…Наутро следующего дня, находясь в том неустойчивом состоянии между сном и пробуждением, которое часто случается, если плохо выспишься за ночь, я услышала телефонный звонок. Я сделала над собой усилие и, рывком вскочив с постели, босая кинулась в коридор. Прежде чем схватить телефонную трубку, я бросила взгляд на часы над дверью, отметив, что уже девять, а это значит, что я опаздываю. Обычно меня будит мама, и мы вообще-то накануне договаривались, что она меня растолкает в полдевятого. Что ж, значит, она проспала… Так думала я в тот момент…

— Алло! — сказала я, взяв трубку.

— Маш, это ты?

— Да. Привет, Кать.

— Я тебе вот что звоню — экзамена сегодня не будет.

— Как не будет? Она что, заболела?

— Да нет, просто наша ветка всё ещё закрыта.

— Как закрыта?

— Ну, из-за теракта вчерашнего.

Перед глазами у меня всё поплыло. Где-то внутри сжался холодный комок. Как? Опять? Да, умом я знала, что при этой власти кошмар неизбежен. Столько раз я слышала, что могут грохнуть метро, и когда я услышала об этом, то сразу же все поняла, не могла не понять, о чём речь. Умом поняла, а сердцем не могла примириться.

— Какого теракта? — безнадёжно и бессмысленно спросила я.

— Ну, метро вчера взорвали, разве ты не смотрела вечером новости?

— Нет…

— У тебя хоть никто не погиб?

— Н-не знаю…

— У меня в семье вроде все живы. Вообще ужасно. И когда, наконец, всё это кончится?

— Да…, да… — отвечала я чисто механически. Она-то услышала об этом вчера вечером и уже успела оправиться от первого шока настолько, что была в состоянии говорить, а я ещё нет…

Положив трубку, я опрометью бросилась в спальню родителей. Пусто. Они не вернулись вчера ночью домой!

Некоторое время ещё оставалась надежда. Может быть, из-за проблем с транспортом они просто не смогли доехать…

Я отчётливо помню, как включила телевизор и слушала, затаив дыхание, последнюю оперативную информацию. Всё было так, как обычно у нас бывает в таких случаях: время от времени сообщали противоречивые данные о количестве жертв, Путин опять нёс какие-то стандартные фразе о борьбе с международным терроризмом… Как всегда. Что бы у нас в стране не произошло — президент не виноват. Виноват кто угодно, международный терроризм, кризис, неблагоприятные климатические условия…, только не он. А я где-то читала, что когда в Японии обвалился мост, там премьер в отставку подал. А нашему президенту — хоть бы что! Хотя по японским меркам ему уже не в отставку подавать, а харакири давно совершить бы надо. Но вместо этого он ещё на второй срок собирается. И изберётся! В стране предостаточно идиотов, доверяющих президенту, умеющему говорить гладко и бессодержательно.

Тем временем новости кончились и на экране появилась физиономия, рекламирующая Tide. Ну да, конечно, траур у нас обычно объявляют по понедельникам, а сегодня ещё четверг.

Как у Е. Шварца:

— И это всё?

— А что же ещё можно сделать?

— Убить дракона».

Впрочем, дракона под названием режим никто убивать не собирается. Потому что люди, особенно молодёжь, при нем выросшая, уже не верят, что возможно что-то другое, лучшее.

Дальше дело обстояло так: мама послала меня в кухню отнести грязные тарелки и за яблоками. Последних в холодильнике не оказалось, и потому я вышла в коридор, где в пирамиде из ящиков хранились наши дачные запасы. Минуту я раздумывала, как мне достать их оттуда, но потом поняла, что одной мне не справиться. Верхний ящик находился довольно высоко, даже если я встану на табуретку, всё равно он для меня слишком тяжёл, и я рискую обрушить всю конструкцию на себя. Лучше не экспериментировать.

Я вернулась в гостиную и попыталась объяснить маме, в чём дело. Она обозвала меня «клюшкой», наверное, ещё сердилась за тот разговор, затем попросила отца помочь.

Когда мы вышли, я вдруг сообразила, что мы наедине и, значит, можем поговорить без маминого вмешательства.

— Папа, а почему ты пригласил Галицкого?

— А почему бы и не пригласить?

— Но ведь он диссидент.

— А что, если диссидент, то не человек? — и я поняла, что в его глазах выгляжу зашоренной комсомольской дурой. Впрочем, так мне и надо, надо быть потоньше.

— Но ведь диссиденты — это такие люди, которые хотят, чтобы у нас был не социализм, а капитализм… — стала объяснять я.

— Кто тебе сказал такую чушь?

