Мой дед Беня был головастым коротышкой полутора метров ростом, когда разразилась Русско-японская война, чуть ли не самая бессмысленная из всех войн. Он был унтер-офицером царской армии, и от него потребовали, чтобы он убивал маленьких, аккуратных, отважных японцев. Военный министр царя Николая неофициально пригласил дедушку к себе и сказал:

— Беня, отечество в опасности и требует, чтобы вы убивали этих злобных япошек.

«Это империалистическая война, — усмехнулся про себя дедушка. — А я человек маленький».

Залман, отец дедушки, не умер по-настоящему от потрясения. Дело было так. Он был потрясен, услышав, что, скорее всего, умрет от чахотки, которую подхватил в сибирской ссылке. Правда, есть основание полагать, что испытанное потрясение ускорило его смерть. Но ему все же посчастливилось: он умер в доме своего сына, обласканный невесткой, в пору, когда на Дальнем Востоке бушевала Русско-японская война.

— Стало быть, тебе не надо отправляться на войну, Беня? — в десятый раз спрашивал он у сына, который читал в «Московских ведомостях» отчет военного корреспондента о крупной победе русских на сопках Маньчжурии. — Странно, очень странно.

— Нет, отец, не надо, потому что я женился, — терпеливо разъяснял Беня. — Только что женившийся мужчина на год освобождается от военной службы, вот и в Библии так сказано…

— Так это в Библии, а вот слышал ли кто о таком указе в России?

— Сам видишь, раз я тут.

— Что верно, то верно, — сказал старик, успокаиваясь. — Я тоже тут, рядом с тобой и твоей женой, вот и детки у вас скоро пойдут, у тебя и у твоей жены, мне внуки…

Он вдруг побледнел и растянулся во весь рост на диване. Лихорадка сотрясала его десять минут. Беня сложил газету, сел рядом и держал старика за руку, пока тот не затих и не перестал стучать зубами.

— Помру скоро, — глухо сказал Залман.

— Еще чего, — сказал Беня и ободряюще похлопал его по руке.

— Пожил, хватит, так ведь?

— Чего тебе помирать? Не помрешь, ты крепко сколочен. Лихорадка пустяки. У каждого когда-нибудь да случается лихорадка. А вот не малярия ли у тебя?

— Малярия? Последние пятнадцать лет я провел в Сибири. Нет, меня вымотал этот лыжный переход в Архангельск. Прошел на лыжах несколько сот километров, — прошептал старик.

— Зачем тебе это было нужно? — возразил Беня.

— Я сам так захотел, — упрямо твердил старик, тыча рукой в воздух. — Тосковал по вам, не мог больше жить в плену и тосковал по тебе, по твоей матери…

— Но ведь мать-то умерла еще до того, как ты попал в Сибирь, — напомнил Беня.

— Часто думал о ней. Все время тосковал по вам. Ведь это естественно, не так ли? Человек тоскует по своей семье. Ну и я тоже так, в иные дни… иные ночи…

— Все равно незачем было, — покачал головой Беня.

— Да не бубни ты, как старая баба! — Старик сел на диване, положил ногу на ногу, оперся локтями о стол и продолжал: — Ты хоть знаешь, что это такое — идти на лыжах по сибирской тундре?

— Откуда мне знать?

— Туг свои сложности. Когда ветер с севера, надо повернуться к нему спиной, потому что, когда ветер встречный и холоден как лед, трудно дышать. Гольфстрим не помогает. На юг не пойдешь, раз идешь на север. Опять-таки если ветер дует с запада из пустыни Гоби, то летом устанавливается обжигающе знойная погода, а когда он пролетает над Джунгарией, то мало-помалу свежеет и переходит в северо-западный, но на Западно-Сибирской равнине уже осень, ее чувствуют обитатели юрт, и леденящие снежные бураны в Пермской губернии валят тебя с ног, когда идешь на лыжах в Архангельск. Понятное дело, поднимаешься и что есть сил идешь дальше.

— Тебе надо отдохнуть, отец, — сказал Беня и попытался уложить Залмана на диван, но Залман нетерпеливым движением оттолкнул его.

— В тех местах еще прячутся в пещерах шаманы, их даже не пытались рассовать по разным конторам. Я с трудом пробивался сквозь буран и остерегался открывать рот. Мне невольно пришло на память несколько строк из песни, никогда ее не забуду, — сказал Залман и стал монотонно напевать:

У меня мелькнула мысль, что северный олешек — нечистое животное, несъедобное, ибо сказал Господь Моисею и Аарону: «Всякий скот, у которого раздвоены копыта и который жует жвачку, ешьте». Я помнил, что северный олень жует жвачку, но не помнил, какое у него копыто. По сути говоря, это было решительно все равно, потому что я не видел вокруг ни оленя, ни чего другого. Я пер вперед и вперед сквозь пургу, таща за собой санки со всем своим имуществом. Со всех сторон, насколько хватал глаз, был снег. В снежной мгле глаз хватал на полметра, не больше. Я не видел вытянутой перед собой руки. Но в промежутке между двумя вьюгами впереди на мгновение открывался островок леса, и я вслепую устремлялся к нему. Я то и дело падал, у меня являлось желание лежать и не вставать, но, стиснув зубы, я думал: «Мог добраться от Тобольска сюда, так уж конечно сможешь дотащиться вон до того леса». На пределе сил я таки добрался до опушки, постоял с полчаса, переводя дух и набираясь сил, и в конце концов решил соорудить себе здесь убежище от ветра под сибирской елью.

Старый Залман осторожно встал и, прихрамывая, принялся ходить взад-вперед по комнате. Таков был его обычай собираться с мыслями. Он наткнулся лбом на хрустальную люстру.

— Осторожней, не задевай люстру, отец, раз уж тебе непременно надо ходить, — сказал Беня, подбирая с пола хрустальные подвески. — Не забывай нагибаться.

— Я достал из санок топор… — продолжал Залман, расхаживая по комнате; при этом его длинные руки чуть ли не волочились по полу, — перерубил ель, потом сломал две маленькие елки, обрубил сучья, обстругал их с комля, вбил в землю перед большой елью, пригнул друг к другу и связал верхушки обрывком веревки так, что образовалась прочная крестовина. Затем я уложил большую ель на эту подпору так, чтобы она не сломалась и не упала. Под нее я насовал молодых елок и еловых лап. Сделал в точности так, как учил меня старый остяк.

— Какой такой остяк? — спросил Беня.

— Я набрал сухих дров для костра и стал разжигать его английской газетой, помнится, это была «Дейли мейл» от тысяча девятьсот второго года, мне дал ее один остяк, вот какой остяк, он получил ее от какого-то англосакса, торговца пушниной. В этой газете я прочел, что бурская война, едва ли не самая бессмысленная из всех войн, окончилась и генерал Смутс сдался англичанам. На фотографии он был изображен за чаем у британского генерала Сесила Родса. Просто не было возможности вникать в мировые события в месте моей ссылки. Меня лишь удивило, что буры и англичане договорились между собой, не спросив мнения банту. — Он остановился и на минуту задумался. — Вообще-то говоря, не очень удивило, — продолжал он. — Я лишь отметил про себя, что мнения банту опять не спросили.

Костер разгорелся, я подстелил под себя лапник и раскурил трубку. На санках у меня было сушеное мясо и немного спиртного. Так что я, можно сказать, расположился со всеми удобствами, сижу и диву даюсь, как это меня, контрабандиста из Полоцка, занесло в эти места.

Старый Залман устал ходить и снова прилег на диван. Когда он говорил, его острый кадык сновал взад-вперед по горизонтали, как пузырек в ватерпасе. Его нос у основания был очень тонкий, ноздри необычно широкие, анфас нос напоминал равносторонний треугольник, в профиль — картошку. Залман уставился на трещину в потолке и прерывисто дышал.

— Главное, отец, что ты теперь с нами. И забудь все, что было в Сибири, — сказал Беня, отдавая себе отчет в том, как глупо это звучит.

— Да, я здесь. Возможно, это главное. Но мне надо как-то разобраться со своими воспоминаниями, некоторые из них очень старые, некоторые совсем свежие, порою они перемешиваются. Я провел в ссылке семь лет, оставалось пробыть еще восемь, когда я решил бежать. Там я жил с одной русской женщиной, ее звали Екатерина, и когда она умерла… Мне нечего было терять. Я похоронил ее и в конце осени, ночью, тронулся в путь. Мне надо было попасть в Архангельск, проскочить на английское судно… Я знаю английский. Гуд капитен, тейк ми виз, айм рашн сейлмен, ай хэв сейл он севен сиз[4], — сказал Залман и, повернувшись, поглядел на сына налитыми кровью глазами. — Ну да мы знаем, как все обернулось.

— Да… — пробормотал Беня, отводя взгляд.

— Обернулось плохо. Я попался. Но ты не знаешь, как я попался. В этом не было моей вины. На меня ополчились сверхъестественные силы… Против меня сплотились все злые духи, имена которых запрещено называть, — сказал Залман, грозя Бене пальцем. — Я расскажу тебе, как все было, может, это научит тебя чему-нибудь.

— Всегда готов учиться, — сказал Беня, — давай рассказывай, если тебе от этого полегчает.

— Полегчает! — фыркнул Залман. — Думаешь, мне непременно надо исповедоваться? Я рассказываю, потому что это мне интересно. Ну, слушай. Вот сижу я себе у костра, как вдруг передо мной появляется человек. Я не слышал, как он приблизился, так бесшумно он шел на лыжах. Вот он вырос передо мной и ухмыльнулся. Я чуточку испугался: как-никак у него за спиной ружье, но он только стоит и косится на огонь, маленький такой, коренастый. Я махнул ему рукой, чтобы подходил ближе. Он сошел с лыж, подошел к костру, снял со спины ружье, положил его между нами на лапник и сел. Я протянул ему кусок мяса и бутылку, он положил мясо в рот и резал его, держа кусок за другой конец, как это принято у сибиряков, жевал, причмокивал, отпивал из бутылки и что-то дружелюбно бормотал. У него было овальное лицо, узкий, слегка изогнутый нос, с виду не самоед, но и не русский. По всему видно, охотник, и он знал по-русски. Сказал, что охотится в здешних местах, и стал расспрашивать меня о моей жене.

«Она умерла», — ответил я.

«Моя жива», — отозвался он.

Я попросил его сказать на его родном языке, что его жена умерла.

«Ён калмана аккаин», — с готовностью произнес он.

Я посмотрел на него с некоторым удивлением, и он поспешно подтвердил:

«Ён, ён!»

Какой-то он странный и подозрительный, мелькнула у меня мысль, ведь ни у остяков, ни у марийцев, ни у зырян, ни у других народностей, населяющих Сибирь, не принято говорить про живую, жену, что она умерла.

— Но ведь ты сам попросил его так сказать, — заметил Беня.

— Ну и что? — ответил Залман. — Если, к примеру, попросить вогула сказать: «Моя жена умерла», он скажет: «ТВОЯ жена умерла», если его собственная жива. Это знает любой школьник. Аборигены Сибири мыслят крайне примитивно. Для них не существует никаких «если» да «кабы». Вот почему я утверждаю, что они счастливее нас. Мы, евреи, мастера разводить разные «если» да «кабы», хитрить да мудрить, взять хоть наш Талмуд! Вот почему у нас нет естественного отношения к корове или к женщине. Мы не можем рассматривать корову с такой же безмятежностью, с какой она рассматривает нас, а недолго думая спрашиваем себя, что сказал рабби Акива о коровах и как другой, более близкий к нам по времени ребе из Бердичева истолковывает мысли Акивы о коровах и его мысли о том, как соотносятся между собой корова и Бог. Почти так же мы относимся к женщинам. Об этом мне говорила Екатерина, знавшая за свою жизнь немало евреев. Многие из них были студенты и революционеры, все они слишком много размышляли и потому попали в Сибирь. Екатерина научила меня относиться к женщине как к человеку. — Старый Залман закрыл глаза, вздохнул и с минуту думал о Екатерине и рабби Акиве, потом открыл глаза и тряхнул головой: — Мне бы следовало поостеречься этого человека, но тепло от костра, укрытие от ветра, курево и еда настроили меня на благодушный лад, и я потерял бдительность. Он спросил, куда и откуда я держу путь, я ответил, а вскоре рассказал и о многом другом. Рассказал, что пытался честно зарабатывать себе на хлеб в Полоцке, но начал читать книги, и чем больше читал, тем более убеждался, что честным трудом не проживешь, если только не трудолюбив без меры и в то же время удачлив и беззастенчив, но в таком случае можно и помереть от скуки. Рассказал, что в Полоцке было много дельцов, к которым я мог бы поступить на службу, потому что в то время еще хорошо соображал, но я не хотел обогащаться таким нечестным способом, как торговля.

— И вот ты ушел из дому, бросив меня на попечение сумасшедшей тетки, — заметил Беня.

— Я не бросал тебя. Просто по роду моего ремесла мне приходилось много разъезжать по России. Моим полем деятельности была вся Россия, — гордо заявил Залман. — Я провозил контрабандой опиум из Турции в Грузию, шелковые ткани из Самарканда в Иран, переправлял революционеров из Германии в Россию и время от времени из России в Германию, проносил ювелирные изделия и золото через десяток границ, от князей к буржуям и наоборот, продавал оружие кавказским бандитам. Все шло хорошо, пока я не повез ворованные драгоценности и фальшивые рубли из Кенигсберга в Каунас. Тут-то меня и сграбастал этот чертов литовский филер, как бишь его звали, не то Двиескас, не то Двайскас. По его глазам было видно, что он лютый, безжалостный юдофоб. Я прикинулся кротким, запуганным евреем и, не оказав сопротивления, отправился вместе с ним в околоток. Он упустил заковать меня в кандалы, и, когда мы проходили мимо поленницы, у меня в руках оказалось полено, и я огрел этого жандарма по башке. Он тут же с копыт долой. Но потом я ненароком наскочил на группу жандармов, и меня приговорили к пятнадцати годам ссылки за контрабанду, хранение и сбыт краденого и избиение полицейского, хотя я явно действовал в порядке самозащиты. Как знать, что было у этого литовца на уме.

— Отец, признайся хотя бы в том, что ты не жил, как полагается жить порядочному человеку и доброму еврею, отцу и кормильцу семьи. У тебя была бы совсем другая жизнь, если б ты не отправился дурить по России под вымышленным именем, с котомкой, полной чужих вещей, — сказал Беня.

— В чем мне теперь еще признаваться? Толку от этого не будет. Разве я сам выбирал себе жизнь? — изумленно спросил Залман.

— Сам.

— Я сам выбирал себе жизнь?! Выбрал себе такую жизнь?! — жалобно воскликнул старик Залман, ударил себя кулаком по лбу, сел и принялся раскачиваться взад и вперед, издавая жалобные стоны и всхлипы как на молитве в синагоге. Беня, решив не мешать ему каяться, уже готов был выйти из комнаты, когда старик взглянул на него вытаращенными глазами, с мокрым от пота лбом, и продолжил:

— Ну, я попал в Тобольск и пробыл там семь голодных лет, потом умерла Екатерина, я отбыл из Тобольска, и все шло хорошо вплоть до Пермской губернии… до тех пор, пока я не убил этого… этого из охранки… Бог весть, какой дурной человек он был. Видно, его прислали мне назло. Вот он сидит молча, и у него отрыжка после того, как он отведал моей еды, а я, дурак, выкладываю ему всю подноготную, говорю, что собираюсь в Архангельск. И вот он сложил руки на груди и говорит:

«Слушай, ты, из Полоцка, у меня самые быстрые санки во всей Пермской губернии, запряженные четырьмя самыми быстрыми оленями в Западной Сибири. Они тут, вон за той лощиной, ты их не видишь, но я говорю тебе: они тут. Ты дал мне попить-поесть, теперь, если желаешь, я привезу тебя в Архангельск, а ты заплатишь мне, сколько сочтешь нужным. Идет?»

«Идет? — повторил я. — Как не идет, пути дотуда не меньше сорока верст по прямой, а я совсем без сил».

«Сорок верст по прямой — это ты правильно сказал», — сказал охотник, ухмыляясь.

Уже по этой ухмылке я должен был увидеть… Но я был слеп, я хотел добраться до цели. Мы потушили костер и дошли на лыжах до лощины, и там действительно стояли четыре оленя и зырянские сани без полозьев… Охотник перекрестился. Я трижды сплюнул, и мы тронулись в путь.

На первых порах олени бежали тяжело и неровно, потому что нас было двое в санках — непривычный для них груз, но вскоре поймали ритм, побежали быстрее и непрерывно наддавали ходу; никогда я не видел такой езды, и, клянусь, не нашлось бы тройки, которая могла бы побить в беге эту оленью упряжку, когда она бежит в полную силу. Мы мчались по снежной равнине со скоростью пассажирского поезда. Ветер свистел в ушах, я держался за края санок, боясь вывалиться. Я уже жалел, что согласился отправиться в путь с этим человеком, мне казалось, что это путешествие будет моим концом… Охотник молчал, словно воды в рот набрал. Я пытался крикнуть ему, что мне некуда так спешить, но, когда открывал рот, в него мгновенно набивался снег, мне приходилось его выплевывать, так что невозможно было слова вымолвить.

— Не надо так много говорить, отец, — сказал Беня. — Ты весь вспотел.

— Ну и что? Помолчи, — сказал Залман, вцепляясь ему в рукав. — Не перебивай меня. Не хочешь слушать — хотя бы помолчи…

С головокружительной быстротой доехали мы по снежной пустыне до Великого Устюга. И тут пошли ужасы! — Глаза старого Залмана расширились, на лбу вздулись вены. Рука, вцепившаяся в рукав Бени, задрожала. — Да еще какие! Олени оторвались от земли и взмыли ввысь, санки тоже взмыли ввысь, и мы в них, я и охотник, тоже! Мы поднимались все выше и выше, олени перебирали ногами, словно плыли в воде, и санки парили вслед, колыхаясь, как на волнах. Мне казалось, что я сошел с ума или вижу сон. Я повернулся и поглядел на охотника. Он хранил молчание, но в его глазах появилось какое-то новое выражение, он улыбался ласково и вместе с тем сурово, словно монах или сам Папа Римский. Я глянул вниз и увидел под собой дома и колокольню… Прыгать было слишком поздно. И тут охотник затянул:

«О пресвятая Сибирь, Матерь Божья, на Твое попечение полагаемся… прими этого еврея, этого грешного сына избранного народа из Полоцка… О Святая Дева Сибирь, озари Своим северным сиянием его путь, вдохни в него Свой северный дух, ибо он много походил по свету и несчастен…»

Так он причитал, не переставая креститься… Ветер завывал, я стиснул зубы и не произносил ни слова. Так мы летели на север, и вскоре под нами оказался другой город, Нижняя Тойма. Когда мы облетали ее, охотник-колдун повернулся ко мне. На его лице играла какая-то жуткая изуверская ухмылка.

«Ну, теперь видишь, ты, полоцкий грешник, что может творить вера в Господа нашего Иисуса Христа? Святой Дух несет тебя в своих руках к твоей цели… Если б ты уразумел это пораньше, тебе не пришлось бы странствовать из страны в страну, как всем твоим соплеменникам. Образумься. Под тобой Сибирь, над тобой и во всем вокруг Бог, милость Его на этих оленях. Уверуй же во Иисуса Христа…»

Тут левый олень из передней пары лягнул пустоту и взвыл. Его глаза остекленели, он оступился, сбруя порвалась, и он упал прямо на рыночную площадь. Охотник замолчал. Я тоже не проронил ни слова. Сердце бешено колотилось, и я умирал от страха каждый раз, когда смотрел вниз. Мы мчались дальше с тремя оленями, но все с той же головокружительной быстротой. Шаман весь затрясся, взглянул на меня и тотчас снова затянул:

«Велико твое неверие, язычник… Образумься же наконец, открой свое сердце, восприми свет небесный, благословение Божье и Его великую милость… Отступись от своего неверия, пока не слишком поздно, ты, грешник земной…»

Над селом Усть-Важское второй из передних оленей оступился и упал.

«Ты не хочешь уверовать, проклятый!» — возопил охотник. Лицо его исказилось гримасой, он вращал глазами так, что виднелись одни лишь белки, и молотил челюстями, как камнедробилка, трясясь всем телом…

— Успокойся, отец, на сегодня хватит, тебе надо отдохнуть после трудного пути, — сказал Беня и заставил старика лечь.

Залман лежал, выкатив глаза, беззвучно шевеля губами, и как-то странно хрипел… Беня попытался всунуть ему в рот носовой платок, но он выплюнул его, оттолкнул от себя Беню и вырвался.

— «Ты не хочешь уверовать, проклятый! Посмотри, что ты сделал с моими оленями!» — кричал этот чертов филер. Меня охватил холодный страх, я нашарил на дне саней ружье, схватил его, упер в бок шамана и крикнул: «Брось эти штучки, сатана, я не боюсь… Меня ты не заполучишь! Ты — плоть и кровь, хлеб и вино, не все ли равно… Вези меня в Архангельск, как уговорились, не то я разбросаю твои кишки по сибирской тундре, пусть даже мне самому придется последовать за тобой. Но я не умру навечно. У меня сын в Полоцке».

Так я кричал, а охотник сидел истукан истуканом, уставившись в пространство белками глаз. Олени издали крик и бросились вправо, поворачивая к руслу реки Пинеги. Сани затрясло с неимоверной силой, и я чуть не вывалился. Пришлось изо всех сил вцепиться в борта. Олени низко парили над ледяной водой, следуя руслу реки, подобно тому как поезд держится железнодорожной колеи. Повинуясь не то мне, не то охотнику, они летели вдоль русла до самого Архангельска. Поднявшись над городом, они дважды развернулись против солнца и с ужасающей быстротой устремились вниз прямо к жандармскому управлению, сели во дворе и как ни в чем не бывало стали поедать овес, предназначенный для лошадей. «Я не ошибся, они жуют жвачку, и копыта у них раздвоенные, а не сплошные», — успел подумать я, прежде чем ко мне через двор ринулись два жандарма с оружием в руках. Меня заковали в кандалы. В кандалах доставили обратно в Тобольскую губернию. Год я просидел в тюрьме, год просидел на могиле Екатерины, год пролежал больным. А потом…

— Потом тебя выпустили, отец, и теперь ты здесь с нами, и мы будем заботиться о тебе, — успокаивающе сказал Беня.

— Да-да, конечно, я чертовски вам благодарен, только не надо без конца талдычить мне об этом. — Залман закашлялся. — Теперь я здесь с вами, потому что меня нет ни в каком другом месте. Все очень просто.

Ровно через десять лет после того, как Беня женился на моей бабушке, разразилась Первая мировая война, едва ли не самая бессмысленная из всех войн. На мой взгляд, причинная связь между двумя этими событиями установлена недостаточно. У меня собственные соображения на этот счет, и я мог бы высказать множество интересных, хотя и недоказуемых гипотез. Так или иначе, осмелюсь утверждать, что причинная связь существовала и существует (уж это в зависимости от того, с какой точки зрения взглянуть). Какая именно, в каком смысле — об этом умолчу. Отмечу лишь, что бракосочетание дедушки и бабушки означало для их детей и внуков то же самое, что для общества переход от матриархата к патриархату. Материнская любовь — вещь безусловная, она охраняет и обеспечивает всяческий рост, и, поскольку она безусловна, ее нельзя контролировать. В обществе с патриархальными чертами (вспомним хотя бы о кайзере Вильгельме, царе Николае Втором или о 1914 годе) мать свергнута с пьедестала и отец является Высшим Существом как в религии, так и в обществе. Отец? Я бы сказал, Высшим Существом стало Отечество. Любовь к Отечеству предполагает, что Отечество выдвигает требования, разрабатывает законы и правила и что его любовь к своим сыновьям обусловлена тем, как они соответствуют его чаяниям. В свете вышесказанного есть основания утверждать, что бракосочетание Бени, состоявшееся за десять лет до Первой мировой войны, в смысле влияния на судьбы его детей и внуков равнозначно выстрелам в Сараево.

Цитирую по учебнику истории:

«28 июня 1914 года некий боснийский революционер, член тайного общества „Черная рука“, действовавшего с ведома определенных органов власти Сербии, убил на улице Сараево наследника австро-венгерского престола Франца-Фердинанда. Мир содрогнулся, терпели крах биржи и так далее». От последующих событий и у Бени перехватило дыхание: Австро-Венгрия объявила войну Сербии, Германия объявила войну России и, будучи уверена в том, что Франция непременно выступит на стороне России, поспешила объявить войну Франции; Англия колебалась, чью сторону принять, но в конце концов объявила войну Германии; Турция объявила войну Англии и Франции; Румыния, бросив жребий, выразила глубокое презрение Болгарии, которая решительно повернулась спиной к Греции, издавна враждовавшей с Турцией…

Великое княжество Финляндское осталось в стороне от этой войны, если не считать нескольких национальных меньшинств, в их числе финских евреев, из которых многие служили тогда либо в далеком прошлом в царской армии и являлись гражданами России… правда, по той единственной причине, что финский парламент не удосужился пожаловать им финское гражданство.

Дедушка Беня попрощался на железнодорожной станции с бабушкой и тремя детьми и пообещал вернуться не позднее 5675 года (по еврейскому летосчислению).

— Ой, гевалт![5] Только в будущем году! — воскликнула бабушка Вера, хлопая в ладоши. — Что же с нами будет? Как мы будем обходиться без тебя? С тремя детьми и четвертым на подходе?

— Как так с четвертым? — поспешно спросил Беня.

— Так вот и с четвертым, когда трое уже есть, умник несчастный!

— Я же не знал, — оправдывался Беня.

— Ты что же, думаешь, я вру? — вскипела бабушка.

— Я не это имел в виду. Прости.

— Слишком поздно, — огрызнулась Вера. — Почему ты не уехал в Америку, как Вольф Блондер, — на какое-то время?

— А что бы от этого изменилось, скажи на милость? Война бы все равно началась. Ребенок все равно родится. Смерть исправит того, кого захочет исправить. Мне вспоминается польская пословица, которую без конца повторял этот самый Блондер: Дзецко ест не тылько ниске, леч рувне малэ.

— Что это значит? — безразлично спросила Вера.

— Не знаю. Разве я люблю царя? Кому такое в голову взбредет?

— А кто говорит, что ты любишь? — удивилась Вера.

— Ну, так получается. Посмотри вокруг. Вот я уезжаю вместе со всеми другими идиотами. Но я не люблю царя. Я не забыл кишиневских погромов. Что хорошего мы видели от России? Коротко и ясно: ничего! Она спокон веков угнетала нас. Но я кавалерист и трубач царской армии…

— Головастый и кривоногий, — добавила Вера.

— Это к делу не относится, — пробормотал Беня. — Я не собираюсь прятаться… Я не такой.

— Возвращайся, отец! — крикнул Арье, мой будущий отец, и отвернулся.

— Я еще не уехал, малыш, — успокоил его Беня и похлопал по макушке. Затем повернулся к Вере и сказал: — И не говори мне, что ты без меня не обойдешься. Ты просто не веришь в себя. Сама знаешь, что прекрасно обойдешься. Играй, как прежде, с бабами в карты, прогоняй по утрам в школу детишек, посылай мне посылки и не трепли себе нервы. Когда станет туго с деньгами, закладывай пианино. Не забыла упаковать мою трубу?

Вера уверяла, что вычистила трубу и уложила ее в ранец, однако Бене захотелось убедиться в этом. Он принялся копаться в ранце и через некоторое время отыскал трубу, запрятанную среди шерстяных носков.

— Вот ты где, мой верный товарищ по Русско-японской войне…

— Да ты же на ней не был, — заметила Вера.

— Ну так верный друг времен Русско-японской войны, — пробормотал Беня, протирая трубу рукавом. Ему захотелось опробовать инструмент, он приложил его к губам и стал перебирать пальцами… После нескольких натужных хрипов звук обрел полноту и яркость и стал набирать силу… Беня в упоении затрубил. Офицеры на другой стороне станции приняли это за сигнал к отправлению и стали поспешно собирать свои взводы. Слова команд перелетали с платформы на платформу, солдаты суетились, сталкивались друг с другом, матери и жены вешались им на шею, в ругань мужчин вплетались плач женщин и детей, ржание коней.

— Постойте… Постойте… Куда вы?! Я не хотел! — кричал Беня, поняв свою оплошку и пытаясь остановить двух капралов, но они оттолкнули его.

Тут оркестр заиграл вальс, и Беню, который с трубой в руке наклонился поцеловать свою самую младшую дочь Таню, подхватили и подняли на ступеньки последнего вагона отходящего поезда.

— Ранец, мой ранец! — закричал Беня. — Вера, Бога ради, не стой столбом, давай сюда ранец!

Вера схватила ранец и, подбежав к последнему вагону, бросила его Бене. Тот вцепился в него обеими руками, труба вывалилась на перрон. Вера подобрала ее и стала машинально обтирать подолом юбки, глядя вслед удаляющемуся поезду, на свирепую голову Бени, которая делалась все меньше и меньше. Слезы навернулись ей на глаза. Она тряхнула головой и вздохнула:

— Бедный ты мой, бедный…

Маленький человек Беня направлялся на мировую войну, на самый кровавый Восточный фронт.

Но правда ли, что мой дед Беня был такой уж маленький? Он умер, когда мне было четыре года, и помню лишь, что тогда он был заметно выше меня ростом. Однажды я увидел истрепанную фотографию, на которой был изображен взвод деда: тринадцать кавалеристов сидят, стоят, опираясь друг на друга, в три ряда явно в какой-то фотостудии с типичным задником: вершины гор, протыкающие облака, отчаянно крутая тропа, ведущая в глубокое ущелье и оканчивающаяся у мрачного замка в готическом стиле. Посреди этой группы зачем-то торчит пень высотой в человеческий рост с двумя жалкого вида сучьями. В среднем ряду стоит, горделиво и непринужденно опираясь на этот пень, самый красивый из всех вояк.

— Это дед? — спросил я у матери, но она отрицательно потрясла головой и указала на маленького смуглого человечка, который с печальным видом лежал спереди на правом боку, голова к голове с другим таким же малорослым товарищем, так что вместе они составляли перед этим взводом героев симметричную букву А. Они напоминали двух херувимов, валяющихся в ногах у сонма величественных ангелов. Дед Беня держал руку на огромной сабле. Насколько позволяла видеть полулежачая поза, у него были довольно короткие толстые руки и ладно скроенное, сильное тело. Голова широкая и круглая, что наводило на мысль о брахицефалии, однако впечатление сглаживалось высоким лбом и узким прямым носом. Черные как смоль волосы без пробора зачесаны назад и на сторону; черный завиток по французской моде закрывал правый висок.

