут Мудрецы, есть в Меркурии)», — наперебой повторяют наши старые авторы. Лучше нельзя было выразить в камне естество и предназначение этой вазы, которую многие держали в руках, не догадываясь, для чего она. Без неё — без Ртути, извлечённой из нашей Магнезии (Magnesie), — уверяет Филалет, нельзя возжечь лампу или печь Философов. Оставим пока эту тему, нам ещё представится случай к ней вернуться и разобрать поподробнее главный аркан Великого Делания.

IV

При виде центрального панно брови у зрителя наверняка полезут вверх от удивления, таким странным оно ему покажется [XIX].

XIX. Фонтене-ле-Конт. Замок Тер-Нёв. Камин большой гостиной. Центральная часть.

Два человекообразных монстра поддерживают венок из листьев и плодов, внутри которого — обычный французский гербовый щит. У одного чудища морда с заячьей губой и лишённое растительности туловище с женской грудью, у другого смышлёное лицо шустрого мальчишки и волосатая обезьянья грудь. Руки у них обычные, разве что слишком тощие, а вот нижние конечности покрыты густой длинной шерстью и заканчиваются у одного кошачьими, у другого птичьими когтями. На головах у этих кошмарных существ с длинными загнутыми хвостами — невообразимые каски — чешуйчатая и полосатая, верх у касок завёртываются на манер морского моллюска аммонита. Над этими отвратительными «щитоносцами» («stéphanophores») прямо посредине — маска человека с застывшей гримасой, вылупленными глазами и курчавыми волосами, давящими на низкий лоб. В раскрытой звериной пасти — тонкая верёвка, на которой прямо по центру держится щит. И завершает на мрачной ноте (note macabre) апокалиптическую картину из четырёх частей баранья морда внизу.

Странные знаки на щите словно взяты из старой колдовской книги. На первый взгляд кажется, что они заимствованы с сумеречных рисунков Ключиков Соломона (Clavicules de Salomon), запечатлённых свежей кровью на чистом пергаменте, где изгибы линий отвечают ритуальным движениям палочки с раздвоенным концом в руках колдуна.

Эти умело скрытые за внешней декоративностью странной картины символические элементы рассчитаны на проницательного зрителя. Мы попытаемся, насколько возможно, объяснить их, даже если для этого придётся обратиться к философскому языку или языку богов (langue des dieux) в том случае, если мы сочтём, что иначе не сможем продолжить наши объяснения, не переходя известных пределов.

Два гнома (gnomes)[208] по бокам означают — читатель наверно уже догадался — два металлических начала (principes métalliques), исходные тела или субстанции (corps ou natures premières), которые используются в начале, середине и конце Делания. Эти два духа — сульфурный и меркуриальный — надзирающие за подземными сокровищами, ночные герметические работники, близкие знакомые Мудреца, которому они служат, которого чтят и обогащают своим неустанным трудом. Они — хранители земных тайн, открыватели непроявленных свойств минералов. Гном, существо призрачное, уродливое, но деятельное — эзотерическое выражение жизни металла, скрытой энергии природных веществ, которые наше искусство превращает в чистую субстанцию. По легенде, приведённой в Талмуде, некий гном помогал строить храм Соломона^XVII, а это значит, что строители, помимо всего прочего, прибегали к философскому камню. И разве не ему, вопрошает Жорж Сталь, мы обязаны неподражаемым цветам витражей более близких нам по времени готических соборов? «Наш камень, — пишет аноним[209], — обладаёт ещё двумя в высшей степени удивительными качествами; первое — он раскрашивает стекло изнутри в разные цвета, как это имеет место на витражах Сент-Шапель в Париже или церквей Сен-Гациен и Сен-Мартен в Туре».

Таким образом, подспудная скрытая жизнь двух изначальных минеральных веществ раскрывает себя в результате взаимодействия, борьбы, соединения противоположных начал — огненного и водного. Это и есть наши начала, других нет. Различая и описывая три начала (trois principes), Философы прибегают к уловке, цель которой — поставить неофита в тупик. Вместе с наиболее щедрыми герметическими авторами мы заявляем, что двух веществ (deux corps) достаточно для проведения Магистерия от начала до конца. «Завладеть нашей ртутью, — как свидетельствует Древняя битва конных (Ancienne Guerre des Chevaliers), — можно лишь с помощью двух тел (deux corps), ни одному из которых без другого не достичь совершенства». Если признать, что существует третье вещество, то оно должно образовываться при соединении и разложении первых двух. Сколько бы вы ни старались, сколько бы экспериментов ни ставили, вы не обнаружите других исходных веществ для получения камня, кроме этих двух, которые именуются началами (principes) и из которых образуют третье, наследующее качества и свойства своих родителей. Это важно подчеркнуть. Два враждебных, противостоящих друг другу начала так недвусмысленно представлены на камине Луи д'Эстиссака, что даже новичок без труда их опознает. Мы видим здесь описанных Николаем Фламелем герметических драконов, но в человеческом обличье: одного — крылатого (чудовище с заячьей губой), другого бескрылого (гном с волосатым туловищем). «Погляди внимательно на двух драконов, — пишет Адепт[210], — это истинные начала (vrays principes) Философии, которых Мудрецы не отваживались показать даже своим собственным детям. Внизу, без крыльев, твёрдое вещество, самец, вверху летучее вещество, чёрная и сокрытая самка (femelle noir et obscure)[211], которая на несколько месяцев возьмёт верх. Первый — Сера (soulfre), или, точнее, теплота и сухость (calidité et siccité), вторая — Ртуть (argent vif), или холод и сырость (frigidité et humidité). Это Солнце и Луна, исток ртутного и серного начал (source mercurielle et origine sulfureuse), которые при постоянном действии огня украшают себя королевскими регалиями, чтобы, соединившись, сначала победить, а затем преобразовать в квинтэссенцию всякое твёрдое и стойкое металлическое вещество. Это те самые змеи и драконы (serpens et dragons), которых египтяне рисовали в виде круга, голова при этом кусала хвост — это означало, что они составляют единое целое, кроме него ничего не нужно, и что очертания и форма этого тела совершенны. У древних поэтов драконы днём и ночью сторожили золотые яблоки в саду Гесперид. Соком, приготовленным Медеей, их усыпил Ясон, когда добывал золотое руно. О них повествуют книги Философов, начиная с почитавшего истину Гермеса Трисмегиста, Орфея, Пифагора, Артефия и Мориена и другие, последующие, вплоть до моих. Двух змей (deux serpens) Юнона, иначе говоря, металлическая субстанция (nature métallique) послала силачу Геркулесу, стало быть, Мудрецу, когда тот был ещё в колыбели, и Геркулес удушил их, то есть победил и убил, чтобы их тела разложились, перебродили и дали плод в самом начале Делания. Эти две змеи обвились вокруг кадуцея или жезла Меркурия, благодаря которому его обладатель получил огромную власть и способность перевоплощаться в кого заблагорассудится. По словам Гали, тот, кто убьёт одного, убьёт и другого, так как они могут умереть лишь вместе. Схватившись в сосуде гробницы, они (Авиценна именует их хорасанской сукой и армянским кобелём, Chienne de Corascene et Chien d’Armenie), жестоко кусают друг друга, в неистовой злобе не переставая источать ужасный яд… Это две спермы, мужская и женская, описанные в начале моих Философских чёток (Rosaire Philosophique, Rosarium Philosophorum), зарождающиеся, по утверждению Рази, Авиценны и Авраама Еврея, внутри, во чреве, при взаимодействии четырёх элементов. Это влага металлов, Сера и Ртуть — не те обычные, что продают торговцы и аптекари, а те, которые образуют два столь почитаемых нами прекрасных и дорогих вещества. Эти две спермы (spermes), говорил Демокрит, не встречаются на земле живых».

В Фонтене-ле-Конт у змей и драконов — иероглифических фигур, представляющих, согласно старым Мастерам, исходный материал для работы — есть ряд примечательных особенностей, обусловленных кабалистическим гением и обширными познаниями их автора. Эзотерическими характеристиками антропоморфных существ служат не только лапы дракона и волосатые конечности, но прежде всего шлем. Головной убор с рогами Амона — по-гречески он называется κράνος так как он покрывает голову и защищает череп (κρανίον, crâne), — позволяет опознать эти существа. Уже греческое слово Κρανίον (голова, tête) даёт необходимую подсказку, так как оно означает место Кальварии (lieu du Calvaire)^XVIII, Голгофу, где, прежде чем преобразиться в дух^XIX, пострадал во плоти Иисус, искупитель человеков. Наши два начала, одно с крестом, другое с копьём, прободающим Его бок[212], суть отражение страстей Христовых. Как и Ему, чтобы воскреснуть в славе в новом очищенном духовном теле, им надо взойти на Голгофу, выдержать испытание огнём и после тяжёлых мук медленно в агонии (άγωνια — agonie, combat, борьба, сражение) умереть.

Известно также, что перегонный куб часто называли homo galeatus (человек, увенчанный шлемом), так как сверху у куба — колпак или шлем. Два наших существа (génies), таким образом, не что иное, как перегонный куб, алембик Мудрецов (alambic des sages) — ёмкость и её содержимое, сосуд и непосредственно само вещество. И если для инициирования процесса нужен реагент, то для его хода требуется нарушить равновесие в объекте воздействия, который служит сосудом и вместилищем для энергии противоположного порядка и враждебной природы.

Здесь о реагенте свидетельствует шлем в полоску (casque strié). В греческом ραβδώδης (strié, rayé, vergeté, полосатый, рифлёный, рубчатый) восходит к корню ραβδος (verge, bâton, baguette, sceptre, caducée, hampe dejavelot, dard, жезл, палка, прут, скипетр, кадуцей, дротик, копьё). Различные значения слова соответствуют большинству атрибутов активного вещества, твёрдого и мужского. Прежде всего это жезл (baguette), который Меркурий бросает между ужом и змеёй (Реей и Юпитером)^XX. Те обвиваются вокруг жезла, и получается Кадуцей — эмблема мира и согласия. Все герметические авторы упоминают об ожесточённой схватке двух драконов. Из мифов мы знаем, что таково происхождение атрибута Гермеса, примирившего противников своим жезлом. Кадуцей — знак соединения, союза между огнём и водой, которого надо суметь достичь на практике. Иероглиф огня — треугольник, иероглиф воды — тот же треугольник, только перевёрнутый. Наложением их друг на друга получают изображение небесного светила (astre) — символ союза, умиротворения. Звезда (étoile, stella), кроме того, означает затвердевание Солнца (fixation du soleil)[213]. Знак (signe) появляется лишь после схватки, когда всё успокоилось и вскипание прекратилось. Печать Соломона — геометрическая фигура, образующаяся при соединении треугольников огня и воды — закрепляет союз неба и земли (union du ciel et de la terre). Это и есть мессианская звезда, возвещающая о рождении Царя Царей. Более того, греческое κηρύκειον (caducée, кадуцей), происходящее от κηρυκεύω (publier, annoncer, разглашать, возвещать), свидетельствует, что отличительная эмблема Меркурия есть знак благой вести (bonne nouvelle). По форме и значению с кадуцеем схожа курительная трубка (calumet), которую индейцы Северной Америки используют в гражданских и религиозных церемониях. «Это большая трубка из красного, чёрного или белого мрамора, — пишет Ноэль[214]. — Она напоминает боевой молот, её головка тщательно отполирована, а черешок в два с половиной фута изготовлен из прочного тростника, украшенного разноцветными перьями и сплетёнными женскими косами. К ней прикрепляют два крыла (deux ailes), что делает её похожей на кадуцей Меркурия или на жезл (baguette), какой некогда носили послы мира. Тростник всаживали в шею гагары, птицы в чёрных и белых крапинках, жирной, как наши гуси^XXI … Туземцы очень дорожат курительной трубкой и считают её ценнейшим даром Солнца. Это также символ мира, знак заключения важных сделок или совершения публичных церемоний». Жезл Гермеса — истинный скипетр (sceptre) государя (souverain) нашего искусства, отвергаемого и презираемого всеми герметического золота, которое для Философа дороже самородного. Это и жезл великого первосвященника Аарона, превращённый последним в змею, и жезл, которым Моисей (Исх. 17:5–6) — его примеру впоследствии последовал Иисус[215] — ударил в скалу (rocher), то есть в пассивную материю (matiére passive), так что забил родник. Это и древний дракон Василия Валентина, дракон с копьеобразными (dard) хвостом и языком, возвращающий нас к символическому змею, serpens aut draco qui caudam devoravit[216].

Второе, женское вещество, объект воздействия, Луи д'Эстиссак представляет в виде гнома с заячьей губой, женской грудью и в чешуйчатом шлеме (casque écailleux). Из описаний классических авторов мы знаем, что по извлечению её из земли эта минеральная субстанция чешуйчатая, чёрная, твёрдая и ломкая. Некоторые говорили, что она прокажённая (lépreuse): одно из производных греческого слова λεπίς, λεπίδος (écaille, чешуйка) — lepra (lèpre, проказа), потому что при этой страшной болезни кожа покрывается гнойничками и струпьями (écailles). Необходимо освободить вещество от грубой внешней примеси, очистить его от чешуйчатой (λεπίζω) оболочки, что легко достигается с помощью особого агента, представленного существом в полосатом шлеме. Достаточно, по примеру Моисея, трижды сильно ударить по скале (λέπας), на вид сухой и безводной, как из неё тут же забьёт таинственный родник, вода из которого и есть первый растворитель (premier dissolvant), обычная ртуть Мудрецов (mercure commun des Sages), преданный слуга (loyal serviteur) Художника (artiste), единственный, в ком последний нуждается, и незаменимый, по свидетельству Гебера и более древних Адептов. Летучесть этой субстанции, позволившая Философам уподобить её обычной ртути, выражена на нашем барельефе крошечными чешуйчатыми крылышками (lépidoptère, греч. λεπίδος-πτερόν), фиксированными на плечах символического чудовища. Наиболее удачное, на наш взгляд, из названий этой Ртути — дух магнезии (Esprit de la Magnésie). Магнезией (от греческого μάγνης, aimant, магнит) именуют неочищенную женскую субстанцию с оккультной способностью притягивать дух, заключённый под твёрдой оболочкой стали Мудрецов. Проникая подобно пламени в вещество пассивной природы, этот последний сжигает, истребляет гетерогенные частицы, удаляет из него мышьяковую (чешуйчатую) Серу и активирует содержащуюся в нём чистую Ртуть (pur mercure), проявляющуюся в своём обычном виде — в виде огненной воды древних, которую мы называем духом магнезии и универсальным растворителем (dissolvant universel). «Сталь притягивает к себе магнит, — пишет Филалет[217], — и магнит влечётся к стали. Так и магнит Мудрецов (aimant des sages) поступает по отношению к их стали. И подобно тому как наша сталь — истинная золотая жила (minière de l’or), наш магнит — истинная жила стали Мудрецов».

И наконец, отметим ещё одну деталь, подтверждающую наше наблюдение, хотя напрямую и не связанную с практической работой: близкое к λεπίς слово λέπορις означало некогда на эолийском диалекте заяц (lièvre, лат. lepus, leporis), откуда необъяснимая на первый взгляд, но имеющая кабалистический смысл заячья губа, налагающая характерную печать на физиономию нашей гномиды (notre gnomide).

Тут самое время остановиться и призадуматься. Через заросли колючего кустарника пробираться становится всё труднее. Мы нутром чуем впереди зияющую пропасть. Нас раздирают сомнения. Разумно ли идти дальше рука об руку с учеником? Пандора с нами, но что хорошего нам от неё ждать? Неосторожно открытый роковой ящик быстро опустел. Нам остаётся только надежда…

На этом месте авторы, которые начали изъясняться туманно, уже когда речь зашла о приготовлении растворителя, и вовсе замолкают. Обходя глубоким молчанием вторую операцию, они с ходу переключаются на третью, то есть на стадию и условия варки. Затем, возвратившись к терминологии, употреблявшейся для первой операции, они как бы внушают неофиту, что обычная ртуть (mercure commun) эквивалентна Ребису (Rebis) или компосту (compost) и, как таковую, её нужно просто обжечь в закрытом сосуде. Филалет, хотя и придерживается той же тактики, заявляет, что восполняет пробел, оставленный его предшественниками. Читая его Introitus, не замечаешь никаких швов, однако зачастую это достигается с помощью ложных ухищрений. В результате лакуна заполняется за счёт столь искусного сцепления истины и лжи, что не замечаешь, где кончается одна и начинается другая. Эта уловка не позволяет отделить плевела от зёрен, отличить добро от зла. Хотя подобные примеры, являющиеся, по сути дела, замаскированной мистификацией, стали правилом, мы их, безусловно, осуждаем. Прибегнув к кабале и символике, вполне можно выразить то, что предназначено для узкого круга людей. Не говоря уже о том, что молчание предпочтительней самой искусной лжи.

Вероятно, столь суровое суждение о части труда знаменитого Адепта вызовет удивление, но многие и до нас адресовали ему те же упрёки. Толлий, Наксагор и особенно Лиможон де Сен-Дидье высказывались против столь коварного приёма, и мы лишь присоединяемся к их точке зрения. Между тем, наша вторая операция сопряжена с самой глубокой тайной; она касается изготовления философского меркурия (mercure philosophique), о чём никогда не сообщалось в открытую. Некоторые в этом случае прибегали к аллегории, загадкам, притчам, но большинство Мастеров просто уклонялось от этого деликатного вопроса. «Правда, есть философы, — пишет Лиможон де Сен-Дидье[218], — которые, изображая откровенность, вводят неофитов в заблуждение, совершенно серьёзно утверждая, что тот, кто не знает, что такое золото Философов, вполне может его обрести, прокаливая обычное золото с Ртутью Философов. Филалет тоже высказывает это мнение. Он утверждает, что Тревизан, Захарий и Фламель следовали тем же путём, добавляя всё же, что это не истинный путь Мудрецов, хотя он и приводит к цели. Однако подобные откровения лишь обманывают тех, кто, следуя Филалету, очисткой (purification) и активацией (animation) обычной ртути попытается получить Ртуть Философов (это очень грубая ошибка, и Филалет утаивает действительную тайну Меркурия Мудрецов). Доверившись слову Адепта, они выполняют чрезвычайно тягостную и абсолютно бессмысленную работу. После долгих трудов, связанных с опасностями, они вместо Ртути, одухотворённой небесной квинтэссенцией получают всё ту же обычную ртуть, но теперь уже с посторонними примесями. Прискорбная ошибка, которая погубила и разорила многих и ещё многих разорит». А между тем, успешно преодолевшие первые препятствия и почерпнувшие живой воды (eau vive) из Источника (Fontaine) обладают ключом, способным отомкнуть двери герметической лаборатории[219]. Если они при этом вступают на ложный путь или топчутся на месте, если их многочисленные попытки не приносят результата, значит, они недостаточно усвоили наше учение. Но отчаиваться не надо. Размышление, изучение и прежде всего пылкая несокрушимая вера привлекут в конце концов к их труду благословение небес. «Ибо истинно говорю вам, — восклицает Иисус (Матф. 17:19), — если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейти отсюда туда“, и она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас». Ибо вера, духовная уверенность в ещё не доказанной истине, предвидение того, что может произойти, — тот факел, который Бог поместил в человеческую душу, чтобы осветить, направить, обучить и возвысить её. Наши чувства часто сбивают нас с толку, вера же никогда не обманывает. «Одна лишь вера, — пишет анонимный Философ[220], — выражает положительную (positive) волю; сомнение выхолащивает человека, а скептицизм приводит к отрицанию. Учёному трудно смириться с тем, чтобы вера опережала знание, но таково общее правило. Природу не переделаешь, даже в угоду им. Она внушает нам веру, доверие к себе, дабы мы удостоились её милости. Признаюсь, я всегда полагал её слишком щедрой, чтобы ставить ей в вину такую её фантазию».

Так пусть ищущие истины узнают, прежде чем входить в расходы, что именно отличает первую Ртуть (premier mercure) от ртути философской (mercure philosophique). Когда отдаёшь себе отчёт в том, что именно ты ищешь, легче выбрать правильное направление. Пусть они знают, что их растворитель (dissolvant) или обычную ртуть (mercure commuri) образует природа (travail de la nature), а ртуть Мудрецов (mercure des sages) — Искусство (production de l’art). В последнем случае, прибегая к естественным законам, Художник заранее определяет, что он хочет получить. Иное дело, обычная ртуть — Бог запретил человеку проникать в тайну её приготовления. Философам неизвестно — и многие признаются в этом, — каким образом исходные вещества при этом взаимодействуют, проникают друг в друга, соединяются, наконец, под покровом темноты (voile de ténèbres), которая с начала до конца укрывает от нас реакцию, приводящую к столь необычному результату. Понятно, почему герметические Философы столь сдержаны, когда дело касается философской ртути (mercure philosophique), все стадии получения которой экспериментатор может без труда понять и провести по своему усмотрению. Способ этот очень прост, хотя и требует определённого времени и усилий (quelque peine[221]). Любой профан, умеющий поддерживать огонь, осуществит эту операцию не хуже опытного алхимика. Она не требует ни особой сноровки, ни профессионального умения, а лишь знания одной любопытной уловки (artifice), secretum secretorum[222], которую люди знающие не раскрывают и, вероятно, никогда не раскроют. Говоря об этой операции, успех которой приводит к философскому Ребису, Жак Ле Тессон[223] упоминает Дамаскина, который во время работы «осматривал комнату, нет ли мух, имея в виду, что несоблюдение строгой тайны могло привести к опасным последствиям».

Прежде чем идти дальше, скажем, что с химической точки зрения эта неизвестная хитрость (artifice inconnu), которую держат в тайне, выглядит совершенно нелепой, несуразной, странной, ибо её необъяснимое влияние противоречит законам официальной науки, обозначая собой развилку, где пути алхимии и химии расходятся. В применении к другим веществам этот способ при тех же условиях даёт неожиданные результаты, приводя к соединениям, обладающим поразительными свойствами. Это единственное в своём роде мощное средство (moyen) позволяет получить множество простых новых веществ (multiples éléments simples nouveaux) и их производных неожиданным, загадочным с точки зрения химии образом. Этому обучать не следует. Если мы, тем не менее, вторглись в запретную область герметики, если отважились на большее, нежели наши предшественники, то лишь потому, что хотели доказать следующее: 1) алхимия — не эмпирический тайный способ изготовления (secret de fabrication) драгоценных металлов, а настоящая наука (science véritable), которая, как и химия, способна развиваться и давать новые плоды; 2) алхимия и химия — две науки, основанные на точных достоверных фактах, хотя и различные, как в практическом, так и в теоретическом отношении; 3) химия, следовательно, не может претендовать на то, что она произошла от алхимии; 4) многочисленные свойства, зачастую необычные, которые Философы приписывают одному только философскому камню, свойственны также неизвестным субстанциям, полученным исходя из химических веществ и минералов, но с помощью тайных приёмов нашего Магистерия.

Мы не вправе сказать, в чём заключается особая хитрость при изготовлении философского меркурия (mercure philosophique). К нашему великому сожалению и несмотря на наше желание помочь «сынам знания» («fils de science»), мы вынуждены последовать примеру Мудрецов, которые сочли неблагоразумным разглашать этот секрет (insigne parole). Отметим лишь, что вторая ртуть (mercure second) или непосредственная материя (matière prochaine) Делания — продукт взаимодействия двух тел — твёрдого и летучего; первое — это так называемое философское золото (or philosophique), отличное от обыкновенного (vulgaire); второе — наша живая вода (eau vive), ранее описанная под именем обычной ртути (mercure commun). Растворяя металлическое вещество с помощью живой воды. Мастер получает влажный корень (humide radical) металлов, их семя (semence), неизменяемую воду (eau permanent) или соль Мудрости (sel de sagesse), сущностную основу (principe essentiel), квинтэссенцию растворённого металла (quintessence du métal dissous). Это растворение (solution), проводимое по всем правилам Искусства и с учётом необходимых мер и условий, весьма далеко от химического. Никакой аналогии тут нет. Алхимическое растворение занимает много времени, предполагает наличие соответствующего средства и, кроме того, это многократное и трудоёмкое повторение одних и тех же операций. Работа, что и говорить, невесёлая. Филалет[224] так и пишет: «Нам, уже потрудившимся на этой ниве, знакомым с ходом процесса, известно, разумеется, что наша первая операция — самая нудная[225]. Мориен предупреждает царя Калида, что на этом этапе многие Мудрецы жаловались на скуку… Это побудило знаменитого автора Герметического секрета заявить, что проведение первой операции — поистине Геркулесов труд (travail d’Hercule)». Здесь важно последовать совету автора Герметического триумфа и «часто орошать землю водой и столько же раз высушивать». Путём многократного увлажнения, или промывок (laveures), по терминологии Фламеля, постепенно экстрагируют вязкую маслянистую и чистую влагу металла, «в которой, как утверждает Лиможон де Сен-Дидье, заключена энергия и сила философской ртути (mercure philosophique)». Живая вода, «скорее небесная, чем земная», действуя на тяжёлую субстанцию (matière grave), разрывает её внутреннюю связь, смягчает, постепенно переводит её в раствор, привлекает к себе из измельчённой массы чистые частицы и поднимается к поверхности, унося с собой то, что сопрягается с её духовной природой. Процесс получения ртути Мудрецов получил название сублимации (sublimation), так как важным его условием является восхождение тонкой субстанции (ascension du subtile), выделившейся из плотной массы (séparation de l’èpais)[226]. Наш растворитель, дух, играет здесь символическую роль орла, уносящего свою жертву (aigle enlevant sa proie), и поэтому Филалет, Космополит, Килиани, д'Эспанье и многие другие советуют дать ему взлететь, заставить его подняться в воздух (faire voler). Ведь дух восходит вверх, а вещество выпадает в осадок. Что такое сливки, если не лучшая часть молока? И Василий Валентин учит, что «философский камень получают так же, как в деревнях масло», взбивая и взбалтывая сливки, которые подобны, если продолжить сравнение, нашей философской ртути. Художник должен сосредоточить всё своё внимание на экстракции Ртути, которая собирается на поверхности раствора в виде вязкого масла и отделяется по мере образования. Примером тут могут служить два персонажа Mutus Liber[227]: женщина снимает ложкой пену с жидкости в глиняной чаше, которую держит её муж. «Таков порядок проведения нашей операции, — пишет Филалет, — и в этом заключается вся наша философия». Гермес выражает эту мысль кратко, называя основную твёрдую субстанцию солнцем, а растворитель — луной: «Солнце, — говорит он, — его отец, луна — мать». Становится понятным тайный смысл и следующих слов Гермеса: «Ветер носил его в своём чреве». Ветром (vent) или воздухом (air) именуют живую воду, которая вследствие своей летучести исчезает под действием огня, не оставляя следов. А так как эта вода — наша герметическая луна (lune hermétique) — проникает в твёрдую субстанцию (nature fixe) философского солнца (soleil philosophique), которую она удерживает, привлекая к себе её самые благородные частицы, то философ прав, утверждая, что ветер — матрица нашей Ртути, квинтэссенция золота Мудрецов и чистое минеральное семя. «Кто посредством влажной Луны размягчит сухое Солнце, — пишет Хенкель[228], — так что оно станет похоже на Луну и соединится с ней, тот получит святую воду, текущую в сад Гесперид».

Так, путём постоянной возгонки твёрдого вещества и его связывания веществом летучим, находит своё выражение первая часть девиза алхимиков: Solve et coagula[229]; материя обращается в дух, и душа металла, покинув загрязнённую оболочку, облекается в новую, более ценную, которой древние Мастера дали название философского меркурия. Это, согласно Василию Валентину, вода двух соперников (eau des deux champions), изготовление которой представлено на рисунке второго ключа. У одного из противников на мече орёл (твёрдое тело), у другого за спиной кадуцей (растворитель). Весь низ рисунка занимают расправленные крылья, а в центре лицом к воинам стоит бог Меркурий в виде нагого юноши с короной на голове, в каждой руке держащий по кадуцею. Символика этого персонажа вполне понятна. Широкие крылья под ногами у противников обозначают цель операции, то есть возгонку чистых частиц твёрдого вещества; орёл показывает, как этого достичь, а кадуцеи символизирует того, кто идёт в атаку на неприятеля, другими словами, наш растворитель — Меркурий. Нагота мифологического юноши выражает полное удаление примесей, а корона — символ его достоинства. И наконец, два кадуцея у него в руках — это двойная Ртуть (mercure double), название, которое некоторые из Адептов употребляют вместо философской ртути, чтобы лучше отличить последнюю от простой или обычной ртути (mercure simple ou commun), нашей живой воды и растворителя[230]. Этот двойной меркурий представлен на камине в Тер-Нёв в виде символической человеческой головы, в зубах у которой — верёвка от щита с эмблемами. Звериное выражение маски с горящими глазами, решительная страстная физиономия отражают жизненную мощь, порождающую силу — те свойства, которыми наделили Ртуть искусство и природа. Мы уже видели, что двойную Ртуть собирают с поверхности раствора, где она образует верхний слой, — поэтому Луи д'Эстиссак поместил её изображение в верхней части декоративного панно. Бычья же голова внизу, на одной оси с человеческой, выражает грубую и грязную caput mortuum*, проклятую землю вещества (terre damnée du corps), безжизненную и бесплодную, которая отделяется растворителем, отбрасывается и осаждается в виде бесполезной и ни на что не годной массы.

Философы передавали соединение твёрдого и летучего начал, вещества и духа, образом змеи, кусающей свой хвост. Уроборос (Ouroboros) греческих алхимиков (ούρά — queue, хвост, βορός — dévorant, пожирающий) в упрощённом виде принимает форму круга — фигуры, символизирующей бесконечность, вечность и совершенство. Один такой круг фигурирует в середине надписи, другой же — на разбираемом нами барельефе. Этот последний украшен листьями и плодами, что указывает на способность к вегетации и плодоносящую силу. Картина эта полностью отражает суть дела, несмотря на старания Адепта замаскировать её смысл. Если внимательно приглядеться, то мы заметим сверху от венка два спиралевидных отростка, а снизу — крест, образованный рогами и осью бычьей головы. Рога и крест дополняют круг в астрономическом знаке планеты Меркурий.

Нам остаётся теперь разобрать щит в середине, поддерживаемый человеческой головой (и находящийся, следовательно, в зависимости от неё) — образом философской ртути, который возвышается над всеми другими элементами панно. Связь между щитом и маской показывает, что кабалистическая интерпретация этого необычного герба предполагает определяющую роль герметической материи. Таинственные знаки на щите в сжатом виде передают смысл философской работы уже не с помощью форм, заимствованных в растительном и животном мире, а через графическую запись. Таким образом, перед нами настоящая алхимическая формула. Отметим прежде всего три звезды — как бы три ступени Делания или, если угодно, три последовательных состояния одной и той же субстанции. Первая из этих звёздочек, расположенная в одиночестве в нижней трети щита, обозначает нашу первую Ртуть (premier mercure) или живую воду, на состав которой указывают два венценосных (stéphanophores) гнома. Растворением философского золота (or philosophique), здесь, как впрочем, нигде не показанного[231], получают философскую ртуть, результат соединения нелетучего и летучего веществ, не связанных между собой прочной связью, но способных сгущаться (coagulation). Эта вторая ртуть выражена соединёнными остриём буквами V — известным алхимическим знаком перегонного аппарата (alambic). Как мы знаем, наша ртуть — как бы перегонный аппарат Мудрецов (alambic des sages), в котором куб и шлем — два нематериальных связанных между собой элемента. Мудрецы проводят этот долгий процесс, состоящий из многих стадий[232], который они поименовали варкой (соеtion) или созреванием (maturation), с одной только философской ртутью. При медленном и постоянном действии огня наше соединение выделяется, уплотняется, поднимается вверх, опускается, раздувается, густеет, сжимается, уменьшается в объёме и после самопроизвольной когобации (cohobations) постепенно приобретает твёрдую консистенцию. Ртуть, ставшую твёрдой после обработки огнём, следует снова растворить в первичных водах — об этом свидетельствует знак I с последующей буквой М, что означает дух магнезии (Esprit de la Magnésie) — ещё одно название для растворителя. В алхимической записи всякая черта или штрих, независимо от направления — условная графическая сигнатура духа. Это нужно иметь в виду, чтобы определить, какое вещество скрывается за словами философское золото (or philosophique), отец Меркурия[233] и солнце Делания. Большая буква М указывает на нашу магнезию как буква, с которой это слово начинается. Цель вторичного обращения сгустившегося вещества в жидкость — увеличить его количество, усилить, питая меркуриальным молоком, которому оно обязано своим существованием, жизнью и способностью к росту. Наше вещество во второй раз становится подвижным, но при действии огня оно вновь приобретает прежнюю сухую и твёрдую консистенцию. Перейдём теперь к верхней части изображения на щите: оно странным образом напоминает цифру 4, хотя выражает в действительности дорогу, путь, по которому надо следовать. На этой стадии третий раствор, схожий с двумя первыми, приводит нас при соблюдении условий (régime) работы, то есть плавном увеличении (voie linéaire) интенсивности огня ко второй звёздочке — печати совершенной сгустившейся субстанции, которую варят, пропорционально увеличивая (voie linéaire) температуру, вплоть до линии духа (barre de l’esprit), огня или несгораемой Серы. Таков знак камня или универсального лекарства, к которому всем сердцем льнёт алхимик. Расположенная в стороне ветвь со звездой вместо цветка указывает на то, что, повторяя одни и те же процедуры, можно, благодаря чрезвычайной плодовитости, которой наделили камень природа и искусство, увеличить его размеры и улучшить его свойства. А так как его избыточная плодовитость проистекает от изначальной небесной воды, которая взамен коагулирующей способности придаёт Сере металла активность и движение, то понятно, что камень отличается от философской ртути степенью своего совершенства, а не природой. Мудрецы, следовательно, правы, когда учат, что «камень Философов или наша ртуть и философский камень — одно и то же и принадлежат к одному и тому же виду (une seule et même chose, d’une seule et même espèce)», хотя один более зрел и совершенен, нежели другой. Касательно Ртути, которая именуется также солью Мудрецов (sel des sages) и краеугольным камнем (pierre angulaire) Делания, приведём один отрывок из книги Кунрата[234], вполне прозрачный, несмотря на выспренный стиль автора и злоупотребление вводными предложениями. «Камень Философов, — пишет Кунрат, — есть Руах Элохим (который покоился — incubebat — над водами [Быт. 1]), порождённый небом (Бог захотел этого по причине своей благости). Он создаёт истинное тело (corps vrai) и ниспадает в чувственный мир, в девственную матку первородного высшего мира или сотворённого хаоса, иначе говоря, в пустую безжизненную землю и воду; это сын, рождённый в свете Макрокосма, жалкий, безобразный, почти ничтожный на вид (в глазах безумцев), однако единосущный и подобный создателю (auteur) (parens), малый Мир (не воображай только, что речь здесь идёт о человеке или о чём-либо человеческом), но мир всеобщий (catholique), триединый, гермафродит, видимый, осязаемый, доступный слуху, обонянию и вкусу, локальный и ограниченный, самовосстанавляющийся с помощью физического и химического искусства, играющего в данном случае роль акушерки, славимый в своём теле со времени своей смерти, способный служить самым разнообразным целям и чудесным образом спасающий микрокосм и макрокосм во вселенской (catholique) троице. О дитя погибели, оставь в покое земную ртуть (vif-argent, ύδράργυρον) и всё то, что ты с помощью своих ухищрений изготовил. Ты из породы грешников, а не спасителей, ты можешь и должен быть освобождён, но самому тебе не освободиться. Ты из тех вожатых, кто приводит к заблуждению, падению и смерти, а не из тех добрых, кто ведёт к истине и жизни. Он же царствовал, царствует и будет царствовать в природе и мире; он истинный сын естества, соль (знай это!) Сатурна, плавкая благодаря своему строению; его естество таково, что он существует всегда и везде; по своему же происхождению и свойствам он универсален. Приклони ухо к моим словам: эта соль — очень древний камень (ce sel est la pierre très antique). Такова тайна! И ядро её (nucleus) в денере (denaire). А теперь сомкни уста! Кому суждено это понять, тот поймёт. Я сказал. Не без серьёзной причины Мудрецы награждали соль Мудрости (Sel de sapience) множеством имён. Они говорили, что в мире нет ничего важнее, чем эта соль (sel) и Солнце (soleil). Вникни в мои слова!»

Прежде чем пойти дальше, мы позволим себе одно очень важное замечание для наших братьев и всех людей доброй воли. Мы намереваемся сделать некоторое добавление к сказанному в предыдущей своей работе[235].

Люди, сведущие в традиционной кабале, были, конечно же, поражены сходством между путём (voie), дорогой (chemin), отмеченной иероглифом в виде четвёрки, и минеральной сурьмой (antimoine minéral, stibium), указывающей на это слово. Дело в том, что греки называли природный оксисульфид сурьмы Στίμμι или Στίβι, а ведь Στίβια — дорога (chemin), путь (sentier), стезя (voie), пройденные исследователем (investigateur, Στίβεύς) или паломником (pèlerin), тó, по чему он ступает (Στείβω). Эти соображения, основанные на совпадении слов, не ускользнули от внимания старых Мастеров, как, впрочем, и современных Философов. Силой своего авторитета многие Адепты способствовали распространению роковой ошибки, будто обычная сурьма и есть таинственный субъект (sujet) Искусства. Возникла прискорбная путаница, непреодолимое препятствие, которое встало на пути сотен алхимиков. В эту грубую ловушку угодило огромное число людей, от Артефия, начинающего свой трактат[236] словами: «Сурьма из частей Сатурна…», от Василия Валентина с его Триумфальной колесницей С©©©урьмы и до Филалета, назвавшего один из своих трудов Опыты по приготовлению философской ртути из звездообразной железистой сурьмы и серебра, и Батсдорфа с его дерзким заявлением, якобы подкреплённым достоверными данными. Средневековые суфлёры и архимики без всякого результата извели тонны ртути амальгамированной с сурьмяным золотом. В XVIII в. учёный химик Хенкель[237] признаётся в своём Трактате об очистке, что он уйму времени потратил на тщетные дорогостоящие эксперименты. «Сурьмяной блеск, — пишет он, — рассматривается как средство соединения Ртути и металлов, потому что он уже не Ртуть и ещё не совершенный металл — первой он быть перестал, а вторым только становится. Не хочу, однако, скрывать, что мои длительные попытки образовать с помощью соединения сурьмы более крепкую связь золота с Ртутью ни к чему не привели». И кто знает, не следует ли кто-нибудь и сегодня предосудительному примеру средневековых спагириков? У каждого есть свой конёк, свой идефикс, и никаким нашим уверениям не изжить столь стойкого предрассудка. Ну и ладно! Наш долг — помочь тем, кто не питает себя иллюзиями, мы пишем только для них, до других нам нет дела. Заметим лишь, что ещё одно сходство слов способно внушить, будто философский камень изготовляют из сурьмы. Известно, что алхимики XIV в. называли своё универсальное лекарство Kohl или Kohol, от арабского al cohol (poudre subtile, тонкий порошок) — от него позднее произошло слово алкоголь (eau-de-vie, alcool). По-арабски Kohl, как говорят, означает порошок оксисульфида сурьмы, которым мусульманки красят ресницы в чёрный цвет. Греческие женщины звали его Πλατνόφθαλμον (grand œil, большой глаз), потому что когда подводят глаза, они кажутся больше (πλατύς — large, большой и όφθαλμός — œil, глаз). Факты эти, казалось, говорят сами за себя. Мы бы и сами склонились к такой точки зрения, когда бы не знали, что в платиофталъмон (platyophthalmon) греков (сублимат сульфида ртути), Kohl арабов и Cohol, или Cohel, турок не входит ни одной молекулы сурьмяной руды. Kohl и Cohol в действительности получали прокаливанием смеси гранулированного олова и чернильного орешка. Таков химический состав Kohl, а ведь на этот Kohl древние алхимики ссылались, когда учили тайному способу приготовления сурьмы. Это солнечный глаз, oudja египтян, который и сегодня фигурирует среди масонских эмблем, представляя собой светящийся круг в центре треугольника. У этого символа то же значение, что и у буквы G (седьмой буквы алфавита, с которой начинается общепринятое название субъекта Мудрецов) в центре звезды. Это то же самое, что и сатурническая сурьма (antimoine saturnin) Артефия, сурьмяной блеск (régule d’antimoine) Толлия, истинная и единственная сурьма (stibium) Михаила Майера и других Адептов. Что же до серной сурьмяной руды, то она не обладает ни одним из необходимых качеств, и как её ни обрабатывай, из неё не получишь ни тайного растворителя (dissolvant secret), ни философской ртути. И если Василий Валентин именуют эту последнюю паломником (pèlerin) или путешественником (voyageur, στιβεύς)[238], так как она должна, по его словам, пройти шесть небесных градов (six miles célestes), прежде чем обосновываться в седьмом, если Филалет уверяет, что она — наш путь (voie, στιβία), это не значит, будто Василий Валентин и Филалет выдавали обычную сурьму за сырьё для получения философской ртути. Это вещество столь далеко от совершенства, чистоты и духовности, каковыми обладают влажный корень (humide radical) или семя металла (semence métallique) — таких качеств, которых, впрочем, нигде на земле не найти, — что вряд ли сурьма может, по-настоящему, на что-то сгодится. Сурьма Мудрецов (antimoine des sages), исходный материал, извлечённый непосредственно из рудника, «не есть, собственно, минерал, а тем более металл, учит Филалет[239]; но, не относясь ни к минералам, ни к металлам, она, тем не менее, занимает среднее положение между ними. Сурьма Мудрецов — вещество летучее, но не дух, поскольку она, как и металл, сжижается на огне. Она — хаос, из которого рождаются все металлы», металлический и минеральный цветок (fleur, άνθεμον), первая роза, на самом деле чёрная, которая пребывает в нашем дольнем мире как частица стихийного хаоса. Из этого цветка цветков (flos florum) мы перво-наперво извлекаем наш иней (geléee blanche, στίβη) — дух, который носился над водами, и белое облачение ангелов; в состоянии сверкающей белизны он — зерцало Искусства, факел (flambeau, στίλβη), лампа (lampe) или фонарь (lanterne)[240], блеск звёзд, сияние солнца (splendor solis). Это она, соединившись с философским золотом, становится металлической планетой Меркурием (Στίλβων άστήρ), птичьим гнездом (nid de l’oiseau, στίβας), нашим Фениксом с его камушком (στία). Именно сурьма Мудрецов, а не обыкновенная сурьма, есть корень (racine), субъект (sujet) или ось (pivot, лат. stipes, stirps) Великого Делания. Знайте же, братья, дабы не заблуждаться наперёд, что термин antimoine (сурьма), произошедший от греческого άνθεμον, означает, учитывая столь привычную для Философов игру слов, библейского âne-timon^XXII, который приводил иудеев к источнику. Это мифический Али-борон ('Αέλιφορόν), солнечный конь (cheval du soleil). И ещё. Вы наверняка слышали, что у греческих кабалистов было обыкновение заменять некоторые согласные на цифры в словах древнего языка, обычный смысл которых они хотели скрыть за герметическим. Они прибегали к эписемону (episemon, σταγίον), Коппе (Koppa), сампи (sampi), дигамме (digamma), придавая им условное значение. Слова, видоизменённые подобным образом, представляли собой настоящие криптограммы, хотя на вид и на слух казались обычными. Так, слово antimoine (сурьма), στίμμι писалось всегда с эпистемоном (ς), эквивалентным в герметике двум согласным: сигме и тау (ςτ). Записанное подобным образом слово ςίμμι — это уже не стибин минералогов, а материя, отмеченная (matière signée) естеством, вернее, движение, энергия, колебания, жизнь, скреплённая печатью (vie scellée, ςΐμμεναι), по которой её можно узнать, особая сигнатура, подчиняющаяся правилам цифры шесть. 'Επίσεμον, образованное от 'Επί (sur, над) и σήμα (signe, знак), означает помеченный отличительным знаком (marqué d’un signe distinctif), и этот знак должен соответствовать числу «шесть». Кроме того, близкое по звучанию слово 'Επιστήμων, часто используемое в фонетической кабале, переводится как тот, кто знает, умеет, тот, кто обучен (celui qui sait, qui est instruit de, habile à)^XXIII. Одного из основных персонажей Пантагрюэля, человека учёного, зовут Эпистемон. Греческий эпистемон выражает тайного мастера (artisan secret), дух, заточённый в грубую субстанцию, который один способен проделать всю работу, нуждаясь лишь в стихийном огне.

Нам ничего не стоило бы дать более подробные сведения о философском меркурии и его изготовлении, но не в нашей власти до конца раскрывать эту важную тайну. Письменное наставление не должно превосходить то, которое прозелиты получали во время малых мистерий Агры. Мы добровольно возлагаем на себя неблагодарную роль греческого Гидрана, но разглашать эзотерическую сторону Больших Элевсинских мистерий нам категорически запрещено. Греческие мисты перед получением высшего посвящения клялись жизнью в присутствии иерофанта, что никогда никому не откроют доверенных им истин. Мы ведь говорим не с несколькими испытанными учениками в полумраке закрытого храма перед священным образом почитаемой Цереры — чёрным камнем из Пессинунта — или Исиды, восседающей на кубическом основании; мы беседуем на пороге храма у колоннады перед толпой людей, не требуя от них никакой предварительной клятвы. Что же удивительного, если в подобных условиях мы проявляем осмотрительность? Жаль, разумеется, что институт древних инициации канул в Лету и ограниченный экзотеризм вытеснил живой дух прежних мистерий. Вместе с Философом[241] мы полагаем, что «более достойно для человеческой природы и более поучительно, приняв чудо, попытаться извлечь из него истину, нежели сходу отмести его как ложь или преклониться перед ним, не задумавшись о том, как его объяснить». Сожаления, впрочем, излишни. Всеразрушающее время сравняло с землёй древние цивилизации. Что осталось от них, кроме исторических свидетельств о их величии и мощи, воспоминаний, погребённых среди папирусов или благоговейно поднятых из мёртвой земли, усеянной трогающими сердце развалинами? Увы, последние мистагоги унесли свою тайну в могилу. Господь, Отец светов и источник всякой правды, не пожелал одарить нас высокими откровениями.

Позволим себе дать совет искренне алчущим истины, детям знания, кому, собственно, и предназначены наши писания. Лишь божественное озарение поможет им решить запутанную проблему: где и как получить таинственное золото, неведомое вещество (corps), способное оживить и оплодотворить воду — первый элемент металлического естества? Идеографические изображения Луи д'Эстиссака хранят по этому важнейшему поводу молчание. Наш долг — уважать волю Адепта, и потому мы ограничимся лишь тем, что отметим, к каким практическим трудностям приводит подобное положение дел.

Прежде чем перейти к верхним деталям, надо сказать ещё несколько слов о центральном щите с иероглифами. Упомянутая нами монография о замке Тер-Нёв, составленная, думается, покойным Рошбрюном, содержит довольно странное место, где говорится об этих символах. Кратко описав камин, автор добавляет: «Это одно из прекраснейших произведений в камне, созданных мастерами по орнаменту в доме Луи д'Эстиссака. В центре щита, расположенного под щитом владельца замка — монограмма мастера-резчика; над монограммой четвёрка — символическая цифра, почти всегда присутствующая рядом с монограммами живописцев, гравёров, печатников, витражистов и т. д. Ключ к этому необычному знаку мастеров-ремесленников (compagnonnage) пока не найден». Заключение по меньшей мере удивительно. Вполне возможно, автор монографии встречал на некоторых произведениях искусства аббревиатуру в виде четвёрки, служащую для их классификации и идентификации. Мы и сами видели этот знак на ряде ценных предметов явно герметического характера: эстампах, витражах, фаянсе, ювелирных изделиях — однако мы отнюдь не считаем, что цифра «четыре» указывает на мастера-ремесленника (figure de compagnonnage). Тут мы имеем дело не с цеховым гербом (armoiries corporatives), где должны быть представлены инструменты и профессиональные знаки отличия. Нельзя отнести наш щит ни к так называемым говорящим гербам (armes parlantes), центральное изображение которых связано с фамилией владельца, ни к знакам дворянского звания, так как первые не подчиняются геральдическим правилам, а вторые лишены образного языка, столь характерного для ребусов. Кроме того, мы доподлинно знаем, что имена художников, которым Луи д'Эстиссак доверил украшать своё жилище, до нас не дошли. А раз так, то можно ли предположить, что это их собственное клеймо, тем более что знаки, о которых идёт речь, имеют вполне определённый алхимический смысл и часто встречаются в алхимических формулах? Да и как объяснить безразличие такого знатока символики, каким был Адепт из Кулона, к своему детищу, если он, сам удовольствовавшись скромным гербом, отдаёт на откуп непосредственным исполнителям значительно большую площадь? И зачем заказчику, создателю такого гармоничного герметического образца, до мельчайших подробностей отражающего наше учение, допускать вдруг присутствие чужих знаков, которые выпадали бы из общей картины? Следовательно, предположение, что это профессиональное клеймо ремесленника, не выдерживает критики. Да и где это видано, чтобы главная мысль произведения заключалась в личном знаке ремесленника?

V

Над символическими панно, предметом предшествующего анализа, располагается латинская надпись, занимающая все ширину антаблемента. Она состоит из трёх слов, отделённых друг от друга вазами, где пылает огонь. Надпись следующая:

NASCENDO QUOTIDIE MORIMUR[242]

Родившись, мы ежедневно умираем

Несколько неожиданно встретить здесь суровую мысль Сенеки. Кажется, что эта глубокая, но сугубо нравственная истина плохо сочетается с окружающей её символикой. Какое значение среди герметических эмблем может иметь настоятельный призыв подумать о своём печальном жребии, о жестокой судьбе, которая обрекает человека на смерть — венец всей жизни, делает приближение к могиле основным условием земного бытия, а гроб — оправданием существования начиная с колыбели? Помещена ли здесь надпись просто как благотворное напоминание о перипетиях, превратностях нашей жизни, чтобы мы постоянно испытывали тревогу и страх перед неизвестностью и знали, что они — необходимые сдерживающие факторы для наших страстей и вожделений? Или учёный заказчик памятника искусства желал пробудить наше сознание, призвать к размышлению, посмотреть в упор на то, что наиболее нас страшит, и убедить в суетности наших помыслов, надежд, бессмысленности наших усилий, ничтожности наших иллюзий? Мы так не думаем. Каким бы выразительным, каким бы суровым ни казался обычному уму буквальный смысл этих слов, мы явно должны отыскать другой, отвечающий требованиям эзотерики. Думается, латинское изречение, заимствованное Луи д'Эстиссаком у стоика — воспитателя Нерона, тут не случайно, ведь это единственные слова нашей mutus liber. Нет никакого сомнения, что они несут свой смысл, помещены на своё место намеренно и дополняют изображение.

Нетрудно заметить, что из трёх слов надписи двум, а именно quotidie и morimur, предшествует особый знак — небольшой ромб, по-гречески ρόμβος, от ρέμβω (se tromper, s'égarer, tourner autour de, ошибаться, заблуждаться, ходить около). Налицо явное указание на обманчивый смысл, способный ввести в заблуждение. И таких знаков два, значит — фраза двусмысленна, то есть в ней два смысла (deux signes, άμφιβολος). Следовательно, если определить, какое из трёх слов имеет двойное значение, несложно будет найти тайный, отличный от буквального, смысл всей фразы. Между тем, один и тот же знак перед quotidie и morimur говорит, что эти два слова остаются неизменны и сохраняют своё обычное значение. Nascendo же, лишённое какого-либо указателя, таит в себе иной смысл. Герундив в этом виде отражает также идею порождения, воспроизводства (production, genération). Значит, его нужно переводить не «родившись», а «порождая» или «для того, чтобы породить». Так, обнажив тайну, мы пришли к скрытому значению двусмысленной фразы, и довольно простая мысль о смертном человеческом уделе приобретает иную окраску. Итак, на образном языке автор заявляет: «Мы каждый день умираем, чтобы порождать». Это говорят родители герметического ребёнка. Так оно и есть: они на самом деле умирают, и не только, чтобы дать ему жизнь, но и чтобы обеспечить его рост, развить в нём жизненную силу. Они умирают каждый день, то есть в каждый из шести дней Делания, когда продолжается процесс приращения камня. Ребёнок рождается в результате их гибели и питается их трупами. Мы видим, таким образом, сколь экспрессивен и ярок алхимический язык. Лиможон де Сен-Дидье высказывает основополагающую мысль, когда утверждает, что «камень Философов рождается от разложения двух веществ». Добавим, что философский камень — или наш меркурий, собственно его материя — возникает в результате борьбы, умерщвления и разложения двух противоположных начал. Мы видим, что основные операции нашего искусства заключаются в порождении двумя началами третьего, и что это порождение зависит от предварительного распада обоих агентов. Да и сама философская ртуть, единственная субстанция Магистерия, ничего не породит, если не умрёт, не подвергнется ферментации и путрефакции в конце первой стадии Делания. И наконец, идёт ли речь о получении Серы, Эликсира или Лекарства, можно увеличить их эффективность или количество, лишь приведя их к меркуриальному состоянию, близкому к первоначальному ребису, а затем довести до разложения. Фундаментальный закон герметики выражается древним изречением: Corruptio unius est generatio alterius[243]. Гугин из Бармы^XXIV говорит в главе Герметические положения[244]: «Кто не знает способа разрушения тела, не знает и способа его создания». В другом месте тот же автор наставляет: «Если Ртуть не окрашена сама, она не окрашивает». Философская ртуть начинает серию хроматических изменений философского спектра с чёрного цвета, печати её умерщвления. Это её первая окраска и первое указание на благоприятный ход процесса, предзнаменование успеха, свидетельствующее о мастерстве экспериментатора. «Разумеется, — пишет Николай Фламель в Книге Фигур Иероглифических, — тот, кто не наблюдаёт черноты в начале своих операций, в дни камня, даже если он видит какой-то другой цвет, не готов к Магистерию и не может преобразить хаос. Он работает впустую, путрефакции не происходит; а нет путрефакции, нет и разложения с порождением, а значит, камень не склонен к росту и увеличению в размерах». Далее великий Адепт заявляет, что растворение вещества, перевод его в жидкое состояние посредством огня вызывает распад соединенных частиц и возникновение чёрной окраски, которая говорит о верном течении процесса. «Чёрный цвет ясно доказывает, — пишет он, — что вначале вещество разлагается и распадаётся на частички меньше атомов Солнца, которые затем превращаются в постоянную воду. Одни Философы называют этот процесс смертью, разложением, гибелью (mort, destruction et perdition), потому что естества меняют свою форму — отсюда все иносказания о мертвецах, могилах и гробницах. Другие именуют этот процесс Обжигом (Calcination), Обнажением (Denudation), Разделением (Separation), Размельчением (Trituration), Ассацией (Assatiori), потому что имеет место изменение вещества, его действительное измельчение. Некоторые в этом случае говорят о Восстановлении первой материи (Reduction en première matiere), о Размягчении (Mollification), Экстракции (Extraction), Смешении (Commixtion), Сжижении (Liquefaction), Превращении Элементов (Conversion d’Elemens), Истончении (Subtiliation), Разделении (Division), Гумации (Humation), Тестообразовании (Impastation), Дистилляции (Distillation), потому что вещество переводится в жидкость, семя, размягчается и в таком виде перемещается в реторте. Ещё используются такие термины, как Ксир (Xir), Путрефакция (Putrefaction), Гниение (Corruption), Киммерийские тени или сумерки (Ombres cymmeriennes), Пропасть (Goufre), Ад (Enfer), Драконы (Dragons), Порождение (Generation), Ингресия (Ingression), Погружение (Submersion), Усложнение (Complexion), Соитие (Conjuction) и Насыщение (Impregnation), так как вещество, участвующее в процессе, черно и жидко, а начала полностью смешиваются и удерживают одно другое». Многие авторы, и, в частности Филалет, доказывали необходимость и пользу от смерти и минеральной путрефакции по аналогии с пшеничным зерном. Безусловно, они почерпнули эту идею из евангельской притчи (Ин. 12:24), где Христос говорит: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода».

Думается, мы достаточно прояснили тайный смысл надписи: Nascendo quotidie morimur и показали, как известное изречение, умело использованное Луи д'Эстиссаком, проливает новый свет на работы учёного герметика.

V I

Закончим разговор о камине описанием символики карниза. На карнизе, разделённом на шесть продолговатых кессонов с симметричными парными изображениями, в схематичном виде представлены основные практические стадии Делания.

В углах расположены два почковидных щита с вогнутыми краями, вытянутыми в виде раковины. На полях щитов — голова Медузы со змеями вместо волос, возле которой вспыхивают две молнии. Это символы изначальных субстанций, одной — пылающей, огненной, выражённой маской Горгоны и молниями, другой — водной, холодной и пассивной, выраженной морскими раковинами, Мереллами (Mérelle), как их называют Философы (от греческих слов μήτηρ и έλη — матерь света, mère de la lumière). Взаимодействие двух элементов, воды и огня, приводит к образованию обычной ртути (mercure commun) смешанной природы. Это и есть та огненная вода (eau ignée) или водный огонь (feu aqueux), который служит растворителем при получении философской ртути.

За щитами следуют бычьи головы, олицетворяющие две операции по умерщвлению, протекающие в самом начале подготовительных работ: одна приводит к обычной ртути, другая — к герметическому ребису. Морды солнечных быков приведены вместо человеческих черепов, перекрещенных бедренных костей и целых скелетов, столь частых на алхимических иллюстрациях; все эти изображения определяют как вороньи головы (têtes de corbeau) — распространённое название для распадающихся и разлагающихся веществ, которые в философской работе характеризуются маслянистым жирным видом, сильным тошнотворным запахом, вязкостью, липкостью, ртутной консистенцией и синим, фиолетовым или чёрным цветом. Бычьи рога соединены верёвками, образующими букву «X» — атрибут божества и первое проявление света, прежде рассеянного в сумраке земли.

Получение философского меркурия никогда не раскрывается даже через иероглифы, но мы видим его следствие на одном из декоративных щитов рядом со средним акантом. На нём изображены две звезды над лунным полумесяцем, образ двойной Ртути (mercure double) или Ребиса, которая после варки превращается в плавкую белую Серу. Под действием стихийного огня операция идёт дальше двумя основными путями, представленными двумя розами на противоположном щите. Они, как известно, обозначают результат двух магистериев, малого и большого — белое Лекарство и красный Камень. Геральдическая лилия сверху свидетельствует об абсолютной истине. Это знак совершенного знания, эмблема Мудрости, корона Философа, печать науки и веры, нашедшая своё выражение в двойной — духовной и светской — власти рыцарства (Chevalerie).

В Тьере, живописном административном центре супрефектуры Пюи-де-Дом, есть замечательный и очень изящный образец гражданской архитектуры XV в. — выложенный из бута дом, который называют домом Лесного жителя (Homme des Bois). От дома осталось два этажа, чья на редкость хорошая сохранность придаёт ему большую ценность в глазах почитателей искусства и любителей средневековья [XX].

XX. Тьер (департамент Пюи-де-Дом). Дом Лесного жителя (XV в.)

На фасаде имеются четыре закрытых проёма с декоративными арками, снабжёнными винтовыми и зубчатыми нервюрами. Проёмы разделяются выступающими столбиками с капителями в виде гротескных масок в шлемах с длинными ушами; над столбиками фигурки, укрытые лёгкими изящными ажурными сводами. В цоколе верхним панно соответствуют панно с дворянскими грамотами, а окаймляющие их опоры со стёсанными краями, расположенные по одной линии со столбиками, сходятся к разверстым драконьим пастям капителей.

Основное украшение старого жилища, его своеобразная вывеска — фигура человека, вроде той, что мы видели раньше на столбе в замке Лизьё: там он стоит с обрубком дерева в руках. Вырезанный на том же месте почти в той же позе, он словно восходит к тому же преданию. Об этом человеке известно лишь то, что ему скоро стукнет пятьсот лет и что со времени его создания уже многие поколения жителей Тьера лицезрели его прислонённым спиной к стене старого жилища. Этот большой, сработанный неумело, на скорую руку барельеф, сильно покоробившийся от возраста и непогоды, представляет собой высокого Лесного жителя в одежде из шкур, сшитых поперёк и шерстью наружу. Головного убора у него нет. Загадочно, чуть отстранённо улыбаясь, он опирается на длинную палку с уродливой, покрытой капюшоном головой старухи на конце. Под босыми его ногами — множество грубых предметов округлой формы: из-за несовершенства исполнения трудно определить, что это такое^XXV. Таков этот Лесной житель, которого один местный любитель старины нарёк Тьерским Сфинксом. «Жителям Тьера, — пишет он, — дела нет до его происхождения, позы, молчания. Им запало в память лишь его прозвище, которым они пользуются, когда упоминают об этом человеке в разговоре, и которое передают из поколения в поколение. Прибывшие из чужих краёв более любопытны и более благосклонны к Лесному жителю. Они останавливаются перед ним, как если бы он представлял какую-нибудь ценность. Не торопясь, они разглядывают черты его лица, телосложение. Им кажется, что с этим человеком непременно связано местное предание, представляющее, возможно, и более широкий интерес. Но когда они обращаются за разъяснением к гидам, те, ничего такого не зная, хранят молчание. Сам же Лесной житель в отместку за невежество одних и глупость других тайны своей не выдаёт».

Высказывалась мысль, что это св. Христофор и что на противоположном пустом панно фасада прежде был изображён младенец Иисус, но, во-первых, никто не помнит, что за сцена была справа (если она вообще была), а во-вторых, пришлось бы предположить, что под ногами у нашего героя волны, тогда как это весьма сомнительно. Да и почему в самом деле он чудесным образом стоит на поверхности воды, поверхности, кстати сказать, выпуклой? И на плечах у гиганта нет Иисуса — одно это противоречит его отождествлению со св. Христофором. Даже если допустить, что это Оффер, то есть св. Христофор до своего обращения, никак разумно не объяснить, почему на нём шкура, как на обезьяне, придающая статуе такой своеобразный вид. По легенде, св. Христофор вырвал из земли дерево, чтобы противостоять мощному потоку и выдерживать непомерную тяжесть божественной ноши, но нигде не говорится об изображении на конце ствола. А между тем известно, с каким тщанием, с какой скрупулёзной точностью средневековые художники передавали свои сюжеты. Всё это не позволяет согласиться с произвольным домыслом, будто перед нами св. Христофор.