— Нас так в школе учили, — только мне понятный юмор ситуации заключался в том, что это относилось и к советской, и к постперестроечной школе. Только в одном случае ставился знак [ — ], а в другом [+].

— Да чушь это всё.

— А за что же его тогда выслали из страны?

— Убей Аллах, не пойму!

Я вздрогнула и вспомнила свой кошмар. Хотя «убей Аллах» — это просто одно из его излюбленных выражений.

— Просто он был сатириком, а каким властям сатира понравится.

— Но ведь есть же другие сатирики, которых никто не трогает. Почему же тогда его…

— Ну… «лишь при Советской власти такое может быть».

— Что может быть?

— Такая глупость. Просто одним позволяют, другим нет. Берегут своих.

— Но ведь, до того как он начал писать сатирические песни, его тоже не преследовали.

— Более чем.

— Значит тут дело не в том, что одним можно, а другим нельзя…

— Значит, не в этом. Ну, тогда я просто не знаю.

— А я знаю. Он сказал: «лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик», — вспомнила я вдруг.

— Ну, одна строчка… — отмахнулся он, как от пустяка. И вовсе не одна. И для меня это был совсем не пустяк. Видите ли, я в этом плане немного суеверна. Мне кажется, что такие строчки сродни проклятию. Будто бы они увеличивают вероятность соответствующих событий. Может быть, верить в проклятья и странно для комсомолки, но даже если такого рода строки и не несут мистической силы, у них и земной достаточно. Ведь говоря такие вещи, Галицкий оправдывал подобное развитие событий, а это само по себе преступление. Он желал этого…

— Но ведь он хотел, чтобы нас всех разбомбили… — сказала я вслух.

— Да нет же, там не то имелось в виду.

— А что же?

— Ну, что-то вроде, «да ну вас всех к чёрту!»

— А чего он вообще хотел?

— Того же, чего и все: социализм, только лучше. Я тогда сам слушал его выступления на этот счёт…

— Но в интервью радио «Свобода» он говорил другое…

— Ну, не знаю. Если он придёт, то сама его спросишь.

За время этого разговора мы уже успели перемыть все яблоки, и последние слова он произнёс уже в дверях гостиной.

— Вас только за смертью посылать, — сказала мама. Я опять внутренне вздрогнула при упоминании смерти, хотя разумом не могла не понимать, что мы и в самом деле завозились, и ничего другого эта фраза значить не могла.

— А зачем за смертью, не надо за ней посылать, — попробовала отшутиться я, ставя миску на стол.

— Копаетесь долго, вот зачем.

— А мы в раю были и яблок там набрали, — продолжала шутить я, — а рай далеко, вот мы и закопались.

— Болтуха, — сказала мать.

— А это яблоки от древа познания? — спросил О.

— Нет, от древа жизни. От древа познания это вы по радио «Свобода» вкушаете.

Тут я получила от матери увесистый шлепок. Хотя это был скорее способ меня одёрнуть. Вообще-то она меня практически никогда не била даже в детстве.

— Она тут со мной воспитательную работу проводила, — сказал мой отец. — На тему «Как нехорошо водиться с диссидентами».

Естественно, это вызывало новый взрыв хохота.

— А что смешного, — обиженно сказала я, — Вот вы наслушаетесь «Свободы», а потом спите и во сне видите, чтобы у нас рухнул социализм, а вместо него установился бы капитализм.

Хохот стал ещё громче.

— Да нет же, нет — стал уверять W. - ничего такого мы во сне не видим.

— Правда? — обратилась я к О.

— Правда.

Я вздохнула облегчённо, и больше не стала ничего спрашивать.

Может, то, что я услышала от своего отца, нуждается в некоторых комментариях для людей, которые его не знают так близко, как я. Я уже говорила, что мой отец — человек необыкновенно терпимый. Он оценивает поэтов независимо от их политических убеждений, для него важен их талант и чувство юмора, конечно. Он вообще хранит в памяти множество смешных мест из различных книг и цитирует их при случае. И память, благодаря которой я могу теперь записать эту историю так подробно, я унаследовала именно от него.

Мой отец считает, что талант — скалярная величина. Если кто не понимает метафоры, то поясню: в физике все величины делятся на скалярные и векторные. Скалярные величины, такие как, например, масса и плотность, определяются только числом. Большая масса, маленькая масса, и всё. А есть другие величины, векторные, такие, например, как сила и скорость. Для них мало знать величину, нужно ещё и направление. То есть, чтобы узнать, куда попадёшь, двигаясь из точки отсчёта с определённой скоростью, необходимо заранее знать направление. И каков будет результат действия силы, не зная направления, заранее предсказать невозможно.