По словам матери, я был разочарован, что дед такого маленького роста, но мне не верится. Может, я ожидал чего-то другого. Во всяком случае, у него были прямо-таки пленительные глаза, ласковые, пронизывающие, печальные, открытые, по-детски мудрые карие глаза, а над ними — изогнутые, почти женские брови. Не знаю, была ли эта фотография снята до или после войны. Что-то в его глазах заставляло думать, что он уже повидал все, что выпало на его долю — на долю такого маленького, хрупкого, хотя и атлетических пропорций, человечка. Впрочем, пятен крови на его сабле не виднелось.

Вагон был битком набит курящими, оживленно разговаривающими русскими солдатами. Беня протиснулся с ранцем в проход и очень скоро обнаружил, что все сидячие места заняты. Потеря трубы приводила его в ярость. Он уселся в проходе на ранец, достал из кармана толстую сигару, откусил кончик и сплюнул его в глаз сидящему на скамье бородатому солдату. Солдат, прикрываясь, поднял руку, отчаянно заморгал, сказал: «Виноват», — и удалился в туалет промывать глаз. Тем временем Беня занял его место и сделал несколько затяжек для поднятия духа. Его сосед зло посмотрел на него и пробормотал что-то о том, что перед отправкой солдатам следовало бы раздать противогазы. Кто-то стал рассказывать о том, что изобретен какой-то смертоносный газ.

— Нас газом не убьешь, — засмеялся третий солдат. — Мы к газам привыкли.

— Мы немцам зададим, — горячо заявил молодой солдат. — Они долго не продержатся, эти придурки… Куда им на два фронта… Мы им зададим…

— Нам-то от этого какая польза? — спросил пожилой человек.

— А кому надавали по шее японцы? — злорадно заметил кто-то.

— Мне крепко досталось при обороне Порт-Артура, — признался пожилой человек.

— Я жестянщик, оставил мастерскую, четверых детей… и жену, — мрачно заметил сосед Бени. — Какое у нас общество? Бедняк вкалывает из последних сил и все равно голодает, а когда по милости господ все идет вкривь и вкось и начинается война, господа заводят речи о народе, отечестве, чести…

— Верно, — подтвердил Беня. — Прощайте, родные места, долго, долго глядел я на вас, а теперь труба зовет на защиту отечества…

— …Которое не принадлежит нам, — пробормотал жестянщик.

— …Которое принадлежит нам, — продолжал Беня. — Это так, и так было всегда.

— Я оставил мастерскую, — повторил жестянщик, бросив на Беню злой взгляд, — очень прибыльную мастерскую в Ярвенпяя.

«А что оставил я? — думал Беня. — Веру, Арье, Голду, Таню и еще четвертого, неизвестно как его назовут. Вот кого я оставил. Ну а еще что? Что такого я делал, чего не могу больше делать? Играл на корнете и ходил в оперу. Гулял по бульвару, заложив руки за спину, с тростью в руке и сигарой в зубах…»

— Я оставил трубу, — скорбно сказал он вслух.

— Где? — полюбопытствовал жестянщик.

— Она упала на перрон, — прохрипел Беня, сглатывая табачную жвачку.

— Не горюй, друг, — подбодрил его жестянщик. — Случаются вещи похуже. Подумаешь, труба! Сделаю тебе новую, и задешево.

— Ты можешь сделать трубу? — усомнился Беня.

— Конечно. На то я и жестянщик. У меня и вправду осталась мастерская в Ярвенпяя. Вот закончится война, вернусь домой и тут же сооружу тебе трубу. А ты-то сам чем промышлял?

— Жена продавала на толкучке старое платье.

— Ну-ну… А ты, должно быть, богач, раз куришь сигары.

— Это дешевые сигары. Мы самые что ни на есть бедняки.

— Так чем же ты занимался? — снова спросил жестянщик.

— Жена продавала на толкучке старое платье. Сам-то я никудышный торговец. Наверное, хуже меня во всем Хельсинки не сыщешь, — сказал Беня. — Мне не стоит и пытаться продавать что-нибудь кому-нибудь. А вот жена торгует, работает день и ночь и все равно всегда в хорошем расположении духа. Я иногда пытаюсь помочь ей, но из этого ничего не выходит. Когда бедный клиент — а у нас все клиенты бедные — приходит купить куртку, подбирает себе подходящую и начинает сетовать, что слишком высока цена, я просто не могу с ним спорить. Говорю лишь, что клиент совершенно прав, и вешаю куртку на место. Если же клиент и вправду заинтересован, но хочет поторговаться, я спрашиваю, сколько он может заплатить за нее, если учесть, что хлеб подорожал, да и вообще времена нынче такие неопределенные. Он называет какую-то цену, я запросто соглашаюсь, жена это слышит и вопит, что это ниже покупной цены, и это верно, и я рыкаю на нее: «Ну и что из того? Кто здесь командир?..»

— Я здесь командир! — рявкнул раскрасневшийся капитан Касулкин, как раз в этот момент вошедший в вагон. — Молчать! Кто тут еще разговаривает? — И, набычившись, осмотрелся вокруг. — Солдаты! Я капитан Касулкин, — громогласно продолжал он, доставая из кармана измятый лист бумаги. Сейчас я зачитаю вам указ Его Императорского Величества царя Николая Второго! Слушайте! Вообще-то говоря, его предполагалось зачитать одновременно всем войсковым частям на Хельсинкском вокзале, но какой-то болван слишком рано затрубил. И вот теперь я бегаю по вагонам, зачитываю это гов…

— Господин капитан… я не нарочно, — прервал его Беня.

— Заткнись, милейший, ты что, с ума соскочил? А ну, слушайте!

«Солдаты! Не наша вина, что тевтоны, аллоброги, кимвры, эдуи, узипеты и тенктеры двинули свое более чем двухмиллионное объединенное войско к нашим границам, дабы напасть на нашу превыше всего ставящую мир и порядок империю. Посланец их повелителя предъявил наглый ультиматум, самые формулировки которого настолько оскорбительны, что могут служить основанием для объявления войны. Вот содержание ультиматума:

Если мы не прекратим оказывать моральную и политическую поддержку сербам и словенам, которых атакуют треверы, нервии и сеноны, и не заявим прямо и недвусмысленно, что обещаем не оказывать помощь братским народам, пусть упомянутые выше орды сделают из сего собственные выводы и примут меры к своей защите.

Солдаты! Наша империя, Святая Русь, не может подчиниться условиям, продиктованным наглым врагом. Наша империя с честью выполняет роль форпоста Востока против варварского Запада. Солдаты! Враг объявил войну. Будем же биться. Мы победим! Мы победим! С нами Бог. А еще на нашей стороне Франция и Англия. Урааа!»

Хриплое «ура» капитана Касулкина огласило вагон. Солдаты сидели серьезные, как на похоронах. Лица некоторых отражали удивление. Касулкин огляделся, готовый к спору, но никто даже не улыбнулся. Разочарованный Касулкин ушел в следующий вагон.

— Эдуи? Узипеты? Тенктеры? Не слыхал о таких, — пробормотал пожилой солдат. — Похоже, кто-то окончательно сбрендил.

— Что-то знакомое… что-то знакомое, — пробормотал Беня себе под нос.

— Против кого мы, собственно, воюем? — истерично вопрошал молодой солдат. — Он ничего не сказал о немцах. Почему? Кто скажет, с кем мы должны бороться?

— Не все ли равно — с кем, черт побери? — раздраженно крикнул пожилой солдат.

— Тебе-то не все равно? — сказал жестянщик.

— А!.. Вспомнил! — воскликнул Беня. — «Галльская война» Юлия Цезаря! Ясно как день! Какой-то болван припутал к указу «Галльскую войну»!

— Не трепли языком! — буркнул жестянщик. — И так ничего не разберешь, а ты еще больше запутываешь!

— Но кто-то определенно припутал «Галльскую войну» к указу, — упорствовал Беня. — Это так и не иначе.

— Кто же это мог быть? — спросил капрал-ингерманландец.

— Не знаю. Может, этот капитан… Касулкин… А может, и сам царь!

— Ну да? Столько дурачины зараз? — рассмеялся пожилой солдат.

Солдаты долго спорили. Одни доставали из ранцев еду и карты, другие спиртное. Бутылки начали ходить по кругу. Кто-то играл на двухрядке. Кто-то пел. Все потели. В вагоне было невыносимо жарко, безропотный солдат-бородач, не сумев очистить глаз от табака и не найдя своего места, ходил, часто мигая, из вагона в вагон.

На вокзале в Выборге состав на минуту остановился. В поезд чуть ли не силком затолкали несколько человек. Один из них попал в вагон Бени. Он норовил пробиться в давке вперед по проходу и злобно чертыхался: «Пропустите, черти… подвиньтесь… дайте пройти… болван… мой ранец… черт этакий!.. попробуй только еще раз наступить мне на ногу…»

Беня тотчас узнал Вольфа Блондера и крикнул ему:

— Блондер? Откуда ты взялся? Ведь ты же в Америке!

— Точно, в Америке, — с горечью отозвался Блондер, протолкался к Бене и уселся с ним рядом. Один глаз у него был черный, нос свернут на сторону. — Повернул назад уже в Гетеборге. Затосковал по семье.

— Понятно, понятно, — сказал Беня. — Раскаялся и добровольно явился на призывной пункт.

— Чушь. У меня был план. Я думал, если прикинусь глухим, меня освободят от военной службы, во всяком случае, на фронт не пошлют. Думал! Не надо было думать!

— Стало быть, не удался, — сказал Беня.

— Ты о чем?

— Твой план. Сорвался, — пояснил Беня.

— Не по моей вине. Я сделал все, что мог! Офицеры призывной комиссии то шептали, то кричали мне в ухо, а я и глазом не моргнул. Врачи обследовали ухо, и зондами ковырялись, и лампами освещали, только я твердо стоял на своем. В конце концов мне выправили бумагу, будто я глухой и к военной службе не годен!

— Но…

— Ну да, ты хочешь спросить: тогда какого черта я тут делаю, так ведь?

— Ну?

— Что «ну»?

— Как ты тут очутился?

— Они купили Лейба Финкельштейна.

— Как так?

— Лейб Финкельштейн скурвился. Я вышел из призывного пункта — ног под собой не чую, пошел домой по Торккелинкату, вдруг слышу из ворот знакомый голос, шепот: «Эй, Вольф, кум ахер абисселе»[6]. Это был голос Финкельштейна. Я сразу узнал его. Финкельштейн был мне должен, и я, разумеется, пошел к нему в ворота. Пошел прямо в западню. Двое страшил-жандармов набросились на меня — стояли с другой стороны улицы — и поволокли обратно в призывной пункт. Там мне надавали по морде и через четверть часа отправили в путь. И вот я здесь.

Дед, Блондер и жестянщик погрузились в мрачное раздумье. Некоторое время молчали, затем Беня закурил новую сигару и спросил Блондера:

— Вольф, помнишь пословицу…

— Какую, Беня, какую? — испуганно вскрикнул Блондер.

— Да ту, польскую пословицу, помнишь? Как там?

— Да что в ней такого? — спросил Блондер, успокоившись.

— Жена спросила, что она означает. Я не мог вспомнить. Боюсь, она спать не будет, если не напишу ей и не объясню.

— Боишься? Не бойся, Беня. Думаешь, я не боюсь? В минуту опасности всякий боится. Не боятся только дураки…

— Не о том речь, а об этой пословице. Что она означает?

— Как она звучит?

— Как звучит? Ты не помнишь? Ты небось только эту одну и знаешь. Постой… Дзецко ест не тылько ниске… или что-то в этом роде.

— … леч рувне малэ? Так, что ли?

— Так, так, — с жаром подтвердил Беня.

— Ну и что? — равнодушно спросил Блондер.

— Что она означает? — багровея, спросил Беня.

— Откуда я знаю, черт побери? — огрызнулся Вольф Блондер. — И не надо на меня орать.

— Да ты ведь ничего не слышишь. Как ты мог расслышать, что тебе шептал Финкельштейн, когда ты не слышишь, что я тебе говорю?

— Что-что? Не глотай слова. Говори внятно.

— Я спрашиваю, как этот Финкельштейн мог заманить тебя в ловушку, раз ты ничего не слышишь? — крикнул Беня на ухо Блондеру.

— Ну, тогда-то я еще слышал, и очень хорошо слышал, но потом они заволокли меня в призывной пункт и принялись угощать оплеухами, били кулаками по глазам и ушам, сукины дети, колотили так, что теперь я ничего толком не слышу и вижу только одним глазом. Я наполовину оглох и ослеп и теперь уж точно не годен к военной службе.

— Чего же ты им не доложишь…

— Что ты сказал?

— Почему жалобу не подаешь? — прокричал Веня. — Почему не потребуешь нового обследования?

— Нашел дурака. Они выбьют мне второй глаз, отобьют второе ухо, а потом пошлют на передний край и заставят командовать ротой. Нет, черт побери, лучше уж помолчать!

Беня был ранен в Галиции. Блондер умер в Вильно от воспаления легких.

Победа в битве под Лембергом необычайно воодушевила русский генеральный штаб, и царская армия перешла в наступление по всем фронтам, проигрывая сражение за сражением. В одном только 1915 году русские потеряли более миллиона человек. Беня не попал в их число. Он вышел цел и невредим из битвы под Лембергом, хотя от его полка остались считанные единицы. Их в качестве пополнения распределили по различным ротам. Беня попал в ту же воинскую часть, что и уже известный нам русский жестянщик из Ярвенпяя, они вместе отступали в Волынь и очутились в каком-то захолустье между реками Стыр и Западный Буг. Там они были расквартированы в маленьком городке, трижды за короткое время сменившем хозяев. Теперь он удерживался русскими, однако до того полюбился австрийцам, что те решили любой ценой отбить его и сосредоточивались за зелеными холмами на его окраинах.

Беня ходил по улицам городка и заглядывал в двери домов, разыскивая евреев, у которых можно было бы купить хоть сколько-нибудь съестного вдобавок к рациону. Однако город был почти пуст, в нем не оставалось ни евреев, ни поляков, ни даже русинов, не считая нескольких трясущихся стариков. Жители бежали от врага — кто бы он ни был.

Бродя по городку, Беня оказался перед железными воротами, украшенными двумя звездами Давида. Он толкнул створку ворот, и они с грохотом рухнули на землю. Через образовавшуюся брешь он прошел на еврейское кладбище. Кладбище было маленькое, надгробные камни стояли как попало и так тесно, что между ними едва можно было пройти.

«Что мне тут делать? — подумал Беня. — Хватит с меня смертей — навидался. Хлеба тут не найти».

Он повернулся, чтобы уйти, и тут заметил старого бородатого еврея, сидящего на корточках у края могилы. Старик укладывал на могиле еловые лапы и подправлял явно свежую деревянную могильную плиту. Беня подошел к нему и поздоровался:

— Добрый день, старик. Вос махт а ид?[7]

— Что мне еще тут делать? — пробрюзжал тот. — Поздно тут еще что-либо делать. Самое большее — можно чуть поправить лапник да выполоть сорную траву. Раньше надо было что-то делать, в свое время.

— Кто тут у тебя лежит, друг или родственник? — спросил Беня и прочел имя на плите. «Борух Штругец, 1893–1913»…

— Внук, — ответил старик. — Такой робкий, одаренный мальчик был… Но слабенький, такой слабенький… от природы. Не следовало его отдавать… Только меня послушают? Нет. Все равно что стенке твердить. Да, пожалуй, так оно и было. Я им всем говорил: отцу, матери, учителю, старому Фурману. Что говорил? — Старик с минуту подумал, почесывая еловой веткой в затылке. — Говорил, что мальчика, какой бы он там ни был музыкально одаренный, нельзя отпускать в Минск одного, он робкий, тихий, очень нервный и — это так, между нами — чуточку не того, а в придачу еще и лопоухий. Но его таки отослали. В Минскую консерваторию. Он был гений. Играл на трубе, как сам архангел Гавриил.

— На трубе? — изумился Беня.

— Ну да, и на трубе, и на корнет-а-пистоне, и на флюгельгорне, и на охотничьем роге, но на трубе охотнее всего.

Старик тяжело вздохнул и рассказал историю жизни и смерти Боруха Штругеца.

Музыкальная одаренность Боруха Штругеца проявилась рано. Уже маленьким мальчиком в синагоге он тихо подпевал кантору, следуя за сложными узорами речитатива и на свой лад расцвечивая их. Когда ему было восемь лет, он стащил у раввина красивый изогнутый шофар — козлиный рог, в который трубят на Рош а-Шона, еврейский Новый год, спрятал его в штанах и, хромая, будто бы у него не гнется нога, пронес его в ближний двор и дунул, до смерти перепугав стариков и старух, но затем затрубил такую веселую мелодию, что старики сбежались во двор послушать и иные даже пустились в пляс. Служка синагоги положил конец концерту, и Боруха основательно отлупцевали.

Но никто не отрицал его музыкальную одаренность. И вот из него сделали жертвенного ягненка и решили определить в консерваторию учиться игре на трубе и композиции. Родственники купили ему старую посеребренную, на совесть послужившую в военном оркестре трубу и новое платье и отослали его в Пинск. Он без труда закончил начальный курс Пинской консерватории и получил пособие для продолжения учебы в Минске. Там он также выказал замечательные успехи. Он возмужал и гигантскими шагами шел к блестящему будущему.

Однако всего за полгода до выпускных экзаменов Борух Штругец пережил религиозное пробуждение, подался в хасиды и ходил с ними из деревни в деревню. Они играли на музыкальных инструментах, танцевали и проповедовали. Ради спасения души Борух вертелся в танце вместе с хасидами и играл на трубе на деревенских свадьбах и молитвенных собраниях, где хасиды наподобие дервишей доводили себя в танце до экстаза. Год и еще год он музицировал, молился и пел, но в конце концов пресытился хасидизмом и стал пить. Он начал играть по вечерам в ресторанах и кафе и между трудами усиленно прикладывался к рюмке. Он вдоль и поперек исходил Россию, влюбился на Буковине в девушку-цыганку, присоединился к цыганскому табору и дошел с ним до Молдавии. Там он купил скрипку и быстро научился пиликать на ней музыку в цыганском стиле, но любви в девушке-цыганке так и не зажег. В таборе стали косо посматривать на него…

— Что ему от нас надо?. Вообще, кто он такой?.. Чего он за нами тащится?..

Цыгане переглядывались и удивлялись, каким образом этому субъекту вообще удалось втереться в их компанию. Ром Дуду считал Боруха троюродным братом рома Леле из Добруджи, Леле считал его шурином Дуду из Словакии, и так далее… Цыгане подробно все обсудили и установили, что Борух никому не приходится ни родственником, ни другом, поколотили его и прогнали из табора на глазах любимой им девушки-цыганки с массивной челюстью, которая равнодушно наблюдала эту сцену.

Борух забрался в небольшую гостиницу и с неделю горевал, затем продал скрипку и пропил деньги. В одно прекрасное летнее утро он вывел на трубе последнюю трель и изо всей силы швырнул ее в замызганную стену гостиницы, после чего пустил себе пулю в лоб из пистолета, который ухитрился украсть в таборе.

— Мы забрали его тело и разбитую трубу из убогого номера молдавской гостиницы, — рассказывал старый еврей, — и вот он лежит здесь… И теперь поздно думать о том, почему все пошло не так, как надо.

— Я охотно куплю трубу, если она у вас осталась, — сказал Беня.

— На ней нельзя играть, — сказал старик. — Она сильно помялась, когда Борух швырнул ее в стену.

— Я все равно куплю, — сказал Беня. — Так, на память.

И Беня купил у старого еврея негодную трубу его внука вместо той, что упала на перрон хельсинкского вокзала в предотъездной суматохе, купил за несколько рублей, и старый еврей испытал угрызения совести, полагая, что Беня немного не того. С другой стороны, подумал он, Беня все же был предупрежден. Таким образом труба сменила владельца, и старик благословил Беню и весь его эскадрон.

Беня показал трубу своему другу жестянщику. Тот простукал ее, осмотрел со всех сторон и сказал, что да, из нее еще можно сделать вещь. Он принялся выпрямлять трубу, насовал в нее деревянных клиньев, нагревал ее на костре, деревянным молотком сглаживал выпуклости, спрямлял изгибы, заливал оловом надломы, и работа была почти закончена, когда объявили тревогу и все забегали туда-сюда, разыскивая свою роту, свой ранец, свое оружие… Когда все разошлись по своим частям, войска повели маршем на окраины, на зеленые холмы, в подкрепление ждущим их в окопах товарищам. Часть Бени заняла позиции в густом буковом лесу на северном склоне холма и стала ждать контратаки австрийцев.

— Как так — контратаки? — удивился Беня. — Ведь мы еще не атаковали.

— Они предпримут контратаку, потому что воюют против нас, а против и значит контр, — как ребенку, объяснил Бене стоявший рядом солдат.

В лесу было темно; кто-то из солдат пил из фляжки, кто-то рассказывал истории из своей жизни. К исходу ночи все озябли, на западном фланге у австрийцев заметили движение. Может, они прибавили три легких гаубицы к двум пулеметным гнездам на укрепленном холме? Невозможно было сказать что-либо определенное на этот счет: было еще слишком темно.

— Сидим теперь тут, — пробормотал Беня соседям-однополчанам, закуривая, — в темном лесу на чужой земле, со скорбью душевной.

— Почему со скорбью? — спросил сосед-рабочий, социал-демократ. — Что нам сделали те, напротив?

— Ничего. Потому и полно черной скорбью сердце, — прошептал Беня.

— Подави в душе своей скорбь и жажду мести и тоже стреляй в воздух, товарищ, — шепотом посоветовал Бене сосед. — Не бери на душу жизни молодых рабочих и социал-демократов.

— С чего бы мне в них стрелять? — удивился Беня. — Хотя они так легко пошли на войну…

— Кто?

— Да социал-демократы же! Так охотно пошли на войну. Повсюду. Во всех странах. С великим энтузиазмом, пролетарии-то всех стран…

— Вожди обманули нас, — еще более убежденно сказал сосед.

Сержант, стоявший в траншее поодаль, взглянул в их сторону и увидел, что Беня курит.

— Потуши сигарету, олух царя небесного, — прошипел он стоящему рядом ошеломленному пехотинцу.

— Так ведь я вовсе не… — заикнулся тот.

— Передай приказ дальше по цепи, болван! Действуй! И чтоб больше этого не было!

И приказ пошел передаваться: «Потуши сигарету, олух царя небесного…»

— Вожди обманули рабочий класс, — с горечью повторил сосед Бени, — а те, что остались непоколебимы, выступали против этой капиталистической войны и убеждали рабочих не идти на нее, сидят теперь в тюрьме. Жана Жореса во Франции и вовсе убили.

— Помнится, я читал об этом в газете, — сказал Беня и загасил сигарету. — Это гнусность.

— А чему это нас учит? — спросил сосед, подняв указательный палец.

— Что социал-демократы с музыкой пошли на войну…

— Потуши сигарету, олух царя небесного, — рявкнул на ухо Бене товарищ-социалист, когда приказ дошел до них.

Беня в изумлении обернулся и посмотрел на него:

— Да я уже погасил.

— Это приказ. Передай дальше!

— Погаси… — начал Беня, но осекся и шепнул на ухо стоящему с другого бока бородатому солдату-белорусу: — Сделай себе кисточки на четырех углах… Передай дальше!

— Что за черт? Какие кисточки?.. — удивился бородач.

— Не удивляйся, — оборвал его Беня. — Пятая книга Моисеева, глава двадцать вторая, стих двенадцатый. Передай дальше или попадешь под трибунал.

И бородач-белорус передал.

Прошло несколько часов, а австрийцы все не нападали. Взошло солнце, румянец зари проглянул сквозь просветы между деревьями густого букового леса и согрел души. А бородач-белорус лязгал зубами.

— Ты замерз? — спросил Беня.

— Замерз, и страх берет, мне чертовски плохо, — пробормотал бородач.

— Понятно, понятно, — сказал Беня. — Кто из нас не боится?

— Чего эти австрияки не атакуют? — посетовал белорус. — У нас есть дела поважнее, чем сидеть и ждать, когда они вздумают атаковать… Вдарили бы сейчас, и конец этой муке… Жалко жену и детей…

— Им-то что?

— Ну, если я помру.

— Да с чего тебе помирать? Были войны и прежде…

— Все помрут, — прервал его белорус и весь затрясся.

— Ничего, жены и без нас как-нибудь обойдутся, — утешил его Беня.

— Князь Курский, который участвовал в походе Петра Великого в Прибалтику, тоже два года не был дома, — с горечью начал социал-демократ, — но все же сумел походя заскочить домой переспать с женой. Только жене-то что за радость? Пора у нее была такая, что понести от него она не могла. Князь Курский этого не знал, и жена знала, что Курский не знает. Курский снова отправился на войну, а жена, пользуясь тем, что муж далеко, принялась гулять напропалую с молодыми дворянами и торговцами пушниной, ведь если что, беременность, считай, уже узаконена. Имеется доказательство ее невиновности. Но вот жена не знала, что в одном сражении с Карлом Двенадцатым в Ливонии князь отморозил шулятки и больше не мог зачинать детей. Иначе говоря, трахать мог, а иметь детей не мог. Несдобровать бы его жене, если б какой-нибудь юнец кадет или молодой купец заделал ей ребенка. К счастью, этого не произошло. Князь Курский так никогда ничего и не узнал, а жена не узнала, что ей грозило. Таким образом, никто ничего никому обо всем этом не рассказал, да и вообще неизвестно, откуда пошла эта история, — чуть-чуть конфузясь, закончил солдат.

— Ой, деревня моего детства, ой, милый мой отчий дом, — причитал бородач, — мама родная, батя и тетя Франта… Кто из вас всех уцелел? Одна только тетя Франта!

— Куда же делась деревня? — спросил Беня.

— Сожгли австрийцы. Наш дом сгорел. Это был прекрасный дом, прямо на польской границе, то бишь на старой границе. Граница проходила прямо через наш двор, так что я жил в России, но, когда надо было справить большую нужду, приходилось переходить границу, потому что уборная была в Польше. Ой-ой, какое это было время. Мы пили, ели, танцевали… Еврейские музыканты играли музыку… На свадьбе тети Франты я впервые в жизни захмелел и мирно заснул в кровати молодых. С кровати меня сбросили на пол тетя Франта и ее жених. На полу я и лежал, меж тем как жених, раздев догола тетю Франту, уестествлял ее с тыла. При этом он то дело подбодрял себя криками вроде: «Богдан Хмельницкий!», «Иисус Мария!» — ну и так далее, а тетя лишь тяжело дышала и постанывала… Я привскочил, чтобы лучше видеть, и в упор глядел в ее раскрасневшееся лицо, и вот она повернулась к жениху, который прочищал ей трубу, крикнула и сказала ему по-польски, потому как жених был поляк: «Дзецко ест не тылько ниске, леч рувне малэ…»

— Я уже слышал это, — задумчиво сказал Беня. — Что это означает?

— Это означает: «Малое дитятко, и росточком, и годами».

— Чушь какая-то. Никакого смысла.

— Ну и что? Просто так говорится.

— Чудной народ эти поляки, — сказал социал-демократ.

— Они католики, — напомнил белорус.

Туг кто-то протолкался мимо белоруса в окопе и подошел к Бене. Это был жестянщик из Ярвенпяя.

— На, — сказал он, протягивая Бене трубу. — Я починил ее и чуток пошлифовал штыком. Теперь должна держать воздух.

— Что это? — спросил социал-демократ.

— Труба одного умершего человека, — сказал Беня. — Единственное, что осталось от еврейского гения.

— На ней можно играть? — спросил белорус.

— Попробуем, — сказал Беня и, поднеся трубу к губам, набрал полную грудь воздуха и изо всех сил дунул в нее, но труба не издала ни звука. — Закупорена, — сказал он, перевернул трубу и посмотрел в раструб. — Там что-то есть, — сказал он и ковырнул штыком. — Деревянная заглушка, — сказал он, выковырял деревяшку и, вновь набрав в грудь воздуха, поднес трубу к губам и подобрал несколько нот. — В порядке, — довольный, сказал он и затрубил.

В лесу поднялся адский шум, начала бить русская артиллерия, офицеры скомандовали: «В атаку! Вперед! Вперед!» Солдаты с громогласным «ура» повыскакивали из окопов и ринулись в атаку на ошеломленных австрийцев…

Беня вспомнил день отправки на фронт с хельсинкского вокзала и прикусил губу, но, наученный опытом, не пытался удерживать вал атакующих. Солдаты увлекли его за собой, и он бежал вперед под шквалом пуль, сквозь облака дыма и пыли. Он ничего не видел перед собой: дым выедал глаза. Но слышал рядом чье-то тяжелое дыхание и некоторое время бежал, ощущая близость человека возле себя, и в конце концов увидел, что это белорус. Он пыхтел на бегу: «Пошли… Пошли…» Потом белорус исчез из виду, кругом гремело и громыхало, и Беня тоже закричал «ура», ничего другого не оставалось. Потом он увидел социал-демократа, который с мрачным видом плелся с винтовкой на плече, и крикнул ему, осклабясь: «Контратака против контратаки!» И тут что-то со страшной силой повалило его на землю.

Мой дед Беня лежал раненый на носилках, крепко прижимая к груди трубу и проклиная царя, кайзера Вильгельма и Франца-Иосифа, капиталистов и двух санитаров, которые решили устроить перекур перед тем, как нести его в тыл. Карминно-красное небо медленно погружалось в болото Рокитно, с Буга наползала отвратительная сырость, какая бывает только в Польше, она подбиралась к Бене, растекалась по телу, щипала уши и нашептывала: «Зачем пошел вместе со всеми, зачем пошел разыгрывать из себя героя, я маленький человек…»

Известие о ранении деда не долго шло до его родных. А когда дошло, то телеграмму получила не жена Вера, которая в тот момент была в деревне и без всяких дурных предчувствий играла в карты с приятельницами, а мой отец Арье, которому было тогда десять лет. Он был дома один с сестрами, насколько возможно быть дома одному, когда сестры дома…

Арье лежал на животе на бухарском ковре под столом черного дуба и дразнил любимицу семьи толстую черно-белую кошку. Казалось, он играет с нею, на самом же деле он истязал ее с садистской нежностью, как это умеют дети десяти лет от роду; он переворачивал кошку на спину и почесывал ей живот, что, вообще-то говоря, кошки очень любят, но именно эта кошка, по кличке Сара, терпеть не могла. Она шипела и царапалась, хотя по старости не могла оставить на руке Арье сколько-нибудь серьезной ссадины.