Лесной житель, сознательно представленный в таком виде, не может не выражать вполне определённую и важную идею. Надо признать, что он выполнен и помещён на своё место не просто так, и, следовательно, декоративная сторона играет тут второстепенную роль. На наш взгляд, тьерский барельеф неопровержимо доказывает, что это жилище алхимика. Он — словно печать на древней философской обители, раскрывающая её тайну. Его неоспоримые герметические черты дополняются и ещё больше выявляются при сравнении с окружающими его фигурками. Пусть по своим масштабам и выразительности эти мелкие персонажи Великого Делания уступают главной фигуре, они всё же очень важны. Вплоть до того, что без этих символических персонажей крайне трудно решить стоящую перед нами загадку. Для выяснения смысла большой фигуры следует обратить внимание прежде всего на женскую голову. Стянутая капюшоном голова на палке — пластическое выражение Матери-дуры (Mère folle)^XXVI. Так во времена весёлого пародийного праздника Осла называли в народе высших должностных лиц и магистров некоторых тайных обществ. Примером последних может служить Дижонская пехота (Infanterie dijonnaise) или Братство матери-дуры (Confrérie de la Mère folle), группа посвящённых, скрывавшихся за раблезианской наружностью и пантагрюэлевской эксцентричностью. Мать-дура олицетворяет саму герметическую науку во всей её широте. Эта наука дарует целокупное знание тому, кто посвящает себя ей, и потому Лесной житель на фасаде тьерского дома в действительности Мудрец, опирающийся на Мудрость, сухую палку (сухое древо, arbre sec), посох Матери-дуры (sceptre de la Mère folle). Этот простой человек с косматыми волосами и неухоженной бородой, человек естественный (homme de nature), чьи традиционные знания научают его презирать суетность и легковесность несчастных безумцев, мнящих себя мудрецами, возвышается над людьми, как и над грудой камней, которую он попирает ногами[245]. Он озарённый, на которого нисшёл свет, низошло духовное озарение. Под маской спокойствия и безмятежности он хранит безмолвие, скрывает свою тайну от досужего любопытства снующих туда-сюда участников человеческой комедии. Он представляет собой античного Миста (от греческого Μύστης, глава посвящённых)[246], греческое воплощение мистического или таинственного (mystique ou mysterieuse) знания (μυστήριον — dogme secret, esoterisme, тайное эзотерическое учение) [XXI].

XXI. Тьер (департамент Пюи-де-Дом). Лесной житель

Но наряду с эзотерической функцией, которая демонстрирует, каким должен быть алхимик — учёным, нищим духом, внимательным исследователем природы, которой он старается всегда подражать, как обезьяна подражает человеку[247], — Лесной житель несёт в себе и другую. Эта вторая функция дополняет первую, ведь дурак или шут — эмблема сынов Гермеса — воскрешает в памяти самого Меркурия, единственную истинную материю Мудрецов. Это тот самый artifex in opere Гимна христианской Церкви, творец, скрытый в творении, всё способный совершить с помощью алхимика. Он — абсолютный Мастер Делания, неведомый работник, который трудится не покладая рук, тайный агент, преданный слуга (fidèle ou loyal serviteur) Философа. Важный тьерский символ выражает постоянное совмещение целенаправленной деятельности человека и усилий природы, ставящих перед собой одну и ту же задачу. Теперь остановимся на том, как можно выявить и идентифицировать философскую ртуть.

В одном старом альманахе[248], который вместе с Ключиками Соломона и Большим Альбертом (Secrets du Grand Albert) составлял некогда наиболее доступную литературу о тайном на лотках книготорговцев, есть среди иллюстраций одна весьма странная гравюра. На ней нарисован скелет, а вокруг него — изображения, на которых устанавливается связь планет с «частями тела, которыми те управляют». И если Солнце на рисунке обращает на нас свой сияющий лик, а Луна — свой чеканный профиль в виде полумесяца, то Меркурий предстает перед нами в качестве придворного шута (fou de cour). На голове у него шутовской колпак с длинными ушами — как у капителей под фигурками, — а в руках кадуцей, похожий на шутовской жезл. Во избежание путаницы художник не поленился под каждым знаком планеты написать её название. Получился символический образ, которым в средневековье выражали эзотерический смысл небесного Меркурия, или ртути Мудрецов (vif-argent des sages). Впрочем, достаточно вспомнить, что французское слово fou (тогда говорили fol) происходит от латинского follis (soufflet à l'usage du feu, пламенная воздуходувка), а то, в свою очередь, наводит на мысль о суфлёрах (souffleur), как уничижительно называли средневековых спагириков. И даже позже, в XVII в. в гротескной манере соперников Жака Калло проглядывал символический дух, философские проявления которого мы сейчас рассматриваем. Мы припоминаем один рисунок с шутом, который сидит скрестив ноги, а за его спиной — большой кузнечный мех. Нет ничего удивительного в том, что должность придворного шута — а многие из шутов вошли в историю, — имеет герметическое происхождение. Это доказывает их нелепый пёстрый наряд — в частности, пузырь (vessie) за поясом, который они называли фонарём (lanterne), — их остроты, розыгрыши, а также редкая привилегия, связывающая их с философами: безнаказанно говорить правду в лицо сильным мира сего. И наконец, значение Меркурия, из-за непостоянства и летучести прозванной шутом (дураком) Великого Делания (fou du Grand Œuvre), находит своё подтверждение в первом аркане колоды Таро — фигуре Шута (Дурака, Fou) или Алхимика (Alchimiste)[249].

Кроме того, шутовской жезл (marotte des fous) — это, бесспорно, погремушка (hochet, κρόταλον)[250], забава для младенцев, игрушка для самых маленьких — ничем не отличается от кадуцея. Два эти предмета явно аналогичны друг другу, и шутовской жезл выражает, кроме всего прочего, природную детскую непосредственность, какую требует от Мудрецов знание. И на вид шутовской жезл и кадуцей схожи. У Момоса и Гермеса в руках одно и то же орудие — характерный знак Ртути. Нарисуйте круг на конце вертикального отрезка, прибавьте к кругу два рога, и вы получите тайный знак, каким средневековые алхимики обозначали своё ртутное вещество (matière mercurielle)[251]. А ведь этот знак, достаточно точно воспроизводящий и шутовской жезл, и кадуцей, известен с незапамятных времён. Его обнаружили, в частности, на пунической стеле в Лилибее[252]. В общем, на наш взгляд, шутовской жезл и есть наш кадуцей, и в таком виде его эзотерика даже более доступна для понимания, чем эзотерика змеиного жезла с крылатым петасом (pétase ailé) или без оного. Название шутовского жезла (marotte) — произошедшее от mérotte (petite mère, мамочка), по мнению одних, или от Марии (Marie), всеобщей Матери (mère universelle), по мнению других — подчёркивает женскую природу и порождающую способность герметической ртути — матери и кормилицы нашего царя.

Не так выразительно слово кадуцей (κηρύκειον и κηρύκιον), сохраняющее значение вестник (héraut) или «глашатай». Общий корень κήρυξ, le coq, петух (потому что петух возвещает восход солнца или рассвет, l’aurore), указывает на одно из свойств тайной ртути. По этой причине петух, вестник солнца (le coq, héraut du soleil), был посвящён богу Меркурию и его можно увидеть на наших колокольнях. На тьерском барельефе ничто, казалось бы, не напоминает об этой птице, и всё же в зашифрованном виде она присутствует в названии кадуцея, который двумя руками держит наш вестник, ведь палка или жезл герольдов (officiers de Hérauderie, вестников при дворах феодальных правителей) именовались, как и атрибут Гермеса, кадуцеем. Известно, кроме того, что в обязанности герольда входило сооружать в честь победы (victoire) или счастливого события (heureux événement) памятник, простую горку из камней — так называемую гору радости (Mont-joie). Лесной житель предстаёт перед нами одновременно и олицетворением Ртути или шутом (дураком) естества (fou de nature), и мистическим вестником (héraut mystique), чудесным работником, чью победу знаменует гора радости — символ победы над материей. И если роскошной мантии герольда мастер и победитель предпочитает звериную шкуру, то это потому, что он хочет показать: прямой путь, который он сам для себя избрал, заключается в простоте, благоразумии и равнодушии к земным благам и мирской славе.

Рядом со столь заметным персонажем другие, более мелкие, играют второстепенную роль. Было бы, однако, ошибкой пройти мимо них. В герметических картинах не бывает ничего лишнего, и эти скромные хранители арканов, безыскусные выразители древних идей, вполне заслуживают нашего внимания. Помещены они здесь не столько для украшения, сколько из милосердного желания просветить тех, кто не поленится хорошенько к ним присмотреться. Мы, со своей стороны, никогда не жалели ни времени, ни усилий для разбора подобных иероглифов. Нередко они помогали нам при решении сложных вопросов, а в практической работе приносили успех, на который мы иначе вряд ли могли рассчитывать.

Всего фигурок в нишах над капителями пять. На четырёх плащ философа, который они распахивают, чтобы показать ту или иную эмблему. Дальняя от Лесного жителя фигурка стоит за выступом небольшой современной ниши в готическом стиле, за стёклами которой находится статуэтка Богоматери. Это косматый длиннобородый мужик с книгой в левой руке и то ли с палкой, то ли с копьём в правой. Эти атрибуты вполне определённо указывают на два вещества — активное и пассивное, в результате философского единоборства которых образуется первая субстанция Делания. Некоторые авторы, в частности Николай Фламель и Василий Валентин, условно обозначали эти начала драконами: крылатый небесный дракон олицетворял летучее вещество, земной бескрылый — твёрдое. «Из этих двух драконов или металлических начал (principes mètalliques), — пишет Фламель[253], — как я уже отмечал в приведённом выше кратком изложении (Sommaire), каждый своим жаром возбуждаёт пламя противника, и если внимательно посмотреть, то увидишь в воздухе ядовитый зловонный дым, словно его испускает злобный огнедышащий змей или вавилонский дракон». Обычно под драконом Философы прежде всего подразумевают летучее вещество. Именно этого дракона они советуют убить копьём — на этом построено множество легенд и аллегорий. Реагент, участвующий в процессе, они скрывали под различными именами сходного эзотерического значения: Марс, Марфа, Маркелл, Михаил, Георгий и т. д. В ожесточённой схватке, из которой они неизменно выходили победителями, рыцари священного искусства ранили мифического змея в бок — начинала течь чёрная, густая и вязкая кровь (sang noir, épais et visqueux)[254]. Эту тайную истину возглашает с высоты своей деревянной кафедры древний, застывший в молчании герольд — неотъемлемая часть старинного жилища.

Второй персонаж более сдержан. Он едва приподнимает полу плаща, давая, правда, увидеть толстую закрытую книгу (livre fermé) у пояса. К этой фигуре мы ещё вернёмся.

Следующим идёт бравый рыцарь, сжимающий эфес длинной шпаги. Оружие ему необходимо, ведь им он собирается лишить жизни земного летающего льва (lion terrestre et volant) или грифона (griffon) (иероглиф Ртути, который мы рассмотрели в главе об усадьбе в Лизьё). Мы вновь видим здесь эмблематическое описание основной операции — затвердевания Ртути и её частичного превращения (mutation) в твёрдую Серу. «Ибо стойкая кровь-руда красного Льва, — пишет по этому поводу Василий Валентин[255], — сотворена из нестойкой крови льва зелёного, ведь на самом деле оба льва принадлежат одному и тому же естеству». Заметим, что вариантов описания этой операции не так уж много; часто авторы ограничиваются сражением между рыцарем и львом, что мы видим, в частности, в замке Куси (тимпан двери в главную башню) и на барельефах Золотого Карруара[256] в Роморантине [XXII].

XXII. Роморантен. Золотой Карруар (XV в.)

Точного значения следующей фигурки мы указать не можем. К сожалению, она сильно повреждена, руки отломаны, и неизвестно, что в них было. Из всего символического окружения Лесного жителя явно религиозный характер имеет лишь эта задумчивая молодая женщина с нимбом и в тунике; возможно, девственница (vierge). В таком случае это сведённый к человеческому образу наш первый субъект. Но это лишь предположение, которое ничем не подтверждается. Мы вынуждены оставить повреждённую грациозную женскую фигурку и перейти к последней — к Паломнику (Pèlerin).

Наш путешественник, без сомнения, исходил много дорог, но его улыбка ясно говорит, что он испытывает радость и удовлетворение от выполненного обета. Пустая котомка и посох без калебасы свидетельствуют о том, что достойному сыну Оверни не надо больше заботиться о еде и питье, а раковина на шляпе — особый признак паломников св. Иакова — о том, что он возвращается прямёхонько из Компостелы. Неутомимый путник, он несёт раскрытую книгу с прекрасными картинками, смысл которых не мог объяснить Фламель. Истолковать и использовать книгу в своей работе поможет паломнику таинственное откровение. Эту книгу легко обрести, но открыть её, понять, другими словами, нельзя без откровения свыше. Осеняет лишь Бог при посредничестве «господина святого Иакова», и лишь тех, кого он сочтёт достойным. Книгу Апокалипсиса, скреплённую семью печатями, демонстрируют нам персонажи, на которых возложена миссия излагать высшие истины знания. Никогда не покидает своего Учителя св. Иаков; и калебаса, освящённый посох и раковина — атрибуты последнего, необходимые для передачи тайного учения паломникам Великого Делания. Это первый секрет, который Философы не раскрывают, выражая его загадочными словами: Дорога святого Иакова (Chemin de Saint-Jacques)[257].

Все алхимики обязаны совершить паломничество. Хотя бы в переносном смысле, потому что это путешествие символическое (voyage symbolique), и тот, кто хочет извлечь из него пользу, ни на секунду не покидает лабораторию. Он беспрерывно следит за сосудом, веществом и огнём. День и ночь остаётся на своём посту. Эмблематический город Компостела расположен не в Испании, а в самой земле философского субъекта (sujet philosophique). Туда ведёт тернистый трудный путь, полный неожиданностей и опасностей. Длинная утомительная дорога, где потенциальное становится актуальным, скрытое — явным! Под аллегорией паломничества в Компостелу Мудрецы подразумевали сложный процесс приготовления первой материи (première matière) или обычной ртути (mercure commun).

Наша ртуть — мы, наверно, об этом уже упоминали — и есть тот паломник, путешественник, которому Михаил Майер посвятил один из лучших своих трактатов[258]. Используя сухой путь (voie sèche), представленный путём по земле (chemin terrestre), по которому с самого начала следует наш паломник, удаётся постепенно развить скрытые качества вещества, воплотив в реальность то, что было лишь в потенции. Операция заканчивается, когда на поверхности появляется яркая звезда (étoile brillante), образованная исходящими из центра лучами, — прототип больших роз наших готических соборов. Это очевидный знак того, что паломник счастливо достиг цели своего первого путешествия. Он получил мистическое благословение св. Иакова, которое подтверждает свет над могилой апостола. Обычная скромная раковина на шляпе паломника преобразилась в блистающую звезду, в ореол света. Чистое вещество, на совершенное состояние которого указывает герметическая звезда, — это теперь наш компост (compost), святая вода Компостелы (лат. compos — получивший, обладающий и stella — звезда), алебастр Мудрецов (albâtre des sages, albastrum от alabastrum — étoile blanche, белая звезда), а также пузырёк с благовониями (vase aux parfums) или алебастровый пузырёк (vase d'albâtre, греч. άλάβαστρον, лат. alabastrus) и распускающийся бутон цветка Мудрости, rosa hermetica.

Возвратиться из Компостелы также можно сухим путём, хотя и по другому маршруту, но можно и влажным, по морю — единственным путём, о котором в своих работах говорят герметики. Выбрав морской путь, паломник отправляется в дорогу в сопровождении опытного кормчего (pilote), испытанного посредника (médiateur), способного обеспечить безопасность судна в продолжение всего плавания. Кормчий живой волны (Pilote de l’onde vive)[259] берёт на себя тяжкий труд, ведь в море много подводных камней и нередки бури.

Высказанные нами соображения позволяют понять природу заблуждения, в которое впадает немало оккультистов, понимающих в буквальном смысле чисто аллегорические тексты, написанные с намерением даровать знания одним, скрыв их от других. Даже Альбер Пуассон попался на эту уловку. Он принял на веру, что Николай Фламель, покинув жену Перенеллу, своё заведение и книги, действительно совершил пешее путешествие по иберийским дорогам во исполнение обета, данного перед алтарём церкви Сен-Жак-ля-Бушри в своём приходе. Мы со всей определённостью заявляем, что Фламель никогда не покидал своего подвала, где в печах пылало пламя. Те, кто знает, что значит посох, калебаса и мерелла на шляпе святого Иакова, поверит нам. Подчинив себя нашей материи и сам став одним из субъектов Великого Делания, внутренним реагентом, великий Адепт принял правила философской дисциплины и последовал примеру своих предшественников. Так, и Раймунд Луллий утверждал, что в 1267 г. в возрасте тридцати двух лет сразу после обращения он совершил паломничество в Сантьяго-де-Компостелу. Эту аллегорию использовали все Мастера: такие вымышленные рассказы, которые непосвящённые принимали либо за чистую монету, либо за нелепую сказку, таили в себе несомненную истину. Василий Валентин заканчивает свою первую книгу, служащую вступлением к Двенадцати ключам, краткой повестью о посещении Олимпа. Боги у него, начиная с Сатурна, высказывают своё мнение, не скупятся на советы и объясняют, каким образом каждый из них влияет на ход Великого Делания. Бернар Тревизан не очень распространяется об этом предмете на своих сорока страницах. Главный интерес Книги об естественной философии металлов заключается в нескольких листках с его знаменитой притчей. Венцеслав Лавиний из Моравии говорит о тайне Делания в полутора десятках строк своей Загадки философской ртути, помещённой в Трактат о земном Небе. Одно из наиболее известных средневековых руководств по алхимии Кодекс истины, которое называют также Turba Philosophorum[260]^XXVII, содержит аллегорию, где несколько Мастеров, вдохновлённые духом Пифагора, разыгрывают химическую драму Великого Делания. Классический анонимный труд Зелёный Сон, обычно приписываемый Тревизану, излагает практическую сторону Великого Делания, прибегая к легенде о человеке, который переносится во сне на небеса, где в чудесном саду обитают неведомые существа. Каждый автор даёт волю своей фантазии. Космополит следует примеру Жана де Мена (Jehan de Meung) и выбирает привычный для средневековья жанр диалога. Более близкий к нам по времени Килиани маскирует процесс приготовления Меркурия рассказом о нимфе, которая руководит его работой, а вот Николай Фламель избегает проторенных путей и привычных легенд. Он, может, не яснее других, но во всяком случае более изобретателен и говорит прямо от имени субъекта Мудрецов. Вымышленный автобиографический рассказ получился очень выразительным для тех, разумеется, кто способен его понять.

Все изображения Фламеля, в частности, на портиках церквей Сен-Жак-ля-Бушри и Сен-Женевьев-дез-Ардан, представляли его в качестве паломника. В этом виде он дал себя нарисовать на арке кладбища Невинных. В Историческом словаре Луи Морери приводится живописный портрет Николая Фламеля, во времена Бореля — то есть около 1650 г. — хранившийся у врача Дезардра. И там Адепт в своём излюбленном наряде. Необычная деталь: «на нём был колпак трёх цветов — чёрного, белого, красного», цветов трёх основных стадий Делания. Придавая статуям и картинам символический смысл, Фламель-алхимик как бы прятал буржуазный облик Фламеля-переписчика за фигурой св. Иакова Старшего — иероглифом тайного меркурия. Изображения Фламеля не дошли до нас, но мы можем составить о них довольно точное представление по выполненным в то же время статуям апостола. Великолепная статуя XIV в. в Вестминстерском аббатстве представляет св. Иакова в большой шапке с раковиной, в плаще и с полотняной сумкой на боку. В левой руке у него зачехлённая закрытая книга. Исчез только посох, на который апостол опирался правой рукой [XXIII].

XXIII. Лондон. Вестминстерское аббатство. Статуя св. Иакова Старшего.

Ту же закрытую книгу, выразительный смысл алхимического субъекта, с которым мастера имеют дело с самого начала, сжимает в руке второй персонаж на стене рядом с Лесным жителем. Достоинства книги и предмет, которому она посвящена, можно определить по приведённым в ней иллюстрациям. Знаменитый манускрипт Авраама Еврея, рисунки из которого приводит Фламель, — труд такого же порядка и такой же ценности. Так вымысел заступает место реальности, воплощаясь в воображаемом путешествии в Компостелу. Мы знаем, как скуп Фламель на подробности о своём паломничестве, которое он совершает как бы единым махом. Он пишет лишь: «В таком именно виде[261] я отправился в путь и вскоре оказался в Монжуа, а затем прибыл в Сантьяго, где в благоговении исполнил свой обет». Короче не скажешь. Ни тебе описания маршрута, ни упоминания о каких-либо дорожных происшествиях, ни даже указания на то, сколько времени заняло паломничество. В те времена путь в Сантьяго-де-Компо-стелу пролегал через владения англичан. Фламель не говорит об этом ни слова. Единственный кабалистический термин Мон-жуа (Mont-joie, гора Радости) Адепт употребляет явно намеренно. Это признак благословенного долгожданного события, когда книга наконец открывается. Это гора радости, над которой сияет герметическая звезда[262]. Вещество претерпело первое превращение, обыкновенная ртуть преобразилась в философскую, но большего нам узнать не дано. Дальнейший путь хранится в строгой тайне.

Прибытие в Компостелу предполагает обретение звезды. Однако философская субстанция ещё слишком грязная, чтобы началось её созревание. Прежде чем частично сгуститься в живую Серу (soufre vif), наша ртуть посредством многократной сублимации в присутствии специального агента должна постепенно достичь наивысшей степени чистоты. Знакомя читателя с ходом своей работы, Фламель рассказывает, как торговец из Булони[263], которого мы отождествим с веществом-посредником, свёл его с еврейским раввином, мастером Канкесом (Conches), «человеком очень сведущим в божественных науках». Таким образом, за троими нашими героями были закреплены строго определённые роли. Фламель (Flamel), как мы уже говорили, представляет собой философского меркурия. Само его имя звучит как псевдоним. Николай (по-гречески Νικόλαος) означает победитель камня (vainqueur de la pierre, от Νίκη — victoire, победа и λάος — pierre, rocher, камень, скала). Фламель близко к латинскому Flamma (flamme ou feu, пламя или огонь), что отражает огненную природу и коагулирующую способность полученного вещества, которые позволяют ему противостоять жару огня, вбирать его в себя и в конце концов одолевать. Торговец (marchande) играет роль посредника (intermédiaire)[264] в процессе сублимации, нуждающемся в сильном огне. В этом случае έμπορος (marchand, торговец) взят вместо έμπυρος (qui est travaillé au moyen du feu, обработанный огнём). Речь идёт о нашем тайном огне или лунном Вулкане (Vulcain lunatique), как называет его автор Древней битвы конных. Мастер Канкес, которого Фламель представляет своим посвятителем (initiateur), олицетворяет белую Серу (soufre blanc), то есть коагулированное сухое начало. Канкес происходит от греческого Κάγκανος (sec, aride, сухой, бесплодный) и, соответственно, от καγκαίνω (chauffer, dessécher, нагревать, высушивать) с намёком на вяжущие свойства, которые древние Мудрецы приписывали сере Философов. Следует упомянуть и латинское Candens (ce qui est blanc, d'un blanc pur, éclatant, obtenu par le feu, ce qui est ardent et embrasé, ярко-белый, сияющий, полученный при действии огня, пылающий, воспламенённый). Серу в физико-химическом и Посвященного (Initié) или Катара (Cathare, то есть чистый) в философском плане точнее одним словом не охарактеризовать.

Фламель и мастер Канкес, связанные нерушимой дружбой, путешествуют теперь вместе. Сублимированная ртуть становится твёрдой, и эта серная основа знаменует собой первую стадию коагуляции. Посредника больше нет, он исчез; о нём с этого момента речи нет. Было трое, стало двое — Сера и Ртуть. Они образуют так называемую философскую амальгаму (amalgame philosophique) — соединение пока ещё чисто химическое, ещё не являющееся корнем в философском смысле. И тут самое время перейти к варке, операции, которая обеспечивает нерасторжимую связь компонентов новообразованного компоста и их полное превращение в твёрдую красную Серу, лекарство первого порядка, médecine du premier ordre (согласно Геберу).

Вместо того, чтобы идти обратно пешком (voie terrestre), два друга решают возвратиться морским путём (par mer). Фламель не объясняет почему, предпочитая, чтобы читатель догадался сам. Как бы то ни было, вторая часть путешествия — продолжительная и опасная, а в «случае малейшей ошибки немудрено было заблудиться», как пишет анонимный автор. На наш взгляд, сухой путь предпочтительнее, но не нам в данном случае выбирать. Килиани предупреждает читателя, что он описывает трудный и полный неожиданностей влажный путь только из чувства долга (par devoir). Наш Адепт делает то же самое, и мы должны уважать его волю. Известно, что многие неопытные мореплаватели потерпели во время своего первого путешествия кораблекрушение. Надо постоянно следить за курсом (orientation) судна, управлять кораблём осторожно, остерегаться внезапней перемены ветра, стараться, чтобы буря не застала врасплох, быть всегда настороже, избегать водоворота Харибды и скалы Скиллы, беспрерывно день и ночь бороться с неистовством волн. Вести герметический корабль — работа не из лёгких, и Канкес, который, как мы полагаем, служил аргонавту Фламелю вожатым и кормчим, видимо, был человеком очень сведущим в этом деле… Сера энергично сопротивляется воздействию меркуриальной влажности, но в конце концов терпит поражение и погибает под её натиском. Благодаря искусству своего спутника Фламель целым и невредимым высаживается в Орлеане (Orléans, or-léans, l’or est là — там золото), где морское путешествие находит своё буквальное и символическое завершение. Но как на грех, едва сойдя на берег, умелый вожатый (guide) Канкес умирает от приступов рвоты (grands vomissements), которыми он страдал во время плавания. Безутешный друг Фламель хоронит его в церкви Святого Креста[265] и возвращается домой в одиночестве (seul), но приобретший знание и довольный, что достиг цели.

Рвота Серы — неопровержимый признак её распада и умерщвления. На этой ступени Делания реакционная масса принимает вид «посыпанной перцем жирной похлёбки» (brodium saginatum piperatum), как говорят тексты. После этого Ртуть с каждым днём всё больше чернеет и по консистенции становится похожа сначала на сироп, а потом на пасту. Максимальная интенсивность чёрного цвета — показатель того, что путрефакция компонентов прошла полностью и они успешно соединились. Масса в сосуде затвердевает, а затем покрывается трещинами, рассыпается и в конечном итоге превращается в чёрный, как уголь, аморфный порошок. «Ты увидишь, — пишет Филалет[266], — интенсивный чёрный цвет, и вся земля высохнет. Соединение умерло. Ветры утихают, и воцаряется покой. Наступает полное затмение солнца и луны. На земле света больше нет, и море исчезает». Мы понимаем теперь, почему Фламель рассказывает о смерти друга, почему после своеобразного распятия (crucifixion) с раздроблением членов тот обретает покой под сенью честного Креста. Некоторое недоумение вызывает, правда, надгробное слово, которое наш Адепт произносит над телом раввина. «Да упокоит Господь его душу, — восклицает он, ибо он умер добрым христианином». Фламель тут явно имеет в виду мнимые страдания своего философского товарища.

Изучив одно за другим события, о которых поведал Фламель, — слишком красноречивые, чтобы счесть их простым совпадением, — мы ещё более укрепились в своём мнении. Странные и явные параллели показывают, что путешествие Фламеля — чистейшей воды аллегория, умелый и изобретательный рассказ об алхимической работе, которой посвятил себя известный своей благотворительностью мудрый человек. Нам остаётся теперь поговорить о таинственном труде, о Liber, послужившей причиной вымышленного путешествия, и об эзотерических истинах, которые она должна открыть.

Что бы ни говорили библиофилы, нам трудно поверить в реальность Книги Авраама Еврея и в то, что говорит о ней в Фигурах Иероглифических её счастливый обладатель. Мы полагаем, что знаменитый манускрипт, неизвестно откуда взявшийся и куда девавшийся — ещё одна выдумка великого Адепта, предназначенная, как и предыдущая, для наставления учеников Гермеса. Книга — краткий обзор характерных особенностей первоматерии (matière première) Делания и тех свойств, которые она приобретает в процессе её изготовления. Мы приведём соображения в поддержку своего тезиса, а также кое-какие сведения для почитателей священного искусства (art sacré). Верные правилу, соблюдать которое мы вменили себе в обязанность, ограничимся объяснением узловых вопросов практического толка, не пытаясь, однако, заменить новыми те рисунки, которые отвергаем. Мы обучаем вполне определённым, достоверным и истинным вещам, тому, что мы видели своими глазами и не раз держали в руках. Мы описываем их со всей откровенностью, чтобы заблуждающихся наставить на простой и естественный путь.

Легендарный труд Авраама Еврея известен нам лишь по описанию, которое Николай Фламель привёл в своём знаменитом трактате[267]. Наша библиография сводится к одному-единственному источнику, где приведена будто бы копия оригинального названия.

Альбер Пуассон[268] утверждаёт, что труд Авраама Еврея одно время принадлежал кардиналу Ришелье. Пуассон ссылается на факт изъятия бумаг у повешенного после пыток некоего Дюбуа, который выдавал себя, справедливо или нет, за последнего потомка Фламеля[269]. Однако ничто не указывает на то, что Дюбуа унаследовал необычный манускрипт, а тем более на то, что тот попал к Ришелье: после смерти Фламеля манускрипт нигде не выплывал. Время от времени, правда, поступали в продажу так называемые копии с Книги Авраама, но этих копий было раз, два и обчёлся, они не соответствовали друг другу, да и потом, они вскоре оседали в частных библиотеках. Нам известны лишь попытки реконструкции Книги Авраама Еврея со слов Фламеля. Во всех версиях тщательно воспроизводится по Фигурам Иероглифическим заголовок на французском языке, но он служит вывеской для книг, далёких от герметики, так что сразу напрашивается вывод о подделке. Сам Фламель хвалит доходчивость текста, «написанного прекрасным и очень понятным латинским языком», но не приводит ни одного отрывка. Поэтому ясно, что между мнимым оригиналом и подложными копиями нет никакой связи. По описаниям Фламеля создавались и иллюстрации к означенному труду. Нарисованные в XVII в., они сегодня составляют часть французского алхимического фонда библиотеки Арсенала[270].

Короче говоря, ценность, относительно и текста, и рисунков, представляет лишь то немногое, что оставил Фламель; всё остальное — подтасовка. А так как ни один библиограф не смог обнаружить оригинал и нет физической возможности проверить утверждения Адепта, мы вынуждены заключить, что речь вообще идёт о произведении несуществующем, вымышленном.

Анализ текста Николая Фламеля вскрывает и другие неожиданности. Вот отрывок из Иероглифических Фигур, который способствовал распространению среди алхимиков и библиофилов почти полной уверенности в том, что так называемая Книга Авраама Еврея действительно существует: «Итак, я, Николай Фламель, переписчик, после смерти своих родителей зарабатывал на жизнь писарским трудом, составлением описей, счетов, расходных бумаг для опекунов и несовершеннолетних, когда мне вдруг за два флорина попала в руки старинная объёмистая книга, покрытая позолотой. Листы её были не из бумаги и не из пергамента, как в других книгах, а из тонкой коры (так мне показалось) молодых деревьев. Переплёт из очень тонкой меди был заполнен буквами или странными фигурами. Я решил, что написано на греческом или каком-нибудь другом древнем языке. Прочесть я не смог, знаю только, что это не ноты и не латинские или галльские буквы, потому что в них мы немного разбираемся. Внутри же, на листах из коры очень умело железной иглой были выписаны красивые и чёткие цветные латинские буквы. Всего книга содержала трижды по семь листов».

Необычность фолианта, его переплёта и листов сразу бросается в глаза. Книга оригинальная, диковинная, чуть ли не экзотическая. Большим объёмом она походит на альбомы итальянского формата с репродукциями пейзажа, архитектурных памятников и т. д. в виде гравюр, у которой ширина больше высоты. Переплёт, как говорит Фламель, с позолотой и в то же время из меди — более подробно Адепт на этом не останавливается. Пойдём дальше. Листы из коры деревьев. Фламель явно имеет в виду папирус, приписывая тем самым книге солидный возраст. Однако буквы и рисунки не просто написаны и нарисованы, а выведены железной иглой и окрашены. Непонятно, с чего автор взял, что Авраам писал иглой из железа, а не, допустим, из дерева или слоновой кости. Поистине неразрешимая для нас загадка. Но есть и другая: почему легендарный раввин писал трактат для своих единоверцев, таких же евреев, как он сам, на латинском языке? Почему он избрал этот язык — язык науки в эпоху средневековья? Если бы он писал на не столь распространённым в те времена древнееврейском, отпала бы необходимость предавать анафеме, добавляя при этом Maranatha (Господь идёт), отпугивая чужаков, вздумавших изучать его труд. Ведь, по его словам, он хотел передать свою тайну детям Израиля, которые, между прочим, подвергались преследованиям как раз в ту пору, когда будущий Адепт корпел над книгой. «Евреям, Божьим гневом рассеянным в Галлии, наше приветствие!» — восклицает в самом начале своего гримуара иудейский левит, старейшина (prince), священник (prestre) и астролог.

Если понимать всё буквально, получается, что великий Мастер Авраам, учёный, светило Израиля — искусный мистификатор, а его труд, подделанный под старину, недостоверен и не выдерживает критики. Но если мы предположим, что книга и её автор существовали лишь в богатом воображении Николая Фламеля, то надо признать, что описание всех частей книги, столь разнообразных и необычных, заключает в себе таинственный смысл, который надлежит выяснить.

Начнём разбор с предполагаемого автора вымышленного алхимического труда. Кто такой Авраам? Это Патриарх (Patriarche) par excellence; по-гречески Πατριάρχης — родоначальник (premier auteur de la famille) от корня πατήρ (père, отец) и корня άρχή (commencement, principe, origine, source, fondement, начало, принцип, происхождение, источник, основание). Имя почтенного еврейского старца библейского Авраама означает Отец множества (Père d'une multitude). Другими словами, творец (premier auteur), источник всей жизни в нашем дольнем мире, единая изначальная субстанция, различные модификации которой населяют три природных царства. Книга Авраама, таким образом, это Книга изначального принципа (Livre du Principe), а так как, по Фламелю, она посвящена алхимии — науке, изучающей эволюцию минералов, то и трактует она о первичной материи металла (matière métallique originelle) — основании и фундаменте священного искусства.

Фламель приобрёл книгу за два флорина — это значит, что в XIV в. суммарная стоимость всего необходимого для алхимической работы составляла два флорина. Достаточное количество одной только первоматерии (matière première) стоило тогда десять су. Филалет, писавший свой Introitus в 1645 г., оценивает расходы в три флорина. «Ты увидишь, таким образом, — пишет он, — что стоимость основных материалов для Делания не превышает трёх дукатов или трёх золотых флоринов, причём на приготовление одного фунта воды уходит две кроны с небольшим»[271].

Старинный объёмистый фолиант с позолотой никак не походит на обычные книги. Очевидно, речь тут идёт о другом. Позолота (dorure) придаёт книге металлический вид (aspect métallique). И если Адепт утверждает, что она старинная, то только потому, что хочет удостоверить большую древность герметической субстанции. «Скажу при этом, — заявляет анонимный автор[272], — что материя, из которой создан камень, столь же стара, как и сам человек, и имя ей философская земля (terre philosophale)… Никто не знает, что она такое, кроме истинных Философов, сынов Искусства». Эта неведомая людям книга, написанная на распространённом языке, содержит много вещей (beaucoup de choses), заключает в себе великие истины. Фламель прав, когда говорит, что она большая (large): по-латыни largus означает также abondant, riche, copieux, обильный, богатый (largus произошло от греческих слов λα — beaucoup, много и έργον — chose, вещь). Кроме того, греческое πλατύς (эквивалент слова large) переводится ещё и как используемый (usité), распространённый (fort répandu), выставленный напоказ (exposé à tons les yeux). Лучше универсальность субъекта Мудрецов (sujet des sages) не выразить.

Продолжая описание книги Авраама, наш автор говорит, что листы у неё из тонкой коры молодых деревьев, так, по крайней мере, ему показалось. Фламель не утверждаёт этого со всей определённостью, и тому есть причина: он прекрасно знает, что вот уже три века, как египетскому папирусу пришёл на смену средневековый пергамент, исключения были чрезвычайно редки[273]. И хотя мы не вправе развивать дальше лаконичную мысль Фламеля, скажем, что в данном случае он изъясняется наиболее понятно. Маленькое деревце относится к большему, как минерал к металлу. Кора или жильная порода, служащая минералу оболочкой, позволяет безошибочно распознать его по внешним признакам. Мы уже указывали, что древние Мудрецы называли своё вещество liber, то есть книгой. У этого минерала специфическая структура: он, подобно слюде, состоит из кристаллических пластинок, которые накладываются друг на друга, как листы в книге. Из-за его внешнего вида этот минерал нарекли прокажённым (lepreux), а также чешуйчатым драконом — он как бы покрыт коростой, неприятной и шероховатой на ощупь. Небольшой совет по этому поводу: для алхимической работы лучше выбрать образцы с большими, ярко выраженными чешуйками.

«…Переплёт из очень тонкой меди был заполнен буквами или странными фигурами…»

У нашей руды окраска зачастую бледная, как у латуни, но иногда красноватая, как у меди, чешуйки же всегда покрыты переплетёнными линиями, словно каким-то непонятными знаками или буквами неизвестного языка. Мы уже отмечали очевидное противоречие в описании Фламеля: книга вроде бы с позолотой, а переплёт из меди. Речь тут явно идёт не о внутренних свойствах. Скорее всего, Адепт хотел привлечь внимание, во-первых, к металлическим характеристикам (spécification métallique) субстанции, представленной в виде книги, а во-вторых, к способности данного минерала частично превращаться в золото. Об этом его любопытном свойстве пишет в своём Комментарии на послание Рипли королю Эдуарду IV Филалет: «Не прибегая к трансмутационному эликсиру, — говорит автор, — я без труда выделял из нашей субстанции золото и серебро — тому есть очевидцы. Эту операцию, собственно, проводить не стоит, так как после неё минерал теряет всякую ценность для Делания, однако мы можем удостоверить, что философская материя действительно содержит золото Мудрецов (or des sages), белое, сырое, несовершенное золото, не сравнимое с драгоценным металлом, но превосходящее его, если рассматривать вопрос с чисто герметической точки зрения». Несмотря на скромный переплёт из меди, несмотря на чешуйки, Книга Авраама Еврея действительно золотая (livre doré), это та золотая книжечка (livret d’or), о которой Тревизан говорит в своей Притче. Фламель, по-видимому, отдавал себе отчёт в том, что двусмысленность его слов может сбить читателя с толку, поэтому он пишет в том же трактате: «Пусть не сетуют на меня, что я выражаюсь туманно, потому что будет ещё хуже, если, не разобравшись в священных и тайных толкованиях природы первого агента (interpretations du premier agent), который есть ключ ко всем наукам, неофит захочет постичь более тонкие суждения ревниво оберегающих свои секреты Философов, предназначенные для тех, кто уже знаком с этими основами (ces principes), не рассматривающимися ни в какой другой книге».

Заканчивает своё описание автор Фигур Иероглифических словами: «Внутри же, на листьях из коры очень умело железной иглой выведены красивые и чёткие цветные латинские буквы».

Здесь речь идёт не о физическом аспекте, а собственно о подготовке субъекта. Раскрыть тайну такой значимости и важности значило бы преступить допустимые пределы. Мы уже говорили, что не ставим себе целью пересказывать более понятным языком двусмысленные аллегории Фламеля. Обратим лишь внимание на железную иглу (pointe de fer), чьи тайные свойства изменяют природу нашей Магнезии, разделяя, располагая в должном порядке, очищая и связывая друг с другом элементы минерального хаоса. Как даёт понять Адепт, для успешного проведения этой операции надо знать о взаимных влечениях компонентов, обладать большим искусством и уметь предоставлять доказательства «высокого мастерства». Чтобы как-то помочь неофиту разрешить эту трудность, заметим, что на изначальном языке, то есть на архаическом греческом, следовало особо обращать внимание на слова, содержащие дифтонг ήρ. 'Ηρ сохранился в фонетической кабале как звуковое выражение активного света (lumière active), воплощённого духа (esprit incarné), явленного или скрытого материального огня (feu corporel). ' Ηρ произошло от έαρ, означающего рождение света, весну и утро, рассвет, восход, зарю. Невидимые волны, исходящие от солнца, начинают светиться из-за колебаний атмосферного воздуха (греч. άήρ). Эфир или небо (αίθήρ) — излюбленное место, жилище чистого света. Среди металлов именно железо (σίδηρος) содержит в себе больше всего огня или скрытого света (feu ou lumière latente). Известно ведь, как легко простым ударом или трением выделить из железа внутренний огонь в виде ярких искр. Этот активный огонь, который необходимо передать пассивному веществу, чтобы преобразовать его холодную и бесплодную основу в горячую и плодоносную, Мудрецы называли зелёным львом (lion vert), львом диким и свирепым — на кабалистическом языке λέων φήρ. — что говорит само за себя, и нам нет нужды распространяться более по этому поводу.

Описывая в предыдущей работе[274] барельеф на цоколе собора Нотр-Дам де Пари, мы упоминали об ожесточённой схватке взаимодействующих веществ. Это герметическое единоборство представлено также на фасаде деревянного дома XV в. в Ферте-Бернар (департамент Сарта), где мы видим шута, мужика с обрубком ствола и паломника — знакомые образы, которые к концу средневековья стали, по-видимому, необходимой частью внешнего убранства скромного непритязательного жилища алхимика. Мы встречаем здесь молящегося Адепта и сирену (sirène) — эмблему умирённых, связанных в единое целое начал, смысл которой мы обсуждаем в другом месте. Но особенно нас интересуют в качестве непосредственного объекта нашего анализа две уродливые злобные кривляющиеся фигурки на крайних выступах карниза третьего этажа [XXIV]. Расположенные слишком далеко друг от друга, чтобы схватиться врукопашную, они удовлетворяют свою врождённую взаимную ненависть тем, что швыряются камнями. Герметический смысл гротескных фигурок тот же, что и детей на портике собора Нотр-Дам де Пари. Мы помним, что дети неистово набрасывались друг на друга с камнями в руках. Но если на парижском соборе противоположные свойства вещества обозначены различным полом юных драчунов, то на сартском здании подчёркивается лишь агрессивность персонажей. Два похожих человека в похожей одежде выражают один минеральное вещество, другой — металлическое. Это внешнее сходство приближает вымысел к действительности, но решительно противоречит практической эзотерической работе.

XXIV. Ферте-Бернар (Сарта). Дом XV в. Гротескные фигуры и скульптуры фасада.

Если читатель понял наши наставления, он без труда увидит в символических образах противоборствующих начал (combat des deux natures) тайные вещества (matériaux secrets), которые, разрушая друг друга, отворяют первую дверь Делания. Эти вещества и есть два дракона Николая Фламеля, орёл и лев Василия Валентина, магнит и сталь Филалета и Космополита.

Операцию по внедрению огненного агента или активатора (agent igné qui en est l’animateaur) в философскую субстанцию (sujet philosophale) Мудрецы древности описывали как единоборство орла и льва или двух начал, летучего и твёрдого. Церковь представила её в виде события, имеющего под собой глубокую духовную истину — посещения Богородицей св. Елизаветы. После этого книга открывается, и нашему взору предстают листы, подобные коре с начертанными на ней знаками. Очарование очес, душевную радость вызывают эти восхитительные знаки, свидетельствующие об изменении структуры вещества…

Падайте ниц, маги Востока, и вы, знатоки Закона, склоняйте головы, властители персов, арабов, индусов! Взгляните и преклонитесь, но молча, ибо вам не понять божественного, сверхъестественного Делания, в тайну которого не проникнет ни один смертный. Высоко в небе сияет в ночном безмолвии единственная звезда, светило, составленное из множества звёздочек. Это свет, указывающий дорогу, факел универсального Знания. Взгляните и увидите, как спокойно и безмятежно вкушают покой под сенью египетской пальмы Богородица с Иисусом. Новое солнце излучает свет в колыбели из ивовых прутьев, мистической корзине, которую некогда носили цистофоры Вакха, жрицы Исиды. Новое солнце — это также Ichtus христианских катакомб. Древнее пророчество наконец сбылось. О чудо! Во имя спасения мира Бог, властитель Вселенной, соделался плотью и родился на земле людей хрупким младенцем.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

В департаменте Дё-Севр, где расположен Кулонж-сюр-Отиз — административный центр кантона, в котором некогда находилось прекрасное жилище Луи д'Эстиссака, — извещённый заранее турист обнаружит и другой замок — в Дампьер-сюр-Бутонн (Нижняя Шаранта), — ещё более интересный благодаря хорошей сохранности и значительности убранства. Построенный в конце XV в. при Франциске Клермонском[275], он в настоящее время принадлежит доктору Тексье из Сен-Жан-д'Анжели[276]. Обилием и разнообразием изображённых на нём символов, множеством загадок, оттачивающих проницательность исследователя, замок заслуживает большей известности, и мы рады представившемуся случаю обратить на него внимание учеников Гермеса.

Архитектурный облик здания, несмотря на всё своё изящество, довольно прост и незатейлив. Однако со зданиями, как с людьми; за их скромным видом, непритязательной наружностью нередко скрываются высочайшие достоинства.

Между круглыми башнями с коническими крышами и бойницами тянется главный корпус, возведённый в эпоху Ренессанса. На фасаде десять пологих аркад, пять из которых образуют колоннаду первого этажа, а пять других, прямо над ними, — второго. Эти отверстия освещают проходы к внутренним залам, так что всё вместе приобретает вид террасы с галереей вроде той, что окружает церковные хоры. Таков скромный переплёт великолепного альбома, чьи каменные листы украшают своды верхней галереи [XXV].

XXV. Дампьер-сюр-Бутонн (департамент Приморская Шаранта). Замок (XVI в.)

Сегодня мы знаем имя создателя новых построек, предназначенных заменить старую феодальную крепость Шато-Гайяр[277], а вот какому таинственному незнакомцу герметические философы обязаны их символическим убранством, неизвестно.

Мы разделяем мнение Леона Палюстра, что кессонный потолок верхней галереи — самая большая достопримечательность замка — почти наверняка был выполнен в период между 1545–1546 и 1550 гг. Людям бесспорно известным, но не имеющим никакого отношения к этому произведению искусства, атрибуция последнего менее очевидна. Так, иные авторы приписывают эмблематические сцены Клоду де Клермону, барону де Дампьер, наместнику Ардра, камер-юнкеру и командиру граунбюнденского полка. А между тем, согласно Жизни знаменитых дам Брантома, Клод де Клермон погиб в 1545 г., угодив в засаду во время войны между королём Англии и королём Франции. Ясно, что он не мог выполнять никаких работ после своей смерти. Его супруга Жанна де Вивон, дочь Андре де Вивона, сеньора Шатеньере, Эснанда, Ардле, королевского советника и камергера, сенешаля Пуату, и Луизы де Дайон дю Люд, родилась в 1520 г. Она овдовела в двадцать пять лет. Благодаря своему уму, незаурядным талантам, высоким добродетелям она снискала себе столь замечательную репутацию, что Леон Палюстр[278], вслед за Брантомом восхваляющий широту её познаний, приписывает ей честь быть вдохновительницей создания дампьерских барельефов. «Именно в Дампьере, — пишет он, — Жанне де Вивон пришло в голову поручить достаточно посредственным художникам выполнить ряд скульптурных композиций более или менее ясного содержания». О третьем предположении не стоило бы даже упоминать. Аббат Ногюе[279] высказывает совершенно неприемлемое мнение, настаивая на приоритете Клод-Катерин де Клермон, дочери Клода и Жанны де Вивон, хотя, как отмечает Палюстр, «в момент завершения работ будущая владелица дампьерского замка, родившаяся в 1543 г., была ещё ребёнком».

Следовательно, дабы избежать анахронизма, остаётся приписать авторство символического убранства верхней галереи Жанне де Вивон. И всё же, сколь правдоподобным ни казалось подобное предположение, согласиться с ним мы никак не можем. Мы решительно отметаем вероятность того, что двадцатипятилетняя женщина способна достичь высот в области, требующей титанических усилий и упорных штудий. Даже если предположить, что вопреки всем философским правилам в ранней юности она получила устное наставление от какого-нибудь неизвестного Адепта, в истинности учения неофит убеждается лишь после собственных долгих и упорных трудов. И что может быть тягостнее, обременительнее многолетних экспериментов, требующих отказа от всякой внешней деятельности, занятий, связей? Добровольное заточение, отречение от светской жизни необходимы также для того, чтобы наряду с получением практических знаний разобраться в ещё более тайной символике, с помощью которой эти знания скрываются от непосвящённых. И что же, подчинилась ли Жанна де Вивон требованиям нашей науки, этой дивной владычицы, щедро расточающей несметные сокровища, но непреклонной и деспотичной, желающей, чтобы её любили исключительно за её собственные достоинства и требующей от своих подданных слепого повиновения и непоколебимой верности? Мы не обнаруживаем ничего, что свидетельствовало бы о подобном её стремлении. Напротив, Жанна де Вивон вела жизнь сугубо светскую. «Допущенная ко двору, — пишет Брантом, — в восьмилетнем возрасте, она там и росла, сохраняя всё в своей памяти; её было интересно слушать, и я видел, как короли и королевы с превеликим удовольствием внимали ей, как оракулу, так как ей всё было известно о событиях настоящего и прошлого. Последний король Генрих III даже сделал её фрейлиной королевы, своей супруги». В бытность Жанны де Вивон при дворе на французском троне сменилось пять монархов: Франциск I, Генрих II, Франциск II, Карл IX и Генрих III. Её добродетели общеизвестны, их признавал и столь малопочтительный человек, как Тальман де Рео. Знания Жанны де Вивон носили исключительно исторический характер. Это были в основном факты, анекдоты, хроники, различные толки и пересуды. Короче говоря, это была женщина, наделённая прекрасной памятью, много слышавшая и многое запоминавшая. Её племянник историограф Брантом отозвался о госпоже де Дампьер как о «настоящем летописце двора». Образ вполне красноречивый. Мы не сомневаемся, что Жанна де Вивон была «летописцем двора», к тому же общительной женщиной, знавшей ответ на многие вопросы, но не более того. Получив в столь раннем возрасте доступ в узкий круг приближённых короля, много ли времени она провела в замке Дампьер? Так спрашивали мы себя, перелистывая прекрасные альбомы Жюля Робюшона[280], когда нам вдруг очень кстати подвернулась и укрепила нас в нашем мнении заметка Жоржа Мюссе, выпускника Национальной школы Хартий и члена западного общества антикваров. «Неизданные документы, — пишет Ж.Мюссе, — осложняют решение вопроса, создавая непреодолимые, на первый взгляд, трудности. Письменное обещание вассальной верности владельцев Дампьера королю в связи с обороной небольшой крепости Ниор было предоставлено Генриху II при восшествии его на престол 9 августа 1547 г. Авторы документа, обязывавшиеся нести необходимые повинности — Жан де Клермон, узуфруктуарий земель, и Франсуа де Клермон, его дееспособный сын, владеющий этими землями без права пользования. Из этого документа, казалось бы, вытекает, во-первых, что ни Жанна де Вивон, ни её дочь Катерина де Вивон не были хозяйками Дампьера, а во-вторых, что у Клода де Клермона был младший брат Франсуа, юридически дееспособный в 1547 г. Клод и Франсуа не могут быть одним и тем же лицом, так как Клод погиб во время Булонской кампании, завершившейся, как известно, 7 июня 1546 г. договором между Франциском I и Генрихом VIII. Но что стало с Франсуа, о котором Ансельм не упоминает? Что происходило с этими землями между 1547 и 1558 гг.? Каким образом частичные их владельцы — узуфруктуарий и несовершеннолетний юноша — совместными усилиями смогли возвести столь роскошное жилище? Как разгадать эти загадки, мы не знаем, мы всего лишь обращаем внимание на возникшие трудности».

Стало быть, Философ, которому мы обязаны убранством замка — картинами и скульптурами, — остался неизвестен и, возможно, навсегда.

II

В просторной зале второго этажа прежде всего бросается в глаза большой и очень красивый камин, покрытый позолотой и различными изображениями. К сожалению, сцены, украшающие основную поверхность каминного колпака, замазаны ужасной красной краской. Лишь в нижней её части проступают отдельные буквы. А вот изображения по бокам сохранились, заставляя ещё больше сожалеть об утере главной части композиции. На каждой из боковых сторон вверху мы видим одно и то же: руку с подъятым мечом и весами. Середину меча обвивает центральная часть развевающейся филактерии, надпись на которой гласит:

DAT.JVSTVS.FRENA.SVPERBIS

Праведник обуздывает гордецов

Две золотые цепи, связанные над весами, ниспадая, крепятся одна к ошейнику огромной сторожевой собаки, другая к железному кольцу на шее дракона, чей язык торчит из разинутой пасти. Собака и дракон, подняв головы, глядят на руку, держащую меч и весы. На чашках весов — золотые гири. На одной из гирь — увенчанная короной буква L, на другой — кисть руки с маленькими весами, под которыми изображён грозного вида дракон.

Над этими большими картинами, то есть у верхних границ боковых сторон — два медальона. На одном из них мальтийский крест с геральдическими цветками лилии по углам, на другом — изящная фигурка.

В совокупности эту композицию можно рассматривать как парадигму герметической науки в целом. Дог и дракон олицетворяют два материальных начала, связанных в необходимом соотношении золотом Мудрецов (or des sages); о равновесии компонентов свидетельствуют весы. Рука, принадлежащая мастеру — она тверда, способна держать меч — иероглиф проникающего вглубь смертоносного огня, меняющего свойства вещей, и она же осторожна при распределении веществ согласно правилам философских мер и весов. Золотые гири ясно указывают на природу конечного продукта и на одну из целей Делания. Увенчанная короной буква L — условный знак, графически обозначающий проекционное, то есть полученное алхимическим способом золото.

Столь же выразительны маленькие медальоны, один из которых представляет Естество, водительницу и повелительницу художника, а другой свидетельствует о достоинстве розенкрейцера, обретенном автором всех этих разнообразных символов. Геральдическая лилия (fleur de lys) соответствует герметической розе (rose hermetique). В сочетании с крестом лилия, как и роза, служит знаком, гербом практикующего «конного» (chevalier), божественной благодатью обретшего философский камень. Эта эмблема говорит о глубоких знаниях неизвестного Адепта из Дампьера и в то же время о том, что все наши попытки установить, кто он был, заведомо обречены на провал. Мы ведь понимаем, почему розенкрейцеры называли себя невидимыми, и наш Адепт, по всей вероятности, ещё при жизни принял все необходимые меры, чтобы никто никогда не узнал его имени. Он хотел, чтобы всё человеческое исчезло и осталась лишь ясная, запечатлённая в камне анонимная печать розенкрейцерства и адептата.

Потолок залы с камином некогда пересекала балка, украшенная любопытной латинской надписью:

Factorum claritas fortis animus secundus famœ sine villa fine cursus modicœ opes bene partœ innocenter amplificatœ semper habita numera Dei sunt extra invidiœ injurias positœ œternum ornamento et exemplo apud suos futura.

«Знаменитейшие деяния, великодушное сердце, славное имя, которого не придётся потом стыдиться, скромное состояние, приобретённое и приумноженное честным путём и неизменно рассматриваемое как Божий дар, — вот перед чем бессильны злоречие и зависть, вот что на веки вечные послужит предметом гордости и примером для потомков».

Доктор Тексье сообщает нам некоторые подробности по поводу этих давно исчезнувших слов: «Надпись, о которой вы говорите, — пишет он, — была на балке второго этажа, но шестьдесят-восемьдесят лет назад обветшавшую балку заменили. Надпись свели, но часть балки, где она была выписана золотыми буквами, утрачена. Мой тесть, которому прежде принадлежал замок, помнит, что видел её собственными глазами»[281].

Перефразируя слова Эклезиаста, сказавшего (III, 13): «И если какой человек ест и пьёт, и видит доброе во всяком труде своём, то это — дар Божий», настоящая надпись недвусмысленно показывает, каким таинственным занятиям посвящал себя при закрытых дверях загадочный владелец замка Дампьер. Надпись, кроме всего прочего, демонстрирует незаурядную мудрость её создателя. Никакая другая работа не способна принести более заслуженный достаток; сама природа вознаграждает труженика в соответствии с его упорством и мастерством, потраченными им усилиями. Практическое знание всегда рассматривалось обладателями Магистерия как истинный Божий дар, и того факта, что изложенное в надписи кредо также характеризует обретённое достояние, вручённое Богом, достаточно для выявления его алхимического происхождения. Тогда постоянное приумножение этого состояния никого бы не удивило.

Заслуживают внимания и две другие надписи из этого жилища. Первая — на колпаке камина — состоит из шестистрочной строфы, над которой возвышается буква Н с двумя переплетёнными D, украшенная человеческими лицами — старика и юноши, — изображёнными в профиль. Это небольшое весёлое стихотворение восхваляет отмеченную безмятежностью, покоем и гостеприимством счастливую жизнь, которую вёл наш философ в своём прелестном (seduisant) жилище:

DOVLCE.EST.LA.VIE.A.LA.BIEN.SVYVRE. EMMY.SOYET.PRINTANS.SOYET.HYVERS. SOVBS.BLANCHE.NEIGE.OV.RAMEAVX.VERTS. QVAND.VRAYS.AMIS.NOVS.LA.FONT.VIVRE. AINS.LEVR.PLACE.A.TOVS.EST.ICI. COMME.AVX.VIEVLS.AVX.JEVNES.AVSSI. Как сладко жить под кровлею одной С друзьями милыми и близкими тебе. И стар, и млад в их радостной гурьбе Осеннею иль раннею порой, Утонет ли в снегах земля окрест Иль зелень станет вдруг хозяйкой этих мест[282].

Вторая надпись — на камине больших размеров, покрытом красными, серыми и золотыми орнаментами — простая сентенция, указывающая на высокие моральные принципы, которые столь невыносимы нашим поверхностным и самонадеянным современникам:

SE.COGNESTRE.ESTRE.ET.NON.PARESTRE.

Знать себя и быть, а не казаться

Наш Адепт прав: прежде чем приобрести знание, составляющее цель и смысл жизни, основание всех истинных ценностей, нужно познать самого себя; и эта сила, возвышающая способного её воспринимать трудолюбивого человека, побуждает последнего вести простую скромную и полную благородных помыслов жизнь, которая и есть отличительный признак высоких умов. Мастера беспрестанно твердили ученикам эту аксиому, лишь следуя которой можно достичь высшего знания. «Если вы хотите познать мудрость, познайте самого себя», — говорили они.

III

Высокая галерея с необычным потолком тянется вдоль всего здания от башни к башне. Мы уже упоминали про пять её проёмов между приземистыми колоннами с внутренними выступающими опорами, принимающими на себя пяты свода. На концах галереи два окна с прямыми средниками и перемычками. Поперечные нервюры, принимающие форму проёмов, пересекаются двумя параллельными продольными нервюрами и обрамляют таким образом кессоны — предмет нашего пристального внимания [XXVI]. Задолго до нас эти кессоны описал Луи Одиа[283]. Однако этот автор, не сведущий в науке, о которой повествуют изображения, не понимая их единства, создал также лишённую внутреннего единства книгу, что, впрочем, неудивительно для непосвящённого. Если верить Эпиграфике Сента, рукой художника водили каприз, фантазии, экстравагантные идеи. Одним словом, труд Одиа по меньшей мере несерьёзен, лишён глубины, курьёзен и любопытен разве что своими нелепицами. Неблагоприятное впечатление от книги ещё более усугубляют необъяснимые ошибки. Так, к примеру, Одиа принимает обтёсанный кубический камень, лежащий на воде (5 кессон 1 серии) за «корабль, покачивающийся на волнах», а женщина, которая склонившись сажает возле дерева косточки (7 кессон 4 серии), становится у него «путешественником, влачащимся по пустыне». На первом кессоне пятого ряда — да простят ему наши читательницы это нечаянное сравнение! — он видит женщину, хотя там явно дьявол собственной персоной — мохнатый, с крыльями и рогами… Подобные ошибки свидетельствуют о легкомыслии, непростительном для специалиста по эпиграфике, который обязан сознавать, что его профессия требует высокой ответственности и точности.

XXVI. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Верхняя галлерея.

Согласно доктору Тексье, которому мы обязаны этими сведениями, дампьерские изображения никогда не публиковались полностью. В музее Сента, однако, хранятся сделанные с оригинала рисунки. Если какие-нибудь детали оказывались нечёткими, мы обращались к этим рисункам, дабы наше описание было как можно полнее.

Почти во всех эмблематических композициях, кроме самой сцены в виде барельефа, присутствует филактерия с надписью. Но если изображение непосредственно касается практической стороны нашей науки, то надпись заключает в себе нравственный или общефилософский смысл. Она относится скорее к самому работнику, чем к его труду, и через афоризм или иносказание указывает на то, какими качествами, какими достоинствами должен обладать Мастер, какие положения герметического учения он обязан знать. Наличие филактерии само по себе говорит о тайном значении изображений, об их связи с эзотерическим знанием: ведь греческое φυλακτήριον, образованное из φυλάσσειν (garder, préserver, хранить, беречь, охранять) и τηρεϊν (conserver, хранить), даёт понять, что задача филактерии — сохранить таинственный смысл, скрытый за естественной выразительностью той или иной композиции. Этот знак — печать Премудрости, которая, по словам Платона (Σοφία ή περι τούς πονηρούς φυλακτική), сокрыта от злых. Филактерия — с надписью или без неё — на любом изображении свидетельствует о скрытом смысле, который нужно разгадать. Её истинная суть, действительное значение неизменно обретается через герметическое знание, которое древние мастера определяли как вечную премудрость (éternelle sagesse). Неудивительно, что эти своеобразные ленты и полосы в обилии представлены на религиозных и светских изображениях в наших соборах, а также не в столь строгом оформлении памятников гражданской архитектуры.