И талант, по-моему, величина тоже векторная. Ведь не случайно говорят «сила таланта», а не «масса таланта». И потому не стоит восхищаться этой силой, если она направлена не туда. Только мой отец всего этого не понимает, поэтому и может одинаково восхищаться Гашеком и Ерофеевым, петь под гитару Светлова и Бродского. Он просто не понимает, что от такой безобидной вещи, как литература, поэзия, может быть какой-то вред. Такой взгляд характерен для тех, кто рассматривает литературу, прежде всего, как вещь в себе, с другими сферами жизни никак не связанную. Но это не совсем так. Люди часто забывают, что это ещё и один из каналов пропаганды, причём после телевизора едва ли не самый действенный. Может, иной высокий эстет скажет, что так расценивать литературу — всё равно что забивать гвозди микроскопом. Возможно. Только так оно и есть.

Вы не думайте, я на самом деле люблю и маму, и папу, и вообще всех люблю, и прекрасно понимаю, что, они, в общем-то, славные люди. Только они в чем-то дети и глухи к предостережениям: «не ходи в ту дверь, что лыком завязана, грязью замазана». Но именно туда-то и тянет непослушных детей…

Да, собственно говоря, отношения советского интеллигента с властью — это отношения непослушного ребёнка, трудного подростка с родителями. Даже самый послушный ребёнок не прочь побранить своих родителей в компании сверстников. Мол, какие они плохие, запрещают мне делать то-то и то-то. И это не значит, что он их обязательно не любит. Даже мне мама говорит: я знаю, что ты меня иногда ругаешь перед своими подружками, но я не обижаюсь, так как в твои годы делала то же самое. И всё было бы вполне безобидно, если бы не одно «но»… Когда взрослые поругивают Родину, рядом часто крутится подрастающее поколение. И, слыша о своей Родине столько плохого, любви к ней в себе не воспитает. Сейчас среди некоторых умников принято считать, что патриотизм — это дурной тон. Любит человек родных, друзей — и ладно. А «Родина» — это глупая абстракция. Это глубочайшее заблуждение, в котором корень наших нынешних бед. Потому что общество сходно с живым организмом. А всякий живой организм нуждается в защитной системе. Если иммунитет исчез, как при СПИДе, — пиши пропало. Любой насморк, любая царапина оказываются смертельными. И точно также в обществе, чтобы была возможна безопасная жизнь, должны быть люди, которые были бы готовы эту жизнь защищать. Люди, для которых Родина, то есть жизни и счастье незнакомых им людей, дороже, чем собственное благополучие и жизнь. Рай должен охранять Святой Георгий, пусть хотя бы в образе десантника Гошки, и «пока этот парень держит копьё, на свете стоит тишина».

И чтобы такие люди выковывались в недрах общества, нужна пропаганда героики. И потому нельзя смеяться над советскими фильмами, которые показывали, как должен поступать человек в трудную минуту. Демократия обильно посеяла семена цинизма — теперь мы пожинаем кровавый урожай.

Но я отвлеклась. Вскоре в комнату вернулся А. со стопкой ксерокопий в руках. В дверях они о чём-то посовещались вполголоса, наверное, о чём-то спорили, и после этого отец протянул мне эту самую стопку в руки, и я стала изучать этот попавший мне в руки образец «самиздата». Поскольку у меня под руками его сейчас нет, я не могу цитировать оттуда куски, и поэтому мне приходится опираться исключительно на собственную память. В начале там было несколько антисоветских сатир, или точнее асатир. Для тех, кто не знает разницы, поясню, что сатира — это критика действительности с позиций идеала (в разную эпоху идеалы бывают разные), а изобретённая модернистами асатира — это осмеивание идеалов. К сожалению, как видно из предыдущего разговора, мой отец, как и многие, не понимал между ними разницы. Но в другом он был прав. Большинство стихов действительно не имели к политике прямого отношения. Хотя они всё равно мне не понравились. Может, это моё субъективное впечатление, но от них веяло каким-то замогильным холодом.

Даже от стихов про любовь. В голове у меня случайно застряла пара строчек из одной песни, в которых говорилось про сумеречный хлад и про упрямство, а также про какой-то циферблат, который почему-то летит в пространство. Вообще текст, как и большинство текстов этой подборки, был какой-то бессвязный, каким иногда бывает дурной сон. Точно во время сочинения автору отключили левое полушарие.