Младшие сестры отца сидели на диване, наблюдая за этой сценой. Та, что постарше, Голда, со светлыми прямыми волосами, спускавшимися до самой талии, и на редкость длинной верхней губой — подарок ей на всю жизнь, — восхищалась всем, что ни делал Арье, и хлопала в ладоши. Когда Арье отпустил толстуху, кошка как-то забавно замяукала, вскочила со стула на шкаф для посуды и села, выгнув спину и всем своим видом выражая отвращение.

Ту из сестер, что помоложе, с черными как смоль вьющимися волосами и темной оливковой кожей, звали Таня. Встречая Таню играющей на улице, цыгане начинали в панике пересчитывать детей. Таня была ласковой, склонной к меланхолии девочкой. Став теткой, она любила меня беззаветно, потому что своих детей у нее не было.

Она укоризненно поглядела на отца и спросила:

— До каких пор ты будешь мучить кошку, Арье?

Арье слегка сконфузился, почесал колено под короткой штаниной и задумчиво произнес:

— А я вообще кошек не мучаю. Нет у меня такой наклонности — мучить животных. Я, к примеру, никогда не отрываю крылышки или ножки мухам…

— А я отрываю, — сказала Голда. — И крылышки, и ножки, и головы. Все умные дети отрывают части тела насекомым.

Таня энергично возражала. На ее взгляд, только особо глупые дети кромсают живые существа.

— Глупые, как Павлов, да? — съязвила Голда.

— Глупые, как Павлов, в точности так, — сказала Таня и решительно тряхнула головой.

— Что ты хочешь этим сказать, кретинка? — спросила Голда, побледнев от негодования.

Тут Арье, чтобы утихомирить сестер, сказал, что кошка Сара, если считать по-кошачьему, такая же старая, как бабушка, ей больше восьмидесяти лет. К тому же у нее удалены яичники. Вот почему она такая толстая.

— Делалось это так, — пояснил Арье. — Ее усыпили, затем проделали в ней дырку. Врач засунул в дырку палец, сделал из проволоки петлю и вытащил эти самые… яичники. Ни одного яйца не осталось. Представляете?

— По-моему, бабулечка никогда и не несла яиц, — холодно возразила Голда.

— Бабулечка… Бабулечка… Бабулечкины яйца… — захныкала чувствительная Таня и разразилась слезами.

Не успел Арье разрешить недоразумение, как прозвенел колокольчик у входа. Арье пошел открыть дверь.

— Вам телеграмма. Отец или мать дома?

— Я приму, — твердо сказал Арье.

Молодой почтальон подал конверт с телеграммой лицевой стороной вверх, и Арье увидел на конверте гербовую печать. Закрыв дверь, Арье побежал в ванную читать телеграмму.

Из ванной он возвратился с нахмуренным лбом. Сестры играли в четыре руки кошачью полечку. Арье пришел в ярость, побагровел, сдернул девочек со стульев и рявкнул тоном строгого старшего брата:

— Опять не помыли руки! Нельзя трогать пианину грязными руками! Пианина священна! Вы осквернили ее своими погаными лапами!

И отвесил обеим по звучной пощечине. Сестры заревели и бросились в детскую с красным отпечатком пятерни на щеках. Голда, давясь слезами, крикнула Арье, что он от злости перепутал грамматический род: пианино — «оно».

Арье и вправду разволновался, причем не столько из-за кошачьей полечки, сколько из-за телеграммы. Он понимал, что с отцом что-то случилось, но не знал точно, что именно: телеграмма была на русском языке, а его познания в русском были весьма скудны. К тому же его тревожила мысль, как он объявит о случившемся матери, которая играла в карты с приятельницами у Любы Гамбургер.

Немного подумав, он набрал номер телефона госпожи Гамбургер. Ответила она сама. Арье сказал, что хочет поговорить с матерью.

— Не можешь ли чуточку подождать, мой мальчик? Твоя мать сейчас будет бить, — сказала госпожа Гамбургер…

— Кого бить? — удивился Арье.

— Сейчас ее ход. Мы играем в канасту.

— У меня важное дело…

— Ладно, сейчас подойдет…

Арье услышал, как госпожа Гамбургер крикнула в комнату:

— Потише, девочки!

Девочками она имела обыкновение называть своих приятельниц весьма зрелого возраста и, даже когда ей перевалило за восемьдесят, неизменно обращалась так к своим немногочисленным сверстницам. «В воскресенье девочки придут играть в бридж, если будет хорошая погода», — говаривала она, имея в виду старых трясущихся бабусь.

Вера тут же затараторила в трубку:

— Не беспокойся, золотко, я скоро приду… долго не задержусь. Мне необыкновенно везет… Все время выигрываю. В субботу едим фаршированную щуку, селедочный паштет, печеночный паштет, блины и фаршированную сливами курицу в пасхальном вине.

Она трещала еще минуты две, прежде чем спохватилась и спросила Арье о причине звонка.

— Мамочка, — осторожно начал Арье, — помнишь ли ты Беню, за которого вышла замуж одиннадцать лет назад? Этакого маленького росточка, смуглого, но довольно красивого мужчину? То есть моего отца? Помнишь, как он уезжал с хельсинкского вокзала осенью тысяча девятьсот четырнадцатого года? И обещал вернуться перед отправкой..

— Но это же невозможно. Подумай сам, как может человек вернуться перед отправкой? Этого не может даже мой муж Беня. Ну да ладно, что с ним?

— Он не вернется, — тихо сказал Арье.

— Что ты, сынок? — нетерпеливо спросила Вера. — Что с тобой? Ты сызмала был какой-то странный. Младенцем лепетал что-то чудное.

— Пришла телеграмма, — прервал Арье воспоминания матери.

— От Бени?

— От начальства. Из военного министерства. Откуда-то оттуда. Он не вернется. Его ранило.

Настала пауза. Затем Арье услышал в трубке звук тяжелого падения — так, потеряв сознание, падает осанистая, полногрудая солдатская вдова… Затем послышались крики всполошившихся женщин. Некоторое время спустя в трубке снова раздался неестественно спокойный, какой-то замороженный голос Веры:

— Где?

— На войне, конечно. На Южном фронте, похоже, где-то на Волыни… — ответил Арье, вертя в пальцах телеграмму.

— Я хотела сказать: куда? — нетерпеливо спросила Вера. — Куда его ранило?

— В лоб. Не то в живот. Я не разобрал. Телеграмма по-русски. Они выражают глубокое соболезнование…

— На черта мне их царские антисемитские соболезнования! — взорвалась Вера. — Я убью их, выколю им глаза, возьму длинный рыбный нож, пойду и выколю глаза какому-нибудь офицеру, сегодня же, сейчас же! — неистовствовала она, затем овладела собой и продолжала своим низким голосом: — Постарайся успокоиться, сынок. Докажи, что ты уже взрослый.

— Я-то спокоен, — хладнокровно ответил Арье.

— Ну так прочти снова всю телеграмму. Что в ней говорится? Умер твой отец Беня мгновенно или долго мучился?

— Посмотрим, читаю. — Арье с трудом разбирал русские слова. — Нашему глубокому прискорбию… гм… наш печальный долг… был ранен… дальше стоит: «упал»… Пал, что ли, по-нашему? Умер, что ли?.. Не то он куда-то свалился… не то кто-то свалился на него — одно из двух, не могу понять. Дальше идет: «Ваш героический муж»… Так, по-моему, пишут безутешной вдове? Хотя кто знает, может, он только ранен…

— С тобой впору с ума сойти! — со злостью крикнула в трубку Вера. — Вот что получается, когда дети не учат толком русский. Ты меня как на медленном огне держишь! Вот погоди, приду только домой!

К тому времени, когда Вера вернулась домой, ее раздражение улеглось, и она спокойно прочитала телеграмму. Лишь по чуть заметному дрожанию рук видно было, как она волнуется. Оказалось, дедушка Беня ранен совсем легко. Ему на шею свалился стодвадцатимиллиметровый снаряд венгерского производства и поверг его наземь. Итог его потерь: рассечен уголок глаза, сломаны ребра справа и слева, расплющены обе плюсны. К счастью, снаряд не разорвался. Лечили деда в госпитале Святой Анны в Смоленске. Там он теперь и лежал, тихо чертыхаясь вслух: у него кончились сигары.

У Лены Булатовской была толстая русая коса, свисавшая между ее маленькими грудями. Там она ее обычно помещала, подобно тому как некоторые женщины вешают между грудей большие кресты, чтобы привлечь внимание к своим прелестям. Когда она играла на рояле, коса укладывалась валиком на затылке, как это принято у немок. Игре на рояле она училась в консерватории в Веймаре. Моя бабушка Вера торговала на толкучке в Хельсинки старым платьем.

Когда Лена проучилась три года в Веймаре, ее пальцы начали терять гибкость, и врач сказал, что у нее легкий суставной ревматизм. «Легкий» означало, что ей не суждено стать пианисткой, но что еще больше пальцы скрючиваться не будут. Лена возвратилась из Веймара в Хельсинки.

— Вот что со мной приключилось, — грустно рассказывала Лена Вере, которая, сидя за прилавком на толкучке, штопала рукава полицейского мундира.

— Хорошо еще, что не приключилось чего похуже, — утешила ее Вера.

— А что может быть хуже? — подивилась Лена.

— Что угодно. Ты могла умереть от пищевого отравления.

— Я ужасно разборчива насчет еды. Не ем, что попало.

— Мало ли. Ты же помнишь, каким привередой в еде был Беня. Если в борще слишком много уксусу, а сахару слишком мало или наоборот, нипочем есть не станет! В конце концов мое терпение лопнуло. Сам, говорю, вари себе свой суп! И он таки варил. Бывало, наварит большущую кастрюлю, на три дня. И борщ был в самом деле вкусный. Но его не то что на три, а даже на два дня не хватало: съедали сразу почти все, а если что оставалось, так Беня вставал ночью и доедал, а утром ходил с виноватым видом. — Вера вздохнула. — Ну а какая сейчас еда там у него в Смоленске? В больнице вообще не жирно кормят, не говоря уж о том, как кормят в военное время в госпиталях, а уж в военном госпитале и подавно. Господи, как подумаешь, сердце рвется на части…

На глаза Веры навернулись слезы, и она положила полицейский мундир на прилавок.

Лена долго разглядывала свои руки, затем лицо ее просветлело, и она воскликнула:

— Послушай, давай заберем Беню домой!

— Домой! Кто заберет? Мы?

— Ну да, заберем его оттуда, — с жаром проговорила Лена. — Ты же сама сказала, что, если он скоро поправится, его отправят обратно на фронт.

— Да.

— Надо поспешить, чтоб его никуда не успели отправить.

— Но кто же тогда присмотрит за детьми?

— Ну… родные… друзья. Кто-нибудь да присмотрит.

— А как же моя торговля? Придется закрыть лавочку? — взволновалась Вера.

— Подумаешь, золотой прииск! Очень ты на этом деле разбогатела?

— Нет, но все же какой-никакой доход… — пробовала возразить Вера.

— Все равно вы концы с концами не сводите, — напомнила Лена.

— Что верно, то верно.

— Ну так что?

Лена взяла билет в вагон первого класса на поезд, идущий в Петербург, и они поехали.

Когда поезд пересекал границу Великого княжества, Лена, что-то шепча себе под нос, расчесывала щеткой свои длинные волосы.

— Что ты там нашептываешь? — спросила Вера.

— Считаю, сколько волос выпадает. В среднем каждый раз по семь волосков.

— Так, может, надо расчесывать поосторожнее, — высказала предположение Вера.

Прозвучал свисток паровоза.

— Тебе не приходило в голову, что клавесин, в сущности, щипковый инструмент и его можно сравнить с гитарой или лютней?

Вера как-то странно поглядела на Лену, и Лена принялась поспешно объяснять:

— Вот послушай. Как рождается звук? Нажимаешь на клавишу, поднимается вертикальный стержень с крючочками из птичьих перьев или кожи на конце, он зацепляет струну и заставляет ее вибрировать. Понимаешь?

— Еще как понимаю! — вскинулась Вера. — Помню, как-то раз зимним вечером я развела в печке огонь и развесила одежки на вешалках. Беня сидел тут же и курил свою сигару — «хиршпрунг» по двадцать копеек за штуку. За пять минут мы не проронили ни слова, каждый был занят своими мыслями. Затем Беня молча вынимает сигару изо рта, будто хочет что-то сказать, я тоже прикусываю губу, словно хочу заговорить, и мы оба поворачиваемся друг к другу и одновременно, в один голос, говорим: «А ведь клавесин, в сущности, щипковый инструмент…» — не то: «В клавесине тоже есть струны…» — сейчас точно не помню. Так или иначе, мы рассмеялись, взялись за руки, подмигнули друг другу, и Беня сказал: «Вот так совпадение! Надо это отпраздновать!» — и отправился в пивную. Вернулся через два дня и все еще смеялся без удержу, только как-то смущенно.

Они помолчали, вспоминая Беню.

— Ах, Беня, Беня, — сказала наконец Лена. — Верно, не курит теперь твой Беня «хиршпрунгов», ну а хоть махорку-то получает, бедняжка? Да и сможет ли он вообще курить…

— Скажи лучше, жив ли он вообще…

Петербург заходился в истерике. Повсюду, чуть ли не под юбками нянь, гуляющих по парку с детьми, искали немецких шпионов. В гражданском отделе военной комендатуры Веру и Лену трижды допросили, сперва у входа, затем в вестибюле, затем в приемной коменданта; на все вопросы женщины давали правдивые ответы, ничего не скрывая, и в конце концов их пропустили к коменданту. Вера трогательно описала Беню, дескать, добрый отец и супруг, пролил кровь за святую Русь. «А потому, господин комендант, нам надо получить разрешение на поездку в Смоленск, мой муж там сейчас в госпитале. И еще как знать, жив он или мертв. Надо забрать его оттуда живым или мертвым».

Коменданта, толстого мужчину, было легко растрогать… Вере пришли на ум слова из Писания: «Тогда взяли Иеремию и бросили его в яму Малхии, сына царя… в яме той не было воды, а только грязь…» И Вера подумала про себя, что комендант, пожалуй, вот-вот… Однако комендант просморкался и сказал:

— Сударыня! Я тронут. Отечество нуждается в подобных женщинах. Наш государь…

Про себя же подумал: «Что это меня понесло?» Но остановиться уже не мог. Он повернулся к Лене и спросил:

— А вы, милая барышня, вероятно, сестра этого мужественного раненого или усопшего воина?

— Ничего подобного, — отрезала Лена.

— Вот как. Великолепно! Значит, он вам даже не брат. Восхищаюсь вами.

Он замолчал, постучал себя пальцами по виску и резко сказал:

— Это невозможно. Как вы думаете, что будет, если все жены, матери, сестры и бабушки в разгар военных действий бросятся забирать и утешать своих раненых родственников?

— Думаю, — с готовностью отозвалась Лена, — начнется дикая неразбериха. Жены, матери и дети пустятся колесить по стране, переполнят все казармы и госпитали, запрудят гостиницы и трактиры, поезда перестанут ходить, грузы застрянут. Военные действия нацело спутаются, а то и вовсе приостановятся. Очень может быть, мы проиграем войну. Если у врага не произойдет то же самое. И тогда всякая война станет невозможной!

— Так точно! Именно это и произойдет, — подтвердил комендант, замолчал и погрузился в размышления. — Ну, и что дальше?

Вера пнула Лену в лодыжку и воскликнула:

— Мы с вами совершенно согласны! Но ведь у нас случай исключительный, господин комендант!

— Тогда конечно, — согласился комендант. — Только что ж тут исключительного?

— А то, что это мой муж лежит раненый в госпитале, — терпеливо объяснила Вера.

— Очень огорчен, — сказал комендант, и, судя по его виду, это было действительно так. — Видите ли, Смоленск располагается слишком близко к границе. Штатских лиц туда не пускают. Вам лучше бы проехать в Тулу — в той стороне это самый близкий город вне района военных действий. Оттуда вы смогли бы установить связь с госпиталем в Смоленске. Правда, и в Тулу не так легко попасть, — задумчиво добавил он.

— Почему? — спросила Вера.

— Как почему? — обидевшись, спросил комендант. — Это очень нелегко. Можно даже сказать, очень трудно. Надо сесть на поезд в Тулу, но попробуйте взять на московском вокзале билет в Тулу — вас сейчас же сочтут за шпионок.

— Но ведь нас уже не раз проверяли здесь в Петербурге… и убеждались, что никакие мы не шпионы, — сказала Лена.

— Это совсем другое дело. В Тулу-то ездят одни туляки да шпионы. И по правде сказать, вы больше похожи на шпионов, чем на туляков, — учтиво добавил он.

— Вы очень любезны! — хором воскликнули Вера и Лена, а Лена к тому же сделала книксен.

— Но… смею предложить маленький план, — продолжал комендант, — надеюсь, вы не проговоритесь и не поставите меня в затруднительное положение. — Он запнулся, явно забыв, о чем только что говорил.

В помещении воцарилась тишина. Присутствие женщин действовало на коменданта усыпляюще… Но вот снаружи послышался шум, крики и конское ржание. Ржание, цоканье копыт, взволнованные возгласы все ближе… Затем шум стал удаляться. Комендант очнулся от забытья:

— Так вот… О чем это мы говорили? Вы покупаете в Москве билеты, но не до Тулы, а до Курска. Почему так? А потому, что до Курска можно проехать без особых хлопот, не привлекая к себе внимания. В Курск ездят только жители Курска или их родственники. Люди едут в Курск из Орла, Воронежа и даже из Харькова, не знаю почему, там вроде бы нет ничего особенного. Это надо выяснить, — сказал комендант и, взяв перо, хотел сделать заметку на память, но так и застыл с пером в руке. Вера громко кашлянула. — Итак, вы сидите в поезде. К вам в купе заходит, посвистывая, кондуктор, смотрит на вас, на ваши билеты, снова на вас и говорит: «Стало быть, дамы едут в Курск?» Вы улыбаетесь, киваете и, пока кондуктор компостирует ваши билеты, тихо мурлыкаете в унисон: «Тулалла тралалла, щеки надулалла» — и так далее, подмигиваете кондуктору и суете ему в руку две десятирублевки. Когда поезд останавливается на вокзале в Туле, вы, всплеснув руками, восклицаете: «Так мы в Туле? Нам совершенно необходимо купить отцу на память что-нибудь этакое сугубо тульское, чего бы это ни стоило!» — или что-нибудь в этом роде. Затем сходите с поезда, бежите по направлению к вокзальному киоску, но, не задерживаясь перед ним, пробегаете дальше и прячетесь за магазином.

— Но как же… — попыталась вставить Вера.

— Тем временем кондуктор сгружает ваш багаж с другой стороны поезда, — продолжал комендант, не обращая на Веру внимания, — и какой-нибудь кривой хохол, по имени, к примеру, Петро, принимает его. Когда поезд уходит, вы бросаетесь вдогонку за этим, к примеру, Петром…

— Каким еще Петром? — перебила Вера.

— Да за хохлом же! — воскликнул комендант. — И если вам повезет, вы догоните его. За десятку он соблаговолит вернуть вам багаж и, быть может, если будет в хорошем расположении духа, пустит вас к себе на квартиру. Знаю я этих хохлов, — добавил комендант. — Правда, может статься и так, — продолжал он, — что проводник вам попадется или болван, или не музыкальный, или вовсе глухой, или то, и другое, и третье, и не поймет или не захочет понять вашу байку про Тулу, а решит, что вы хотите подмазать его и открыть бордель на колесах между Москвой и Курском.

— Как вы смеете, господин комендант! — возмущенно воскликнула Вера.

— Я же сказал, что кондуктор болван, — прервал ее комендант. — Он может привести к вам в купе пару подвыпивших финских дельцов, которые едут в Киев продавать мебель в большие гостиницы. И что тогда? — Комендант встал. — Откуда я знаю? Почему вы меня спрашиваете? Собственно говоря, вам было бы лучше отправиться прямо в Крым, дожидаться там конца войны, а не мельтешить тут у меня перед глазами.

Тяжело отдуваясь, комендант что-то нацарапал на двух клочках бумаги и трижды грохнул по каждой печатью.

— Вот ваши разрешения на поездку! — пыхтя, сказал он и поклонился женщинам. — А теперь двигайте отсюда, дорогие дамы, и благодарите Создателя за то, что сегодня я в хорошем настроении.

И он разразился хриплым смехом, перешедшим в кашель, когда женщины закрыли за собой дверь.

Два дня Вера и Лена отдыхали в петербургской гостинице, делали покупки, ходили в оперу, собрались навестить одного родственника Лены, но он, увы… Наконец, отдышавшись, они снова отправились на извозчике на вокзал.

На вокзале было большое скопление народа, и, чтобы добраться до скорого на Москву, женщинам пришлось протискиваться сквозь плотную толпу. Поезд должен был отправиться с третьего пути, а нашли они его на шестом. Когда они уже взобрались на лесенку вагона, их и других пассажиров заставили спуститься на перрон, и поезд посредством нескольких маневров перевели на третий путь. Они перебрались в давке и толчее на перрон номер три и, измотанные, уселись на ворох своих дорожных сумок, и тут к ним подскочили два офицера — старший лейтенант и капитан. Женщины, вымученно улыбаясь, постарались напустить на себя бодрый вид. Один из офицеров сказал, что они будут счастливы, если дамы соблаговолят занять места в их купе. Дамы соблаговолили.

— Эй, Никитин, черт косолапый, занеси-ка в купе багаж дам, — приказал старший лейтенант своему денщику.

— Слушаюсь, — сказал тот.

Они уселись вместе с офицерами в уютном купе, поезд тронулся, офицеры закурили. Разговор зашел о войне.

— С войной все в порядке, милые женщины, — сказал старший лейтенант. — Разумеется, мы ее выиграем. У немца не хватает воображения. Австрия опять показала, что она насквозь прогнила. Не желаете ли еще шоколада?

— Спасибо, — сказала Вера. — Но если вспомнить опыт японской войны… Я такое слыхала!

— Это совсем другое дело, — возразил Ракитис. — Эти две войны нельзя сравнивать.

— Почему же нельзя? — спросила Лена. — Очень даже можно. То война и это война!

— Но войны совершенно различные.

— Почему японцы тогда победили? Можете вы мне объяснить? — настаивала Лена.

Капитан Галкин рассмеялся и ткнул своего друга в бок:

— Ну, дружище, валяй, попробуй объяснить, почему нам тогда надавали по мордам?

— Видите ли, дело обстояло так, — с безнадежностью в голосе начал объяснять старший лейтенант. — Генерал Куропаткин оставил для защиты Порт-Артура всего-навсего пятьдесят тысяч человек. Поскольку дивизию восточносибирских стрелков охватила эпидемия гриппа и поскольку к тому же крепостная артиллерия под командованием генерала Смирнова по ошибке потопила три своих броненосца — «Громобоя», «Баяна» и «Дмитрия Донского»…

— Прошу прощения, — робко возразила Вера. — Можно мне еще кусочек шоколада? Я ожидаю ребенка и…

— Ради Бога! — воскликнул Ракитис. — Будьте любезны. Простите за невнимательность. — И он протянул коробку Вере.

— Наверное, это еще не так заметно, — сказала Вера, запихивая в рот сразу две шоколадки. — Даже мой муж не замечал. А когда я рассказала ему, не поверил.

— …Одновременно к Порт-Артуру подошли японская Южная армия под командованием генералов Фукусима и Накаяма — это восемьдесят четыре батальона пехотинцев, триста шестьдесят пушек и двадцать пять пулеметов — и все распевали торжественные гимны… невозможно себе представить…

— А надо бы, — сказала Лена. — Нас ведь там не было.

— Меня тоже… — сказал Ракитис, — а вот…

— А вот я там был, — сказал капитан Галкин, — я там был, и нас здорово отколошматили, и поверьте моим словам: в этой нынешней войне нам снова надают по шее, так что небу жарко станет. Нам будут мылить и мылить холку до тех пор, пока у нас в стране царь… Боже его храни и благослови — а нас храни от него, как говорят евреи. Он до того помешался в уме, что припутал к своему указу отрывок из Юлия Цезаря, и солдаты в недоумении, не знают, с кем мы воюем. Это отнюдь не поднимает боевой дух войск. Ну да мне-то что? — Порывшись в ранце, капитан извлек оттуда пару бутылок и жестяные кружки. — Россия? — сказал он, поднимая брови и обводя взглядом присутствующих. — Россия насквозь прогнила. Прогнил весь строй. Царь сумасшедший. Будь моя воля, я бы смылся отсюда куда подальше. У меня двоюродный брат в Пернамбуко, это где-то в Бразилии, у него там мастерская по ремонту автомобилей. Он пишет раз в месяц и зовет меня в компаньоны, поскольку сам ничего не понимает в автомобилях. Я обдумывал его предложение, но обдумывал слишком долго. А сейчас уже слишком поздно.

— Зачем ты рассказываешь все это финским женщинам? — укоризненно спросил старший лейтенант.

— Ладно уж… Сказал, значит, сказал, — ответил Галкин, наполнил кружку, налив в нее понемногу из обеих бутылок, помешал пальцем и облизал его.

— Что за чудеса вы творите, капитан Галкин? — спросила Вера.

— А вы что, не видите? Смешиваю водку с югуртом и пью из кружки. Я, видите ли, не люблю югурта. Но научился этому у иркутских бурятов во время войны с Японией.

— Финны тоже смешивают спиртное с самыми невероятными вещами, — начала Лена. — Я знала одного писателя, который…

— Буряты любят смешивать водку с козьим молоком. Говорят, это полезно для здоровья. От такой смеси легко захмелеть. Сквашенное козье молоко содержит алкоголь, и когда в него добавляют водку… Хотите попробовать?

— Будьте благоразумны, сударыня, помните, что вы беременны, — напомнил старший лейтенант Вере, которая усердно прикладывалась к кружке со смесью.

— Пейте, пейте, это укрепляет кости, — уверял Галкин. — Вы когда-нибудь видели пьяную козу?

— Что вы хотите сказать? — обиженная, спросила Вера.

— Вот было бы зрелище! — сказал Галкин. — Я как-то видел на Эльбрусе серну, захмелевшую от собственного молока.

— Да перестаньте! Каким образом она могла бы выпить собственного молока?

— Она и не пила… Как только молоко начинало скисать, алкоголь каким-то образом переходил из вымени прямо в кровь. Она развеселилась и попыталась гарцевать не хуже цирковых лошадей — этак высоко-высоко вскидывая ноги, можете мне поверить. Ну, это, конечно, ей не удалось, она упала на спину и лежала, тяжело дыша и дрыгая ногами. Потом она стала перескакивать со скалы на скалу, что, вообще-то говоря, серны проделывают запросто, но она так раскисла, что оступилась на выступе скалы и свалилась в бурную реку внизу. Но не утонула, как непременно утонул бы любой пьяница, а забарахталась и стала плавать то в одном, то в другом направлении, отфыркиваясь как сумасшедшая…

— Совсем как Беня, — печально сказала Вера.

— Кто это такой? — полюбопытствовал Ракитис.

— Мой муж. Мой муж Беня. Его ранило на войне.

— Сочувствую. И серьезно? — спросил Галкин.

— Сама толком не знаю. Пришла телеграмма, в витиеватых выражениях извещающая о случившемся. Понимай как знаешь эти витиеватости… Сейчас он валяется в госпитале в Смоленске, и я еду забирать его домой.

— Можно спросить, в каком чине ваш муж? — спросил Ракитис.

— Ради Бога.

— Так в каком же?

— Он полковой трубач.

— Тогда он младший унтер-офицер.

— Да, у него в ранце была труба, — подтвердила Вера. — Я собственноручно укладывала ее в ранец. В сумятице перед отходом поезда мужа угораздило уронить ее на перрон, и я ума не приложу, как он теперь без нее обходится… Наверное, никак, — прибавила Вера, — ведь он ранен.

Так, коротая время за разговорами, они доехали до Москвы. В Москве они чудом попали в автомобиль какого-то полковника. Полковник ел Лену глазами и был готов выложить сумму, равную своему годовому жалованью, чтобы затащить ее в постель. Однако Лена была не из таких. Она считала офицеров свиньями, какими бы благородными манерами они ни щеголяли, — всех, кроме капитана Галкина, который был по-настоящему благородным человеком.

«Вот человек с умом и сердцем», — думала она.

Полковник довез их до города Вязьмы, что на полпути между Москвой и Смоленском. Вера и Лена пытались нанять у крестьян лошадей с повозкой, однако военные конфисковали чуть ли не всех лошадей, а оставшихся, изможденных и истощенных, крестьяне так и так не стали бы отдавать внаем.

Женщины оставили в Вязьме свои вещи, прихватив только два узла с самым необходимым, и, взяв в руки обувь, зашагали по дороге в Смоленск. Пройдя несколько километров по большаку, они присели на обочину.

— Благодать, — глубоко вздохнув, сказала Лена. — Чистый воздух, птицы поют. Словно и нет войны. И царя тоже… Так чудесно идти босиком…

— Чудесно будет недолго, если не сядем на подводу. До Смоленска еще не меньше пятидесяти километров, — сказала Вера, потирая ногу. — Хотя тут и правда красиво, — добавила она, оглядываясь вокруг.

— Зайдем в лес, — сказала Лена. — Там могут быть грибы.

Они зашли в лес и нашли сатанинские грибы и хрупкие сыроежки. Вера наступила на дождевик, и он лопнул. Она стала торопить Лену вернуться обратно на дорогу, однако Лене хотелось еще побыть в лесу. Они уселись на кочку посреди поляны и огляделись.