Кессоны верхней галереи расположены в три ряда перпендикулярно оси, всего их 93. Шестьдесят один из этого числа относится к нашей науке, на двадцати четырёх — монограммы, делящие кессоны на серии, на четырёх — простой геометрический орнамент, выполненный в более позднее время, и последние четыре — пустые. Кессоны с символическими изображениями, которые, собственно, и привлекают наше внимание к потолку замка Дампьер, распределяются на семь серий. Серии отделены друг от друга рядом из трёх кессонов, на которых монограммы Генриха II чередуются со сплетёнными полумесяцами Дианы де Пуатье или Екатерины Медичи — вензелем, нередко встречающимся на зданиях той эпохи. Между тем мы установили довольно неожиданную вещь: у большинства усадеб и дворцов, которые отмечены двойным D, соединённым с H, а также тройным полумесяцем, убранство явно алхимического содержания. Почему тогда авторы монографий на основании одного только вензеля называют эти здания «замками Дианы де Пуатье»? Ведь ни жилище Луи д'Эстиссака в Кулонж-сюр-Отиз, ни дом Клермонов, якобы помеченные знаком знаменитой фаворитки, никогда ей ни принадлежали. Почему вдруг монограмма и полумесяцы оказались среди герметических эмблем? Какими мотивами руководствовались, на какую традицию опирались знатные посвящённые, якобы прибегая при украшении своих домов с помощью живописных или скульптурных изображений к покровительству монарха и его сожительницы, чья связь была предметом всеобщего осуждения? «Генрих II, — пишет аббат Монгайяр[284], — был глупым и жестоким властителем, глубоко равнодушным к благу народа. Этот дурной монарх во всём подчинялся своей жене и своей давней любовнице… Он полностью передал им бразды правления, а в отношении ропщущих не останавливался ни перед какими жестокостями. Можно сказать, что своим политическим деспотизмом и религиозной нетерпимостью он продолжил линию Франциска I». Совершенно невероятно, чтобы образованным философам, людям знания и высоких моральных качеств, могло прийти в голову посвящать свои работы королевской чете, прославившейся разнузданностью нравов.

Дело обстоит совсем иначе: полумесяц никоим образом не связан ни с Дианой Пуатье, ни с Екатериной Медичи. Этот символ известен с глубокой древности, задолго до нашего западного средневековья его знали египтяне и греки, использовали арабы и сарацины. Полумесяц — атрибут Исиды, Артемиды или Дианы, Селены, Феба или Луны, спагирическая эмблема серебра и знак белизны. У него тройное значение: алхимическое, магическое и кабалистическое, и эта тройная смысловая иерархия, выраженная в образе сплетённых полумесяцев, обнимает собой всю полноту древнего традиционного зияния. Неудивительно видеть эту символическую триаду рядом с замысловатыми алхимическими знаками, ибо она служит им основой и обращает исследователя к науке, которой те посвящены.

Нетрудно объяснить и монограммы, на их примере мы лишний раз убеждаемся, как философы прибегали к известным эмблемам, наделяя их смыслом, понятным немногим. Для Адептов это был надёжнейший способ скрыть от непосвящённых знание, в символических образах доступное любому взору. Они заново использовали приём египтян, чьи иероглифы, выражавшие их учение на стенах храмов, ничего не говорили тем, кто не обладал к нему ключом. Монограмма действительно состоит из двух сплетённых D, объединённых латинской H, первой буквой имени Генриха II. Но это только со стороны, на самом деле всё здесь иначе.

Известно, что алхимия опирается на физические превращения, которые осуществляет дух; под духом понимается некая исходящая от божества универсальная сила (dynamisme universel), поддерживающая жизнь и движение, вызывающая их прекращение или смерть, обеспечивающая развитие субстанции (évolue la substance), которое и определяет собой всё сущее. На алхимическом языке знак духа схож с латинской H и греческой «эта». Разбирая один из кессонов, где данная буква увенчана короной (серия VII, 2), мы укажем на некоторые из случаев её применения. Пока же достаточно знать, что дух, универсальный агент, представляет собой в Делании основное неизвестное, определить которое означает добиться полного успеха. Но без откровения свыше (révélation divine) человеку это не под силу. «Бог, — не устают повторять Мастера, — наделяет мудростью кого пожелает, и делает это посредством Святого Духа, света миру; поэтому наше знание есть Дар Божий, который Он прежде предназначал своим служителям, откуда первоначальное название нашего искусства — жреческое или священническое Искусство (Art sacerdotal)». Добавим, что в средние века термин Дар Божий относили к Secretum secretorum[285], то есть к самой главной тайне — тайне универсального духа.

Таким образом, монограмма из двойного D, соединённого со знаком духа, буквой H, с которой начинается греческое название солнца (Ηλιος), отца светов, выражает Donum Dei, данное в откровении знание о Великом Делании, ключ к материализации духа и света. Алхимический характер изображений в Дампьере, к разбору которых мы теперь приступаем, лучше не выразить.

IV

Первая серия [XXVII].

XXVII. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Первая серия.

Кессон 1. — Рядом на одном участке земли растут два дерева одинаковой высоты и толщины: одно зелёное и крепкое, другое сухое, безжизненное[286]. На соединяющей их ленте слова:

SOR.NON.OMNIBVS.ÆQVE.

Участь у всех разная

Применительно к человеческому существованию эта истина кажется нам тем более относительной, что, независимо от того, какая у нас судьба, печальная или благосклонная к нам, какая жизнь, безмятежная или полная тревог, все мы без различий и исключений приходим к одному: к смерти. Но в свете герметики всё иначе — эта истина принимает ярко выраженный положительный смысл, близкий сердцу Адепта.

Согласно алхимическому учению, металлы, для тех или иных промышленных нужд извлечённые из руды и вынужденные приноравливаться к требованиям человека, становятся жертвами своей несчастливой участи. В виде рудной породы они медленно эволюционировали к совершенному состоянию природного золота, но по извлечении они погибают от пагубного восстанавливающего действия огня (feu réducteur). При плавке металл теряет питательные элементы минерализирующего начала, поддерживающие его жизнедеятельность, временное переходное состояние металла фиксируется, и он умирает. Таков смысл двух символических деревьев, одно из которых выражает жизнеспособность минерала, другое — безжизненность металла.

Из этой простой картинки проницательный исследователь, достаточно сведущий в основах нашего искусства, сможет сделать важный и полезный для себя вывод. Если алхимик вспомнит, что старые Мастера рекомендовали начинать работу с того места, где Естество заканчивает свою, и если он умеет убивать живое, дабы восстанавливать мёртвое, он догадается, какой металл ему надо взять и какой минерал избрать для начала первой работы. Затем по аналогии с природными процессами алхимик соединит возрождённое к жизни вещество с другим веществом (известно, что живое жаждет живого), и, если он нас правильно понял, ему доведётся увидеть своими глазами и пощупать своими руками материальное свидетельство великой истины…

Слова наши скупы, о чём сожалеем, но подчинение правилам традиционной дисциплины не даёт нам возможности ни уточнять, ни разъяснять всё это.

Кессон 2. — Крепостная башня на склоне холма, вверху галерея с навесными бойницами и амбразурами. Башня увенчана куполом, в ней узкое зарешеченное окно и наглухо запертая дверь. Тучи орошают суровую неприступную башню дождём. Надпись гласит, что дождь золотой.

AVRO.CLAVSA.PATENT.

Золото растворяет (отворяет) затворённые врата

Кто этого не знает! Однако для Философа неприемлем переносный смысл этого изречения, подразумевающий фаворитизм, приобретение привилегий, незаконных льгот. Речь здесь идёт не о тлетворном золоте, а о мифо-герметическом эпизоде легенды о Юпитере и Данае. Поэты рассказывают, что Данаю её отец, аргосский царь Акрисий, заключил в башню, так как от оракула узнал, что ему суждена смерть от руки внука. Однако сколь бы прочны ни были стены темницы, для воли бога они не препятствие. Зевс, большой любитель приключений и метаморфоз, всегда стремящийся обмануть бдительность Геры и увеличить своё потомство, приметил Данаю. Не стеснённый в выборе средств, он проник к ней золотым дождём. По прошествии положенного срока пленница произвела на свет сына, которого нарекли Персеем. Рассерженный Акрисий велел заколотить Данаю с сыном в ящик и бросить в море. Ящик течением прибило к острову Сериф, где рыбаки вытащили необычное судно на берег, открыли его, освободили Данаю с Персеем и привели к царю Полидекту, встретившему их с большим радушием.

В этой удивительной истории скрыта важная тайна — тайна приготовления герметического субъекта, первоматерии (matière première) Делания, и получения Серы, primum ens[287] камня.

Даная олицетворяет здесь наш грубый минерал (notre minéral brut), извлечённый из рудника. Это земля Мудрецов (terre des sages), содержащая активный и скрытый дух, который, по словам Гермеса, один лишь способен осуществить «из этих вещей чудо единой вещи». Слово «Даная» происходит от дорийского Δάν (terre, земля) и άη (souffle, esprit, дыхание, дух). Философы учат, что их первоматерия (matière première) есть частица изначального хаоса, о чём свидетельствует греческое имя Акрисия, царя Аргоса и отца Данаи: 'Ακρισία означает смешение, беспорядок (confusion, désordre), 'Αργός — грубый, невозделанный, неоконченный (brut, inculte, inachevé). Зевс, в свою очередь, означает небо (ciel), воздух (air) и воду (eau), что напоминает и о плаче, так что греки говорили о дожде: Υει ό Ζευς (Юпитер посылает дождь или, дословно, плачет). Этот бог олицетворяет, таким образом, воду, которая обладает проникающей способностью, то есть воду металлическую, потому что она состоит из золота или, по крайней мере, содержит его. Речь идёт о герметическом растворителе, который, отстоявшись после ферментации в дубовой бочке, похож на жидкое золото. Анонимный автор одной неизданной рукописи XVIII в.[288] пишет по данному поводу следующее: «Если слить эту воду, то вы своими глазами увидите сверкающее золото в своём изначальном состоянии, переливающееся всеми цветами радуги». Сам союз Зевса и Данаи указывает на то, как следует применять растворитель: тонкий размолотый порошок вещества нагревают с небольшим количеством воды, затем постепенно, по мере её адсорбции реакционную массу дополнительно увлажняют — процесс, который Мудрецы называют впитыванием влаги (imbibition). Получают пасту, которая становится всё мягче, превращается в сироп, масло и, наконец, в светлую жидкость. Далее, воздействуя на неё при определённых условиях огнём, часть жидкости ещё более сгущают в некую массу, которая осаждается на дно сосуда. Осадок тщательно собирают. Он представляет собой нашу драгоценную Серу, новорождённого ребёнка, маленького царя и нашего дофина (дельфина), символическую рыбу, иначе рыбу-прилипалу (rémora) или кормчего (pilote)[289], Персея или рыбу из Красного моря (греч. Περσεύς) и т. д.

Кессон 3. — Клинок сабли дотрагивается до стеблей четырёх распустившихся цветков. Надпись к этой небольшой картинке:

NVTRI.ETIAM.RESPONSA.FERVNTVR.

Следуй также предречённый правилам

Это совет Мастеру, выполнив который он может быть уверен, что должным образом проведёт варку — вторую операцию Магистерия. Nutri etiam responsa feruntur, посредством каменных букв вещает ему дух нашего философа.

Предначертанных правил (oracles) всего четыре, им соответствуют четыре цветка или цвета (fleurs ou couleurs), проявляющиеся при развитии Ребиса, так что алхимик по внешним признакам может судить о последовательных стадиях внутренней работы. Стадии, каждой из которых соответствует свой цвет, именуют Режимами (Régimes) или Царствами (Règnes). Обычно их насчитывают семь, причём с каждой стадией Философы соотносят какое-нибудь высшее олимпийское божество, а также одну из планет, влияющих на процесс одновременно с одноимёнными богами. Считается, что планеты и божества проявляют свою силу согласно неизменной иерархии. За царством Меркурия ('Ερμης — base, fondement, основа, фундамент), первой стадией Делания, следует царство Сатурна (Κρόνος — le vieillard, lefou, старик, безумец). Затем правит Юпитер (Ζεύς — union, mariage, союз, брак), вслед за ним Диана ('Αρτεμις — entier, complet, полный, целый), или Луна, в сверкающем одеянии из белых волос или снежинок. Далее трон переходит к Венере ('Αφροδίτη — beauté, grâce, красота, изящество), чей цвет зелёный. Однако её вскоре прогоняет Марс ('Αρης — adapté, fixé, приспособленный, фиксированный, застывший), но и этого воителя в одежде цвета спёкшейся крови низвергает с трона Аполлон ('Απολλων — le triomphateur, триумфатор), Солнце Магистерия, император в (алой) багрянице, который после гибели своих предшественников окончательно утверждает свои власть и господство[290].

Некоторые авторы, связывая стадии варки, для каждой из которых характерна своя окраска, с семью днями творения, определяют рабочий цикл как Hebdomas hebdomadum (дословно Седмица седмиц) или просто Великую Седмицу, так как в своей микрокосмической деятельности алхимик должен строго следовать всем условиям Великого Делания самого Творца (Créateur).

Однако стадии могут выражаться более или менее отчётливо: продолжительность и интенсивность окраски в разных случаях может быть разная. Поэтому мастера часто отмечают лишь четыре основных цвета, наиболее чётких и стабильных, а именно: чёрный, белый, жёлтый или лимонный и красный. По окончании цветения надо отсечь один за другим все четыре цветка герметического сада, отсюда и оружие на нашем барельефе. Здесь важно не торопить события в тщетной надежде сократить время эксперимента, иногда немалое, усиливая пламя, необходимое для проведения данной конкретной стадии. Старые авторы призывают к осторожности, предостерегая неофитов от пагубного нетерпения. Prœcipitatio a diabolo[291], говорят они. Стремясь раньше времени получить желаемое, неофит сожжёт цветы компоста, и вся работа неизбежно пойдёт насмарку. Лучше, как учит Адепт из Дампьера, следуя предначертанным правилам, терпеливо и упорно ждать появления необходимого цвета столько времени, сколько потребуется.

Кессон 4. — Развалины старой башни, ворота которой сорваны, так что вход оказывается свободен: темница отворена. Внутри видны цепи, в верхней части — три камня. Рядом с развалинами ещё двое цепей, вынесенных из тюрьмы. Эта картина указывает на последовательное получение трёх камней или снадобий (trois pierres ou médecines) Гебера. Философы называют первое философской Серой (Soufre philosophique), второе — Эликсиром или питьевым Золотом (Elixir ou Or potable), третье — Философским Камнем, Абсолютом или Универсальным снадобьем (Absolu ou Médecine universelle). Каждый из этих камней нужно подвергнуть варке в атаноре, темнице Великого Делания — поэтому последняя цепь всё ещё на месте. При этом два камня в результате «умерщвления плоти и покаяния» сбросили оковы.

Надпись на барельефе передаёт слова апостола Петра (Камня) (Деян. 12:2), которого ангел чудесным образом вызволил из темницы:

NV(N)C.SCIO.VERE.

Теперь я вижу воистину!

Слова ликования, выражение глубокой радости, крик торжества, который испускает Адепт перед явленным чудом. До этого момента его могли осаждать сомнения, но ввиду очевидного осязаемого успеха он уже не боится, что ошибается; он обнаружил путь, познал истину, получил Donum Dei. Теперь великая тайна известна ему вся целиком… Увы, сколь немногие из сонма ищущих могут похвалиться, что добились цели и своими глазами увидели, как перед ними отворяются двери темницы, навсегда запертые для большинства людей!

Тюрьма также выражает несовершенное тело, изначальный субъект Великого Делания; водная и металлическая душа этого вещества связана и удерживается насильно. «Это вода-пленница, — говорит Николя Валуа[292], — она кричит без умолку; „Помоги мне, и я помогу тебе; вызволи меня из тюрьмы, и, если тебе это удастся, я сделаю тебя хозяином крепости, в которой томлюсь“. У воды, заключённой в это тело, то же естество, что и у воды, которой мы его питаем. Это естество можно назвать Меркурием Трижды Величайшим (Mercure Trismegiste), которого подразумевает Парменид, говоря: „Естество радуется в Естестве, Естество преодолевает Естество, Естество содержит Естество“. Заключённая в плен вода радуется вместе со своим товарищем, пришедшим освободить её от пут, смешивается с ним, преобразует темницу в себя и его, отбрасывая всё чужое. В результате обе воды превращаются в неизменную и меркуриальную воду. Поэтому нашу божественную воду (Eau divine) по праву нарекли Ключом, Светом, Дианой, которая озаряет ночной сумрак. Это и есть вступление на путь Делания, свет, который просвещает всякого человека».

Кессон 5. — Философы утверждают экспериментально доказанный факт, что их камень есть не что иное, как результат полной коагуляции меркуриалънои воды (coagulation complète de l’eau mercurielle). Эту мысль отражает и наш барельеф с кубическим камнем — старинным символом вольных каменщиков — плывущим по морским волнам. Эта операция лишь на первый взгляд кажется невозможной, на самом деле она вполне естественна, ведь меркурий несёт в себе растворённое серное начало, благодаря которому впоследствии коагулирует. К сожалению только, этот потенциальный реагент действует крайне медленно и первое время нельзя заметить ни малейшего признака протекания какой-либо реакции. Это объясняет неудачу многих алхимиков, которые, быстро разочаровавшись, оставляют своё тягостное занятие, напрасное, как им кажется, между тем как они были на верном пути и работали с исходными веществами, приготовленными по всем правилам нашего искусства. Это к ним Адепт относит слова Иисуса, которые тот сказал шедшему по воде Петру (Мф. 14:31):

MODICE.FIDEI.QVARE.DVBITASTI

Маловерный! Зачем ты усомнился?

На самом деле ничего нельзя познать без веры, без неё человек бессилен. Не было случая, чтобы скептицизм и сомнение создали что-нибудь прочное, возвышенное, долговечное. Надо почаще вспоминать латинское изречение: Mens agitat molem[293] — глубокое убеждение в его истинности приведёт мудреца-Мастера к счастливому завершению его трудов. Именно в непоколебимой вере почерпнёт он необходимые силы для разрешения этой великой тайны. Мы ничуть не преувеличиваем: перед нами самая настоящая тайна, ведь всё здесь противоречит химическим законам, да и механизм процесса весьма неясен — тайна, которую не объяснит самый эрудированный учёный, самый искусный Адепт. Видимо, естество в простоте своей любит загадывать нам загадки, перед которыми пасует наша логика, отступает наш разум, признаётся в своём бессилии здравый смысл.

Изготовление кубического камня, который изобретательная природа производит из одной только воды — универсальной материи (matière universelle) перипатетиков — и чьи шесть граней нужно обтесать согласно правилам тайной геометрии (géométrie occulte), представлено на любопытном барельефе XVII в., украшающем фонтан Вербуа в Париже [XXVIII].

Эти два сюжета тесно связаны между собой, и мы разберём здесь парижский барельеф более подробно в надежде пролить свет на чересчур лаконичное символическое изображение в Сенте.

Фонтан, сооружённый в 1633 г. бенедиктинцами из Сен-Мартен-де-Шан, первоначально находился внутри монастыря у крепостной стены. В 1712 г. монахи передали его городу Парижу в общественное пользование вместе с соответствующим участком, куда он должен быть перенесён при условии, «что в одной из старинных башен их монастыря будут проделаны окно и дверь на улицу»[294]. В результате фонтан поместили перед так называемой башней Вербуа на улице Сен-Мартен и нарекли источником святого Мартина. Это своё имя он сохранял более столетия.

В небольшом сооружении, реставрированном за государственный счёт в 1832 г., есть «неглубокая прямоугольная ниша; по бокам её две дорические пилястры с выступами, имеющими узор в виде извивающихся и переплетающихся линий, поддерживают слившийся с архитравом карниз. На карнизе располагается что-то вроде шлема, который венчает рамка с крыльями, а над ней морская раковина. В верхней части ниши — барельеф с кораблём в центре»[295]. В высоту каменный барельеф достигает 80 см, в ширину 105 см. Автор его неизвестен.

Во всех описаниях фонтана Вербуа, списанных, судя по всему, одно с другого, лишь вскользь отмечается, что основной элемент его украшения — корабль (vaisseau). Рисунок Муази, иллюстрирующий заметку Амори Дюваля, также не сообщает ничего нового. На представленном сбоку фантастическом корабле нет и следа его необычного груза, а среди завитков морских волн мы тщетно стали бы искать прекрасного большого дельфина, сопровождающего корабль. Впрочем, многие люди, которые не желают вникать в детали, видят здесь лишь геральдический корабль Парижа, не подозревая, что данный сюжет хранит в себе совсем другую, отнюдь не тривиальную истину.

Разумеется, кто-то может усомниться в справедливости нашего умозаключения, и в огромном камне, прикреплённом к судну, с которым он составляет единое целое, увидеть обычный тюк с товарами. В этом случае, однако, затруднительно объяснить, почему на рее грот-мачты — поднятый парус (voile levée) — особенность, проливающая свет на единственный лишённый покрова (dévoilé) объёмистый груз. Цель создателя этого произведения очевидна: речь идёт не о тюке с товарами, а о тайном грузе, который обычно скрывают от любопытных взглядов.

Кроме того, корабль, показанный сзади, словно удаляется от зрителя. Ясно, что он движется лишь благодаря бизани (voile d'artimon)[296]. Ветер дует в корму, а значит, в бизань, и бизань одна разгоняет скользящий по волнам корабль. А между тем кабалисты хотя и пишут artimon, произносят antémon или antimon, слово, которым они обозначают сокрытое имя субъекта Мудрецов. 'Ανθεμον по-гречески цветок, а первоматерию (matière première) называют цветком всех металлов (fleur de tons les métaux) или цветком цветков (flos florum). 'Ανθεμον произошло от ανθος (jeunesse, молодость, gloire, слава, beauté, красота, наиболее благородная часть, всё, что блестит и сияет наподобие огня, brille à I'instar du feu). Неудивительно, что Василий Валентин в своей Триумфальной колеснице Сурьмы (Char triomphal de l’Antimoine) обозначил описываемую им первичную субстанцию (prime substance) Делания как огненный камень (pierre de feu).

Если камень, как мы видели, прикреплён к герметическому кораблю, значит, он ещё на стадии получения. Значит, во что бы то ни стало ему надо помочь проделать весь путь, так чтобы ни бури, ни подводные камни, ни дорожные случайности не помешали ему достичь благословенной гавани, к которой его подводит естество. Облегчить его путешествие, предвидеть и устранить возможные причины кораблекрушения, не дать кораблю с драгоценным грузом сбиться с верного курса — такова задача алхимика.

Постепенное медленное течение процесса объясняет, почему камень представлен здесь в виде грубо обтёсанной глыбы, которой ещё надо придать окончательную кубическую форму. Перекрещивающиеся верёвки, которыми камень крепится к корпусу судна, достаточно ясно свидетельствуют о переходном состоянии камня. Известно, что в умозрительном отношении крест (croix) — выражение динамического начала, духа, в то время как с практической точки зрения он графически представляет тигель (creuset)[297]. Именно здесь, в сосуде (на корабле)[298] дух металла с помощью огня сближает молекулы, что приводит к концентрированию меркуриальной воды. Дух — единственная сила, способная осаждать плотные массы вещества подобно тому, как он принуждает кристаллы раз за разом принимать одну и ту же форму, по которой их можно идентифицировать. Поэтому Философы символически представляют молекулярные агрегаты меркуриального твёрдого вещества, образованные посредством духа, в виде тюков, крепко связанных крест-накрест. Итак, камень накрепко связан, подобно secchina (от греч. σηκάζω, enfermer, clore, запирать, заключать), и это воплощённое состояние достигается с помощью креста, образа Страстей, другими словами, в тигле при тщательном соблюдении температурного режима. Заметим также, что верёвка по-гречески κάλώς, омоним наречия κάλως, означающего надлежащим, действенным способом (de manière convenable et efficace).

Первичная коагуляция, когда маслянистый лёгкий камень только появляется на поверхности жидкости, — стадия самая трудоёмкая. Надо усилить меры безопасности и проявить максимальную осторожность при работе с огнём, чтобы камень раньше времени не окрасился в красный цвет и не опустился на дно. Сначала образуется тонкая плёнка, она вскоре ломается, её частицы стягиваются, срастаются, утолщаются, как бы образуя плоский островок — остров Космополита, легендарный Делос, — который покачивается на волнах и постоянно перемещается с места на место. Остров — ещё один образ всё той же герметической рыбы, рождённой в море Мудрецов — в нашем меркурии (notre mercure), которого Гермес называет mare patens[299], — другими словами, кормчего (pilote) Делания, первой твёрдой массы Делания или камня на зачаточной стадии. Одни называют эту рыбу рыбой-прилипалой (échénéis), другие с тем же правом — дельфином (dauphin). Легенды приписывают рыбе-прилипале способность останавливать и делать неподвижными (arrêter et fixer) самые мощные корабли. Дельфин, чья голова на нашем барельефе высовывается из воды, также несёт вполне определённый смысл. Греческое δελφίς означает матка (matrice), меж тем известно, что Философы именовали Ртуть (mercure) вместилищем и маткой камня.

Во избежание недоразумения ещё раз повторим, что речь тут идёт не об обыкновенной ртути (mercure vulgaire), хотя, будучи жидкостью, та могла бы способствовать изменению и усвоению тайной воды (eau secrète), то есть влажного металлического корня (humide radical métallique). Посвящённый высокого ранга Рабле[300]^XXVIII дал краткую и точную характеристику философского меркурия (mercure philosophal). Описывая подземный храм божественной бутылки (Dive bouteille) (Пантагрюэль, кн. V, гл. XLII), он рассказывает о круглом фонтане (fontaine circulaire) в центре, в самом глубоком месте. Фонтан окружают семь колонн, «которые суть камни». «Древние халдеи и маги, — говорит автор, — установили между вышеперечисленными камнями и семью небесными планетами тесную связь. И вот, чтобы связь эта всем и каждому была понятна, на первой, сапфировой колонне над капителью находилось сделанное из драгоценного очищенного свинца изображение Сатурна, стоявшего совсем прямо, с косой в руках и с журавлём у ног, журавлём золотым, искусно покрытым эмалью, цвет коей в точности соответствовал представлению о расцветке Сатурновой птицы. На второй, гиацинтовой колонне с левой стороны стоял Юпитер из Юпитерового олова и держал на груди орла золотого и покрытого эмалью — в подражание естественной его расцветке. На третьей стоял Феб из чистого золота и в правой руке держал белого петуха. На четвёртой — Марс из коринфской бронзы[301], со львом у ног. На пятой — Венера с голубем у ног, отлитая из бронзы, напоминающей ту, что Аристонид избрал для статуи Афаманта (Athamas)…. На шестой — Меркурий из застывшей, неподвижной, но податливой ртути (Mercure en hydrargyre fixe, maleable et immobile), с аистом у ног…»[302] Текст вполне ясный и недвусмысленный. Ртуть Мудрецов (mercure des sages), по свидетельству всех писавших на эту тему, представляет; собой тело металлического вида, твёрдой консистенции и, следовательно, не такое подвижное, как обычная ртуть, малолетучее даже на огне, склонное к самопроизвольному затвердеванию при простой варке в закрытом сосуде. Соотнесение аиста с меркурием вытекает из значения греческого слова πελαργός (аист), образованного из πελός (brun livide ou noir, синевато-коричневый или чёрный) и άργός (белый) — двух окрасок (couleurs), как птицы, так и философского меркурия (mercure philosophique); πελαργός означает также горшок (pot) из белой и чёрной глины (terre blanche et noir), эмблему герметического сосуда (vase hermétique), то есть меркурия, чья живая белая вода теряет белизну, блеск, умерщвляется и чернеет, передавая свою душу эмбриону камня, который появляется на свет в результате его разложения и питается его прахом (cendres).

С целью показать, что первоначально фонтан Вербуа был посвящён философской воде (eau philosophale) — матери всех металлов и основе сакрального Искусства, — бенедиктинцы из Сен-Мартен-де-Шан установили на карнизе, поддерживающем барельеф, скульптуры, которые представляют различные атрибуты этой чрезвычайно важной жидкости. На двух пересекающихся вёслах и кадуцее расположен петас Гермеса в виде крылатого железного шлема, который сторожит маленькая собачка (chien). Ниспадающие из забрала верёвки образуют завитки на вёслах и крылатом жезле божества Делания.

У греческого πλάτη (aviron, весло)[303] есть также значение сосуд (vaisseau) и решето для просеивания (van). Это решето из ивовых прутьев имеет форму раковины (coquille), которую связывают с Ртутью. Кабалисты заменяют слово van (решето) сходным по звучанию vent (ветер). Отсюда аллегорическая фраза из Изумрудной скрижали касательно камня: «ветер носил его в своём чреве». Это решето и есть матка, корабль с камнем на борту, эмблема Ртути и основной элемент нашего барельефа. Известно также, что кадуцей наряду с крылатым петасом и крылышками на ногах — атрибут посланца богов. Заметим, кстати, что греческое Κηρύκειον (caducée, кадуцей) звучанием напоминает Κήρυξ (coq, петух), а петух как провозвестник света посвящён Меркурию. Все эти символы, как мы видим, сходятся к одной и той же вещи, которую олицетворяет собачка, опирающаяся на свод шлема (κράνος — tête, sommet, голова, вершина), тот, в свою очередь, указывает на важнейшую стадию, кульминационный момент нашего искусства, ключ к Великому Деланию. Ноэль в Словаре мифологических сюжетов пишет, что «собака была посвящена Меркурию как самому хитрому всевидящему богу». Согласно Плинию, мясо молодых собак считалось таким чистым, что его приносили в жертву богам; из него приготавливали для богов пищу. Изображение собаки на шлеме, защищающем голову, помимо всего прочего в зашифрованном виде представляет Меркурия. Тут фигурально выражен кинокефал (κυνοκέφαλος, пёсьеголовый), мистический образ, которым почитавшие его египтяне наделяли иных из своих высших божеств, в частности бога Тота, впоследствии превратившегося в Гермеса греков, Трижды Величайшего (Trismégiste) Философов и Меркурия латинян.

Кессон 6. — На садовом столике игральная кость, на переднем плане три травянистых растения. Мы видим также латинское слово:

VTCVMQVE.

Неким образом

Изображение вроде бы наводит на мысль, будто камень образуется случайно и знание Магистерия зависит от счастливого броска кости. Однако мы доподлинно знаем, что наша наука — истинный дар Божий, духовный свет, который даётся в откровении, — никак со случайностью не связана. Разумеется, здесь, как и везде, можно нечаянно наткнуться на способ, который позволит провести прежде не удавшуюся операцию, однако алхимия немного бы стоила, если бы сводилась к какому-либо специальному методу или лабораторному приёму. Наша наука — нечто значительно большее, чем просто синтез драгоценных металлов, и философский камень — лишь первая ступень, дающая Адепту возможность подняться к высшему знанию. Мы можем утверждать, что Делание подчиняется строгим закономерностям, даже в том, что касается области материальных проявлений. У него свои правила, свои принципы, условия, тайные реагенты. Оно слишком тесно связано с целым рядом взаимообусловленных процессов и разного рода влияний, чтобы зависеть от сугубо эмпирических причин. Надо все эти процессы изучить, понять их суть, определить условия, предусмотреть возможные ошибки и лишь затем приступать к Деланию. Те же, кто не в состоянии воссоздать Делание «в духе», лишь потеряют время и зря израсходуют силы, пытаясь осуществить его на практике. «У мудрого глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме» (Эккл. 2:14).

Следовательно, у игральной кости здесь другой, эзотерический смысл. Её кубическая форма (κύβος — dé à jouer, cube, игральная кость, кубик) указывает на обтёсанный куб нашего философского камня, а также краеугольного камня Церкви. Но правильная манипуляция с камнем предполагает трёхкратное повторение одной и той же серии из семи операций, всего их двадцать одна. Это число в точности совпадает с суммой точек на шести гранях игральной кости; сложение шести цифр даёт двадцать один. Если читать цифры сначала слева направо, а потом справа налево, то получается три раза по семь:

1 2 3

6 5 4

Помещённые при пересечении сторон вписанного шестиугольника, эти цифры отражают круговое движение, свойственное другой эмблематической фигуре Великого Делания — змею Уроборосу aut serpens qui caudam devoravit[304]. Такая арифметическая особенность характерна для процесса Делания, что превращает наш кубик, или игральную кость, в символ нашей минеральной квинтэссенции (notre quintessence minérale)[305]. Он связан также с престолом великой богини Исиды, который имел форму куба.

XXVIII. Париж — Музей Искусств и Ремёсел. Подлинник барельефа фонтана в Вербуа.

По аналогии для получения камня со всеми присущими ему качествами достаточно трижды бросить на стол кубик, иначе говоря, трижды этот камень растворить. Три стадии роста камня представлены на барельефе тремя растениями (végétaux). И наконец, трёхкратное повторение операций, необходимое для герметической работы, объясняет, почему в книге иероглифических фигур Авраама Еврея, как утверждает Фламель, три раза по семь страниц. Также и украшенный великолепными миниатюрами манускрипт начала XVIII в.[306], содержит двадцать одну иллюстрацию по числу операций Великого Делания.

V

Вторая серия [XXIX].

XXIX. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Вторая серия.

Кессон 1. — Тяжёлые тучи застилают солнечный свет, покрывая тенью полевой цветок, рядом с которым надпись:

REVERTERE.ET.REVERTAR.

Вернись, возвращусь и я

Это совершенно фантастическое травянистое растение древние называли Бараас (Baraas). Говорят, оно росло на склонах Ливанских гор над дорогой в Дамаск (кабалистически — к меркуриальному женскому началу: Δάμαρ — женщина, жена, то есть супруга — épouse). Оно появлялось весной, в мае, когда земля освобождается от снежного покрова. «С наступлением ночи, — пишет Ноэль, — это растение воспламеняется и, подобно небольшому факелу, испускает свет; но как только забрезжит день, свет этот исчезает и трава становится невидимой. Исчезают даже листья, завёрнутые в платок. Некоторые считают его демоническим растением, утверждая, однако, что оно обладает тайным свойством рассеивать колдовские чары. Другие полагают, что оно может превращать металлы в золото, — по этой причине арабы называют его золотоносной травой (herbe de l’or). Однако они не отваживаются её собирать и даже подходить к ней, так как, по их словам, растение не раз в один миг убивало тех, кто вырывал его из земли, не приняв предварительно мер предосторожности, а так как они не знают, какие это меры, они предпочитают вообще с ним не связываться».

На данном барельефе эзотерически выражено растворение сульфура в меркурии. Растение демонстрирует способность Ртути к приращению, а солнце — огненную природу Серы. Это очень важная операция, она ведёт к получению философского меркурия (mercure philosophique), живой одухотворённой субстанции — продукту полного взаимодействия чистой Серы с изначальной небесной водой (eau primitive et céleste). Ранее мы отмечали, что появление яркой звезды на поверхности этой воды при её сгущении — особенность, позволяющая данную воду идентифицировать. Добавим, что чем одухотворённее и мощнее наша смесь, чем полнее осуществлены превращения, тем более отчётливо и ярко выражена звёздная сигнатура меркурия (так принято называть эту звезду).

Между тем двум путям Делания соответствуют два различных способа активации (animation) первоначального меркурия (mercure initial). Первый связан с коротким путём и включает в себя одну-единственную операцию — постепенное увлажнение твёрдого вещества (всякая сухая субстанция жадно впитывает влагу) вплоть до его разбухания и превращения в пасто- или сиропообразную массу. Второй способ предполагает кипячение всей Серы в трёх- или четырёхкратном (по весу) количестве воды, последующую декантацию раствора, высушивание остатка и новое его смешение с пропорциональным количеством Ртути. После растворения отстой[307], если он есть, отделяют, и собранные жидкие фракции подвергают медленной дистилляции на бане. При этом избыточная влага удаляется, и остаётся Ртуть требуемой консистенции, сохранившая все свои свойства и готовая к герметической варке.

На барельефе символически изображён второй способ.

Ясно, что звезда — внешнее проявление внутреннего Солнца — образуется всякий раз, когда к нерастворившейся Сере прибавляют новую порцию Ртути и Сера исчезает, чтобы снова появиться при декантации, то есть при удалении звездообразной субстанции. «Вернись, — говорит твёрдое вещество, — возвращусь и я». Семь раз кряду тучи укрывают от взора то звезду, то цветок в зависимости от стадии процесса, так что оба компонента одновременно алхимик наблюдать не может. Эта особенность сохраняется вплоть до конца Делания. В результате варки философский меркурий (mercure philosophique) — светило или звезда Мудрецов (astre ou étoile des sages) — превращается в твёрдую Серу — плод нашего эмблематического растения, что улучшает свойства семян и увеличивает их количество.

Кессон 2. — В центре кессона плод, который обычно принимают за грушу, но с не меньшей долей вероятности он может быть и яблоком, и гранатом. Надпись внизу выражает смысл изображения:

DIGNA.MERCES.LABORE.

Работа, достойная вознаграждения

Символический плод — не что иное, как герметическое сокровище, философский камень Великого Делания или Снадобье (Médecine) древних Мудрецов, которое называют также Абсолютом (Absolu), Угольком (Petit Charbon) или драгоценным Карбункулом (Escarboucle précieuse, carbunculus), сияющим солнцем нашего микрокосма и звездой вечного ведения.

Плод этот двойственный, его срывают и с Древа Жизни (в этом случае он используется для лечебных целей) и с Древа Познания (тогда он предназначается для трансмутации металлов). Эти два качества соответствуют двум формам одного и того же продукта: первое — полупрозрачному красному камню (pierre rouge), медицинскому препарату, известному под названием питьевого Золота, и второе — жёлтому камню (pierre jaune), непрозрачному из-за своих металлических свойств и из-за того, что он подвергается ферментации под влиянием самородного золота. Поэтому, описывая эмблематическое дерево, у подножия которого он отдыхал, де Сирано Бержерак[308] говорит, что плод Магистерия двухцветный. «Это было ровное поле, — пишет он, — и такое голое, что нигде не было видно ни кустика; и тем не менее, пробудился я под деревом, по сравнению с которым самые высокие кедры показались бы травой. Ствол его был из цельного золота, ветви серебряные, а листья — изумрудные. На ярко-зелёной драгоценной поверхности листьев отражались образы висевших рядом плодов. Вам судить, были ли плоды превосходны сами по себе: одну половину их составлял крупный огненно-алый карбункул, другую — то ли хризолит, то ли кусок столь же золотистого янтаря. Распустившиеся цветы предстали огромными бриллиантовыми розами, а бутоны — жемчужинами величиной с грушу».

Свойства философского плода с древа Познания зависят от искусства, тщательности работы и предусмотрительности алхимика. Не подлежит сомнению, что трансмутационная сила философского камня никогда не бывает одинаковой. Исторически известные случаи получения проекционного золота говорят нам об этом со всей очевидностью. Ван Гельмонт в 1618 г. в своей лаборатории в Вильворде близ Брюсселя проводил эксперимент с камнем, который перевёл в золото 18 740-кратное весовое количество жидкой ртути. Сила камня, который Лабужардьер передал Рихтаузену, составила 22 334. В 1603 г. в эксперименте у торговца Коха из Франкфурта-на-Майне Сетон получил коэффициент трансмутации, равный 1155. По словам Диппеля, Дирбах с помощью порошка Ласкариса трансмутировал 600-кратное количество ртути. Другая порция порошка Ласкариса оказалась более эффективной. Коэффициент трансмутации, проведённой в Вене в 1716 г. (присутствовали советник Пантцер де Гесс, граф Карл-Эрнст де Раппах, граф Иозеф де Вюрбен и де Фрейденталь, братья граф и барон де Меттерних), составил примерно десять тысяч. Нелишним будет упомянуть, что максимальный выход даёт ртуть и что эффективность камня зависит от природы исходного металла. Автор Писем Космополита утверждает, что одна часть эликсира превращает в золото тысячу частей обычной ртути, но только двадцать частей свинца, тридцать — олова, пятьдесят — меди и сто — серебра. А белый камень (pierre au blanc) при тех же соотношениях производит примерно половину указанных количеств.

О различных результатах хрисопеи Философы говорили мало, а вот о лечебных свойствах эликсира и о его удивительном влиянии на растения распространялись весьма охотно.

«Белый эликсир, — пишет Батсдорф[309], — чудесным образом исцеляет животных и особенно женщин… поистине он питьевая луна древних». Анонимный автор Ключа к Великому Деланию[310], подхватывая слова Батсдорфа, утверждает, что «у этого снадобья есть и другие, ещё более невероятные свойства. Так, белый эликсир благосклонен к женщинам, он омолаживает их, делает их тела крепкими и здоровыми, какими они были в юности… Для этого сначала готовят ванну с пахучими травами, где женщина должна хорошенько смыть с себя всю грязь; затем она погружается в другую ванну уже без трав, куда помещают 3 грана белого эликсира, растворённого в половине литра винного спирта. Женщина проводит в ванне четверть часа, после чего, не вытираясь, сушится возле сильного огня. В результате она чувствует себя на удивление окрепшей, а тело её становится на удивление белым. Наш добрый отец Гермес освящает эту операцию, но даёт понять, что одних ванн мало, нужно ещё каждый день в течение недели принимать эликсир внутрь. И добавляет: той, что будет повторять это каждый год, не придётся страдать от болезней и недомоганий, столь частых у других женщин».

Гугин из Бармы уверяет, что «после ферментации с золотом камень следующим образом используют в медицине: берут скрупул[311] или двадцать четыре грана камня, растворяют по всем правилам нашего искусства в двух унциях винного спирта и дают больному две-три, иногда четыре капли (в зависимости от болезни) в небольшом количестве вина или другой подходящей жидкости»[312]. Как сообщают старые авторы, все недуги, которыми больной страдал около месяца, проходят за день; больной, болевший год, вылечивается за двадцать дней, если же он болел больше года, на исцеление требуется месяц.

Однако в этом случае, как, впрочем, и во многих других, нужно делать поправку на чересчур богатое воображение писавшего. В порыве воодушевления автор Ключа к Великому Деланию готов восторгаться даже спиртовым раствором камня; «Раствор искрится золотом, — утверждаёт он, — и переливается множеством цветов». Автор, пожалуй, заходит слишком далеко, во всяком случае ни один Философ ни о чём подобном не упоминает. Автор Ключа к Великому Деланию вообще заявляет, что эликсир не знает никаких ограничений: «Проказа, подагра, паралич, камни во внутренних органах, дряхлость, водянка… ничто не устоит перед этим лекарством». И как если бы исцеление от прежде неизлечимых болезней показалось ему недостаточным, он спешит приписать эликсиру ещё более поразительные свойства. «Это снадобье возвращает слух глухим, зрение слепым, речь немым, излечивает хромоту; оно способно полностью обновить человека, заменить ему кожу, старые зубы, ногти, заменить седые волосы на новые, любого цвета, какой он только пожелает». Это уже похоже на шутку и розыгрыш.

Если верить Мудрецам, камень даёт превосходные результаты применительно к растительному миру, особенно к плодовым деревьям. Полив весной землю возле корней сильно разбавленным в дождевой воде раствором эликсира, можно придать деревьям устойчивость к разного рода пагубным влияниям. При этом увеличивается урожай, плоды становятся крупнее и вкуснее. Батсдорф берётся даже посредством этого приёма выращивать в наших широтах экзотические растения: «Если этим раствором поливать какое-нибудь прихотливое растение, для которого непривычен наш климат, оно окрепнет так, словно природа создала его специально для наших краёв».

Упоминая о других чудесных свойствах философского камня, древнейшие авторы приводят многочисленные примеры, когда после длительного отмачивания в растворе камня хрусталь обращался в рубин, кварц — в алмаз. Они даже утверждают, что камень придаёт стеклу ковкость, хотя в это трудно поверить. Правда, Килиани[313] разделяет такую точку зрения. Следует всё же отметить, что способ действия эликсира, который сжимает вещество и придаёт ему твердость, противоречит подобной возможности. Как бы то ни было, Кристоф Мерре в Предисловии к своему трактату[314] вновь возвращается к этой проблеме: «Утверждая, будто эликсир делает стекло ковким, — пишет он, — алхимики опираются, хотя и без должного основания, на следующий отрывок из Плиния (кн. XXXVI, гл. XXVI): „Говорят, что во времена Тиберия был найден способ изготавливать упругое стекло, но мастерскую изобретателя разгромили те, кто боялся, как бы это открытие не сбило цену на золото, серебро и медь. Однако слухи, хотя и очень распространённые, не подтвердились“».

Другие авторы вслед за Плинием также приводили этот факт, хотя и в несколько ином виде. Так, Дион Кассий (кн. LVII) пишет: «Когда большой портал накренился, один архитектор, чьё имя осталось неизвестным (завистливый император не позволил упомянуть о нём в книге записей), выпрямил его и укрепил фундамент. Оплатив работу, Тиберий выслал его из Рима. Архитектор вскоре вернулся, якобы чтобы стяжать благосклонность императора. В присутствии Тиберия он уронил стакан, который помялся при падении, и архитектор тут же выправил стакан своими руками. Он надеялся, что император вознаградит его за изобретение, однако тот предал его смерти. Исидор подтверждает этот случай, но добавляет, что рассердившийся император швырнул стакан на мостовую, тогда архитектор вынул молоток и вернул стакану прежнюю форму. Тиберий поинтересовался, не поделился ли тот с кем-нибудь своим секретом, и когда архитектор побожился, что нет, император велел отрубить ему голову, так как боялся, что, если секрет будет разглашён, золото упадёт в глазах людей и металлы обесценятся».

Даже если в этих рассказах кое-что преувеличено и приукрашено, ясно, что герметический плод сам по себе — высочайшая награда, которую Бог с помощью естества может пожаловать здесь, в нашем дольнем мире, людям доброй воли.

Кессон 3. — На капители изящной колонны изображение змея Уробороса. Этот любопытный барельеф украшает подпись:

NOSCE.TE.IPSVM.

то есть латинский перевод греческого изречения на фронтоне знаменитого храма в Дельфах:

ΓΝΩΘΙ ΣΕΑΥΤΟΝ

Познай самого себя

В ряде древних манускриптов мы встречали следующий парафраз этого изречения: «Вы, желающие познать камень, познайте прежде себя, тогда познаете и его». Этим основанным на аналогии законом задаётся ключ к тайне. У нашего изображения есть одна особенность: колонна, поддерживающая эмблематического змея, перевёрнута по отношению к надписи. Сделано это намеренно, ибо мы получаем не только ключ, но и графический знак, с помощью которого древние обозначили свою Ртуть. Ключ и колонна Делания — эпитеты, прилагаемые к меркурию, так как именно в нём стихии соединяются в необходимых пропорциях в соответствии с их естественными свойствами. Из него всё проистекает, потому что он один способен растворять, умерщвлять и разрушать вещества, разлагать их с выделением чистых компонентов, соединять их с духами, порождая таким образом новые, отличные от исходных металлы. Справедливо, стало быть, утверждение, что Мудрецы могут найти всё им необходимое в одном только меркурии, на получение которого они и должны направить все свои усилия.

Для этого мы, однако, советуем действовать строго по порядку и сперва напрямую изучить природные процессы, посредством которых в живых организмах продукты питания, освобождённые от балласта, в результате пищеварения превращаются сначала в чёрную, а потом в красную кровь, производящую органические ткани и жизненную энергию. Nosce te ipsum. Тогда станет ясно, почему минеральные производители меркурия, обеспечивающие его питание, рост и жизнь вообще, должны быть выбраны очень тщательно и подвергнуты скрупулёзной обработке. Теоретически взять можно всё что угодно, однако некоторые вещества по своей природе чрезвычайно далеки от активного металлического естества и не подойдут нам либо из-за их нечистоты, либо из-за того, что их созревание застопорилось или зашло слишком далеко. К первой категории относятся горные породы, камни, металлоиды, ко второй — золото и серебро. В металлоидах необходимому нам агенту не хватает силы, поэтому они непригодны для наших целей. А вот в золоте и серебре искать его вообще бессмысленно: он был отделён от этих совершенных веществ сразу после их появления на физическом плане.

При этом мы вовсе не отвергаем золото и серебро и не утверждаем, что Мастера полностью исключали эти металлы из процесса Делания. Мы лишь по-братски предупреждаем ученика, чтобы он не включал ни золото, ни серебро — даже в модифицированном виде — в состав своего Меркурия (composition du mercure). Если и встречаются в классических текстах

противоположные суждения, то их авторы — Филалет, Василий Валентин, Николай Фламель и Тревизан — подразумевают философские золото и серебро, не имеющие ничего общего с драгоценными металлами.

Кессон 4. — На дне перевёрнутого сосуда из глины горит свеча. Незатейливая картина украшена надписью:

SIC.LVCEAT.LVX.VESTRA.

Пусть ваш свет светит так

Пламя означает для нас дух металла — самую чистую и самую светлую часть вещества, его собственную душу и свет, хотя с количественной точки зрения и наименьшую. Мы уже не раз отмечали, что дух, по природе своей воздушный и летучий, всегда склонен подниматься вверх. Если его отделить от окутывающей его грубой телесной оболочки, он начнёт светиться. Написано ведь, что, зажегши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и да светит всем в доме[315]. Также и в Делании необходимо выявить внутренний огонь, свет или душу, невидимую под твёрдой коркой грубой материи. Операция, служившая философам старых времён для достижения этой цели, носит название сублимации, хотя к обычной сублимации спагириков она не имеет никакого отношения. Дело в том, что дух, готовый высвободиться, как только получит такую возможность, не может прдсто взять и покинуть тело. Из чистых частиц, которые он собирает вокруг себя, дух творит себе другую одежду, более приличествующую его природе и более послушную его воле. Ею он пользуется как неким новым носителем. Дух достигает внешней поверхности перемещённой субстанции и носится над водою, как сказано в Книге Бытия (1:2), до тех пор, пока не появится свет. Тогда, сгущаясь, он принимает ярко-белую окраску, и его выделение из общей массы вещества значительно облегчается, так как свет сам собой оказывается над сосудом, и Мастеру остаётся лишь его собрать.

Скажем ещё, дабы неофит всецело представил себе практическую сторону вопроса, что разделение — сублимация вещества и проявление духа — проходит постепенно, и его повторяют, сколько сочтут нужным. Каждая такая повторная операция именуется орлом, и Филалет утверждаёт, что уже пятый орёл растворяет Луну, но надо семь-восемь орлов, чтобы достичь сияния, свойственного Солнцу. Греческое αϊγλη откуда Мудрецы взяли термин aigle (орёл), означает блеск (éclat), сияние (vive clarté), свет (lumière), факел (flambeau). Герметическое выражение отправить в полёт орла (faire voler l’aigle) значит зажечь свет, освободить его от тёмной оболочки и переместить к поверхности. Добавим, однако, что в отличие от химической сублимации выход тут небольшой, мы получаем лишь незначительное количество нужного нам животворного организующего начала, так как духа всегда намного меньше, чем вещества. Поэтому, следуя совету Философа из Дампьера, благоразумный художник, если он хочет, чтобы внутренний свет металла засиял вовне, должен стараться «тайное сделать явным», а нижнее — верхним.

Кессон 5. — Лента с надписью объясняет символический смысл ныне исчезнувшего изображения. Если верить Эпиграфике Сента, здесь была «рука с пикой». Сохранилась лишь филактерия и надпись на ней без двух последних букв:

NON.SON.TALES.NVS.AMOR(ES).

He это мы любим

Сама по себе эта испанская фраза, значение которой неясно, не даёт повода для серьёзного комментария. Поэтому мы предпочитаем не прибегать к сомнительным версиям и воздержаться от истолкования этого фрагмента.

Кессон 6. — Непонятен точный смысл и этого барельефа. Небольшое четвероногое животное — определить, какое именно, нельзя: известняк сильно потрескался — заключено, по-видимому, в птичью клетку. Барельеф сильно пострадал. Из надписи можно, хотя и с трудом, различить лишь два слова:

LIBERTA.VER

У нескольких авторов эта фраза даётся полностью:

AMPANSA.LIBERTA.VERA.CAPI.INTVS.

Вот к чему приводит злоупотребление свободой

Вероятно, речь тут идёт о духе, поначалу свободном, но затем заключённым в тело, как в клетку с прочными прутьями. Не приходится, однако, сомневаться, что название или биологический вид животного, занявшего место птицы, имели очень важное и особое значение применительно к Деланию. Так как эти элементы, необходимые для точной интерпретации картинки отсутствуют, мы вынуждены перейти к следующему кессону.

Кессон 7. — На земле валяется снятый с крюка фонарь. Дверца фонаря приоткрыта, и видно погасшую свечу. На филактерии предупреждение нетерпеливому алхимику, быстро отказывающемуся от своей цели:

SIT.PERIT.INCO(N)STANS.

Так гибнет непостоянный

Его вера гаснет как свеча в фонаре. Неспособный противостоять неудачам, он опускает руки и в обступивший его тьме тщетно ищет свет, который можно отыскать лишь в себе самом.

Надпись, таким образом, не содержит ничего двусмысленного. А вот с изображением посложнее: оно допускает двоякое толкование в зависимости от того, какой метод и путь избрал алхимик. Прежде всего мы обнаруживаем здесь намёк на огонь колеса (feu de roue), который ни на секунду не должен перестать гореть, иначе мы потеряем один за другим все наши вещества. В случае длинного пути даже простое ослабление его действия, уменьшение температуры отрицательно сказывается на ходе операции и если не сводит на нет все наши усилия, то по крайней мере удлиняет и без того немалое время процесса. Избыток огня вообще всё портит; однако если философская амальгама только покраснела, но не прокалилась, её можно восстановить снова, по совету Космополита растворив её и возобновив варку уже более осторожно. Но если огонь погаснет совсем, содержимое сосуда необратимо приходит в негодность, хотя анализ вещества не показывает никаких изменений. В продолжение всего процесса нужно держать в уме герметическое изречение, которое приводит Линто: «Если золото, единожды растворённое в духе, замёрзнет, вся работа пойдёт насмарку». Так что не разжигайте пламя в своём фонаре слишком сильно, но и не давайте ему погаснуть: это Скилла и Харибда, которых следует избегать.

Применительно к короткому пути символ фонаря даёт иное объяснение одному из основных вопросов Великого Делания. Это не стихийный, а потенциальный огонь — тайное пламя самой материи, — который философы таят от непосвящённого за привычным образом. Что же это за таинственный и неведомый, естественный огонь, который художник должен ввести внутрь его субъекта? Ни один Философ не захотел раскрыть этот секрет даже в форме иносказания. Артефий и Понтаний говорят о нём в таких туманных выражениях, что столь важную вещь читатель либо не понимает, либо вовсе обходит вниманием. Лиможон де Сен-Дидье утверждаёт, что у этого огня природа извести (chaux). Обычно рассуждающий более пространно Василий Валентин лишь вскользь роняет: «Зажги лампу и ищи потерянную драхму». Отнюдь не более доходчив Трисмосен: «Зажги огонь у себя в стекле или в земле, куда он заключён». Большинство называют этот внутренний огонь, скрытый во мраке вещества, огнём светильника (feu de lampe). Батсдорф пишет, что в философской лампе масло всегда должно быть в избытке, а её пламя должен подпитывать асбестовый фитиль. Греческое άσβεστος означает неугасимый (inextinguible), вечный (de durée illimitée), неутомимый (infatigable), неисчерпаемый (inépuisable) — качества, приписываемые нашему тайному огню (notre feu secret), который, по словам Василия Валентина, «не сожигаемый не сожигает». Светильник мы обнаруживаем в греческом λαμπτήρ (lanterne, torche, flambeau, фонарь, факел), что означает сосуд в огне (vase à feu) или использовавшуюся для освещения горящую деревяшку. Такова и наша чаша, распространяющая огонь Мудрецов (feu des sages), то есть нашу материю и её дух, или герметический фонарь. И наконец, близкое к λαμπάς (lampe, лампа) слово λάμπη означает всё, что поднимается на поверхность: пену (écume, mousse), шлак (scorie) и т. д. Для знакомого с азами нашей науки тут налицо прямое указание на природу тела или, если угодно, минеральной оболочки, содержащей в себе огонь светильника (feu de lampe), который достаточно вызвать с помощью обычного огня, чтобы произвести самые удивительные метаморфозы.

Ещё несколько слов нашим братьям-алхимикам. Гермес в Изумрудной скрижали даёт последовательное описание очень важных процессов: «Отдели землю от огня, тонкое от грубого осторожно и с большим искусством. Эта вещь восходит от земли к небу и снова нисходит на землю, воспринимая силу как высших, так и низших областей мира». Обратите внимание, что Философ советует разделять или отделять, а не разрушать или приносить в жертву одно, дабы сохранить другое. Иначе, спросим себя, откуда поднимался бы дух, и в какую землю спускался бы огонь?

Понтаний утверждает, что под действием огня все примеси в камне преобразуются в единую сущность, а значит, те, кто задаётся целью отделить от неё хотя бы мельчайшую часть, ничего не понимает в нашей философии.

Кессон 8. — Два кувшина, один резной, другой самый обыкновенный, глиняный, окружены одной рамкой, внутри которой слова апостола Павла:

ALIVD.VAS.IN.HONOREM. ALIVD.IN.CONTVMELIAM.

Один сосуд для почётного, другой для низкого употребления

«А в большом доме, — говорит апостол[316], — есть сосуды не только золотые и серебряные, но и деревянные и глиняные; и одни в почётном, а другие в низком употреблении».

Таким образом, в полном соответствии с герметической теорией, эти два сосуда — строго определённые и отличные друг от друга. Один сосуд — естественный (vase de la nature) — из красной глины, той самой, из которой Бог слепил тело Адама; другой — искусственный (vase de l’art) — из чистого красного огнеупорного твёрдого полупрозрачного золота ни с чем не сравнимого блеска. Эти два сосуда (deux vaisseaux) на самом деле — два раздельных вещества (corps), содержащих духи металлов — единственные необходимые нам агенты.

Читатель, знакомый с манерой письма Философов — манерой традиционной, которой мы стараемся подражать, чтобы наши писания объясняли древних авторов, а те, в свою очередь, служили для нас ориентиром, — без труда поймёт, что именно герметические философы понимают под своими сосудами, ведь те символизируют не только два вещества (matieres) — вернее, одно на двух этапах эволюции — но и сами два пути (deux votes), где эти вещества (corps) используются.

Первый из этих путей, где прибегают к искусственному сосуду, длинный, трудоёмкий, неблагодарный, доступный лишь богатым, но, несмотря на значительные расходы, более распространённый, потому что его чаще предпочитают описывать наши авторы. На нём основывают свои рассуждения алхимики, на нём строятся теоретические посылки Делания. Он требует непрерывной работы в течение двенадцати-восемнадцати месяцев и исходит из предварительно обработанного естественного золота, растворённого в философском меркурии с последующей варкой в стеклянной колбе (matras). Это и есть сосуд для почётного употребления, для работы с такими ценными веществами, как активированное золото (or exalté) и ртуть Мудрецов (mercure des sages).

В случае второго пути требуется лишь большое количество дикой земли, стоящей так мало, что в наше время и десяти франков достаточно, чтобы обрести всё необходимое в избытке. Это — земля и путь бедняков, простых и скромных, которых естество восхищает даже в самых жалких своих проявлениях. Способ несложный, алхимик лишь присутствует, так как таинственная работа совершается сама собой и оканчивается через неделю, самое большее — через девять дней. Процесс, незнакомый большинству алхимиков-практиков, полностью протекает в тигле из огнеупорной глины. Этот путь великие Мастера называют женской работой (travail de femme) или детской игрой (jeu d’enfant); именно к нему применяется известное герметическое правило: una re, una via, una dispositione (одно вещество, один сосуд, одна печь)[317]. Таков наш глиняный сосуд (vase de terre), всеми презираемый, простой, сосуд для всеобщего употребления, «который у всех перед глазами, ничего не стоит и есть у каждого, но который нельзя опознать без откровения свыше».

Кессон 9. — Разрубленная пополам змея, несмотря на смертельную рану, верит, что ещё долго проживёт в этом состоянии.

DVM.SPIRO.SPERABO.

Пока дышу, надеюсь

Два обрубка змеи, то есть образа меркурия, олицетворяют две части растворённого металла, которые, после взаимной фиксации, соединившись, образуют новое естество со своими физическими характеристиками и эффективностью действия.

Выделенные под влиянием разрушающего действия нашего первого агента (тайного растворителя, dissolvant secret) Сера и Ртуть металлов (soufre et le mercure des métaux) при простом контакте образуют вязкое, липкое, подверженное сгущению масло, которое древние нарекли влажным корнем металла (humide radical métallique) или ртутью Мудрецов (mercure des sages). Отсюда ясно, что эта жидкость, несмотря на кажущуюся однородность, состоит из двух основных компонентов всех металлических веществ (corps), и её с чисто логической точки зрения можно рассматривать как сжиженный и реинкрудированный (то есть искусственно приведённый в состояние, близкое первоначальному) металл. Но так как компоненты лишь смешаны и не образуют прочной связи, наш знаток символов вполне обоснованно представил меркурия в виде разрубленной надвое рептилии, части которой сохраняют свои свойства. Этим и объясняется запечатлённое в камне выражение уверенности: «Пока живу, надеюсь». Философская ртуть (mercure philosophique) не утрачивает в смеси своей однородности, стабильности, энергии её составляющих, хотя те и подвергаются умерщвлению и разложению, обеспечивающим их полное последующее взаимопроникновение. В отсутствие огня можно было бы сохранить Ртуть в этом состоянии на неопределённо долгий срок, надо только принять меры, чтобы воздух и свет не оказывали своего пагубного действия. Именно это имеют в виду, когда говорят, что в хорошо закупоренном пузырьке философская ртуть (mercure philosophique) сохраняет свои удивительные свойства. Известно, что в алхимии называют закупоренным, закрытым или заделанным любой реципиент, полностью защищённый от света.

VI

Третья серия [XXX].

XXX. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Третья серия.

Кессон 1. — Точильный станок, чей круг наполовину скрыт корпусом, ждёт лишь точильщика, чтобы начать работу. Надпись, которая должна подчёркивать смысл барельефа, на первый взгляд никак не связана с изображением. Не без удивления мы читаем эти странные слова:

DISCIPVLVS.POTIOR.MAGISTRO.

Выше ли учителя ученик?

Ясно, что научиться вращать точильный круг — невелика заслуга, и не было случая, чтобы даже самый умелый точильщик со своим примитивным орудием был бы хоть сколько-нибудь знаменит. Сколь бы полезна и почётна ни была эта профессия, она не требует врождённых способностей, специальных знаний, особых приёмов, как и свидетельств о профессиональной подготовке. Поэтому очевидно, что у подписи и изображения есть другой, чисто эзотерический смысл, который мы постараемся выявить[318].

«Meule» (точильный круг или мельничный жернов) — одна из философских эмблем герметического растворителя (dissolvant hermétique) или первого меркурия (premier mercure), без которых бессмысленно надеяться на успех. Эмблема выражает нашу единственную материю, способную оживлять (animer) и стимулировать (revivifier) обычные металлы, ибо те легко в ней растворяются, разделяются и привлекаются к ней под действием таинственного средства. Не обладая свойствами и силой философской ртути (mercure philosophique), этот первоначальный субъект имеет всё необходимое, чтобы ею стать, и он действительно ею становится, если добавить отсутствующее семя металла. Искусство, таким образом, дополняет природу, позволяя этой умелой, этой удивительной работнице самой завершить то, что осталось бы незавершённым из-за отсутствия возможности, материалов, благоприятных обстоятельств. Эта начальная ртуть (mercure initial) — субъект нашего искусства и наш истинный растворитель (notre vrai dissolvant) — и есть та субстанция, которую Философы называют единственной маткой (матрицей) и матерью Делания. Без неё нельзя предварительно разложить металл, а затем извлечь влажный корень (ртуть Мудрецов, mercure des sages), который поистине является камнем Философов (pierre des philosophes). Поэтому равно правы и те, кто утверждает, что можно получить меркурий или камень из любого металла, и те, кто говорит, что для этого пригодна только первоматерия (matière première) и кроме неё ничего не нужно.