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что это стихотворение было ещё приличным. Во многих других местах глаз били непристойности. Пошлость их была какой-то особенно мерзкой. Бывают иногда у поэтов игривые строчки, но смысл их таков: мы де с вами понимаем, что это неприлично, но давайте, в порядке исключения, пошалим. Да и Вы сами, положа руку на сердце, разве не получали хоть раз в жизни удовольствие от скользких анекдотов? Но здесь было совсем не то. Здесь было всё свалено в кучу, высокое и низкое, и от этого возникало ощущение, что ты находишься на помойке, где репродукции прекрасных шедевров лежат в куче мусора, разорванные и заляпанные. И эта помойка находится не где-нибудь далеко на задворках, а покрывает весь мир, от этого возникает ощущение, что весь мир заляпан грязью.

У меня было такое чувство, будто я нырнула в какой-то грязный пруд, где дно усеяно ржавыми банками и автомобильными шинами, и не могу вынырнуть на поверхность и вдохнуть. Я всё-таки вынырнула, то есть отложила листки и попыталась избавиться от тягостного ощущения. Я переключилась на музыку, которая в этот момент говорила совсем о другом: о жизни, светлой и полной тихого счастья, и радости, о жизни, похожей на сказку. «Расслабься», — говорила мне музыка, — «Забудь обо всех своих тревогах и печалях. То страшное тебе приснилось, его не было, и не будет, по крайней мере, сегодня, ведь сегодня праздник». Понемногу моя тревога сжалась, уменьшилась, точно превратилась в маленького тараканчика, который заполз куда-то в щель в дальнем закоулке моей души. Я знала, что он когда-нибудь вновь оттуда вылезет, но это будет потом, а сегодня действительно праздник.

В комнату проникали закатные лучи, значит, было около пяти вечера, самое начало шестого. За окном было тихо и безветренно, небо было чистым и ясным, облаков почти не было, разве что вдали один фиолетовый клочок напоминал «последнюю тучу рассеянной бури». Мне вдруг вспомнилось, что во время поминок за окном не стихала пурга, а ветер выл так, точно в нём носилась Снежная Королева, ища, чьё бы сердце обратить в кусочек льда… И песен на поминках почти не было, потому что от песен о жизни и радости не было толку, потому что на душе царили снег и холод…

Интересно, в какую сторону дул тогда ветер? Кажется, он был северо-восточным… Тот самый старик Nord-Ost. А здесь, конечно, никакого Nord-Ost'a не было и нет. Здесь — только тихий зимний закат.

Песня, которая звучала в этот момент, тоже была про закат, только про осенний. И мне вспомнился другой сентябрьский вечер из другого мира, когда мы шли с концерта, где О. и W. исполняли ту же самую песню. Песня вертелась у меня в голове, было тепло, и, несмотря на дым — над Москвой тогда стояла удушливая пелена от лесных пожаров, — мне было так хорошо, что хотелось взлететь. Я помню, думала о том, что всё не так плохо, что война и смерть будут ещё не скоро, во всяком случае не завтра, а пока можно жить и даже надеяться на капельку радости… А через месяц грянул Nord-Ost и О. не стало…

Кстати, песни в разных реальностях были одни и те же, и я даже догадываюсь, почему. Многие современные барды предпочитают жить так, как будто в мире всё так же прочно и стабильно, как прежде. По-человечески я их прекрасно понимаю. Они в чем-то похожи на детей, которые от всех своих страхов прячутся под одеяло. Так они пытаются создать свой мирок, тёплый и уютный, в котором «горе взаперти за семью оковами, счастие звенит звонкими подковами» и даже есть «свобода выбирать свободу».

Я вспомнила сороковины О. Если бы туда с улицы зашёл посторонний, он, конечно бы, понял по разговорам, что находится на поминках, но никогда бы не понял, что было причиной гибели покойного. В некрологе, правда, упоминался теракт… Но были и слова о том, что «карма — она и в России такая, что от нее ни на шаг».

В эту минуту прозвенел дверной звонок. Я вздрогнула и неудачно уронила лежавшие на столе крышку от кастрюли и нож. Чтобы загладить неловкость, ныряя под стол, я спросила: «Если упал нож, то придёт мужчина, а если крышка, то что?» «То всем нам будет большая крышка» — кажется, это сказал О. В голове тут же всплыло:

Там, в другом мире, авторам счастливо удалось избежать «крышки», они выскочили оттуда живые и даже относительно здоровые…

— Давай, не копайся, беги открывай, человек ведь ждёт, — поторопила меня мать. Я и в самом деле непростительно закопалась. Если бы Вы знали, как мне не хотелось идти открывать! Дело не в лени, нет, велика ли работа — открыть замок. Просто какое-то дурное предчувствие словно останавливало меня.