— Это напоминает мне одно место к востоку от Веймара у подножия гор, — сказала Лена. — Я пришла туда собирать ромашки. Светило солнце, пели птицы. Сонно стрекотали сверчки. На пшеничном поле у меня за спиной вдруг появился солдат. В зубах у него была трубка, шапку украшала ромашка, одежда измята. Слегка покачиваясь, он шел прямо ко мне по лужайке. Был полдень, скорбно мычали коровы. Солдат не замечал меня, потому что я сидела, пригнувшись, среди полевых цветов. Но вот он увидел меня и улыбнулся. Это был немолодой уже человек с крупными зубами. Он вынул изо рта трубку, как будто собирался заговорить, но передумал, махнул рукой в сторону гор, опять улыбнулся и кивнул головой. Я тряхнула головой, он, не переставая улыбаться, снова кивнул, я снова тряхнула головой, он упорно кивал, и в конце концов я тоже закивала. Затем он дружески махнул мне рукой и зашагал прочь. Что ты об этом думаешь?

— Увидела немецкого солдата в измятом мундире, что ж еще, — сказала Вера, вставая. — Пошли дальше.

Пройдя еще несколько километров, они услышали стук колес.

— Смотри-ка, что там, — сказала Вера. — Лошадь с повозкой..

— Старик с бородой! И меховая шапка на голове, в этакую-то жарищу!

— Это раввин, — прошептала Вера, когда повозка поравнялась с ними и остановилась.

— Что с вами, барышни? Идете такие понурые, а солнце такое яркое, — сказал раввин, щурясь узкими раскосыми глазами.

— Да вот, нам надо попасть в Смоленск, да никак не попадем.

— Какие же у вас там дела? — спросил раввин. — Я был там на прошлой неделе и снова еду туда. Проведать своих прихожан, видите ли. Да вот нет их, прихожан-то. Все выехали из Смоленска, и никто не знает куда. В сущности, я даже обрадовался, когда обнаружил, что в городе никого больше нет. Я имею в виду, никого из наших. Только солдаты и дурные женщины. Да раненые хрипят.

— Раненые? — переспросила Вера. — Мы как раз идем забрать раненого. Вы, случаем, не бывали в госпитале Святой Анны?

— Как же, бывал, благословлял там умирающих солдат-евреев.

Вера насторожилась.

— А не видели там этакого малорослого, грустного солдатика? Трубача? — неуверенным голосом спросила она.

— Увы, не видел, — сказал раввин. — Во всяком случае, среди умирающих такого не было. Но трубу слышал. Кто-то играл на трубе траурный марш. Очень хорошо играл, с чувством. Но ему явно заткнули рот посреди игры, она прекратилась так внезапно.

— Это наверняка был он! — взволнованно воскликнула Вера, схватив Лену за руку. — Кто еще мог бы… Конечно, это был он, Беня!

— Да, наверняка это был ваш Беня, — воодушевился раввин. — Ишь как вы обрадовались! Залезайте в повозку, едем за ним в Смоленск!

Женщины устроились в повозке за спиной раввина, он причмокнул, и старая кляча взяла с места.

— Все верно, доченьки, воспрянем духом! Мудрый рабби Гилель сказал: умаляющий себя умалится. Почему? Спросите меня, и я отвечу: мне не вполне ясно, что он хотел сказать. Я думал об этом, и вот до чего додумался. Заповедь гласит: тот, кто умаляет себя, тот возвысится. Но из этого следует, что тот, кто умаляет себя, умаляет себя, с тем чтобы его возвысили, и таким образом возвышает себя. А кто возвышает себя, тот умалится. Таким образом, должно возвысить его!.. Нет, что я говорю? — поправился раввин. — Должно умалить его! Безусловно. Я так сказал? Тот, кто…

Раввин всю дорогу балаболил, и, когда достигли Смоленска, голос у него стал такой хриплый, что слов нельзя было разобрать. Он подъехал прямо к госпиталю Святой Анны…

Тринадцать пар кроватей выстроились по обе стороны прохода. Вера шла медленно. Она едва осмеливалась смотреть на раненых, которые замолкли и провожали ее взглядами. Койка номер 6… 8… 13… 5… 2… 27… справа 3… 9… 13…

«Что мне эти номера?.. — спрашивала она себя. — Они даже идут не по порядку…» Она не знала, на какой койке лежит Беня, если вообще лежит. И она не смела поднять глаз, чтобы обозреть палату.

Дойдя до двадцатой койки, она взглянула на лежащего на ней безбородого молодого казака и увидела у него на глазах слезы. Она оглянулась вокруг и увидела, что у всех солдат на глазах слезы и все солдаты смотрят на нее. Лишь один, не обращая на нее внимания, с мрачным видом курил папиросу, нарушая, конечно же, запрет. Это был Беня! Он сидел на корточках на самой дальней койке с правой стороны прохода и с вызывающим видом пускал в потолок клубы дыма.

— Беня! Ты живой! — крикнула Вера, подбежала и обвила рукой его шею.

— Черт возьми! — крикнул Беня. — Это ты? Ты? Как же ты сюда пробралась? Моя жена Вера? Это моя жена Вера из Финляндии, — объяснил он своим товарищам-соседям. — А я тебя принял за попадью! У тебя вся одежда в пыли. Где твои башмаки? У тебя нет другого платья? Не дави так… Ты что, не знаешь, что я ранен? Жена, тебе не рассказали?

Ее слезы загасили его папиросу. Герой ощутил комок в горле и глухо прошептал:

— Нем мих авек фун данет[8], единственная моя. Любимая моя жена! Ты рада? Забери ж меня отсюда.

Во Вторую мировую, когда финны воевали с русскими, нашу семью эвакуировали на север. Всех моих, дедушку Беню и бабушку Веру. Мы оказались в маленькой деревушке где-то между Ваасой и Кокколой, населенной шведами. Я не понимал, почему нас вывезли именно туда, да и как мне было понять, я был тогда совсем маленький, всего несколько годков от роду. Это стало мне ясно лишь некоторое время спустя: деревня стояла на берегу моря, там ее невесть когда основали, там она и осталась стоять на морском берегу, забытая Богом и людьми.

Мы приехали туда летом. Дедушка, изумленный, озирался по сторонам и тянул носом морской воздух. Деревенские разглядывали нас из-за занавесок на окнах. Позже они осмелились показаться из своих домов, но обходили нас стороной, уклонялись от встреч и косились на нас. Но вот кто-то кашлянул. Двое стариков решились заговорить с Беней на своем причудливом наречии. Они недоверчиво ощупывали его куртку. Беня угостил их табачком, и вскоре старики поведали ему, что ведут свой род от викингов. Они повторяли это всякий раз при встрече с нами на деревенской улице, так что нам оставалось лишь поверить им. И мы поверили, что они ведут свой род от викингов.

Удивительная была эта деревня, такая же отсталая, как любая другая деревня квенов в лесной глухомани, но на свой особый лад. Вы скажете: какая разница, отсталая, значит, отсталая. Однако обыкновенная деревня квенов в лесной глуши отсталая потому, что это бедная деревня. Наша же деревня была скорее зажиточная, а отсталая именно по этой причине. Я не хочу сказать, что там не было ни одного христианина или язычника, который знал бы финский язык, ибо владение финским языком вовсе не является признаком высокой цивилизованности. Но если глубоко потянуть носом воздух этой деревни, то можно почуять гарь костра инквизиции. Ощущение такое, будто последняя охота за ведьмами происходила в прошлую Пасху.

Тем не менее деревенские были настроены к нам весьма дружелюбно. Однажды моя добросердечная мать с непривычной для нее злостью высказалась в том смысле, что деревня достойна своих предков и неподдельно самобытна, поскольку со времени основания викингами в ней явно не наблюдалось никаких признаков развития. Деревенские покраснели от удовольствия и горячо поблагодарили ее за эти прекрасные слова. Они гордились тем, что все у них остается точно таким же, как было тысячу лет назад. Мать ужасно сконфузилась, но деревенские прониклись к нам приязнью.

Нам разрешили раз в неделю пользоваться единственной общинной баней, что было очень кстати, ибо викинги занесли сюда весьма жизнеспособный и выносливый вид вшей. Не стану утверждать, что вшей не водилось на финоязычных территориях, но в нашей деревне вши не переводились, и даже банный пар не убивал их. Сауна была чуть ли не единственным указанием на то, что эта деревня не вовсе избежала влияния окружающих финских поселений, несмотря на то что ее обитатели упорно закрывали уши, глаза и сердца от веяний внешнего мира. Они были этим горды и удивлялись, как это мы говорим по-шведски и по-фински и даже начинаем понимать их собственный язык.

Как-то раз в сауне беззубая бабка прошипела моей матери что-то непонятное.

Мама, обнаженная, боязливо сидела рядом с ней на полке и испуганно съеживалась, когда кто-нибудь с радостным воплем плескал водой на раскаленные камни. Она едва переводила дыхание и была не в силах что-нибудь ответить старухе. Да и не понимала, что та ей говорит.

Старуха еще что-то прошамкала, но мама только озадаченно скребла в затылке, гадая, о чем та ей бубнит. Затем она полила водой мою спину, чтоб мне не было так жарко. Бабка же принялась рьяно охлестывать веником свои тощие бока. Струя воздуха обожгла мне кожу, и я разразился слезами.

Мы жили в маленьком сельском доме, каких много на севере. На комоде стоял самовар, в углу швейная машинка, которую бабушка Вера притащила с собой из Хельсинки. Деревенские являлись подивиться на самовар, и Бене приходилось литрами заваривать чай, чтобы они могли убедиться, что этот аппарат предназначен для приготовления чая, а не самогона.

Хозяин у нас был рыбак. Он жил в маленькой избушке в нескольких километрах от нас. В деревне его звали Вильгельмом Ку-ку, хотя настоящее его имя было Хёльгер. Фамилию я позабыл. Мы вежливо называли его Хёльгером, и он думал, что мы говорим о ком-то другом. Он часто приносил нам свежую рыбу и все, что только попадало в его сети, доставал трубку, тяжело усаживался в кресло-качалку, рассказывал новости деревни и близлежащего городка, говорил о своем сыне, который воевал и был еще жив. Рассказывая, он оглядывал испытующим взглядом свою темно-зеленую мебель, которую двенадцать лет назад купил в Ваасе на распродаже одного наследства и которой очень дорожил. Глаз у него был острый и видел каждую царапину. Замечаний на этот счет он никогда не делал, лишь вставал с кресла-качалки, подходил к столу или шкафу и трогал новую царапину своим корявым пальцем, вставлял в нее ноготь и водил им взад-вперед по бороздке, не переставая говорить о другом. В таких случаях мать краснела и поспешно доставала сигары своего свекра Бени либо табак, который приготовила, чтобы послать на фронт мужу, и угощала Вильгельма Ку-ку. Тот закладывал сигару за ухо, снова усаживался в кресло-качалку и спрашивал, что слышно о моем отце. Мать тяжело вздыхала:

— По последним сведениям, он жив и в действующей армии.

Вильгельм Ку-ку кивал и говорил, что нет ничего невозможного в том, чтобы кто-нибудь вышел живым и даже целым и невредимым из этой войны.

Однажды я спрятался под крыльцом и наелся предназначавшегося для свиней пойла, в котором плавали картофельные очистки и рыбьи головы, и получил за это от своей доброй матушки первую увесистую оплеуху (если бы дети в гетто, концентрационных лагерях и разбомбленных городах Европы получали столь же калорийную пищу, как эта баланда, они умирали бы гораздо более упитанными. Об этом матушка не подумала. А может, как раз наоборот, подумала). В тот день Вильгельм Ку-ку в который раз принес нам салаки, пощупал мебель, спросил, что нового слышно об отце, и мать радостно ответила:

— Сегодня он приедет домой в отпуск… — Она запнулась и вопросительно посмотрела на Вильгельма Ку-ку. — Он написал, что приедет сегодня… если будет жив… Вот мы и ждем его сегодня.

— Почему бы лейтенанту, такому здоровяку, не быть в живых? — сказал Вильгельм Ку-ку, поблагодарил за сигары, которые всучила ему бабушка Вера, и собрался уходить.

— Побыли бы еще, — сказала мать, провожая Ку-куша до дверей. — Приходите еще. — И когда рыбак ушел, устало сказала свекрови: — Глаза бы мои не глядели на эту ужасную мебель… Поди попробуй уберечь ее, когда в доме дети, а она везде на самом ходу. К тому же я уверена, что эта зеленая краска ядовита… В ней мышьяк, он поступает в наш организм, понемногу, малыми дозами, и мы все умрем тут у черта на куличках, и, как нарочно, умрем в тот день, когда кончится война, наступит мир и будет всеобщее ликование…

— Да ты что?! — всполошилась Вера. Ей вдруг почудилось, что она заметила у себя симптомы отравления. Ей стало дурно, она оперлась о зеленый комод но, совладав с собой, отпрянула в испуге. — Ты вправду так думаешь?.. Мне эта мебель тоже опротивела. Надо бы выставить ее на чердак, во двор или куда-нибудь еще, пусть наш рыбак заберет ее… Взамен же можно привезти из Хельсинки нашу темную дубовую…

— Она спятила, — сказал на это Беня, когда вернулся с прогулки. В руках у него была трость с красивым серебряным набалдашником, таким массивным, что им легко можно было раздробить человеку череп. — Тащить сюда мебель из Хельсинки, в разгар войны!

— Но эта отравлена… Ядовита, — настаивала Вера. — Ее надо немедленно вынести.

— Мы подозреваем, что в этой зеленой краске есть мышьяк, — уточнила мать.

— Конечно, в ней есть мышьяк, и яд наверняка уже пропитал обои, растекся по щелям в полу и проник в нас, — сказала Вера и села, с трудом дыша.

— Если так, то поздно что-либо предпринимать, — мрачно заметил Беня и, посадив меня к себе на колени, завернул мне веки и осмотрел глаза. — Так я и думал, — сказал он, обернувшись к женщинам, — поздно. Это видно прежде всего по глазам: интоксикация. У мальца зеленые глаза!

— Что такое?! — вскричали одновременно Вера и мать и бросились заглядывать мне в глаза, а заглянув, вспомнили, что глаза у меня всегда были зеленоватые. Рассердившись на Беню, Вера подошла к окну, села и, прижавшись к стеклу, стала сердито глядеть на улицу. Мать с облегчением уложила меня спать в соседней комнате. Она корила себя за то, что дала мне — и за дело! — оплеуху, и оставила дверь полуоткрытой, как я просил. Мне не спалось. Мы ждали возвращения отца.

Бабушка Вера ждала у окна. Она не отрываясь глядела на дорогу, на солнце, которое медленно погружалось в море между Финляндией и Швецией. Она ни о чем не думала и лишь напряженно ждала, напевая на идише песню, которую слышала в детстве не то от матери, не то от кого-то еще, а скорее всего, сочинила сама. Это была колыбельная: ребенка усыпляли рассказом о том, как отец пришел с фронта, держась за плечо нового друга, потому что ослеп, а у нового друга белые зубы, и этот новый друг сам Малах а-мовес, Ангел смерти…

Колыбельные бабушки Веры утешения не приносили и были полны горечи. От этих ее колыбельных, которые она напевала своим чистым, как флейта, голосом, у меня случались кошмары. Я не раз оплакивал трех волков-горемык, которые плохо кончили. Один был слепой, другой глухой, третий и слепой, и глухой, и в придачу хромой. Шли они по дороге, голодные, и никто их не жалел. И вот слепой и глухой решили съесть слепого-глухого-хромого, потому что ничего другого им не оставалось. Съели они его и пошли дальше, голодные. Затем глухой отъел зад у слепого и, голодный, пошел дальше. Ушел он недалеко: его настигла пуля охотника, поскольку он по глухоте не услышал выстрела, да и чутьем, надо полагать, оскудел…

Мать накрывала на стол и то и дело бегала на кухню, Беня рылся в ящиках комода… Бабушка глядела на дорогу и монотонно пела своим чистым, как флейта, голосом:

— Какого черта! — воскликнул Беня. — Не могу понять, куда девались все мои сигары? — И снова принялся рыться в ящиках, толкать комод и высматривать, не завалились ли они между комодом и стеной.

— Кончай свои жуткие заклинания! — крикнул Беня, оборачиваясь к Вере раскрасневшимся лицом. — Разве у ангела смерти есть белые зубы? Кто ослеп? Не каркай! Я не могу найти свои сигары.

Вера у окна прикусила губу.

— Уж не спрятала ли ты их? — подозрительно спросил Беня.

— Зачем мне их прятать? — тихо сказала Вера.

— Затем, что врач запретил мне курить.

— Зачем же ты тогда куришь? — спросила, не оборачиваясь, Вера.

— Иногда хочется. Ты имеешь что-нибудь против?

— Конечно, но тебе ж на это наплевать!

— Так, стало быть, ты их спрятала?

— Нет, я отдала их Вильгельму Ку-ку.

— Что?! Все?!!

— Их было немного.

— Отдала Вильгельму Ку-ку такие дорогие сигары? Мои «хиршпрунги»! — ударяя себя кулаком по лбу, воскликнул Беня.

— Не кричи, откуда я знаю, какие они дорогие, я в сигарах не разбираюсь. Я даже сигарет не курю. Да, отдала ему, какие были. С ним стоит поддерживать хорошие отношения.

— И я должен все это терпеть? — спросил Беня. — Ну хоть рыбу-то он вам дарит хорошую? А? Или все только селедку приносит? Я видел на кухонном столе селедку!

— Может, тебе есть не надо, может, ты живешь на своих сигарах, но всем остальным в семье еда нужна, — стояла на своем Вера.

Беня не ответил. Он задумчиво посмотрел в спину Вере, повернулся и, нахмурив лоб, обвел взглядом комнату:

— Эх, хотя бы одну сигару…

— Я нашла под диваном одну, — как бы невзначай сказала Мери, моя мать, выходя из кухни с горой посуды в руках. — Положила ее вон в ту вазу. — Она указала на вазу подбородком.

— В вазу? Зачем? Или ты думаешь, она вырастет в вазе? — сказал Беня, подошел к вазе, достал из нее сигару, понюхал и осмотрел со всех сторон. — Совсем целая, — удовлетворенно заметил он, полизал сигару, откусил кончик и сказал: — В наши дни… (он сунул сигару в рот)… когда повсюду бушуют войны… (поискал спички)… когда человек умирает на сто ладов… (зажег сигару)… когда дети рождаются мертвыми или умирают нерожденными — в наши дни старый человек не станет слушать врача, если тот несет чушь…

— Да ты о чем? — медленно обернулась к нему Вера.

— Смешно, когда в наши дни молодой врач несет чушь старому человеку… — сказал Беня, пуская густой клуб дыма. — Запрещает курить…

— Зачем ты вообще ходил к врачу? — спросила Вера. Мери перестала накрывать на стол и с беспокойством взглянула на Беню.

— Так, низачем, — быстро, как бы между прочим, ответил Беня. — Это был молодой врач, новоиспеченный… Толковал о риске рака горла… ходил вокруг да около, говорил обиняками, так что не понять было, это он обо мне, о моем горле и моих сигарах или вообще… Но счет-то он выставил именно мне.

— Так не кури же, Бога ради, — сказала Вера.

— Ну, по одной штучке, изредка… не страшно… — пробормотал Беня.

Вера начала сердиться.

— Ты убиваешь меня, Беня… Все те годы, что мы женаты! — сказала она.

— А ты, между прочим, еще жива, — парировал Беня.

Вера отвернулась к окну.

— Милый мальчик, этот врач. И такой, знаешь, чувствительный, — сказал Беня. — Из тех, что носят черные рубашки и кричат: «Смерть шведам и русским!» и «Юден раус!»…[11] Но со мной, старым унтер-офицером русской армии, он не смел говорить прямо, а все мялся, да прокашливался, да боязливо оборачивался в сторону Уральских гор. Ну да тогда на нем был белый халат.

Вера не слушала. По-прежнему глядя в окно, она задумчиво сказала:

— Ты помнишь лето девятьсот пятнадцатого? Не может быть, чтоб ты забыл, — добавила она со скрытой угрозой в голосе.

— Помню. Конечно, помню. Меня ранило. Я лежал в госпитале в Смоленске.

— В разгар войны я приехала в Смоленск и сквозь огонь и воду вытащила тебя домой в Финляндию на поправку.

— Я не раз благодарил тебя за этот подвиг. В последний раз три года назад, тогда я сочинил для тебя вальс-кантату и назвал ее «Благодарственный вальс», в скобках: «Смоленск, тысяча девятьсот пятнадцатый год», — сказал Беня и громко запел:

— Сил нету слушать эту белиберду! — вскричала Вера, закрыв уши, однако Беня продолжал:

— Не для того я в разгар войны вытащила раненого мужа из России, чтобы он по собственной глупости прокоптил себя насмерть, — гневно топнув ногой, снова крикнула Вера.

— Этого еще не хватало, — огрызнулся Беня.

— Чего не хватало?

— Того не хватало, — сказал Беня, — чтобы ты за игрой с бабами в карты сказала: «Девочки, в тысяча девятьсот пятнадцатом году я вытащила мужа из Смоленска, чтобы он прокоптил себя насмерть».

— Болван! — крикнула Вера. — С тобой невозможно разговаривать! Слова тебе больше не скажу! — И, немного погодя, добавила: — Если с тобой случится беда, если заболеешь раком, пеняй на себя.

— Еще чего, — ответил Беня. — Хватит и того, что ты мне пеняешь.

Тут Вера окончательно потеряла самообладание и крикнула:

— Ну так задохнись от дыма, черт, проглоти свою вонючую сигару!

Мери до того перепугалась, что уронила тарелку, и та разлетелась на мелкие кусочки.

— Мама пошла бить тарелки! — обрадованно крикнул я из спальни.

— Голову на подушку и закрыть глаза! — крикнула мне мать.

— Мазлтов![12] — сказал Беня. — Осколки — к счастью.

— Какое уж тут счастье, когда бьют старинную материну посуду! — резко заметила Вера.

— Ах, какая жалость, — сказала мать. — И как это она выскользнула у меня из рук?..

— Пустяки, — успокоил ее Беня. — Удивительно то, что уцелела одна-единственная тарелка. Это Вера уговорила меня привезти их из Хельсинки в переполненном поезде. Нечего сказать, отличная была идея!

Мери принялась подбирать осколки. Вера стала оправдываться:

— Ты же помнишь, что мы привыкли есть из этой посуды субботний обед. По-моему, не следует расставаться со старыми обычаями только потому, что идет война. По-моему, старые обычаи надо сохранять насколько возможно, особенно во время войны.

— Я сохранял твою старинную посуду, как только мог, — сказал Беня. — Я притащил сюда из Хельсинки весь субботний сервиз и всю пасхальную утварь, горшки, котлы и прочие причиндалы. Их надо было сторожить, грузить, волочить и всячески оберегать. Легко это было? На вокзале в Ваасе… Я уже рассказывал, что произошло на вокзале в Ваасе?

— Рассказывал, — скучным голосом отозвалась Вера.

— На вокзале в Ваасе, — продолжал Беня, — у одного ящика отвалилось дно, горшки, котлы и прочая утварь со страшным грохотом посыпались на перрон и раскатились во все стороны. Я бросился подбирать. И тут вижу: поодаль стоят немцы и смеются надо мной. Немецкие офицеры. Смеются добродушно, и один из них, лейтенант, с тонким таким, как у Христа, лицом, помог мне собрать твои еврейские пасхальные кастрюли. Он понятия не имел, с чем имеет дело… Испачкал руки об один из горшков, но только улыбнулся и взял под козырек измазанной сажей рукой. Угадайте, что я тогда сделал?

— Мы уже знаем, что ты тогда сделал, — устало заметила Вера.

— Поблагодарил его сквозь зубы на идише. Лейтенант-Христос обтер руки носовым платком со свастиками и только улыбался. Я поблагодарил его на идише, и он спросил, откуда я родом — из Баварии или из Тироля, на таком необычном немецком языке я говорю, хотя и на удивление бегло. Ха! На необычном немецком, видите, ли!..

— В толк не возьму, как это лейтенант не сумел определить по твоей физиономии, откуда ты родом, — сказала Мери.

— А вот не сумел, — сказал Беня. — Совсем еще молодой человек был, неопытный, видишь ли. Ну а я врать не привык и прямо в глаза сказал ему все как есть, а сам сжимаю свою трость и думаю: «Если что, у тебя в руках трость с тяжелым серебряным набалдашником. И силенок еще хватает». Затем набрался духу и сказал: «Я, видите ли, еврей». Но тут, как назло, паровоз дал свисток, и немец ничего не услышал. Тогда я повторил, что сказал, но чертов паровоз опять дал свисток, и лейтенант опять ничего не разобрал. Взял под козырек и зашагал к остальным немцам.

— А что ж ему еще было делать? — сказала Мери.

— Не мог же я, старый человек, врать этому молокососу.

— А тебе непременно надо было что-то говорить? — спросила Вера. — Вечно у нас из-за твоей болтовни неприятности. А может, этот лейтенант очень даже хорошо услышал, что ты сказал? Просто притворился, что не слышал? Плевать ему, что там несет какой-то сумасшедший старик!

— Ах, вот как! Притворился! — взвился Беня. — Ну-ка, Мери, ты будешь — паровоз, ты, Вера, лейтенант! — скомандовал он. — А я… я.

— Ой, опять двадцать пять, да верю я, верю! — поспешно сказала бабушка.

— Нет, не веришь, — сказал Беня

— Думать надо, мама, что вы говорите! — вспылила моя мать.

— Я докажу тебе, раз ты нисколько не веришь. Мери, как только я раскрою рот и заговорю, ты засвистишь. Ты умеешь громко свистеть. А ты, Вера, будешь спрашивать!

— Ну да, больше мне нечего делать, — зло сказала мать, однако Беня пропустил ее слова мимо ушей и продолжал:

— Суббота может подождать. Я дам знак. Приготовиться: пальцы в рот!

Он поднял руку. Мать сунула в рот два пальца и набрала в грудь воздуха. Беня открыл рот, взмахнул рукой и рявкнул: «Их бин а ид!»[13] — а мать издала долгий пронзительный свист, разрешившийся двумя слабыми терциями. Когда свист отзвучал, Вера мрачно сказала: «Вас заген зи?»[14] — однако Беню это не устроило:

— Ты должна сказать: «Ви битте?»[15]

— Ви битте? — послушно повторила Вера.

— Их заге: дер ид бин их![16] — еще громче рявкнул Беня, и одновременно еще громче свистнула мать, но не настолько, чтобы перекрыть его хриплый возглас.

— Потом он взял под козырек, этот нацистский лейтенант, и пошел к остальным, — пояснил Беня. — Теперь-то ты веришь?

— Как я могу тебе не верить… — устало сказала Вера.

Тут моя старшая сестра Ханна просунула голову в дверь и спросила:

— Чего вы тут галдите? Поцапались, что ли?

— Нет, — чуть смутившись, сказала мать. — Это я просто свистнула.

— Слышала. А зачем?

— Ну, мы… это самое… дедушка хотел попробовать… — нерешительно начала мать.

— Доказать! Я хотел доказать. И я таки доказал, — победоносно заявил Беня.

— Он хотел доказать… — вторила ему мать.

— Раз в этом доме мне не верят на слово, — сказал Беня.

— Я засвистела, когда он заговорил, — уточнила мать.

— Слышала, — сказала Ханна. — А что он сказал?

— Этого я не слышала, — сказала мать. — Я в это время свистела.

— Вот видишь! Что я говорил! — воскликнул дедушка, блестя глазами.

— Я же сказала, что не слышала, — повторила мать.

— Вот и попробуй вас понять, — пробормотала сестра Ханна. — Так-то вы ждете папу с фронта!

Так мы ждали папу с фронта.

Перенесемся же туда, в эту забытую Богом деревню викингов где-то, между Ваасой и Кокколой… черт подери, не могу вспомнить точно где, да и не хочется вспоминать… словом, в ту деревню, где мы прожили в эвакуации несколько военных лет, куда мой отец-лейтенант не раз приезжал на побывку, а когда уезжал, оставлял в доме тоску с привкусом крови, правда, я этого тогда не ощущал по малости лет.

Как-то раз он привел с собой Ёрника Тартака, контрабандиста с новыми искусственными зубами. Он привез их контрабандой не то из Лулео, не то из Умео. В тот день мой дедушка Беня вдруг понял, что скоро или, может, не так скоро, но когда-нибудь уж точно умрет, а так как хандрить было не в его натуре, он предложил Ёрнику отправиться в город за спиртным.

— Ты же понимаешь, Ёрник, — сказал Беня, — когда Синайская пантера приходит в отпуск, это стоит отпраздновать. Ешь и пей, жуй эту жесткую курицу военного времени своими новыми зубами, такие попадаются не каждый день. А если ты еще и выпивки раздобудешь, я трижды благословлю тебя, и рука моя не оскудеет. Ведь ты меня знаешь.

После пиршества Ёрник Тартак вынул зубы изо рта, тщательно прополоскал и вытер насухо скатертью.

— Шкокопыдлозытеей? — пробормотал он, глядя на Беню своими голубыми глазами.

— Что-что? — спросил Беня.

Ёрник вставил зубы:

— Сколько предложит еврей?

— Зачем еврей спрашивает? Уж конечно, о цене договоримся. Принеси, что достанешь, а я заплачу, — сказал Беня.

— В тяжелые времена мы живем, — сказал Ёрник, протягивая руку ладонью кверху.

Беня достал из бумажника несколько банкнот и с хлопком вложил их в руку Ёрника.

— Глупо покупать свинью в мешке, — сказал он.

— Контрабандист-еврей свиньями не торгует, — сказал Ёрник и отбыл в город.

После его ухода Арье достал из ранца наган и протянул Бене:

— Подарок.

А Беня сказал, что это самое безобразное оружие, какое он видел в своей жизни. А он всякого навидался. Арье разобрал наган и снова собрал, сам не зная зачем.

— Трудно служить в армии, которая воюет на стороне немцев против Советского Союза, — заметил он,

— Догадываюсь, — сказал Беня. — Понравилась курица?

— Все же лучше, чем никакой. Если бы я никогда в жизни не ел курицы вкуснее этой, я, наверное, решил бы, что это самая вкусная курица из всех, какие я ел…

С некоторых пор отец взял за обычай приносить с фронта в подарок какое-нибудь оружие. Можно было только гадать, каким образом он его доставал — покупал или крал, только, так или иначе, оно валялось у нас по шкафам. Как-то раз, когда я открыл дверцу шкафа, чтобы стащить печенье, мне на голову свалился пистолет типа «браунинг». Он не выстрелил, но шишку набил.