Не случайно герметические философы выбирали иероглифическим знаком нашего субъекта точильный круг, и наш Адепт явно следовал традиции, когда помещал его на кессоны потолка в Дампьере. Круг — а такой формы точильное устройство и мельничный жернов — общепринятая сигнатура нашего растворителя, как, впрочем, все тела, испускающие огонь при вращении. В виде мельничного жернова, который приводит в движение то мул (mulet) — кабалистическое выражение греческого μύλη (meule, жернов) — то раб, то, наоборот, знатный человек в княжеской одежде, изображена ртуть на трёх иллюстрациях к Искусству горшечника[319]. Гравюры отражают двоякие свойства природного растворителя (dissolvant naturel), действующего на металлы как жернов на зерно и как точильный камень на сталь: он их разделяет, дробит, точит (aiguise). После их разложения и частичной варки он сам окисляется и начинает проявлять разъедающее и проникающее действие, какого у него не было прежде.

Средневековые алхимики обозначали операцию по приданию растворителю едких свойств словом acuer (от латинского acuo — заострять, точить, оттачивать, делать проникающим), что не только соответствует новой природе нашего субъекта, но и наводит на мысль о точильном или мельничном круге.

Кто же здесь учитель? Разумеется тот, кто точит, вращая круг — точильщик, которого на барельефе нет, другими словами, активная Сера растворённого металла. Ученик же — холодная и пассивная первичная Ртуть (premier mercure). Одни именуют её верным преданным слугой, другие — из-за её летучести — беглым рабом (servus fugitivus). Можно, следовательно, ответить на вопрос Философа, что, принимая во внимание разницу в их положении, ученик никогда не поднимается выше учителя; однако со временем ученик сам станет учителем, alter ego своего наставника. И если учитель опускается до ученика в процессе растворения, то при коагуляции он возвышает его до себя, а при затвердевании они уподобляются друг другу в свойствах, значении, силе.

Кессон 2. — На тумбе голова Медузы со змеями вместо волос. На лице у Медузы страшная гримаса. Вокруг латинская надпись:

CVSTOS.RERVM.PRVDENTIA.

Мудрость — хранительница вещей

Смысл у слова prudentia весьма широкий, оно означает не только благоразумие или предвидение, но и науку, мудрость, опытность, знание. Надпись в сочетании с изображением на барельефе указывает на тайное знание, скрытое за многочисленными и разнообразными иероглифами дампьерских кессонов.

Греческое имя Μήδουσα (Медуза) происходит от μήδος и выражает мысль^XXIX, которая занимает человека, его помыслы; μηδοσύνη (от μήδος) указывает на благоразумие и мудрость. Кроме того, из мифов мы знаем, что грекам Медуза была известна под именем Γοργώ, то есть Горгоны, но так называли и Минерву или Палладу, богиню Мудрости. Это сближение, — видимо, и объясняет тайный смысл эгиды, щита Минервы, обтянутого шкурой Амалфеи, козы, вскормившей Юпитера, с изображением змееголовой Медузы. Кроме сходства между козой и бараном (шкура барана — золотое руно, а рог козы — рог изобилия), вспомним также, что атрибут Афины мог обращать в камень. Считалось, что Медуза обращала в камень тех, с кем встречалась взглядом. Красноречивы имена сестёр Медузы — Эвриалы и Стено. Эвриала (по-гречески Εύρύαλος) означает то, что имеет обширную поверхность, а Стено происходит от Σθένος (сила, мощь, энергия). Таким образом, три Горгоны символически выражают идею о силе и большой области приложения натурфилософии.

Взаимообусловленность всех этих факторов, о которых нам нельзя распространяться более подробно, позволяет заключить, что, помимо явного и лишь слегка затронутого нами эзотерического смысла, изображение указывает на мудрость как на источник и хранительницу всех знаний, как на надёжного вожатого для человека трудолюбивого, которому она открывает тайны, сокрытые в естестве.

Кессон 3. — Охваченная огнём рука на жертвеннике. Надпись из двух слов:

FELIX.INFORTVNIVM.

Не было бы счастья, да несчастье помогло

Изображение, на первый взгляд непонятное, не имеющее аналогов в герметической литературе и иконографии, легко поддаётся анализу и прекрасно согласуется с практикой Делания.

Человеческая рука (bras, по-гречески βραχίων) — иероглиф короткого пути. Наш Адепт, манипулируя словами как сведущий кабалист, скрывает за существительным βραχίω (рука) сходную по звучанию и написанию сравнительную степень от прилагательного βραχύς (court, bref, de peu de durée, короткий, краткий, непродолжительный), которое образует ряд производных, в частности βραχύτης (brièveté, краткость). Так сравнительная степень от βραχίων (bref, короткий), омоним слова рука приобретает особое значение короткого пути искусства (ars brevis).

Но у греков было ещё одно слово для руки. Χείρ собственно кисть (main), но греки использовали его в расширительном смысле и придавали ему также фигуральное значение художественного творчества, особого способа или манеры, выработанного или данного в откровении приёма, способа (tour de main). Тут отражены все тонкости быстрого, простого и прямого пути Великого Делания, который сводится к применению (application) интенсивного огня (feu très énergique). Огонь на барельефе передают не только языки пламени, но и сама рука: рука правая, а выражение «быть правой рукой» относится к тому, кто становится орудием (agent) высшего — в данном случае к огню.

Эти доводы по необходимости отвлечённые, ведь перед нами лаконичный образ, выраженный в камне, но эзотерическую сторону дела подтверждает одно соображение чисто практического свойства: с тем, кто, не зная об особом приёме, рискнёт приступить к этой операции, огонь сыграет злую шутку. Такой человек подвергнется вполне реальной опасности, и ему вряд ли удастся избежать последствий столь дерзкого и необдуманного поступка. Почему же тогда, спросят нас, мы не рассказываем об этом приёме? Потому что привести практические сведения такого рода значило бы раскрыть тайну короткого пути, на что нас не уполномочивал ни Бог, ни наши собратья. Довольно и того, что, заботясь и болезнуя о неофите, которого счастливая звезда привела ко входу в пещеру, мы призываем его быть настороже и усилить меры предосторожности. Подобное предупреждение не встретить в книгах, лишь мельком касающихся короткого пути, с которым Адепт из Дампьера знаком ничуть не хуже Рипли, Василия Валентина, Филалета, Альберта Великого, Гугина из Бармы, Килиани или Наксагора.

Но предупреждая неофита об опасности, мы вовсе не задаёмся целью отвадить его от короткого пути. Если он желает рискнуть, пусть это будет для него испытание огнём (épreuve du feu), подобное тому, какому подверглись будущие посвящённые Фив и Гермополя, прежде чем приобщиться к высшему знанию. Разве объятая пламенем рука на жертвеннике не выразительный символ жертвы, самоотречения, которого требует наше искусство? Ничто здесь не даётся даром, всё приобретается, но не за золото, а тяжким трудом, через страдания, зачастую через утрату какой-то части самого себя, и нет такой цены, которую было бы жаль уплатить за малейший секрет, за самую простенькую истину. Мы искренне желаем неофиту, наделённому верой и должной смелостью, выйти целым и невредимым из этого испытания, которое нередко заканчивается взрывом тигля и выбросом вещества из печи. Тогда, подобно нашему Философу, он сможет воскликнуть: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!», ведь, хорошенько поразмыслив, он наверняка отыщет способ избежать несчастного случая в будущем, другими словами, отыщет приём (tour de main) для выверенного проведения данной операции.

Кессон 4. — Надпись на развёрнутой ленте, закреплённой на стволе дерева, покрытого листьями и плодами, гласит:

MELIVS.SPE.LICEBAT.

Можно было надеяться на лучшее

Мы видим здесь солнечное древо (arbre solaire), о котором говорит Космополит в своей аллегории о зелёном лесе (forêt verte), принадлежавшем, по его словам, нимфе Венере. Он рассказывает о том, как старец Сатурн в присутствии суфлёра-лжеалхимика срывает плод с солнечного древа, помещает его в десять частей некоей воды — чрезвычайно редкой и труднодоступной — и без труда его в ней растворяет.

Наш Адепт подразумевает здесь первичную Серу (premier soufre) или золото Мудрецов (or des sages) — зелёный незрелый плод с древа Познания. В латинской фразе чувствуется разочарование в полученном результате, которому, впрочем, были бы рады многие алхимики. Дело в том, что с помощью этой Серы трансмутацию не провести. Философское золото ещё не камень. Как предупреждает неофита Филалет, это всего лишь первая материя (première matière). А так как процесс, согласно тому же автору, длится безостановочно около ста пятидесяти дней, по-человечески легко понять разочарование художника, который рассчитывал одним махом получить эликсир, как это случается на коротком пути.

На этой стадии ученику приходится признавать, что продолжать операцию, давшую первичную Серу (premier soufre), бессмысленно. Чтобы продвинуться дальше, ему надо сначала вернуться назад, провести второй цикл новых испытаний и целый год, а то и больше трудиться, прежде чем получить камень первого порядка. Если к тому времени у него не опустились руки, пусть он последует примеру Сатурна и, соблюдая нужные пропорции, вновь растворит в Ртути зелёный плод, который по благости Господней ему позволили сорвать; тогда он станет свидетелем его постепенного созревания. Не преминем, однако, напомнить, что он избрал долгий тяжкий путь, усеянный шипами и весь в рытвинах, и так как искусство здесь играет большую роль, нежели естество, тупиков и подводных рифов на нём не счесть. Ему прежде всего надо обратить своё внимание на Ртуть, которую Философы называли двойной (double) — и не без причины — пылающей (ardent), заострённой (aiguisé) или выточенной с помощью её же собственной Соли (acué de son propre sel). Прежде чем растворять Серу, он должен учесть, что первичная вода (première eau), давшая ему философское золото (or philosophique), слишком простая и слабая пища для того, чтобы питать солнечное семя. Справиться с этой трудностью можно, лишь поняв иносказание Николая Фламеля об Избиении Невинных и то вполне прозрачное толкование, достойное пера Мастера, которое даёт ей Лиможон[320]. Как только неофит поймёт, какие, в их металлическом аспекте, духи обозначаются кровью убиенных младенцев и каким образом алхимик различает два меркурия (deux mercures), он преодолеет последнее препятствие, после чего лишить его ожидаемого успеха может лишь собственная нетерпеливость.

Кессон 5. — Два паломника — у каждого в руках чётки — встречаются неподалёку от здания — церкви или часовни, — виднеющегося на заднем плане. Оба паломника преклонных лет, лысые, длиннобородые и в одинаковой одежде; один при ходьбе опирается на палку, другой, в толстом капюшоне, явно удивлённый встречей, восклицает:

TROPT.TART.COGNEV.TROPT.TOST.LAISSE.

Слишком поздно познано, слишком рано утеряно

Это слова разочарованного суфлёра, который к концу долгого пути обрёл-таки столь желанный влажный корень (humide radical), однако на свою беду истратил в тщетных потугах физические силы, необходимые для того, чтобы вместе с более искусным товарищем осуществить Делание. Под видом первого старика предстаёт перед нами верный слуга — меркурий. Об этом проницательному зрителю говорит незначительная, казалось бы, деталь: чётки в его руке образуют вместе с посохом кадуцей — символический атрибут Гермеса. Кроме того, мы неоднократно отмечали, что у многих Философов — Михаила Майера, Стольция и других — растворяющее начало (matière dissolvant) олицетворял именно старик, паломник (pèlerin) или путешественник (voyageur) великого Искусства.

Хотя радующийся встрече старый алхимик и не мог до тех пор найти меркурия, весь вид его говорит, что эта материя ему знакома, ведь его чеётки — красноречивый иероглиф — образуют круг с крестом вверху: символ Земного шара и сигнатуру нашего малого мира (notre petit monde). Понятно, почему несчастный художник так огорчён своим слишком запоздалым знанием, — ведь вещество это вполне обычное и всегда было у него под рукой, а ему было невдомёк, что оно способно дать таинственную воду, которую он столько лет тщетно пытался получить…

Кессон 6. — На этом барельефе мы видим три дерева одной высоты. У двух из них ствол и ветви высохли, тогда как третье дерево, здоровое и крепкое, кажется одновременно виновником и следствием их гибели. Рядом надпись:

SI.IN.VIRIDI.IN.ARIDO.QVID.

Если так обстоит дело с зелёным, то как быть с сухим?

Наш Философ опирается тут на общее положение метода аналогии — единственного средства, с помощью которого герметический философ разгадывает сокрытые в естестве секреты. Из этого положения вытекает вывод о сходстве происходящего в растительном царстве с происходящим в царстве минералов. И если сухие мёртвые деревья уступают часть питательных веществ и жизненной энергии своему живому собрату, логично счесть это дерево их наследником, кому они завещали сокровищницу, из которой он будет черпать пищу. Так что он в каком-то смысле их сын или потомок. Три дерева представляют, таким образом, вполне очевидный символ того, как рождается камень Философов — первичное бытие или субъект собственно философского камня.

Отвергая ошибочное утверждение своего предшественника Пьера-Жана Фабра, автор Герметического триумфа[321] без обиняков заявляет, что «наш камень рождается из разрушения двух тел». Добавим лишь, что из этих двух тел одно металлическое, а другое минеральное, и оба они произрастают из одной земли. Нрав у них настолько противоположный, что сами они никогда не сочетаются друг с другом; их заставляет это сделать художник, подчинив непримиримых антагонистов мощному действию огня. После продолжительной и ожесточённой борьбы они, обессилев, погибают. При их распаде образуется третье вещество, наследующее жизненную энергию и свойства усопших родителей.

Таково происхождение нашего камня, с рождения приобретающего двоякую, сухую и огненную, природу металла и столь же двоякие свойства минерала — холод и влажность. Следовательно, в своём состоянии полного равновесия камень олицетворяет союз четырёх естественных стихий, лежащих в основе всякой экспериментальной философии. Жар огня смягчён в нём холодом воздуха, а сухость земли нейтрализована влажностью воды.

Кессон 7. — Геометрическая фигура, которую мы здесь видим, нередко украшала фронтисписы средневековых алхимических манускриптов. Её обычно называют Лабиринтом Соломона. Мы уже отмечали, что она часто воспроизводилась на плиточных полах наших великих готических храмов. Рядом с лабиринтом надпись:

FATA.VIAM.INVENIENT.

Судьба проторит себе путь

Наш барельеф, иллюстрируя лишь долгий путь вкупе с большинством изображений Дампьера, выявляет вполне определённое намерение автора наставлять прежде всего в Делании богатых. У нашего лабиринта вход один-единственный, тогда как на других картинах с подобным сюжетом их обычно три, и они соответствуют трём портикам посвящённых Деве Матери готических соборов. Один вход, прямой, ведёт непосредственно в центральный зал, где Тесей убивает Минотавра — на этом пути нет никаких препятствий. Здесь находит выражение краткий путь — простой и лёгкий — Делания бедных. Через второй вход также попадают в центр лабиринта, но много раз поворачивая и возвращаясь вспять — налицо иероглиф долгого пути, эзотерике которого, как мы уже сказали, наш Адепт явно отдаёт предпочтение. И, наконец, третий ход, вначале идущий параллельно предыдущим, недалеко от порога внезапно заводит в тупик. Он ввергает в отчаяние и разоряет заблудившихся, самонадеянных, тех, кто без серьёзного изучения, без прочной основы бросается вперёд очертя голову.

Независимо от сложности пути лабиринт — красноречивый символ Великого Делания, которое рассматривается в его материальном аспекте. Лабиринт, как мы видим, отражает две главные трудности, когда сначала надо достичь внутренней залы, а потом выбраться наружу. Первая трудность связана со знанием материи, без которой в лабиринт не войти, и её приготовлением в центре лабиринта. Вторая заключается в преображении приготовленной материи посредством огня. Таким образом, алхимик — осторожно, медленно, но со всей настойчивостью — проходит обратно тот путь, который он преодолел в быстром темпе в начале работы. Философы советуют прибегать к нити Ариадны, то есть проводить необходимый анализ, без которого впору заблудиться, иначе говоря, совершить ошибку при синтезе. К этой второй стадии, или фазе, работы и относится латинская надпись. Как раз с этой минуты, когда компост, состоящий из оживлённых тел, начинает свой эволюционный цикл, завеса тайны окутывает порядок, ритм и соразмерный ход этой удивительной метаморфозы, которую человек не в состоянии ни понять, ни объяснить. Брошенная на произвол судьбы, мучимая во мраке своей темницы огнём возрождённая материя далее следует по предначертанному жребием сокровенному пути.

Кессон 8. — Картина здесь стёрлась, рельеф по сути уничтожен временем. Сохранилась лишь надпись. Ясная и чёткая, она выделяется на фоне голого известняка. Надпись следующая:

MICHI.CELVM.

Небеса мои!

Пылкое восторженное восклицание, полное безудержной радости, даже гордости, какое испускает Адепт, обладатель Магистерия? Вряд ли. Строгие, несущие важную практическую информацию изображения, чёткие по смыслу надписи позволяют видеть в этих словах скорее светлую надежду познать высшие истины, чем горделивую нелепую и обманчивую идею подчинить себе Эмпирей.

Достигнув вполне ощутимой цели герметической работы, Философ осознает могущество духа, его поистине чудотворное воздействие на инертную сущность. Сила, воля, знание — атрибуты духа. Жизнь — следствие его деятельности, а движение, развитие, прогресс — её результаты. Всё исходит от духа, всё рождается и обнаруживает себя благодаря ему, а значит, разумно предположить, что в конечном итоге всё к нему и возвратится. Следовательно, нужно лишь внимательно следить за тем, как дух проявляет себя в материи, постигать логику его действий, выполнять его команды, чтобы Получить определённые представления о первоначальных вещах и основных законах универсума. Точно так же путём простого исследования духовной герметической работы можно надеяться лучше понять божественное Великое Делание, самого Бога и его творения. То, что внизу, подобно тому, что вверху, сказал Гермес, и настойчивым изучением всего нам доступного мы способны возвысить свой ум до постижения недоступного. Эта идея, по словам Философа, рождается от слияния человеческого духа с духом божественным, от возвращения твари к Творцу, к пылающему очагу, единственному и чистому, откуда изошла по Божьему наущению мученица и труженица — бессмертная искра, вырвалась, чтобы соединиться с грубой материей и, завершив свой земной путь, вернуться обратно.

Кессон 9. — Наши предшественники видели в этой небольшой картинке лишь эмблему французского короля Генриха II. Знак представляет собой обычный лунный полумесяц. Надпись гласит:

DONEC.TOTVM.IMPLEAT.ORBEM.

До тех пор, пока он не заполнит всю землю

Объяснить эту эмблему, к которой Диана де Пуатье не имеет никакого касательства, труда не составит. Даже самому юному из «сынов ведения» известно, что луна — спагирический иероглиф серебра — обозначает конечную цель Работы в белом и переход к Работе в красном. Именно в царстве луны появляется характерный цвет серебра — белый. Артефий, Николай Фламель, Филалет и множество других Мастеров учат, что на этой стадии варки ребис приобретает вид тонких шелковистых нитей, как бы волос, расходящихся по поверхности от периферии к центру. Эта стадия называется стадией белых волос (blancheur capillaire). Луна при этом находится в первой четверти (premier quartier). Под влиянием огня белизна распространяется внутрь и окрашивает всю массу, поверхность же приобретает лимонно-жёлтый оттенок. Луна становится полной: полумесяц расширяется до диска и занимает всю сферу целиком. Определённая степень твёрдости и сухости вещества — надёжное свидетельство того, что малый Магистерий завершён. Если алхимик решает тут остановиться или просто не может перейти к Работе в красном, ему остаётся лишь нарастить камень, повторяя все операции и тем самым увеличивая его силу. Повторять операции можно сколько угодно раз, пока позволяет сама материя, то есть до полного её насыщения духом. Тогда говорят, что дух «заполнил всю землю». За точкой насыщения свойства материи меняются: текучая, она уже не поддаётся сгущению и остаётся в виде светящегося в темноте масла, которое больше не воздействует ни на живые существа, ни на металлические тела.

Что справедливо для Работы в белом, справедливо и для великого Магистерия. В последнем случае достаточно, как только появится бледно-лимонная окраска, увеличить температуру, не трогая и не открывая сосуд. Филалет рекомендует предварительно заменить белую Серу на красный фермент, Фламель этого делать не советует. Впрочем, их кажущееся расхождение в этом вопросе легко объясняется различием установок. Как бы то ни было, на четвёртой стадии обработки огнём компост растворяется сам собой, цвета меняются вплоть до красноватого (fleur de pêcker, персикового), который по мере того, как вещество высыхает, постепенно темнеет, что указывает на успешное завершение процесса. По охлаждении материя приобретает кристаллическую структуру, составленную как бы из маленьких слипшихся, реже отдельных рубинов, очень плотных и блестящих, иногда заключённых в аморфную непрозрачную массу рыжего цвета (opaque et rousse), которую старые авторы именовали проклятой землёй камня (la terre damnée de la pierre). Она ни на что не годится, её без труда отделяют и выбрасывают.

VII

Четвёртая серия [XXXI].

XXXI. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Четвёртая серия.

Кессон 1. — На барельефе скала, на которую, грозя её поглотить, в ярости набрасываются морские волны, однако два херувима дуют на воду и буря утихает. Надпись на филактерии прославляет стойкость в минуту опасности:

IN.PERICVLIS.CONSTANTIA,

философскую добродетель, которую Мастер должен проявлять во время варки, особенно в самом её начале, когда компоненты смеси бурно взаимодействуют друг с другом. Реакция продолжается долго, но уже не так резко: вскипание вскоре прекращается, и нисходит покой благодаря победе духовных элементов — воздуха и огня, — их олицетворяют ангелочки, агенты нашего таинственного преображения стихий (conversion élémentaire). Нелишним будет рассказать подробнее, как протекает это преображение, по поводу которого древние выказывали чрезмерную, на наш взгляд, скрытность.

Любой алхимик знает, что камень состоит из четырёх стихий, которые силой сцепления удерживаются в равновесном состоянии. Менее известно, каким образом четыре стихии составляют три начала, которые алхимик готовит и собирает согласно правилам искусства и с учётом надлежащих условий. Дело в том, что первичные элементы, представленные на нашем кессоне морем (eau, вода), скалой (terre, земля), небом (air, воздух) и херувимами (lumière, esprit, feu, свет, дух и огонь), превращаются в Соль, Серу и Ртуть, материальные и вполне осязаемые составляющие нашего камня. Из этих начал два — Сера и Ртуть — считаются простыми и обычно встречаются в связанном состоянии в металлах, а вот Соль состоит, судя по всему, частью из твёрдого, частью из летучего вещества. Из химии известно, что соль, результат взаимодействия кислоты и основания, при разложении обнаруживает летучесть первого соединения и твёрдость второго. Своей летучей и холодной влажностью (воздухом) связанная с Ртутным началом, а огненной и твердой сухостью (огнём) с Серным, Соль служит посредником (mediateur) между сульфурным и меркуриальным компонентами нашего эмбриона. Двоякие свойства Соли позволяют соединить друг с другом антагонистов, истинных родителей герметического маленького царя (roitelet), что иначе было бы невозможно. Итак, в образующемся камне сочетаются по двое четыре первоэлемента, ведь Соль содержит в себе огонь и воздух, необходимые для связывания сульфура-земли и меркурия-воды.

Несмотря на то что солевые компоненты близки к естествам сульфурным и меркуриальным (огонь постоянно ищет себе земную пищу, а воздух свободно смешивается с водой), их сродство с материальными началами Делания — теми же Серой и Ртутью — недостаточно, для того чтобы одно только их присутствие, их свойство катализировать процесс устранило все препятствия на пути к философскому браку. Надо приложить немалые и длительные усилия, чтобы воздух и огонь, разорвав свою связь в Соли, смогли способствовать соединению двух существ, различающихся лишь степенью развития.

Таким образом, преображение элементов (conversion des éléments) и их нерасторжимый союз в эликсире объясняются единственно действием Соли, которое обеспечивает на долгое время гармонию и прочный мир, дающие столь замечательные плоды. Мало того, что этот посредник постоянно вносит свою лепту в бурный и хаотический процесс образования нашей смеси, он ещё подкрепляет и питает новое соединение, являя собой образ Доброго Пастыря, отдающего жизнь за своих овец. Выполнив своё предназначение, философская соль умирает, чтобы наш юный монарх мог спокойно жить, мужать и распространять свою верховную волю на всякое металлическое естество.

Кессон 2. — Сырость подточила поверхность, и рельеф по существу уничтожен. По неясным стёршимся неровностям можно угадать, что здесь были какие-то растения. Сильно пострадала также надпись, разрушительное действие времени выдержали лишь несколько букв:

…M.RI…V.RV…

Восстановить фразу невозможно, букв слишком мало. Однако если верить Пейзажам и архитектурным памятникам Пуату, которые мы уже упоминали, на барельефе были изображены колосья пшеницы, а надпись читалась так:

MIHI.MORI.LVCRVM.

Смерть для меня победа

Тут явный намёк на необходимость умерщвления и дальнейшего распада нашего металлического семени, по образу того, как пшеничное зерно не прорастёт и не даст плода, если не размякнет в земле в результате гниения (putréfaction). Философский ребис, в состав которого входит семя, надо разложить, чтобы породить новое вещество сходной природы, но способное самопроизвольно прирастать в весе, объёме и силе. Заключённый в нём животворный, бессмертный, всегда готовый проявлять своё действие дух ждёт только распада вещества, его расчленения, чтобы приступить к очистке, а затем к восстановлению преображённой огнём субстанции.

Mihi mori lucrum — это слова всё ещё грубого философского меркурия (mercure philosophique). Смерть наделяет его не только значительно более благородной материальной оболочкой, но также жизненной энергией и порождающей силой, которых он был прежде лишён.

Изобразив колосья над столь выразительной надписью, наш Адепт прибегнул к точному образу герметического обновления (régénération hermétique), которое наступает вслед за смертью компоста.

Кессон 3. — Рука в язвах, выступающая из тяжёлой тучи, держит оливковую ветвь. На гербе, живописующем человеческую немощь, надпись:

PRVDENTI.LINITVR.DOLOR

Мудрый умеет утишить свою боль

Оливковая ветвь, символ мира и согласия, знаменует собой совершенный союз стихий, порождающих философский камень. Камень же открывает Философу определённые знания и истины, которые позволяют превозмочь нравственные страдания, свойственные обычным людям, и победить физическую боль, устранив причину и последствия многочисленных недугов.

Само изготовление эликсира доказывает, что смерть есть необходимая трансформация, а не действительное уничтожение, и сокрушаться по её поводу не стоит. Наоборот, освободившись от бремени тела, душа испытывает подъём и наслаждается неслыханной свободой, купаясь в несказанном свете, который доступен лишь чистым духам. Нам известно, что стадии материальной жизни и духовного существования чередуются согласно законам, регулирующим их ритм и продолжительность. Душа покидает своё земное тело лишь для того, чтобы вдохнуть жизнь в тело новое. Вчерашний старик завтра уже дитя. Исчезнувшие находятся, потерявшиеся возвращаются, мёртвые рождаются вновь. Живые и умершие, существа и вещи, сами того не ведая, соединяются благодаря таинственному притяжению, связывающему всё, что развивается сходным образом. Для посвящённого не бывает полного необратимого разделения, и чьё-либо простое отсутствие не вызывает у него грусти. Он без труда признает прежде любимых даже под непривычной оболочкой, ведь распознать их поможет ему дух, обладающий бессмертной сущностью и вечной памятью.

Достоверность фактов, которые поддаются вполне реальному контролю в процессе Делания, наделяет алхимика непреходящей безмятежностью духа, спокойствием посреди напастей, презрением к мирским радостям, непоколебимой твёрдостью и, главное, даёт ему опору на тайное знание его истоков и его судьбы.

На физическом плане лечебные свойства эликсира защищают его счастливого обладателя от изъянов и болезней тела. С помощью эликсира Мудрец утишает свою боль. Батсдорф[322] утверждает, что при наружном употреблении эликсир исцеляет от язвы, золотухи, атеромы, паралича, ран и т. д., для чего его растворяют в соответствующей жидкости и смоченную ею тряпку прикладывают к нужному месту. Превозносит целебные качества лекарства Мудрецов также автор одного украшенного миниатюрами манускрипта[323]. «Эликсир, — пишет он, — это божественный пепел (cendre) с чудесными свойствами, который, по мере необходимости, безотказно исцеляет человеческое тело, поддерживая нашу преходящую земную жизнь, а также воскрешает несовершенные металлические вещества. Поистине он превосходит самые лучшие и самые сложные средства и снадобья, какие только может придумать человек. Он делает своего обладателя счастливым, влиятельным, благоденствующим, отважным, сильным, великодушным». Жак Тессон[324] даёт неофиту очень разумные советы, как использовать универсальный бальзам (baume universel): «Мы уже говорили, — адресуется он к субъекту Искусства, — какой благодатный плод исходит из тебя. Теперь скажем, как тебя применять. Применять тебя нужно для облегчения доли бедных, а не для мирских удовольствий, для исцеления нуждающихся, а не сильных мира сего. Нам нужно внимательно следить, кому мы даём лекарство, и знать, кому облегчать страдания ввиду тех немощей и недугов, которые поражают род людской. Давать это сильнодействующее средство следует лишь по наущению Бога, который всё видит, всё знает, всем распоряжается».

Кессон 4. — Теперь перед нами один из главных символов Великого Делания: образ гностического круга — змея, кусающего свой хвост. В качестве надписи латинское слово:

AMICITIA.

Дружба

Образ круга — геометрическое выражение единства, родства, равновесия и гармонии. Все точки окружности находятся на равном расстоянии от центра и соприкасаются друг с другом. Они образуют сплошную замкнутую линию, которая не имеет ни начала, ни конца, как Бог в метафизике, бесконечность в пространстве, вечность во времени.

Греки называли этого змея Уроборос — от ούρά (queue, хвост) и βορός (dévorant, кусающий). В средние века его уподобляли дракону, по эзотерическому смыслу и значимости схожему с эллинским змеем. Поэтому у старых авторов так часто встречаются реальные или сказочные рептилии. Draco aut serpens qui caudam devoravit; serpens ant lacerta viridis quœ propriam caudam devoravit[325], нередко пишут они. А вот живописцы и скульпторы, по-видимому, предпочитали дракона, придававшего декоративной композиции больше движения и выразительности, поэтому они любили изображать именно его. Драконов можно увидеть на северном портале церкви Сен-Армель в Плоэрмеле (преф. Морбиан), где, прицепленные к скатам стрельчатых фронтонов, они кусают свой хвост, образуя колесо. На знаменитых креслах в Амьене также есть любопытная фигура дракона с головой коня и крылатым телом с разукрашенным хвостом, крайнюю часть которого чудовище пожирает.

Эта эмблема очень важна — вместе с печатью Соломона (sceau de Salomon) она отличительный знак Великого Делания и допускает различные толкования. Она иероглиф полного союза, нерасторжимой связи четырёх элементов и двух начал в философском камне, и универсальность этой эмблемы позволяет использовать её и привлекать на самых разных стадиях Делания, цель у которых одна — сведение воедино, соединение первичных веществ, преобразование их изначальной вражды в прочную нерушимую дружбу. Обычно голова дракона или Уробороса выражает твёрдую составляющую вещества, а хвост — летучую. Именно это подразумевает толкователь Марка Фра Антонио[326]: «Эта земля, — говорит он о Сере, — благодаря присущей ей огненной сухости притягивает к себе и поглощает свою собственную влагу. Потому эту землю сравнивают с драконом, кусающим себя за хвост. Но притягивает и поглощает Сера свою влагу, потому что та одной с ней природы». Другие Философы по-иному объясняют эмблему. Взять, к примеру, Линто[327], который связывает её с изменением окраски на разных стадиях. «В Делании, — пишет он, — проявляются три основных цвета: чёрный, белый, красный. Именуя черноту первой стадии ядовитым драконом, древние говорили: дракон пожрал свой собственный хвост». Тот же эзотерический смысл выражен и в Драгоценнейшем Божьем даре Георга Аураха. Менее знакомый с нашим учением Давид де Плани-Кампи видит здесь лишь намёк на спагирические перегонки.

Мы, в свою очередь, всегда считали Уробороса совершенным символом алхимической работы и её результата. Но как бы ни разнились мнения современных учёных по поводу этого знака, наверняка можно сказать следующее: все дампьерские символы без исключения, находясь как бы под эгидой змея, кусающего свой хвост, относятся к Великому Деланию и несут в себе особый смысл в соответствии с тайным герметическим учением.

Кессон 5. — Ещё одно стёршееся изображение, которое нельзя разобрать. На потрескавшемся известняке видны лишь несколько непонятно что значащих букв:

…CO.PIA…

Кессон 6. — На поверхности зыбкого моря сияет большая шестиконечная звезда. На ней лента с надписью. Надпись латинская, но первое слово на испанском языке:

LVZ.IN.TENEBRIS.LVCET.

Свет во тьме светит

Кое-кто, вероятно, удивится, что мы принимаем за морские волны то, что другие полагают облаками. Однако если обратить внимание, как скульптор изображает воду и облака в других местах, можно без труда убедиться, что нет тут с нашей стороны ни ошибки, ни натяжки. На барельефе отнюдь не морская звезда (étoile de mer), которую ещё называют утренней, ведь у той пять лучей, а у нашей звезды — ярко выраженные шесть. Здесь следует видеть указание на звёздную воду (eau étoilée), которая есть не что иное, как наша подготовленная Ртуть (notre mercure préparé), наша Дева Мать и её символ, Stella maris[328], меркурий, полученный в виде белой блестящей металлической воды, которую Философы ещё именуют светилом или звездой (astre) (от греческого άστήρ — brillant, éclatant, блестящий, сверкающий). Таким образом, герметическое искусство выявляет, выводит наружу то, что прежде было рассеяно в тёмной грубой презренной массе первоначального субъекта. Оно концентрирует свет в сумрачном хаосе, и тот начинает сиять во тьме, подобно звезде в ночном небе. Любой химик знаком с этим субъектом, но немногие способны выделить из него лучистую квинтэссенцию, глубоко запрятанную в тяжёлое плотное вещество. Поэтому Филалет[329] не советует неофиту недооценивать звёздную сигнатуру (signature astrale), которая свидетельствует об образовании меркурия. «Постарайся, — говорит он, — править свой путь по звезде севера (étoile du nord), на неё тебе укажет наш магнит (aimant). Мудрый обрадуется звезде, а безумец не обратит на неё внимания. Он так и не приобретёт мудрости, даже если уставится бессмысленным взором на срединный полюс в пересечении линий — чудесный знак Всемогущего».

Сильно заинтригованный этой звездой, ни смысла, ни значения которой он не мог для себя объяснить, Хёфер[330] обратился к гебраической каббале. «Йесод (יסוך)[331], — пишет он, — означает основу и Ртуть (fondement et mercure), потому что Ртуть — основа искусства трансмутации. Природа меркурия определяется словами אלחי (Бог живый), буквы которых, как и буквы слова כוכב (кохав — звезда) в сумме дают число 49. Но какой смысл следует придавать слову כוכב? Послушаем, что по этому поводу говорит Каббала: „Особенности истинного меркурия таковы, что при нагреве он покрывается плёнкой золотистого цвета, причём зачастую за одну ночь“. Вот на какую тайну указывает כוכב, звезда».

Подобное толкование не кажется нам удовлетворительным. Плёнка, какого бы цвета она ни была, никак не походит на расходящиеся лучи, да и наши собственные работы порукой тому, что действительно образуется сигнатура, которая обладает всеми геометрическими признаками ярко выраженной звезды. Поэтому каббалистическому описанию красной окиси ртути мы предпочитаем не столь химически точный, но более истинный язык древних Мастеров. «Свет по природе своей, — пишет автор знаменитого труда[332], — является нашему взору облачённым в какое-либо тело, которое способно его воспринять; поэтому, где есть свет, там обязательно должен быть и носитель света, — эта примета не позволяет нам уклониться в сторону. Направь свет своего разума на свет, укрытый тьмою, и найдёшь, что предмет, самый презренный в глазах невежд, Мудрецы почитают самым благородным». Трисмосен[333], аллегорически представляя процесс приготовления Ртути, ещё более категоричен. Как и мы, он подчёркивает, что герметическая печать (sceau hermétique) наблюдаётся визуально. «Рано утром, — пишет Трисмосен, — над головой царя появляется очень яркая звезда (une estoille tres-resplendissante), и свет дня рассеивает сумерки (la lumière du jour illumina les ténèbres)». В следующем отрывке Николя Валуа[334] даёт нам представление о ртутной природе звездной основы (то есть неба Философов, ciel des philosophes): «Мудрецы, — говорит он, — называют Делание их морем, и как только вещество обращается в воду, из которой оно было изначально образовано, вода получает имя морской (eau de mer), ведь это и впрямь море, где терпели крушение многие мореплаватели, которым не указывала путь звезда (astre). Тех же, кто её раз узнал, она не оставляет своей заботой. Именно эта звезда (estoile) привела волхвов к яслям, где родился Сын Божий, именно она даёт нам увидеть рождение юного царя». И наконец барон Чуди в своём Катехизисе или наставлении Адепту, приложенному к его труду Пламенеющая звезда, сообщает, что как раз так и называют звезду Философов вольные каменщики. «Естество, — говорит он, — само по себе невидимо, но действует видимым образом, и обитающий в телах летучий дух, которого наделяет жизнью дух всеобщий, мы в ординарном масонстве почитаем под образом Пламенеющей звезды (Etoile flamboyante)».

Кессон 7. — Женщина сажает в землю косточки у подножия плодоносящего дерева. На филактерии, один конец которой прикреплён к стволу, а другой реет над головой женщины, латинская фраза:

TV.NE.CEDE.MALIS.

Не поддавайся заблуждениям

Наш Философ советует твёрдо придерживаться избранного пути и метода. Алхимику куда сподручнее простодушно следовать естеству, нежели гоняться за пустыми химерами.

Древние часто именовали алхимию небесным земледелием (agriculture céleste), так как своими законами, обстоятельствами и условиями труд алхимиков походит на труд крестьянина. Нет такого классического герметического автора, который бы не черпал примеры и доказательства из области полевых работ. Алхимик, стало быть, своего рода земледелец. Как колос получают из зерна — nisi granum frumenti, так и для приумножения металла необходимо прежде всего его семя. Между тем каждое вещество, как и плод, несёт своё семя в себе. Задача очень трудоёмкая (поворотный момент нашего искусства, по выражению Филалета) — выделить из металла или минерала это первичное семя. По этой причине, приступая к работе, алхимик должен полностью разложить соединённое естеством. Недаром говорят: «Тот, кто не может разрушить металл, не сумеет его и улучшить». Сначала надо обратить вещество в пепел, прокалить, сжечь все гетерогенные неогнестойкие компоненты, так чтобы осталась лишь несгораемая чистая главная соль (sel central), с которой пламя не в состоянии совладать. Мудрецы дали ей имя Серы (soufre), первичного агента (premier agent) или философского золота (or philosophique).

Однако всякое зерно, способное прорасти, дать растение и принести плод, нуждается в земле. Алхимику также нужна подходящая почва для семени данного вида и данной природы. При этом само семя можно обрести только в царстве минералов. Вторая работа потребует от алхимика больше усилий и времени, чем первая. И здесь его труд похож на труд земледельца. Разве все заботы крестьянина не связаны со тщательным приготовлением почвы? Саму посевную он проводит быстро и без особых хлопот, а вот земля нуждаётся в предварительной обработке, — внесении удобрений, к примеру, — часто долгой и кропотливой, совсем как в философском Великом Делании.

Истинным ученикам Гермеса надлежит изучить простые и действенные средства, которые позволяют выделить металлический меркурий (mercure métallique), мать и кормилицу семени, из которого рождается наш эмбрион. Затем следует очистить этот меркурий, улучшить его свойства, подобно тому, как крестьянин повышает плодородие почвы путём её многократной аэрации и внесения органических веществ. Особенно если не верить в разного рода хитроумные приёмы и уловки, которые в ходу у людей невежественных и алчных. Ученикам Гермеса надо задавать естеству вопросы, следить, как оно действует, и научиться ему подражать. Если они не дадут сбить себя с намеченного пути, не совершат ошибок, которыми усеяны даже самые лучшие книги, то их труды наверняка увенчает успех. Всё наше искусство сводится к тому, что следует выделить семя (semence), Серу (soufre) или ядро металла (noyau métallique) и поместить его в особую землю или меркурий, а затем нагреть на огне с применением четырёхстадийного температурного режима, соответствующего четырём этапам Делания. Однако самая большая тайна связана с Меркурием; тщетно было бы искать описание операции по его получению в трудах наиболее известных авторов. Поэтому лучше всего в данном случае опираться на метод аналогии, следуя от известного к неизвестному. Только так можно подойти к истине об этом предмете, который привёл в отчаяние и разорил многих алчущих познания, но поверхностных людей.

Кессон 8. — На барельефе лишь круглый щит и известный наказ матери-спартанки:

AVT.HVNC.AVT.SVPER.HVNC.

Со щитом или на щите

Это Естество обращается здесь к сынам ведения, готовящимся к первой операции. Мы уже говорили, что операция эта очень сложная и таит в себе реальную опасность, ведь алхимик должен бросить вызов древнему дракону, стражу сада Гесперид, принудить его к схватке и безжалостно убить, чтобы самому не стать его жертвой. Победить или умереть — таков смысл надписи. Одной смелости нашему бойцу мало, нужен ещё максимум осторожности, ведь от первой удачи зависит успех всего Делания и его собственная судьба.

Щит (по-гречески άσπίς — abri, protection, défense, укрытие, защита, оборона) указывает на необходимость оборонительного оружия. Для наступления же используется копьё (λόγχη — sort, destin, участь, судьба) или шпага (διάληψις — séparation, разделение), если только воин не предпочитает средство, к которому прибегнул Беллерофонт, когда верхом на Пегасе убил Химеру. Поэты рассказывают, что он протолкнул в глотку чудовищу твёрдую деревянную рогатину со свинцом на конце. Огненное дыхание разгневанной Химеры расплавило свинец, и тот протёк в её внутренности. Так с помощью нехитрой уловки Беллерофонт покончил со зверюгой.

Обратим особое внимание неофита на копьё и щит — самое надёжное оружие для искусного, уверенного в себе рыцаря. Если он выйдет из схватки победителем, они будут запечатлены на его геральдическом щите, а ему самому будет дарована наша корона (notre couronne).

Так труженик превращается в вестника или герольда (héraut) (Κήρυξ — от Κηρυκιόφορος, носящий кадуцей). Другие, такие же храбрые, наделённые такой же пылкой верой, но более полагающиеся на божественное милосердие, чем на свои собственные силы, отказываются от шпаги, копья, меча и берут в руки крест. Их победа более убедительна, ведь материальная и демоническая природа дракона бессильна против могущественного духовного образа Спасителя, против неистребимого знака воплотившихся Духа и Света: In hoc signo vinces.

Говорят, мудрому долго объяснять не надо. Мы к тому же тешим себя надеждой, что наш читатель не пожалеет усилий, дабы уразуметь наши слова.

Кессон 9. — Свет солнца падает с небес на полевой цветок, судя по виду, мак-самосейку. Барельеф пострадал от неблагоприятных атмосферных явлений. Возможно также, попался плохой камень. Надпись на ленте, от которой остался лишь след, стёрлась. Мы уже разбирали похожую картинку (серия II, кессон 1), а так как сама по себе она допускает различнейшие толкования, мы, коль скоро до нас не дошла надпись, воздержимся от суждения, чтобы избежать ошибки.

VIII

Пятая серия [XXXII].

XXXII. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Пятая серия.

Кессон 1. — Рогатый мохнатый стрейг (stryge) с перепончатыми жилковатыми и острыми крыльями присел на корточки. Руки и ноги у него с когтями. Надпись передаёт испанскими стихами слова этого жуткого персонажа:

MAS.PENADO.MAS.PERDIDO.

Y.MENOS.AREPANTIDO.

Чем больше ты меня мучил, чем больше терзал,

тем меньше я об этом жалел

Дьявольская фигура, чья материальная грубость противостоит духовному началу, — иероглиф первичной минеральной субстанции, какой её добывают из-под земли. В Нотр-Дам де Пари эта субстанция была некогда представлена в виде сатаны, и верующие в знак презрения и отвращения гасили в его разверстой пасти свечи. Для простого народа это мастер Пётр Краеугольный (maistre Pierre du Coignet, мэтр Пьер дю Куанье), но это и глыба, на которой зиждется всё Делание.

Надо признать, что этот злосчастный субъект обижен от природы, недаром его олицетворяют безобразные чудовища: дракон, змей, вампир, дьявол, тараска. Вид у него и впрямь малопривлекательный. Чёрный, в чешуйках, зачастую покрытый красными точками или рыхлым блекло-жёлтым слоем, с сильным тошнотворным запахом, который Философы называют toxicum и venenum[335], он пачкает руки и вообще как бы совмещает в себе всё самое омерзительное. Однако этот презираемый невеждами изначальный субъект Мудрецов (sujet des sages) — единственный источник небесной воды (eau céleste), наш первый меркурий (notre premier mercure) и великий алкагест (Alkaest)[336]. Он — верный слуга (loyal serviteur) и соль земли (sel de la terre). Иллель-Эрланже называет эту сущность Джилли (Gilly), Джилли помогает своему учителю освободиться от власти Веры (Véra)[337]^XXX. Её именовали также универсальным растворителем (dissolvant universel), но не потому что она растворяет всё что угодно — многие, думая так, впадали в ошибку, — а потому что она всемогуща в той малой вселенной, которая зовётся Великим Деланием. В XVII в. в разгар ожесточённых споров между химиками и алхимиками относительно принципов древней науки, универсальный растворитель стал яблоком раздора. Ж.-А.Потт[338] привёл и обстоятельно разобрал различные формулы этих месячных кровей (menstrues), ясно показав, что их авторы понятия не имели, что под своим растворителем подразумевали Адепты. Хотя эти последние недвусмысленно утверждали, что наш меркурий имеет металлическую природу и однороден с металлами, большинство исследователей упрямо пытались выделить её из веществ, не относящихся к царству минералов. Одни насыщали летучим нашатырным (мочевым) спиртом кислоту, а затем перегоняли образовавшуюся смесь, другие выдерживали на воздухе концентрированную мочу, стремясь привлечь в неё дух воздуха и т. д. Бекер (Physica subterranea[339], Франкфурт, 1669) и Бон (Послание о несовершенстве кислоты и щёлочи) полагали, что «алкагест — это меркуриальное начало в наиболее чистом виде, которое особым способом выделяют из ртути или морской соли». Цобель (Margarita medicinalis[340]) и автор Lullius redivivus[341] готовили свой раствор, насыщая нашатырный спирт (соляную кислоту) тартратом калия и неочищенным винным камнем (карбонатом калия). Хоффман[342] и Потерий приводили тартрат в летучее состояние, растворяя его в воде, затем вызывая брожение полученной жидкости в сосуде из дуба и наконец сублимируя выпавший осадок. «Намного превосходит все другие растворители, — заявляет Потт, — осадок, образовавшийся при смешении едкого сублимата и аммонийной соли (sel ammoniac). При правильном использовании его можно рассматривать как истинный алкагест». Лефевр, Агрикола, Роберт Фладд, Нюизмент, Ле Бретон, Этмюллер и некоторые другие предпочитают росяной экстракт или аналогичные экстракты «из воды грозовых ливней или из жировой плёнки на поверхности минерализированных вод». И наконец, по сообщению Лангле-Дюфренуа[343], Олаус Боррихий (De Origine Chemiœ et in conspectu Chemicorum celebriorum num. XIV[344]) рассказывает, что «английский капитан Томас Перри видел, как этой наукой (алхимией) занимались в Фесе берберы, и что знаменитый алкагест (alcahest), первоматерия (première matière) всех Философов, с давних пор известен наиболее искусным магометанским алхимикам (artistes) в Африке».

Короче говоря, все описания алкагеста, в которых авторы исходят из того, что универсальный растворитель — это жидкость, не имеют смысла, если вообще не лживы, и годятся лишь для спагириков. Наша первоматерия (première matière) твёрдая, и полученный с её помощью меркурий имеет вид соли; у него твёрдая консистенция. И эту металлическую соль, как справедливо отмечает Бернар Тревизан, выделяют из магнезии (Magnésie), «многократно разрушая её путём растворения и возгонки». Вещество с каждым разом всё больше дробится, измельчается и без видимого качественного изменения теряет большое количество примесей. Очищенный сублимацией экстракт избавляется от гетерогенных частей, и его свойства сосредоточиваются в небольшой массе вещества, объёмом и весом значительно уступающей изначальному минеральному субъекту. Испанская надпись очень точно отражает этот процесс, ведь чем больше раз повторяют очистку, чем больше «терзают» и дробят вещество, тем у полученной квинтэссенции меньше поводов жаловаться. Она, наоборот, прибавляет в силе, чистоте, эффективности действия. Тем самым она приобретает способность проникать в металл и извлекать его истинную кровь, Серу — поэтому, собственно, Философы и уподобляют квинтэссенцию ночному стрейгу из восточных легенд.

Кессон 2. — Венок из листьев и плодов — яблок, груш, айвы — связан лентами, узлы которых стягивают также четыре небольших ветви лавра. Обрамляющая картину надпись гласит:

NEMO.ACCIPIT.QVI.NON.LEGITIME.CERTAVERIT.

Получит его лишь тот, кто будет следовать правилам борьбы.

Луи Одиа видит здесь лавровый венок, что неудивительно: его наблюдения страдают неполнотой, а вдаваться в детали он не считает нужным. На самом деле перед нами не плющ, каким венчали античных поэтов, не лавр, столь милый челу победителя, не пальмовая ветвь, дорогая христианским мученикам, не мирт, виноград или оливковая ветвь богов, а венок из плодов, предназначенный для Мудреца. Плоды олицетворяют обилие земных благ, добытых умелым небесным земледелием — такова практическая польза его труда, а несколько лавровых веточек, рельеф которых так слабо выражен, что их почти не видно, — труженику во славу. Однако гирлянду из плодов, которую Мудрость дарует Адептам, наделённым знанием и мужеством, заполучить не так легко. Наш Философ заявляет об этом без обиняков: если алхимик хочет выдержать сложнейшее испытание, он должен вступить в ожесточённую схватку со стихиями. Как странствующему рыцарю, ему придётся направить свои стопы к таинственному саду Гесперид и вызвать на бой преграждающее вход ужасное чудовище. Таким аллегорическим языком, согласно традиции, говорят Мудрецы о первой и самой важной операции Делания. По правде сказать, бросает вызов и вступает в схватку с герметическим драконом не сам алхимик, а зверь столь же сильный, как дракон. Этот зверь как бы заступает место алхимика, внимательно следящего за единоборством, всегда готового вмешаться, подбодрить своего союзника, прийти к нему на подмогу, вступиться за него. В этом необычном беспощадном поединке он как бы судья.

Мало кто писал об этой первой схватке и об опасности, которую она в себе таит. Насколько нам известно, дальше всех в своём метафорическом описании процесса зашёл Килиани. Однако самый подробный, самый точный, самый близкий к действительности рассказ принадлежит перу великого герметического философа де Сирано Бержерака. Этот гениальный человек, чьи произведения, намеренно искажённые, должны были представить нашу науку во всей её полноте, широкой публике малоизвестен. Мы же и без де Серси[345], утверждавшего, что «Сирано получил от Отца света и наставника в науках (Аполлона) негасимый огонь и недостижимые для других знания», видим в нём истинного посвящённого высокого ранга.

Де Сирано Бержерак выводит на сцену два фантастических существа, олицетворяющих Серу и Ртуть, образованных четырьмя изначальными стихиями: саламандру, обитающую в пламени, символ воздуха и огня, от которых Сера перенимает сухость и огненность, и представляющую Ртуть рыбу-прилипалу, которая унаследовала холод и влажность от земли и воды. Эти животные выбраны не случайно, не по чьей-либо прихоти. Греческое Σαλαμάνδρα состоит из σαλ, анаграммы слова άλς (соль) и μάνδρα (étable, хлев). Это соль из хлева, соль мочевой кислоты, азотных удобрений, селитра (salpêtre) древних спагириков — sal petri, каменная соль, — которую те представляли себе в виде дракона. Рыба-прилипала (по-гречески 'Εχενηϊς) — та самая знаменитая рыба, которая останавливала (по мнению одних) или направляла (по мнению других) корабли, что плыли по северным морям, держа курс на Звезду севера. Это échénéis Космополита, царский сын, дофин, дельфин (dauphin), которого ловят персонажи Mutus Liber, дельфин, представленный на алхимической печи П.-Ф.Пфау в Винтертурском музее (Цюрихский кантон, Швейцария), дельфин на барельефе фонтана в Вербуа, указывающий путь кораблю с огромным тёсаным камнем на борту. Рыба-прилипала (échénéis) — кормчий живой волны (pilote de l’onde vive), наша ртуть, надёжный друг алхимика — поглощает тайный огонь (feu secret), огненную энергию саламандры. Благодаря стабильности и постоянству рыба-прилипала всегда побеждаёт под водительством и опёкой своего хозяина. Эти два начала противоположны по природе, свойствам, физическому состоянию и ненавидят друг друга. Сойдясь вместе, они набрасываются друг на друга, упорно отбиваются, и их беспощадная схватка заканчивается лишь с гибелью одного из противников. Об этом страшном, но вполне реальном эзотерическом поединке знаменитый де Сирано[346] повествует следующим образом:

«Пройдя расстояние примерно в четыре сотни стадий, я заметил посреди огромного поля как бы два шара, которые кружили, то приближаясь, то удаляясь друг от друга. Когда они сталкивались, раздавался громкий стук. Но потом я подошёл поближе и увидел: то, что издали я принимал за два шара, на самом деле два животных. Одно из них, круглое снизу, в середине образовывало треугольник, а приподнятая голова зверя с развевающейся гривой заострялась, образуя как бы пирамиду. Его тело было изрешечено как мишень, и сквозь небольшие отверстия, служившие ему порами, виднелись язычки пламени — получалось как бы огненное оперение.

Прогуливаясь, я встретил почтенного Старца, который наблюдал за схваткой с неменьшим любопытством. Он подозвал меня, я подошёл и мы уселись рядом…

Вот что он мне сказал:

— Лес в этих краях был бы очень редким из-за множества выжигающих его огненных зверей, не будь ледяных животных, которые по просьбе своего друга леса приходят лечить больные деревья; я говорю „лечить“, потому что стоит им только дыхнуть своим ледяным дыханием на горящие язвы, как огонь гаснет.

На земле, откуда вы и я прибыли, огненный зверь зовётся саламандрой, а ледяное животное носит имя прилипалы (Remore). Знайте, что прилипалы обитают на самом полюсе, в бездонных глубинах Ледовитого моря, и холод, исходящий от этих рыб через их чешую, замораживает морскую воду, хотя та и солёная…

Ядовитая вода, которой отравили Александра Македонского, была по сути дела уриной одного из таких животных, чей холод сковал внутренности великого полководца… Это что касается ледяных зверей.

А вот огненные животные — те обитают в земле, под горами горящей смолы, такими как Этна, Везувий, Кап-Руж. Сыпь на шее у этого животного выступала из-за воспаления печени, она…

Тут мы замолчали, чтобы внимательнее понаблюдать за необычным поединком. Саламандра решительно наступала, но Прилипала держалась стойко. Каждое их столкновение порождало гром, подобный тому, какой раздаётся в нашем мире при соприкосновении тёплой тучи с холодной. Саламандра бросала на врага испепеляющие взгляды, и, казалось, вместе с огнём из её глаз исходил красный свет. Пот Саламандры был кипящим маслом, а моча — азотной кислотой. Тело Рыбы-прилипалы, толстое, грузное, квадратное, покрывала чешуя из кусков льда. Её большие, как хрустальные блюдца, глаза пронизывали таким холодом, что я буквально коченел с головы до ног. Стоило мне протянуть вперёд руку, как пальцы застывали. Даже воздух вокруг Рыбы-прилипалы сгущался и превращался в снег. Земля под ногами зверя твердела, и когда я шёл следом, то наступал на ледяные следы, оставленные его лапами.

Благодаря огромному напряжению сил напавшая первой Саламандра заставила Прилипалу попотеть. Но вскоре этот пот замёрз, покрыв всё поле скользким слоем льда, так что Саламандра всё время падала, стремясь добраться до противника. Мы с Философом понимали, что Саламандра при этом теряла много сил. Гром, раздававшийся, когда она наносила врагу удар, сперва такой ужасный, превратился в глухие раскаты, какие бывают, когда буря затихает, а затем и вовсе в шипение, словно раскалённое железо погружали в холодную воду. Когда Прилипала почувствовала, что удары противника ослабли и он изнемог в борьбе, она вздыбилась своим кубическим телом и всем своим весом рухнула на врага, да так удачно, что сердце бедной Саламандры, где сохраняла она остатки своего пыла, разорвалось с таким грохотом, что не знаю даже, с чем его сравнить. Так, не преодолев пассивного сопротивления ледяного животного, погиб огненный зверь.

Через некоторое время после того, как Рыба-прилипала покинула место схватки, мы подошли поближе, и Старец, смазав руки землёй, по которой она ступала, чтобы предохранить себя от ожога, схватил труп Саламандры.

— Теперь мне не надо будет разжигать огонь на кухне, — сказал он. — Подвешу её на крюк над очагом, и всё что ни положу в очаг, мигом сварится или изжарится. А её глаза я сохраню. Когда тень смерти покинет их, они станут похожи на два маленькие солнца. Мудрецы в древности умели ими пользоваться, они называли их пылающими светильниками (Lampes ardentes)[347] и вешали лишь в местах погребения именитых людей. В наше время обнаружили несколько таких светильников, когда разрывали старые могилы; но по своему невежеству нашедшие прокололи их, думая под разорванной плёнкой найти огонь, свет от которого они видели».

Кессон 3. — Артиллерийское орудие XVI в. показано в момент выстрела. Вокруг орудия филактерия с латинской фразой:

SI.NON.PERCVSSERO.TERREBO.

Пусть ни в кого не попаду, так хоть напугаю

Ясно, что автор выражается фигурально. Он обращается к непосвящённым, к исследователям, которые из-за недостатка знаний не могут понять этих сцен и лишь удивляются их числу, необычности и кажущейся противоречивости. Современные учёные примут это деяние давних лет за труд сумасшедшего. Подобно тому, как при плохой наводке пушка поражает лишь своим грохотом, герметические изображения, хоть и понятны не всем, но всех, как справедливо полагает наш Философ, изумят своей загадочностью, неординарностью, видимыми странностями. Это чувство ещё более усугубляет множество загадочных символов и необъяснимых сцен.

Нам кажется, что зрителя привлекает, ничего ему, впрочем, не объясняя, чисто внешняя живописная сторона этих картинок. Именно она ввела в заблуждение Луи Одиа и всех вообще, кто исследовал здание в Дампьере. Их описание, по сути, пустая, ничего не значащая говорильня. Ничему не научая, они, на наш взгляд, неопровержимо свидетельствуют о том, что никто ещё не отыскал общую идею, связывающую эти изображения, как никто не осознал высокую значимость выраженного в них таинственного учения.

Кессон 4. — Нарцисс старается уловить в водоёме своё отражение, из-за которого он обратился в цветок:

VI.PER.QVAS.PERIIT.VIVERE.POSSIT.AQVAS.

Он хочет вновь обрести жизнь благодаря тем самым водам, которые его погубили

Нарцисс — растение с белыми или жёлтыми цветами, которые, собственно, и привлекли к нему внимание составителей мифов и изобретателей символов, ведь окраска у этих цветов, как у двух видов Серы. По этой окраске судят о Магистериях. Алхимикам известно, что для Делания с серебром следует брать исключительно белую Серу, а для солнечного Делания — жёлтую Серу, и ни в коем случае их не смешивать, о чём предусмотрительно предупреждает Николай Фламель: смесь даёт чудовищное порождение — без нужных свойств, без будущего.

Нарцисс здесь — эмблема растворённого металла. Греческое Νάρκισσος происходит от Νάρκη или Νάρκα (engourdissement, torpeur, оцепенение, онемение). Растворённые металлы ведут вялотекущую замкнутую дремотную жизнь, они словно впадают в спячку, как некоторые животные зимой или больные под действием наркотика (ναρκωτικός от νάρκη). Их называют мёртвыми по сравнению с алхимическими металлами, которые Искусство воскресило и обновило. Нарцисс, то есть диссоциированный и разложенный металл, представляет лишь Сера, экстрагированная растворителем — меркуриальной водой из водоёма. Однако подобно тому, как гладь вод отражает все внешние черты реального предмета, Сера сохраняет в себе все характеристики и металлическую природу распавшегося тела. В итоге Серное начало — истинное семя металла, извлекая из Ртути живые и животворящие питательные элементы, может породить новое существо, схожее с собой, но более высокого порядка и способное подчиняться воле эволютивной динамики.

Поэтому Нарцисс — металл, обращённый в цветок или Серу (Сера, как говорят Философы, цветок всех металлов) — не без причины надеется вновь обрести жизнь благодаря особым свойствам вод, вызвавших его смерть. Своё пленённое отражение Нарциссу не вызволить, но вода поможет материализовать его «двойника» («double»), который сохранит все его основные характеристики.

Таким образом, то, что вызывает смерть одного начала, даёт жизнь другому, ведь первичный меркурий (mercure initial), или живая вода металла (eau métallique vivante), умирает, чтобы дать возможность воскреснуть Сере растворённого металла. Поэтому древние Мудрецы всегда говорили, что надо убить живое, чтобы воскресить мёртвое. Сделав это, алхимик получает активную Серу — основной катализатор превращений, ведущих к получению камня. Она позволяет алхимику выполнить второе правило Делания: соединить одну жизнь с другой, то есть соединить перворожденный естественный меркурий (mercure premier-né de nature) с активной Серой, получая в результате меркурий Философов (mercure des philosophes) — вещество чистое, летучее, восприимчивое, живое. Именно эту операцию подразумевали Мудрецы под химической свадьбой, мистическим браком брата и сестры (родных по крови и связанных общим происхождением), Габрикуса и Бейи, Солнца и Луны, Аполлона и Дианы. От двух последних кабалисты произвели пресловутого Аполлония Тианского, якобы знаменитого философа, хотя для посвящённого ясно, что чудеса этого вымышленного персонажа, носящего явно герметический характер, отмечены печатью символики и напрямую связаны с алхимической эзотерикой.