Но что я в самом деле могла? Сказать что-нибудь вроде: «Я боюсь, там серый волк, он нас съест…». Меня бы просто подняли на смех, хотя самое грустное в том, что именно так, в конечном счёте, все и получилось. Пишу эти строки, а на глазах готовы выступить слёзы досады и отчаяния. Теперь я понимаю, что такое «кусать локти»…

В тот момент отец неожиданно тихо сказал: «Это Галицкий, лучше я сам открою», и стал пробираться к выходу.

Я дала ему дорогу, а сама спряталась в глубь комнаты. Мне не хотелось сидеть близко к Галицкому. Я слишком хорошо знала себя, чтобы понимать — удержаться от столкновения с ним мне будет крайне трудно. Я боялась, что негативные эмоции будут написаны у меня на лице, поэтому пропустила тот самый момент, когда отец вернулся в комнату вместе с Галицким. Я чувствую, что в этом месте должна описать, как он выглядел, и несколько раз пыталась это сделать, потом бросила.

Из-за того что я знаю, что было дальше, у меня выходит какой-то «ангел смерти», хотя в тот момент даже для меня это было не так, не говоря уже об остальных. Для них этот мрачноватый лысый старик был гонимым героем. Конечно, они не во всём разделяли его убеждения, возможно даже не были как следует с ними знакомы, но сам факт, что его преследуют за убеждения, создавал ему мученический ореол. Что ж, в чём-то они были правы, ведь чтобы сделать то, что сделал он, и в самом деле нужно немало мужества. И тем не менее, я не могу его простить. Ведь для того, чтобы быть героем, мало одного мужества, нужна ещё и человечность.

Я помню, как во время знакомства я привстала, не без усилия изобразив вежливую улыбочку, и потом попыталась вновь стать незаметной, отвернувшись к окну. Закат уже догорел, и от этого за окном стало холодно и неприютно. Но ветра не было, и это меня успокаивало. Не знаю зачем я прижала ладонь к холодному стеклу, и в неё стал просачиваться холод с улицы. Через минуту я отдёрнула руку и обернулась в комнату. Мама уже включила свет, и от этого комната показалась такой уютной, что я невольно улыбнулась. Как хорошо жить на свете! В ту минуту мне не верилось, не хотелось верить, что кто-то может разрушить эту жизнь.

А Галицкий тем временем рассказывал, какая замечательная жизнь на Западе. Когда его, как он выразился, «вытурили из страны», он сперва жил во Франции, а потом в Америке. Он вдохновенно рассказывал, как мало бюрократических процедур надо было пройти, чтобы зарегистрироваться во Франции. «За один день нам с женой удалось оформить все необходимые документы. Здесь нам для того же самого потребовалось бы недели две хождения по чиновничьим кабинетам». В данной ситуации он скорее добросовестно заблуждался, нежели сознательно лгал, ведь зелёную улицу ему дало имя диссидента. Простому иммигранту едва ли пришлось бы там сладко.

Далее он перевёл разговор на чистые улицы и красивые витрины при полном отсутствии дефицита. Мне страшно хотелось вставить что-нибудь на тему безработицы и кризисов перепроизводства, но я молчала. Я боялась опять быть поднятой на смех. Ведь кто он и кто я? Я — двадцатилетняя девчонка, ещё не знающая жизни и чересчур наивная. Пусть на самом деле это не совсем так, но я так выгляжу. А он — старый и опытный человек, гонимый и страдавший, и потому каждое его слово априори имеет больший вес, чем моё. У меня заведомо проигрышная позиция.

Тем временем зашёл разговор о том, почему Галицкий так задержался. Он объяснил, что вынужден был отрываться от хвоста из КГБ, у него, мол, глаз на такие вещи намётан. При этом он выразительно подмигнул.

— А Вы не боитесь, что они вас всё же выследили? — встревоженно спросил W., и по комнате как будто пробежал холодок. Я почти физически ощутила сгустившийся страх. Для всех них не было ничего страшнее. Конечно, в реальной жизни они едва ли когда-нибудь сталкивались с КГБ, но именно это и внушало такой страх. Ведь больше всего боятся неизвестного. Хотя вслух этого никто не говорил, но молчаливо подразумевалось, что в любой момент может распахнуться дверь и в комнату вскочат работники КГБ с пистолетами. После чего всех или немедленно перестреляют, или же арестуют.

Молчание длилось где-то полминуты. В это время Галицкий решался, говорить или не надо. Потом он лукаво усмехнулся и всё же сказал:

— На сей раз они потерпят фиаско. У меня есть от них верное средство.

— И что это? — спросил мой отец.

— Сейчас не скажу. Секрет. Здесь вполне может быть их агентура.