Отец беспокоился за нас. Он воевал на фронте, постреливал, не глядя в сторону востока, но не мог быть уверен в том, что его семья, когда в следующий раз он приедет в отпуск домой, не рассеялась по всему белу свету или не перемещена в какой-нибудь лагерь в Финляндии или где-нибудь еще. Он считал это маловероятным, однако такая возможность существовала, и он беспокоился…

Отцу стало известно, что два десятка еврейских беженцев были доставлены на немецком пароходе с острова Гогланд в порт Катаянокка. На Гогланд по приказу государственной полиции интернировали всех еврейских политэмигрантов. Из них-то и были отобраны эти двадцать для транспортировки на «Гогенхёрне».

— Мы финляндские граждане, — сказали финляндские евреи, — с нами нельзя так обращаться.

«Ну а коммунисты, — думал про себя отец, — наши коммунисты и прочие противники войны — где они? В лесах, в тюрьме, в лагерях или в могиле…»

— Мы порядочные буржуа, — говорили финляндские евреи, — с нами нельзя так обращаться.

«Горячо надеюсь, что это так, — думал отец. — Но не надо забывать, что без поддержки рабочих нам не предоставили бы финляндского гражданства».

— Мы уже забыли об этом, — говорили финляндские евреи. — Мы не финны, но хотим стать финнами, так будем же порядочными буржуа!

И они повесили на стенах своих домов портреты Маннергейма, хотя Библия запрещает идолопоклонство.

В июле 1943 года в Финляндию прибыл с официальным визитом шеф гестапо Гиммлер. Примерно в это же время мой отец попытался спрятать у нас в кладовке снайперскую винтовку, но мать извлекла ее и велела отнести туда, откуда он ее взял. Гиммлер был близорук, с косящими гноящимися глазами и совсем без подбородка. Он походил на истинного арийца не больше, чем премьер-министр Таннер — на царицу Савскую (впрочем, нечто общее у министра и царицы все же было: усы!). Этот дохляк и неврастеник (я имею в виду Гиммлера) первым делом посетил Народный музей, где восхищался нашим историческим прошлым. Он обожал историю и мнил себя новоявленным Генрихом Птицеловом… А тем временем непочтительные финны рылись в его портфеле и фотографировали его документы, среди которых был и полный перечень финляндских евреев — около двух тысяч имен.

— Там было твое имя, Беньямин, и мое, и матери, и Мери, и наших детей… Всех наших, — рассказывал отец Бене.

Что это был за список? Хотело ли гестапо послать нам маленькие подарки наподобие американских посылок финнам? Или проводило некое социологическое исследование финского еврейства? Сомневаюсь…

Мой отец не мог знать, что в январе 1942 года в Берлине утвердили план «окончательного решения еврейского вопроса». Гитлер хотел, чтобы финских евреев транспортировали в концлагерь Майданек в Польше. Финляндия должна была выдать своих евреев и получить за это от Германии партию зерна в тридцать тысяч тонн…

— Что вы об этом думаете? — спросил Гиммлер у правителей Финляндии, и те почесали в затылках. Одни были потрясены и оскорблены, у других зачесались руки… Правители тоже бывают разные. В конце концов гостю решили разъяснить устройство финской демократии.

— Видите ли, уважаемый шеф полиции, дело в том, что подобные вопросы у нас решает парламент… А он соберется только в ноябре.

— Соберите чрезвычайную сессию, — предложил Гиммлер.

— Видите ли… это было бы крайне опасно, могло бы вызвать раздоры между партиями как раз сейчас, когда так необходимо, чтобы правительство, парламент и народ были едины…

— А почему это вам так необходимо? — фыркнул Гиммлер.

— Ну, так нам представляется… это существенная составляющая финляндской демократии… Во всяком случае, как раз сейчас правительство не склонно делать ничего такого, что могло бы как-то поставить под угрозу… осложнить тесные и доверительные отношения между Финляндией и Германией. Понимаете, финский парламент… Конечно, в принципе мы положительно относимся к вашему предложению, однако на практике…

— Меня терзает мысль, что в один прекрасный день нас могут просто взять и увезти… — сказал отец.

— Ну, меня не так-то просто взять и увезти, — возразил Беня.

— Это делается очень просто, а именно: является полиция и объявляет, что из «соображений безопасности» или чего-то еще в том же роде семью увозят в другое место… Соседи едва замечают это событие, а если даже замечают и если даже очень любят своих соседей-евреев, то не придают этому особого значения. Они и представить себе не могут, чтобы с евреями сделали что-то плохое, ну, уж совсем плохое, негуманное, во всяком случае, такое, чего бы они не заслужили… Да и сами евреи не могут. А вот возьмут и в один прекрасный день соберут всех евреев Финляндии, да и интернируют их на Северный полюс, а оттуда и вовсе Бог знает куда. В военное время никто не удивляется, что сосед исчез. Разве что после войны кто-нибудь подивится: да где ж они? Куда они пропали: этот маленький человечек, куривший крепкие сигары и часто ходивший в оперу, его высокая белокурая жена, их взрослый сын и маленькие внуки?..

— Гм… — сказал Беня. — С другой стороны, Гиммлер пришел, Гиммлер ушел, а с нами ничего не случилось.

— Это верно, — согласился отец.

Отец и Беня проговорили и час, и два, поиграли в карты, потягались, чья рука сильней, попили с женщинами чай, поцеловали их и детей, отправили детей спать, разгадали кроссворд, снова попили чаю, и все поджидали Ёрника Тартака с его драгоценной добычей.

— Ты заметил, что в здешних местах что-то развелось немцев больше, чем прежде?

— Трудно сказать, — отозвался Беня, но все же рассказал Арье о немецком офицере, которого повстречал на железнодорожной станции Сейняйоки. — Но мне это не показалось особенно тревожным, — добавил он. — Надо же им где-то быть.

— Не по соседству с нами, — сказал отец. — Пожалуй, разумнее всего было бы, если бы вы как можно скорее уехали в Швецию. Что ты на это скажешь?

И, не откладывая дело в долгий ящик, отец спросил у нашего хозяина рыбака Вильгельма Ку-ку, возьмется ли он доставить семью на лодке в Швецию, и тот ответил — да, если договоримся о цене…

— Я думаю, не стоит торопиться и бежать впереди паровоза, — сказал Беня.

— Так ведь иной раз только так и спасешься, — сказал отец.

— Многотерпеливый лучше, чем герой, и укрощающий нрав свой лучше, чем покоряющий города, говорит царь Соломон.

— Он много чего говорит, этот старый козел.

Беня подыскивал в уме еще какую-нибудь пословицу, но ничего подходящего не нашел. В конце концов, раз Арье так решил… Арье вовсе не глуп, хоть немножко с приветом.

— Я, во всяком случае, не поеду, — сказал Беня.

— Почему?

— Кто я такой в Швеции? Пусть едут женщины и дети, а я останусь здесь, обеспечу их отъезд. Здесь у меня есть оружие, если понадобится. А кто я такой в Швеции?

— Лучше бы уехать и тебе, отец, здесь ты ничего не сможешь сделать…

Но Беня уперся: никуда он не поедет. Он не любит морских переездов. Беня с отцом поспорили, и спорили до тех пор, пока не вернулся Ёрник Тартак.

— Безумец, кто пренебрегает отчим наказанием, а кто прислушивается к порицанию, тот может стать благоразумным, — сказал Ёрник Тартак, входя в комнату, — благоразумно-полоумным… Но говорят и так: наказанный, в строптивцах пребывающий, будет предан смерти, и никто ему не поможет… И еще: не дай Бог человеку повстречаться с медведем, у которого отняли детенышей…

— А, это ты пришел, Ёрник!

— Я принес вам выпивку и огурцов на закуску.

— Молодец! — довольный, сказал Беня.

— Мне всегда везет, — сказал Ёрник. — В малых делах мне всегда везет. Если б я довольствовался мелочевкой, я, наверное, был бы уже миллионером.

— И что, был бы счастливее?

— Я с детства хотел стать миллионером. Но слишком рано впутался во взрослые дела и вот теперь хожу в лохмотьях.

— Да ладно тебе! — сказал Беня. — Ты бы и миллионером ходил в лохмотьях.

— Я и миллионером ходил бы в лохмотьях, — подтвердил Ёрник.

— Но не потому, что ты скупердяй, — сказал Беня.

— Нет, я не скупердяй.

— Просто ты такой. Тебе все равно.

— Да, я такой, — скромно подтвердил Ёрник.

— Какое вино ты принес, Ёрник? — полюбопытствовал Арье.

— Я отдам вам, что принес, но только время ли сейчас пить?

— А почему нет? — удивился Арье.

— Расскажу вам кое-что, — сказал Ёрник, вытаскивая из сумки три бутылки. — Водка! Немецкая водка! — возвестил он, помахивая бутылкой. — Стаканы на стол, рассказываю, почему сейчас не время пить.

— Что ты узнал? — спросил Арье. — И от кого?

Беня принес три стакана и поставил их на стол.

Ёрник раскупорил первую бутылку.

— Не задавай вопросов. Ты же не спрашиваешь, где я купил эти бутылки? Пьешь, да и все… А ну, пропустим по маленькой.

— Но тут совсем другое дело, — сказал Арье. — Скажи, от кого ты узнал, и это прояснит полдела…

Ёрник единым духом осушил стакан и откашлялся.

— Немцы делают водку почти не хуже русских, — констатировал он.

— Это и есть твоя новость? — спросил Арье.

— Нет.

Ёрник Тартак снова наполнил и осушил стакан. Затем сказал:

— В Хельсинки прибыли части СС. Измотанные, потрепанные, состоящие из поляков, прибалтов, австрийцев, немцев и неизвестно из кого еще. Сейчас они маршируют по улицам Хельсинки. Завтра будут в Кеми… в Оулу… в Ваасе… Что вы на это скажете?

— Это может означать только одно, — после паузы сказал отец.

— По-моему, это может означать что угодно, — сказал Беня.

Однако отец, немного подумав, сказал:

— Как сказано в Библии: «И отправились из Ливны, и расположились станом в Риссе».

— В Риссе?

— Читай — в Швеции!

Отец сказал «уезжайте», и я понял, хотя и был маленький, почему мы приехали в такое место, в эту всеми забытую деревню викингов, от которой было рукой подать до Ботнического залива. Уезжать надо было — укладывать пожитки и бежать. Это я понимал и впоследствии сам удивлялся, как мог так легко понять. Понял, почему воспринимал почти как нечто само собой разумеющееся, что нам надо ссыпаться навалом в лодку и бежать в другую страну, почти такую же, как та, в которой я родился. Потому ли понял, что был ребенком, притом спокойным, покладистым, послушным ребенком, да к тому же послушным еврейским ребенком, чужим здесь, в этом захолустье Крайнего Севера страны? Понял бы это точно так же белокурый отпрыск викингов, товарищ моих детских игр? Поди знай, я не верю в зов крови.

Отправляться надо, это ясно, но я не понимал другого: от кого мы бежим? От русских? Я слышал о русских. Не русских, а немцев, немцев надо было опасаться. Почему? Я ни разу в жизни не видел немца. И фашистов тоже не видел, и наших родных, отечественных нацистов. Воображению рисовались мрачные люди в медвежьих шкурах, с самострелами в руках, вот они выходят из леса и приближаются к нашему дому со стороны колодца… Мы бросаемся к берегу, где ожидает готовая к отплытию лодка нашего хозяина Вильгельма Ку-ку, и он сам на руле. Отец бросает ему мешок, в котором все его сбережения, ибо Вильгельм Ку-ку честный, без фокусов, рыбак. Мы оглядываемся назад: наши родные финские фашисты бегут к нам разомкнутыми цепями, мы бросаем в лодку узлы, сами забираемся в лодку, и лодка медленно отходит от берега. Вильгельм Ку-ку запускает мотор. Люди в медвежьих шкурах останавливаются и начинают стрелять в нас короткими стрелами из своих самострелов. Но в нас не попадают, а лодка набирает ход…

Я еще не знал, что отец не должен был ехать с нами. Он приехал домой только в отпуск и намеревался отправиться обратно, туда, где шла война. И еще я не знал, что дедушка Беня захотел остаться здесь умирать…

Моя мать Мери и бабушка Вера укладывались и составляли списки вещей в комнате с зеленой мебелью, самоваром и часами.

— Шерстяные вещи детям берем? — спрашивала Вера. — В Швеции так же холодно, как здесь?

— Шерстяные вещи? — бормотала мать. — Я еще не привыкла к мысли, что нам надо уезжать…

— А ты думала, мы останемся в этой стране насовсем? — сказала Вера, сама себя не слишком понимая.

— Да ведь я тут родилась. Я никогда не бывала в других местах, кроме как в Тарту и Мариенбаде…

— Ну вот теперь побываешь, — сказала Вера. — Радуйся, что осталась в живых. Что из посуды возьмем с собой?

Мать резко выпрямилась. Ее глаза посуровели.

— Посуда… — со вздохом произнесла она. — Не возьмем мы с собой никакой посуды. Нет у нас места для посуды.

Вера придала своему лицу выражение того неприступного упорства, которое помогало ей идти по жизни и когда-то помогло пересечь пол-России, и сказала:

— Фарфоровый сервиз моей петербургской бабушки…

Но мать перебила ее:

— Ну а березу во дворе и рояль — их тоже возьмем с собой?

— Я старый человек, — обидевшись, ответила Вера.

— А вот серебро возьмем. Его можно продать, — сказала мать, высыпала на стол потемневшее столовое серебро и принялась пересчитывать, но, оглядев всю кучу: тяжеленные ножи, которыми никто не пользовался, вилки, у которых не хватало зубцов, ложки, помятые зубами неизвестного Самсона, полдюжины разнокалиберных сырорезок и щипчиков для сахара, — махнула рукой и увязала в узел из скатерти. — Нечего их считать, если по пути не упадут в море, их столько же и останется, а если упадут, кто их будет доставать?

— Или нас? — сказала Вера. — Кто будет доставать нас из моря, если случится беда? Пропадем, как собаки. А не утонем в море, так нас заметят и схватят…

— Кто схватит?

— Откуда я знаю? Финны, шведы, таможенники, немцы, русские, лапландцы — кто угодно. Что тогда с нами будет? Ах, время-то какое! — посетовала Вера и стала бросать в узел наши с братом одежки. — Земля опустошена и разграблена… сетует, уныла земля… поникли возвышавшиеся над народами… Проклятие поедает землю… сожжены обитатели земли… — бормотала Вера себе под нос. Потом сняла с комода самовар и сказала деловито: — Ну, самовар-то на дне поместится…

— Нам предстоит бегство, а не развлекательное путешествие, свекровушка дорогая, — сказала мать.

— Хорошо, постараюсь не забывать, — сухо ответила Вера. — Не понимаю только, почему его надо оставить здесь, — продолжала она, но поставила самовар обратно на комод.

В комнату вошел дедушка Беня, посмотрел, как управляются жена и невестка, и сказал, тряхнув головой:

— Бабы укладываются…

Вошла моя сестра Ханна, напевая:

Песенка звучала в миноре, хотя и на летнюю тему. Ханна подошла к матери, положила голову ей на плечо и вздохнула. Мать рассеянно похлопала ее по голове.

— Где ты выучила эти стихи? — спросила Вера.

— В школе, конечно, — ответила Ханна. — Я пою в школьном хоре…

— Ее хотят обратить! — воскликнула Вера.

— Ну, мы поем не только духовные песни, — сказала Ханна.

— Стихи очень красивые, — сказала мать. — Летние поля…

— У вас что, есть в школе хор? — спросил Беня. — Духовный хор?

— Ну да, только ведь мы поем не только духовные песни, — сказала Ханна тоном, в котором слышалось: «Да отвяжитесь вы!»

— Да-да! — с яростью в голосе сказала Вера. — Ее пытаются обратить, любыми средствами…

— А почему бы им не пытаться? — сказал Беня. — Почему бы им делать для нее исключение? Всех еврейских детей пытаются обратить. Это такая игра. В нее уж сколько веков играют. Ты что, не помнишь? — обратился он к Вере.

— Я не жила столько веков, — ответила Вера.

— Неужели ты не помнишь, что тебя тоже пытались обратить?

— Я ничего такого не замечала.

— Ах, ты не замечала. Зато меня эти чернорясые пытались обратить в Кронштадте. Был у нас полковой дьякон по имени Афанасий Дьяков, этакий страховидный, мрачный верзила. Уставится, бывало, на меня своими горящими глазищами, может, потому, что я был самый маленький… Три года донимал меня своими «аллилуйя» и «господипомилуй», колотушками и угрозами, оплеухами и молитвами, только я не сдавался ему, этой свинье… Меня он не смог обратить… Не потому, что я так уж привержен вере наших праотцев, а потому, что… сам не знаю почему, просто надо было держаться изо всех сил… и такой противный он был, этот дьякон.

— В нашей школе преподаватель Закона Божьего ни разу не бил меня, — задумчиво сказала Ханна, — наоборот…

— Что значит — наоборот? — спросила мать.

— Ну, он иной раз возьмет за руку, говорит красивые слова, заглядывает в глаза…

— Не давай черту мизинец! — воскликнула Вера.

— Именно так, — засмеялся Беня. — Не поддавайся на уловки этого учителя Закона Божьего, слышишь? Наш Афанасий тоже порой говорил красиво и похлопывал по мягкому месту, а потом опять принимался бить — и руками, и ногами… Запомни, что я тебе сейчас сказал: ногами!

— Запомню, запомню, — устало отозвалась Ханна. — Только ведь мы поем не только духовные песни…

— Я тебе не о песнях говорю. Попы есть попы, а законоучители есть законоучители и учат своей религии, какой бы она ни была. Обдуряют народ своими аминями, благовониями и прочим дерьмом… После того как Афанасий Дьяков расстался с надеждой меня обратить, меня определили в хедер к раввину Гейтельбауму, с тем чтобы я научился молитвам и в тринадцать лет провел бармицву. А спроси, бил ли меня раввин Тейтельбаум?

— Он тебя бил? — спросила Ханна.

— Ты спрашиваешь — бил ли?! Еще как бил! Бил книгой по голове, если я не мог достаточно быстро заучить мафтир. Он был осел. У него из носа и из ушей росли пучки черных волос. Это надо было видеть.

— Теперь этим обращениям конец, раз мы уезжаем, — сказала Вера.

— Ты думаешь, они не примутся за это же и в Швеции? — спросил Беня. — В школе или на улице, а то и в твоем доме? Они проникают к человеку в дом, от них нигде нет спасения, от этих обратителей. Когда твой отец Арье был маленьким, Ханна, барышни из Армии спасения заманивали его булками слушать церковную музыку. Такие правила игры: кошке салаку, еврейскому пацану духовные вирши с булкой. Арье слушал и ел, потому что любил булку, но только не продавал этим святошам душу за сладкую булку. Цены же повыше не предлагалось.

— Может, дадите нам возможность спокойно укладывать вещи, милостивые дамы и господа? — спросила мать.

Беня стал у окна и раскинул руки:

— И сказал Господь Авраму: Я Бог Всемогущий, ходи предо Мною и будь непорочен. И поставлю завет Мой между Мною и тобою, и весьма, весьма размножу тебя. И пал Аврам на лице свое, а Бог ему по-дружески сказал: Встань, не будешь ты больше называться Аврамом, но будет тебе имя Авраам. Вставай же, что уткнулся носом в цветочки! Ибо Я сделаю тебя отцом множества народов! иди впереди Меня и будь безупречен. И Я заключаю союз между нами, собой и Мной, и приумножаю тебя преизобильно, сказал Бог Аврааму, и Авраам в страхе пал ниц на лицо свое, и Бог ласково сказал ему: «Встань, Авраам, да не зовут тебя впредь Аврамом, а Авраамом, что ты лежишь тут, лицом в тюльпанах, ибо делаю тебя отцом множеств народов!» И Авраам оторвал голову от земли и спросил, что это значит: отец множества народов? Тогда Бог наступил на затылок Аврааму и снова глубоко затолкал лицо его в прах земли и продолжал безжалостно: «Я поставлю завет Мой между Мною и тобою и между потомками твоими после тебя в роды их, завет вечный, и дам тебе и потомкам твоим после тебя землю, по которой ты странствуешь, всю землю Ханаанскую, во владение вечное… Из поколения в поколение, — безжалостно добавил он, — на вечные времена заключаю Я союз и даю тебе и твоим потомкам эту землю, где ты проживаешь как иноземец, всю землю Ханаанскую, в вечное владение…» А Авраам робко спросил: «Что мне Ханаан, ведь я халдеянин, мне бы жить в Уре Халдейском…» Но Бог сказал сурово: «Подними глаза свои и погляди по сторонам, на север и на юг, на восток и на запад…» И поднялся Авраам, и протер глаза, и огляделся. И сказал Господь: «Вот, всякую землю, которую видишь, отдаю тебе и твоим потомкам на вечные времена. Гляди!» Но ничего не видел Авраам, ибо в глазах его был прах земли Ханаанской. Ослепший, спотыкаясь и шаря вокруг себя руками, пошел он вперед, ища воду, чтобы прополоскать глаза свои, искал и торкался туда-сюда и наконец встретился с человеком, у которого было сердце и который провел его к воде, и Авраам вымыл прах из глаз своих. Затем он огляделся вокруг и спросил: «Это ли та земля, которую Ты дал мне и потомкам моим, Господи?» Но Бог тем временем совсем забыл про Авраама и его потомство и помогал устранить трудности другому праведнику и не слышал слов Авраама. И тогда Авраам стал ходить по стране, ища место, где Бог говорил с ним и затолкал лицо его в прах земли, искал, искал, торкался туда-сюда, две тысячи лет искал, но не нашел и в конце концов пришел сюда, на равнины северной страны, в Финляндию, на берег Ботнического залива…

— О чем ты разглагольствуешь, безумный? — перебила его Вера. — Время ли сейчас шутки шутить?

— Я не шутил. Это Библия. Просто пришло на память, когда разговор зашел об этом Тейтельбауме, — сказал Беня. — Вам надо было видеть этого человека. Вы бы не поверили своим глазам. Он умер незадолго до Первой мировой войны от предупредительного выстрела какого-то таможенника на границе между Польшей и Литвой.

— Не завирайся, старик, — сказала Вера. — Тогда не было ни Польши, ни Литвы, ни границы между ними.

— Не было? Где же они были? Откуда же они так, вдруг, появились на карте?

— Я хотела сказать, они не существовали как государства, — сказала Вера.

— Ты еще, может, скажешь, что Тейтельбаум жив? Уж конечно, мне лучше знать. Он мертв-мертвехонек. Да я о нем и не печалюсь.

— Помолчи, дай нам подумать, что взять с собой.

И они думали, эти три поколения евреев, что взять с собой в дорогу, в изгнание. У них не было опыта бегства. У еврейских женщин в Польше из столетия в столетие лежали наготове в углу узлы на случай бегства. Где-то была даже напечатана на идише брошюра под названием: «Что следует знать каждой еврейской женщине», одна глава которой посвящена указаниям на случай подготовки к бегству морским путем, но никто не позаботился привезти такую книгу в Финляндию. Плавания в лодке Вера боялась больше, чем антисемитов, Мери, моя мать, не знала, что и подумать, но боялась за своих детей, сердце моей сестры Ханны сжимала железная рука Геца фон Берлихингена. Беня глядел на них и хлопал глазами. Он подошел к комоду, достал из одного ящика русскую газету от 1905 года, сел и стал читать в разделе «Право» новости, которые много раз читал до этого.

«Во время житомирских погромов, 24 апреля, в Троянове были убиты десять еврейских юношей, шедших на помощь своим соплеменникам. Об этом рассказывает восемнадцатилетний Яков Митновецкий, который уцелел и был доставлен в еврейскую больницу в Житомире: „Нас было четырнадцать человек, мы направлялись из Чуднова в Житомир. В Троянове нас окружила шайка подонков, они отняли у нас все, что у нас было, и набросились на нас с топорами и плетями. Я видел, как мои товарищи замертво падают наземь, один за другим.

Затем на место прибыл городовой — нас к тому времени осталось в живых четверо. Городовой приказал доставить нас в больницу в Житомире, но по пути туда нас вырвали из рук наших защитников и снова избивали и истязали. Меня связали и привезли к какому-то священнику. Он умолял их оставить меня в покое. Но эти подонки только смеялись, вытащили меня из дома и снова били. Тогда наши охранники заявили, что отвечают за наши жизни, поскольку городовой приказал им доставить нас в Житомир. Ну, если так, то мы отпускаем его, но сперва пусть этот жидовский пес увидится в последний раз со своими дружками.

Меня в бессознательном состоянии доставили к моим товарищам. Очнулся я от того, что мне на голову вылили ведро воды, и обнаружил, что лежу в луже крови. И тут я увидел десять трупов моих товарищей… Один валялся в крови без головы, у другого был вспорот живот, у третьего отрублены руки… Я потерял сознание и очнулся только тут в больнице“».

«И это в моей старой доброй России… — подумал себе Беня. — А чего только не рассказывают про немцев… Некоторые утверждают, что все гонения на евреев в России и Польше лишь мелкие придирки по сравнению с тем, что творят немцы в Европе…»

Он взглянул на жену и невестку, на внуков и сказал:

— Уезжайте, милые мои женщины, и пусть кто-нибудь благословит вас, спасет и поможет вам в Швеции, стране Трех корон, которая не воюет и, даст Бог, убережется от войны… Ну а я остаюсь, как уже сказал, достану свой сербский пистолет, сниму со стены дробовик Вильгельма Ку-ку, заварю чай и усядусь в кухне ждать. Если они придут — у меня указательный палец давно уже скрючен, не придется и сгибать, чтоб нажать на спуск. А не придут — пойду спать. А то и в Хельсинки отправлюсь. Сыт по горло здешним антуражем.

— Где тебе управиться с оружием, стар ты уже! — сказала Вера. — Шел бы лучше сразу спать, уже поздно. Никто сюда сегодня не придет. А может, и вообще никогда..

— Но если придет, я готов. Солдат, он и в старости солдат. Я вовсе не жажду убивать, но и меня не изрубить на куски топором.

— Что ты мелешь? Кто тебя собирается рубить топором?

— На свете всякое бывает, людям всякое взбредает на ум.

— Хватит чушь-то пороть. Укороти свою фантазию, — прошипела Вера.

— Ты не знаешь, какие вещи случаются на свете, женщина, — вскипел Беня. — Не знаешь, сколько зла в людях, как это знаю я, так что укладывай свои пожитки и не раздражай меня.

— А ты не мешай нам, — ответила Вера.

— Если б только мы знали, что брать с собой, — вздохнула мать.

— Лишь самое необходимое, разумеется, — сказала Вера.

— Когда с тобой два маленьких мальчика, необходимо столько вещей, что не уместятся в целый вагон…

— Ну а ты, Ханна, что ты возьмешь с собой?

— Ничего, — тихо ответила Ханна.

— Не придуривайся, уж конечно, ты хочешь что-то взять с собой, — сказала мать.

— Нет, ничего, — печально повторила Ханна.

— Не горюй, — ласково сказал Беня. — Вот увидишь, со временем все устроится. Подумай об Арслановых, Вера, вспомни, что с ними было и как потом повернулась их судьба…

— И как же она повернулась? — спросила Мери.

— Какие такие Арслановы? — спросила бабушка.

— Ну как же, — сказал Беня. — Юнус и Кара Арслановы, татары из Казани. А теперь живут в Хювинкяя. Наше нынешнее положение похоже на их тогдашнее. Так похоже, что перепутать можно.

— Вот ты и перепутал, — сказала Вера.

— Да нет. Сейчас расскажу… — сказал Беня, садясь. — Значит, так. Арслановы были родом из Казани. Бежали от большевиков. Бросили дом и процветающую пушную контору. Ну, за ними по пятам шли красные…

— Кто их заставлял бежать? — спросила Мери.

— Никто, невестушка, никто. Но так или иначе, они бежали. Им не раз приходилось худо, но они таки живыми добрались до Крыма. Там, в севастопольской гавани, собрались тысячи, десятки тысяч людей, в таком же положении, что и они, — русские, греки, немцы, евреи. Все пытались сесть на пароход. Арслановым сесть не удалось. Юнус Арсланов был тщедушный, страдавший сахарным диабетом человек, и не было у него ни золота, ни драгоценностей; был только мешок рублей, но ни одного капитана рубли не интересовали. Ни на какой пароход он не попал, и его семейство тоже.

— Бедняги, — сказала Мери.

— Как-то в одном кабаке он расплакался на плече у какого-то плешивого крымского татарина, — продолжал Беня, — правоверного праведного мусульманина. Беда Арслановых глубоко тронула его. Татарин этот был контрабандист и владел небольшим парусным суденышком. Он всплакнул заодно и пообещал перевезти Арслановых через Черное море в Турцию, как только установится погода. Арсланов целовал его в щеки и обещал отдать все свои рубли и серебряные украшения, но тот отказался. У него было лишь одно желание, но он не сказал какое.

— Какое же? — полюбопытствовала Ханна.

— Он не сказал. Однажды на рассвете он пришел в гостиницу Арслановых — они жили в гостинице, — разбудил их, вывел в гавань свое суденышко и пустился, с помощью Аллаха, в плавание по Черному морю. Ветер был попутный, никто не обращал на них внимания. Они шли и шли себе под парусом, вышли в открытое море, скоро и берег Крыма исчез из виду. Морской простор, попутный ветер, дышалось свободнее, Арслановы благодарили судьбу, Аллаха и татарина и спросили его, что он хочет за переезд. И вот посреди Черного моря татарин соизволил заговорить. Пожелал взять в уплату дочь Арслановых.

— Какой ужас! — воскликнула Ханна.

— В ужас пришли и сами Арслановы. Они пытались торговаться, артачились и возражали. Арсланов предложил взять вместо дочери жену, однако татарин не соглашался, начал сердиться, обозвал Арслановых неблагодарными и под конец пригрозил повернуть обратно и сдать их красным. Потом передумал и пригрозил утопить их всех, и себя вместе с ними, потому что не будет ему жизни без дочери Арслановых. Что вы на это скажете? Не позавидуешь и положению Арслановых.

— Ну и что же из всего этого вышло? — спросила Мери.

— Дочь, ее звали Гайде… — хотел было продолжить Беня, но Вера перебила его:

— У Арслановых в Хювинкяя нет дочери с таким именем!

— Ну да, больше нет, — сказал Беня.

— Я бы на ее месте не пошла за старого плешивого татарина, — сказала Ханна. — Лучше утопиться.