Кессон 5. По водам потопа плывёт Ноев ковчег, а за ним лодка, грозящая его потопить. На небе слова:

VERITAS.VINCIT.

Истина-победительница

Мы, кажется, уже упоминали, что ковчег (arche) выражает всю совокупность полученных веществ, которым соответствуют различные названия: соединение (composé), ребис, амальгама и т. д. Эти вещества, собственно, и есть архей (archée) — огненная материя (matière ignée), основа философского камня. Греческое άρκή означает начало, принцип, источник, первопричину. Под действием внешнего огня возбуждается внутренний огонь архея, и весь компост обращается в жидкость, похожую на воду. Эту жидкую субстанцию, которая бродит, колышется и вздувается, именуют водами потопа. Её же, поначалу желтоватую и мутную, называют латунью (laton) или Латоной (laiton) (Латона — мать Дианы и Аполлона). Греки дали ей имя Λητώ — от λήτος, взятого вместо λήϊτος, ионийского слова, означающего общее достояние (bien commun), общий дом (maison commune) (τό λήϊτον), с намёком на общую для двойного эмбриона защитную оболочку[348]. Заметим, кстати, что кабалисты, склонные к каламбурам, учат, что брожение проводят в деревянном сосуде или лучше в разделённой надвое бочке (tonneau), к которой они прилагали эпитет дуплистого дуба (chêne creux). На языке Адептов Латона (Latone) превращается в бочку (la tonne, le tonneau), отсюда понятно, почему неофитам так трудно идентифицировать тайный сосуд (vaisseau secret), где наши вещества подвергаются брожению.

Через определённое время всплывает и под влиянием кипения начинает перемещаться по поверхности плёнка в виде мениска (на языке Мудрецов философский остров, Ile philosophique[349]) — первое проявление сгущения, коагуляции. Это знаменитый остров Делос (по-гречески Δήλος, то есть видимый, ясный, определённый), который представляет нечаянное уже убежище Латоне, спасавшейся от преследования Юноны, и наполняет сердце Мастера безоблачным счастьем. Этот плавучий остров, всплывший из морских глубин после того, как Посейдон ударил своим трезубцем, то же самое, что гонимый волнами Потопа спасительный Ноев ковчег. «Cum viderem quod aqua sensim crassior, — говорит Гермес, — duriorque fieri inciperet, gaudebam; certo enim sciebam, ut invenirem quod querebam»[350].

При непрерывном действии внутреннего огня плёнка мало-помалу растёт, становится толще и шире и наконец покрывает всю поверхность. Остров, прежде плавучий, становится неподвижным (fixée), и это зрелище придаёт алхимику уверенность в том, что для Латоны настала пора родов. И тут снова вступает в свои права тайна. Грозовая тяжёлая синяя туча поднимается над горячим неподвижным островом, заволакивает тьмой рожающую землю и всё вокруг скрывает от глаз. Философское небо покрывается киммерийскими сумерками[351]^XXXI (ombres cimmériennes) (κιμβερικόν — vêtement de deuil, траурная одежда), происходит великое затмение солнца и луны, скрытым сверхъестественным образом появляются на свет герметические близнецы, будущие родители камня.

Согласно Моисееву преданию, Бог по окончании потопа послал на воды горячий ветер, часть вод испарилась и их уровень понизился. Над бескрайней гладью вод встали горные вершины, и к одной такой горе — горе Арарат в Армении — причалил ковчег. Ной открыл окно и выпустил ворона (corbeau). Для алхимика в его малом миротворении ворон — некое подобие киммерийских сумерек, тяжёлых туч, которые сопутствуют тайному рождению новых существ и восстановлению старых.

Когда эта связь возникает, когда появляется материальное свидетельство успеха, тогда истина побеждает вопреки всем отрицателям, скептикам, маловерным, готовым чуть что отмести в область иллюзий и чудес вполне достоверные факты, которые они по своему невежеству не в силах понять.

Кессон 6. — Женщина, преклонившая колени перед надгробным камнем со странным словом

TAIACIS,

предаётся безудержной скорби. Надпись под фигурой женщины гласит:

VICTA.JACET.VIRTVS.

Достоинство (добродетель) побеждено

Луи Одиа в качестве объяснения говорит, что это девиз Андре Шенье, не беря в расчёт, что между эпохой Ренессанса и Революцией протекло много времени. Поэт тут не при чём, речь идёт о достоинстве Серы (или золота Мудрецов), — именно Сера покоится под камнем до тех пор, пока полностью не разложится её тленное тело. С гибелью вещества растворённая в меркуриальной воде сульфурная земля высвобождает силу — собственно душу или огонь Серы. Эту силу пленяет телесная оболочка (бессмертный дух носится над водами хаоса) и держит, пока, как учит Моисей в Книге Бытия (1:2), не образуется новое вещество (corps).

Таким образом, перед нами иероглиф умерщвления (mortification), который изображён также на гравюрах Pretiosa Margarita novella[352]: Пьер Бон из Ломбардии проиллюстрировал ими свой опус о Великом Делании. Этой идеи следовали многие Философы, скрывавшие за погребальными или макабрическими сюжетами процесс путрефакции на второй стадии Делания, когда полученная ранее философская сера разлагается и переводится в жидкое состояние и образуется совершенный эликсир. Так, Василий Валентин на одном из своих Двенадцати ключей изобразил скелет, стоящий на своём собственном гробе, а на другом — сцену погребения. Фламель не только изобразил на кладбище Невинных выраженную в очеловеченных образах избиения младенцев суть Ars magna[353], но и украсил свою надгробную плиту, которую можно сегодня увидеть в часовне музея в Клюни, изображением изъеденного червями трупа с надписью:

Из праха вышел и в прах возвращусь.

Сеньор Задит вписал измождённого умирающего человека внутрь прозрачной сферы. Анри де Линто на листе манускрипта Авроры нарисовал короля в короне, распростёртого на могиле, в то время как его дух в образе ангела поднимается к теряющемуся в облаках фонарю. Да и мы сами, по примеру прославленных мастеров, использовали эту тему на фронтисписе Тайны соборов.

Женщина на нашем кессоне, заламывающая руки перед надгробным камнем, олицетворяет собой металлическую мать Серы. Странное слово на камне над её ребенком — Taiacis — относится к ней. Это барочное слово, сочинённое без сомнения нашим Адептом, на самом деле латинская фраза, слова которой надо читать задом наперёд: Sic ai at — увы, но так по крайней мере… (он сможет возродиться). Последнее упование в момент наивысшего горя. Сам Иисус должен был пострадать во плоти, умереть и три дня пребывать в склепе, дабы искупить людей и, осуществляя свою божественную миссию, воскреснуть затем во славу человеческого естества.

Кессон 7. — Летящий голубь держит в клюве масличную ветвь. Надпись гласит:

SI.TE.FATA.VOCANT.

Если судьба призовёт тебя к этому

К эмблеме голубя с зелёной ветвью прибегнул Моисей, описывая всемирный потоп. В Книге Бытия (8:2) сказано, что Ной выпустил голубя из ковчега, и голубь возвратился с зелёной масличной ветвью в клюве. Масличная ветвь — убедительное подтверждение истинного пути и правильного хода операций, а Делание — малое миротворение, и алхимик в своей работе воспроизводит в уменьшенном виде все этапы божественной работы. Следовательно, когда патриарх выпускает из ковчега ворона, это значит, что первый сохраняющийся долгое время цвет нашего Делания — чёрный, так как за разложением вещества следует путрефакция, и масса окрашивается в интенсивный синий цвет (coloration bleue très sombre), из-за металлических бликов сравнимый с окраской воронова крыла (plumes du corbeau). Библейский рассказ уточняет, что ворон, привлечённый трупами, в ковчег не вернулся, впрочем, принцип аналогии, когда чёрному цвету уподобляют ворона, основан не только на внешних признаках. Разлагающийся компост Философы выразительно называли также синим (откуда происходит старое средневековое ругательство corps bleu), а кабалисты — прекрасным телом (corps beau), не потому, разумеется, что оно так приятно на вид, а потому что оно первым свидетельствует о начавшейся активности философских материалов (matériaux). Однако несмотря на то, что многие авторы предлагают считать чёрную окраску счастливым знаком, мы советуем относиться к ней более сдержанно и не придавать ей большего значения, чем она того заслуживает. Известно ведь, что не составляет труда получить чёрный цвет, исходя из веществ, никакого отношения к нашему искусству не имеющих. Следовательно, этот признак недостаточен, хотя он и отражает свойство всякого сухого вещества растворяться и разлагаться в сходной с ним и родственной жидкой среде. Поэтому мы предостерегаем неофита от преждевременной радости и рекомендуем предусмотрительно подождать зелёного цвета (couleur verte), который указывает на высыхание земли, поглощение вод и рост новообразованого тела.

Поэтому, брат, если небо удостоит твой труд своим благословением и, как говорит Адепт, si te fata vacant, ты обретёшь сперва масличную ветвь — символ согласия и единства стихий, а затем и принёсшую эту ветвь белую голубку. Только тогда ты можешь быть уверен, что на тебя нисшёл тот дивный свет, дар Святого Духа, который на пятидесятый день (Πεντηκοστή) послал своим возлюбленным апостолам Иисуса. Так подтверждается на материальном уровне посвятительное крещение и откровение, данное Богом. «И когда (Иисус) выходил из воды, — говорит Евангелие от Марка (1:10), тотчас увидел Иоанн разверзающиеся небеса и Духа, как голубя, сходящего на него».

Кессон 8. — Две сложенные ладонями руки выступают из туч. Рядом надпись:

ACCIPE.DAQVE.FIDEM.

Прими моё слово и дай мне своё

Подобная картинка, вообще говоря, выражает у алхимиков воду как стихию. Туча и руки образуют треугольник вершиной вниз — иероглиф воды в противовес иероглифу огня, также треугольнику, но вершиной вверх.

Вполне очевидно, что под этой эмблемой единства нельзя понимать нашу первую меркуриальную воду (notre première eau mercurielle); ведь две руки, соединённые в знак верности и преданности принадлежат двум разным людям. Мы уже говорили и повторимся ещё раз, что изначальный меркурий (mercure initial) — продукт (produit) простой, он есть первый агент, который экстрагирует огненную Серную составляющую металлов. Но хотя при выделении Сера удерживает какую-то часть Ртути, или, наоборот, Ртуть поглощает какую-то часть Серы, и, казалось бы, должен образовываться философский меркурий (mercure philosophique), камень так не получить. Как явствует из опыта, такой философский меркурий при перегонке легко покидает своё плотное (fixe) тело, оставляя Серу на дне реторты. И хотя некоторые авторы отводят главную роль в Делании Ртути, мы отдаём предпочтение Сере как основному агенту, ведь именно она пребывает в конечном продукте Делания — либо активированная, как в случае Эликсира, либо после приращения, как в случае философского камня. Таким образом, Ртуть подчинена Сере, Ртуть — служанка и раба, которая, впитываясь, исчезает и смешивается со своим хозяином (maître). Универсальное снадобье (médecine universelle) рождается, а чтобы родить ребёнка, нужны двое, одного вида, но разного пола, а значит, философская ртуть, будучи одна, не в состоянии произвести камень. Меркурий в Делании выполняет роль самки, и, чтобы получилось соединение, известное как Ребис — первая материя (première matière) Магистерия, она должна, как говорят д'Эспанье и Филалет, соединиться с мужем.

Адепт передаёт нам полученное от предшественников тайное слово (parole cachée) или verbum dimissum и требует с нас клятву: мы должны никому не открывать то, что, как он полагает, надлежит держать в секрете: accipe daque fidem.

Кессон 9. — На каменистой земле друг против друга изображены несчастные обезглавленные голубки. Надпись латинская:

CONCORDIA.NVTRIT.AMOREM.

Любовь питается согласием

Известная истина, проявляющаяся везде, в том числе и в мире минералов; наиболее убедительное подтверждение тому — Великое Делание. Герметическая работа отражает, по сути дела, естественное стремление неорганических веществ к совершенной гармонии, их химическое сродство и, если так можно выразиться, взаимную любовь.

Две птицы на нашем барельефе — голубки Дианы (Colombes de Diane), над загадкой которых билось столько исследователей. Филалет скрыл за этим образом тайну двойного меркурия мудрецов (double mercure des sages). Представляя читателю эту туманную аллегорию, о природе этих птиц великий Адепт особо не распространяется. Он лишь замечает, что «голубки Дианы нераздельно пребывают в вечных объятиях Венеры». Между тем древние алхимики отдавали под покровительство Дианы «с лунными рогами» ту самую первую Ртуть (premier mercure), которую мы неоднократно упоминали как универсальный растворитель (dissolvant universel). Из-за своей белизны и серебряного блеска она также получила название Луны Философов и Матери камня. Именно это имеет в виду Гермес, когда говорит о Делании: «Солнце — его отец, луна — его мать». Помогая отыскать разгадку, Лиможон де Сен-Дидье пишет в Беседе Евдокса и Пирофила: «Посмотрите наконец, как, согласно Геберу, мы должны проводить сублимацию. Я же следом за одним из Философов скажу: Sidera Veneris, et corniculatœ Dianœ tibi propitia sunto[354]».

Представляется поэтому, что голубки Дианы олицетворяют две части ртутного растворителя (mercure dissolvant) — у лунного полумесяца два рога, — в то время как у Венеры, крепко прижимающей к груди своих любимых голубок — одна часть. Это соображение подтверждает двойственность — из-за летучести и воздушности — изначальной Ртути (mercure initial), которую всегда символизировали птицы, и сама субстанция, из которой получают Ртуть, — каменистая неровная бесплодная земля под ногами у голубок.

В Писании сказано, что когда Дева Мария, в соответствии с Моисеевым Законом, прошла семидневное очищение (Исх. 13:2), Иосиф отвёл её в Иерусалимский храм, чтобы показать ребёнка и, как повелел Господь (Лев. 12:6–8), принести в жертву двух горлиц или двух птенцов голубиных. Так повествует Священное Писание о тайне Орнитогала, знаменитого птичьего молока (lait des oiseaux, Όρνίθων γάλα), о котором греки говорили как о чём-то удивительном и крайне редком. Греческое выражение «Надоить птичьего молока» (Όρνίθων γάλα άμέλγειν) означало «добиться во всём успеха», «воспользоваться благосклонностью судьбы». Надо признать, что лишь баловень Фортуны поймает голубок Дианы и получит птичье молоко (ornitogale) (Птичье молоко — герметический синоним столь дорогого сердцу Филалета молока Девы, Lait de vierge). Όρνις по-гречески — это не только птица вообще, но и конкретно петух и курица. Вероятно, отсюда пошло выражение όρνίθως γάλα, lait de poule, молоко курицы (его получают, размешивая яичный желток в горячем молоке). Мы не будем больше об этом говорить, так как под словами голубки Дианы скрывается тайная операция. Отметим лишь, что есть в природе такое растение — птицемлечник (ornitogales) из семейства лилейных луковичных с прекрасными белыми цветами, а лилия, как известно — эмблематический цветок Марии.

IX

Шестая серия [XXXIII].

XXXIII. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Шестая серия.

Кессон 1. — Проткнувшая тучу человеческая рука бросает семь шариков, те попадают в скалу и отскакивают. Барельеф украшен надписью:

CONCVSSVS. SVRGO.

Стукнувшись, отскакиваю

Налицо образное выражение действия и противодействия, а также герметической фразы Solve et coagula (Растворяй и сгущай).

Аналогичный сюжет можно видеть на одном из кессонов потолка в часовне особняка Лальмана в Бурже, только вместо шариков там каштаны. Каштан, такой колючий, что его прозвали ежом (hérisson) (греческое έχϊνος — oursin[355], châtaigne de mer, морской ёж или морской каштан), — почти точное воспроизведение философского камня, обретённого на кратком пути. Он состоит, судя по всему, из кристаллического почти шарообразной формы полупрозрачного ядра цвета рубина-бале, заключённого в более или менее толстую рыжую непрозрачную сухую шероховатую оболочку, которая к концу работы трескается, а иногда даже раскрывается, как скорлупа орехов или каштанов. Это и есть плоды герметического труда, которые рука неба бросает о скалу — эмблему нашей меркуриальной субстанции (substance mercurielle). Всякий раз после того, как Ртуть захватывает твёрдый совершенный камень, растворяет, питает его, увеличивает не только его вес и объём, но и силу, камень варят и он обретает прежнее состояние, цвет и внешний вид. Можно сказать, что, соприкоснувшись с Ртутью, он возвращается к исходной точке. Нисхождения и восхождения, растворения и сгущения суть мультипликации (multiplications) силы камня. Хотя многие авторы не видят предела подобному приумножению силы, мы вместе с другими Философами считаем, что неразумно — во всяком случае, когда речь идёт о трансмутации и эликсире (médecine) — повторять операцию более семи раз. Поэтому Жан Лальман и Адепт из Дампьера изобразили на своих кессонах по семь шариков или каштанов.

Хотя теоретически процесс мультипликации (multiplication) камня бесконечен, практические ограничения существуют. Чем дальше, тем больше проникающая способность и эффективность камня: на каждой новой стадии приращения он действует в восемь раз быстрее, чем на предыдущей. Обычно, если говорить о долгом пути, на четвёртую по счёту операцию редко уходит более двух часов, пятая совершается за полторы минуты, а для шестой достаточно двенадцати секунд: мгновенность такого процесса исключает возможность его практического использования. Кроме того, из-за постоянного увеличения веса и объёма большую часть продукта пришлось бы оставлять про запас, так как долго и утомительно было бы получать сразу соответствующее количество Ртути. И, наконец, при пятой или шестой степени эффективности огненные свойства камня таковы, что без значительного количества чистого золота алхимик не получит металл и останется вовсе без камня. Поэтому с какой стороны ни посмотреть, лучше не увеличивать слишком эффективность агента, и так наделённого немалой силой, разве что ставится целью получить не металл и не лекарство, а светящуюся в темноте универсальную ртуть (Mercure universel) для вечной лампы. Однако перевод твёрдого вещества в жидкое — операция в данном случае чрезвычайно опасная, и проводить её должен лишь опытный и умелый Мастер.

Из предыдущего ясно, что практические следствия трансмутации опровергают тезис о бесконечном росте в геометрической прогрессии свойств камня, основывающийся на числе десять, столь дорогом сердцу чистых теоретиков. Не будем бездумно поддаваться энтузиазму, не будем давать себя обмануть правдоподобными лишь по видимости доводами, блестящими, но бессодержательными теориями любителей всего диковинного. Наука и естество предоставляют достаточно чудес в наше распоряжение, так что нам нет нужды прибегать к пустым фантазиям.

Кессон 2. — На барельефе засохшее дерево с поломанными ветками и торчащими корнями. Надписи нет, есть лишь два алхимических знака в рамке: один из них — схематическое обозначение вертикали (niveau) — выражает Серу, другой — равносторонний треугольник вершиной вверх — огонь.

Засохшее дерево — символ извлечённых из руды и расплавленных металлов, дезактивированных действием высоких температур в металлургических печах. Поэтому Философы считают их мёртвыми, непригодными к использованию в Великом Делании до их реактивации, реинкрудации внутренним огнём, никогда полностью не оставляющим металлы. Даже после промышленной обработки они сохраняют в глубине своего естества душу, которую обычный огонь стягивает, сгущает, но никогда не убивает совсем. Эту душу Мудрецы именуют огнём или Серой (feu ou soufre), так как она поистине агент всех изменений в металле, всего, что с ним случается, несгораемое семя, которое не уничтожается ничем — ни сильными кислотами, ни жаром печи. Это великое бессмертное начало, на которое Бог возложил задачу обеспечивать и поддерживать непрерывное существование вида и преобразовывать смертные тела, содержится даже в окалине от сжигания металла после разложения последнего и уничтожения его материальной оболочки.

Философы не без основания полагают, что жаро- и огнестойкость Серы доказывают присутствие в ней огня или какого-либо духа огненной природы. Поэтому она и получила своё имя, которое ряд авторов объясняет её внешним сходством с обычной серой, хотя это вовсе не так. По-гречески сера — θεϊον от θεϊος (божественный, чудесный, сверхъестественный); το θεϊον означает не только божество (divinité), но и волшебную необычную сторону вещей. Между тем философская сера, которую можно рассматривать в качестве божества и вдохновителя (le dieu et l’animateur) Великого Делания, подобно Святому Духу проявляет свою формирующую энергию (énergie formatrice). И хотя, принимая во внимание порядок действий, следовало бы, на первый взгляд, признать главенство за Ртутью, мы полагаем, что именно Сере — непостижимой душе металлов — наше Делание обязано своей таинственной и сверхъестественной сутью.

Ищите Серу в высохшем стволе обычных металлов, и вы получите огонь природный и металлический (feu naturel et métallique) — основной ключ к алхимической работе. «Здесь заключается, — пишет Лиможон де Сен-Дидье, — великая тайна Искусства, и все другие тайны зависят от её разрешения. Как я хотел бы, — добавляет автор, — сказать об этом в открытую, однако сие не в моей власти, как, впрочем, и не во власти любого другого Философа. Скажу лишь, что природный огонь — огонь потенциальный (le feu naturel est un feu en puissance), сокрытый, который не обжигает рук и проявляет своё действие, если его возбудить огнём внешним».

Кессон 3. — На стенках шестиугольной пирамиды из склёпанных листов железа висят различные рыцарские и герметические эмблемы, изображения доспехов, геральдические фигуры: щиты, лёгкий шлем, наручи, латные руковицы, корона, гирлянды. Надписью служит строка из Вергилия (Энеида, IX, 641):

SIC.ITVR.AD.ASTRA.

Так обретают бессмертие[356]

Пирамидальная конструкция, формой напоминающая иероглиф огня, не что иное, как атанор или алхимическая философская печь (fourneau philosophique), где совершается Великое Делание. С боков друг против друга в атаноре предусмотрены дверцы со стеклянными окнами, позволяющими наблюдать за ходом работы. Ещё одна дверца даёт доступ к горну. И наконец дощечка у самого верха служит задвижкой и выпускает образующиеся при горении газы. Внутри атанора, если верить очень подробным описаниям Филалета, Ле Тессона, Сальмона и др., а также репродукциям Рупетиссы, Сгобби, Пьера Вико, Гугина из Бармы, устанавливается глиняный или металлический сосуд, который называется гнездом или ареной, где в горячем песке (латинское arena означает песок) выдерживают (incubation) яйцо. Высоких температур в атаноре достигают по-разному, хотя многие предпочитают нагревательные приборы.

Так, по крайней мере, рассказывают о своей печи Мастера. Однако атанор — обиталище таинственного огня — устройство не такое простое. С точки зрения герметической эзотерики правильнее, на наш взгляд, понимать под тайной печатью или темницей для невидимого огня приготовленную субстанцию — амальгаму или ребис — служащую оболочкой и маткой (matrice) для ядра, где в латентном состоянии находятся свойства, которые активирует обычный огонь. Единственный и истинный атанор (от греческого Άθάνατος — обновляющий и никогда не умирающий) для нас — это сама материя, носительница природного и тайного огня (feu naturel et secret), неуничтожимой причины всех наших процессов. О тайном огне, без которого не обходились Мудрецы, так как именно он вызывает все метаморфозы внутри вещества, Филалет говорит, что у тайного огня металлическая природа и сульфурное происхождение. Его считают минералом, потому что он рождается из первой меркуриальной сущности (prime substance mercurielle) — единственного источника металлов. О том же, что у тайного огня серное происхождение, говорят потому, что при экстракции металлической Серы он приобретает специфические свойства «отца металлов». Таким образом, этот огонь двойствен (feu double) (вспомним двойного огненного человека (homme double igné) у Василия Валентина), он сочетает в себе свойства как Ртути (способность вбирать Серу, клейкость, формирующая сила), так и Серы (сиккативные, коагулирующие свойства, твёрдая консистенция). Даже при поверхностном знании Философии нетрудно догадаться, что двойной огонь, который даёт жизнь ребису и нуждается лишь в теплоте, чтобы перейти из потенциального состояния в актуальное и проявить свою силу, не может зажигаться в печи, хотя метафорически он представляет собой наш атанор (notre Athanor), то есть место скопления энергии, где бессмертное начало заключено в философскую субстанцию. Двойной огонь — движущая сила нашего искусства и, по выражению Филалета, «первоагент, вращающий колесо (tourner la roue) и поворачивающий ось»; поэтому его часто называют огнём колеса (feu de roue), ведь считается, что он действует по кругу и его цель — преобразование молекулярной структуры, вращение, символически выраженное в виде Уробороса и колеса Фортуны.

Так и вещество разрушенное, умерщвлённое, но восстановленное в новом образе благодаря тайному огню, который возбуждён в печи, постепенно после ряда мультипликаций восходит к совершенству чистого огня, олицетворяемого бессмертным Фениксом: sic itur ad astra. Точно так же работник, верный слуга естества, вместе с возвышенным знанием приобретает благородное звание рыцаря (chevalier), уважение себе подобных, признательность своих братьев и почётное право быть причисленным к ученикам Илии — право, с которым не сравнится никакая мирская слава.

Кессон 4. — Всю поверхность кессона занимает простой глиняный кувшин с маленькой крышкой. Кувшин весьма непритязательного вида: пузатый, потрескавшийся, щербатый. Надпись гласит, что кувшин должен сам открыться и через разрушение явить своё содержимое уже в совершенном виде:

INTVS.SOLA.FIENT.MANIFESTA.RVINA.

Среди различных изображений и эмблем наш субъект выделяется тем, что его символика отражает сухой путь (Делание Сатурна), который редко бывает представлен в герметической иконографии и в текстах герметических авторов. Основанный на использовании твёрдых кристаллизованных материалов, краткий путь (ars brevis) нуждаётся лишь в тигле и высоких температурах. Именно этот способ имеет в виду Хенкель[357], когда замечает: «Художник Элиас^XXXII, на которого ссылается Гельвеции, утверждал, что на получение философского камня уходит четыре дня; он и впрямь показывал этот камень ещё прилипшим к черепкам тигля. Мне кажется, — продолжает автор, — не так уж нелепо предположить, что под месяцами алхимики разумеют дни. Другими словами, процесс протекает очень быстро. Для этого с помощью воздуходувки получают мощный огонь, который поддерживает вещества в сжиженном состоянии. Однако такой способ применим не в каждой лаборатории; не исключено, что его вообще сочтут неосуществимым».

В отличие от влажного пути, когда стеклянная посуда позволяет легко контролировать ход процесса, сухой путь не предоставляет экспериментатору такой возможности. Сведённый к минимуму временной фактор — важное преимущество короткого пути, однако из-за необходимости прибегать к высоким температурам приходится работать вслепую. Всё протекает в глубокой тайне внутри тщательно закупоренного тигля, помещённого прямо в раскалённые угли. Тут важен опыт, важно уметь предугадать поведение и силу огня, ведь на всём протяжении процесса алхимик не получает о нём никаких сведений. Если основные характеристики влажного способа указаны в классических алхимических трудах и предусмотрительному алхимику ничего не стоит обзавестись достаточно надёжными ориентирами на этом долгом и трудоёмком пути, то здесь, наоборот, храбрый — едва ли не безрассудно храбрый — путешественник отправляется в путь по бесплодной сожжённой пустыне без единой точки отсчёта. Ни тропинки, ни указателя, ни вехи, куда ни кинь взгляд — безжизненная земля, камень, песок. Яркий калейдоскоп красок, характеризующих каждую стадию, не оживляет его пути; по сути дела, он бредёт наугад, руководствуясь одной своей верой, надеясь лишь на божественное милосердие…

Однако по окончании своего труда исследователь получит знак, один-единственный, который свидетельствует об успехе и подтверждает совершенное состояние Серы, достигнутое за счёт полной фиксации Ртути. Знак этот — самопроизвольный разрыв сосуда. Когда время опыта истечёт, в случае успеха на более блеклом фоне боковой стенки будет выделяться одна или несколько ослепительно ярких линий. Эти трещины говорят о счастливом рождении юного царя. По завершении процесса оболочка нашего яйца разрывается, как трескается скорлупа настоящего яйца, когда вылупляется цыплёнок. Аналогия очевидна, хотя причины тут разные, так как в Делании разрыв тигля может вызываться лишь химическими причинами, которые, к сожалению, не поддаются разумному объяснению. Так, тщательно очищенные новые тигли, в которых лишь раз плавили металлосодержащие стёкла, получали hepar sulphuris[358] или потогонную сурьму (antimoine diaphorétique), через несколько дней трескались, причём без какой-либо видимой причины столь отложенной реакции. Большая трещина на выпуклой части тигля образуется при комнатной температуре, через много времени после пользования сосудом и явно в результате действия силы расширения, направленной от центра к периферии.

Отметим, наконец, значительное сходство между барельефами в Дампьере и Бурже (усадьба Лальмана, потолок домашней часовни). На герметических кессонах в часовне также можно увидеть наклонённый глиняный кувшин с крупным расширяющимся отверстием, замкнутым связанной по краям пергаментной плёнкой. Из продырявленного кувшина сыпятся красивые ромбики разного размера. Здесь явное указание на кристаллическую форму Серы, полученной сухим путём, что ещё больше подчёркивает эзотерический смысл изображения на нашем барельефе.

Кессон 5. — Закованная в латы рука с небес потрясает мечом и хирургическим шпателем. На филактерии латинские слова:

PERCVTIAM.ET.SANABO.

Я раню, но я и исцелю

Также говорит и Иисус: «Погублю, но и воскрешу». Эзотерическая мысль, чрезвычайно важная для Магистерия. «Это первый ключ, — утверждаёт Лиможон де Сен-Дидье[359], — ключ, отпирающий мрачную темницу, куда заключена Сера. Он экстрагирует семя вещества (corps), образует камень Философов, сочетая мужское начало с женским, дух с телом, Серу с Меркурием. Гермес недвусмысленно говорит нам, каким образом действует первый ключ: De cavernis metallorum occultus est, qui lapis est venerabilis, colore splendidis, mens sublimis et mare patens»[360].

Кабалистическая уловка, с помощью которой Адепт утаивает способ, описанный Лиможоном, заключается в выборе двойного инструмента. Разящий меч и шпатель, которым наносят лечебную мазь, на самом деле одна и та же сущность двойного назначения, способная убивать и воскрешать, умерщвлять и возрождать, разрушать и созидать. По-гречески шпатель, spatule — σπάθη, это слово, означающее также меч, шпагу (glaive, épée), происходит от σπάω (arracher, extirper, extraire, вырывать, извлекать, выделять). Налицо прямое указание на герметический смысл двойного образа шпателя и шпаги. Усвоив этот смысл, исследователь, владеющий растворителем, который один может воздействовать на тела, разрушать их, выделять из них семя, должен лишь отыскать наиболее подходящий для исполнения своего назначения металлический субъект. От растворённого, раздробленного, размельчённого металла в руки алхимика переходит твёрдая чистая крупица, содержавшийся в металле дух, блистающий, великолепно окрашенный перл, первое проявление камня Мудрецов, рождающийся Феб, истинный отец великого Эликсира. Жак Тессон[361] приводит аллегорическую беседу чудовища «с семью рогами, полными воды», низвергшегося на дно тёмной пещеры, и странствующего алхимика, приступающего к добродушному сфинксу с вопросами. Баснословное существо, представляющее семь простых металлов, говорит алхимику: «Знай же, что я спустился с заоблачных высот сюда, в пещеры земли, где нахожу себе пропитание. Однако желаю я лишь одного: вернуться на родину, а для этого ты должен меня убить, а потом воскресить, причём воскресить тем же оружием, каким убить. Как молвит белая голубка: „Погубивший меня даст мне жизнь“».

Мы могли бы сделать интересное замечание по поводу средства или орудия, выразительно представленного стальными наручами на небесной руке, ведь в исследовании подобного рода нет мелочей, однако мы полагаем, что всего говорить не следует — пусть кто-нибудь другой возьмёт на себя труд расшифровать этот дополнительный иероглиф. Алхимические знания не передаются, каждый приобретает их сам, и не путём умозрений, а упорным трудом, проводя один эксперимент за другим с тем, чтобы построения разума освящались опытом. Тот, кто не любит работать руками, боится жара печей, угольной пыли, опасности неведомых перемен и долгого ночного бодрствования, навсегда останется невеждой.

Кессон 6. — Ствол засохшего дерева, ветви которого отпилены человеческой рукой, обвил плющ. Дополняет картину филактерия со словами:

INIMICA.AMICITIA.

Дружба — вражда

Анонимный автор Древней битвы рыцарей приводит беседу между камнем, золотом и Ртутью, где золото обзывает камень начинённым отравой червём и обвиняет его в том, что он враг людей и металлов. Точнее не скажешь. Некоторые даже упрекают нашего субъекта, будто в нём страшный яд, от одного запаха которого, утверждают они, можно умереть. А между тем, из этого токсичного минерала получают универсальное лекарство (médecine universelle), перед которым не устоит никакой, самый, казалось бы, неизлечимый недуг. Высокую значимость и ни с чем не сравнимую ценность придаёт ему в глазах Мудреца поразительное свойство возрождать к жизни расплавленные металлы и терять ядовитые свойства в процессе передачи им своей активности. Наш субъект оказывается как бы средством восстановления и искупления погибших от огня металлических тел — отсюда в её гербе крест, знак Спасителя.

Из сказанного читатель сможет сделать вывод, что камень, то есть наш минеральный субъект, представлен на барельефе плющом — живым растением с резким неприятным запахом, а металл — безжизненным изуродованным деревом. Это не просто высохшее дерево, не просто ствол с сучьями без листьев; для герметического философа это дерево — нарочно поломанное, с отпиленными ветвями — выражает Серу в огненном сухом состоянии. Греческое πρίω означает как пилить, отпиливать (scier, couper), так и сжимать, стискивать, связывать (étreindre, serrer, lier fortement). Наше дерево с отпиленными сучьями ещё и стиснуто плющом — ясно, что создатель этих изображений хотел указать как на металл, так и на процесс его растворения. Плющ, обвивающий ствол дерева, выражает сам этот процесс, который идёт с помощью нашего наделённого большой жизненной силой субъекта. Однако процесс этот не бурный, не быстрый, а наоборот — медленный, трудоёмкий и никогда не проходящий до конца. Хотя воздействию подвергается весь металл, растворяется он лишь частично. Поэтому рекомендуется часто поливать металл водой, чтобы экстрагировать Серу или Семя, в котором «заключена вся сила нашего камня». Серу одаривает жизнью её непримиримый жестокий враг. Цель этой операции, которую Мудрецы назвали реинкрудацией (réincrudation) или возвращением в исходное состояние, прежде всего получение Серы и её регенерация с помощью изначальной Ртути. Регенерация не в буквальном смысле слова, так как большая часть вещества — его грубые гетерогенные бесплодные или мёртвые элементы — регенерации не поддаются. Как бы то ни было, алхимику (artiste) достаточно извлечь из разверстого (ouvert) металла серное начало и благодаря активности нашего первого меркурия (premier mercure) вдохнуть в него жизнь. С этим новым веществом, в котором на смену ненависти пришли любовь и гармония, так как соответствующие свойства и качества двух противоположных субстанций пришли в нём в согласие, появляется надежда получить сначала философскую ртуть (mercure philosophique), а затем Эликсир — предмет тайных чаяний алхимика.

Кессон 7. — Там, где Луи Одиа различает фигуру Бога-Отца, мы видим лишь кентавра, наполовину закрытого лентой с аббревиатурой сената и римского народа. Всё это изображено на знамени со вколоченным в землю древком.

Речь, стало быть, идёт о римском стяге (enseigne romaine) и римской земле. Буквы

S.P.Q.R.

— аббревиатура слов Senatus Populusque Romanus — обычно пишут рядом с орлами. В сочетании с крестом они составляют герб Вечного Города.

Стяг, обозначающий римскую землю (terre romaine), наводит на мысль, что Философ из Дампьера был знаком с символикой Василия Валентина. Сеньора Задита, Минзихта и др. Эти авторы называли римской землёй и римским витриолом (vitriol remain) земную субстанцию, дающую наш растворитель (notre dissolvant), без которого металлы невозможно превратить в меркуриалъную воду (eau mercurielle) или, если угодно, в философский витриол (vitriol philosophique). Согласно Вальмону де Бомару[362], «римский витриол, именуемый также витриолом Адептов, вовсе не железный купорос, а двойная сернокислая соль железа и меди». Такого же мнения придерживается Шамбон, который называет эту соль зальцбургским витриолом, а этот последний и есть смешанный сульфат меди и железа. Греки называли его Σώρυ и характеризовали как соль с резким неприятным запахом, которая при размельчении чернеет и становится пористой и жирной на вид.

В своём Testamentum Василий Валентин отмечает отменные свойства и редкие достоинства витриола, но о справедливости его слов можно судить, лишь заранее зная, какое вещество он подразумевает. «Витриол, — пишет он, — замечательный и очень важный минерал, с которым ничто в природе не может сравниться, потому что он обладает самым большим сродством с металлами. Витриол связан с ними самым непосредственным образом и его можно получить из любого из них. Поэтому я не стану по нерадивости откладывать признание его заслуг, ибо витриол — самый совершенный из минералов и по праву занимает первое место после металлов. И хотя выдающимися свойствами наделены все металлы и минералы, извлечь и образовать благословенный камень способен лишь витриол». Далее наш Адепт ещё раз возвращается в этому вопросу, обращая внимание на двойственную природу римского витриола: «Живо запечатлей у себя в голове мои слова, направь мысли на металлический витриол и вспомни, что я тебе уже говорил: из Марса и Венеры можно получить прекрасный витриол, так что в нём сойдутся три начала, которые нередко порождают и производят на свет наш камень».

Приведём одно очень существенное замечание Хенкеля[363], касающееся витриола. «Среди имён, данных витриолу, — пишет этот автор, — нет ни одного, говорящего о связи с железом; витриол называют chalcantum, chalcitis, cuperosa или cupri rosa и т. д. И это не только греки и римляне лишили железа его части в витриоле; также поступили в Германии, где ещё сегодня все витриолы и в частности те, что содержат больше всего железа, именуют kupfer wasser (eau cuivreuse, медной водой) или, что то же самое, купоросом (couperose)».

Кессон 8. — Изображение на этом барельефе довольно странное: юный гладиатор, почти ребёнок, сняв крышку, остервенело кромсает шпагой улей с сотами, полными мёда. Надпись состоит из двух слов:

MELITVS.GLADIVS.

Меч в меду

Нелепые, казалось бы, действия подростка, в пылу и запальчивости сражающегося с пчёлами, как Дон Кихот — с мельницами, есть, по сути дела, не что иное, как символическое выражение первой стадии нашей работы — оригинальная разработка столь хорошо знакомой и столь часто используемой в герметике темы, когда кто-нибудь ударяет по скале. Известно, что, выйдя из Египта, сыны Израилевы расположились станом в Рефидиме (Исх. 17:1; Числ. 33:14), где «не было воды пить народу». По повелению Всевышнего (Исх. 17:6) Моисей трижды ударил по скале в Хориве, и камень сделался источником живой воды. В мифах также есть несколько упоминаний о таком чуде. Каллимах (Гимн к Зевсу, 31) рассказывает, что богиня Рея ударила своим жезлом по горе в Аркадии, гора разверзлась и брызнул обильный поток. Аполлоний Родосский (Аргонавтика, песнь первая, 1146) повествует о чуде на горе Диндима, уверяя, что до той поры на ней не было ни единого источника. Павсаний приписывает такой же поступок Аталанте, которая, страдая от жажды, ударила копьём о скалу недалеко от Кифанта в Лаконии, и из скалы потекла вода.

На нашем барельефе гладиатор играет роль алхимика, изображаемого также Гераклом — героем, совершившим двенадцать символических подвигов, — или вооружённым с головы до ног рыцарем, как на портале Нотр-Дам де Пари. Молодость гладиатора выражает простоту, которой надо держаться во время Делания, неукоснительно следуя в этом естеству. Кроме того, отдавая предпочтение образу гладиатора, Адепт из Дампьера указывает на то, что алхимику приходится работать с материей, бороться с ней в одиночку. Греческое μονόμαχος (означающее гладиатор, gladiateur) состоит из μόνος (seul, один) и μάχομαι (combattre, сражаться). Улею же выпало представлять камень благодаря кабалистическому приёму, когда после замены гласной roche (скала, камень) превращается в ruche (улей). Так наш первый камень (première pierre) — по-гречески πέτρα — предстаёт в образе улья или скалы, ибо πέτρα означает также скалу или утёс и этим словом Мудрецы называют герметического субъекта.

Мало того, вояка, лупящий по эмблематическим сотам, превращает их в бесформенную гетерогенную массу из воска (cire), прополиса (propolis) и мёда (miel) — магму (истинное méli-mélo, выражаясь языком богов, langage des dieux), покрывающую мёдом меч — субститут Моисеева жезла. Это и есть вторичный хаос (second chaos), результат первоначальной схватки, который мы кабалистически называем méli-mélo, потому что он содержит мёд (μέλι) способный течь (μέλλω) — вязкую и липкую воду металлов (eau visqueuse et glutineuse des métaux). Мастера нашего искусства утверждают, что Делание есть тяжёлый Гераклов труд, когда сначала надо ударить по камню, скале или улью (то есть по нашей первой материи, notre première matière) волшебным мечом тайного огня, чтобы из его, камня, недр потекла драгоценная вода. Дело в том, что субъект Мудрецов — это замёрзшая вода, почему её и называют Пегасом (Pégase от Πηγάς — rocher, glace, eau congelée ou terre dure et sèche, скала, лёд, замёрзшая вода, твёрдая сухая земля). Из мифов мы знаем, что Пегас ударил ногой по камню, и в том месте тут же забил источник Иппокрены. Слово Πήγασος (Пегас) произошло от πηγή (source, источник), так что крылатого коня поэтов часто сравнивают с герметическим источником, приписывая Пегасу основные характеристики этого последнего: подвижность живых вод, летучесть духов.

В качестве эмблемы первой материи (première matière) улей часто встречается в убранстве зданий, где используются элементы герметической науки. Мы видели его на потолке усадьбы Лальмана и среди плит алхимической печи в Винтертуре. Он представлен в одной из ячеек игры в Гусыню (jeu de l'Oie)^XXXIII, которая есть, по сути дела, общедоступный вариант лабиринта сакрального Искусства и собрание основных иероглифов Великого Делания.

Кессон 9. — Выглядывающее из-за туч солнце бросает свои лучи на гнездо лугового конька[364] с маленьким яйцом, лежащее на покрытом дёрне пригорке. На филактерии поясняющая надпись:

NEC.TE.NEC.SINE.TE.

Не ты, но и без тебя ничего

Здесь явный намёк на солнце — отца камня (père de la pierre), согласно Гермесу и большинству герметических философов. Символическое светило в лучах славы занимает место металлического солнца (soleil métallique) или Серы (soufre), которую многие алхимики принимают за естественное золото (or naturel). Серьёзное заблуждение, тем более непростительное, что все авторы проводят чёткую границу между золотом Мудрецов (or des sages) и золотом как драгоценным металлом (métal précieux). Философы явно подразумевают Серу металлов, когда описывают способ экстракции и приготовления этого первичного агента, который, к слову сказать, по своим физико-химическим характеристикам совсем не похож на обычное золото. Именно эта Сера вкупе с Ртутью порождаёт наше яйцо (œuf), наделяя его вегетативной силой. Таким образом, действительный отец камня (père rèel de la pierre) никак от самого камня не зависит, наоборот, тот образуется благодаря своему отцу, отсюда первая часть надписи: nec te; вторая её часть (nec sine te) говорит о том, что без Серы ничего нельзя получить. И без Ртути, впрочем, тоже. Так, яйцо, проявление новой металлической формы, истекающей из меркуриального начала и потому обязанной своим существованием Ртути или герметической Луне, получает жизненную силу и способность к развитию от Серы или солнца Мудрецов.

Короче говоря, с философской точки зрения Бернар Тревизан прав, утверждая, что все металлы состоят из Серы и Ртути. Верно также и то, что камень, хотя и состоящий из тех же начал, металла не порождает, и то, что Сера и Ртуть — единственные родители камня, хотя они и камень — не одно и то же. Позволим себе обратить внимание читателя ещё и на то, что философская варка ребиса приводит к Сере (fournit un soufre), а не к необратимому смешению его компонентов, и что эта Сера, полностью поглощая Ртуть, приобретает свойства, ещё более отдаляющие её от металла. На таком постоянстве действия (constance d'effet) основан способ приумножения (multiplication) или приращения (accroissement) вещества, ведь новая Сера всегда тяготеет к поглощению строго определённого количества Ртути.

X

Седьмая серия [XXXIV].

XXXIV. Замок в Дампьер-сюр-Бутонн. Кессоны верхней галереи. Седьмая серия.

Кессон 1. — Скрижали герметического закона, где написана одна-един-ственная французская фраза, но такая странная, что Луи Одиа не сумел её разгадать:

EN.RIEN.GIST.TOVT.

В ничто содержится всё

Немаловажная сентенция (devise primordiale), которую любили повторять древние Философы, подразумевая под этими словами отсутствие ценности, заурядность (vulgarité) и широкую распространённость основной своей материи, из которой они получают всё, что им нужно. «Ты добудешь всё во всём там, где заключается вяжущее (styptique), стягивающее (astringente) свойство металлов и минералов», — пишет в Двенадцати ключах Василий Валентин.

Истинная Мудрость учит не судить ни о чём по цене, по удовольствию, которое мы получаем, по внешней красоте. Человека она велит оценивать по его личным качествам, а не по наружности или социальному положению, а вещества — по скрытому в них духовному содержанию. В глазах Мудрецов железо, этот пария среди металлов, несравненно благороднее золота, а золото презреннее свинца, так как само по себе золото лишено живого огня, жгучей, деятельной, чистой воды, которая есть в простых металлах, минералах и камнях. У этого властителя, перед которым столько людей простирается ниц, столько поступается совестью, дабы снискать его благосклонность, всё богатство и ценность чисто внешние. Золото — этот король в роскошном наряде — на самом деле безжизненное, хотя и красивое существо, великолепный труп по сравнению с медью, железом, свинцом. Этот узурпатор, которого алчная невежественная толпа возносит до небес, не может даже похвастаться, что принадлежит к древнему могущественному семейству металлов. Если посмотреть на него, когда он без мантии, сразу становится видно его низкое происхождение, сразу становится видно, что это простая металлическая смола (résine métallique), плотная, твёрдая и плавкая — три качества, которые делают золото заведомо непригодным для наших целей.

Отсюда ясно, что работать с золотом нет смысла, и немудрено: у кого ничего нет, не в состоянии ничего дать. Поэтому надо обратиться к грубому дикому камню, не обращая внимания на его жалкий вид, зловоние, чёрную окраску, грязные лохмотья. Именно по этим не слишком привлекательным свойствам его можно распознать. Он предстаёт перед нами как вышедшая из первичного хаоса изначальная субстанция (substance primitive), которую Бог во время Сотворения и упорядочения вселенной предназначил для избранных своих служителей. Извлечённая из Небытия (Néant), она несёт на себе его печать, что находит отражение в слове Ничто (Rien)[365], фигурирующем в надписи. Философы, впрочем, установили, что её природа, стихийная и беспорядочная, состоит из неимоверной смеси тьмы и света, зла и добра, и что это ничто содержит в себе Всё (Tout), что они могли бы пожелать.

Кессон 2. — Увенчанная короной большая буква «H», которую Луи Одиа отождествляет с геральдической сигнатурой короля Франции Генриха II^b. Надпись сильно повреждена, но прежде можно было прочесть:

IN.TE.OMNIS.DOMINATA.RECVMBIT.

В тебе таится вся сила

Ранее нам уже представлялся случай отметить, что буквой «H», вернее, соответствующей графической записью, Философы обозначают дух, всеобщую душу вещей, деятельное всемогущее начало, которое, как считается, постоянно движется и вибрирует. Средневековые строители придавали форму буквы «H» фасадам соборов, храмов, прославляющих божественный дух, великолепно передающих порыв человеческой души к Творцу. «H» соответствует «эта» — седьмая буква греческого алфавита, буква, с которой начинается слово солнце ('Ηλιος), при том что солнце — обиталище духа, звезда, испускающая свет. К этому слову восходит имя пророка Илии (по-гречески Ήλίας — solaire, солнечный), который, согласно Писанию, поднялся, словно чистый дух, на небеса в колеснице света и огня. «H» ещё и средняя часть одной из монограмм Христа: IHS (от Iesus Hominum Salvator — Иисус, Человеков Спаситель), и знак средневековых вольных каменщиков, обозначавший две колонны храма Соломона (Иакин и Бохас, Jakin et Bohas), у подножия которых работники получали своё жалованье, — колонны, чьим свободным, смелым и ярким воспроизведением служат наши колокольни. Наконец, «H» указывает на первую ступеньку лествицы Мудрецов (scala philosophorum), на знание герметического агента (agent hermétique), таинственно преобразующего минералы, на вновь обретённое знание утерянного Слова (Parole perdue). Некогда Адепты называли этот реагент магнитом (aimant ou attractif). Вещество, заряженное магнитом, получило имя магнезия (Magnésie), и именно это вещество служило посредником между небом и землёй, питавшимся звёздными токами (influences astrales) или энергией небес (dynamisme céleste). Притягивая эти токи, словно настоящий магнит, оно передавало их пассивной субстанции (substance passive). В одном из своих аллегорических рассказов де Сирано Бержерак[366] говорит, в частности, о магнетическом духе (esprit magnésien), в приготовлении и использовании которого он, судя по всему, отлично разбирался.

«…Вы, я думаю, не забыли, — пишет наш автор, — что меня зовут Илия, как я вам уже говорил. Знайте же, что я находился в вашем мире и обитал на берегах Иордана с Елисеем, таким же евреем, как и я сам. Там, среди книг, я вёл жизнь достаточно приятную, чтобы о ней не жалеть, хотя она быстро протекла. Однако с увеличением моих знаний всё больше возрастало во мне сознание того, как мало я действительно знаю. Никогда наши священники не напоминали мне о знаменитом Адаме без того, чтобы воспоминание о том совершенном знании (Philosophie parfaite), которым он обладал, не вызывало во мне вздохов. Я уже совершенно отчаивался в возможности получить это знание, когда однажды, после того, как я совершил жертвоприношение в искупление немощей своего бренного существа, я заснул и Ангел Господень явился мне во сне; проснувшись, я тотчас же принялся за выполнение того, что он мне предписал. Я взял магнит, размером приблизительно в два квадратных фута, и положил его в горнило; когда он совершенно очистился от всякой примеси, осел и растворился, я извлёк из него притягивающее (attractif) вещество, раскалил всю эту массу и превратил в шар среднего размера.

В дальнейшем ходе приготовлений я соорудил очень лёгкую железную колесницу, и несколько месяцев спустя, когда всё было готово, я сел в эту искусно придуманную повозку. Вы, может быть, спросите меня, для чего нужен был весь этот сложный снаряд. Так знайте же, что мне поведал Ангел во время моего сна; он сказал, что если я хочу приобрести то совершенное знание (science parfaite), к которому стремился, я должен подняться в мир луны, где в раю Адама я найду древо знания (Arbre de la Science), и что как только я вкушу его плода, тотчас же моя душа просветится всеми теми истинами, которые способно вместить человеческое существо. Так вот для какого путешествия я соорудил свою колесницу. Наконец я вошёл в неё, и когда я прочно уселся и утвердился на сиденье, я бросил очень высоко в воздух свой магнитный шар. Тотчас же поднялась и железная машина, которую я нарочно в середине построил более тяжёлой, чем по краям; она поднималась в полном равновесии, так как подталкивалась именно этой своей более тяжёлой средней частью. Таким образом, по мере того, как я долетел до того места, куда меня притягивал магнит, я тотчас же подхватывал магнитный шар и рукой гнал его вверх впереди себя… Я должен сказать, что зрелище было необыкновенное: сталь этого летучего дома, которую я отшлифовал самым тщательным образом, отражала со всех сторон солнечный свет так ярко и резко, что мне самому казалось, что я возношусь в огненной колеснице (un chariot de feu)… Когда впоследствии я стал обдумывать чудесное своё вознесение, то хорошо понял, что не мог бы обойти бдительного Серафима, поставленного Богом у врат рая, чтобы охранять его, если бы я пользовался одними скрытыми силами материи (vertus occultes d'un simple corps naturel); мне это удалось потому, что Бог любит иногда действовать косвенными путями. Я думаю, что Он внушил мне этот способ проникнуть в рай; точно так же, как Он захотел воспользоваться рёбрами Адама, чтобы создать жену ему, хотя Он мог точно так же сотворить её из земли, как и его».

Корона же, дополняющая наш важный символ, никакого отношения к французскому королю Генриху II не имеет — это царский венец избранников (élus). Он украшает чело Искупителя на распятиях XI, XII и XIII вв., в частности, в Амьене (византийский Христос, прозванный Святым Спасом) и в Соборе Нотр-Дам де Трев (верх портала). Всадник Апокалипсиса (6:2) на белом коне, символизирующем чистоту, принимает в качестве отличительных знаков своего высокого достоинства лук и венец (couronne) — дары Духа Святого. Между тем наша корона (notre couronne) — посвящённые понимают, о чём речь, — есть как раз излюбленное место пребывания Духа (esprit). В изобилии таит в себе Дух та жалкого вида едва воплощённая субстанция, о которой мы уже говорили. Философы древности представляли её в образе corona radiata с расходящимися лучами. Такой короны удостаивались лишь боги и божественные герои. Согласно нашему истолкованию, это вещество — проводник минерального света (véhicule de la lumière minérale) — предстаёт, благодаря лучеобразной сигнатуре духа (signature rayonnante de l’esprit), землёй обетованной для избранников Мудрости.

Кессон 3. — На этом барельефе представлен часто используемый древний символ: дельфин на лапе морского якоря. Объяснительная надпись гласит:

SIC.TRISTIS.AVRA.RESEDIT.

Так утихает ужасная буря

Мы уже несколько раз отмечали важную роль, какую в алхимическом театре играет рыба. В образе дельфина (dauphin) или прилипалы (échénéide ou rémora) она выражает влажное и холодное начало (le principe humide et froid) Делания, то есть нашу ртуть (notre mercure), которая постепенно сгущается под воздействием Серы — катализатора десикации (dessication) и затвердевания (fixite). Сера на нашем барельефе представлена морским якорем, средством для удержания судна, которому он обеспечивает точку опоры и сопротивление волнам. Длительная операция по постоянному сгущению и, в конечном итоге, затвердеванию Ртути, похожа на морское плавание с его штормами. Непрерывно кипящий герметический компост — как бы бурное волнующееся море. Всё новые и новые пузырьки поднимаются к поверхности и лопаются. Пространство сосуда заполняют тяжёлые пары. Стенки покрываются непрозрачным синеватым налётом, на них конденсируются капли, стекающие затем в бурлящую массу. Перед нами малая буря. Над ковчегом разверзаются хляби небесные, но он плывёт себе во власти волн и ветра. Звезда в море вот-вот образует Делос, гостеприимную и спасительную землю для детей Латоны. Среди валов плывёт дельфин, и волнение на море продолжается до тех пор, пока рыба-прилипала (rémora), невидимая владычица глубин, не остановит, подобно мощному якорю, относимый ветром корабль. Тогда воцаряется покой, воздух очищается, море разглаживается, рассеивается туман. Вся поверхность затягивается плёнкой, которая уплотняется и распространяется в глубину, знаменуя тем самым окончание потопа, момент, когда ковчег причаливает, рождение Дианы и Аполлона, победу земли над водой, сухости над влажностью, эпоху нового Феникса. В буйстве волн и борьбе стихий обретается вдруг нерушимый покой, гармония — результат полного равновесия начал, чей символ — рыба на якоре: sic tristis aura resedit.

Поглощение и коагуляция Ртути очень незначительным количеством Серы в основном и породили миф о рыбе-прилипале (rémora) — небольшой рыбке, которой народная фантазия и герметическая традиция приписывали способность останавливать самые большие суда. Вот, впрочем, что об этом говорит на содержательном языке аллегорий философ Рене Франсуа: «Когда император Калигула возвращался в Рим с мощным флотом, случилась незадача, весьма его рассердившая. Великолепные суда, хорошо вооружённые и оснащённые, смотрятся как нельзя лучше, ветер с кормы надувает паруса — кажется, что волны и небеса на стороне Калигулы и способствуют его планам, как вдруг императорский корабль, флагман флотилии, останавливается, меж тем как другие продолжают свой бег. Император гневается, лоцман орёт во всю глотку, четыре сотни гребцов, по пяти на каждой скамье, обливаясь потом, налегают на вёсла. Ветер бушует с новой силой, море ярится, а корабль стоит. Все изумлены таким чудом, и тут императору приходит на ум, что их держит какое-то морское чудовище. Сразу несколько матросов прыгают за борт и проплывают под водой вокруг плавучей крепости. Они обнаруживают злополучную рыбёшку полфута длиной, присосавшуюся к корпусу, которая развлекалась тем, что удерживала галеру императора, властителя мира. Казалось, она хочет посмеяться над тем, кто наводит на всех страх множеством своих солдат, грохотом железа и владеет всей землёй. „Се новый Ганнибал у ворот Рима, — говорит она на своём рыбьем языке, — и он держит в неволе плавучий Рим и его императора. Властительный Рим, совершая триумф, спустит на берег пленённых королей, и я триумфально проведу по морю, по всем водам Океана Владыку Мира. Кесарь станет царём людей, а я — Кесарем Кесарей. Теперь у меня в плену вся мощь Рима. Я буду держать своих пленников здесь, на пороге, столько времени, сколько сочту нужным, им у меня не вырваться. Потешившись над этим галионом, прилипнув к нему, я за единый миг достигну того, чего они не достигли за восемь веков, изничтожая человеческий род, опустошая землю. Бедный император! Что толку тебе от твоих ста пятидесяти миллионов дохода, от трёхсот миллионов подданных: одна невзрачная рыбёшка одержала над тобой верх! Пусть неистовствует море, пусть ревёт и бесится ветер, пусть всё население Земли сядет грести, а всё деревья превратятся в вёсла, всё равно корабль не сдвинется ни на йоту, если не будет на то моего позволения…“ Вот уж поистине Архимед среди рыб, который всё может остановить, одушевлённый магнит, забирающий себе всё железо, всё оружие самой могущественной Монархии мира. Не знаю, кто назвал Рим золотым якорем рода человеческого, но тогда эта рыба — якорь из якорей…О чудо Божие! Крошечная рыбка поколебала авторитет не только Рима, но и самого Аристотеля, которому мы больше не верим, и всей философии, продемонстрировавшей свою несостоятельность, ведь она не в силах объяснить, как беззубая пасть может остановить судно, влекомое четырьмя стихиями, да так, что оно не трогается с места даже в самый жестокий шторм. Плиний говорит, что в самой маленькой твари на страже стоит вся вселенная. И я полагаю, что эта маленькая рыбка — самое главное оружие естества и всего его воинства. Она вцепляется в галеры и останавливает их. Она связывает без верёвки — присасываясь — то, что нельзя связать… Увы! Почему столь здравое соображение не заставляет нас отринуть свою гордыню, ведь если даже посредством этого маленького морского разбойника и пирата естества (petit escumeur de mer, et le pyrate de la nature) Бог способен стреножить наши порывы, не знавшие дотоле узды, что будет, когда Он обрушит на нас всё своё могущество? Если Он производит всё из ничего, если с помощью рыбы, вернее, с помощью почти пустоты (petit rien), принявшей вид рыбы, он хоронит все наши надежды, что с нами станет, когда он употребит всю свою власть и, дабы свершить правосудие, бросит в бой всё своё воинство?»[367]

Кессон 4. — У входа в сад Гесперид неусыпно стережёт дерево с золотыми плодами огромный дракон. На филактерии относящаяся к данному сюжету надпись:

AB.INSOMNI.NON.CVSTODITA.DRACONE.

Там, где не бдит дракон, сторожить нечего

Миф о драконе, которому поручили сторожить знаменитый сад и легендарное золотое руно, слишком хорошо известен, чтобы его здесь пересказывать. Достаточно отметить, что дракон — иероглиф грубой минеральной материи, с которой начинают Делание. Отсюда ясно, сколь велико его значение и как важно тщательно исследовать внешние признаки и свойства, позволяющие его идентифицировать, выявить и выделить герметического субъекта среди многочисленных минералов, которые естество предоставляет в наше распоряжение.

Считается, что дракон, поставленный охранять то замечательное место, где Философы прячут свои сокровища, никогда не спит. Его горящие глаза никогда не закрываются. Он не знает ни отдыха, ни усталости и не может побороть бессонницы — та давно уже стала основным его свойством, определяющим истинный смысл его существования. Впрочем, на это указывает и греческое имя. Δράκων произошло от δέρκομαι (regarder, voir, смотреть, видеть и — в расширительном смысле — жить, vivre), слова, близкого к δερκευνής (qui dort les yeux ouverts, тот, кто спит с открытыми глазами). Через оболочку символа изначальный язык даёт нам воспринять идею о постоянной воле к действию, о неистребимой жизненной энергии, таящейся в минеральном теле (corps minéral). Мифологи называют нашего дракона Ладоном (Ladon), что звучанием напоминает Латону и позволяет установить связь с греческим Λήθω — быть скрытым (être caché), незнакомым (inconnu), неизвестным (ignore), — что справедливо для материи Философов (matière des philosophies).

Наружность, общепризнанная уродливость дракона, его свирепость и необычная живучесть в точности соответствуют внешним характеристикам, свойствам и особенностям нашего субъекта. На особый тип кристаллизации этого последнего ясно указывает чешуйчатая (écailleux) кожа дракона. Похожи они и по цвету: наша материя такая же чёрная в красную или жёлтую крапинку. Перепончатые крылья дракона выражают летучесть минерала. А так как дракон изрыгает на врага огонь и дым и у него змеиный хвост, поэты определили ему в родители Тифаона (Typhaon) и Эхидну (Echidna). Греческое Τυφαών — поэтический вариант от Τυφών или Τυφώς; (египетского Тифона, Typhon) — означает наполнить дымом (remplir de fumée), зажечь (allumer), воспламенить (embraser). 'Εχιδνα не что иное, как гадюка (vipère). Отсюда можно заключить, что дракон унаследовал от Тифаона его горячую, огненную, серную природу, а от матери — холодное и влажное тело змеиной формы.