— Ну, здесь стукачей нет, — сказал мой отец, хотя в его голосе не чувствовалось уверенности.

— Как знать. Ведь у нас каждый третий стукач. Софья Власьевна постаралась сделать нас такими послушными, — в каждом слове сквозила злая ирония, — чтоб даже и полразговорца ни-ни. Когда меня в тот раз арестовали, мне вообще 14 лет дать хотели. Я их спрашиваю: «За что такой срок? За убийство не всегда столько дают». А они в ответ: «Убийца — что! Он своё дело уже сделал. А вас даже и посадишь, так всё равно ваши песни против власти агитируют».

Мама бросила выразительный взгляд в мою сторону и сказала:

— Видишь, комсомолка, что твоя любимая Советская власть творит.

— Ну, это как у Крылова, — ответила я.

— При чём здесь Крылов? Нельзя так с людьми обращаться.

— Да у него просто басня есть такая. Наизусть не помню, но суть в следующем: в аду, в котлах, кипят разбойник и писатель. И под писателя подкладывают больше дров. Тот, понятное дело, возмущается. А ему объясняют: мол, разбойник своё дело уже сделал, он, как умер, так никого уже убить не может. А из-за твоих книжек по всей стране кровавый кавардак.

— В ответ я могу лишь повторить Солженицына: «Я заранее объявляю преступным любой суд над Русской литературой, над любой книгой, над любым автором, над любой свободной мыслью».

Я фыркнула.

— Почему Вы смеётесь?

— Потому что если бы политическая власть оказалась в руках у Солженицына, то была бы такая цензура, что Советская власть показалась бы ещё мяконькой.

— Почему Вы так думаете?

— Потому что идеальная страна его воображения — царская Россия, а в ней Вы сами знаете, что было.

— Давайте, лучше не будем о политике, — вмешалась в разговор моя мама.

— Но ты же сама начала.

— Ладно, молчу, молчу.

На этом разговор на некоторое время прервался, Галицкий углубился в свою тарелку, а потом мы перешли к песням.

Пока шли песни, не связанные с политикой, я сидела, молчала и слушала. Надо сказать, что положенные на музыку, его стихи не вызывали такого замогильно-замораживающего эффекта. Одна песня мне даже понравилась. Это была баллада о короле. Этот король не знал ни любви, ни наслаждений, а знал только одну войну, к которой его болезненно тянуло. Баллада оканчивалась словами, что надо попытаться понять этого короля, но не становится таким, как он. Самое забавное, что последние слова можно было отнести к нам с Галицким. Чтобы победить своего врага, мне нужно было его понять. Но увы, его истинные намерения я разгадала слишком поздно, когда поправить уже ничего было нельзя… А тогда, я помню, перед этой песней он сказал: «Главное — никому не сделать бо-бо». У меня тут же возник вопрос: как совместить сей гуманистический императив с фразой «лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик» и пренебрежением к советским людям-тараканам? Но в тот момент я не решилась задать его вслух и продолжала сидеть молча.

Так продолжалось до одной песни, в которой злобно осмеивалось наше прошлое. Многочисленные цитаты из братьев Покрасс, Лебедева-Кумача и других советских поэтов 30-х перемешивались с многочисленными аллюзиями на ГУЛАГ, куда отправляли за пресловутые «полразговорца». А кончалась песня словами про акына, который «в российском просторе о батыре Ежове поёт». Из этого следовало, что раз тогда были репрессии, то все песни тех лет, те самые, что «строить и жить помогают» ничего не стоят и ничего не заслуживают, кроме сплевывания… Я поняла, что не могу больше молчать. Всему же есть придел. Не знаю, как я отважилась, со мною никогда такого не было, ни до, ни после, но я встала и громко сказала:

— Вы… Вы не имеете права!

Молчаливая растерянность, недоумение, испуг были мне ответом.

— Нельзя смеяться над людьми, которые жили в те годы. Мы им обязаны всем, даже жизнью. Ведь если бы они тогда не построили могучего государства, не победили в Великой Отечественной войне, то что бы тогда с нами было? Поэтому нельзя, стыдно над ними смеяться. Это свинство! Поймите Вы это, наконец! — последние слова я почти выкрикнула. Я была опять не совсем я, а «комсомолка» из доперестроечного времени. Хотя разница между ней и мной сегодняшней лишь в том, что она осмелилась озвучить то, что я думаю обычно в таких случаях лишь про себя. В душе я теперь жалею, что я больше не она, её смелость очень пригодилась бы мне в этом мире…

— Поймите, я нисколько не отрицаю заслуг советского народа в борьбе с фашизмом, но наряду со светлыми страницами были и тёмные, о которых нельзя забывать…

— Значит, Вы всё-таки признаёте, что были светлые страницы? Что были великие стройки и победы? Тогда зачем Вы мешаете их с грязью?