— А старый рыбак-северянин тебе сгодится? — спросил Беня. — Холостяк, честный и порядочный, владеет домом и избушкой с зеленой мебелью…

— Не стращай девочку, она и так хандрит, — сердито сказала Вера, увидев, что Ханна побледнела.

— Ну вот, — сказала Мери. — Все вещи уложены.

— И все слезы выплаканы, — сказала Вера Арье, вернувшемуся от рыбака. — Когда отправляемся?

— Ночью, если не будет луны.

Однако ночь была лунная. Следующим вечером Беня, Арье и Ёрник Тартак допивали остатки вина, к ним присоединился и Вильгельм Ку-ку, принесший две бутылки самогона, которые припасал на черный день.

— Кончится это когда-нибудь? — спросила Вера в кухне у Бени.

— Кончится, и очень скоро. Видишь ли, тут есть одна закавыка, — ответил Беня.

— Какая?

— Ничего не выходит с отъездом.

— Как так?

— У Вильгельма мало горючего.

— Какого горючего?

— Для лодки, керосина.

— Господи Боже, а мы-то укладывались, рыдали и вообще готовились! Теперь вроде бы в самый раз отправляться. А под парусом лодка не ходит?

— Ходит. Да только на море затишье вот уже три дня.

— Ну так я нашлю вам ветер… бурю… потоп… — взбешенная, сказала Вера и ушла к себе в комнату.

Беня только плечами пожал.

В ту же ночь поднялся сильный восточный ветер, он задирал на женщинах юбки и повалил одну старушку… Беня что-то бормотал про колдовские штучки, мужчины целый вечер пили, и Вильгельм Ку-ку не держался на ногах.

Мы так и не отплыли в Швецию в ту ночь, когда Вера подняла сильный ветер, а на следующий день он стих. Вильгельм Ку-ку предложил ждать до тех пор, пока не удастся раздобыть горючего, чтобы хватило туда и обратно. Но он понятия не имел, где его раздобыть. В то время с керосином было туго, и даже рыбакам выдавали одну кружку по пятницам.

Контрабандист Тартак, который вроде бы остался жить у нас, заявил, что, возможно, через несколько дней достанет керосина, сколько нужно, если у нас найдутся деньги, чтобы вложить в столь сомнительное предприятие. Другой возможности не было, и Ёрник Тартак отбыл, уповая на свои неведомые связи, а мы остались ждать.

Ждали день, еще полдня, Ёрник не возвращался. Вместо него явился живший в деревне русский военнопленный, помогавший деревенским в разного рода работах, а Вильгельму Ку-ку — чинить сети и солить рыбу. Звали его Семен, он был высокий, тощий, жилистый мужик из Средней России, по матери наполовину мордвин. Доброжелательный и смышленый, он навострился с улыбкой петь издевательские куплеты про финских охранников и своих хозяев прямо им в лицо, а те, естественно, ничего не понимали.

— Отличный малый, и поет здорово, — сказал Ку-ку.

Бене как-то раз довелось услышать, как Семен поет куплеты про своего жирного и тупого хозяина. Беня рассмеялся и заговорил с Семеном по-русски. Семен поначалу испугался, решив, что Беня разоблачит его перед хозяином и другими деревенскими, однако Беня просто пригласил Семена к нам домой. Дома Вера встретила его хлебом, простоквашей, рыбой и блинами.

После этого Семен стал часто бывать у нас. Дело в том, что он мог почти свободно передвигаться по деревне, и деревенские обращались с ним вполне по-человечески. Его счастье, что он попал в эту деревню: в других местах с русскими военнопленными обращались очень плохо. В лагерях они умирали голодной смертью.

Он харчевался у нас, помогал Бене и Вере по хозяйству, носил меня на плечах и аккомпанировал на губной гармошке моей сестре, когда она что-то напевала.

— Ему хорошо у этой толстой вдовы Оллас. Там больше сотни овец, двенадцать дойных коров. Там с голоду не помирают. А иной раз и рюмку поднесут, сам видел, — не без зависти рассказывал Вильгельм Ку-ку. — Между делом небось и трахнет хозяйку.

— Кого-кого?

— Да все ту же вдову Оллас, что владеет подворьем. Ходит слух по деревне.

Семен ел овощной суп, и Вера спросила, правда ли, что в Советской армии есть женские части. Семен сказал что-то по-русски.

— Что он говорит? О чем он рассказывает? — полюбопытствовал Арье.

— У него брат и две сестры, — перевел Беня. — В его родном городе пятнадцать башен…

— Каких таких башен?

— Надо полагать, в городской стене, — высказал предположение Беня.

— Сколько башен? — спросил Арье.

Беня перевел его вопрос Семену.

Семен с минуту считал по пальцам.

— Четырнадцать, — сказал он наконец.

— Четырнадцать башен, — перевел Беня.

— Похоже, сначала-то маленько преувеличил, — усмехнулась Вера.

В тот же вечер с пустыми руками возвратился Ёрник Тартак.

— Похоже, на этот раз не повезло, — сказал Арье.

— Ты думаешь? — хитро спросил Ёрник.

— Так ведь керосину нет?

— Нет, но скоро будет, — возразил Ёрник.

— Когда?

Однако Ёрник не пожелал сказать. Да он и не знал. Он лишь призывал всех сохранять спокойствие и сам оставался спокойным.

— Что новенького слышал? — спросил Арье.

Ёрник немного подумал, затем сказал:

— Слышал, будто финские части СС не справятся даже со школьниками. Но говорят, скоро прибудут новые части.

— Эх, был бы керосин, — озабоченно сказал Арье.

— Я же сказал — будет.

— Ты на все сто уверен? — спросил Арье.

— Нет.

— Но задаток уплатил?

— Вынужден был.

— Есть ли хоть малейшая вероятность, что за эти деньги мы получим керосин? — со вздохом спросил Арье.

— Наверняка получим, — ответил Ёрник, — если только можно полагаться на слово человека.

— Смотря какой человек, — сказал Беня.

— Ну, человек как человек… — уклонился от ответа Ёрник.

— Да ты, часом, не купил ли опять водки? — ужаснулась Вера.

— Мне ли покупать вино? Как сказано в Библии:

— Посмотрите, как он ханжит, — сказала Вера.

— Я чту Писание, но я не праведник. Праведником был мой старший брат…

У него я научился всему, что знаю о Библии. Он читал ее вслух, и не только на иврите, как читают многие, мало что понимая, кроме «аминь» да «Авраам», он читал ее и по-фински, так, что и мне было понятно и кое-что западало в память. Таким праведным и ученым был мой брат, что его послали в Иерусалим в школу раввинов и он стал великим раввином, самым великим у нас в стране.

— Не было у нас в стране великих раввинов, — сказала Вера. — Был только мясник, что ходил на вечерние курсы, да сапожник-самоучка…

— Из брата мог бы выйти великий раввин, — упорствовал Ёрник, — да только не попустил Господь. Из моего брата Менделя раввина не получитесь — ни великого, ни малого.

— Почему? — спросил Арье.

— Он сломался, бедняга, что-то пошло не так… Не выдержал…

— Чего не выдержал? — спросила Вера.

— Дайте же мне говорить и не перебивайте на полуслове… Так вот… Не выдержал… Запил…

— Как? Учась на раввина? — удивилась Вера.

— Ну, дело было так, — сказал Ёрник и начал рассказывать.

Менделя послали в Иерусалим вскоре после окончания Первой мировой войны, когда турок оттуда вышвырнули и хозяевами в городе стали англичане. Мендель прибыл в Иерусалим, доложился в школе раввинов и отправился на поиски жилья. Казалось бы, подыскать жилье такому приличному, в чистом платье, внушающему доверие молодому человеку нетрудно; любой хозяин смело сдал бы ему любую комнату, даже девичью светелку и девицу в придачу. Однако Мендель не мог найти квартиру, то есть квартир сдавалось предостаточно, но он их не находил! Не мог найти те, которые ему подбирали жилищные маклеры: не находил домов, в которых должны были быть квартиры, и даже не всегда находил улицы, где должны были быть дома. Он заплатил пять монет за пять адресов, по которым должны сдаваться квартиры. Он бродил по городу, пытаясь отыскать только что переименованные улицы, только что снесенные дома… Вот, кажется, нашел наконец улицу Возроптал-народ-в-пустыне, а это, оказывается, нынче улица Никто-не-может-избежать-своей-судьбы, хотя на карте значится как Не-пожелай-дома-ближнего-своего… Мендель неразлучно таскал с собой тяжелую дорожную сумку и скоро взмок от пота.

В сумке были Библия и тома комментариев к ней, научные труды, словари и разные другие книги, a книги весили немало.

И вот он, Мендель то есть, стоит посреди улицы Сделай-себе-кисти-на-краях-одежд-твоих и не знает, куда обратиться. Красивые дети со звонкими голосами играют вокруг него в игры на деньги медными монетами времен императора Нерона. Старый марокканский еврей, приехавший в Иерусалим умирать, но все еще живой, высоко поднимая ноги, переступает через головы детей и предлагает купить крендели, крича на идише в польском варианте: «Купите бейгелах! Бейгелах! Бейгелах!» А по другой стороне улицы идет усатый араб с подносом на голове, полным чего-то липкого и сладкого, невидимым под слоем мух, и кричит: «Зум-зум, вуз-вуз, свежие, вкусные, недорогие!» И Менделя чуть не тошнит, когда он представляет себе, как кладет в рот такой лакомый кусочек.

Собравшись с духом, он бросается к продавцу газет и кричит ему в ухо: «Мне нужна комната!» И тут все разрешается словно чудом: продавец газет с улыбкой говорит: «Я знаю человека, у которого есть комната» — и отводит Менделя к сапожнику-арабу. «У вас есть комната, эфенди?» — говорит продавец газет. «Слава Аллаху, у меня есть комната», — говорит сапожник. «Этому еврею нужна комната», — говорит продавец газет. «У него нет комнаты?» — жалостливо спрашивает сапожник. «У него нет комнаты. У вас есть комната, не так ли, эфенди?» — «Есть, есть у меня есть комната», — довольный, повторяет сапожник. И продавец газет говорит Менделю: «Ну вот, вот человек, у которого есть комната» — и уходит, довольный проделанной работой.

Мендель глядит на сапожника, сапожник глядит на Менделя.

— И вы тоже найдете комнату, если будет на то воля Аллаха, — утешает его сапожник, но Мендель не понимает по-арабски.

После этого Мендель попал в бывший немецкий квартал. Здесь действительно когда-то жили немцы, однако они выехали вместе с турками, когда Англия получила мандат на Палестину. Немцы уехали, но остались их дома. Некоторые из них напоминают добротные буржуазные дома Центральной Европы с крутыми крышами из красной черепицы и высокими дымовыми трубами. И тут случилось так, что один из полученных Менделем адресов оказался действительным, ибо в одном из домов ему и вправду предложили комнату внаем. Дом был построен шашлыкмахером Фердинандом Хинце, однако теперь в нем жил Рубин Рубин, который недавно переехал из Молдавии в Палестину, сам не зная зачем.

Мендель прошел маленьким заросшим сорняками садом мимо птичника с курами и гусями и постучался к Рубину в дверь. Дверь открылась, и на пороге показался хозяин, он был в нижней рубахе, почесывал свой круглый живот и недоверчиво глядел на Менделя.

— Добро пожаловать, — пробормотал он на румынском идише и жестом пригласил Менделя пройти в дом. — Мы люди простые, — для верности добавил он.

Его жена в волнении сновала взад-вперед.

— Откуда изволили прибыть, молодой человек? — спросил Рубин.

— Из Финляндии, — ответил Мендель.

— Из Финляндии, из Финляндии… из какой такой Финляндии?

— Ну, из Суоми… из страны Суоми… Из Суоми…

«Бедняга заикается», — подумал Рубин и многозначительно посмотрел на жену,

После короткого разговора Рубин Рубин повел Менделя за дом и показал ему маленький побеленный арабский домик, едва видный за обвивавшими его гирляндами дикого винограда. Он был намного меньше бюргерского дома Хинце — Рубина, в нем была всего лишь одна комната. У этого арабского дома были почти метровой толщины стены и сводчатая крыша. Два маленьких окна были расположены так высоко и так глубоко упрятаны в стену, что дотянуться до них можно было, лишь встав на стул. Это была довольно мрачная конура, единственной мебелью в ней были железная кровать, стол, пропахший сыром шкаф и стул, едва державшийся на трех ножках, поскольку четвертую отгрызли термиты. Понятное дело, ни туалета, ни умывальной комнаты в доме не имелось, удобства находились во дворе за домом.

Мендель был несколько разочарован, но Рубин заверил его:

— Дом хороший, летом в нем прохладно, а зимой тепло… Запрете эту дубовую дверь, и никто вас не побеспокоит. Будете как в другом мире. Сможете изучать Тору и Гемару, Мишну и даже санскрит. При закрытой двери вы ничего не слышите и никто не слышит вас.

Так вот и вышло, что Мендель остался жить в этой конуре.

— Что он за человек? — спросила Рубина жена.

— Говорит, что не пьет, — сказал Рубин.

— Не пьет? — повторила жена и саркастически воздела руки. — Боже милостивый! Он не пьет. Я не езжу на велосипеде, а он не пьет!

— Должно быть, он хотел сказать, что не пьет спиртного, — пояснил Рубин.

— Мне-то что за интерес, чего он не пьет? — спросила жена. — А есть-то он ест?

— А еще он не курит, — объявил Рубин.

— Праведник. Ну а как насчет женщин? — продолжала жена.

— Малке, золотко, как-никак он порядочный человек…

— Он мужчина. Надо было спросить. Что, если он начнет водить сюда женщин? Да скажи ему, чтоб он и близко не подходил к нашей Дворе…

— Помилуй! Дворе всего двенадцать лет…

— Вот именно!

Им не о чем было беспокоиться. Мендель и вправду был серьезный и порядочный молодой человек: не пьет и не курит, лишь усиленно штудирует священные тексты, усердно учится и хорошо успевает в школе раввинов, ежедневно утром и вечером ходит в синагогу, тем более в субботу. Свое черное платье и белую рубашку содержит в чистоте. По мнению супругов Рубиных, он невозможно скучный, нелепый, как жираф, молодой человек, но они им довольны.

В день рождения барышни Дворы Мендель подарил ей Библию с серебряным обрезом. Рубин долго придумывал отдарочек и в конце концов извлек из своих запасов бутылку венгерской сливянки, полученную от кого-то в качестве ханукального подарка.

— Спасибо, но я не пью, — снова уверил его Мендель.

— Ничего, — сказал Рубин, — выставишь гостям.

Мендель вежливо поблагодарил и спрятал бутылку в самое потаенное место в шкафу.

В конце недели семья Рубиных отправилась в Петах-Тиква навестить мать жены. Рубин Рубин зашел к Менделю и объяснил, как кормить кур и гусей, потому что кому-то надо же было кормить их, пока он в отлучке. Мендель пожелал ему счастливого пути и попросил передать привет старой госпоже. Рубин вышел во двор к ожидающей его семье, тщательно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь и по рассеянности запер ее на наружный замок. Затем все, галдя, двинулись к железнодорожной станции и сели на восемнадцатичасовой поезд.

Мендель был в прекрасном расположении духа, когда они отбыли, ибо это означало, что он может работать в тишине и покое. Он вновь углубился в толкования Талмуда и исследовал место, где обсуждалось, что хотел сказать Господь фразой: «Если у тебя будет кто нечист от случившегося ему ночью, то он должен выйти вон из стана и не входить в стан». Мендель читал ученые толкования и догадки о том, что может случиться с человеком в стане в ночное время, пока ему не стало жарко и он не пошел открыть дверь. Но, к своему удивлению, не смог. Дверь была заперта. Он стал искать ключ, но вспомнил, что ключ остался снаружи. Немного подумав, он сел и продолжил чтение. Затем подошел к двери и стал колотить в нее. Это не помогло. Дверь не поддавалась. Никто его не слышал. В эту минуту Рубины ссорились в купе поезда.

Мендель съел хрустящий хлебец и стал молиться. Четыре часа спустя он начал оглядываться вокруг, словно ища чего-то. Посуды, хотя бы кружки, у него не было никакой. Он попытался влезть на узкий подоконник, но это ему не удалось… Он посмотрел в угол комнаты. Сливного отверстия в каменном полу не было. Он посмотрел на свои сандалии и подосадовал, что не купил резиновых сапог, он посмотрел на свой портфель и снова пошел трясти дверь.

Туг он вспомнил, что кое-какая посуда в комнате у него есть: бутылка со сливянкой. Мендель достал из шкафа бутылку. Посудина подходящая. Но полная. Мендель оглянулся вокруг, ища, куда бы перелить вино. Посуды не было. Справившись по Библии, он решил, что сперва можно было бы выпить вино. Мендель вынул пробку и, удивляясь незнакомому запаху, понюхал сливянку. Затем, осторожно зажав нос, сделал первый глоток. Он закашлялся и покраснел. Но другого пути не было. Он закрыл глаза и сделал второй глоток…

Соседи нашли Менделя в углу комнаты, где он валялся совершенно пьяный и нараспев читал мафтир на текущую неделю.

— Нечего сказать, хорош будущий раввин, — говорили они Рубиным. — И ладно бы только налил шары, так ведь еще и ведет себя безобразно… Пустая бутылка посреди комнаты, а рядом лужа мочи. Можете себе представить…

— А ведь, казалось бы, такой порядочный, набожный… Ну да теперь-то видно, — сказали Рубины и не захотели держать такого жильца.

Мендель нашел себе другое жилье, но сбился с пути истинного и, что хуже всего, уже никогда на него не вернулся.

— Он завелся, — пояснил Ёрник. — Пристрастился к сливянке. Его все чаще тянуло ее отведать, поначалу он тайком прикладывался к бутылке, затем стал форменно пьянствовать, и в конце концов его вышибли из школы. Только ему-то что! Его засасывало все глубже — сливянка в Палестине дешева. Так вот и не получилось из него ни раввина, ни кантора, ни хотя бы служки при синагоге, — вздохнул Ёрник. — От пьянства он и погиб, мой младший брат Мендель.

— Какая жалость, когда многообещающий молодой человек сбивается с пути и погибает, — растрогавшись, сказала Вера.

— Пьянствовал-то он долго, а умер только в прошлом году, — уточнил Ёрник. — Ему удалось все же кое-как встать на ноги, он проворачивал всякие гешефты и в конце концов основал туристическую контору. Но он таки был пьяницей, жалким существом. Выпивал по бутылке сливянки в день.

Вечером, когда они сидели за чаем, в дверь постучали и в комнату вошли двое немцев — капрал и младший сержант. Они вежливо поздоровались, сняли фуражки и сказали:

— Grüss Gott![18]

— О Господи! — прошептала Вера.

Беня побледнел, а Арье от изумления словно прирос к полу.

— Wir suchen einen Pilken[19], — сказал капрал, парень с веснушчатой физиономией.

— Einen Herrn Pilka… etwas… Tatar?[20] — уточнил младший сержант.

Арье потянулся к своему ранцу.

— Чего они хотят? Кого ищут? — в ужасе спросила Вера.

— Скорее всего, меня, — невозмутимо произнес Ёрник.

— Ach, da Sind Sie ja… gut[21], — улыбаясь, сказал сержант и дал Ёрнику знак следовать за собой. — Verzeihen Sie[22], — сказал он, оглядываясь.

Арье сунул руку в ранец и вытащил оттуда наган.

— Никто никуда отсюда не пойдет, — дрожащим голосом сказал он, показывая немцам наган.

Те побледнели и прижались друг к другу.

— Куда вы хотите… его… увести? — спросил отец, побагровев.

— Убери пушку, дружище, — ужаснулся Ёрник. — Они ко мне.

— Не уберу, — сказал отец, взмахивая наганом, — только через мой труп…

— Was ist los?[23] — прокукарекал веснушчатый сержант.

— Ну чего ты разоряешься? — рассвирепел Ёрник. — Ты же хотел керосина. Вот они и принесли тебе керосин. А-а-а… керосин?

— Ja, ja, Petroleum[24], — с жаром подтвердили немцы. — Wir haben für diesen Herrn Petroleum gebracht…[25] — Они указали на Ёрника.

Арье опустил наган и, ошеломленный, поглядел на Ёрника Тартака:

— Ты купил керосин у немцев?

— У кого ж еще? — удивленно произнес Ёрник.

Указательный палец на правой руке дедушки Бени был поранен, весь в рубцах, скрючился и стал жестким и негнущимся. Когда дедушка поднимал правую руку, по своему обыкновению приветствуя знакомых на улице, указательный и большой пальцы образовывали кружок, как бы говоривший: «Все идет хорошо, все в порядке…» Я как-то раз видел в американском фильме про войну, как сержант-янки тем же жестом отдавал своему отделению приказ «в атаку»: «Левое полуотделение в атаку, правое ведет огонь! Марш-марш! Пусть эти косоглазые посурляют кровью!»

Когда дедушка здоровался со встречными на улицах Хельсинки, многие, те, кто не знал его, приходили в замешательство. Улицу бросало в дрожь, люди начинали метаться туда-сюда, некоторые застывали на месте и лихорадочно перебирали в мыслях: «Что идет хорошо?.. Как он может знать?.. Что за черт!..» Ничего особенного дедушка не знал. Его, маленького, но общительного человечка, удивляло и радовало, что люди, которых он не знает и видит впервые, так почтительно и осторожно разговаривают с ним.

Живо помню этот скрюченный палец дедушки: маленьким мальчиком я вцеплялся в него всей ручонкой, когда дедушка выводил меня на прогулку. В 1945 году он тащил меня на своем пальце-крючке по бульвару мимо Народной оперы и развалин советского посольства — в уголке рта сигара, в левой руке коричневая трость с серебряным набалдашником, — посмеиваясь про себя над меткостью русских бомбометателей.

На улице Эроттая мы сели в трамвай, ходивший в северную часть города, — этакий допотопный вагон с открытыми передней и задней площадками и деревянными скамьями друг напротив друга.

Люди сидели на скамьях и, устав глядеть в потолок, смотрели в пространство в пяти сантиметрах правее или левее глаз сидящих напротив. В Хельсинки это называлось «проявлять деликатность». На задней площадке вагона стоял дородный мужчина с развевающимися на ветру седыми волосами. Он, как знакомому, кивнул Бене и подмигнул мне. Это был не торговец мясом Вейсбергер — Вейсбергер заикался, волнуясь, а мужчина на задней площадке молчал. Беня кивнул этому не-Вейсбергеру, тот снова кивнул в ответ и подмигнул мне, но опять-таки ничего не сказал. Я по-прежнему висел на пальце дедушки. На площадке появилась кондукторша, Беня заплатил ей, и мы прошли вслед за ней в вагон. Кондукторша по-змеиному обернулась к нам:

— В вагоне нельзя курить, вы что, не умеете читать?

— Умею, конечно! И что из этого? — удивился Беня.

— А что здесь написано, извольте взглянуть?! — ярилась кондукторша.

Беня взглянул на объявление:

— На этом языке я читать не умею. Вот мой внук, он умеет. Но он не курит.

— Тогда пусть заплатит по половинному тарифу. Ему наверняка больше четырех…

— Я сказал, он НЕ курит, — стоял на своем Беня.

— Но вы же сами сказали, что он умеет читать, — настаивала кондукторша, — а в три года еще не…

— Я уже в три года курил сигары. В Полоцке, что в Белоруссии…

— Это-то здесь при чем? — взвилась кондукторша. — Платите-ка за мальчугана, не увиливайте.

— И не подумаю, — парировал Беня. — Ему три с половиной года. К тому же вы не сказали, что написано на этой табличке.

— «Запрещено курить в вагоне» — вот что на ней написано. Выбросьте вашу сигару!

— Нельзя выбрасывать зажженную сигару на ходу. Вы понимаете, что говорите, милостивая госпожа? — в притворном ужасе проговорил Беня.

— Ну так погасите ее и припрячьте до следующего раза… Делайте с ней, что хотите…

— Сигару нельзя гасить, а потом зажигать еще раз, она потеряет вкус, это даже дети знают, — упорствовал Беня. — Не так ли?

— Сигару всегда курят всю целиком, — пробормотал я.

— Сейчас же платите за мальчишку или выйдите из трамвая! — крикнула разъяренная кондукторша и угрожающе защелкала компостером.

— Нам выходить на следующей, — миролюбиво отозвался Беня.

Я оторвался от пальца дедушки, и он тотчас взял под козырек, затем взял меня на руки и вышел из вагона, подмигнув тому, анти-Вейсбергеру. Тот тоже понимающе мигнул в ответ.

— Как вам не стыдно, старый человек! — крикнула кондукторша нам вслед.

Мы были на улице. С войной было покончено. В Выставочном зале хор победоносной армии пел финскому народу о мире и согласии. Солистами были знаменитые Виноградов, Александров и некий коротышка Кириллов, впоследствии жених моей старшей сестры Ханны. До женитьбы у них не дошло. Дедушка повел меня на этот концерт. Он очень любил меня и хотел, чтобы я своевременно осваивался с политическими реальностями.

На сцене расположился хор Советской армии, построившись полукругом в три ряда. Первый ряд стоял на полу сцены, второй на скамеечках, третий на стульях. При исполнении «Сталинского вальса» ряды стали раскачиваться в разные стороны. Зрелище было впечатляющее, но меня взял страх.

— Сейчас они упадут со стульев, дедушка, — прошептал я и схватил его за палец.

— Советская армия никогда не ссыплется со стула, дружок, — успокоил меня дедушка, но и сам весь напрягся, ибо раскачивание убыстрялось по мере того, как убыстрялся темп музыки, стулья скрипели под тяжестью вторых басов, положение становилось угрожающим. На последних тактах маленький тенор-мордвин, крайний слева, чуть было не упал ничком, но его успели вздернуть за погоны.

Публика с облегчением вздохнула и бурно выразила свое одобрение. Добрососедские отношения крепчали.

Со своей стороны, хор продолжал их укреплять и спел финский гимн и марш жителей Пори, при исполнении которого сам президент республики с супругой и адъютантом вошли в павильон с парадного входа. Все встали и разразились неистовыми аплодисментами. Затем все снова сели. Хормейстер что-то шепнул певцам, и они начали марш сначала. Несколько замороченный президент республики со свитой снова вступили в зал, на этот раз через другую дверь.

А чтобы окончательно покорить финскую аудиторию, хор спел еще и пару русских песен, «Очи черные» и «Калинку».

— Это песня про какашки, — сказал я дедушке, когда хор затянул: «Кааа-лин-кака-лин-кака-лин…»

— Это почему же? — спросил дедушка, который слушал с большим удовольствием.

Я хотел объяснить, но тут солист Виноградов запел своим знаменитым протяжным голосом и попытался поставить новый армейский рекорд протяжности, однако ему помешали: уже через минуту люди начали багроветь, распускать галстуки и расстегивать воротнички, хватая ртом воздух. Три старые женщины — члены Народно-демократической партии — лишились чувств. Виноградов нехотя закруглился, хор грянул:

— Люли-люли-люли…

После концерта дедушка вместе со мной пробрался за сцену. Он с деловитым видом бегал туда-сюда, дул в трубу и по-приятельски разговаривал с русскими. Стоит ли еще на своем месте Исаакиевский собор? Какое жалованье у советского сержанта? Чем советский трубач отличается от царского? Беня столкнулся с толстым советским капитаном и, как бывший унтер-офицер царской армии, инстинктивно взял под козырек. Капитан остолбенел, впился в Беню испытующим взглядом, поздоровался и вопросительно посмотрел на правую руку Бени. Затем его лицо просияло, он сделал рукой тот же жест, что и Беня, похлопал Беню по спине, а потом одобрительно поднял большой палец и велел Бене подождать. Затем исчез в людской толчее.

Минуту спустя он снова вырос перед нами, сгреб меня в охапку и дал знак дедушке следовать за собой. Мы вышли вслед за ним на Ярмарочную площадь. Там он остановился, опустил меня на землю, воровато огляделся вокруг и ловким движением извлек из кармана две бутылки водки. Протянул их дедушке и сказал по-русски:

— Вот. Все идет хорошо. Тетя Плиска шлет привет. Близнецы в Горьком. Будьте здоровы. Мир и дружба!

После этого он расцеловал дедушку в обе щеки, пощекотал меня усами и исчез.

Дедушка словно в трансе смотрел на бутылки. Он был в полном недоумении и несколько минут не произносил ни слова. Мало-помалу до него стало что-то доходить. Я потерял терпение и потеребил его за рукав. Он вздрогнул:

— Что такое? У меня нет тетушки ни в Горьком, ни где-либо еще. Я не знаю никаких близнецов.

— Пошли домой, — сказал я, хватая его за палец.

— Постой, — сказал он и вырвал палец. С минуту он задумчиво рассматривал его. Затем его лицо расплылось в ухмылке. — Сынок, ты знаешь, для чего служит этот палец? — лукаво спросил он.

— Ясно, для чего, чтоб я за него держался, — ответил я.

Он кивнул:

— Можно сказать и так. Но ты, сдается мне, держишься за палец, который приносит нам водку и уважение.

Он сунул бутылки в карман, я ухватил его за палец, и мы пошли домой.

Дома мать отругала его, что он забыл повязать мне шею шарфом, когда мы выходили из дома.

Правый указательный палец дедушки Бени выдержал Русско-японскую войну, в которой дедушка участия не принимал, и уцелел в испытаниях Первой мировой войны, хотя в ней дедушка участвовал и был ранен. Палец скрючился и перестал гнуться во время Второй мировой, но произошло это не на фронте — для службы в армии дедушка был слишком стар, — а при совсем других обстоятельствах.

Моему младшему брату Андрею было тогда восемь дней от роду, и весил он около пяти килограммов. Финская армия перешла южную границу и продвигалась вперед к смутно маячившему вдалеке Уралу. Все удивлялись, почему северные карелы не особенно дружелюбно встретили финских солдат. В занятом Петрозаводске был основан фонд Таннера. Люди миролюбивые томились в тюрьмах.

В доме дедушки собирались родные и знакомые. Мой отец, лейтенант, получил отпуск по случаю рождения моего брата Андрея и был за это Андрею благодарен.

— Сын мой, тебя будут звать Андрей, раз уж ты родился, — сказал отец и ткнул Андрея пальцем в живот. — Не лучше было бы подождать окончания войны? До мира еще три года.

Все удивлялись, до чего же Андрей похож на отца. Женщины сюсюкали и осыпали его поцелуями. Дедушка Беня, довольный, ворчал. Затем мать отнесла Андрея в смежную комнату. Его раздели, связали ему пухлые маленькие ножки и положили на спину на большую подушку. Целью всех этих действий было обрезание.