Философы всегда скрывали название своей материи за разного рода иносказаниями, зато они много рассуждали о её внешнем виде, свойствах и иногда даже о её приготовлении. Они в один голос утверждают, что алхимику нельзя что-либо открыть или произнести, минуя этот субъект, так как лишь он один во всей природе способен дать ему необходимые элементы. В отличие от других минералов и металлов, эта материя сохраняет в себе начала, без которых Великое Делание невозможно. В выразительном облике чудовища этот изначальный субъект предстаёт перед нами хранителем и единственным распределителем плодов герметического труда. Бессменным часовым бдит дракон над ними, и наш Адепт с полным правом заявляет, что там, где нет этого одинокого стража, философские вещества можно не искать — там их попросту нет. По поводу первичного вещества (premier corps), частицы изначального хаоса (chaos originel) и обычной ртути Философов (mercure commun des philosophes) Гебер пишет: «Слава Всевышнему (Très-Haut), создавшему нашу ртуть и наделившему её такими свойствами, что ничто перед ней не устоит. Без неё весь труд алхимика пошёл бы насмарку».

«Но где, — спрашивает другой Адепт[368], — эта золотоносная ртуть (mercure aurifique), которая, распадаясь на Соль и Серу, становится влажным корнем металлов и их одухотворённым семенем (semence animée)? Она заключена в темницу с такими прочными запорами, что само естество не в силах вызволить её оттуда без помощи изощрённых приёмов, выработанных нашим искусством».

Кессон 5. Шея лебедя, величественно плывущего по озерной глади, пронзена стрелой. Надпись на умело выполненном барельефе выражает предсмертную жалобу лебедя:

PROPRIIS.PEREO.PENNIS.

Смерть мне принесли мои собственные перья

Птица сама в себе содержит одну из частей оружия, которое её убьёт. Точный полёт стрелы обеспечивает её оперение, стало быть, гибель лебедю несут его же перья. Прекрасный лебедь, чьи крылья олицетворяют летучесть, а снежная белизна — чистоту, обладает двумя основными свойствами исходной Ртути (mercure initial) или нашей растворяющей воды (notre eau dissolvant). Мы знаем, что верх над ней берёт Сера, образовавшаяся из её собственной субстанции (то есть её собственное порождение), а её гибель приводит в данном случае к получению частью твёрдого, частью летучего философского меркурия (mercure philosophique), который затем созревает до высшей стадии совершенства — до эликсира. Все герметические авторы учат, что надо убить живого, если хочешь воскресить мёртвого; поэтому сведущий алхимик без колебаний принесёт в жертву птицу Гермеса^XXXIV (oiseau d'Hermès), преображая её сугубо ртутные свойства в серные, так как всякому превращению обязательно предшествует разложение.

Василий Валентин говорит, что «двойного огненного человека нужно накормить белым лебедем (cygne blanc)» и добавляет: «Жареный лебедь — блюдо для царского стола». Никто из Философов, насколько мы знаем, не раскрывал этой тайны, нас и самих одолевали сомнения, стоит ли нам комментировать столь серьёзные вещи. Однако, вспомнив, сколь долго мы в своё время топтались перед этой дверью, мы решили милосердия ради помочь достигшему данной стадии алхимику переступить этот порог. Поэтому мы протянем ему руку и поведаем в пределах дозволенного о том, чего из осторожности не касались самые великие Мастера.

Под двойным огненным человеком (homme double igné) Василий Валентин подразумевает второе начало, результат взаимодействия двух реагентов горячего огненного состава (deux agents de complexion chaude et ardente), имеющих, следовательно, естество разновидностей металлической серы (des soufres métalliques). Отсюда вытекает, что под простым названием Сера Адепты на определённом этапе работы понимают два различных, но схожих по свойствам, взаимосвязанных тела (deux corps), которые условно принимаются за одно. А раз так, то спрашивается, какие две субстанции могут послужить источником этих производных? Ответа на такой вопрос никто не давал. Тем не менее, если вспомнить, что металлы эмблематически выражаются мужскими и женскими мифологическими божествами и что используются металлы в соответствии с их сульфурными свойствами, устанавливающимися экспериментально, то символика и мифы в состоянии будут внести в эту запутанную проблему некоторую ясность.

Как известно, железо и свинец соотносятся с Аресом и Хроносом и подчиняются планетным воздействиям соответственно Марса и Сатурна, а на олово и золото — металлы Зевса и Аполлона — влияют Юпитер и Солнце. Но почему Афродита и Артемида правят медью и серебром, которым соответствуют Венера и Луна? Почему ртуть обязана своим физическим состоянием посланцу олимпийских богов Гермесу (Меркурию), хотя, лишённая Серы, она выполняет функции химико-герметических женщин? Следует ли принять эти соответствия за истинные и нет ли во взаимном распределении богов и металлов, богов и планет умышленной путаницы? Если нас об этом спросят, мы не колеблясь ответим положительно. Опыт недвусмысленно показывает, что Сера в серебре высшего качества, такая же чистая и блестящая, как в золоте, хотя и не такая твёрдая. Сера из свинца не столь хорошая: она не очень устойчивая и чрезвычайно грязная, хотя по цвету почти такая же, как в серебре. Сера из олова — без примеси, блестящая и белая. Этот металл скорее подошёл бы богине, чем богу. А вот железо содержит большое количество твёрдой, очень грязной Серы тёмно-красного цвета, которая не блестит и, несмотря на огнеупорные свойства, настолько несовершенна, что трудно сказать, на что она может пригодиться. Что же касается меркурия, то в золоте он самый яркий и обладает наиболее проникающей способностью; к тому же с таким Меркурием проще всего работать. Серу из меди Василий Валентин очень точно описывает в первой части Двенадцати ключей. «Сладострастная Венера, — говорит он, — ярко окрашена, чуть ли не всё её тело есть напоминающая Солнце своим цветом тинктура, которая из-за своей яркости сильно отливает красным. Но так как тело Венеры больно проказой, то фиксированная тинктура неустойчива, а с разрушением тела исчезает и окрас — так бывает в отсутствии твёрдой основы, в которой она могла бы укорениться и постоянно пребывать»[369].

Порядок эзотерических работ нетрудно определить, если хорошенько понять, о чём толкует здесь знаменитый Адепт, и рассмотреть связь Серы в различных металлах с соответствующими символами. Тогда разгадка будет найдена, и проблема двойной Серы разрешится весьма просто.

Кессон 6. — На кадуцее Меркурия перекрещиваются два рога изобилия. Надписью служит латинское изречение:

VIRTVTI.FORTVNA.COMES.

Успех сопутствует достоинству

Истина весьма спорная и далёкая от действительной жизни, где успех венчает добродетель крайне редко, а посему нуждающаяся в нетривиальном обосновании. Автор этих символов подразумевает здесь тайное достоинство[370] философской ртути (vertu secrète du mercure philosophique), изображённой под видом кадуцея. Рога изобилия представляют совокупность материальных благ, которыми Ртуть обеспечивает доброго художника. Перекрещивание рогов изобилия указывает на духовную природу этой благородной и редкой субстанции, чья энергия блистает чистым огнём непосредственно из сублимированного вещества (au centre du corps exactement sublimé).

Кадуцей, атрибут бога Меркурия, снимает всякую двусмысленность в отношении скрытого смысла изречения и его символики. Гермес, отец герметической науки, рассматривается как творец и как творение, как наставник (maître) в философии и как материя (matière) Философов. Его крылатый скипетр несёт в себе объяснение загадки и раскрытие тайны высшего вещеста (composé du composé), шедевр естества и искусства, скрытый под заурядным именованием ртути Мудрецов (mercure des sages).

Изначально кадуцей был обыкновенной палкой, простым посохом некоторых сакральных или легендарных персонажей, принадлежащих скорее преданию, нежели истории. В схожих обстоятельствах и для одних и тех же целей к посоху, наделённому определёнными магическими свойствами, прибегали Моисей, Аталанта, Кибела, Гермес. Греческий ράβδος — это на самом деле прут, палка, древко копья, дротик и жезл Гермеса. Слово ράβδος происходит от ράδδω (frapper, partager, détruire, ударять, разделять, разрушать). Моисей ударяет жезлом по сухой скале, а Аталанта, по примеру Кибелы, пробивает её копьём. Меркурий разделяет и умерщвляет двух сцепившихся в яростной схватке змей, бросив в них жезл птерофоров, πτεροφόροι, то есть жезл — гонцов (courriers) и вестников (messagers), крылоносцев (porteurs d’ailes), так как у них на шапке в качестве отличительного знака их призвания фигурировали крылья. Крылатый петас Гермеса как раз указывает на его роль посланца (messager) богов, посредника (médiateur) между богами и людьми. Добавление к жезлу змей в сочетании с шапкой (chapeau, πέτασος) и крылышками на ногах (ταρδοί) у Гермеса придали кадуцею окончательный вид, сделав его иероглифическим изображеним совершенного меркурия (mercure parfait).

На кессоне в Дампьере у змей собачьи головы (у одной голова кобеля, у другой — суки), олицетворяющие два противоположных начала — активное и пассивное, твёрдое и летучее, — на которые воздействует посредник (médiateur), то есть наш тайный огонь (notre feu secret), представленный магическим прутом. Артефий называет эти начала хорасанским кобелём и армянской сукой, именно этих змей младенец Геркулес задушил в своей колыбели, они — единственные агенты, соединение, борьба и гибель которых при содействии философского огня порождают живого и активного герметического меркурия (mercure hermétique vivant et animé). Эта двойная Ртуть (double mercure) обладаёт двойной летучестью, и крылья петаса вкупе с крылышками на кадуцее вполне доступно и красноречиво выражают совокупность этих свойств.

Кессон 7. — На барельефе Купидон с луком в одной руке и со стрелой в другой скачет верхом на Химере по усыпанным звёздами облакам. На филактерии внизу написано, что Эрос — вечный мастер.

.ÆTERNVS.HIC.DOMINVS.

С этим трудно не согласиться, ту же мысль подтверждают и другие кессоны. Эрос — мифологическое олицетворение согласия и любви — в полном смысле слова вечный мастер и владыка Делания. Он единственный способен примирить врагов, чья лютая ненависть постоянно толкает их на взаимопожирание. Он миротворец, подобно священнику на гравюре Двенадцати ключей Василия Валентина, сочетающему браком герметических царя и царицу. Это он в том же труде поражает стрелой женщину с большой ретортой (énorme matras), наполненной непонятной жидкостью (eau nébuleuse)…

Из мифов мы знаем, что у Химеры было львиное тело со змеиным хвостом и три головы: льва, козы и дракона^XXXV. Две основные составляющие чудовища — лев и дракон, так как на них приходятся соответственно голова и тело и голова и хвост. Разбирая последовательно этот символ, приходишь к выводу, что главную роль здесь играет дракон, которого постоянно смешивают со змеем, — известно, что греки под словом δράκων чаще подразумевали дракона, чем змея. Это наша изначальная материя (notre matière initial), собственно субъект нашего искусства в своём исходном бытии, в том состоянии, в каком предоставляет его в наше распоряжение природа. Следующим по значимости идёт лев. Рождённый от субъекта Мудрецов (sujet des sages) и утратившего силу металла, он значительно превосходит мощью своих родителей и в скором времени становится сильнее отца. Недостойный сын старика и очень молодой женщины, он с рождения испытывает невероятное отвращение к своей матери. Он неуживчив, жесток, агрессивен. Ничего хорошего не приходилось бы ждать от этого кровожадного свирепого наследника, если бы благодаря счастливому случаю не удалось привести его в более спокойное умиротворённое состояние. По наущению своей матери Афродиты Эрос, и сам рассерженный нашим героем, тяжело ранит его стрелой. Парализованного, его приносят к матери, и та, чтобы вылечить неблагодарного сына, жертвует собственной кровью, то есть частью своей плоти и, спасши сына, умирает… «Мать, — говорится в Согласии Философов, — всегда больше сострадаёт своему ребёнку, чем ребёнок матери». После длительного и тесного взаимодействия Серы-льва и растворителя-дракона образуется (или частично регенерируется) новое существо со смешанными свойствами, символически представленное козой или, если угодно, самой Химерой. Греческое Χίμαιρα (Chimère, Химера) означает также молодую козу (jeune chèvre, каб. Χ-μήτηρ). Между тем молодая коза, обязанная своим существованием и замечательными свойствами своевременному вмешательству Эроса, не что иное, как философский меркурий (mercure philosophique) — результат соединения серного и меркуриального начал, — обладающий всеми необходимыми качествами, чтобы превратиться в пресловутого золоторунного барана (bélier à toison d’or), то есть в наш Эликсир и наш камень. Таково описание герметической работы, о которой свидетельствует древняя Химера, и таково, по словам Филалета, содержание всей нашей Философии.

Да простит нам читатель, что, стремясь наилучшим образом представить основные практические положения нашего Искусства, мы прибегли к аллегории, но у нас не было иного выхода. Кроме того, мы следовали в этом древней традиции. Приписывая основную роль малышу Купидону — владыке Делания и домоправителю, — мы подчиняемся указаниям Ордена, дабы не быть клятвопреступниками. Проницательный читатель, впрочем, найдёт на страницах нашей книги нарочно рассеянные по разным местам дополнительные указания на роль посредника, о котором мы не будем здесь долее распространяться.

Кессон 8. — Мы видим тут сюжет, уже встречавшийся нам в других краях и, прежде всего, в Бретани: небольшой участок с круглой изгородью, и внутри горностай — эмблема королевы Анны, жены Карла VIII и Людовика XII. Горностая мы обнаруживаем рядом с символическим дикобразом Людовика XII на колпаке над большим камином особняка Лальмана в Бурже. Надпись на барельефе — слегка переиначенный девиз ордена Горностая: Malo mori quam fœdari (Смерть предпочту позору). Этот рыцарский орден, основанный в 1381 г. Иоанном V, герцогом Бретонским, распался в XV в. и был восстановлен неаполитанским королём Фердинандом I в 1483 г. Однако, лишившись герметического характера, орден превратился в довольно случайное собрание знатных рыцарей.

Надпись на филактерии нашего кессона гласит:

MORI.POTIVS.QVAM.FED ARI.

Лучше смерть, чем позор

Прекрасная и благородная сентенция Анны Бретонской. Свидетельство чистоты применительно к небольшому хищному животному, чей белый мех, как полагают, — предмет особых забот его юркого и проворного обладателя. Но в эзотерике сакрального Искусства горностай — символ философской ртути (mercure philosophique) — указывает на совершенную чистоту сублимата, которую ещё больше подчёркивает добавление Серы (или металлического огня).

Горностай (hermine) по-гречески ποντικός — от πόντος или πόντιος (1е gouffre, l’abîme, la mer, l’océan, пропасть, бездна, море, океан); это понтийская вода Философов (eau pontique des philosophes), наш меркурий, море, очищенное с помощью Серы (mer repurgée avec son soufre), иногда просто вода нашего моря (eau de notre mer), иначе, вода нашей матери (eau de notre mère) или изначальная хаотическая материя (matière primitive et chaotique), прозванная субъектом Мудрецов (sujet des sages). Мастера учат, что их вторая Ртуть (leur mercure second) или понтийская (pontique) вода, о которой мы говорим, и есть та самая постоянная вода (eau permanent), которая, в отличие от жидкостей, «не смачивает рук», и в то же время это вода их родника, текущая в герметическое море. Заполучить эту воду можно, по их словам, трижды ударив по скале, после чего чистая вода хлынет вперемешку с водой грубой и затверделой, которую обычно изображают в виде торчащих из моря каменных глыб. Слово πόντιος, кроме того, означает всё, что обитает в море. Сразу приходит на ум таинственная рыба, которую Ртуть поймала и удерживает в ячейках своей сети. В день Богоявления (Fête des Rois)^c эту рыбу по-древнему обычаю подают на стол либо в её естественном виде (sole, dauphine, морской язык, дельфин), либо в виде куклы-голыша («baigneur», купальщик) или боба (fève), спрятанного между слоями (lames feuilletées) традиционного богоявленского пирога[371]. Таким образом, чистый белоснежный горностай предстаёт перед нами выразительной эмблемой обычной ртути (mercure commun), соединённой в субстанции философской ртути (mercure philosophique) с Серой-рыбой.

Ограда же на барельефе открывает нам внешние приметы, которые, как утверждают Адепты, являются наилучшими отличительными знаками тайного плода (produit secret), свидетельствуя о том, что его получали строго по правилам и в соответствии с законами естества. Плетёная (tressée) изгородь, окружающая участок, где находится горностай, по сути, оболочка активированной Ртути (mercure animé), воспроизводит эти знаки. Дабы избежать двусмысленности, скажем, что у греческого χαράκομα (palissade, изгородь), производного от χαράσσω (tracer, graver, marquer d’une empreinte, чертить, вырезать, оставлять след), общее происхождение со словом χαρακήρ (linéament gravé, forme distinctive, caractère, черта, характерное строение, характер). А характерной особенностью Ртути как раз является способность образовывать на поверхности сетку из взаимопересекающихся линий (réseau de lignes entre-croisées), как у сплетённых из ивовых прутьев корзины (κάλατος), кошницы, лукошка, короба, калиты. Чем чище материя, тем лучше различимы эти геометрические фигуры, которые чертит всесильный Дух или Свет. Своей волей он рисует на поверхности вещества крестообразную (Χίασμα) структуру, как бы ставит на Ртуть своё философское клеймо (signature philosophique effective). Отсюда сравнение её поверхности с ячейками сети для ловли символической рыбы, с евхаристической корзиной на спине у 'Ιχθύς римских катакомб, с яслями Иисуса, колыбелью Святого Духа, воплотившегося в Спасителя человеков^d, с ларцом Вакха, где, как считалось, хранился какой-то таинственный предмет, с колыбелью младенца Геркулеса, задушившего двух змей, посланных Юноной, с колыбелью Моисея, спасённого из воды, с богоявленским пирогом, на который нанесены те же самые линии, и с лепёшкой Красной Шапочки, наверное, самого очаровательного существа герметических легенд, известных как Сказки матушки Гусыни (Contes de ma mère l’Oie).

Однако столь показательный отпечаток на поверхности активированной Ртути (mercure animé) — результат действия духа металлов — образуется лишь после нескольких длительных, трудоёмких и обременительных очисток (purifications), поэтому, чтобы достичь успеха, нужно не жалеть усилий и времени и не бояться усталости. Дух ни при каких условиях не станет пребывать в грязном или недостаточно очищенном теле. Об этом и сугубо духовный девиз на барельефе с горностаем: «Лучше смерть, чем позор (грязь)». Пусть алхимик вспомнит об одном из великих подвигов Геракла — чистке Авгиевых конюшен. «Надо направить на нашу землю, — говорят Мудрецы, — все воды потопа». Речь тут явно идёт о том тяжком труде, которого требует полная очистка (purification parfaite) — процесс несложный, но настолько утомительный, что у многих алхимиков, пылких, жаждущих успеха, но не обладающих трудолюбием и упорством, опускаются руки.

Кессон 9. — Четыре рога, из которых вырываются языки пламени, и подпись:

FRVSTRA.

Тщетно

Перед нами изображение четырёх огней варки. Герметические авторы утверждают, что это огни разной интенсивности, пропорциональной интенсивности обычного огня, нагревающего философский ребис в атаноре. Так, по крайней мере, даётся понять начинающим, и те, не мудрствуя лукаво, стараются осуществить этот принцип на практике.

«Сами Философы говорят, что их труднее всего понять, когда они изъясняются, на первый взгляд, просто. Кажущаяся ясность вводит в заблуждение тех, кто следует за буквальным смыслом их высказываний, не заботясь о том, согласуется ли он с наблюдаемыми фактами, соображениями здравого смысла и возможностями естества (possibilité de nature). Посему предупреждаем неофитов, собирающихся последовать этим рекомендациям и подвергнуть философскую амальгаму четырёхкратно возрастающему действию, или иначе, четырём режимам огня (quatre régimes du feu), что они неминуемо станут жертвами своего невежества и обманутся в своих ожиданиях. Пусть они сперва определят, что именно древние подразумевали под словом огонь и что имели в виду, говоря о четырёх степенях (degrés) его интенсивности». Речь ведь здесь идёт не о том огне, который пылает на наших кухнях, в каминах и домнах. «В нашем Делании, — утверждаёт Филалет, — обычный огонь лишь устраняет холод и его возможные отрицательные последствия». В другом месте своего труда тот же автор вполне определённо заявляет, что наша варка носит линейный (linéaire) характер, то есть на всем своём протяжении этот процесс равномерен, постоянен и неизменен. Почти все Философы сравнивали огонь для варки (feu de coction) или созревания с высиживанием яйца курицей, имея в виду не сходство температур, а их равномерность и постоянство. Мы убедительно советуем рассмотреть в первую очередь, как, согласно Мудрецам, соотносятся огонь и Сера; тогда окажется, что четыре степени огня соответствуют четырём состояниям Серы — вывод, формулирующий в нескольких словах весьма важную вещь. И наконец, скрупулёзно описывая варку, Филалет не забывает отметить, как далёк действительный процесс от его метафорического выражения, ведь он не прямой, как принято думать, а состоит из нескольких стадий или режимов (plusieurs phases ou régimes), повторяющих одну и ту же операцию (réitérations d'une seule et même technique). На наш взгляд, никто откровеннее не описывал тайный способ варки, основанный на различении четырёх степеней огня. И хотя Философы умалчивают о порядке и условиях проведения данной работы, окутывая её тайной, специфическое толкование, которое даёт Филалет, позволит сведущему алхимику отыскать простой и естественный способ её осуществления.

Г-н Луи Одиа, о некоторых досужих выдумках которого мы уже имели случай упомянуть, и не подумал обратиться к древней науке за вразумительным объяснением этого любопытного кессона. «В нашу надпись вкраплена шутка, — восклицает он. — Подумать только, сколько лукавства в одном маленьком слове frustra. Поглядите на пылающие рога! Тщетно надеяться на то, намекает художник, что жена сохранит вам верность!»

Мы не думаем, что Одиа, влекомый состраданием к несчастному Адепту, хотел бросить тень на память его супруги… Однако невежество слепо, а неудача — плохой советчик. Луи Одиа следовало бы это знать и воздержаться от обобщений…

XI

В последней, восьмой, серии лишь один кессон связан с наукой Гермеса. На кессоне изображены крутые горы, чей суровый силуэт возвышается над гладью вод. Надпись на барельефе гласит:

DONEC.ERVNT.IGNES.

Пока огонь не погаснет

Налицо намёк на те возможности, которые предоставляет человеку огненное начало, дух, душа или свет вещей — единственная движущая сила всех изменений в материальном мире. На барельефе лишь три из четырёх стихий древней Философии: земля, вода, воздух, представленные соответственно скалами, морем и небом. Отсутствие огня, активирующего (animateur) и преобразующего три другие стихии, лишь подчёркивает его преобладающую роль, мощь и необходимость в нём, а также невозможность воздействия (action) на сущность (substance) без этой духовной силы, способной в неё проникать, приводить её в движение и превращать её потенциальные свойства в актуальные.

Пока горит огонь, жизнь во вселенной будет существовать. Под влиянием эволюционных законов, действующих в основном посредством огня, материя проходит различные циклы метаморфоз, вплоть до конечного своего превращения в дух, свет или огонь. Пока горит огонь, материя не прекратит своего многотрудного восхождения к совершенной чистоте — сначала от твёрдой плотной формы (земли) к жидкой (воде), а затем от газообразного состояния (воздуха) к лучистому (огонь). Пока горит огонь, человек способен активно воздействовать на окружающие вещи и с его чудесной помощью подчинять их своей воле, покорять, извлекать из них пользу. Пока горит огонь, наука будет использовать свой огромный потенциал во всех областях физического мира, и область её применения, как и объём знаний вообще, будет постоянно расширяться. Пока горит огонь, человек будет непосредственно связан с Богом и тварь будет лучше узнавать своего Творца.

Нет для Философа темы для размышлений более благотворной, более изощряющей его мысль. Огонь окружает, обволакивает нас со всех сторон. Он приходит к нам через воздух, воду и даже землю, которые хранят и носят его в себе. Мы обнаруживаем его во всём, во все дни нашего существования мы ощущаем в себе его действие. Наше рождение — результат его воплощения, наша жизнь — продукт его деятельности, а смерть — следствие его исчезновения. Прометей похищает с небес огонь, чтобы оживить человека, которого он, подобно Богу, сотворил из глины земной. Вулкан создаёт Пандору, первую женщину, которую Минерва наделяет способностью двигаться, вдохнув в неё животворный огонь. Простой смертный, скульптор Пигмалион, желая взять в жёны собственное творение, умоляет Венеру оживить статую Галатеи посредством небесного огня. Пытаться определить природу и сущность огня всё равно, что пытаться определить Бога, который всегда открывается в огненном виде. Неопалимая купина (Исх. 3:2) и огонь на горе Синай, когда были впервые явлены десять заповедей (Исх. 19:18), — два образа, в которых Бог представал перед Моисеем. Святой Иоанн описывает Бога подобным яспису и сардису цвета пламени, сидящим на престоле, от которого исходят молнии и громы (Отк. 4:3, 5). «Бог наш есть огонь поядающий» — пишет апостол Павел в Послании к Евреям (12:29). Не без причины, следовательно, все религии мира почитали огонь наиболее ясным образом, наиболее выразительной эмблемой божества. «Один из наиболее древних символов, — пишет Плюш[372], — ставший уже универсальным, — огонь, которому в местах собраний народа не давали погаснуть. Ничто не давало лучшего представления о силе, красоте, чистоте и вечности того, кому они приходили поклоняться. Везде на Востоке был в ходу этот прекрасный символ. Персы смотрели на огонь как на самый совершенный образ божества. Зороастр вовсе не ввёл этот символ в употребление при Дарии Гистарпе, он лишь обогатил новыми красками религиозный обряд, существовавший задолго до него. Вечный огонь поддерживался в греческом пританее и в храме Весты — богини домашнего очага у этрусков, сабинов и римлян. Аналогичный обряд имел место в Перу и других областях Америки. Среди религиозных церемоний, которые избрал и подробно описал израильтянам Моисей, также было поддержание вечного огня. Этот символ, такой выразительный, благородный, не позволяющий человеку впасть в заблуждение, сохраняется и по сей день в наших храмах».

Сказать, что огонь образуется при горении, значит лишь упомянуть общеизвестный факт без всякого объяснения. Большинство недостатков современной науки проистекает из искажённого (намеренно или нет) представления об этом важном и широко распространённом агенте. Удивительно, с каким упорством некоторые учёные игнорируют это звено, связующее религию и науку. Если движение, как принято считать, порождает тепло, то что, спрашивается, порождает и поддерживает движение, генерирующее огонь, если не сам огонь? Получается порочный круг, из которого материалисты и скептики никак не выберутся. Для нас же огонь не следствие горения, а истинная его причина. Горение происходит, когда из грубой материи высвобождается содержавшийся в ней огонь. Простой здравый смысл подсказывает: независимо от того, выделяется ли огонь сам или его выделяют, горение — результат выделения огня, а не его причина.

Невесомый, неуловимый, постоянно находящийся в движении огонь обладает всеми признаками, свойственными духам, тем не менее, он материален, ведь мы воспринимаем его свет и излучаемое им тепло. А разве пламя не обнаруживает духовное качество огня? Почему оно, подобно духу, постоянно стремится вверх, несмотря на наши усилия заставить его спуститься к земле? Не явственное ли это проявление некоей воли, которая, освобождая огонь из плена материи, удаляет его от земли и приближает к небесной родине? И что есть пламя, как не видимая форма, не сигнатура и образ собственно огня?

Прежде всего нам следует обратить внимание на высокую очищающую силу огня, как на его главное с точки зрения нашей науки свойство. Чистый по природе, физическое проявление чистоты как таковой, он выказывает таким образом своё духовное происхождение и принадлежность к роду божественных вещей. Отметим один любопытный факт: греческое πϋρ (огонь) произносится так же, как французское pur (чистый). Соединив номинатив с генитивом, герметические философы образовали термин πϋρ-πυρός (дословно: le feu du feu, огонь огня или le pur du pur, чистота чистоты) и получившееся латинское purpura (pourpre, пурпурный) или французское pourpre рассматривали как печать абсолютного совершенства — цвет философского камня.

XII

Наше исследование дампьерских кессонов завершено. Остаётся упомянуть некоторые декоративные элементы, с самим барельефом, впрочем, непосредственно не связанные. Они представляют собой симметричный орнамент в виде вязи, плетённых узоров, арабесок, кое-где украшенных фигурками. По манере видно, что орнамент выполнен позднее символических сцен. Орнамент не содержит ни филактерии, ни надписей. Кроме того, к плитам некоторых кессонов вообще не прикасалась рука скульптора.

Создаётся впечатление, что автор удивительной волшебной книги, чьи листы и знаки мы подвергли разбору, вынужден был по неизвестным причинам прервать работу, которую в силу своей некомпетентности в вопросах герметики не могли ни продолжить, ни завершить его наследники. Как бы то ни было, обилие, разнообразие и глубокий эзотерический смысл этих блестящих барельефов превратили верхнюю галерею замка в Дампьере в великолепное собрание шедевров, настоящий музей алхимических эмблем и позволяет поместить нашего Адепта в один ряд с неизвестными Мастерами, наиболее сведущими в тайнах сакрального Искусства.

Прежде чем проститься с герметическими барельефами, позволим сопоставить их с любопытной каменной картиной во дворце Жака Кёра в Бурже, которая может служить им своеобразным резюме. Скульптурное панно образует тимпан двери, ведущей в главный двор замка. На панно три экзотические дерева — масличная пальма, финиковая пальма и смоковница, — растущие в окружении трав. Барельеф обрамляют цветы, листья и ветви [XXXV].

XXXV. Бурж. Особняк Жака Кёра. Тимпан. Сокровенная связь деревьев с Магистерием.

Масличная и финиковая пальмы — деревья из одного семейства — были известны грекам под именем Φοίνιξ (по-латински Phœnix), что соответствует нашему герметическому Фениксу. Они выражают два Магистерия, и их плоды — белый и красный камни одной и той же природы, которую на кабалистическом языке как раз и именуют Фениксом (Phenix). Смоковница в центре композиции обозначает минеральное вещество, из которого Философы извлекают элементы чудесного возрождения Феникса (renaissance miraculeuse du Phenix). Полный цикл работ по такому возрождению и составляет то, что принято называть Великим Деланием.

Согласно апокрифическим Евангелиям, именно фиговому дереву (figuier) или смоковнице (sycamore) (смоковнице Фараона, figuier de Pharaon) выпала честь дать под свбей кроной приют Святому Семейству во время бегства последнего в Египет, питать его своими плодами и поить прозрачной холодной водой из родника, который по воле Иисуса забил между её корней[373]. Между тем фиговое дерево по-гречески συκή — от слова σϋκον (фига), которое часто употребляется вместо χύσθος (от κύω — porter dans son sein, contenir, иметь во чреве, содержать) с указанием на Деву Марию, носящую в своём чреве Младенца, и на алхимическую эмблему пассивной хаотической водной холодной субстанции, матрицы (matrice) и носительницы воплотившегося духа. Созомен, писатель IV в., утверждаёт, что дерево в Гермополе, которое преклонилось перед младенцем Христом, называется Persea (Hist. Eccl., lib. V, cap. XXI). Мы знаем его как Balanites Ægyptiaca — деревце, встречающееся в Египте и Аравии. Это одна из разновидностей дуба (chêne), которую греки называли βάλανος, жёлудь (gland) — впрочем, как и плод терминалии (myrobolan). Эти различные названия соответствуют субъекту Мудрецов (sujet des sages) и краткому пути Делания, который, судя по всему, практиковал Жак Кёр.

Алхимик, свидетель схватки рыбы-прилипалы и саламандры, вырвавший у побеждённого огненного зверя оба глаза, должен затем постараться соединить их в один. Эта таинственная операция, несложная, впрочем, для тех, кто умеет обрабатывать труп саламандры, позволяет получить некий предмет, напоминающий жёлудь или каштан в зависимости от того, какая его часть покрыта шершавой коркой, от которой он никогда полностью не освобождается. Теперь ясно, почему в герметической иконографии так распространены изображения желудей и дубов, а также каштанов (в частности, в особняке Жана Лальмана), сердца, фиг, фигового дерева (у Жака Кёра), шутовских бубенчиков (grelot), гранатов, груш и яблок, особенно часто встречающихся на символических барельефах в Дампьере и Кулонже. Кроме того, если принять во внимание магический и чуть ли не сверхъестественный характер этой субстанции, нетрудно догадаться, почему некоторые авторы называли герметический плод словом myrobolan[374] и почему этот термин остался в народном сознании синонимом чего-то чудесного, удивительного, редкостного. Египетские жрецы, стоявшие во главе инициатических коллегий, имели обыкновение задавать непосвящённому, претендующему на доступ к священному знанию, такой на первый взгляд нелепый вопрос: «Сеют ли в ваших краях зёрна Халалиджа и терминалии (graine d'Halalidge et du Myrobolan)!» На этот вопрос, ставивший в тупик несведущего неофита, опытный исследователь ответ знал. Зерно Халалиджа и мироболан (плод терминалии) — то же самое, что фига, плод финиковой пальмы и яйцо Феникса (œuf du phénix ou notre œuf philosophique, то есть философское яйцо). Именно из него вылупливается баснословный орёл Гермеса с оперением всех цветов Делания, среди которых преобладает красный, на что, впрочем, указывает само греческое слово φοίνιξ (rouge pourpre, пурпурный цвет). Де Сирано Бержерак не упускает случая упомянуть об этом в своём аллегорическом рассказе, где великий Философ прибегает порою к языку птиц (langage des oiseaux), которым он владеет в совершенстве[375]. «Я уже отходил ко сну в тени дерева, — пишет он, — как вдруг моё внимание привлекла чудесная птица, парившая над моей головой. Её движения были плавные, едва заметные, так что мне несколько раз приходило в голову, что это лист бумаги, колеблющийся вокруг своей оси. Но вот птица спустилась ниже, и, успокоенный, я мог насытиться её созерцанием. Её хвост казался зелёным, живот был весь в лазурных пятнах, а на её пурпурной головке сверкала, покачиваясь, золотая корона, лучи которой исходили из птичьих глаз. Птица долго летала в небесах, и я так внимательно следил за тем, что с ней происходит, что моя душа как бы сложилась, свернулась. Зато слух мой почти бездействовал, и я поначалу не слышал, о чём она говорит мне своей песней. Но постепенно приходя в себя, я стал ясно различать слога, слова и всю её речь. Вот из каких слов сплеталась ткань её песни, такой, по крайней мере, она запечатлелась в моей памяти:

„Вы нездешний, — мелодично просвистала птица, — и родились в том Мире, где и я появилась на свет. Тайное влечение, которое мы испытываем к своим соотечественникам, подстёгивает меня поведать вам о своей жизни.

Я вижу, вам самому не терпится узнать, кто я такая. У вас меня зовут Фениксом. В каждом мире есть только один Феникс, и он живёт сто лет. Когда же его век подходит к концу, на одной из аравийских гор он сносит огромное яйцо прямо на угли костра, который он соорудил из веточек алоэ, корицы, ладана, и улетает, держа курс на Солнце, отчий край, к которому его всегда тянуло. Он давно хотел туда улететь, но из-за большого веса яйца, скорлупа у которого была такая твёрдая, что высиживать его приходилось целое столетие, отлёт всё время задерживался.

Вряд ли вам удастся самому понять, что это за чудесное создание (miraculeuse production), поэтому объясню: Феникс — гермафродит, но среди гермафродитов есть и другой совершенно замечательный Феникс, так что[376]…“

Птица на четверть часа замолкла, потом заговорила вновь:

„Вижу, вы мне не верите. Но если я солгала, пусть я никогда не возвращусь на вашу Землю и пусть меня заклюёт орёл“».

Другой автор[377] распространяется о мифогерметической птице ещё более подробно, сообщая некоторые детали, о которых обычно умалчивают. «Кесарь птиц, — говорит он, — есть чудо естества[378], пожелавшего на этом примере показать, на что оно способно, и, само представ Фениксом, породило Феникса. Оно волшебным образом его украсило, сотворив ему королевское оперенье, роскошный хохолок и такой яркий гребешок, что кажется, будто у него на голове серебряный полумесяц или золотая звезда. Тело и пух у птицы как бы позолоченные и переливаются всевозможными цветами. Перья алые, лазурные, золотистые, серебристые, огненно-рыжие. На шее словно ожерелье из драгоценных камней, многообразием окраски превосходящее радугу. Хвост цвета неба усеян блёстками, словно звёздами. Контурные перья и вся спина как будто усыпаны разноцветными примулами. Глаза Феникса сверкают, пылают — вылитые звёзды, ноги золотые, а когти ярко-красные. У Феникса гордая осанка, и весь его вид говорит о том, что он понимает, сколь высоко его положение, и даёт всем почувствовать своё императорское величие. Даже плоть у него царская — источает лишь капли фимиама и елей. Ещё когда он был в колыбели, небо, по словам Лактанция, изливало на него нектар и амброзию. Феникс — единственный свидетель всех мировых эпох, он видел, как золотые души золотого века превращались в серебряные, потом в медные и, наконец, в железные. Он единственный не покидал небо и землю. Он единственный смеётся над смертью, делает её своей кормилицей и матерью, заставляет её порождать жизнь. Когда он чувствует себя обременённым годами, одряхлевшим, удручённым долгой чередой лет, он уступает естественному желанию возродиться к новой жизни посредством чудесной кончины. Тогда он готовит себе место, которое одно на свете не имеет названия: это не гнездо, не колыбель, не родильная, так как здесь он прощается с жизнью, но это и не могила, не гроб, не погребальная урна, так как здесь он вновь обретает жизнь. Таким образом, я не знаю, что оказывается ещё одним неодушевлённым фениксом, который одновременно гнездо и могила, матка и склеп, жертвенник жизни и жертвенник смерти, предназначенные для Феникса. Как бы то ни было, там, на дрожащих ветвях пальмы (palme)[379], он укладывает стебли коричного дерева и ладан, на ладан кладёт кассию, на кассию белоус, затем с несчастным видом вверяя свою судьбу Солнцу, своему убийце и отцу, взбирается на этот благоухающий костёр, дабы сбросить с себя бремя лет. Идя навстречу законным желаниям птицы, Солнце зажигает костёр, который, расточая аромат, обращает всё в пепел и тем самым возвращает Птицу к жизни. Бедное естество, содрогаясь от мысли, что потеряет своё место в этом великом мире, приказывает всему замереть. Тучи не осмеливаются уронить ни одной капли ни на пепел, ни на землю, и даже самые злые ветры страшатся дуть. Властвует лишь Зефир, верх берёт весна, а пепел по-прежнему недвижим. Тогда естество убеждается, что всё благоприятствует возвращению к жизни его Феникса. О великое чудо божественного провидения! Почти тут же холодный пепел, не желая больше видеть естество в скорби и страхе, согревается не знаю каким образом жаркими золотыми лучами Солнца и превращается в червячка (petit ver), затем в яйцо, и, наконец, в Птицу в десять раз прекраснее прежней. Можно подумать, что всё кругом возродилось, так как небо, пишет Плиний, возобновляет своё вращение, свою нежную музыку, и четыре стихии вдруг весело затягивают мотет во славу природы, чтобы воспеть воскрешение Птиц и мира» [XXXVI].

XXXVI. Руан. Особняк Бургтерульд (XVI в.). Бессмертный Феникс.

Как и на дампьерских кессонах, на панно с тремя деревьями во дворце в Бурже есть надпись. На кромке, украшенной ветвями и цветами, внимательный зритель обнаружит отдельные умело замаскированные буквы. Соединив их, мы получим одно из любимых изречений великого мастера Жака Кёра:

DE.MA.JOIE.DIRE.FAIRE.TAIRE.

С радостью говорить, делать, молчать

Между тем, радость Адепту приносят его занятия. Работа, позволяющая ему получить чудо (merveille) естества, которое многие невежды полагают химерой, для Адепта лучшая услада, радость чистейшей воды. Греческое χαρά (joie, радость), однокоренное с χαίρω (se réjouir, se plaire à, se complaire dans, радоваться, наслаждаться, находить удовольствие), которое означает также любить (aimer). Знаменитый Философ тут ясно намекает на Великое Делание, своё самое любимое (chère) занятие, чьи символы ещё более оттеняют величественность его богатого жилища. Но как рассказать об этой единственной в своём роде радости, полном удовлетворении, сокровенном веселье души — следствии достигнутого успеха? Рассказывать надо как можно меньше, иначе нарушишь клятву, возбудишь зависть одних, алчность других, всеобщую ненависть и можешь стать жертвой сильных мира сего. Что делать, как поступить затем с полученным веществом, которое, согласно законам нашего Искусства, алхимик должен остерегаться использовать в личных целях? Использовать его следует на благо других, посвящая плоды своей деятельности на дела милосердия в соответствии с посылками Философии и христианской моралью. О чём, наконец, надо молчать? Обо всём, что касается алхимической тайны и её практического осуществления. Раскрытие этой тайны — дело исключительно Бога, человек не имеет права её разбалтывать, передавать ясным языком, он должен скрывать её за притчами, аллегориями, образами и метафорами.

Несмотря на краткость и двусмысленность, девиз Жака Кёра полностью согласуется с традиционными канонами вечной Мудрости (éternelle sagesse). Ни один Философ, действительно достойный этого имени, не откажется подписаться под правилами поведения, которым он учит и которые можно выразить следующим образом:

Совершая Великое Делание, говори мало, делай много, молчи всегда.

Когда в 1502 г. герцогиня Бретонская и дважды королева Франции Анна задумала соединить прах своих покойных родителей в мавзолее, достойном того уважения, что она к ним питала, она поручила создать такой мавзолей высокодаровитому бретонскому мастеру Мишелю Коломбу, о котором, впрочем, до нас дошло немного сведений. Анне тогда было двадцать пять лет. Её отец, герцог Франциск II почил в Куероне за четырнадцать лет до этого, 9 сентября 1488 г., пережив свою вторую супругу Маргариту де Фуа, мать королевы Анны, всего на шестнадцать месяцев — та окончила свои дни 15 мая 1487 г.

Мавзолей, работа над которым началась в 1502 г., был готов в 1507 г. Его общий замысел принадлежал Жану Перреалю, а скульптуры, превратившие мавзолей в один из замечательнейших шедевров эпохи Ренессанса — творение рук Мишеля Коломба, которому помогали племянник Гильом Реньо и Жан де Шартр, «его ученик и слуга», — впрочем, участие последнего под вопросом. Из письма, написанного 4 января 1511 г. Жаном Перреалем секретарю Маргариты Бургундской по поводу работ, которые та распорядилась провести в часовне города Бру, мы узнаём, что «в течение пяти лет Мишелю Коломбу нужно было выплачивать и выплачивалось по XX экю в месяц. За скульптурные работы ему было выдано 1200 экю, а вся усыпальница стоила 560 ливров»[380].

Маргарита Бретонская и Франциск II пожелали быть похороненными в церкви кармелитов в Нанте, поэтому Анна распорядилась соорудить в ней мавзолей, который стал называться усыпальницей кармелитов (Tombeau des Carmes). Под этим именем он сегодня и известен. Мавзолей оставался на своём месте до Революции, когда церковь кармелитов продали как национальное достояние. Мавзолей тогда вынесли, и он тайно хранился у одного любителя искусства, взявшего на себя труд спасти шедевр от революционного грабежа. После всех потрясений мавзолей в 1819 г. поместили в соборе св. Петра в Нанте, где мы можем им любоваться по сей день. Когда 16–17 октября 1727 г. Мелье, мэр Нанта, по приказу короля вскрыл сводчатую гробницу, сооружённую в пышном мавзолее, там оказалось три гроба: Франциска II, Маргариты Бретонской, его первой супруги, почившей 25 сентября 1449 г., и Маргариты де Фуа, второй супруги герцога — матери королевы Анны. Там же находился ларец, а в нём ковчежец из «чистого беспримесного золота»[381] в виде яйца, увенчанного королевской короной, и с надписью из искусно выписанных букв. В ковчежце хранилось сердце Анны Бретонской, чьё тело покоится в базилике Сен-Дени.

Среди описаний усыпальницы, оставленных самыми различными авторами, есть и очень подробные. Мы будем пользоваться преимущественно рассказом брата Матиаса де Сен-Жан, кармелита из Нанта, опубликованном в XVII в.[382]

«Редкостной вещью, достойной всяческого восхищения, — пишет Матиас де Сен-Жан, — представляется мне усыпальница, воздвигнутая в центре церкви отцов кармелитов. Эта усыпальница, по всеобщему мнению, одна из самых прекрасных и удивительных на свете, поэтому я приведу её отдельное описание, чтобы удовлетворить любопытство всех, кто желает об этом знать.

Почитание, которое в давние века герцоги Бретонские выказывали святой Деве, покровительнице Ордена кармелитов и этой церкви, в частности, а также симпатии, которые они испытывали к кармелитам вообще, навели их на мысль выбрать себе место захоронения именно здесь. Свидетельством набожности королевы Анны и её любви к этой церкви стал прекрасный памятник, который она воздвигла в честь своего отца Франциска II и матери Маргариты де Фуа.

Усыпальница имеет форму прямоугольника восьми футов в ширину и четырнадцати в длину. Сделана она из чистого белого и чёрного итальянского мрамора, порфира и алебастра. Корпус усыпальницы поднят над полом (le plan, le sol) церкви на высоту шести футов. С двух сторон у неё по шесть ниш, каждая высотой в два фута, с полом из тщательно обработанного порфира и с пилястрами из белого мрамора. Всё это выполнено с учётом необходимых архитектурных пропорций и правил и украшено моресками (moresques, arabesques) очень тонкой работы. В двенадцати нишах фигуры двенадцати апостолов из белого мрамора. Каждый апостол в своей особой позе и с орудиями своих мученических страстей. Подобным образом украшены и две другие стороны, обе разделенные на две одинаковые ниши. В нишах, что ближе к главному алтарю церкви, фигуры св. Франциска Ассизского и св. Маргариты, покровителей похороненных здесь герцога и герцогини. В нишах на противоположной стороне фигуры Карла Великого и св. Людовика, короля Франции. Под этими шестнадцатью нишами на усыпальнице круглые углубления диаметром в четырнадцать дюймов, дно которых имеет форму раковины и высечено из белого мрамора. Во всех углублениях фигурки плачущих людей в траурных одеждах и в самых различных позах. На эти фигурки мало кто обращает внимание, но знатоки их ценят.

Усыпальница накрыта цельной плитой (la masse du tombeau) из чёрного мрамора, которая возвышается над ней на восемь дюймов, образуя со всех сторон как бы карниз, служащий антеблементом и украшением. На камне лежат две фигуры из белого мрамора, каждая длиной в восемь футов. Одна из них представляет герцога, другая — герцогиню в соответствующих одеяниях и коронах. Трое ангелов из белого мрамора в три фута каждый поддерживают квадратные подушки под головами у герцога и герцогини. Кажется, что те совсем без сил, и ангелы их оплакивают. У ног герцога лежит изображённый в натуральную величину лев с бретонским гербом на гриве (jube, criniére), у ног герцогини — борзая, на шее у которой чрезвычайно искусно выполненный герб дома Фуа.

Но самое удивительное в усыпальнице — четыре фигуры основных Добродетелей высотой в шесть футов, выполненные из белого мрамора. Они так хорошо вырезаны, так хорошо расставлены, так естественно выглядят, что и местные жители, и туристы утверждают в один голос, что лучше не найти ни среди античных статуй Рима, ни среди современных статуй Италии, Франции или Германии. В правом от входа углу располагается Справедливость, в правой поднятой руке она держит меч, в левой — книгу и весы, на голове у неё корона. Одета Справедливость в панбархат и меха. Все это символы знания, объективности, строгости и величия, свойственных этой добродетели.

Напротив, с левой стороны — фигура Благоразумия с двумя лицами, смотрящими в разные стороны: лицом длиннобородого старца и лицом молодой женщины. В правой (левой) руке у Благоразумия выпуклое зеркало, в которое оно созерцает себя, в левой (правой) — циркуль. У ног Благоразумия змей. Всё это символы рассудительности и мудрости, которыми наделена данная добродетель.

В правом углу сверху фигура Храбрости (букв. Силы, Force) в кольчуге и шлеме. В левой руке Храбрость держит башню. Из трещин башни выползает змей (дракон), которого она душит правой рукой. Налицо символ могущества, с помощью которого эта добродетель справляется с жизненными невзгодами, противостоя им или терпеливо снося их последствия.

На противоположной стороне — фигура Умеренности в длинном, подпоясанном верёвкой платье. В правой руке у неё часы, в левой — узда, символ упорядочения и сдержанности (Умеренность упорядочивает и сдерживает человеческие страсти)».

Похвалы, которые расточает Матиас де Сен-Жан стражам при прахе Франциска II — четырём основным добродетелям Мишёля Коломба[383], — на наш взгляд, вполне заслужены. «Эти четыре статуи, — пишет де Комон[384], — замечательны своим изяществом и простотой. Ткань передана с редким мастерством, и в каждой фигуре угадывается яркая индивидуальность, при том, что все четыре одинаково благородны и прекрасны».

В дальнейшем мы намереваемся более подробно изучить эти статуи — образцы чистейшей символики и хранители древней традиции и ведения.

За исключением Справедливости, основные добродетели изваяны без своих странных атрибутов, придающих древним фигурам загадочность. Под давлением более реалистических представлений символика изменилась: Отказавшись от какой бы то ни было идеализации, скульпторы и художники предпочитают подчиняться законам натурализма. Они изображают символические атрибуты со всей возможной точностью, облегчая тем самым идентификацию аллегорических персонажей. Однако, совершенствуя свои приёмы и приближаясь к современным способам выражения, они неосознанно наносят смертельный удар традиционным истинам. Дело в том, что древние знания, передаваемые через различные эмблемы, используют скрытый или Дипломатический язык и несут в себе двойное значение: одно видимое, понятное всем (экзотерическое) и другое тайное, доступное лишь посвящённым (эзотерическое). Приземляя символ, ограничивая его обычными, строго определёнными и чисто внешними функциями, исключая всякие сопутствующие идеи, полутона, мы лишаем его этого двойного значения, лишаем второго образа, который как раз и составляет его познавательную ценность и несёт основную нагрузку. Древние художники представляли Справедливость, Фортуну, Любовь с завязанными глазами. Хотели ли они этим подчеркнуть их слепоту? Нельзя ли в повязке на глазах обнаружить довод в пользу того, сколь необходима искусственная темнота? Важно, что эти фигуры, связываемые обычно с перипетиями человеческого существования, выражают, кроме того, традиционное знание. Нетрудно заметить даже, что тайный смысл проявляет себя с большей очевидностью, чем смысл прямой и поверхностный. Когда поэты рассказывают, что Сатурн, отец богов, пожирает своих детей, люди обычно, вслед за Энциклопедией, полагают, что «эта метафора характеризует эпоху, общественные установления того времени, которые в конечном итоге оказываются гибельными для тех, кому они должны были принести благо». Но если мы заменим эти общие рассуждения на достоверные факты, лежащие в основе легенд и мифов, нам сразу откроется сияющая и очевидная истина. Герметическая философия учит, что Сатурн, символически представляющий первый земной металл, который порождает все другие, также их единственный природный растворитель. А так как любой растворённый металл уподобляется растворителю и теряет свои свойства, вполне логично утверждать, что растворитель «съедает» металл, совсем как мифологический старик пожирает своё потомство.

Можно привести множество примеров смысловой двойственности традиционной символики. Но и этого одного достаточно, дабы показать, что, кроме морального и христианского^e толкования основных добродетелей, существует и другое, тайное, мало кому известное, связанное с областью внутренних свойств и древних знаний. Так мы обнаруживаем скреплённый одними и теми же эмблемами плодотворный и гармонический союз науки и религии, который не желают признавать и замышляют на веки вечные разорвать современные скептики.

«Тема основных добродетелей, — справедливо замечает Поль Витри[385], — возникла в XIII в. в готическом искусстве. Но если у нас число, порядок и атрибуты добродетелей зачастую менялись, в Италии их определили раз и навсегда на начальном этапе, ограничив тремя богословскими (trois Vertus théologales): Верой, Надеждой, Любовью — или чаще так называемыми четырьмя основными добродетелями (quatre Vertus cardinales): Справедливостью, Благоразумием, Храбростью, Умеренностью. Очень рано фигурами, представляющими эти добродетели, стали украшать склепы и усыпальницы.

Характеристики этих Добродетелей, по-видимому, мало менялись со времени Орканьи и его золотой дарохранительницы Святого Михаила, выполненной в середине XIV в. Справедливость с мечом и весами такой же и осталась. Основной атрибут Благоразумия — змей; иногда к нему добавляли одну или несколько книг, позднее — зеркало. Также почти с самого начала, руководствуясь идеей, сходной с идеей Данте, давшего Благоразумию три глаза, средневековые художники и скульпторы изображали эту Добродетель двуликой. Умеренность иногда вкладывает в ножны меч, но чаще всего она держит два сосуда, как бы смешивая воду и вино: это просто-напросто символ трезвости. И наконец у Храбрости атрибуты Самсона. Она вооружена щитом и палицей. Иногда у неё на голове львиная шкура, а в руках диск, символизирующий мир. В ряде случаев — и это последний её атрибут, по крайней мере, в Италии — она держит колонну или её обломок…

Впрочем, в отсутствие архитектурных памятников их роль в распространении итальянских типов Добродетелей берут на себя рукописи, книги, гравюры, которые передают это знание таким людям, как Коломб, наверняка ни разу не побывавший в Италии. На серии итальянских гравюр конца XV в., известных под названием Игра в карты по-итальянски, среди представителей различных сословий, среди Муз, античных богов, свободных Искусств и т. д. мы обнаруживаем фигуры Добродетелей — у них как раз те самые атрибуты, которые мы упомянули. Здесь перед нами очень любопытный образец картинок, которые могли привезти из своих путешествий люди типа Перреаля и которые распространялись по мастерским, снабжая художников новыми темами, а впоследствии способствуя выработке нового стиля.

Впрочем, этот символический язык без труда воспринимался и у нас; ведь он полностью соответствовал аллегорическому духу пятнадцатого столетия. Чтобы отдать себе в этом отчёт, достаточно вспомнить Роман о Розе и всю ту литературу, для которой он послужил эталоном. Художники-миниатюристы обильно иллюстрировали эти произведения, и французское искусство знало аллегорические изображения не только Естества, Любовных утех и Лицемерия, но и Добродетелей, хотя во Франции эта тема использовалась не так часто, как в Италии».

Не отрицая полностью итальянского влияния на великолепные фигуры усыпальницы кармелитов, Поль Витри указывает на новый, собственно французский колорит, который Мишель Коломб придал итальянским элементам, привнесённым Жаном Перреалем. «Даже если Перреаль и Коломб заимствовали исходную идею у создателей итальянских гробниц, — пишет наш автор, — они внесли в разработку темы основных Добродетелей своё». Так, «вместо двух чаш, с которыми Умеренность, как правило, изображали итальянцы, у Коломба она держит часы и узду. Храбрость в кольчуге и шлеме держит вместо колонны башню — что-то вроде донжона с бойницами, откуда она с силой выхватывает сопротивляющегося дракона. Мы не встречали ничего подобного ни в Риме, ни во Флоренции, ни в Милане, ни в Комо (на южных воротах собора)».

Нетрудно распознать в Нантском надгробном памятнике, чтó сделал Перреаль и чтó Коломб, труднее определить, до каких пределов распространялось личное влияние и воля заказчицы. Нельзя поверить, будто за те пять лет, пока создавалось столь дорогое её сердцу произведение искусства, она никак их не проявляла. Знала ли королева Анна, которую народ, в простодушии своём привязанный к своей обаятельной правительнице, звал «доброй герцогиней в деревянных башмаках», об эзотерическом смысле фигур на усыпальнице, воздвигнутой в честь её родителей? На этот вопрос мы скорее ответили бы положительно. Биографы утверждают, что королева Анна была очень образованной женщиной, наделённой живым умом и замечательной прозорливостью. Она владела большой по тем временам библиотекой. «Я отыскал, — пишет Леру де Ленси[386], — один-единственный документ, касающийся библиотеки, собранной Анной Бретонской (Расходная книга за 1498 г.), согласно которому в этой библиотеке хранились как рукописи, так и печатные книги на латинском, французском, итальянском, греческом и древнееврейском языках». Тысяча сто сорок томов, которые Карл VIII забрал в Неаполе, он передал королеве. Возможно, кое-кто удивится, что в библиотеке королевы встречались труды на греческом и древнееврейском языках, не надо, однако, забывать, что эта незаурядная женщина выучила их оба. По отзывам мы знаем, что она любила общаться с дипломатами, причём говоря на их родных языках, — значит, она знала их много, а также разбиралась в герметической кабале (весёлой науке, gay-sçavoir или двойном ведении, double science). Встречалась ли она с известными учёными своего времени и, в частности, с алхимиками? Сведений на этот счёт у нас нет, хотя трудно объяснить, как на большой камин в гостиной особняка Лальмана попали горностай Анны Бретонской и дикобраз Людовика XII, если они — король и королева — не посещали философскую обитель в Бурже. Как бы то ни было, личное состояние Анны Бретонской было весьма значительным. Почти неисчерпаемый запас её сокровищ составляли ювелирные изделия, золото в слитках, драгоценные камни. С такими богатствами ей легко было проявлять щедрость, молва о которой вскоре пронеслась повсюду. От хронистов мы узнаем, что Анне Бретонской ничего не стоило одарить бриллиантом бедного менестреля, который некоторое время развлекал её своим искусством. Для своей ливреи королева выбрала герметические цвета: чёрный, жёлтый и красный, но после смерти Карла VIII она ограничивалась двумя крайними цветами Делания: чёрным и красным. И наконец она была первой королевой Франции, которая, решительно порвав с обычаем, носила чёрный траур по своему первому супругу, тогда как до неё королевы ходили в таких случаях в белом.

Первой из четырёх мы рассмотрим статую Справедливости с её атрибутами: львом, весами, мечом. Кроме эзотерического смысла этих атрибутов, в корне отличающегося от смысла сугубо морального, который обычно с ними связывают, у фигуры, выполненной Мишелем Коломбом, есть и другие приметы, свидетельствующие о тайной стороне этого образа. В анализе подобного рода нельзя пренебречь ни одной деталью, сколь бы незначительной она ни казалось. Так, горностаевая мантия Справедливости оторочена розами и жемчугом. На Справедливости к тому же герцогская корона — можно подумать, что чертами лица статуя походит на Анну Бретонскую. У меча, который она держит в руках, на головке эфеса — солнце, испускающее лучи. И наконец, главная её особенность в том, что она предстаёт перед нами разоблачённой (dévoilée). Пеплум, покрывавший её целиком, соскользнул вниз, к локтям, как бы накладываясь на нижнюю часть мантии. Меч вытащен из кожаных ножен, которые повисли на его железном острие [XXXVII].

XXXVII. Нантский собор. Гробница Франциска II. Справедливость (XVI в.).

Справедливость по сути своей сопряжена с требовательностью, а поиск и обнаружение истины заставляют её являться людям в свете своей правоты, и наполовину спущенное покрывало (voile) должно обнажать тайную сущность второго образа, умело скрытого за очертаниями и атрибутами первого. Этот второй образ — образ Философии.

Во времена Древнего Рима словом peplum (греческое πέπλος или πέπλα) называли вышитое покрывало статуи Минервы, дочери Юпитера, единственной богини, рождение которой было связано с чудом. Легенда гласит, что она в полном боевом вооружении вышла из мозга (elle sortit tout armée du cerveau) отца, главного олимпийского божества, приказавшего Вулкану расколоть ему голову топором. Отсюда её эллинское имя Афина — 'Αθηνά, образованное из частицы ά, выражающей отрицание, и слова τιθήνη (nourrice, mère, кормилица, мать), что означает рождённая без матери. Олицетворение Премудрости (Sagesse) и Ведения (Connaissance), Минерва рассматривается как божественная мысль, созидательница (créatrice), воплощённая в естестве, скрытая в нас и во всём, что нас окружает. Но вернёмся к женскому одеянию, женскому покрывалу (voile de femme, κάλυμμα) — это слово даёт нам другое объяснение символического пеплума. Κάλυμα происходит от καλύπτω (couvrir, envelopper, cacher, покрывать, окутывать, прятать), от которого образовались также κάλύξ (бутон розы, цветок) и Καλυψώ — Калипсо^f, имя нимфы, царицы (reine) мифического острова Огигия, который эллины называли 'Ωγύγιος, что близко к 'Ογυγια со значением древний и великий^g. Мы пришли, таким образом, к мистической розе, цветку Великого Делания, более известному как философский камень. Теперь становится видна связь между покрывалом и розами или украшавшим меховую одежду жемчугом, так как этот камень называли ещё драгоценной жемчужиной (Margarita pretiosa). «Альциат, — пишет Ноэль, — представляет Справедливость в виде девы в золотой короне, белой тунике и просторном пурпурном одеянии. Взгляд её ласков, и весь облик скромен. На груди у девы богатое украшение — символ её бесценной сущности, а левой ногой она попирает квадратный камень». Двойную природу Магистерия, его краски, высокую ценность кубического камня — основу всей нашей Философии, сокрытой для непосвящённых в образе Справедливости (Justice), лучше не выразить.

Философия наделяет того, кто посвящает себя ей, исследовательским даром. Философия позволяет проникнуть в глубинную суть вещей, она как бы рассекает их мечом, выявляя присутствие spiritus mundi[387], о котором упоминают классические авторы. Центр spiritus mundi — солнце, чьим лучам он обязан своими свойствами и своим движением. Философия также приобщает к пониманию общих законов, правил, ритма и меры, которые соблюдает естество, создавая, развивая и совершенствуя всё, что сотворено (об этом говорят весы). И наконец, благодаря Философии стало возможным приобретать знания через наблюдения, размышление, веру, через изучение письменных источников (поэтому другой её атрибут — книга). Те же самые атрибуты Философии свидетельствуют, кроме всего прочего, об основных стадиях Делания и о необходимости ручной (manuel) работы для Адепта, желающего получить достоверное доказательство того, что его труд опирается на прочную основу. Без практических изысканий, без частых многократных экспериментов легко сбиться с пути, тем более, что даже лучшие книги, повествующие о нашей науке, тщательно таят от непосвящённых её основные принципы и способы их применения, а также сведения об исходных материалах и о продолжительности той или иной операции. Следовательно, если человек претендует на звание Философа, но не желает трудиться (labourer) не покладая рук, боится запачкаться, боится усталости и расходов, он всего лишь тщеславный невежда и наглый обманщик. «Я вряд ли погрешу против истины, — замечает Огюстен Тьерри, — если скажу, что ни наслаждения бренного мира, ни богатства, ни даже здоровье ничего не стоят по сравнению с беззаветной преданностью науке». Деятельность Мудреца нельзя оценивать чисто умозрительными результатами, Адепт добывает доказательства, трудясь у печи, наедине с самим собой, в тиши лаборатории. Адепт не прибегает ни к рекламе, ни к пустому разглагольствованию, его задача заключается во внимательном изучении различных реакций и явлений, в пристальном и упорном наблюдении за ними. Тот, кто поступает иначе, рано или поздно убедится в правоте Соломона, сказавшего (Прит. 21:25): «Алчба ленивца убьёт его, потому что руки его отказываются работать». Настоящего учёного трудности не остановят, он не боится страданий, потому что знает: они — плата за знание. Только страдания дают возможность «разуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их» (Прит. 1:6).