— Затем, что они были достигнуты слишком дорогой ценой. Никакая стройка, никакая мировая гармония не стоят и слезинки ребёнка! Потому что нельзя гордиться страной, где одни люди ставят других к стенке за идеи, которые уже потому неправильны, что требуют того, чтобы ради них ставили кого бы то ни было к стенке!

— Значит, Вы считаете, что мы должны стыдиться своей страны и своей истории?!

— Да, такой страны и такой истории нужно стыдиться! Я верю, что грядёт новый Нюрнберг, на котором будут осуждены Сталин и его преступный режим! Хрущёв сделал кое-что, но крайне мало. Необходим суд над всей преступной системой!

Господи, как в постперестроечной школе! Сиди и слушай всякую ахинею. А твои возражения заведомо не воспринимаются всерьёз. Ведь «ты тогда не жила и не знаешь, как было плохо», хотя в чём заключалось это самое «плохо», внятно объяснить не могут.

— Вот что. Я поняла вашу мысль. Но не могу с ней согласиться. Во-первых, насчёт истории. Я учусь на историческом факультете и могу с уверенностью сказать: все народы и во все времена идеализируют своё прошлое и любят, любят свою историю! Видимо, без этого народ как народ не может сохраниться. Это только у нас со времён Чаадаева в среде интеллигентов пошла дурацкая мода — охаивать собственную страну. Мол, выбранил свою страну — сразу чувствуешь себя умным! Хотя, на самом деле, моральное право критиковать свою Родину имеет право только тот, кто её действительно любит! Любит горячо, до боли в сердце! Любит не благодаря, а вопреки! Вопреки всем бедам, которые обрушивались на его Родину в настоящем или прошлом! Вопреки всему тёмному, что есть в его стране! А иначе это пСшло, это свинство! Но только у нас принято почему-то стыдиться своей Родины. «Но из грехов нашей Родины вечной не сотворить бы кумира себе!» Мы почему-то стесняемся гордиться ею, хотя, как и любой другой народ, имеем на это полное право!

— А нИчем гордиться! — опять встряла моя мама. — Мы, русские, вечно щёки надуваем, какие мы замечательные, хотя за границей улицы чище и товаров на прилавках больше.

Опять двадцать пять! Моя мама очень легко поддаётся чужому влиянию. Она — как шарик из воска. Наслушалась Галицкого и теперь поёт с чужого голоса.

Хотя, я, наверное, слишком строга к своей матери. У неё просто очень плохая память, и когда ей говорят что-то, она просто не может вспомнить, что раньше она слышала на эту тему нечто противоположное. Поэтому ей трудно сопоставлять и сравнивать. Мне очень жаль, что это так, в этом её беда, но, увы, именно это делает её такой уязвимой для пропаганды. Я её очень люблю, она у меня милая, хорошая, но я не могу не рассказать об этом. Ведь таких людей, как моя мать, в стране множество…

— Но разве у остальных народов всё всегда благополучно? И, тем не менее, они гордятся собой! Вот Вы, Иосиф Моисеевич, во Франции, в Америке, в Израиль с концертами бывали… И хоть где-нибудь видели, чтобы люди хаяли свою страну? Нет, везде все уверяют, что они самые замечательные! А если бы Вы попробовали сказать тем же французам, что нехорошо так гордиться своей страной, вас бы просто не поняли! Они ведь могут считать свою страну великой, несмотря на все тёмные страницы её истории. И мы не должны считать себя людьми второго сорта ни по сравнению с Европой, и тем более с Америкой и её антикультурой!

— Вы ещё обвините меня в низкопоклонстве перед Западом! В духе лучших сталинских традиций!

— Но я же не виновата, что Вы этим занимаетесь!

— Ага, значит, всё-таки обвиняете? Думаю, что Сталин и его клика потирают на том свете ручки от удовольствия, видя столь активную продолжательницу их дела!

— Значит, Вы обвиняете меня в репрессиях? И кого же я, по-вашему, расстреляла?

— Пока никого. Но если дать вам в руки маузер и отправить вас во времена гражданской войны, то боюсь, Вы бы проделали мне в черепе дырку…

— В те времена, я боюсь, и у вас был бы в руках маузер, и ещё неизвестно, кто бы кого поставил к стенке!

— Но гражданскую войну развязали красные!

— Нет, белые!

— Если бы красные не устроили революции, то не было бы никакой гражданской войны!