Одна из моих теток была медсестрой. Она хлопотала над Андреем, стерилизовала нож, ножницы и шприцы.

Беню начало трясти. Он отвел тетку в сторону и прошептал:

— Зачем, скажи на милость, все это в разгар войны? Мало вам того, что людей кромсают и раздирают на части на фронте и под бомбежками.

— Мало, — прошипела тетка, — война или не война — так делается всегда. На восьмой день мальчика обрезают, если только он не болен или слишком слаб. Этот ребенок крепок и здоров как собака. К тому же когда ребенку всего восемь дней, он почти не чувствует боли. А если и кричит, то только от испуга.

— Тебе легко говорить, — хрипло прошептал дедушка. — Тебе-то ничего не отрежешь. Откуда ты знаешь, больно это или не больно?

— А ты откуда знаешь? Тебе было больно? — съязвила тетка.

— Не помню, — признался Беня.

— Ну так не путайся под ногами и приходи тогда, когда позовут, — приказала тетка, пинцетом доставая скальпель из кипятка. Беня взглянул на скальпель, и на него нахлынули воспоминания об одной битве под Витебском в Первую мировую. Волосы тетки были собраны в пучок, пучок венчался белым накрахмаленным чепцом старой медсестры.

Отец мой и Андрея сидел на кухне, пил вино из маленькой рюмки и прихлебывал кофе из кружки — поочередно то капельку кофе, то капельку вина, то кофе, то вина… потом опять глоток и рюмочку… Он был сторонником обрезания, потому что это гигиенично и обеспечило ему отпуск. Но лично принимать участие в ритуале не желал.

— Пусть совершают свою церемонию без меня. Пусть помолятся и за меня. Пусть читают свои заклинания. Меня вся эта чепуха не интересует.

— Он просто не решается смотреть, как делают обрезание его сыну. Боится, что не выдержит, — объяснил Джек, толстокожий брат отца, своей сестричке Хаве.

Хава кивнула.

— У лейтенанта душа в пятки ушла, — злорадно заметила она.

За кантора, резника и моэла в общине был некто по имени Телефоянский. У него были длинная лоснящаяся черная борода и мягкий баритон. В конце войны он смылся в Соединенные Штаты, прихватив с собой из синагоги четыре серебряных и один золотой подсвечник. Он опасался, что, если придут русские, они уведут подсвечники, и хотел их упредить.

Беня отвел Телефоянского в сторону и прошептал:

— Прогневается ли Бог Авраама, Исаака и Иакова, если отложить это дело до более подходящего момента?

— В чем дело? Почему не сделать это сейчас? Мальчик болен?

— Не мальчик болен, а время. На мой взгляд, надо подождать, пока времена станут поспокойнее. Дождемся мира.

— Нет причин откладывать такое важное дело в такую даль, на неопределенное будущее. Мир! А наступит ли он, этот мир? И когда?

— После войны всегда наступает мир, господин кантор.

— Но мы не знаем когда, и будем ли мы тогда живы, и в каких условиях будем жить. Может статься, с малышом, храни его Господь, что-нибудь случится, и он останется необрезанным…

— Ерунда, милейший, так ли уж Господу важно, чтобы от пипки этого мальчика отрезали кусочек? Она и так-то вон какая крохотная!

— Важна не величина, а добрая воля, — заявил Телефоянский, — и вам следовало бы знать, почему это так важно. Этим действом заключается союз между Богом и людьми Его народа. Бог говорил с Авраамом и сказал…

— Ну а у Бога-то что обрезают? — вскипел Беня. — Какая-то уж очень односторонняя эта процедура.

— Вы просто разнервничались из-за мальчика, милейший, — успокаивающе сказал Телефоянский, похлопывая Беню по плечу. — К этому нет причин. В Вильно я ходил на курсы доктора Блауштейна и провел затем не меньше тысячи обрезаний без единого осложнения. Можете быть совершенно спокойны. И подумайте о том, как легко мальчик перенесет обрезание. Иначе обстояло дело с Моисеем. Крайнюю плоть Моисею обрезала острым камнем его собственная жена… Ему, Моисею то есть, было тогда за восемьдесят лет.

— Да, но в таком взрослом органе уже нет никакой чувствительности, — сказал Беня.

— Туареги обрезают мальчиков в тринадцать лет, — напомнил Телефоянский.

— А самим-то мальчикам тогда по сколько?

— Австралийские аборигены совершают этот ритуал над своими мальчиками в возрасте девяти лет и вдобавок густо татуируют их очень болезненным способом. Вам просто не случалось задумываться над этим.

— Верно, — сказал Беня. — Ладно, выкидывайте свои штуки, только я удалюсь куда-нибудь на это время.

— Э, нет, вы должны держать ребенка на руках во время всей процедуры, — сказал Телефоянский своим улыбчивым баритоном. — Надеюсь, вы ничего не имеете против.

— Да? А кто меня спрашивал? — И Беня развел руками в знак покорности.

Итак, Беня покорился и согласился держать Андрея в течение всей процедуры. Приготовления шли своим чередом. Когда все было готово, женщины перешли в смежную комнату, а мужчины надели черные ермолки, накинули на плечи молитвенные покрывала и взяли в руки молитвенники — все, кроме кантора Телефоянского, который взял в руки нож и пинцет. Мой отец Арье в мрачном расположении духа выпивал на кухне. Обряд мог начинаться.

Мужчины, раскачиваясь взад и вперед, читали подходящие к случаю молитвы. Кто-то начал читать не ту, его спешно поправили. Один из мужчин совсем не умел читать, однако этого никто не знал. Он на протяжении тридцати лет успешно выдавал себя за грамотного, участвовал в богослужениях и церемониях, но только шевелил губами, невнятно бормотал, рьяно раскачивался взад и вперед со всеми вместе в нужных местах возглашая «омейн» и «борух»[26].

Действуя таким образом, ему удавалось закончить молитву на несколько секунд раньше других, и он высокомерно обводил взглядом всех остальных. Поэтому его считали человеком набожным, хотя и простоватым. По роду своей деятельности он был коммерсант, звали его Шаблон и регулярно выбирали в члены общинного совета. Он был влюблен в мою мать, которая испытывала к нему отвращение. Отец сидел и пил вино на кухне.

Когда молитвы были прочитаны, настал черед Андрея. Восприемник номер один поднял Андрея, который лежал на подушке, — поднял вместе с подушкой, произнес какую-то молитву, сделал несколько шагов и вручил его восприемнику номер два, который тоже прочел молитву и спешно вручил его вместе с подушкой Бене, который в застывшей позе сидел на стуле. Я не уверен, шел ли ритуал так, как надо, хотя и присутствовал при нем, ибо мне все-таки было всего три года от роду и я не мог досконально проследить за точностью исполнения. К тому же один из дядьев, толстокожий дядя Джек, вытащил меня в другую комнату к женщинам, хотя мне хотелось бы видеть, что делают моему младшему брату. Что случилось после — об этом знаю только по рассказам.

Андрей плакал на подушке. Дедушка Беня держал его на руках, багровел лицом и икал. Атмосфера сгущалась. Женщины в другой комнате неестественно напряженными голосами болтали о будничных делах, утешали и успокаивали мать, которая молчала, словно воды в рот набрала. Женщины внушали ей, что обрезание — дело полезное, рассказывали о том, как проходило обрезание у их собственных сыновей и как падал в обморок какой-нибудь слабонервный отец или родственник, а тетка Хава рассказала анекдот об одном польском моэле. Этот моэл окончил соответствующие курсы и обосновался в небольшом польском городке, более половины жителей которого были евреи. (Это было еще до войны.) Он открыл собственную практику, но клиентов не было. Тогда он решил прибегнуть к саморекламе. На наружной стене приемной он велел установить большую вывеску с изображением очков. К нему тотчас явился клиент, желавший заказать новые очки. Моэл объяснил, что он не оптик, а мастер по обрезанию. Клиент, конечно, страшно удивился и спросил, зачем тогда на вывеске нарисованы очки. «А что, по-вашему, я должен был нарисовать?» — осведомился обрезальных дел мастер.

Отец на кухне мало-помалу пьянел.

Когда кантор, он же моэл Телефоянский прочел какую-то тарабарщину вместо молитвы и приблизился к Андрею с ножом в руке, завыли сирены воздушной тревоги. Телефоянский грязно выругался, а Беня обрадовался: воздушный налет означал прекращение церемонии. С Андреем на руках он бросился к женщинам в соседнюю комнату и велел одеть мальчика. Однако Телефоянский бросился вслед за ним и, ссылаясь на священные тексты, уже не своим мягким баритоном, а совершенно изменившимся, пронзительным и злым голосом потребовал продолжить начатое. Дескать, прерывать нельзя, кроме как в определенных, строго оговоренных случаях, и ни в Торе, ни в Талмуде нет ни слова о бомбежках.

Мать разразилась истерическим смехом, закутала Андрея в байковое одеяло, схватила меня за руку и побежала с нами в бомбоубежище, находившееся в подвале дома. Женщины, подобрав юбки, с причитаньями направились туда же. Мужчины, в ермолках и молитвенных покрывалах, последовали за ними. Дядя Джек пытался увлечь за собой в погреб отца, но тот был совершенно пьян и не соглашался покинуть кухню, где допивал вторую бутылку, проливая кофе на стол… Он всячески поносил Джека и посылал его к черту. Джек оставил его на кухне, решив, что при прямом попадании вряд ли кто уцелеет и в погребе. Сирены продолжали завывать, и вскоре издалека по слышался гул приближающихся самолетов. Воздух сгущался, как перед грозой.

Телефоянский остановил медсестру в дверях, велел ей забрать хирургический инструмент и отнести его в погреб, а затем и сам поскакал в бомбоубежище, тряся бородой и трепыхая накидкой, словно ангел смерти. Тетка, привыкшая повиноваться хирургу, как солдат командиру, вернулась в комнату, осторожно собрала инструменты, стараясь не загрязнить их, огляделась и тоже поспешила в бомбоубежище. У отца на кухне никак не получалось попасть из бутылки в стакан, и, выругавшись, он поднес бутылку ко рту. Сирены повыли еще немного и угрожающе смолкли, гул бомбардировщиков усилился, и в ту же минуту в разных частях города затрещали зенитки.

В бомбоубежище обитатели дома финны дивились нашей компании, которая держалась кучкой в углу. Соседки пришли посмотреть на маленького Андрея. Он успокоился и разглядывал их томными голубыми глазами. Долговязая библейская фигура Телефоянского отпугивала их от нас.

Кантор тотчас принялся наводить порядок и командовать. Он прогнал женщин на другое место и велел им сесть, а мужчинам скомандовал стать в круг и в центре посадил Беню. Затем он с угрожающим видом приблизился к матери, державшей Андрея на руках. Где-то на окраине упали первые бомбы. Телефоянский схватил Андрея и, настаивая на продолжении церемонии, стал вырывать его из объятий матери. Мать упрямилась, заявила, что это курам на смех, и начала сердиться. Тут в бомбоубежище, как всегда, с деловитым видом, прибежала моя тетка-медсестра, открыла сумку и стала выкладывать инструменты для обрезания на стерилизованное полотенце рядом с Беней. Мать, растерявшись, позволила Телефоянскому выхватить малютку Андрея у нее из рук и перенести его к Бене. Тетка-медсестра без долгих слов вырвала подушку из-под головы маленького сына соседки Торстена, так что его мать даже не посмела возразить, обернула подушку еще одним стерильным полотенцем и положила на нее Андрея.

В руки Телефоянского тетка вложила неизвестно откуда взявшиеся резиновые перчатки. Гул бомбардировщиков перешел в пронзительный вой, бомбы рвались все ближе, дом сотрясался все сильнее. Отец опустошил вторую бутылку, шатаясь, вышел из кухни и обнаружил, что в комнатах никого нет. Встревожившись за ребенка и жену, он стал нетвердыми шагами спускаться в подвал.

Финны в бомбоубежище широко раскрытыми глазами наблюдали за переполохом у евреев, забыв о бомбардировщиках и падающих бомбах. Перекрывая шум самолетов, Телефоянский крикнул мужчинам, какую молитву следует читать, мужчины начали нерешительно раскачиваться и забормотали молитвы, то и дело опасливо посматривая на потолок. Телефоянский выбрал самый острый скальпель и крикнул Бене, чтобы тот хорошенько держал ножки Андрея. Беня одной рукой держал Андрея за ляжку, другой поглаживал малютку по головке. Гул бомбардировщиков действовал одуряюще. Мужчины вопили молитвы во весь голос, Телефоянский приблизился к Андрею и одной рукой ухватил мальчика за пипку. Тут из общего шума выделился свист падающей бомбы, он все нарастал и нарастал. В глазах Телефоянского блеснул огонек, он перевел дыхание. Должно быть, у него мелькнула мысль: «Этот мальчик должен во что бы то ни стало заключить союз с Богом», и как раз в тот момент, когда он наставил нож и приготовился резать, бомба упала на пустырь на другой стороне улицы. Дом зашатался, земля тряслась, со стен сыпалась штукатурка, люди едва удерживались на ногах. Рука Телефоянского дрогнула, и острый скальпель полоснул по сухожилию — распрямителю указательного пальца на правой руке Бени, Это он быстро подставил палец, защищая самое дорогое сокровище маленького Андрея.

Беня издал громкий крик, прорвавшийся сквозь жуткий шум вокруг. В эту минуту дверь в погреб отворилась и вошел мой отец Арье, оглушенный взрывом и еще не вполне пришедший в себя. Сообразив, что произошло, он изменился в лице и стал белый как мел. Он попробовал нашарить в кармане пистолет, но его там не оказалось, и тогда он бросился на Телефоянского, вытянув вперед руки, готовый удушить его:

— Господи Боже, мой сын… Проклятый моэл, удавлю!

Пятерым мужчинам насилу удалось повалить отца на пол, он отбивался руками и ногами и утихомирился только тогда, когда тетка-медсестра поднесла к нему Андрея и помахала перед его глазами маленькой необрезанной пипкой.

А большой палец дедушки Бени скрючился и перестал гнуться.

В предгрозовой 1938 год кое-как, в величайшей спешке построили один из удручающе безобразных домов по проспекту Маннергейма — тот, где мне предстояло родиться. Не я причиной тому, что дом лепили так суматошливо, если можно так выразиться, спустя рукава; и не чрезмерный страх перед войной. Женщины, замешивавшие строительный раствор, как и прежде, громко смеялись грубостям, которые отпускали каменщики; Европа была далеко, война была уделом других народов. В адрес Гитлера отпускали шуточки. Какой-то каменщик будто бы перднул ему прямо в лицо, некая подносчица кирпича запустила ему в глаз тряпкой для подмывания. В обеденный перерыв ели ветчину, на десерт бананы, Причины поспешности и небрежности при выполнении строительных работ были те же, что и всегда: банк и подрядчики стремились получить максимальную прибыль, мастера пресмыкались перед теми и другими. Строительных рабочих подгоняли, время и материалы урезали. Такова была широкомасштабная рационализация производства за счет рабочих и будущих квартирантов.

Оттого-то я и замерзал в первую зиму проживания в этом доме. В следующую зиму во двор дома упала небольшая бомба и выбила все стекла в окнах, обращенных в ту сторону. Нас в это время дома не было. Мы были в деревне, и, когда вернулись, отец, увидев усыпанный осколками стекла паркетный пол и разбитые вазы на охромевших столах, крепко выругался. Мать утешила его, сказав, что могло быть хуже. Отец возразил, что его бесит, когда люди приучают себя так относиться к несчастьям и неудачам, — это неестественно. Он приехал в отпуск, а теперь ему придется заделывать разбитые окна фанерой и чинить столы. Брюзжа, он проделал все это и отбыл на фронт.

Когда мы всей семьей: мать, сестра Ханна, младший брат Андрей и я — вернулись после войны с Севера, те же куски фанеры по-прежнему закрывали окна со стороны двора. Уцелели только окна, выходящие на улицу. Я часто сидел у одного из них и, приплющившись носом к стеклу, глядел через названную в честь маршала улицу, смотрел на уличное движение и дома на другой стороне. Они были такие же, как наш дом, только их фасады были повернуты боком к маршалу. Во время войны в некоторых из них проживали работники немецкого посольства с семьями. Как-то вечером, вскоре после нашего возвращения, мать сказала:

— Иди посмотри, как уезжают немцы, — и подсадила меня на подоконник. Голос у нее был спокойный

Я встал на подоконнике, обхватив мать за шею, ощущая запах ее русых волос. На той стороне улицы, наискосок от нашего окна, перед домом немцев стояли три грузовика, в которые грузили мебель и ящики. Вокруг автомобилей суетились мужчины и несколько женщин. Одни, с ношей в руках, ожидали, когда придет их черед поставить ее на платформу автомобиля, другие принимали. Некоторые лишь приходили и уходили и, казалось, только мешали другим. Два финских полицейских в мундирах стояли поодаль, наблюдая за происходящим. Один из них, гигантского роста, заложив руки за спину, раскачивался с пяток на носки. Немец в долгополой желтой поплиновой куртке что-то спросил у гиганта. Тот тяжело тряхнул головой. Немец удалился.

— Мама, у них есть дети? — спросил я.

— Они отослали детей, заблаговременно…

— Куда?

— В Германию.

— Я тоже хочу в Германию, — с завистью сказал я.

— Могли бы они отослать и тебя, притом совершенно бесплатно, но сейчас уже не могут, — тихо сказала мать.

— Почему не могут? Сами-то уезжают.

— Не могут, — повторила мать, крепко прижимая меня к себе. — Я бы тебя не отдала. Ну, хватит, слезай, нагляделся.

— Дай я еще немножко постою, — попросил я

— Что тебе здесь делать? — удивилась мать.

— Погляжу немножко. Почему они должны уезжать?

— Видишь ли, эти немцы… работали у нас, а теперь должны уехать домой… Они… Германия проиграла войну, и им надо уехать… Давно пора.

— Их что, выгоняет полиция? — с надеждой спросил я.

— Это не ее забота. Они и так уедут. Уедут немедля. И когда они уедут, в их дом вселятся русские, так мне говорили.

— Русские плохие?

— Нет, не плохие.

— Хорошие?

— Они такие же, как мы.

— Ну, мы-то хорошие.

— Русские такие же, как… все другие народы… как финны.

— Или как немцы?

— Ну да, — согласилась мать. — У всех народов есть хорошие и плохие. И в каждом человеке есть добро и зло.

— В дом въедут хорошие или плохие русские? спросил я.

— Святая Дева Мария!

— Кто-кто? — удивился я, но мать не смогла объяснить.

— У русских есть дети? — задал я следующий вопрос.

— Отчего бы не быть, — ответила мать.

— А мне можно будет с ними играть?

— Конечно, — ответила мать.

И русские пришли и заполнили дом на той стороне улицы. Так получился дом русских. Все они были сотрудниками советского посольства.

У них были дети, только не могу припомнить, что бы я когда-либо играл с этими детьми. Скорее всего, причиной тому было то, что они жили на той стороне улицы. Улица была широкая и оживленная, и дети разных сторон между собой не общались. Но я часто сидел на подоконнике, глядя на русских детей. Они играли группами в саду перед домом, там были песочница и двое качелей. Зимой на них было больше одежды, чем на финских детях; головы закутаны шарфами и платками, так что виднелись лишь носы и глаза. Вместе с детьми во дворе всегда находились несколько дородных краснощеких женщин с завязанными узлом черными волосами. Они часто смеялись и говорили с детьми по-русски мягкими щебечущими голосами. Я слышал это, когда проходил мимо. Женщины оборачивались посмотреть на меня и улыбались. Мне казалось, что они улыбаются приветливо. Не помню, говорили ли они мне что-нибудь, но задним числом мне воображалось, что они заговаривали-таки со мной по-русски. Я как-то гордился этим, хотя вместе с тем и досадовал. Мне хотелось быть таким же, как финские мальчишки с льняными волосами на заднем дворе, и величайшей загадкой в этом возрасте для меня было то, что я не такой, как они: у меня волосы были черные и курчавые. Если русские женщины принимали меня за русского мальчишку, то это опять-таки говорило о моей особливости. С другой стороны, я вовсе не уверен, говорили ли они мне что-нибудь.

Я выучил несколько слов по-русски у Слушайте и умел произнести как бы между прочим: «Иди есть пшенную кашу». Слушайте опекала меня в конце войны, когда отец где-то пропадал, а мать уходила на работу. Это была крупно сложенная русская женщина, когда мне или ей самой грозила какая-нибудь опасность, она крепко прижимала меня к своей пышной груди. Вообще же она не в шутку старалась утопить меня в сметане с ватрушками. Настоящее ее имя было Елена, но я слушал московское радио, и там всегда после маршей резкий мужской или женский голос приказывал: «Слушайте! Слушайте! Слушайте!» Вот я и окрестил Елену именем Слушайте.

Слушайте и ее муж были эмигрантами-коммунистами — обстоятельство, доставлявшее Государственной полиции немалую головную боль, поскольку там, по привычке мыслить прямолинейно, полагали, что русские эмигранты не могут быть коммунистами. А потому Слушайте и ее муж не иначе как шпионы…

В конце войны финская полиция впала в истерику и мужа Слушайте интернировали, а саму ее допрашивали по крайней мере раз в неделю и чуть ли не каждый день изводили разговорами по телефону. Помню еще, как она, срываясь на плач, на ломаном финском излагала в трубку невротику-полицейскому, чем она занималась последние несколько дней. Я сидел под столом, забаррикадировавшись четырьмя стульями. Длинный черенок щетки для натирания полов торчал между ними, нацеленный на рыдавшую в телефонную трубку Слушайте. В следующий раз, когда телефон опять зазвонил, я подскочил к нему, чтобы ответить, а затем побежал в кухню сказать Слушайте, что полиция опять требует ее. Бедная женщина ударилась в слезы, однако в трубке была не полиция, а некий коммерсант по имени Шаблон, у которого я как-то раз побывал вместе с отцом. Он внушал мне глубокое омерзение, потому что похлопал меня по щеке своей жирной рукой и рука откровенно пахла какашками. Шаблон спрашивал мать, однако Слушайте успела изложить ему все события дня, прежде чем недоразумение разрешилось. Слушайте страшно рассердилась на меня и целую неделю не готовила мне ватрушек, но, честно говоря, такое наказание меня не слишком огорчило. Слушайте и научила меня произносить по-русски: «Иди есть пшенную кашу».

Так восьми лет от роду я прошел по двору дома русских и произнес эту фразу светловолосому мальчику, который был года на два младше меня. Он последовал за мной через улицу, волоча за собой неуклюжий самокат, и мы пришли во двор нашего дома. Там я гордо представил нового товарища курносым завсегдатаям двора. Они спросили, как его зовут, однако я не мог спросить его и, недолго думая, окрестил его Алексеем. Он был смущен, краснел, и, когда мы чуть ли не силой завладели его самокатом и стали по очереди кататься и все как один неодобрительно отзываться о нем, он догадался по нашим интонациям и выражению лиц, и его челюсть тихо задрожала. Я чувствовал за собой вину, но, прежде чем мальчик расплакался, с той стороны улицы вихрем прилетела его мать, маленькая смуглая женщина с пушком над верхней губой, сгребла в охапку Алексея вместе с самокатом и разразилась ругательствами по-русски, больше по адресу Алексея, чем по нашему, надо полагать, потому, что он без спросу перешел через улицу. После этого мы никогда больше Алексея не видели.

Затем я надолго перестал общаться с русским домом. Лишь время от времени поглядывал на него с подоконника. Занавески на его окнах были по большей части плотно задернуты и летом, и зимой. А когда их чуточку приоткрывали, я видел мельком массивную старинную мебель и цветные скатерти с кружевной каймой, покрывавшие столы и комоды, книжные полки и пианино, и повсюду — декоративные безделушки. Все это напоминало жилище бабушки Веры, и, может быть, поэтому комнаты русских казались мне уютными — наша собственная мебель была в стиле позднего фашистского функционализма 40-х годов… На стенах в комнатах у русских висели портреты Ленина и Сталина. Я оглядывался с подоконника на стену собственной комната, там висел портрет дедушки Бени — курсовая работа матери, когда она училась в Атенеуме. Беня был изображен с трубкой во рту и без затылка — обстоятельство, которое усиленно подчеркивал ее тогдашний преподаватель.

На той стороне улицы Ленин и Сталин, на этой Беня, между ними маршальский проспект, широкий, угрожающий и разделяющий. А посредине финляндский регулировщик с отстраняюще поднятой рукой в белой перчатке. Бене не было дано выбирать сторону.

Ворота кладбища были заперты. Табличка извещала, что кладбище закрыто по случаю еврейского праздника. Еврейский праздник не ахти какое событие. Это кладбище еврейской общины. Я без труда перелез через стену. Она не была особенно высока, человек посторонний мог, не вставая на цыпочки, увидеть поверх нее, как евреи хоронят своих мертвецов. Правда ли, что они хоронят их стоймя? По другую сторону стены гои прогуливают собак. У них в обычае с бессмысленным выражением на лице глазеть поверх стены, и они с разочарованием убеждаются, что четверо дюжих мужчин опускают в могилу гроб с усопшим евреем горизонтально; раввин читает что-то нараспев на непонятном языке, потом могилу засыпают, и никто не бросается с плачем на могильный холм. Собачники ведут своих питомцев дальше и дают им орошать беззащитные могилы царских солдат близ теннисного корта. Дома они расскажут, что евреи хоронят своих мертвецов стоймя, они будто бы видели это собственными глазами поверх стены, через которую я перелезал, потому что у меня были родственники на кладбище. Правда, был еврейский праздник, но я никогда не понимал, почему в праздник нельзя ходить на кладбище. Этого никто не мог сказать. Просто — так было всегда. Быть может, я не умел правильно спросить.

Я спрыгнул со стены, прошел мимо побеленной часовни. Под пригорком стояла зеленая скамья. Я присел на нее, прислонил голову к серой каменной спинке, на которой высиживала птенцов каменная голубка.

Могил героев тридцать с лишком, они ограждены тяжелыми цепями. В День памяти павших в каждом углу этого четырехугольника в почетном карауле стоит финский солдат. Из-под каски немецкого образца солдаты напыщенно-торжественно глядят прямо перед собой. Смутно догадываясь о смысле всего этого, ребенком я порой испытывал неудержимый прилив патриотических чувств: финские солдаты чтят память героев-евреев, отдавших свои жизни за свободу Финляндии, чтобы финны могли свободно чтить своих погибших героев, которые… ну, и так далее. Я не смел додумать мысль до конца, краснел, к горлу подступал комок. Но тогда я был ребенком.

Потом был другой год, другой День памяти, я подрос, и одним из солдат в почетном карауле был мой брат Андрей, который проходил строевую службу, обучаясь в государственном исследовательском институте химического профиля. Подобно чешскому доктору Прокопу, он разрабатывал способы получения взрывчатых веществ из картофельной муки, помад и слабительных. У него был низкий лоб, но тем не менее он был смышлен и рассеян. Он вперял неподвижный взгляд в пространство, пытаясь вспомнить, почему при гидролизе белки распадаются на аминокислоты. И стоит ли за всем этим Бог?

Я пытался поймать взгляд Андрея, хотел узнать, выдержит ли его серьезная ряшка мою злорадную ухмылку, но он смотрел мимо меня, глубоко погруженный в свои мысли. Я этого не понимал и начинал в упор глядеть ему в глаза, вызывая на соревнование в гляделки. Через две минуты игра начинала меня тяготить, и я с трудом удерживался от смеха, но он-то меня просто не видел.

Старый раввин пел поминальную молитву в честь павших героев. Его бородка клинышком тряслась, когда он выводил фальцетом рулады, разукрашивая монотонный мотив. Его очки были покрыты инеем. Председатель погребального братства произнес брызжущую патриотизмом речь в память павших. Он был бледен от волнения, его голос то и дело срывался. Дети вокруг прыскали со смеху. Меня тоже разбирал смех, но я непоколебимо смотрел на Андрея. Хромой старший лейтенант, финн, приветствовал павших героев от имени вооруженных сил. Суть его речи сводилась к тому, что отдать жизнь за отечество может любой независимо от расы и вероисповедания. Плешивый еврей, майор запаса, поблагодарил от имени павших и заверил, что уж евреи-то за милую душу отдадут жизнь за любое отечество, которому это угодно.

Я заглядывал Андрею по очереди в оба глаза. Он был очень бледен под сенью немецкого стального шлема. Он разлагал аминокислоты на карбоксильные и аминогруппы: глицерины, аланины, серины, валины. Речи отзвучали, мероприятие близилось к концу; разводной почетного караула скомандовал «налево» и строевым шагом направился к воротам, три солдата последовали за ним. Андрей не шелохнулся. Он стоял на месте как вкопанный, глядя мимо меня, запутавшись в структурной формуле молекулы инсулина. Я тоже не заметил ухода солдат. Дружеские руки подвели переступающего негнущимися ногами Андрея к ожидающей у ворот группе солдат. Я вздрогнул от пронзительного лая какой-то шавки и поглядел в сторону стены. Поверх стены, ковыряя в носу, на меня смотрел рыжеволосый мальчишка. Лейтенант, разводной почетного караула, не стал делать Андрею выговор, полагая, что тот чрезмерно разволновался. Шагая вольным шагом, солдаты пошли в направлении крематория и исчезли из виду. Это было давно. С тех пор прошли годы.

Я встал со скамьи и пошел вдоль могил. В каждой покоился ребенок. Так они были закопаны — поодиночке. Таков еврейский обычай. Христиане также хоронят своих детей поодиночке, каждого ребенка в своей собственной маленькой могилке. В этом нет ничего удивительного. Таков христианский обычай. А вот не так давно в некоторых странах неевреи хоронили еврейских детей в общих могилах. И это тоже чуть не вошло в обычай. Правда, сперва детей полагалось убить. Возможно, бывали случаи, когда в общих могилах детей хоронили в стоячем положении, но это не значит, что таков еврейский обычай. Помимо того, не всех детей хоронили мертвыми. Захоронение заживо как особый вид наказания встречается в половине стран мира. Обычаи народов разнятся, думал я, проходя мимо детских могил. Эти дети были положены в гробы мертвыми и невредимыми. Счастливые дети. Я прошел мимо детских могил.