Что же касается практического смысла придаваемых Справедливости атрибутов, связанных с герметической работой, опыт свидетельствует, что меч (glaive) выражает силу универсального Духа, последний же соотносится с солнцем, постоянно животворящим и преображающим телесные сущности. Дух — единственный катализатор последовательных метаморфоз изначальной материи (matière originelle) — основы Магистерия. Действием духа Ртуть превращается в Серу, Сера в Эликсир, а эликсир в Лекарство, именуемое Короной Мудреца (Couronne du sage), и это тройное превращение (mutation) подтверждает истинность тайного учения к вящей славе счастливого создателя этого снадобья. Пылающий (ardent) приращённый (multiplié) Сульфур (Сера), то есть философский камень, для Адепта наивысший знак верховной власти и Мудрости — всё равно что тиара (trirègne) для папы или корона для монарха.

Мы уже несколько раз объясняли смысл выражения открытая книга (livre ouvert), проявляющийся в полном растворении металла, который, очистившись от примесей и отдав свою Серу, называется тогда открытым. Здесь, правда, следует сделать одну оговорку. Обозначая словом liber вещество, обладающее свойствами растворителя, Мудрецы подразумевали книгу закрытую (livre fermé) — общий символ всех грубых тел, всех минералов и металлов в том виде, в каком промышленность поставляет (livre) их на рынок. Таким образом, закрытой или запечатанной (scellé) книгой герметически выражают руду, извлечённую из рудников, и металлы после плавки. Тела же, подвергнутые алхимической работе, преображенные посредством тайных приёмов, представлены в герметической иконографии в образе открытой книги. Следовательно, с практической точки зрения, необходимо из закрытой книги (то есть из нашего начального субъекта, notre primitif sujet) извлечь Ртуть, дабы она стала живой (vivant) и открытой (ouvert), если мы хотим, чтобы она, в свою очередь, отворила металл и оживила сокрытую в нём Серу. Открытием первой книги подготавливают открытие второй, так как под одной эмблемой скрываются две «закрытые» книги (грубый субъект, sujet brut, и металл, métal) и две «открытые» (Ртуть и Сера). При всём том обе эти иероглифические книги суть одна, ибо металл образуется из начальной материи (matière initiale), а Сера берёт своё начало от Ртути.

Про весы, которые соседствуют с книгой, достаточно будет сказать, что они выражают необходимость измерений веса и соблюдения пропорций. Прибор для взвешивания, который занимает почётное место в химической лаборатории, таит в себе аркан чрезвычайной важности. Поэтому нужно хотя бы вкратце коснуться подспудного смысла столь знакомого нашему взору предмета.

Прибегая к весовым соотношениям веществ, Философы имеют дело с одним или другим аспектом двойного эзотерического знания. Речь может идти либо о весах природных, либо о весах искусства (celle du poids de nature et celle de poids de l’art)[388]. Мудрецы, к сожалению, скрывают мудрость, как говорит Соломон. Вынужденные соблюдать обет, соблюдать дисциплину, они не объясняют напрямую, чем различаются эти два понятия. Мы пойдём дальше их и со всей откровенностью скажем, что об экспериментальном весе (poids de l’art) можно говорить лишь применительно к самим веществам, тогда как естественные веса (poids de nature) относятся к их компонентам. Поэтому, приводя относительные количества веществ в однородной смеси, авторы имеют в виду веса экспериментальные (poids de l’art). И наоборот, когда речь заходит о количественных значениях компонентов в синтезированном соединении (например, Серы и Ртути в философской ртути, mercure philosophique), то рассматриваются естественные веса (poids de nature). Во избежание путаницы добавим, что, если экспериментальные веса алхимик может с точностью определить, естественных весов никто никогда не знает, даже самые великие Мастера. Эту тайну открывает лишь Бог, разгадать её самостоятельно человек не в состоянии.

В начале и по окончании Делания обращаются к экспериментальным весам — так, готовя путь, алхимик побуждаёт естество приступить к этому великому труду, а затем завершить его. В промежутке он уже сам не взвешивает, имея дело лишь с естественным весом. Вплоть до того, что, получая обычную (commun) и философскую ртуть (mercure philosophique), проводя так называемые пропитки (imbibitions) и т. д., нельзя узнать даже приблизительно, какое количество вещества осталось или разложилось, каков коэффициент усвоения основания, а каково соотношение духов. Именно это подразумевает Космополит, когда говорит, что Ртуть берёт лишь столько Серы, сколько может поглотить и удержать (absorber et retenir). Другими словами, количество ассимилированного вещества (matière assimilable), зависящее непосредственно от силы самого металла, разнится от случая к случаю, и его нельзя точно оценить. Результат зависит, таким образом, от свойств — естественных или приобретённых — агента и изначального субъекта (sujet initial). Даже если предположить, что полученный агент обладает максимальной силой, а это достигается крайне редко, свойства основной материи, какой её нам предоставляет естество, никогда не бывают одинаковы. Исходя из своего собственного опыта, заметим также, что утверждения некоторых авторов, будто можно вывести определённые закономерности на основании некоторых внешних характеристик, как то: появление жёлтых пятен, налёта, красных кружков или точек, не имеют под собой никакой почвы. Кое-какие полезные сведения относительно искомых качеств можно было бы почерпнуть, зная местонахождение рудника, впрочем, даже образцы из одного рудника нередко сильно отличаются друг от друга.

Всё это объясняет без привлечения абстрактных категорий и мистики, почему философский камень даже при выверенной работе алхимика, строго следующего естественным законом, в каждом отдельном случае характеризуется разной силой и энергией трансмутации (énergie transmutoire), которые напрямую зависят от количества исходной материи.

IV

Таким мы видим шедевр Мишеля Коломба — основное убранство усыпальницы кармелитов. «Одной статуи Храбрости было бы достаточно, — пишет Леон Палюстр[389], — чтобы обессмертить имя этого человека. Глядя на неё, нельзя не проникнуться глубоким волнением». Величественная осанка, благородное выражение, грациозный жест — хотя кажется, что фигуре немного не хватает мощи — ясно показывают недюжинное мастерство автора и несравненное изящество его манеры.

В плоском морионе[390], в латах тонкой работы и с львиной мордой на голове, Храбрость поддерживает левой рукой башню, а правой вытягивает из неё и душит не змею — как на большинстве других изображений, — а крылатого дракона. Широкое одеяние с длинной бахромой, спадая с плеч, обвивает руку. Это одеяние, которое по мысли скульптора должно покрывать фигуру эмблематической Добродетели, подтверждает сказанное нами ранее. Так же, как и Благоразумие, Храбрость предстаёт без покрова [XXXVIII].

XXXVIII. Нантский собор. Гробница Франциска II. Храбрость (XVI в.)

Древние почитали Храбрость — дочь Юпитера и Фемиды, сестру Справедливости и Умеренности — как божество, однако они не наделяли её теми особыми атрибутами, какие мы видим у неё сегодня. В античной Греции физическую и нравственную силу и храбрость олицетворяли статуи Геркулеса с палицей героя и шкурой немейского льва. Египтяне представляли Храбрость в виде некоей жены мощного сложения с двумя бычьими рогами на голове и в сопровождении льва. Более поздние художники выражали её по-разному: Боттичелли — в образе могущественной жены, восседающей на престоле; Рубенс изображал в её руке щит со львом или живого льва, следующего за ней по пятам; у Гравело она в накинутой на плечи львиной шкуре и с лавровой ветвью на челе душит змей, в руках у неё пучок стрел, а у ног — короны и посохи; Ангийе на барельефе усыпальницы Генриха де Лонгвиля (в Лувре) представляет Храбрость в виде льва, пожирающего кабана. Койзевокс (на балюстраде мраморного двора в Версале) облачает её в львиную шкуру и даёт ей в одну руку дубовую ветвь, а в другую — основание колонны. И наконец, на барельефах, украшающих колоннаду церкви Сен-Сюльпис, Храбрость вооружена огненным мечом и щитом Веры.

Атрибуты у этих и множества других фигур, перечисление которых заняло бы слишком много места, не имеют ничего общего с теми, что изображали Мишель Коломб и скульпторы его времени. Прекрасная статуя на усыпальнице кармелитов приобретает, следовательно, особое значение, наилучшим образом выражая эзотерическую символику.

Вряд ли можно сомневаться в том, что башня — столь важный элемент средневекового оборонительного сооружения — заключает в себе строго определённый смысл, хотя удовлетворительного объяснения её присутствия нам обнаружить не удалось^h. А вот о двойственном значении дракона известно больше: с моральной и религиозной точки зрения дракон выражает дух зла, демона, дьявола или сатану, а для Философа или алхимика он всегда представлял летучую, обладающую свойствами растворителя первую материю (première matière), иначе называемую обычной ртутью (mercure commun). С герметической точки зрения башню, таким образом, можно рассматривать как защитную оболочку, прибежище, обитель (минералог сказал бы жильную породу или руду) меркуриального дракона. Таково, впрочем, и значение греческого слова πύργος (tour, asile, refuge, башня, приют, убежище). Толкование было бы ещё более полным, если бы женщину, вытягивающую диво (monstre) из его логова, мы уподобили алхимику, а её смертельно опасный жест — цели, которой задаётся алхимик, проводя свою трудоёмкую и опасную операцию. Так мы бы пришли к удовлетворительному, верному в практическом отношении объяснению аллегорического сюжета, раскрывающего эзотерическую сторону этой фигуры. Но тогда тайная наука, с которой связаны эти атрибуты, перестаёт быть тайной. А между тем наша статуя сама предоставляет нам сведения о своей символике и о смежных областях единой Мудрости, выраженной через основные добродетели. Если бы мы спросили мнение об этом такого великого посвящённого, как Франсуа Рабле, тот наверняка ответил бы устами Эпистемона[391], что башня (tour) защитного сооружения или укреплённого замка — это своего рода приём (tour de force)[392], и приём этот требует «смелости, мудрости и силы: смелости, чтобы не испугаться опасности; мудрости, потому что тут требуется божественное знание; силы, потому что без неё никто не в состоянии ничего предпринять». Кроме того, возводя французское tour (башня) к аттическому τουρος, фонетическая кабала как бы дополняет пантагрюэлевское значение tour deforce[393]. В действительности, τούρος используется вместо τό όρος: τό (lequel, се qui, который), όρος (but, terme, objet que l’on se propose, цель, предел, вещь, которой стремятся завладеть). Трудно подыскать иносказательное выражение, более подходящее для философского камня, дракона в его крепости. Извлечь его оттуда можно лишь с помощью особого приёма (tour de force). И хотя трудно представить себе, как могучий и крупный дракон смог уместиться в своей темнице и тем более как он смог протиснуться в трещину, ясно, что здесь вступает в свои права чудо (miracle), здесь начинается область удивительного (merveilleux) и сверхъестественного.

Отметим, наконец, что фигура Храбрости несёт на себе некоторые эзотерические черты. Переплетающиеся (tresses) волосы — иероглиф солнечного света — указывают на то, что Делание зависит от солнца и вообще не может совершаться без его энергетического содействия (collaboration dynamique). Собственно переплетение (по-гречески σειρά, а солнце греки называли σείρ) выражает колебательную энергию солнечных лучей. Налезающие друг на друга чешуйки на вороте лат такие же, как у змея. Это ещё одна эмблема меркуриального субъекта, напоминание о чешуйчатом (écailleux) драконе. Расположенные полукругом рыбьи чешуйки украшают живот, напоминая уже о хвосте сирены (sirène)ⁱ, приращённом к человеческому телу. Между тем сирена — баснословное диво и герметический символ — характеризует союз нарождающейся Серы, то есть нашей рыбы, с обычной ртутью (mercure commun), которую именуют также девственницей (vierge). Плод такого союза — философская ртуть (mercure philosophique) или соль Мудрости (sel de sagesse). Тот же смысл вкладывается в богоявленский пирог (gallette des rois), который греки называли тем же словом, что и луну, — σελήνη. Это слово, образованное из σέλας (éclat, блеск) и έλη (lumière solaire, солнечный свет), придумали посвящённые, которые хотели показать, что блеск философской ртути (mercure philosophique) обусловлен Серой, подобно тому как луна светится отражённым светом Солнца. По той же причине сиреной (σειρήν) стали называть мифологическое диво, женщину-рыбу. Слово сирена (σειρήν), образованное стяжением σείρ (солнце) и μήνη (луна), есть также одно из имён лунной меркуриальной материи (matière mercurielle lunaire), связанной с солнечной Серной сущностью. Тут явная аналогия с богоявленским пирогом, на котором изображён знак света и духовности (spiritualité) — крест — свидетельство физического воплощения солнечного луча, исходящего от Отца Всяческих в плотную материю, матрицу, то есть мать и матку всех вещей, в terra inanis et vacua[394] Священного писания.

V

«У Умеренности Мишеля Коломба, — писал в 1636 г. Дюбюисон-Обене в своём Путешествии по Бретани, — причёска, как у почтенной матери семейства, и облегающий шею воротник. Её атрибуты схожи с теми, что придаёт ей Кошен». Согласно этому последнему, «на ней простая одежда, в одной руке у неё удила, в другой маятник часов». В прочих случаях она держит узду или чашу. «Довольно часто, — говорит Ноэль, — она опирается на перевёрнутую чашу, держа узду в руке, или смешивает вино с водой. Символом ей служит слон, считавшийся животным, очень умеренным в еде и питье. Рипа приводит два её изображения: жены с черепахой на голове, с уздой и деньгами в руках, и жены, которая с помощью щипцов окунает раскалённое железо в чашу с водой».

В левой руке у статуи искусной работы шкатулка с небольшими часами на гирьках — такие были широко распространены в XVI в. Известно, что на циферблатах таких часов, как и в нашем случае, была только одна стрелка. Часы с гирьками, измеряющие время, взяты здесь в качестве иероглифа времени как такового. Подобно песочным часам, они считаются основной эмблемой старика Сатурна [XXXIX].

XXXIX. Нантский собор. Гробница Франциска II. Умеренность (XVI в.)

При поверхностном осмотре некоторые принимали часы (horloge) в руках Умеренности, легко, кстати, узнаваемые, за фонарь (lanterne). Это заблуждение никоим образом не наносит ущерба глубинному значению символа, так как фонарь дополняет образ часов. Ведь если фонарь освещает, потому что в нём свет, часы как бы распределяют этот свет во времени — этот свет вовсе не бьёт струёй, а истекает мало-помалу, постепенно, при содействии времени (avec l’aide du temps). Опытность, свет, истина — всё это философские синонимы, но обрести их можно только с годами. Поэтому Время, единственного учителя Мудрости, представляют в образе старца, а Философов — дряхлыми и усталыми людьми, изрядно потрудившимися, чтобы Мудрость приобрести. О том, насколько необходимы время и опыт, говорит Франсуа Рабле в своём Дополнении к последней главе пятой книги Пантагрюэля: «И вот когда ваши философы, ведомые богом и сопровождаемые каким-либо светлым фонарём, всецело отдадутся тщательным изысканиям и исследованиям, как то сродно человеку (эти-то свойства и имеют в виду Геродот и Гомер, когда называют людей альфестами[395], стало быть, изыскателями и изобретателями), тогда они постигнут, насколько прав был мудрец Фалес, ответивший на вопрос египетского царя Амазиса, что на свете разумнее всего: „Время“, ибо только время открывало и будет открывать всё сокровенное, и вот почему древние называли Сатурна, то есть Время, отцом Истины, Истину же — дочерью Времени. И, таким образом, философы поймут, что все их знания, равно как и знания их предшественников, составляют лишь ничтожнейшую часть от того, что есть и чего они ещё не знают»[396].

Эзотерический смысл Умеренности целиком и полностью заключается в узде, которую та держит в правой руке. С помощью ремня узды (повода) правят конём (cheval); с помощью ремня узды конный (chevalier) направляет его туда, куда пожелает. Узду можно рассматривать как необходимый инструмент, некое передаточное звено между волей конного и движением коня к предполагаемой цели. Эта часть конской сбруи именуется в герметике кабалой (cabale). При этом такие специальные предметы, как узда, удила, повод, позволяют идентифицировать и совместить в едином символическом образе Умеренность и кабалистическую науку (Science cabalistique).

В отношении этой науки необходимо сделать одно замечание, тем более уместное, что несведущий ученик обычно смешивает герметическую кабалу (cabale hermétique) с Каббалой (Kabbale) — методом аллегорического толкования (interprétation allégorique) у иудеев, который восходит, по их словам, к древнейшим временам. На самом деле между этими двумя понятиями нет ничего общего, кроме сходства звучания. Гебраическая каббала (kabbale hébraïque) занимается исключительно Писанием, она строго ограничивается герменевтикой, интерпретацией священных текстов. Область приложения герметической кабалы — книги, тексты и документы по эзотерическим наукам, датируемые античностью, средними веками и новым временем. Если гебраическая каббала — определённый метод, основанный на разложении и изъяснении каждого слова и каждой буквы, то герметическая кабала — самый что ни на есть истинный язык (une véritable langue). А так как большинство трудов по древним наукам либо полностью написано на кабале, либо использует её в наиболее важных местах, да и само священное искусство, по признанию Артефия, полностью кабалистично, читатель ничего не поймёт, если он не владеет хотя бы азами тайного языка (idiome secret). Согласно гебраической каббале в каждом сакральном слове обретаются три смысла, а значит, существует три разных толкования или три разных каббалы. Первая каббала — так называемая Гематрия (Gématria) — включает в себя анализ численного, или арифметического, значения букв, составляющих слово; вторая — Нотарикон (Notarikon) — устанавливает значение отдельно каждой буквы; третья — Темура (Thémurah) (или изменение, перемещение, changement, permutation) — основана на определённых перестановках букв. Эта последняя, по-видимому, самая древняя, она восходит ко времени расцвета Александрийской школы. Её разработали еврейские философы, стремившиеся совместить метафизические построения греческой и восточной философии с еврейскими священными книгами. Мы не удивились бы, окажись, что эту систему изобрёл Филон, чья репутация в начале нашего века была чрезвычайно высока, так как он был первым, как считается, кто отождествил истинную религию с философией. Известно, что он попытался согласовать Платона с древнееврейскими священными книгами, толкуя эти последние аллегорически, что как раз и сообразуется с целями гебраической каббалы. Как бы то ни было, если верить серьёзным авторам, гебраическая каббала не могла возникнуть много раньше христианства. Логично предположить, что она появилась уже после греческой Септуагинты (238 г. до Р.Х.). А герметическую кабалу задолго до этой эпохи использовали пифагорейцы и ученики Фалеса Милетского (640–560 гг. до Р.Х.), основателя ионийской школы: Анаксимандр, Ферекид Сиросский, Анаксимен Милетский, Гераклит Эфесский, Анаксагор из Клазомена и др., короче, едва ли не все греческие философы и учёные, как свидетельствует об этом Лейденский папирус.

Мало кто знает, что кабала основана на родном языке пеласгов, который не исчез, но деформировался в древнегреческий. Из языка пеласгов вышли все западные языки, в том числе французский, пеласгическое происхождение которого представляется совершенно очевидным. Достаточно знать этот чудесный язык совсем немного, чтобы в разных европейских диалектах обнаружить его элементы, элементы праязыка, искажённого в результате переселения народов, а также просто со временем^j.

В отличие от еврейской каббалы, созданной за короткий срок с явной целью зашифровать слишком ясные места сакрального текста, герметическая кабала — это драгоценный ключ, позволяющий его обладателю открыть двери святилища, открыть закрытые книги, какими являются труды по традиционным наукам, уяснить их дух, понять их тайное учение. Известная Иисусу и его апостолам (она послужила косвенной причиной такого досадного события, как отречение святого Петра), кабала использовалась средневековыми философами, учёными, литераторами, дипломатами. Члены рыцарских орденов и странствующие рыцари, трубадуры, труверы и менестрели, учащиеся знаменитой школы магии в Саламанке (мы их называем Венюсбергами, Vénusbergs, так как они утверждали, что пришли с горы Венеры)^k разговаривали между собой на языке богов (langue des dieux), именовавшемся также весёлой наукой (gaye-science) или весёлым знанием (gay-scavoir), то есть на нашей герметической кабале[397]. Язык этот, кроме того, носит название рыцарского и отражает дух рыцарства (Chevalerie), истинный характер которого открыли нам мистические труды Данте. Латинское caballus и греческое καβάλλης означают, собственно, ломовую лошадь (cheval de somme), кобылу. Между тем наша кабала и впрямь несёт на себе значительный груз, груз древних знаний и знаний средневекового рыцарства (chevalerie ou cabalerie médiévale), тяжёлую кладь эзотерических истин, берущих своё основание в незапамятных временах. Это тайный язык кабальеро (cabaliers), кавалеров (cavaliers) или шевалье (chevaliers). Посвящённые и учёные древности знали его. Прежде чем достичь полноты знаний, и те и другие должны были, говоря метафорически, оседлать кобылу (cavale), носительницу духа, образом которой был крылатый Пегас греческих поэтов. Только он переносил избранных в области неизвестного. Он предоставлял им возможность всё видеть и всё понимать, когда те путешествовали через пространство и время, через эфир и свет. Слово Пегас (по-гречески Πήγασος) произошло от πηγή (source, источник), так как, по рассказам, от его удара копытом забил источник Иппокрены. Истина, однако, лежит несколько в иной плоскости. Иероглиф кабалы, конь получил имя Пегас, потому что кабала знакомит с первопричиной, с основами, источником наук (source des sciences). Знать кабалу — значит разговаривать на языке Пегаса или лошадином языке (langue du cheval), языке, о подлинной ценности и эзотерическом значении которого Свифт особо говорит в одном из своих аллегорических Путешествий.

Кабала, таинственный язык Философов и учеников Гермеса, определяет всю терминологию Ars magna[398], подобно тому, как на символике строится вся его иконография. Искусство и литература обогащают таким образом сокровенную науку своими собственными выразительными средствами. Несмотря на различную специфику, на несходство образных систем кабалы и символики, их пути ведут к единой цели, к единому знанию. Эти две несущие колонны, возведённые на краеугольных камнях философского фундамента, поддерживают алхимический фронтон храма Мудрости.

Любой язык способен вобрать в себя традиционный смысл кабалистических слов, так как кабала, не имеющая ни особой структуры, ни синтаксиса, легко к нему приспосабливается, не меняя присущего данному языку строя. Кабала привносит в уже готовое наречие свою мысль и изначальные значения слов. В результате нет такого языка, который не мог бы стать её носителем, включить её в свой состав и, восприняв двойной смысл слов, сам превратиться в язык кабалистический.

Кроме своей чисто алхимической роли, кабала послужила одним из источников целого ряда литературных шедевров, ценимых многими любителями чтения, зачастую даже не подозревающими, какие сокровища те скрывают за изяществом, очарованием и благородством стиля. Авторы подобных шедевров — а среди них Гомер, Вергилий, Овидий, Платон, Данте и Гёте — были посвящёнными. Они написали свои бессмертные произведения не столько для того, чтобы оставить потомству нетленные свидетельства человеческого гения, сколько из желания преподать ему драгоценные знания, которые они должны были передать во всей их полноте. К уже упомянутым авторам следует добавить замечательных создателей рыцарских поэм и сказаний, вошедших в циклы о рыцарях Круглого стола и Чаше Грааль. Под этим же углом мы должны рассматривать творения Франсуа Рабле и Сирано Бержерака, Путешествия Гулливера Свифта, Сон Полифила Франциска Колонны, Сказки матушки Гусыни Перро, Песни короля Наварры Тибо Шампанского, Дьявола-проповедника (любопытное произведение неизвестного автора на испанском языке) и множество других произведений, пусть не таких знаменитых, но не менее интересных и познавательных.

На этом мы заканчиваем наш рассказ о солнечной кабале, ибо нам не позволено описывать её во всех подробностях или обучать её правилам. Нам достаточно было указать на важную роль, какую она играет в изучении «тайн естества» и на необходимость для неофита подобрать к ней ключ. Дабы в пределах возможного помочь ему в данном деле, приведём в качестве примера переложение на доступный язык оригинального кабалистического текста Наксагора[399]. Пусть сыны ведения (fils de science) откроют для себя в этом тексте метод толкования скреплённых печатью книг и научатся извлекать пользу из таких достаточно откровенных работ. В своей аллегории Адепт постарался описать древний и простой путь, единственный, по которому некогда следовали старые Мастера-алхимики.

Traduction français du XVIIIe siècle, du texte original allemand du Naxagoras

Description

bien détaillée du Sable d’Or qu’on trouve auprès de Zwickau, en Misnie aux environs de Niederhohendorf, et d’autre lieux voisins,

par J.N.V.E.J.E. ac. 5 Pct. ALC. 1715.

Il у aura bientôt deux ans qu'un homme de ces mines eut, d’une tierce personne, un petit extrait d’un manuscrit in-quarto, épais d'un pouce, et qui venoit d’ailleurs de deux autres voyageurs italiens qui s’y nommoient ainsy.

Il у avoit déja longtemps que cet extrait avoit été bien examiné par M.N.N., parce que le dernier comptoit faire beacoup par la baguette divinatoire. Enfin, il parvint à toucher des mains ce qu'il cherchoit. Voicy l’extrait de ce manuscrit.

I. Un bourg, nommé Hartsmanngrün, près de Zwickau. Sous le bourg, il у a beaucoup de bons grains. La mine у est en veines.

II. Kohl-Stein, proche de Zwickau. Il у а une bonne veine de graviers et de marcassites de plomb. Derrière, a Gabel, il у a un forgeron appele Morgen-Stern, qui sçait où il у a une bonne mine, et un conduit souterrain, où il у a des crevasses que l’on у a faites. Il у a dedans des congellations jaunes et le métal est malléable.

III. En allant de Schneeberg au château nommé Wissembourg, il у a un peu d'eau qui en coule, vers la montagne; elle tombe dans le Mulde. En avançant dans le Mulde, vis-à-vis de cette eau, on trouve un vivier près de la rivière, et audelà de ce vivier, il у а un peu d’eau où l’on trouve une marcassite qui peut bien dédommager de la peine qu’on aura prise d’y aller.

IV. A Kauner-Zehl, sur la montagne de Gott, à deux lieues de Schoneck, il у a un excellent sable de cuivre.

V. A Grals, dans Voigtland, au-dessous de Schloss-berg, il у a un jardin où se trouve une riche mine d’or, ainsy que j’en ay averti depuis peu. Remarqués bien.

VI. Entre Werda et Laugenberndorff, il у а un vivier que l’on appelle Mansteich. Audessous de ce vivier se voit une ancienne fontaine, au bas de la prairie. Dans cette fontaine, l’on trouve des grains d’or qui sont très bons.

VII. Dans le bois de Werda, il у a un fossé, qi’on appelle le Langgrab. En allant au haut de ce fossé l’on trouve, dans le fossé même, une fosse. Avancés dans cette fosse la longueur d’une aulne vers la montagne, vous trouverés une veine d’or de la longueur d’un empan.

VIII. A Hundes-Hubel se trouve une fosse où il у a des grains d’or en masse. Cette fosse est dans le bourg, près d’une fontaine où le peuple va chercher de l’eau pour boir.

IX. Après avoir fait différents voyages à Zwickau, à la petite ville de Schlott, à Saume, à Crouzoll, nous nous arrêtâmes à Brethmullen, où ce lieu étoit autrefois situé. Au chemin qui conduisoit autrefois à Weinburg, qu’on appelle Barenstein vis-à-vis ou vers la montagne, en allant à Barenstein, par derrière, vis-à-vis le couchant, à la fibula…. qui у étoit autrefois, il у а un vieux puits dans lequel il у a une veine qui le traverse. Elle est forte et bien riche en bon or de Hongrie et quelquefois même en or d’Arabie. La marque de la veine est sur quatre de sépareurs de métaux Auff-seigers vier, et il est écrit auprès Auff-seigers eins. C’est une vraye teste de veine.

Version français en langage clair du texte cabalistique de Naxagoras

Description

bien détaillée de la manière d’extraire, de libérer l’Esprit de l’Or, enclos dans la matière minérale vile, à dessein d’en édifier le Temple sacré de la Lumière et de découvrir d’autres secrets analogues,

par J.N.V.E.J.E. comprendant cinq points d'Alchimie. 1715.

Il у aura bientôt deux ans qu’un ouvrier, habile dans l’art métallique, obtint, par un troisième agent, un extrait des quatre éléments, manuellement obtenu en assemblant deux mercures de même origine, que leur excellence a fait qualifier de romains, et qui se sont toujours nommés ainsi.

Par cet extrait, connu de l’antiquité et bien étudié des Modernes, on peut réaliser de grandes choses, pourvu que l’on ait reçu l’illumination de l’Esprit-Saint. C’est alors qu’on parvient à toucher des mains ce que l’on cherche. Voici la technique manuelle de cet extrait.

I. Une scorie surnage l’assemblage formé par le feu, des parties pures de la Matière minérale vile. Sous la scorie, on trouve une eau friable granuleuse. C’est la veine ou la matrice métallique.

II. Telle est la Pierre Kohl, concrétion des parties pures du fumier ou Matière minérale vile. Veine friable et granuleuse, elle naît du fer, de l’étain et du plomb. Elle seule porte l’empreinte du Rayon solaire. C’est elle l’artisan expert dans l’art de travailler l’acier. Les sages l’appelent Etoile du Matin. Elle sail ce que cherche l’artiste. C’est le chemin souterrain qui mène à l’or jaune, malléable et pur. Chemin rude et coupé de crevasses, d’obstacles.

III. Ayant cette pierre, dite Montagne de la Tenaille, montez vers la Forteresse blanche. C’est l’eau vive, qui tombe du corps désagrégé, en poudre impalpable, sous l’effet d’une trituration naturelle comparable à celle de la Meule. Cette eau vive et blanche s'agglomère au centre, en une pierre cristalline, de couleur semblable au fer étamé, et qui peut grandement dédommager de la peine qu’exige l’opération.

IV. Ce sel lumineux et cristallin, premier être du Corps divin, se formera, dans un second lieu, en verre cuivré. C'est notre cuivre ou laiton, et le lion vert.

V. Ce sable, calciné, donnera sa teinture au rameau d’or. La jeune pousse du soleil naîtra dans la Terre de feu. C’est la substance brûlée de la pierre, roche fermée du jardin où mùrissent nos fruits d’or, ainsi que je m’en suis assuré depuis peu. Remarquez bien ceci.

VI. Entre ce produit et le second, plus fort et meilleur, il est utile de retourner à l’Etang de la Lumière morte, par l’extrait remis dans sa matière originelle. Vous retrouverez l’eau vive, dilatée, sans consistance. Ce qui en proviendra est l’antique Fontaine, génératrice de vigueur, capable de changer en grains d'or les métaux vils.

VII. Dans la Forêt verte se cache le fort, le robuste et le meilleur de tous. Là aussi se trouve l’Etang de l’Ecrevisse. Poursuivez: la substance se séparera d’ellemême.

Laissez le fossé: sa source est au fond d’une grotte où se développe la pierre incluse dans sa minière.

VIII. Dans l’augmentation, en réitérant, vous verrez la source remplie de granulations brillantes d’or pur. Elle est en scorie ou gangue enfermant la Fontaine d’eau sèche, génératrice d’or, que le peuple métallique boit avidement.

IX. Après différents essais sur la Matière minérale vile, jusqu’a la couleur jaune, ou fixation du corps, puis de là au Soleil couronné, il nous fallut attendre que la matière se fût entièrement cuite dans l’eau selon la méthode de jadis. Cette longue coction, suivie autrefois, conduisait au Château lumineux ou Forteresse brillante, qui est cette pierre lourde, occident qu’atteint, sans le dépasser, notre manière propre… car la vérité sort du puits antique de cette teinture puissante, riche en semence d’or, aussi pur que l’or de Hongrie et quelquefois même que l’or d’Arabie. Le signe, formé de quatre rayons, désigne et scelle le réducteur minéral. C’est la plus grande de toutes les teintures.

Французский перевод XVIII в. оригинального немецкого текста Наксагора[400]

Описание

в подробнейших деталях Золотого Песка, который находят близ Цвиккау, в Миснии в окрестностях Нидерхохендорфа (Нижне-Верхней Деревни) и в соседних местах

J.N.V.E.J.E ас. 5 Pct. ALC. 1715.

Скоро будет два года, как один рабочий с этих рудников получил от третьего лица небольшой отрывок из манускрипта ин-кварто толщиной в дюйм. К этому же лицу он попал от двух итальянских путешественников, которые себя иначе как итальянцами не называли.

Долгое время назад этот отрывок изучил M.N.N., очень рассчитывавший достичь многого с помощью божественного прута. В конце концов ему удалось получить в руки предмет своих поисков. Ниже приводится сам отрывок.

I. Городок Хартсманн-грюн (Человек из Зелёной Смолы), под Цвиккау. Близ этого городка находят множество хороших крупинок золота. Рудник там богат жилами (veines).

II. Коль-Штайн (Угольный Камень), близ Цвиккау. Тут есть хорошая жила с гравием и свинец-содержащим марказитом. За этим посёлком в Габеле (Вилка Зубцы) живёт кузнец по фамилии Моргенштерн (Утренняя Звезда), знающий, где находится хороший рудник и подземный ход с видимыми разломами грунта. Там внутри встречаются скопления жёлтого металла, который в этих местах очень ковок.

III. По пути из Шнееберга (Снежная Гора) в замок Виссембург (Белая Крепость Мудрости) можно увидеть небольшой ручеёк, текущий в сторону горы. Ручеёк впадает в Мюльде (Устье), и рядом с местом впадения — живорыбный садок, а за ним ещё вода, где можно найти марказит. Он вознаградит вас за тот труд, который вы затратили, добираясь до этого места.

IV. В Каунер-Целе (Келья Мошенника) на горе Готт в двух лье от Шёнек (Прекрасный Уголок) есть превосходный медьсодержащий песок.

V. В Гралсе (Гриф), в земле Войгтланд (Сырая Земля) под горой Шлоссберг (Замковая Гора) есть сад, где расположены богатые золотые копи, о чём я недавно уже упоминал. Возьмите это на заметку.

VI. Между Вердой и Лаугенберндорфом (Щелочная и Медвежья Деревня) есть садок, который называется Манштайх (Подъём для Человека). Под садком, в низине бьёт известный с незапамятных времён родник. В воде этого родника можно найти очень хорошие крупинки золота.

VII. В лесу Верда есть ров, его называют Лангграб (Длинная Могила). Если идти вдоль рва сверху, можно увидеть внутри ещё один ров. Углубившись в этот второй ров на высоту ольхи и направившись в сторону горы, вы обнаружите золотую жилу величиной с пядь.

VIII. В Хундес-Хубеле (Собачий холм) есть ров, где в большом количестве разбросаны крупинки золота. Ров расположен в городе около родника, куда жители приходят за питьевой водой.

IX. Посетив несколько раз Цвиккау, городок Шлотт (Дымовая Труба), Зауме, Кроузолл, мы остановились в Бретмуллене (Хлебная Мельница), где это место и находилось. На пути, ведшем некогда в Вайнбург (Виноградная Гора), теперь стоит Баренштайн (Медвежий Камень), напротив и вблизи горы, если идти к Баренштайну сзади, в направлении заката… виден старый колодец, который пересекает жила. Жила крупная и очень богатая венгерским, а местами даже арабским золотом. Знак жилы стоит на четырёх металлических разделителях (Auff-seigers vier, отвесная четверть), а также возле Auff-seigers eins (отвесная единица). Это поистине головная часть жилы.

Переложение кабалистического текста Наксагора на доступный язык

Описание

в подробнейших деталях того, как выделить заключённый в грубую минеральную оболочку Дух Золота и с его помощью возвести священный Храм Света[401] и раскрыть другие подобные тайны.

J.N.V.E.J.E включает в себя пять алхимических пунктов. 1715.

Скоро будет два года, как один труженик, сведущий в искусстве преобразования металлов, получил с помощью третьего агента[402] экстракт из четырёх элементов (стихий). Тот, в свою очередь, был образован путём соединения двух меркуриальных компонентов, названных из-за их превосходных качеств римскими. Это имя сохранилось за ними и потом.

Благодаря этому экстракту, известному с древних времён и тщательно изученному в новое время, можно совершить великие деяния, если ты озарён Святым Духом. Только тогда человек обретает искомое. Ниже приводится способ получения экстракта.

I. Шлак плавает на поверхности образованной посредством огня смеси чистых частей дикой минеральной материи. Под шлаком — рассыпчатая гранулированная вода. Это и есть вена (veine) или матрица (матка) металла.

II. Таков камень Коль[403], сгусток чистых частей навоза или грубого минерального вещества. Хрупкая гранулированная жила рождается при наличии железа, олова и свинца. Она одна несёт отпечаток солнечного луча. Она и есть Мастер, сведущий в искусстве обработки стали (acier). Мудрецы называют её Утренней Звездой^l. Она знает, что нужно художнику. Это подземный путь к жёлтому, ковкому и чистому золоту. Дорога ухабистая, со множеством рьпвин и препятствий.

III. С этим камнем, который называют горой де ля Тенай[404], поднимитесь до белой крепости. Это живая вода, размельчённая, растёртая, словно на мельнице, в пыль. Белая живая вода спрессовывается в центре в кристаллический камень цвета лужёного железа, который с лихвой вознаградит вас за все затраченные во время операции усилия.

IV. Светлая кристаллическая соль, первобытие божественного тела, преобразуется далее в медное стекло. Это и есть наша медь или латунь, другими словами, зелёный лев.

V. Этот песок после обжига передаст свою окраску золотой ветви. В Огненной Земле родится молодой побег солнца. Это прокалённая субстанция камня, недоступная скала сада[405], где произрастают наши золотые плоды, в чём я недавно убедился на собственном опыте. Возьмите это на заметку.

VI. Между получением этого продукта и следующего, более сильного и прекрасного, полезно вернуться к Пруду Мёртвого Света[406], поместив экстракт в исходное вещество. Вы вновь получите живую воду — в большом объёме и нетвёрдую. От неё происходит древний Источник[407], дающий силу, способный превращать грубые металлы в крупицы золота.

VII. В зелёном лесу таится самый сильный, самый лучший из всех[408]. Там же находится и Пруд Рака[409]. Следуйте дальше, и субстанция сама собой разделится. Оставьте ров: родник бьёт в глубине пещеры, где в руднике растёт и развивается камень.

VIII. Приращивая камень снова и снова, вы увидите источник, в водах которого поблескивает множество крупинок чистого золота. Сухую воду Источника покрывают шлаки, или пустая порода. Сухая вода порождает золото, и её жадно пьёт весь металлический народец.

IX. После ряда опытов с дикой минеральной материей вплоть до появления жёлтой окраски или фиксации тела, а затем до появления Солнца в короне нам следовало подождать, пока материя полностью не сварится в воде, для чего использовался старый известный способ. Эта длительная варка, к которой прибегали и в древности, приводила к сияющему замку, или блистающей крепости, которая и есть наш тяжёлый камень, линия Запада, которой достигаешь, но не переходишь, наш собственный способ[410]…Истина проистекает из древнего колодца с сильной тинктурой, богатой семенем золота, чистотой сравнимого с венгерским, а то и арабским. Знак, образованный четырьмя лучами, обозначает минеральный восстановитель. Это самая лучшая из всех тинктур.

Завершая не на столь суровой ноте наше исследование о тайном языке, который называют герметической, или солнечной, кабалой, покажем, до какой степени может доходить людская доверчивость, когда то, что на самом деле является лишь аллегорией или легендой, дремучее невежество приписывает якобы существовавшим историческим персонажам. Мы предлагаем читателю поразмыслить над так называемыми историческими фактами, связанными с именем одного из монархов Древнего Рима. Излишне даже указывать на несообразности и раскрывать связь этих «фактов» с кабалой, настолько всё здесь очевидно.

Пресловутый римский император Варий Авит Вассиан, которого солдаты неизвестно почему звали Марком Аврелием Антонином[411], получил также неизвестно почему прозвище Элагобала или Гелиогабала[412]. «Гелиогабал родился в 204 г., — сообщает Энциклопедия, — и умер в Риме в 222 г. Он происходил из сирийского[413]^XXXVI рода жрецов Солнца из г. Эмес[414]. Сам император в юности был верховным жрецом этого божества, которое почиталось в образе чёрного камня[415] под именем Элагобала. Ходили слухи, что он сын Каракаллы. Жертвой клеветы стала его мать Семия[416], посещавшая двор. Как бы то ни было, красота молодого верховного жреца подвигнула Эмесский легион провозгласить его Августом в четырнадцатилетнем возрасте. Против него выступил император Макрин, но потерпел поражение и был убит.

Во времена Гелиогабала процветали восточные суеверия и разврат. Не было гнусности и жестокости, которой бы не выдумал сей странный император с нарумяненными щеками и в волочащемся по земле одеянии. Он привёз с собой в Рим чёрный камень и заставлял сенат и весь народ воздавать камню публичные почести. Похитив из Карфагена статую Целесты, олицетворяющей Луну, он с большой помпой отметил её бракосочетание с чёрным камнем, который представлял Солнце. Он также создал женский сенат, поочерёдно женился на четырёх женщинах, одна из которых была весталкой, а как-то раз собрал у себя во дворце всех римских проституток и обратился к ним с речью об их профессиональных обязанностях. Гелиогабала убили преторианцы и сбросили его тело в Тибр. К тому времени ему было восемнадцать лет, и процарствовал он четыре года».

Перед нами не историческое повествование как таковое, а замечательный рассказ, полный «пантагрюэлизмов». Под лёгким пером Рабле с его темпераментным и ярким стилем он, несомненно, приобрёл бы пикантность, красочность и сочность без всякого ущерба для эзотерического смысла.

VI

До того как Благоразумию был придан статус основной добродетели, оно долгое время выполняло функции аллегорического божества, которое древние изображали двуликим. Наша статуя очень удачно воспроизводит этот облик. Вперёд глядит молодое женское лицо с правильными чертами, назад же обращено благородное и строгое лицо старца. Линии второго лица как бы продолжают изгибы длинной шелковистой бороды. Эта великолепная фигура — вариация образа Януса, который был сыном Аполлона и нимфы Креусы — представляется не менее интересной, чем три другие, и не уступает им в величественности.

На плечах у Благоразумия широкий плащ философа, который раскрывается, представляя взору блузку с гофрированной отделкой. Затылок закрыт простым платком. Обрамляя лицо старца, платок завязывается спереди и обнажает шею, украшенную жемчужным ожерельем. Юбку с широкими складками поддерживает витой шнур с шишечкой, на вид тяжёлый и похожий на монашеский. Левая рука сжимает выпуклое зеркало, в которое женщина не без удовольствия глядится. В правой руке у неё циркуль с разведёнными острыми ножками. У её ног замерла свернувшаяся змея [XL].

XL. Нантский собор. Гробница Франциска II. Благонамеренность (XVI в.)

Для нас этот благородный образ является волнующим и выразительным олицетворением Естества, простого, плодовитого и разнообразного в своих проявлениях, одаряющего самые скромные свои создания изяществом и совершенством форм. Его зеркало — Зерцало Истины — классические авторы всегда рассматривали как иероглиф универсальной материи (matière universelle) и, в частности, как знак субстанции Великого Делания. Субъект Мудрецов (Sujet des sages), Зерцало Искусства (Miroir de l’Art) — герметические синонимы, которые скрывают от непосвящённого действительное название тайного минерала. В этом зерцале, как говорят Мастера, человек видит природу в истинном свете. Благодаря ему он узнаёт древнюю истину в её традиционном обличье. Дело в том, что естество никогда не даёт исследователю взглянуть на себя напрямую, он может увидеть лишь его зеркальное отображение, а чтобы ясно показать, что речь идёт о нашем микрокосме, малом мире премудрости (petit monde de sapience), скульптор изваял зеркало выпуклым, ведь выпуклая линза обладаёт свойством уменьшать предметы, сохраняя их относительные пропорции. Таким образом, указание на герметического субъекта, содержащего в минимальном своём объёме всё, что заключает в себе огромная вселенная, предстаёт вполне намеренным, умышленным, обусловленным настоятельной эзотерической необходимостью и значительно облегчающим толкование предмета. Поэтому, терпеливо изучая эту единственную в своём роде изначальную субстанцию (primitive substance), частицу хаоса, отражающую большой мир (grand monde), художник приобретает элементарные понятия о неизвестной науке, проникает в тайные области, изобилующие открытиями, богатыми на откровения, щедрыми на чудеса, и получает в итоге бесценный дар, который Бог уготовил для избранных душ: свет Мудрости.

Таким образом, под внешним покровом Благоразумия мы прозреваем сокровенный образ древней алхимии и через атрибуты Благоразумия приобщаемся к её тайнам. К тому же практическая символика нашей науки так или иначе зиждется на двух понятиях, на двух чисто философских добродетелях: благоразумии и простоте. Prudentia et Simplicitas — таков девиз Василия Валентина и Сеньора Задита. На одной из гравюр Трактата об Азоте изображён Атлас, поддерживающий небесный свод, а у его ног — бюст Януса (Prudentia) и скульптура Простоты (Simplicitas) под видом ребёнка, разбирающего азбуку. Но если простота — свойство прежде всего естества (это самое первое и самое важное из его достояний), то человек, напротив, наделён свойствами, сводящимися к одному — Благоразумию. Среди этих свойств осмотрительность, осторожность, разумность, проницательность, опытность… Чтобы довести эти качества — врождённые и приобретённые — до совершенства, требуется время, поэтому вполне резонно, что у Благоразумия два лица.

В алхимическом объяснении атрибутов нашей основной Добродетели, судя по всему, находит отражение и другая, менее отвлечённая истина. Обычно рекомендуется сочетать браком «здорового сильного старика с прекрасной молодой девой». От этого химического брака (noces chimiques) должен родиться младенец-металл, который будет назван андрогином, потому что он совмещает в себе природу своего отца (Серы) и матери (Ртути). Здесь, впрочем, содержится тайна, о которой не говорят даже самые лучшие, самые откровенные авторы. Операция, о которой идёт речь, кажется простой и обыденной. Мы, однако, тщетно бились над ней несколько лет, а всё оттого, что Философы ловко соединили две последовательные работы в одну и сделали это с тем большей лёгкостью, что эти два процесса схожи между собой и приводят к близким результатам. Под их андрогином Мудрецы подразумевают искусственно приготовленную смесь Серы и Ртути, что предполагает предварительное получение каждого (isolés ou extraits) из этих компонентов. Речь, следовательно, не идёт о веществе, непосредственно порождённом естеством. В этом случае мы говорим, что старец сочетается с юной девственницей. В практической алхимии труднее всего решить, с чего начинать. Поэтому мы предпочитаем больше говорить о начале, чем о конце Делания, и используем для этого каждый удобный случай. Мы поступаем так согласно авторитетному совету Василия Валентина, который говорит: «Тот, у кого есть вещество, всегда найдёт в чём его сварить, а тот, у кого есть мука, может не беспокоиться о хлебе». Между тем элементарная логика обязывает нас искать родителей Серы и Ртути, если мы желаем получить посредством их соединения философский андрогин, другими словами, ребис, compositum de compositis, живой меркурий (mercure animé), то есть собственно материю Эликсира. Из химических родителей Серы и Ртути, один, а именно девственная мать, продолжает играть свою роль, а вот старец, выполнив свою миссию, должен уступить своё место более молодому. От этих союзов рождается по отпрыску — они разного пола: сухая и огненная Сера и «флегматичного и меланхолического нрава» Ртуть. Именно это подразумевают Филалет и д'Эспанье, когда говорят, что «нашу деву можно выдать замуж дважды без ущерба для её девственности». Другие выражаются более туманно, замечая лишь, что «небесные солнце и луна не то же самое, что светила философов». Эти слова следует понимать таким образом, что художнику никогда не найти родителей камня, собственно взращённых естеством, и он должен сам создать герметические солнце и луну, чтобы не лишиться драгоценного плода их союза. Нам кажется, по этому поводу мы сказали достаточно. Умному много слов не надо, и те, кто долго трудились над этой проблемой, сумеют воспользоваться нашим советами. Мы пишем для всех, но не все призваны нас услышать, потому что говорить более открыто мы не вправе.

Свернувшаяся у ног нашей статуи змея, чья голова в предсмертной судороге откинута назад, считается одним из атрибутов Благоразумия: змея от природы очень осторожна. Пусть так, однако согласитесь, что умирающая рептилия вряд ли может проявлять такое своё качество. Поэтому логично предположить, что у этого символического образа другой смысл, весьма отличный от того, что ему приписывают. В герметике у змеи такое же значение, как и у дракона, который, согласно Мудрецам, олицетворяет Ртуть. Вспомним распятого змея у Фламеля, змея в Соборе Нотр-Дам де Пари, змея на кадуцее, на медитационных распятиях (вырастающих из человеческого черепа, который служит основанием божественному кресту), змея Эскулапа, греческого Уробороса — serpens qui caudam devoravit, — отражающего замкнутый цикл малой вселенной, каковой является наше Делание. Все эти змеи либо уже мертвы, либо издыхают, начиная с самопожирателя Уробороса и заканчивая искусителем Евы, «потомство которой будет поражать его в голову» (Быт. 3:15), а также змеями на кадуцее, убитыми жезлом. Всё здесь выражает одну идею, одну доктрину, одну традицию. Змей, иероглиф алхимического начала первого порядка (principe alchimique primordial) подтверждает высказывание Мудрецов о том, что всё искомое содержится в меркурии. Именно Ртуть — двигатель и вдохновитель Великого Делания, так как она его начинает, продолжает, доводит до совершенной стадии и заканчивает. Ртуть являет собой мистический круг, где Сера, эмбрион Ртути, обозначает центральную точку, вокруг которой та совершает своё вращение, вычерчивая при этом графический символ солнца, порождающего свет, дух и золото и дарующего земные блага.

Но если дракон олицетворяет чешуйчатую и летучую Ртуть, результат поверхностной очистки субъекта (purification superficielle du sujet), то бескрылый змей остаётся иероглифом чистой или очищенной обычной ртути (mercure commun), извлечённой из магнезии (Magnésie) или первой материи (première matière). По этой причине атрибутом ряда аллегорических статуй Благоразумия выступает змей, закреплённый на зеркале. Тогда зеркало, сигнатура грубого природного минерала, начинает сиять, отражая свет, другими словами, проявляя свою жизненную силу в змее (или Ртути), которого она таила в своей дебелой оболочке. Так, благодаря этому живому и животворящему веществу, можно вдохнуть жизнь в Серу мёртвых металлов (soufre de métaux morts). Во время операции Ртуть, растворяя металл, овладевает Серой, активирует (anime) её и, умирая, передаёт ей свою жизненную силу (vitalité propre). Это имеют в виду Мастера, предписывая убивать живое, чтобы воскресить мёртвое, воплощать духи (corporifer les esprits) и одушевлять телесные образования (réanimer les corporifications). Получив живую и активированную серу (soufre vivant et actif), именуемую философской, вы можете закрепить её регенерацию, соединив её в соответствующих пропорциях с той же животворной Ртутью (mercure vivant), чтобы взаимопроникновением этих начал образовать философскую или активированную Ртуть (mercure philosophique ou animé), материю философского камня (matière de la pierre philosophale). Если читатель понял сказанное нами ранее и если он присовокупит ко всему этому сказанное сейчас, то легко отворит две первые двери Делания.

В общем, тот, чьи практические познания достаточно широки, сделает вывод, что основная тайна Делания заключается в искусстве растворения (dissolution), а так как необходимо провести несколько таких операций — различных по цели, но схожих по используемым приёмам, — то существует несколько вторичных секретов, которые, собственно, составляют один единый. Итак, всё сводится к растворению, зависит от него и от того, каким способом его проводят. В этом secretum secretorum, ключ к Магистерию, скрытый в таинственных словах: solve et coagula: растворяй (вещество) и сгущай (дух). Операция одна, но включает в себя два процесса растворения, один — бурный, опасный, непредсказуемый, другой — простой, удобный и часто применяющийся при лабораторной работе.

В другом месте мы уже описали первый из этих процессов и на достаточно ясном аллегорическом языке привели необходимые подробности, поэтому возвращаться к нему мы не будем[417]. Однако обратим внимание трудолюбивого неофита на отличие этого процесса от обычного химического растворения, что пригодится ему в его работе.

Мы уже говорили и повторяем ещё раз, что цель философского растворения (dissolution philosophique) — получить Серу, которая в Магистерии играет определяющую роль, коагулируя соединённую с ней Ртуть, — этим свойством Сера обязана своей огненной осушающей природе. «Всякое сухое вещество жадно поглощает свою влагу», — гласит старое алхимическое изречение. Однако на первой стадии выделения связь Серы с Ртутью не нарушается, и они по-прежнему составляют вместе центральное ядро металла, которое называют также его сущностью (essence) или семенем (semence). Отсюда вытекает, что Сера, сохраняющая специфические характеристики растворённого тела (corps), на самом деле является его наиболее чистой и наиболее тонкой частью. А значит, следом за большинством Мастеров мы можем заключить, что философское растворение приводит к полной очистке несовершенных металлов. А между тем ни одна спагирическая или химическая операция не даёт таких результатов. Всякая очистка металлов современными методами позволяет лишь освободиться от наименее стойких примесей. Эти последние, захваченные ещё из руды или образовавшиеся при обработке минерала, как правило, особого значения не имеют. Алхимический же способ, растворяя и уничтожая все гетерогенные частицы, внедрившиеся в ядро, состоящее из очень чистых Серы и Ртути, разрушает большую часть самого вещества и делает его стойким к какому бы то ни было последующему возвращению в прежнее состояние. Так, например, из одного килограмма превосходного шведского или электролитического железа получается от 7,24 до 7,32 г абсолютно однородной и чистой металлической основы (metal radical). Это сверкающее вещество великолепной фиолетовой окраски — таков, кстати, цвет чистого железа, — яркостью и интенсивностью напоминающей цвет паров йода. Можно отметить, что сама по себе Сера железа окрашена в алый, а его Ртуть — в голубой цвет. Фиолетовая окраска происходит от их соединения и характеризует металл в его полноте. Подвергнутое философскому растворению серебро теряет в процентном отношении немного примесей и даёт вещество жёлтого цвета, почти такого же красивого, как у золота, но менее насыщенного. Как мы уже отмечали в начале книги, простое химическое растворение серебра в азотной кислоте позволяет отделить от металла совсем небольшую фракцию чистого серебра, по цвету схожего с золотом, что наводит на мысль о возможности более энергичного воздействия на металл с получением предсказуемых результатов.

Никто не станет спорить, что и в химии, и в алхимии растворение играет первостепенную роль. Это одна из важнейших лабораторных операций, и большинство работ в химии всецело зависят от того, сколь успешно удастся её провести. Великое Делание по сути не что иное, как ряд последовательных растворений. Поэтому не вызывает удивления ответ «Духа Меркурия» «Брату Альберту», беседу которых Василий Валентин приводит в книге о Двенадцати ключах: «Как получить мне сие вещество?» — спрашивает Альберт, и Дух отвечает: «Растворением». Какой бы путь мы ни избрали, влажный или сухой, без растворения не обойтись. Что такое, к примеру, плавление (fusion), как не растворение металла в своей собственной воде? Так и квартование (inquartation), и получение металлических сплавов в действительности заключается в химическом растворении одних металлов в других. Ртуть, жидкая при комнатной температуре, есть по существу расплав или раствор металла. Любая дистилляция, экстракция, очистка осуществляется лишь после предварительного растворения. А восстановление (réduction)! He есть ли оно результат двух последовательных растворений — самого вещества и восстановителя? Если в раствор трёххлористого золота погрузить цинковую пластинку, тут же начинается растворение цинка, и восстановленное золото осаждается в виде аморфного порошка. Купелирование (coupellation) также заключается в первоначальном растворении содержащего примеси или сплавленного драгоценного металла в свинце с последующим плавлением образовавшихся на поверхности окисей и их удалением. Зависят от растворения, позволяющего проводить самые различные операции, также и сугубо алхимические процессы, такие, как пропитывание (imbibitions), вываривание (digestions), вызревание (maturations), циркуляция (circulations), путрефакция (putréfactions) и многие другие.

Но больше всего отличает философское растворение от всех других, придавая ему определённое своеобразие, то, что растворитель не поглощает основной металл, а лишь разрывает связи и извлекает из молекул частицы чистой Серы, которые они могут удерживать, оставляя большую часть вещества инертной, измельчённой, нереакционноспособной и совершенно не поддающейся восстановлению. С таким растворителем нельзя получить металлическую соль, как это случается с химическими кислотами. Поэтому известный с древних времён философский растворитель использовался только в алхимии и только опытными манипуляторами, знающими особый приём (tour de main), без которого все бесполезно. Говоря, что Делание нуждаётся лишь в одной вещи, Мудрецы говорят именно и только об этом. В отличие от химиков и спагириков, которые располагают целым набором кислот, у алхимика есть только один агент, получивший различные названия, последнее из которых — алкагест. Разбор простых и сложных составов — называвшихся алкагестами — завёл бы нас слишком далеко, так как у каждого из химиков XVII и XVIII вв. алкагест был свой. Среди алхимиков, которые немало времени посвятили изучению таинственного растворителя Ван Гельмонта и Парацельса, упомянем Томсона (Epilogismi chimici — Речи о химии, Leyde, 1673), Веллинга (Opera cabalistica — Труды по кабалистике, Hambourg, 1735), Такения (Hippocrates chimicus — Химический Гиппократ, Venise, 1666), Дигби (Secreta medica — Медицинские тайны, Francfort, 1676), Старкея (Pyrotechnia — Пиротехника, Rouen, 1706), Вигани (Medulla chemiœ — Основы химии, Dantzig, 1682), Кристиана Ланжло (Opera omnia — Полное собрание творений, Francfort, 1688), Ланжо (Salamander — Саламандра, Hambourg, 1673), Гельбигия (Introitus ad Physicam inauditam — Введение в новые области физики, Hambourg, 1680), Фридриха Хоффмана (De acido et viscido — О кислоте и клее, Francfort, 1689), барона Шредера (Pharmaсорœа — Фармакопея, Lyon, 1649), Бланкарда (Theatrum chimicum — Химический обзор, Leipzig, 1700), Кверцетания (Hermes medicinalis — Медицинский Гермес, Paris, 1604), Бегена (Elemens de Chymie — Начала химии, Paris, 1615), Хенкеля (Flora Saturnisans — Сатурническая флора, Paris, 1760).

Потт, ученик Шталя, также сообщает о растворителе, который по его свойствам можно было бы принять за алхимический реагент, если бы мы не были лучше информированы относительно его истинной природы. Манера, с какой наш химик его представляет, его настойчивое желание сохранить в тайне состав реагента, намеренная приблизительность при описании свойств, на которых в иных случаях он останавливается подробно, лишний раз доказывает, что речь идёт совсем о другом. «Нам остаётся рассказать, — пишет он[418], — о безымянном маслянистом растворителе, о котором ни один химик, насколько нам известно, толком не упоминал. Эта прозрачная летучая чистая маслянистая жидкость, воспламеняющаяся, подобно винному спирту, и кислая, словно хороший уксус, при дистилляции приобретает форму смазанных хлопьев. Почти все металлы, особенно прокалённые, после вываривания и когобации в этой жидкости растворяются. Наша жидкость извлекает из золота ярко-красную тинктуру, и когда её удаляют, остаётся смолистая масса, которая целиком растворяется в винном спирте, приобретающем в результате красивую красную окраску. Остаток восстановлению не поддаётся, и я уверен, что из него можно получить соль золота. Этот растворитель смешивается в любых соотношениях с водой и жирными растворами, он превращает кораллы в жидкость цвета морской волны, как бы возвращая их в исходное состояние. Наша жидкость насыщена солью и в то же время жирная — думаю, она и есть настоящий Вайденфельдов универсальный растворитель (menstrue de Weidenfeld) или философский винный спирт, потому что таким же образом выделяют белое и красное вино Раймонда Луллия. Поэтому Генрих Кунрат в Амфитеатре даёт своему камню (Lunaire) имя огненной воды (Feu-eau) или водного огня (Eau-feu), и наверняка Юнкен сильно заблуждается, когда идентифицирует безымянный растворитель, о котором идёт речь, с винным спиртом. Этот растворитель производит мочевой спирт особенной природы, по некоторым характеристикам резко отличающийся от обычных мочевых спиртов; он также позволяет получить некое хлористое соединение, консистенцией и белым цветом напоминающее хлористую сурьму. Оно очень горькое и среднелетучее. Два последних соединения обладают ярко выраженной способностью экстрагировать металлы. Изготовить наш растворитель очень легко, хотя подробности этой операции обычно скрывают. Я не буду долее распространяться на эту тему, так как я вышел на это вещество сравнительно недавно и продолжаю с ним работать. Мне ещё нужно провести целый ряд экспериментов, чтобы удостовериться в его свойствах. Можно сказать, что об этом растворителе рассуждает не только Вайденфельд в De Secretis Adeptorum[419], но и Дикенсон в трактате Хрисопея».

XLI. Драгоценнейший Божий дар. Манускрипт XV в. Третий рисунок.

Четыре элемента достигли наивысшей чистоты при нерасторжимом браке двух начал.

Не ставя под сомнение порядочность Потта, правдивость его описания, а тем более сведений Вайденфельда, изложенных им на кабалистическом языке, без околичностей заявим, что растворитель, о котором говорит Потт, не имеет ничего общего с растворителем Мудрецов. Об этом со всей очевидностью свидетельствуют химический характер реакций и жидкое состояние растворителя. Люди сведущие знают, что универсальный растворитель — самый настоящий минерал, сухой и жилковатый, прочный, обладающий твёрдой консистенцией и кристаллической структурой. Это не жидкость, не текучая ртуть, а соль, камень или каменная соль (sel pierreux), откуда и её герметическое название — селитра (Salpêtre, то есть sal petri, каменная соль), соль Мудрости (sel de sagesse) или соль alembroth, которую некоторые химики полагают образовавшейся посредством одновременной сублимации дейтохлорида ртути и хлорида аммония. Всё сказанное позволяет нам забраковать растворитель Потта, по своей природе слишком далёкий от металла, чтобы его можно было с успехом использовать в работе Магистерия. Если бы Потт помнил фундаментальный принцип нашего искусства, он бы вообще поостерёгся отождествлять свою жидкость с универсальным растворителем. Принцип этот заключён в следующих словах: Металлы могут достичь совершенства в металлах, посредством металлов и вкупе с металлами. Тот, кто предаст забвению эту основополагающую истину, не откроет ничего полезного для трансмутации. Если металл следует сначала растворить, делают это, согласно философским представлениям и традиционному учению, с помощью металлического растворителя (solvant métallique), близкого ему по природе. Лишь подобное воздействует на подобное. Наилучший агент, выделенный из нашей магнезии (Magnésie), то есть наш субъект (sujet), принимает вид металлического тела, заключающего в себе духи металлов, хотя сам он, строго говоря, не металл. Это и побудило Адептов, желавших утаить его от людей алчных, дать ему имена различных металлов, минералов, каменных образований и солей. Среди таких имён самое привычное — Сатурн, который рассматривается как металлический Адам (Adam métallique). Здесь самое время предоставить слово Философам, специально занимавшимся данной проблемой. Ниже мы приводим перевод очень показательной главы из труда Даниеля Милия[420]. Глава посвящена Сатурну и воспроизводит взгляды двух знаменитых Адептов: Исаака Голландца и Теофраста Парацельса.

«Философ, разбирающийся в герметических писаниях, знает, что значение Сатурна столь высоко, что его следует предпочесть обычному природному золоту (or commun et naturel). Сатурн называют даже истинным золотом (Or vrai) или материей и субъектом Философов (Matière Sujet des philosophes). Ниже мы приводим свидетельства выдающихся философов, подтверждающие эту точку зрения.

В своём Растительном Делании Исаак Голландец говорит: „Знай, сын мой, что камень Философов получают с помощью Сатурна и в совершенном своём состоянии он воздействует и на человеческое тело — как снаружи, так и изнутри — и на металлы. Знай также, что самая большая тайна связана с Сатурном, потому что лишь в нём осуществляется путрефакция золота. Сатурн содержит в себе совершенное золото (or probe) — с этим согласны все Философы, — надо только убрать из него все примеси, сиречь кал, и тем самым его очистить. Внешнее при этом уходит внутрь, а внутреннее являет себя снаружи, отсюда и красный цвет, свойственный совершенному золоту (Or probe).

Сатурн легко переходит в раствор и легко коагулирует; он без труда отдаёт свою Ртуть, свободно сублимируется, вплоть до того, что сам становится Ртутью Солнца (mercure du soleil). Сатурн содержит в себе золото, в котором нуждаётся Меркурий, и его Ртуть столь же чиста, как и Ртуть золота. Вот почему для нашего Делания Сатурн куда предпочтительнее золота, ведь если ты хочешь извлечь Ртуть из золота, тебе придётся потратить больше года, тогда как из Сатурна Ртуть выделяется за двадцать семь дней. В принципе подходят оба металла, но с полным основанием можно утверждать, что Сатурн — камень, имя которого Философы называть не вольны и оно скрыто до сего дня. Если бы его имя стало известно, многие без труда его бы заполучили, и наше искусство стало бы чем-то заурядным и вульгарным. Время и расходы значительно бы сократились. Дабы избежать этого, Философы тщательно скрывают истинное имя Сатурна. Некоторые из них прибегают к искусным иносказаниям, говоря, что Сатурн — это сосуд, в который не надо добавлять ничего постороннего: всё, что надо, есть в нём самом. Поэтому любой человек, сколь беден он бы ни был, может обратиться к этому Деланию, не требующему особых затрат. Он получит Луну, а вскоре и Солнце без труда и за достаточно короткий срок. Мы, таким образом, обнаруживаем в Сатурне всё необходимое для Делания. Меркурий там отличного качества, в нём также проявляются все цвета Делания: истинно чёрный, белый и красный цвета, а также нужный вес“.

Заявляю вам после всего сказанного, что Сатурн и есть наш философский камень (pierre philosophique), а также та латунь (Laiton), из которой посредством нашего краткого Искусства (Art bref) без больших издержек и довольно быстро можно выделить Ртуть и наш камень. Также и камень, который мы получаем, есть наша латунь, а острая вода (eau aiguë), сущая в ней — наш камень. Горы книг посвятили Философы этому камню и этой воде.

В Пятом правиле Сатурна Теофраст Парацельс пишет:

„Сатурн так говорит о своём естестве: шесть (металлов) соединились со мной и влили в моё ветхое тело свой дух (leur esprit), но вместе с ним и то, что они не хотели мне передавать. Мои духовные братья проникли в самое моё тело, которое есть огонь, и огонь пожирает меня. Так все они (металлы), кроме двух, Солнца и Луны, очищаются моей водой. Мой дух — вода, которая размягчает застывшие тела моих уснувших братьев. Однако моё тело в заговоре с землёй, и всё, что связывается землёй, становится подобно ей и ею поглощается. Никто на свете, кроме меня, не может этого сделать. Поэтому химикам следует отказаться от всех других способов и обратиться к тем возможностям, которые предоставляю им я.

Холодный камень во мне самом — это моя вода, с помощью которой можно сгустить духи семи металлов и сущность (essence) седьмого, Солнца или Луны, и по истечении трёх недель с Божьей помощью приготовить месячную кровь Сатурна (menstrue de Saturne), вмиг растворяющую жемчуг. Если духи Сатурна переходят в жидкое состояние, они тут же коагулируют во всём объёме и извлекают из золота активированное масло (huile animée). Такой способ позволяет мгновенно растворить любой металл или драгоценный камень, и в случае необходимости Философ пользуется им. Но тут я умолкаю, хотя до сих пор говорил вполне откровенно“».

Завершая разбор статуи Благоразумия и символических атрибутов нашей науки, скажем несколько слов о циркуле (compas) в правой руке у статуи, выполненной Мишелем Коломбом. Итак, зеркало поведало нам о субъекте искусства (sujet de l'art), два лица — об обязательном союзе нашего субъекта с избранным металлом, а змей — о неизбежной гибели и славном восстановлении тела, порождённого этим союзом. Циркуль, в свою очередь, даёт нам дополнительную информацию, касающуюся соотношения (proportions) веществ. Без неё невозможно должным образом, правильно и точно осуществить Делание. Эту мысль и выражает циркуль, чьи ножки служат не только для измерения расстояний между ними и их сравнения, но и для построения геометрически совершенной линии — окружности, выражающей герметический цикл и выполненное Делание. Мы уже отмечали в данной работе, с какими пропорциями и какими весами мы имеем дело — именно эту тайну иллюстрирует циркуль, — показав, что они соответствуют двум понятиям — естественному и экспериментальному весу (poids de nature et celles des poids de l’art). He будем повторяться, скажем лишь, что о соразмерности, обусловленной естественными пропорциями — соразмерности, которую нельзя объяснить логически, хорошо сказал Линто: «Свойства Серы проявляются только до достижения определённого соотношения». Соотношения же экспериментальных весов, которые подчиняются воле художника, находят выражение в афоризме Космополита: «Вес тела един, а вес воды множествен (Le poids du corps est singulier et celui de l’eau pluriel)». Но так как Философы учат, что Сера способна поглотить от десяти- до двенадцатикратного количества Ртути, возникает необходимость в дополнительных операциях (например, в пропитках, imbibitions), в том числе повторных (réitérations), на которых авторы особо не останавливаются. Мы поступим точно так же, давая неофиту проявить свою проницательность и самому проработать эти сугубо практические детали, тем более, что они второстепенные и не представляют большой сложности.

VII

Сумерки в нантском соборе постепенно сгущаются.

Тень ложится на готические своды, заполняет нефы, окутывает каменные фигуры величественного здания. Строгие мощные колонны рядом с нами поднимаются к переплетённым аркам, трансепту, парусам свода, уже исчезнувшим в надвигающейся темноте. Звенит колокол, вторя невидимому священнику, вполголоса читающему вечернюю молитву. Лишь спокойное пламя свечей золотыми блёстками покалывает мрак святилища. Служба заканчивается, и над всеми холодными безжизненными предметами — свидетелями далёкого прошлого, хранящего в себе столько тайн и загадок, воцаряется мёртвая тишина.

Из полумрака нечёткими расплывчатыми тенями выплывают четыре каменных стража в застывших позах. Символические жёны — безмолвные часовые древней Традиции, несущие службу по углам пустого мавзолея, — и мраморные изваяния людей, чьи тела брошены и зарыты неизвестно где, волнуют и будят мысль. О тщета земных благ! Бренность человеческих сокровищ! Что осталось от тех, о чьей славе, о чьих великих делах мы сегодня вспоминаем? Надгробный памятник, и того меньше: предлог для создания произведения искусства, некий носитель информации, бесполезный шедевр, лишившийся того, для чего он был создан, простая историческая достопримечательность. Однако её философская значимость и выраженное через неё духовное учение отодвигают на второй план привычную роскошь, свойственную такого рода творениям.

При виде благородных фигур основных Добродетелей, под которыми скрываются четыре стороны вечной мудрости, приходят на ум слова Соломона (Прит. 3:13–19):

«Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрёл разум. Потому что приобретение её лучше приобретения серебра, и прибыли от неё больше, нежели от золота. Она дороже драгоценных камней, и ничто из желаемого тобою не сравнится с нею. Долгоденствие в правой руке её, а в левой у неё богатство и слава; Пути её — пути приятные, и все стези её — мирные. Она — древо жизни для тех, которые приобретают её, — и блаженны, которые сохраняют её. Господь премудростью основал землю, небеса утвердил разумом».

Перед нами крайне необычное сооружение небольших размеров. Тщетно напрягаем мы свою память: на ум не приходит ничего похожего на этот оригинальный, своеобразный памятник архитектуры. Впрочем, это скорее не памятник, а чистый хрусталь, драгоценный камень на подставке. Столь огромный образец, извлечённый из земных недр, был бы уместнее в минералогическом музее, чем в парке, куда широкой публике вход заказан.

Выполненное в 1635 г. по распоряжению Карла I его главным архитектором Джоном Милном в сотрудничестве с Джоном Бартоуном, это сооружение состоит из каменной глыбы, высеченной в виде правильного икосаэдра, по бокам у которого полушария и углубления с прямоугольными стенками. Икосаэдр расположен на пьедестале, воздвигнутом на пятиугольном основании с тремя плоскими ступенями. Реставрации подвергалось лишь это основание, пострадавшее от неблагоприятных погодных условий. Таковы солнечные часы дворца Холируд [XLII].

XLII. Эдинбург — Дворец Холируд. Солнечные часы (1633).

Древность, обращение к которой никогда не бывает бесплодным, оставила нам несколько солнечных часов самой различной формы, обнаруженных в развалинах Кастельнуово, Помпеев, Тускулума и т. д. Другие солнечные часы известны по описаниям учёных писателей, в частности Витрувия и Плиния. Так, часы, прозванные Hemicyclium (полукруг), создание которых приписывается Берозу (около 280 до Р.Х.), включали в себя полукруглую поверхность, на которой гномон отмечал часы, дни и даже месяцы. Часы Scaphe[421] состояли из полого блока со стрелкой посередине, отбрасывающей тень на стенки. Их, как и часы Discus — круглую горизонтальную пластину со слегка приподнятыми краями, — изобрёл Аристарх из Самоса (III в. до Р.Х.). Среди часов, от которых до нас дошли большей частью лишь названия, упомянем Arachne (Паук) с цифрами на концах натянутых нитей, отчего всё сооружение напоминало паука (изобрёл такие часы Евдокс Книдский около 330 г. до Р.Х.), Plinthium (плинтий) Скопаса Сиракузского, Pelecinon (пелекин), горизонтальные часы Патрокла, Сопит, конические часы Дионисидора Амизского и т. д.

Загадочное сооружение в Эдинбурге не походит ни на одни из этих часов, ни даже на какую-нибудь комбинацию из них; у него нет прототипа. И тем не менее, это сооружение вполне отвечает своему двойному назначению: ведь это и солнечные часы, и часы герметические. Таким образом, необычный икосаэдр таит в себе двойной гномонический смысл (œuvre de double gnomonique). Греческое γνώμων (гномон), вошедшее без изменений во французский и латинский языки (gnomon), обозначает не только стрелку, чья тень на плоскости отражает движение Солнца, но и того, кто получает знание, чему-либо обучается. Γνώμων указывает на человека рассудительного, разумного, осведомлённого. Это слово произошло от γιγνώσκω или γινώσκω, двух орфографических форм, которые переводятся как знать, уметь, понимать, думать, решать. Отсюда γνώσις (connaissance, érudition, doctrine, знание, учёность, учение), гнозис — учение гностиков и философия магов. Известно, что гнозис — это совокупность священных знаний, тайну которых маги очень тщательно берегли, и лишь для посвящённых эти знания служили предметом эзотерического обучения. Греческий корень, от которого произошли γνώμων и γνώσις, образовали также слово γνώμη, соответствующее нашему гном (gnome) со значением дух (esprit), ум (intelligence). А между тем, гномы, гении, приставленные к подземным сокровищам, день и ночь охраняющие залежи золота, серебра, драгоценных камней, предстают перед нами символическими воплощениями жизненного духа металлов (esprit vital métallique) и активности материи^XXXVII (activité matérielle). Традиция описывает их безобразными и низкорослыми, зато нрав у них покладистый, характер доброжелательный, и общение с ними приносит большие выгоды. Нетрудно понять подспудный смысл легенд, в которых дружба с гномом распахивает настежь двери к богатствам земных недр.

Следовательно, кроме своего прямого назначения гномонический икосаэдр из Эдинбурга выражает тайную традицию гностического делания или Великого Делания философов. Для нас это небольшое сооружение указывает не только на время суток, но и на ход Солнца Мудрецов в процессе философской работы. Этот ход управляется икосаэдром — неизвестным кристаллом, солью Мудрости (Sel de Sapience), воплощённым духом или огнём (esprit ou feu incarné), знакомым услужливым гномом, другом умелых алхимиков, обеспечивающим человеку восхождение к высшим знаниям, к древнему Гнозису.

Кстати, могло ли рыцарство (Chevalerie) оказаться совсем непричастным к возведению этих удивительных солнечных часов, или, по крайней мере, к их специфическому убранству? Мы, во всяком случае, так не думаем, и нашу точку зрения подтверждаёт эмблема чертополоха (chardon), с показательным постоянством повторяющаяся на гранях камня. Всего насчитывается шесть цветочных головок и два цветущих стебля так называемого serratula arvensis. He указывает ли этот символ, отличительный знак Кавалеров Ордена Чертополоха (Chevaliers de l’Ordre du Chardon)[422], на тайный смысл сооружения, которое члены этого ордена как бы скрепили своей печатью?

Не существовал ли в Эдинбурге наряду с королевским орденом, чья символика, вне всякого сомнения, носит эзотерический смысл, и под его патронажем центр герметической инициации? Доказательств этому у нас нет. Однако примерно за тридцать лет до сооружения солнечных часов (cadran solaire)^XXXVIII и спустя четырнадцать лет после «официального» запрещения ордена, ставшего тайным братством, в непосредственной близости от Эдинбурга появляется один из наиболее учёных Адептов и один из самых горячих пропагандистов алхимической истины Сетон, известный под псевдонимом Космополит. «Летом 1601 г., — пишет Луи Фигье[423], — корабль голландского мореплавателя Якоба Хауссена потерпел крушение в Северном море и был выброшен на берег Шотландии, недалеко от Эдинбурга близ деревни Сетон, или Ситоун. Несчастным пришёл на помощь один местный житель, который владел домом и землями на побережье. Ему удалось спасти несколько человек. Он радушно принял у себя в доме самого Хауссена и дал ему денег, на которые тот смог возвратиться в Голландию». Этого человека звали Сетон или Сетоний Скотт[424]. Англичанин Кампден в своей Британии отмечает, что на побережье рядом с тем местом, где Хауссен потерпел кораблекрушение, действительно находилось жилище, которое он называет Sethon house (дом Сетона), принадлежавшее графу Уинтону. Вероятно, наш Адепт принадлежал к этому знатному шотландскому роду, поэтому предположение о возможных связях Сетона с орденом Чертополоха вполне правдоподобно. Не исключено, что этот человек рос и мужал в тех же краях, где позже ему довелось проявить милосердие и высокую мораль, характерные для благородных душ и истинных Философов. Как бы то ни было, это событие ознаменовало для него начало новой жизни, посвящённой распространению герметических знаний, — бурной, яркой и скитальческой жизни, полной превратностей, прожитой вдали от родной Шотландии и спустя два года (в декабре 1603 г. или в январе 1604 г.) трагически увенчавшейся мученической смертью. По-видимому, Космополит, озабоченный единственно своей миссией, никогда так и не возвратился на родину, которую покинул в 1601 г. уже сложившимся Мастером. Именно эти соображения, вернее, догадки позволяют нам, сославшись при этом на герметические солнечные часы из Эдинбурга, связывать имя знаменитого алхимика с орденом Чертополоха.

На наш взгляд, шотландские солнечные часы не что иное, как лаконичная и искусная вариация на тему Изумрудной скрижали, состоявшей, по одним свидетельствам, из двух колонн зелёного мрамора, по другим — из искусственной смарагдовой (émeraude) плиты, где в кабалистических выражениях было выбито описание солнечного Делания. Традиция приписывает этот текст Отцу Философов Гермесу Трисмегисту, хотя трудно сказать, историческая это личность или легендарная. Некоторые утверждают, что этот памятник сакральной науки, первоначально написанный по-гречески, был найден после Всемирного потопа в каменистой пещере в долине Хеврон. Это сообщение, лишённое всякого вероятия, помогает нам лучше понять значение скрижали, существовавшей, возможно, лишь в изощрённом воображении старых Мастеров. Говорят, что она была зелёная, как весенняя роса, названная по этой причине изумрудом Философов (налицо первая аналогия с солевым веществом Мудрецов, matière saline des sages), и что текст составил Гермес (вторая аналогия, так как это вещество носит имя Меркурия, римского божества, соответствующего Гермесу греков). И наконец, третья аналогия: у этой зелёной Ртути (ce mercure vert) трёх Деланий тройная природа, откуда и эпитет Трисмегист (Τρισμέγιστος — trois fois grand ou sublime, трижды величайший или высочайший), прибавляемый к имени Гермеса. Таким образом, текст Изумрудной скрижали — это как бы речь, которую произносит ртуть Мудрецов (mercure des sages) о том, как следует проводить философское Делание. Говорит не Гермес, египетский Тот, а изумруд Философов (Emeraude des philosophes) или сама плита, связанная с культом Исиды[425].

Исходная идея эдинбургских солнечных часов примерно та же самая, но, ограничиваясь практической стороной алхимии, они выражают не свойства или природу материи, а лишь её форму и физическую структуру. Известно, что строение у неё кристаллическое, а вот её химический состав неизвестен. Впрочем, герметическая конфигурация позволяет опознать в ней минерал со свойствами соли. Отсюда ясно, что меркурий — соль (это мы уже знали), и что эта соль принадлежит царству минералов. Это, собственно, без устали повторяют Клавей (Claveus), Космополит, Лиможон де Сен-Дидье, Василий Валентин, Гугин из Бармы, Батсдорф и другие, когда учат, что соль металлов и есть камень Философов (le sel des métaux est la pierre des philosophes)[426].

Поэтому логично предположить, что эти солнечные часы представляют философский витриол (Vitriol philosophique), изначальный субъект (sujet initial) и перво-бытие философского камня (premier être de la pierre philosophale). Между тем все металлы — соли, о чём свидетельствует их структура, а также лёгкость, с какой они образуют кристаллические соединения. На огне эти соли плавятся в своей кристаллизационной воде, принимая вид масла или ртути. Это справедливо и для нашего витриола, а так как он приводит художника, которому посчастливилось его получить, к успеху, то наши предшественники окрестили его елеем победы (Huile de victoire). Другие же, опираясь на его цвет и намеренно играя словами, назвали его елеем стекла (Huile de verre, vitri oleum), ибо внешне он напоминает стекло, а на огне превращается в масло. Название указывает также на его зелёную окраску (viridis). Из-за столь отчётливой окраски витриолу давали самые различные имена, которые позволяли скрыть от непосвящённого его истинную природу. Чтобы направить на ложный путь безумцев, говорит Арнольд из Виллановы, его наделяли именами листьев, травы, деревьев — всего того, что имеет зелёную окраску. Значительно расширили список названий соединения металлов, дающие соли зелёного цвета. И наоборот, Философы награждали герметическими эпитетами зелёные вещества, чтобы напомнить, какое важное значение у этого цвета в алхимии. Так, mercureau (petit mercure, малая Ртуть), превратившись в maquereau (макрель), скрывает первого апреля имя отправителя открытки или письма. Это мистическая рыба, объект мистификаций. Своим названием и своей славой она обязана перемежающемуся чёрными полосами ярко-зелёному цвету, примерно такому, как у Ртути Мудрецов (mercure des sages). Бешрель сообщает, что в 1430 г. макрель была единственной морской рыбой, доплывавшей до Парижа, где её, согласно древнему обычаю, готовили с зелёным крыжовником (groseilles vertes)[427]. А знаете ли вы, откуда получили своё название seiches (каракатицы, сепии)? Они кладут зелёные яйца, которые как бы слагаются в виноградные кисти. А наша зелёная Ртуть (notre mercure vert), ответственная за путрефакцию и регенерацию, на изначальном языке именовалась seiche (σηπία). Корень здесь σήπω (putréfier, разлагать, вызывать гниение). Из-за её зелёных яиц сепии (каракатице) присвоено кабалистическое имя Сатурния, как и Saturnia pyri (павлиньему глазу), большой бабочке, кладущей яйца изумрудного цвета.

Греческие алхимики имели обыкновение выражать герметический растворитель через указание на его цвет. Они представляли его символ в виде двух наложенных друг на друга согласных X и P из слова ΧΛΩΡΟΣ (vert, зелёный). Однако этот знак точно воспроизводит греческую монограмму Христа, составленную из его имени — ΧΡΙΣΤΟΣ. Должны ли мы видеть здесь простое совпадение или целенаправленное проявление чьей-то воли? Философскую ртуть (mercure philosophique) порождает чистая субстанция, и Христа рождает чистая непорочная дева. И Сын Человеческий, и дитя Гермеса — оба ведут странническую жизнь, оба умирают безвременно в мучениях: один на кресте (croix), другой в тигле (creuset); и тот и другой на третий день воскресают… Странные соответствия, но мы не стали бы утверждать, что греческие герметики знали о них и использовали их в своих целях.

Не будет ли чересчур смелым с нашей стороны, если мы свяжем эзотерику нашей науки с обрядами христианской церкви, имевшими место 1 мая? В этот день во многих городах устраивали шествия — зелёные шествия (Procession verte) — и срезали кустики и ветки, которыми украшали церкви, прежде всего посвящённые Богоматери. Сегодня такие процессии уже не устраивают, лишь кое-где в наших деревнях сохранился обычай 1 мая сажать деревья. Знатоки символики без труда определят причину этих, казалось бы, непонятных ритуалов, если вспомнят, что Майя — мать Гермеса. Известно также, что майская роса (rosée de mai), или изумруд Философов (Emeraude des philosophes), зелёного цвета и Адепт Килиани метафорически указывает, что майская роса необходима для работы. Мы не станем внушать читателю, что нужно, по примеру спагириков и персонажей Mutus Liber, собирать в месяце Марии ночную росу, и приписывать этой росе качества, которыми, как мы знаем, она не обладает. Роса Мудрецов — это соль, а не вода, но именно свойственный этой воде цвет указывает на нашего субъекта.

У древних индусов философскую материю (matière philosophale) олицетворяла богиня Moudévi (Μύδησις — humidité, pourriture, влажность, гниение, от μυδάω — гнить). Считалось, что она появилась на свет из молочного моря (Mer de lait); её представляли зелёной, верхом на осле и со знаменем в руке. В центре знамени был изображён ворон.

Несомненное герметическое происхождение и у некогда чрезвычайно популярного праздника Зелёного Волка (Fête du Loup vert), который долго ещё справляли в Жюмьеже. Справляли же его 24 июня, в день наивысшей солнечной активности, в честь святой Остреберты. По легенде, святая стирала бельё, которое брала в знаменитом монастыре, куда она ездила на осле. Однажды её осла задрал волк. Святая Остреберта заставила провинившегося волка выполнять работу его жертвы, что тот и делал вплоть до своей смерти. Праздник отмечали в память об этой легенде. Однако никто не объяснял, почему волк был зелёным. Мы лишь скажем, и скажем со всей определённостью, что волк позеленел, когда задрал и сожрал осла, и этим ограничимся. «Голодный и хищный волк» — это реагент, о котором Василий Валентин говорит в первом из своих Двенадцати ключей. Этот волк (λύκος) поначалу серый и никак не проявляет тот пылающий огонь, живой свет, что таится в его грубом теле. Свет проявляется, когда волк встречает осла: λύκος становится λύκη, денницей, зарёй (aurore). Серый волк превращается в зелёного и становится нашим тайным огнём (notre feu secret), рождающимся Аполлоном, Λυκηγενής — отцом света (1е pére de la lumière).

Раз уж мы здесь приводим все те сведения, которые помогают найти таинственный агент Великого Делания, упомянем ещё Легенду о зелёных свечах. Она связана с именем знаменитой чёрной Девы Марии из Марселя, Владычицы-Исповедницы, которой дала приют подземная часовня старинного аббатства Сен-Виктор. Эта легенда содержит аллегорическое описание работы, которую должен выполнить алхимик, чтобы из неочищенного минерала извлечь живой светоносный дух — заключённый в ней тайный огонь в виде полупрозрачного, плавкого, как воск (cire), кристалла, который Мудрецы называют своим витриолом.

Вот эта безыскусная, но важная с герметической точки зрения легенда[428]:

«Одна девушка из древней Массилии (Massilia) по имени Марта (Marthe), простая работница (simple petit ouvrière) и давно уже сирота (orpheline), особо почитала чёрную Деву Подземелья. Она приносила ей все цветы, которые только могла собрать на окрестных холмах — тимьян, шалфей, лаванду, розмарин, — и каждый день, какая бы погода ни стояла, посещала мессу.

Накануне Сретения — праздника очищения (Purification) — Марту посреди ночи разбудил голос, который звал её в монастырь на утреню. Она испугалась, что проспала дольше обычного, быстро оделась и выскочила во двор, а так как землю покрывал свет, было довольно светло, и она решила, что уже занимается заря. Она добежала до церкви, ворота которой были открыты. Встретив священника, Марта попросила его отслужить мессу от её имени. А так как денег у неё не было, она сняла с пальца скромное золотое колечко — своё единственное достояние — и положила в качестве приношения под алтарным подсвечником.

Каково же было удивление девушки, когда она увидела, что, как только служба началась, белый воск (cire blanche) свечей принял невиданный небесный зелёный цвет, более яркий, чем у самых прекрасных изумрудов и самых редких малахитов. Она смотрела не отрываясь и не верила своим глазам…

Когда священник провозгласил Ite missa est, экстаз прошёл и девушка вернулась к действительности, она вдруг заметила, что ещё не рассвело: на монастырской башне пробил час.

Не зная что и подумать, она вернулась в своё жилище, но рано утром снова пошла в монастырь, где уже столпилось много народа. В волнении она принялась всех расспрашивать о ночной службе, но ей сказали, что со вчерашнего дня никаких служб не было. Рискуя, что её обвинят в том, что ей всё померещилось, Марта во всех подробностях поведала о чуде, свидетельницей которого она была несколько часов назад. Верующие толпой последовали за ней в подземную часовню. Сирота сказала правду. Кольцо лежало на прежнем месте, внизу под подсвечником, и в алтаре невиданным зелёным цветом всё ещё горели свечи…»

В своей Заметке о старинном аббатстве Сен-Виктор в Марселе аббат Лорен рассказывает об обычае, который народ соблюдает по сей день: во время процессии в честь Чёрной Девы все несут зелёные свечи. Свечи эти освящают 2 февраля, в день очищения (праздника Сретения). Автор говорит, что «свечи в праздник Сретения должны быть зелёные, хотя почему, никто толком не знает. Из документов явствует, что зелёные свечи были в ходу и в других местах. Монахини монастыря Святого Спасителя в Марселе пользовались ими до 1479 г., а в центре епархии, в Экс-ан-Провансе — до 1620 г. Но если там этот обычай забылся, в аббатстве Сен-Виктор его хранят до сих пор».

Таковы основные элементы символики солнечных часов в Эдинбурге, на которые мы хотели бы обратить ваше внимание.

Среди особого убранства эмблематического икосаэдра посетитель, достаточно влиятельный, чтобы получить разрешение подойти к нему поближе (без основательной причины такого разрешения не выдадут), заметит не только иероглифическое изображение чертополоха, знака ордена, но и монограммы Карла I, обезглавленного в 1649 г., и его жены Марии-Генриетты Французской. Буквы CR (Carolux Rex) относятся к первому, MR (Maria Regina) — ко второй. Об их сыне Карле II, родившемся в 1630 г. — в пору возведения этого сооружения ему было три года, — на гранях каменного кристалла напоминают буквы СР (Carolus Princeps), каждая из которых, как и буквы CR, увенчана короной. Кроме того, по соседству с гербами Англии и Шотландии, рядом с ирландской арфой здесь можно увидеть пять роз и столько же лилий, изображённых отдельно. Это эмблемы мудрости и рыцарства (chevalerie). На рыцарей указывает также султан из трёх страусиных перьев, некогда украшавший их шлемы. И наконец, о герметическом характере необычного сооружения свидетельствуют и другие символы, уже разобранные нами на страницах этой книги: лев в короне, держащий в одной лапе меч, в другой скипетр, ангел с распростёртыми крыльями, св. Георгий, убивающий дракона, св. Андрей с орудием своей мученической смерти — крестом в виде буквы X, два розовых куста Николая Фламеля, соседствующих с раковиной св. Иакова и тремя сердечками Жака Кёра, знаменитого алхимика из Буржа, великого казначея Карла VII.

На этом мы заканчиваем наши путешествия к старинным философским обителям.

Разумеется, продолжить наши исследования было бы нетрудно, ведь по сей день сохранилось немало образцов гражданских зданий, в чьём убранстве значительную роль играет герметическая символика, но мы решили ограничиться наиболее характерными, наиболее типичными случаями.

Однако прежде чем поблагодарить на прощанье нашего читателя за его благосклонное внимание, окинем последним взглядом всю совокупность тайных знаний. И подобно тому, как старик, вспоминая прошлое, останавливается на самых ярких минутах своей жизни, так же и мы в своём кратком ретроспективном обзоре постараемся обнаружить основной предмет забот истинных сынов Гермеса.

Важнейшая тайна, в которой сходятся все элементы и начала высшего знания, заключается не в жизни, ведь жизнь в нас и вокруг нас, она привычна нам и умеющий наблюдать непременно уловит все её самые различные проявления. Тайна заключена в смерти, в этой невидимой области чистой духовности, где по окончании своего земного странствия укрывается освободившаяся от пут душа. В небытие (néant), в таинственном ничто (rien), которое всё в себе содержит, в отсутствии (absence), где царствует (règne) всякое присутствие, следует искать причины тех следствий, которые демонстрирует нам жизнь.

Когда тело неподвижно и естество завершает свой труд, Мудрец начинает свой. Склонимся над бездной, вглядимся в её глубины, обшарим взглядом заполняющие её сумерки, и небытие просветит вас. Рождение мало чему научает, зато смерть, из которой рождается жизнь, всё нам откроет. Она одна владеет ключами от лаборатории естества, она одна освобождает дух, заключённый внутри материального тела. Тень, из которой исходит свет, святилище истины, неприступная твердыня Мудрости, она ревниво оберегает свои сокровища от робких, нерешительных, сомневающихся — от всех тех, кто не знает её и не отваживается взглянуть ей в лицо.

Для Философа смерть — лишь скоба, которая соединяет материальный мир с божественным (divin), земная дверь, отверстая в небеса, звено между естеством и божеством, цепь, связывающая тех, кто ещё живёт, с теми, кого уже нет. И если человек в процессе своей деятельности располагает прошлым и настоящим, одной лишь смерти принадлежит будущее.

Поэтому смерть, орудие спасения, не вызывает у Мудреца ни страха, ни отвращения, наоборот, она представляется ему желательной, полезной и необходимой. И если срок своей жизни произвольно сокращать нам не позволено, право распоряжаться жизнью материи, переданной Богом в наши руки, мы получили.

Понятно, почему Философы так настаивают на абсолютной необходимости материальной смерти. Именно благодаря ей бессмертный, вечно деятельный дух перемешивает, просеивает, разделяет и очищает тело, благодаря ей он получает возможность собрать очищенные части и из них построить себе новое жилище, передать возрождённой форме энергию, которой та прежде не обладала.

Если посмотреть на проблему с химической точки зрения, характерная особенность смерти заключается в разложении веществ, из которых состоят тела во всех трёх Царствах. Поэтому разложение (dissolution) — старые авторы как раз и именуют его смертью — представляется первой и наиболее важной из операций Делания, которую алхимик должен осуществить прежде всего остального. Мастер, сумевший произвести истинное разложение веществ с последующим их гниением, получит в свои руки величайшую тайну мира и верный способ приобщения к высшим знаниям. Таков главный вопрос или, по выражению Филалета, стержень искусства (pivot de l’art), о котором мы спешим сообщить людям доброй воли, бескорыстным искателям истины.

Все существа обречены в конце концов разложиться, а значит, все они должны извлечь из своего разложения одинаковую пользу. Даже Земному шару не миновать гибели. Ему тоже отмерено его время, как нам — наше. Продолжительность его эволюции задана заранее и строго ограничена. Это подсказывает разум, здравый смысл находит этому подтверждение, закон аналогии обосновывает, Священное писание удостоверяет:

В шуме страшной бури небо и земля прейдут… В продолжение времени, времён и полвремени[429]

Смерть прострёт свою руку над руинами мира, над следами уничтоженных цивилизаций. И наша Земля после долгой агонии возвратится в смешанное состояние изначального хаоса. Но Дух Господень будет носиться над водами. Тьма покроет всё кругом, и воцарится глубокая мёртвая тишина.

Всем философам, всем образованным людям, кем бы они ни были, учёным, специалистам в какой бы то ни было отрасли знаний, просто наблюдательным умам мы позволим себе задать один вопрос:

«Задумывались ли вы о неизбежных последствиях безграничного прогресса?»

Уже сейчас окружённому достижениями науки человеку удаётся выжить лишь за счёт воли и стойкости, когда приходится развивать бурную, лихорадочную, вредную для здоровья деятельность. Он создал машины, которые во сто крат увеличивают его силы и возможности, но сам превратился в их раба и жертву — раба в мирное время, жертву во время войны. Расстояние теперь ему не помеха, он стремительно переносится из одной точки Земного шара в другую на самолёте, корабле, поезде. Непохоже только, чтобы лёгкость передвижения сделала его лучше или счастливее. И хотя говорят, что путешествия формируют юные души, всё же братские отношения и связи, которые должны соединять народы, они явно не укрепляют. Никогда границы не охранялись так тщательно, как сегодня. Человеческий голос может теперь доноситься до самых отдалённых стран, но подобное положение налагает на человека новое бремя. Он может испускать и улавливать световые и звуковые волны для суетного удовлетворения своего любопытства, что отнюдь не способствует его интеллектуальному развитию. Непрозрачные тела стали проницаемыми для его взгляда, и он теперь проникает в твёрдую материю — пусть так — но что он знает о самом себе, о своём происхождении, о своей сущности, о своей судьбе?

На смену удовлетворённым желаниям приходят другие. Человек хочет передвигаться быстрее, ещё быстрее, и в овладевшей им суете ему кажутся недостаточными все средства, какими он располагает. Носимый страстями, похотью, страхом, он сам до бесконечности отодвигает горизонты своих надежд. Это скачка во весь опор к пропасти, постоянная работа на износ, беспокойное мельтешение, когда человек не ведает ни сна ни отдыха. «В наш век, — справедливо замечает Жюль Симон, — надо либо идти, либо бежать. Стоит остановиться, и ты погиб». При таком темпе жизни, при таком режиме ухудшается физическое здоровье. Несмотря на соблюдение и распространение правил гигиены, мер профилактики, вопреки бесчисленным лечебным методам и множеству химических лекарств, болезни продолжают свирепствовать с неутомимым постоянством. Вплоть до того, что организованная борьба против известных недугов лишь порождает новые, более тяжёлые и трудно излечимые.

Да и сама природа подаёт недвусмысленные признаки усталости, она словно выбилась из сил. Сегодня даже самые средние урожаи землепашец получает лишь с помощью химических удобрений. Спросите крестьянина, и он вам скажет, что «земля умирает», времена года перепутались, климат изменился. Растениям недостаточно энергии, стойкости. Они истощены — это общеизвестный факт — и уже не в состоянии противостоять насекомым-паразитам и грибковым болезням.

Не будет новостью, если мы скажем, что большинство открытий, первоначально направленных на увеличение человеческого благосостояния, очень быстро отклонились от своей цели и служат теперь разрушению. Мирные орудия превращаются в средства ведения войны, и ни для кого не секрет та решающая роль, которую в современных бедах играет наука. Таков, увы, закономерный итог научного прогресса и такова причина, по которой человек, занимающийся наукой с преступными намерениями, навлекает на себя божественное возмездие.

Дабы избежать упрёка в развращении народа, который не преминули бы им бросить, Философы постоянно отказываются преподать в понятном виде истины, которые они открыли или получили от древних Мастеров. Бернарден де Сен-Пьер знал это правило мудрости, если судить по его словам, завершающим Индийскую хижину: «Истину надо искать с кротким сердцем. Её можно обнаружить в природе, но делиться ею надо лишь с добрыми людьми». По людскому неведению или из пренебрежения к этому непременному условию экзотеризм внёс сумятицу в человеческие умы.

Царство человеческое, предшествующее Страшному суду и развёртыванию нового цикла, символически выражено на любопытном деревянном барельефе, сохранившемся в капитулярной церкви Святого Спасителя в Фижаке (департамент Ло). Под религиозными образами явно проступает эзотерический смысл. На барельефе младенец Христос, уснувший на лежащем кресте в окружении орудий своих мученических Страстей [XLIII]. Среди этих последних шесть намеренно изображены в виде буквы X (кси), так же как и наклонённый крест, на котором отдыхает маленький Иисус. Вспомнив о четырёх эпохах, мы получаем четыре греческих «X» (кси), каждую с численным значением 600, что в сумме даёт 2400 лет. Мы видим копьё Лонгина (Ин., 19:34) и трость (Мтф., 27:48; Мк., 15:36) или ветку иссопа с губкой, пропитанной уксусом (Ин., 19:29), видим пересекающиеся терновый венец и бич (Ин., 19:1; Мтф., 27:26; Мк., 15:15), и, наконец, молоток, которым забивали гвозди в распятие, вместе с клещами, которыми их вытаскивали после смерти Спасителя.

XLIII. Фижак (департамент Ло). — Церковь Капитула. — Часовня Скорбящей Матери. Орудия и символы Страстей Господних.

Три буквы «X» — тройной образ последнего излучения, графическая формула клонящейся к упадку духовности. Они обозначают второй цикл, в конце которого погрязшее в пороках человечество обволакивается тьмой вплоть до дня великого земного обращения, когда приходит освободительница — смерть. Если мы соберём три креста вместе так, чтобы точки пересечения всех трёх находились на одной оси, то получим геометрическую фигуру с двенадцатью лучами, которые символизируют двенадцать веков Царствования Сына человеческого, пришедшие на смену двенадцати векам Царствования Бога Отца.

Когда говорят о конце мира (fin du monde), обычно подразумевают какой-нибудь вселенский катаклизм, который полностью разрушает Землю и истребляет её обитателей. Согласно этому мнению, Земля, вычеркнутая из числа планет, прекратит своё существование. Её выброшенные в космическое пространство обломки метеоритным дождём обрушатся на ближайшие к нам миры.

Некоторые мыслители, подходя к проблеме более логично, рассматривают конец света не в столь всеобъемлющем масштабе. Они полагают, что катастрофа коснётся лишь человечества. Им кажется невероятным, чтобы наша планета исчезла, хотя всё, что живёт и движется на её поверхности, обречено на гибель. Этот тезис Платона был бы приемлем, если бы не предполагал чудесного вмешательства иррационального фактора — предположения, что обновлённый человек способен вырасти из Земли, как простое растение, да ещё без семени.

Конец света следует понимать иначе. Не так о нём говорит Священное Писание, не так говорят легенды самых разных народов. Когда Бог, чтобы наказать человечество за его преступления, обрушил на землю потоп, воды не разрушили её, а только покрыли её поверхность. Мало того, Бог избрал несколько праведников, снискавших его милость, и дал им пережить потоп.

При всём своём символизме это указание зиждется на прочном основании. Мы видим, что восстановление Земли и животного мира предполагает сохранение какой-то части существ, а также условий, необходимых для поддержания их жизни. Поэтому, несмотря на кажущуюся всеобщность катастрофы, на наводящее ужас длительное бурление стихий, мы убеждены, что страшный катаклизм не затронет в одинаковой мере всё пространство морей и материков. Некоторые области Земли окажутся в особом положении. Воистину, подобно каменным ковчегам, они дадут приют тем, кто поспешит там укрыться. В течение дня, равного двум векам, эти люди, свидетели проявления божественного могущества, будут в тревоге наблюдать за колоссальным единоборством воды и огня. Там, в относительно спокойной обстановке, в умеренном климате, при бледном свете, постоянно льющемся с низкого неба, избранники будут ожидать, когда наступит мир, когда ветер золотого века разгонит последние тучи и их взору предстанут волшебное многоцветие двойной радуги, сияющие новые небеса, пленительная красота новой земли…

Доводы рационалистов нас не привлекают, и мы полагаем, что ветхозаветный потоп — событие вполне достоверное, реальное. Мы, впрочем, знаем, насколько Библия превосходит все остальные книги, оставаясь вечной Книгой, полной непреложных истин, Книгой циклов (Livre cyclique) в высшем смысле этого слова, где в форме притч содержится вся человеческая история, в том числе и та, что выходит за рамки истории того или иного народа. Это описание странствия, совершаемого каждым полным поколением внутри одного временного цикла (périple qu'accomplit chaque grande génération cyclique). А так как история есть вечное возобновление, Библия, иносказательно воспроизводящая этот процесс, навсегда останется единственно подлинным источником, собранием всех исторических событий и переворотов, как прошлых, так и будущих.

В наши намерения не входит ни опровергать доводы противников моисеевой традиции, ни приводить аргументы, с помощью которых защитники религии откровения доказывают достоверность и богодухновенность своих книг. Мы лишь попытаемся установить, что сам факт потопа подтверждается преданиями всех народов, как Старого, так и Нового Света.

О потопе говорят священные книги индийцев и иранцев. В Индии Ноя называли Вайвасватой или Сатьявратой. Греческие легенды рассказывают об Огигии и Девкалионе, халдейские — о Ксисутре и Зиусутре, китайские — о Фу-си, перуанские — о Бохике. Согласно ассирохалдейским мифам, люди, созданные Мардуком, стали злыми и совет богов решил их наказать. Лишь одного человека бог Эа возлюбил за праведность: Ут-напишти, царя Вавилона. Эа открыл Ут-напишти во сне, что неминуемо должна произойти катастрофа и что сам он может избежать гнева богов. Вавилонский Ной построил ковчег и укрылся в нём вместе со всем семейством, слугами, ремесленниками — строителями корабля, а также целым стадом скота. Тут же небеса погрузились во тьму. Семь дней ковчег Ут-напишти носился по волнам, пока наконец не остановился у вершины горы. Спасшийся праведник выпустил голубку и ласточку, которые возвратились к нему, а затем ворона — ворон не возвратился. Тогда Ут-напишти вышел из ковчега и принёс жертву богам. У ацтеков и других племён, населявших мексиканское плоскогорье, роль библейского Ноя играл Кохкох или Тезпи.

Библейский потоп был столь же важен, происходил на столь же больших площадях и имел те же последствия, что и все предшествующие наводнения. Это в каком-то роде типичное описание периодических катастроф, вызываемых переориентацией полюсов. По сути дела, перед нами обобщенное описание последовательных потопов, о которых Моисей знал или по Божественному откровению, или по собственному опыту (возможно, он был очевидцем одного из таких потопов, что нашло отражение в его имени — взятый из воды). Спасительный ковчег представляется не рукотворным кораблём, а скорее неким географическим местом, где перед великими потрясениями собираются Божьи избранники. Уже своей круглой формой, мало напоминающей форму обыкновенного корабля, ковчег наводит на мысль о цикличности процесса. Опираясь на текст Писания, где сказано, что букве следует предпочитать дух, мы не можем понимать строительство судна и введение в него «пар чистых и нечистых животных» в прямом смысле. Бедствие длилось два века, и трудно себе представить, как дикие животные жили столько времени в условиях, столь отличных от тех, к которым они привыкли. Не надо забывать, что в продолжение всего потопа земля, отданная во власть волнам, была погружена в кромешный мрак. Следует знать, что Моисей говорит не о простых, а о циклических днях, тайное значение которых соответствует текущим годам. Написано, в частности, что дождь потопа длился сорок дней и вода покрывала затем землю сто пятьдесят дней, что в сумме даёт сто девяносто. Потом Бог распорядился подуть тёплому ветру, и вода стала убывать. Ковчег остановился у горы Арарат[430] в Армении. Ной открыл окно (снова стало светло) и выпустил ворона, который, привлечённый трупами, не вернулся обратно. Затем Ной выпустил голубя. Тот возвратился в ковчег, потому что деревья были ещё под водой. Подождав семь дней, патриарх вновь выпускает голубя, и на этот раз тот возвращается с зелёной масличной ветвью. Потоп кончился. А длился он сто девяносто семь циклических дней или без трёх лет два полных века.

Можно ли допустить, что корабль способен столь долгий срок противостоять непогоде? И что за это время произошло с его пассажирами? Эти кажущиеся несообразности никоим образом не поколеблют наших убеждений. Мы считаем сведения, приведённые в книге Бытия, истинными и верными по сути, то есть в том, что касается самого потопа, однако большинство сопутствующих обстоятельств и прежде всего относящихся к Ною, ковчегу, животных в нём, понимаем иносказательно. Библейский текст заключает в себе эзотерическое учение чрезвычайной важности. Отметим, в частности, что слово Noé (Ной), имеющее тот же кабалистический смысл, что и Noël (рождество; по-гречески Νώε) получается стяжением слов Νέος и Ήλιος (новое солнце), а ковчег (Άρχη) означает начало новой эпохи. Радуга символизирует союз, который Бог заключил с человеком в наступившем цикле. Это возрождённая, обновлённая симфония (symphonic): Συμφονία (consentement, accord, union, pacte, согласие, созвучие, союз, договор), это и пояс Ириды (Ceinture d’Iris)[431] (Ζώνη), особая зона…

Апокалипсис Ездры^XXXIX сообщает нам о символическом значении Моисеевых книг: «На третий день, когда я сидел под деревом, внезапно со стороны дерева раздался голос, говорящий: Ездра, Ездра! Я ответил: Вот я. И поднялся, и встал. Голос сказал: Я явился Моисею и воззвал к нему из горящего куста, когда Мой народ был рабом в Египте. Я послал Моисея вывести Мой народ из Египта, я возвёл Моисея на гору Синай, и он долго пребывал со Мной. Я поведал ему о многих чудесах; Я объяснил ему тайну дней, Я рассказал ему о последних временах и повелел: расскажи это, а то скрой»[432].

Из самого факта потопа следует, что подобное бедствие не могло не оставить глубоких следов, не могло не сказаться на топографии морей и континентов. Серьёзной ошибкой было бы считать, что их географические контуры, их взаимное расположение, распределение на земной поверхности более двадцати пяти веков назад совпадали с теперешними. При всём нашем уважении к трудам учёных, занимающихся доисторической эпохой, нам приходится с большой осторожностью относиться к картам четвертичного периода с современными очертаниями суши. Так совершенно очевидно, что долгое время находилась под водой значительная часть теперешней Франции, покрытая морским песком с многочисленными ракушками вкупе с известняком, сохранившим следы аммонитов[433]. Напомним также, что остров Джерси был частью полуострова Котантен ещё в 709 г., когда волны Ла-Манша затопили тянувшийся до самого Уэсана обширный лес со множеством расположенных в нём деревень.

Из легенд мы знаем, что галлы на вопрос о том, что способно внушить им наибольший страх, обычно отвечали: «Мы боимся лишь одного: что небо рухнет на землю». Не скрывала ли эта шутка, которую принимали за проявление храбрости и удали, совсем иной смысл? Может, здесь не простое бахвальство, может, речь идёт о каком-то событии, глубоко укоренившемся в памяти народа? Кто отважился бы утверждать, что наши предки не оказались жертвами ужасного бедствия, когда во мраке ночи, продолжавшейся в течение жизни нескольких поколений, разверзлись вдруг хляби небесные?

Существовал ли на самом деле этот удивительный остров, загадочное описание которого оставил Платон? Вопрос трудно разрешимый, если учесть, какими малыми средствами располагает наука, чтобы проникнуть в тайну морской пучины. Всё же некоторые факты вроде бы подтверждают правоту тех, кто верит в реальность Атлантиды. Зондирование глубин Атлантического океана позволило поднять на поверхность куски лавы, структура которых неопровержимо доказывает, что они кристаллизовались на воздухе. Значит, извергнувшие эту лаву вулканы находились на ещё не затопленной земле. Считается также, что рассказы египетских жрецов и Платона подтверждают схожесть растительных миров Португалии и Центральной Америки. Одни и те же виды растений, распространяющиеся по суше, указывают на тесную связь между Старым и Новым Светом. На наш взгляд, Атлантида вполне могла играть важную роль в ряду обитаемых стран, а её цивилизация — достичь высочайшего уровня, который был установлен Богом в качестве предела человеческому прогрессу: «Дальше пути нет». Это и есть та грань, за которой проявляются симптомы упадка, обозначается провал, если только полное уничтожение цивилизации не ускоряется внезапным непредвиденным бедствием.

Уверенность в истинности повествования Платона убеждает в том, что Земля периодически претерпевает настоящие потрясения, чьим зафиксированным в письменной традиции символом и священным прообразом служит библейский потоп. Отрицающих достоверность сведений египетских жрецов, которые те сообщили Солону, нам остаётся лишь спросить, что, по их мнению, хотел своей жуткой историей сказать наставник Аристотеля. На наш взгляд, истины, поведанные Платоном, несомненно, восходят к глубокой старине, а его книги — вместилище древних знаний. У его геометрического Числа (Nombre géometrique), у его пещеры свой особый смысл. Почему тогда миф об Атлантиде — исключение?

Атлантиде было не избегнуть общей участи, и у катастрофы, приведшей к её затоплению, была та же причина, что и у потопа, сорок восемь веков спустя погрузившего в морскую пучину Египет, Сахару и страны северной Африки. Но Египту повезло больше, чем земле Атлантов: через некоторое время после погружения морское дно в этом месте поднялось над поверхностью воды. Высохшие, покрытые толстым слоем соли озёра в Алжире и Тунисе, почвы в Сахаре и Египте, состоящие большей частью из морского песка, доказывают, что обширные пространства африканского континента некогда уходили под воду. Отчётливые следы затопления на храмовых колоннах, сохранившихся со времён фараонов, приподнявшиеся и переместившиеся под воздействием волн потолочные плиты в залах с колоннами, исчезновение внешней обшивки пирамид, а зачастую и соединительных швов между камнями (так, колоссы Мемнона некогда пели), явные размывы на сфинксе в Гизехе, а также на множестве других египетских статуй — все эти факты ничем иным не объяснишь. Не исключено, что жреческой касте было известно, какая судьба уготована Египту. Поэтому, наверно, подземные гробницы фараонов высекали глубоко в скале, а вход в них заделывали наглухо. Не находила ли вера в грядущий потоп своё отражение в переправе через воду, обязательной для души усопшего после телесной смерти? Среди символических предметов, погребённых вместе с мумиями фараонов, присутствовали маленькие, хорошо оснащённые лодки, целая небольшая флотилия.

Как бы то ни было, слова Иезекииля[434], объявляющего об исчезновении Египта, совершенно ясны и не дают повода для двусмысленного толкования:

История циклов начинается в VI главе Книги Бытия рассказом о Потопе и завершается в XX главе Апокалипсиса пылающим огнём Страшного суда. Автор первой из глав — Моисей, спасённый из вод, а последней — св. Иоанн, сакральная фигура солярного культа (exaltation solaire), запечатывающий книгу печатями огня и серы.

В Мелле (департамент Де-Севр) можно полюбоваться на мистического всадника, о котором говорит патмосский духовидец. Этот всадник явится в полноте света, возникнет из огня, подобно чистому духу [XLIV]. Исполненная величия статуя под полукруглой аркадой церкви св. Петра возвышается над южным портиком, который в силу своего положения всегда освещён солнечными лучами. Свод и венец оказываются посреди несказанной Божьей славы, чьё огненное сияние поглощает всё, чего достигает. Символического оружия у нашего всадника нет, но на челе у него знак царской власти. Строгая поза всадника, его высокий стан свидетельствуют о силе, но выражение лица подёрнуто грустью. Своими чертами он необычайно напоминает Христа, Царя царей, Господа господствующих, Сына человеческого, которого, согласно Лентулию, никогда не видели смеющимся, но часто видели плачущим. И мы понимаем, что не без печали возвращается сюда, в места своих страстей, вечный посланец Отца, чтобы подвергнуть последнему испытанию развращённый мир и безжалостно уничтожить погрязшее в пороках человечество. Это человечество, созревшее для высшего суда, олицетворяет персонаж, которого сбивает с ног и затаптывает лошадь и о котором всадник не проявляет ни малейшей заботы[435].

XLIV. Мелль (департамент Де-Севр). — Церковь св. Петра. — Южный портик. Всадник Апокалипсиса.

Всякий период в двенадцать столетий начинается и заканчивается катастрофой. Человечество живёт и развивается между двумя катаклизмами. Вода и огонь, производящие все изменения в материальном мире, действуют в это время совместно, но в противоположных областях Земли. А так как перемещение Солнца — то есть восхождение светила над полюсом — остаётся главной движущей силой катастрофы, каждое полушарие поочерёдно подвергается потопу в конце одного цикла и пожару в конце следующего. И если на юге царит пекло из-за солнца и земного огня, то на север обрушиваются ливни из огромных туч, в которых сконцентрировалась вода, испарившаяся во время пожара. И если в предыдущем цикле наше северное полушарие покрыли воды потопа, то в заключительные дни теперешнего цикла его, надо думать, сожжёт огонь Страшного суда.

Ожидать последнего часа следует без всякой паники. Для большинства он станет часом заслуженного наказания, для немногих же — часом мученичества. Кратко, но определённо ясно, что на одно и то же полушарие, в данном случае наше, поочерёдно обрушиваются два разных бедствия, говорит великий христианский посвящённый апостол Пётр: «Прежде всего знайте, что в последние дни явятся наглые ругатели, поступающие по собственным своим похотям и говорящие: „где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения всё остаётся так же“. Думающие так не знают, что в начале словом Божиим небеса и земля составлены из воды и водою: Потому тогдашний мир погиб, быв потоплен водою. А нынешние небеса и земля, содержимые тем же словом, сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков… Придёт же день Господень, как тать ночью, и тогда небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят…Впрочем, мы по обетованию Его, ожидаем нового неба и новой земли, на которых обитает правда»[436].

Впечатляющим, выразительным и строго согласующимся с традицией образом двух земных катастроф — великого пожара и потопа — в день Страшного суда служит обелиск в Даммартен-су-Тижо (департамент Сена-и-Марна) [XLV].

XLV. Департамент-су-Тижо. — Лес Креси (департамент Сена-и-Марна). Обелиск.

Воздвигнутый на пригорке, в наиболее высокой точке леса Креси (высота 134 метра), обелиск возвышается над окрестностями, и в просветах лесных просек виден издалека. Место для него выбрано превосходно. Он расположен в центре пересечения трёх прямых дорог, придающих ему вид шестиконечной звезды[437]. Памятник как бы имеет вид древней гексаграммы — совмещённых треугольников воды и огня, — которая выступает сигнатурой Великого Делания на материальном плане и его конечного итога — философского камня.

Этот прекрасный обелиск составлен из трёх различных частей: прочного вытянутого основания — квадратного в разрезе и с закруглёнными углами, колонны в виде четырёхугольной пирамиды со стёсанными краями и венца, в котором, собственно, и заключён весь смысл памятника. Здесь изображён Земной шар во власти воды и огня. Шар этот держится на волнах разбушевавшегося моря. Солнце в своём движении поражает его верхний полюс, земля возгорается и испускает молнии и громы. Перед нами, как мы уже отмечали, удивительно наглядное изображение гигантского пожара и потопа, одновременно очищающих и карающих.

Две стороны пирамиды ориентированы строго по оси север — юг и вдоль шоссе. На южной стороне — барельеф со старым дубом. Согласно Пиньяр-Пеге[438], под дубом раньше красовалась латинская надпись, которая впоследствии откололась. На других сторонах были выбиты: на первой — посох, на второй — скипетр, увенчанный изображением руки, на третьей — медальон с гербом короля.

Дуб на каменном барельефе мог бы рассказать нам, что последние времена не за горами. Он своего рода предзнаменование, красноречивый символ нашего времени, времени упадка и всеобщего развращения. Посвящённый, которому мы обязаны этим обелиском, изобразил на главной стороне дуб в качестве кабалистической отправной точки, позволяющий расположить во времени роковую эпоху конца мира. Это наша с вами эпоха, её приметы ясно обозначены в двадцать четвёртой главе Евангелия от Матфея, другими словами, Евангелия Ведения (selon la Science): «Также услышите о войнах и военных слухах… И будут глады, моры и землетрясения по местам; Всё же это начало болезней». Частые сотрясения земли, сопровождающиеся необъяснимыми изменениями климата, последствия которых поразят народы и лишат людей покоя, символически выражены дубом (chêne). Это слово, во французском произношении принявшее шипящий звук, фонетически соответствует греческому Χήν, Khén, означающему обычного гуся. Старый дуб (vieux chêne) получает то же значение, что и старый гусь (vieille oie), и дополнительное тайное значение старого закона (vieille loi), предвещающего возобновление древнего союза (ancienne Alliance) с Богом или Царства Божия.

Сказки матушки Гусыни (Contes de ma mère l’Oie) — (loi mère, loi première, основной, или изначальный закон) — герметические рассказы, в которых эзотерическая истина явлена в чудесной (merveilleux) реальности Сатурналий, Рая или Золотого века.

Обновлённый человек, живущий в золотом веке, не знает никакой религии. Он лишь воздаёт хвалу Творцу, чьим самым прекрасным творением, являющим свой огненный, светлый и благосклонный лик, он считает Солнце. Он почитает и славит Бога в образе излучающего свет шара, сердца и мозга естества, дарителя земных благ. Видимый образ Предвечного, Солнце даёт представление о его силе, величии, доброте. Воспринимая его лучи, льющиеся с чистых небес на обновлённую Землю, человек любуется плодами Божественного труда, не прибегая к каким-то внешним проявлениям любви к Богу, не прибегая к ритуалам и обрядам. Склонный к созерцанию, не знакомый с нуждой, страстями, страданиями, он питает к Господу живую глубокую признательность, свойственную нищим духом, и безграничную сыновнюю любовь. Символом золотого века — солнечного века в прямом смысле этого слова — был образ самого светила, иероглиф, которым древние алхимики во все времена обозначали металлическое золото (or métallique) или минеральное солнце (soleil minéral). В духовном плане золотой век олицетворяется евангелистом Лукой. Греческое Λουχας — от Λύχνος, свет, лампа, факел (латинское lux, lucis) — позволяет толковать Евангелие от Луки как Евангелие Света (Evangile selon la lumière). Это солнечное Евангелие эзотерически представляет путь светила и его лучей на первой стадии сияния. Оно указывает на начало новой эры, на победу света на возрождённой земле и возобновление годового цикла (Λυκάβας на греческих надписях означает год). Атрибут Святого Луки — телец (taureau) или крылатый бык (bœuf ailé) — это одухотворённый солнечный образ, эмблема световых волн в условиях, обеспечивающих существование и развитие живой природы.

Счастливые и благословенные времена золотого века, времена Адама и Евы, живших в простоте и невинности, соответствуют земному раю. Греческое Παράδεισος (paradis, рай) произошло, по-видимому, от персидского или халдейского корня Pardès (jardin délicieux, сладостный сад). По крайней мере, в этом смысле его употребляли греческие авторы, в частности, Ксенофонт и Диодор Сицилийский, упоминая великолепные сады персидских шахов. То же значение ему придано в Септуагинте, в месте (Быт. 2:8), где речь идёт о блаженной жизни наших прародителей. Многие хотели определить, в каком месте Земного шара Бог расположил Эдем со всем его великолепием. Гипотезы на этот счёт существуют самые разные. Некоторые писатели — среди них Филон Александрийский и Ориген — вообще утверждают, что земного рая, такого, каким он описан в книге Бытия, никогда не было. По их мнению, всё, что говорит по этому поводу Священное писание, надо понимать иносказательно.

Мы, в свою очередь, считаем все описания земного рая, или, если угодно, золотого века, верными; однако обсуждать доводы в пользу той или иной его локализации не станем. Скажем лишь, что при перемене цикла остаётся только небольшая полоска обитаемой земли и что зона спасения, где Бог проявляет своё милосердие, находится в начале одного цикла в северном, в начале следующего — в южном полушарии.

Итак, подытожим. Земле, как всему, что на ней и благодаря ей живёт, уготован определённый срок. Эпохи её эволюции строго заданы и отделены друг от друга периодами, когда всё замирает в бездействии. Земля, таким образом, обречена погибнуть, чтобы возродиться снова. Временной промежуток от её возрождения (или рождения) и до её трансформации (или гибели) большинство древних философов именовали Циклом. Цикл, следовательно — это интервал между двумя земными катастрофами одного порядка, которые совершаются после прохождения Большого Периода времени (Grande Période circulaire), разделённого на четыре эпохи равной продолжительности — на четыре мировых века (âges du monde). Эти эпохи чередуются так же, как четыре времени солнечного года: весна, лето, осень, зима, и соответствуют им. Совокупность этих эпох именуется Большим Периодом, Большим Годом (Grande Année) или, чаще, Солнечным Циклом (Cycle Solaire).