Я нашел водопроводный кран и напился. Посмотрел на семейную могилу потомственных еврейских заводчиков. Матово-черный запотевший гранитный куб весом в две тонны обманчиво напоминал несгораемый сейф. Земные останки клана были несокрушимо укрыты от вандалов. Его духовное наследие охранялось настоящим сейфом и законодательством Финляндии. «В этой стране хорошо жить», — казалось, вздыхали под могильным холмом. Могущественные люди страны кичились своим богатством и после смерти. Невзирая на расу, национальность, вероисповедание.

Когда я подступил поближе к этому монолиту, чтобы прочесть эпитафию, высеченную золотыми древнееврейскими буквами на его боку, из-за него выскочил маленький красноносый старик в сапогах и форменной фуражке. Часто моргая черными глазками-пуговками, он поднял руку с зажатыми в кулаке граблями.

— Как вы сюда попали? Что вы тут делаете? — пронзительно заверещал он.

— Просто взял и пришел. Я не собираюсь валить надгробные памятники, будьте спокойны.

— Уходите. Кладбище закрыто. Вы что, не заметили? Сегодня праздник.

— Дедуся, милый, для меня не существует никакого праздника.

— Прочь отсюда, прочь, прочь, — нервничал старик.

— Я не часто прихожу сюда, но вот теперь я здесь. Пришел посмотреть на собственную могилу, — объяснил я.

— Чью могилу? Сегодня праздник…

— Собственную могилу…

— Чью-чью? Ну да это не имеет значения…

Я указал в направлении моря, на еще не занятую сторону кладбища.

— Уходи, сумасшедший, не то я доложу общине… позвоню в полицию…

— Звони, — сказал я, засовывая руки в карманы.

Что-то ворча себе под нос, сторож опустил грабли. Я отправился в северный конец кладбища. Прошел мимо могилы моего деда Бени. Он запретил приносить на могилу цветы — всем, кроме меня и моего двоюродного брата Авива. Он терпеть не мог цветов. Тем не менее на его могиле стояла чаша с пучком увядших маков, которой я не ставил. Авива же, неизвестно почему, проживал в Панаме. Я решил было спросить у сторожа, откуда появились цветы на могиле Бени, кто их принес, но тут же сообразил, что старику было просто не поспеть охранять каждую могилу в отдельности. Зато он мог убрать увядшие цветы.

У северной стены кладбища росли кусты малины. Они принадлежали торговцу мясом Вейсбергеру. Он приходился мне каким-то дальним родственником, и когда-то мать притащила меня на его похороны. Ей это казалось очень важным, и я не хотел огорчать ее отказом, тем более что она была не из тех женщин, что любят ходить по похоронам. Она пыталась убедить и меня в том, что Вейсбергер заслужил, чтобы его проводили в последний путь, ибо он был безупречен как человек и как коммерсант. Иногда он даже дарил почти свежее мясо дому престарелых. Я заметил, что дом престарелых был основан лишь после смерти Вейсбергера, но мать ответила, что это не его вина.

Так вот и пришлось мне томиться на похоронах, Вейсбергер покоился в закрытом гробу. У гроба стоял красивый юноша, держа большое знамя еврейского спортивного общества. Он вопрошающе глядел поверх голов скорбящих родственников, а быть может, ожидал кого-то. Раввин рассеянно произнес речь в память усопшего. После раввина к гробу подступил румяный мужчина с крепкой шеей и полминуты тупо глядел на гроб. Затем достал лист бумаги и начал говорить. Его слова запали мне в память:

— Стоя здесь, у праха усопшего Абрама Эбенхарда Вейсбергера, мы возвращаемся мыслями на пятьдесят семь лет назад. — Оратор сделал небольшую паузу. Но никто ему не возразил. — Именно тогда было основано еврейское городское спортивное общество «Синайские пантеры». Одним из последних остающихся в живых основателей является… являлся присутствующий здесь… сейчас… усопший торговец мясом Абрам… Эбенхард… Вейсбергер. Не скупясь на пожертвования, он всю свою жизнь посвятил поощрению деятельности «Пантер» и сам активно участвовал во многих спортивных мероприятиях. Кто из нас не помнит его долговязую фигуру на футбольном поле, как он в подпоясанной сине-белой рубахе добывал славу и никогда не забывал криками пришпорить своих товарищей на пути к победе или почетному поражению. Бессчетны общества и ассоциации, в учреждении которых он участвовал и которые он поддерживал советами и денежными средствами. Его постоянно оптимистический настрой… — Тут голос оратора дрогнул. Он сделал усилие над собой и одержал верх. — Можно ли забыть… Да… Бессчетны клубы и благотворительные фонды, в основании которых наш вышеупомянутый усопший, безусловно, еще ХОТЕЛ бы принять участие и непременно принял бы, если бы Всевышний безвременно не вырвал его из наших рядов… в их числе «Фонд субсидий бесприданницам», в правлении которого мы наверняка смогли бы увидеть нашего дорогого покойника. Наша община и клуб не без основания гордятся нашим бывшим… нашим в прошлом столь активным членом, и мы всем сердцем надеемся, стоя здесь… у этого гроба, что огромный вклад торговца мясом Вейсбергера станет путеводной звездой для всех нас, еще остающихся в живых. Приспустим наш флаг в память усопшего!

Так говорил румяный мужчина, и статный юноша-спортсмен выполнил указание, по-прежнему глядя поверх наших голов в ожидании кого-то неведомого.

Было почти темно, и надо было смотреть под ноги, чтобы не натыкаться на могильные холмы, такие узкие были промежутки между могилами. Я остановился, чтобы зажечь сигару, перед надгробным памятником из красного гранита, покосившимся вправо, словно земля под ним осела. В свете спички обозначились высеченные на его боку две обращенные вверх ладони. Безымянный палец и мизинец были не такие, как остальные. Фамилия покойного была Грабовиц, он был бухгалтером и принадлежал к роду когенов, то есть священников, ладони были приметой рода. Бухгалтер-священник Грабовиц был плешив чуть ли не с самого дня рождения. Незадолго до смерти его сделали главным бухгалтером, священника же из него не получилось. Тем не менее он был коген, принадлежал к тем, кому положена особая честь на субботнем богослужении в синагоге, их зовут молиться перед ковчегом. Когда двери ковчега открывают, когены накрывают головы талесом, чтобы священный свет божественных книг не ослепил их, начинают раскачиваться и причитать: да-да-даййяййяй-да-да-даййяййяй… Ребенком я удивлялся, отчего они плачут, и мне говорили, что они плачут оттого, что у евреев нет родины и живут они, рассеянные по всему миру. Потом было основано Государство Израиль, но когены и поныне все еще плачут перед ковчегом. Мне объяснили, что когены огорчены тем, что соседи Израиля не жалуют родину евреев.

На могиле моего отца росла зеленая сорная трава. Могила была неухоженна, но я был рад этой траве. Сел на могилу и достал из кармана бутылку вина. Раскупорил ее и начал пить. Думал: не диво ли, что отец лежит здесь под землей, погребенный, хотя погребению он всегда предпочитал кремацию. Полагаю, это оттого, что столько евреев были сожжены заживо. У всякого своя причина. Когда отец умер, был март, стояли трескучие морозы, земля была закована в лед. Рабочим было трудно копать могилу. Они мерзли, потели, ругались и долбили землю всю ночь, но, казалось, могила не могла быть отрыта в срок. Уже собирались отложить похороны. Но тут кто-то догадался купить рабочим вина. Разбудили знакомого еврея, контрабандиста и спекулянта, и купили по бутылке на человека. И могила раскрылась, словно по волшебству.

На похоронах отца раввин произнес самую короткую речь из всех, какие он произносил за все время своего пребывания в раввинах. Он сказал на идише, что человек должен покаяться, пока не поздно. Сказал это пятью различными способами и не прибавил ничего больше. Затем он пошел перед гробом к могиле, не переставая что-то бормотать про себя. Люди, стоявшие поблизости, утверждали, что бормотал он не молитвы.

Шел он так быстро, что моим дядьям, несшим гроб, трудно было следовать за ним. Дядя Сендер споткнулся, Миша споткнулся вслед за ним, затем все начали скользить по льду вниз под горку, так как сторож был пьян и забыл посыпать горку песком. Дядья оступались и скользили, едва не роняя гроб, приходилось прибавлять шагу и бежать, в противном случае гроб мог уехать от них своим путем. Отец был грузным человеком. Все ругались и старались устоять на ногах. Раввин не успел посторониться, попал под ноги дядьям, и те опрокинули его на могилу Голды Бринкман. Голда участвовала в гражданской войне в Испании как медсестра интернациональной бригады. Раввин сделался весь красный и закричал, что его хотят убить. Он пытался подняться и уйти, но мой дядя Тевье и брат Андрей поставили его на ноги и чуть ли не силой потащили к раскрытой могиле. Остальные последовали за ними.

Когда гроб опустили в яму, Блау, неимоверно фальшивя, затянул «Эль моле рахамим»[27]. После молитвы он вышел с кладбища через ворота, даже не подав руки вдове, моей матери. Лицо матери под вуалью было бело как мел, больше от ярости, чем от горя. Впоследствии в общине несколько недель с сожалением говорили об этом.

— Что это на него нашло? — удивлялся кто-то в синагоге в следующую субботу.

— Как был красным, так и остался… — шепнул кто-то еще.

— Кто? Блау? Я-то думал, он дал тягу из Венгрии потому, что не мог выдержать…

— Я имел в виду Арье, сына Беньямина Н., которого хоронили.

— Арье? Не заметил. Мне он казался совсем обыкновенным человеком…

— Мне совершенно все равно, какого цвета человек, — сказал третий, — если взглянуть на него на похоронах… Помер, значит, помер, в могиле никто не занимается политикой. В лоне земли и самый красный беленьким станет.

Я сел на могилу отца и вытащил бутылку «Столичной». Сделал долгий глоток и чуть не поперхнулся. Никак не могу привыкнуть пить прямо из горлышка. Отец тоже не мог. Он пил водку из маленькой рюмки, не разбавляя, и всегда что-нибудь приговаривал.

— Прими и ты, — сказал я, проливая капельку на могилу.

Из темноты вынырнули три человека — кладбищенский сторож и двое полицейских.

— Вот он сидит, пьет водку на чужой могиле, — прохрипел старик.

— Что вы тут сидите? — спросил один из полицейских.

— Он перескочил через стену, потому что ворота закрыты, — пояснил старик. — Ведь сегодня праздник.

— Какой праздник? — поинтересовался другой полицейский.

— Не помню, — сказал старик. — Какой-то их еврейский праздник.

— Ага, так ты не еврей? — спросил полицейский.

— Нет, — ответил старик. — Я родом из Нивалы.

— Это к югу от Оулу, — вспомнил первый полицейский. — Я знаю одного писателя оттуда, из Нивалы. Сейчас-то он здесь, в Хельсинки. Он строительный рабочий, потому что писательством не прожить.

— Мне это известно, — сказал другой полицейский, — человек берется писать, потому что не может прожить на то, что зарабатывает на стройках.

— Что вы тут сидите? — снова стал допытываться полицейский. — Покажите-ка, что тут у вас. Ага, водка. Что вы задумали? На забулдыгу вроде не похожи. За такое можно и срок схлопотать.

— Боюсь я его, — сказал старик.

— Это могила моего отца, — стал объяснять я. — Я хочу его помянуть.

— Сегодня вход на кладбище запрещен, — сказал полицейский.

— Я упустил это из виду, — солгал я.

— Вы всегда перелезаете через стену? — спросил полицейский.

— Всегда.

— Я сказал ему, что сегодня сюда нельзя приходить, — сказал старик, повысив голос.

— Я принял его за алкаша, — сказал я.

— Не дерзите, милейший, — сказал первый полицейский.

— Это могила моего отца. Он похоронен здесь.

— У вас есть документы, удостоверяющие личность?

Я вытащил из сумки свой партийный билет.

— Что это? Здесь нет фотографии… — Полицейский чиркнул спичкой и прочел по билету мою фамилию. Затем перегнулся через край могилы и прочел имя на табличке: Микко Пейнлих. — У вас с отцом разные фамилии?

Я ошибся в темноте могилой.

— Не та могила, — сказал я, разводя руками.

— В этом нет сомнения, — сказал полицейский. — Вам непременно надо было прийти сюда, чтобы выпить? Ведь тут совсем близко сад. Вы и вправду еврей? Да, конечно, малость смахиваете на еврея: нос и все такое прочее… Это, конечно, может служить смягчающим обстоятельством…

— Нос?

— Нет, то, что вы еврей и выпиваете на еврейском кладбище.

— Я выпиваю не как еврей, — сказал я, — а потому, что нынче канун Первого мая. В этот день я обычно поминаю моего отца.

— Поминали бы в какой-нибудь другой день, — сказал полицейский. — Откуда мы знаем, что ваш отец вообще умер?

— Его могила где-то здесь, — сказал я, озираясь.

— Тогда почему вы не пошли на его могилу?

— Здесь так темно…

— Тогда почему вы приходите сюда, если боитесь темноты?

— Да чего мне бояться!

— Бояться Господа и почитать мертвых, — сказал старик.

— Иначе дело обернется дубинкой, — сказал один из полицейских.

— Можно мне теперь уйти пить где-нибудь в спокойном месте, чтоб не вызывать нареканий? — спросил я.

— По существу, об этом следовало бы заявить, — сказал полицейский, тот, что был помоложе.

— Ладно уж, иди, раз нынче Первое мая, — сказал тот, что был постарше.

— Повезло тебе, скажи спасибо Создателю, — сказал тот, что помоложе.

— Спасибо, — сказал я, подошел к стене и перескочил через нее. Затем обернулся и крикнул: —Уходите отсюда. Здесь находиться нельзя. Сегодня праздник.

Я был еще не стар, мне исполнилось только тридцать три года, но ведь не от возраста зависело, что мне иной раз трудно было перейти улицу с оживленным движением. С мая по сентябрь соблазн был особенно велик, неодолимый соблазн стать посреди улицы, по возможности на трамвайных путях, если они есть, все же соблюдая некую осторожность, естественную для человека, которому не так давно исполнилось тридцать три года, который избегает несчастного случая и которому к тому же никогда не являлась мысль о самоубийстве, — итак, вызывающе стать, если есть пути, точно между ними, так что, если бы двум трамваям случилось разминуться в том месте, где я стою, они бы меня не задели, потому что толстым я никогда не был, и вот я буду стоять, летний ветер будет играть моими волосами, и люди на тротуарах будут таращиться, проходя мимо, да еще оборачиваться взглянуть, а я могу стоять так долго-долго, ибо люди у нас в стране реагируют медленно и то не всегда, а на полицию полагаться нельзя. Я буду стоять до тех пор, пока какой-нибудь бледный молодой человек, моложе меня, с осунувшимся усталым лицом, не припаркует свой подержанный спортивный автомобиль у самых моих занемевших ног, в том месте, где парковка запрещена, хотя, впрочем, допускается кратковременная остановка для погрузки и разгрузки, — пока этот молодой человек не выйдет из своего автомобиля и не приблизится ко мне. Он скажет: «Совершенно бессмысленно. В наши дни нельзя останавливаться и стоять так просто, в наши дни это никак не пройдет. Жить или умереть — пожалуйста, но никто не имеет права останавливаться. Трагизм положения в том, что сколько бы человек ни рассчитывал, ни трудился, ни вкалывал, в конечном счете он, можно сказать, все равно барахтается в сетях, в тугих сетях, дергается в них и пятьдесят, и шестьдесят лет, иной раз дольше, а затем уже не спрашивает себя, что он сделал, кем был. Из сетей вырывается примерно один из миллиона…»

Он говорит о «человеке» вообще, но фактически, во всяком случае в данный момент, все сводится к тому, что это я стою, или стоял, там на путях. Это безжалостное выражение в его глазах… Он смотрит на меня и говорит: «Кто бы ты ни был: социалист (он указывает на меня, вывернув кверху ладонь) или дипломированный инженер (он поворачивается направо и указывает на зеленый спортивный автомобиль), — надо барахтаться, останавливаться нельзя…»

И тут мне покажется, что надо поблагодарить его и, чуть пошатываясь, пойти на негнущихся ногах по путям, уйти в любом направлении, ощущая на затылке его задумчивый, быть может, чуть насмешливый взгляд. А он, этот бледный молодой человек, достанет из кармана куртки трубку и табак и, забывшись, в свою очередь останется стоять на путях, потому что это так по-человечески, но тогда не кому иному, как мне, надо будет вернуться и вывести его за пределы заколдованного круга, и мы будем продолжать в этом духе, сменяя друг друга, до бесконечности, с той только разницей, что я не буду ничего говорить, но с наступлением вечера буду чувствовать себя еще более возмужавшим.

Когда мой брат Андрей решил жениться на Ирине, чтобы спасти свою душу от полного хаоса, ничто не могло заставить его переменить свое решение. Я даже не пытался. Я считаю, что, если мужчина почему-либо надумал жениться, пусть женится. Не надо отвращать его от этого. А если брак потерял вкус, пусть разводятся. Жалко детей, но человек живет не ради детей, а дети не ради родителей.

Об Ирине я помню немногое; она была веселая и богатая, это при нынешнем-то порядке вещей, и полагаю, что, по справедливости говоря, она смогла бы быть веселой и без богатства своего отца. Совсем смутно помню, как она выглядела: смуглая, коренастая, с короткой стрижкой под мальчика. Знаю, что она плавала, ходила под парусом, ездила верхом и играла в бадминтон. Раз в жизни я танцевал с нею. Она держала меня железной хваткой, возила, как куль с мукой, взад и вперед по полу танцзала и, бережно держа под руку, провела, как лоцман судно, к нашему столу. Со мной она была всегда приветлива, и я не редко испытывал угрызения совести, когда, не узнав ее на улице, не поздоровавшись, проходил мимо.

Друзья Андрея качали головой, но свадьба была сыграна, и это была великолепная свадьба, ибо Ирина привыкла к роскошным пиршествам, а ее отец платил беспрекословно. Притом им была нужна церковная свадьба, или, вернее, синагогальная, ни о чем ином не могло быть и речи, надо было, чтобы и Бог получил свою долю счастья, надо было отблагодарить Бога за то, что двое еврейских детей обрели друг друга и община заполучит их детей. Из детей сделают сионистов, и сионисты отправятся заселять Землю отцов, ибо Земле отцов нужно еще больше поселенцев, ибо Земля отцов расширила свои пределы.

В день свадьбы Андрей встал с утра пораньше, поспешно облачился в заемный смокинг и громко отпускал шутки в том смысле, что для него холостяцкая жизнь и свобода скоро кончатся. Я с серьезным видом кивал и высказывал мысли в том же духе, Андрей нервничал и не мог завязать галстук. Я тоже не мог.

Галстук завязал отец, когда мы прибыли в такси к синагоге. Богатые родственники невесты с ухмылками грозным фронтом надвинулись на Андрея.

Когда мы поднялись по лестнице синагоги, дядя Лейб в шутку шепнул Андрею, что, если он устрашится женатой жизни и передумает, у него будет последняя возможность спастись, а именно: вскочить в его, Лейба, автомобиль и гнать прямиком на аэродром. При этом Лейб посверкал ключами от автомобиля Андрею в глаза. Андрей рассмеялся, но я заметил, что после этого в его движениях появились какая-то необычная угловатость, мелкие подергивания, как будто ему стоило немалых усилий совладать с собой и не поддаваться желанию повернуть к выходу. Неужели Андрей заколебался?

Во время церемонии венчания Андрей стоял прямой и негнущийся, словно балканский борец за свободу, посаженный на кол. Он был смертельно бледен, на лбу выступили капли пота.

Невеста рдела румянцем под вуалью. Отец переминался с ноги на ногу, угрюмо глядя на большой рот раввина Блау, бормочущий по-арамейски с венгерским акцентом. Мать невесты, закусив губу, со слезами на глазах смотрела то на Андрея, то на невесту. Я вздрогнул, когда раввин с шумом захлопнул молитвенник, бросил невидящий взор на молодых, затем поднял глаза на синий бархатный балдахин и сосредоточился на созерцании звезды Давида посредине.

С минуту он держал нас в напряжении, и Андрей уже повернулся было поцеловать суженую, как вдруг раввина прорвало:

— Роддныженикх… и невьеста! Роддныдружжья!

И в этом же духе, коверкая и сливая слова на венгерский манер, он произнес речь, и сказал нечто заковыристое: кольцо, которое Андрей наденет на палец невесте, можно-де сравнить с жизненным путем, который начинается с зачатия и кончается смертью, когда круг замыкается и человек, вышедший из праха земного, в прах возвращается. С другой стороны, кольцо символизирует странствия народа Израиля в период Рассеяния и Возвращение на родину. В-третьих, оно, конечно, символ супружеской верности, в-четвертых… Раввин выдержал паузу и подумал, что сказать о кольце в-четвертых.

— Ф-четфертых: кольцо символ Вселенной…

И он с гордостью посмотрел на отца невесты, который одобрительно кивнул, это необычайно вдохновило раввина, и он сказал, что Вселенная кругла, круглы все галактики, и солнца, и звезды, и планеты, и луны, и орбиты планет, и… и… и… кривая жизни и народ Израиля. А всех круглее Отец Небесный, Он средоточие всего…

— Твердая вера и углы скругляет, — шепнул я молодым.

Невеста нервно захихикала под фатой, Андрей толкнул меня локтем, пожилые люди с обиженным видом переглянулись.

После речи Андрей надел кольцо на палец невесте, поднял подвенечную вуаль и с видимой неловкостью поцеловал. Затем Андрей и невеста выпили вина из одной рюмки, после чего кто-то поставил на пол перед Андреем рюмку, завернутую в платок. Андрей со всей силой наступил на нее, и, когда рюмка в платке хрустнула, присутствующие с радостными возгласами захлопали в ладоши: обряд раздавливания рюмки якобы дает знать, что мужчина в доме хозяин. Однако существует и другое его толкование: будто бы этот жест напоминает о разрушении Второго храма, который сожгли римляне, так что поводом кричать «ура» он служить не должен.

Как только церемонии закончились, Андрей стал рассеянным и отвечал на вопросы невпопад, когда его, к примеру, спрашивали, как он себя чувствует и давно ли знаком с невестой.

Свадебный обед состоялся в доме невесты. Вокруг стола с разгоревшимися глазами толпилось с полсотни гостей и шапочных знакомых. Андрей с угрюмым видом сидел рядом с невестой, рядом с Андреем посадили раввина Блау, а рядом с Блау госпожу Блау, также родом из Венгрии. У нее были угловатые черты лица, широкий рот, и она походила на Густава Малера, но, несмотря на это, была красивой женщиной. Не могу сказать, почему возможно такое. Андрей долго глядел на нее. Волосы и кожа у госпожи Блау были светлые. В национальном костюме ее можно было принять за типичную крестьянку. Тем не менее она была еврейка и горожанка и никогда не ходила по птичьему помету.

Невеста время от времени толкала Андрея в бок и что-то шептала ему на ухо. Андрей хмуро улыбался и ответ и царапал вилкой скатерть.

Не знаю, что происходило в душе Андрея, могу лишь представить себе; я не наблюдал за ним, лишь время от времени бросал беглый взгляд в его сторону и заметил, что ест он без аппетита… Раввин Блау съел три порции фаршированной щуки с хреном. Ел он очень искусно: засовывал куски рыбы в левый угол рта, разбирал кости во рту и выплевывал их из правого угла, одновременно ухитряясь нахваливать рыбу и приглашать жену ее отведать. Андрей с неприязнью смотрел на гастрономические ухищрения раввина и наливал себе водки. После нескольких рюмок он осторожно заговорил с женой раввина за его спиной о том, как незаметно пролетело лето и что скоро зима, не забывая подливать ей в рюмку белого вина.

Невеста с улыбкой намазывала селедочный паштет на ржаной сухарик. Ее шумливые родственники затянули песню о стеснительном женихе, который в брачную ночь изучал Тору, отыскивая практический совет, как вести себя в постели. Раввин улыбался и ковырял в зубах рыбьей костью. Андрей не слушал. Он подливал себе водки, а жене раввина белого вина и перешел за спиной раввина к обсуждению венгерской литературы…

Какой-то незнакомый мне полнотелый мужчина средних лет, постучав по рюмке, произнес речь, в которой выразил свою и вместе с тем всего человечества величайшую радость по поводу того, что мой брат Андрей выбрал себе невесту из среды своего народа. Он говорил долго, и было видно, что он любит произносить застольные речи. Гости начали проявлять нетерпение. Андрей не слушал, а спрашивал у госпожи Блау, читала ли она последний роман Магды Сабон. Госпожа Блау не читала. Наконец оратор сел, принял аплодисменты и стал ожидать ответной речи. Ее держал за Андрея его тесть. Посреди речи раввин Блау удалился сблевнуть: хрен растравил его язву желудка.

Говорились новые речи. Какой-то коммерсант из Турку сделал сбивчивый обзор истории рода невесты начиная с первого раздела Польши до убийства Александра II. Андрей кончал первую бутылку и что-то прошептал на ухо госпоже Блау. Та прыснула со смеху, не успев прикрыть рот. Раввин, икая, бледный, возвратился на место.

Кто-то затянул песню о танцующем ребе, но взял слишком высоко и сорвался на визг, начал сызнова пониже, и другие подтянули. Отец невесты пытался подпеть вторым голосом терцией ниже, но у него ничего не вышло, и он замолк с таким видом, будто и не пытался.

Так ели, пили, пели и произносили речи, как всегда на свадьбах. Брат Андрей только пил и под носил светлокожей жене раввина. Время от времени он вспоминал о своей невесте и поворачивался к ней, а невеста поворачивалась к нему, но им нечего было сказать друг другу, и вот невеста слушала речи и подпевала, когда пели песни, а Андрей начал вторую бутылку незадолго до того, как стали подносить кофе.

Во время кофепития гости вставали из-за стола и расходились по комнатам с рюмками грога и ликера в руках. Родственницы собирались кружком вокруг невесты и принимались вспоминать, как каждая рожала. Раввин Блау рассказывал всем, кто желал слушать, о доме, который он оставил в Сегеде в 1956 году… Я удивился и спросил, почему он не забрал его с собой, раз дом был такой хороший, но он счел это дурной шуткой, и, когда я удивился, зачем он тогда вообще уехал из Сегеда, он счел это еще более дурной шуткой. С моей же стороны это была вовсе не шутка, и после этого я больше не мог его слушать, отошел и устроился в углу.

Госпожа Блау пошла попудрить нос. Она долго отсутствовала, а когда вернулась, навстречу ей вышел Андрей, протянул ей рюмку хереса и тяжело привалился к косяку. Раввин Блау пил ликер и рассказывал о том, что в его доме было семь комнат, четыре в нижнем этаже и три — в верхнем. В Венгрии любят просторные жилища. Он жил привольно в своем доме с женой и дочерью и ухаживал за садом вместе с сегедским садовником, который работал в государственной оранжерее и был не прочь подработать, копаясь в клумбах Блау. Но не долго довелось им жить в мире и покое. Вскоре на них стали устраивать набеги всякие чиновники (из коммунистической партии, из Центрального союза квартиросъемщиков, из Ассоциации поддержки матерей-одиночек) с разглагольствованиями о жилищном кризисе и семьях без крыши над головой и предлагать, а то и прямо требовать, чтобы супруги Блау взяли к себе жильцов, дескать, весь дом в личном пользовании — это им вовсе ни к чему. Блау рассердился и заметил, что во время войны какой-то нацист конфисковал их прежнее жилище и ему пришлось оставить его, бежав за границу, а когда после войны он вернулся, государство предоставило ему этот дом в виде компенсации, так как прежнее жилье было разрушено в бомбежках, и теперь он, Блау, намерен жить в этом доме с женой и дочерью столько, сколько заблагорассудится, и не пускать к себе чужих.

Гости слушали Блау, кивали и переглядывались; «Такие уж они есть… эти большевики». Блау, довольный, продолжал рассказывать о том, как чиновники разъясняли, что режим сменился, что нынешний режим гарантирует каждому сносное жилье, но никому не дозволяется жить в роскоши. Чиновники размахивали официальными бумагами, но Блау их и слушать не хотел. Он знал, что ему принадлежит и что божественное право на его стороне. Еврейские организации подняли хай по поводу того, как новая власть обращается с раввином, и от него отступились. Но затем произошли события 1956 года, и ему предложили место раввина в одной из западноевропейских стран. Он оставил свой дом в семь комнат и, забрав с собой жену и дочь, уехал из страны…

Раввин допил ликер и огляделся, явно ища жену. Я тоже огляделся и не увидел ни его жены, ни Андрея. Я решил пройтись по дому и стал переходить из комнаты в комнату. Гости беседовали, собравшись в группы, воздух был синим от табачного дыма. Квартира была колоссально большая, а может, я просто ходил кругами из комнаты в комнату, из прохода в проход…

Дверь в одну из комнат была приоткрыта, оттуда слышался нежный женский голос, читавший стихи. Я подошел поближе и понял, что это госпожа Блау вполголоса читает по-венгерски и каждая строфа заканчивается одинаково. Впечатление было такое, будто жена раввина помнит стихи наизусть со школьных времен. В середине четвертой строфы ее голос как-то странно задрожал, она начала запинаться: «…minden régi kedves helyet bejár… bejár… bejár…»[28]

Последнее слово повисло в воздухе, и я невольно открыл дверь и посмотрел, кому это госпожа Блау читает стихи, уж не себе ли самой? Я увидел мельком Андрея и госпожу Блау… В эту минуту мимо меня поспешно проходил раввин Блау, он заглянул в комнату и воскликнул: «Ах, это ты… это ты…» Госпожа Блау залилась краской и проверещала: «Cserebogár… sárga cserebogár…»[29] — ту самую последнюю фразу строфы, которую я только что слышал.

«С чего это ты вдруг заговорила о божьих коровках?» — было написано на лице раввина, он с подозрением всматривался в брата Андрея.

— Ты ведь помнишь это стихотворение, Арон… — взволнованно сказала госпожа Блау.

— Вы тоже любите Петефи? — вставил вопрос Андрей.

— Какого еще Петефи?

— Это «Лети, лети, моя божья коровка…», — пояснила жена.

Поблагодарив родителей невесты за замечательное угощение, раввин Блау с женой ушли. На крыльце он твердил, подражая голосу жены:

— Моя божья коровка… моя божья коровка…

Андрей в задумчивости вернулся к невесте, которая, казалось, не заметила его отсутствия.