— А значит, без революции было бы лучше?

— Да, конечно!

— Вы мне мозги не пудрите! Ведь всем, что у нас есть, мы обязаны Советской власти! Образование, культура нам бы без неё никогда не достались. Вы, верно, просто не понимаете, что бы с нами было без Советской власти!

— Ну и что бы было?

— Я уже говорила, что. Я не училась бы в Университете, а была бы босоногая Маруся-гусятница. Ведь у меня же предки как раз и были кухарки да прачки! — затем я вдохнула и попыталась заговорить спокойнее, — Вот представьте, Иосиф Моисеевич, что в руках у вас волшебная палочка, с помощью которой можно было бы изменить историю. Что бы Вы тогда пожелали?

— Но Вы же знаете, что это невозможно.

— А Вы представьте, что возможно. Что у вас есть возможность переделать мир по собственному вкусу. Чего бы Вы пожелали?

— Ну, тогда… — он где-то на секунду задумался, — тогда бы я пожелал, чтобы главной ценностью стала личность, свободная и независимая. Которой никто не указывает, как ей жить.

— Ну, вот это уж действительно невозможно, — усмехнулась я, — это значит — отменить государство. А в современном мире это невозможно. Знаете, почему анархические модели не работают?

— Ну и почему?

— Потому что требуют постоянной гражданской активности. А это невозможно.

— Конечно, в России всех воспитали рабами.

— Да при чём здесь Россия. Постоянная гражданская активность невозможна нигде в современном мире. Нечто подобное в истории было разве что в Афинах. Да и то только потому, что за афинских граждан вкалывали рабы, и потому у них была масса свободного времени. Это раз. А во-вторых, не могли бы Вы конкретизировать: если личность свободна от идеологии, совсем-совсем, то на каких морально-этических принципах она должна быть воспитана? Какая у неё должна быть система ценностей? Или воспитание тоже отменить, как стесняющее свободу? И оставить полный произвол? Что хочу, то и ворочу? Как Фантомас? — я знала, что позиция у меня почти беспроигрышная. Ведь когда диссидент ругает социализм, ему все вокруг начинают поддакивать. Но потребовать от него предложить что-нибудь взамен — вернейший способ посадить его в лужу, так как чего-то получше он предложить не сможет.

— Ну, зачем же. Ведь есть и другие возможности воспитывать.

— Какие, например? Религия, что ли?

— А почему бы и нет? Всякая религия учит добру и высокой духовности. «Не убий» — первая заповедь, на которую цинично плюнули большевики.

— Вопрос состоит из двух частей, и я отвечу на обе. Первое, насчёт большевиков, — мне бы конечно, как человеку, было бы приятнее, если бы революция была идиллией, народ — паинькой, и не было бы сотен жуликов, провокаторов и черносотенцев, гревших руки на чужом пожаре. Но как историк, я не могу не понимать, что это невозможно. А второе, насчёт религии и высокой духовности. Да разве люди, верящие в бога, если взять в массе, по морально-этическим характеристикам сильно лучше атеистов? Разве они более совестливы? Вот в Америке все президенты, вступая в должность, на библии клянутся. И что, разве это помешало Трумэну сбросить бомбы на Хиросиму и Нагасаки? Между прочим, он при этом людей побольше Сталина угробил. Но, тем не менее, Трумэн — демократ, а Сталин — злодей. Но это к слову. К тому же у нас страна многонациональная, а значит, многоконфессиональная. А каждая религия учит, что её последователи имеют шанс попасть в рай, а остальные автоматом — в ад. Одни люди ставятся выше других по факторам, которые от них не зависят. Ведь религию обычно не принимают сознательно, а она навязывается национальностью. И представьте себе ситуацию. Вот, например, Кавказ. Два села. В одном живут мусульмане, в другом христиане. Пока это выражается только в том, что мусульманам нельзя прилюдно свинину есть, а христиане едят на пасху крашеные яйца, это не играет особой роли. Их дети ходят в советскую школу, где их учат тому, что все люди братья, и у них и мысли не возникает поднять руку друг на друга или даже смотреть друг на друга косо, потому что все — советские люди. Теперь представим себе, что по вашему требованию отменяют советскую идеологию, а вместо неё внедряют религию. Причём не на день, не на два, а хотя бы на жизнь целого поколения. Между людьми пробегает чёрная кошка. Они начинают думать, что их соседи — существа низшего сорта и после смерти попадут в ад, а для них же самих уготован рай. Затем следующая стадия. В медресе начинают учить, что соседи собаки, и их надо или обратить в правильную веру, или перерезать. А дальше как в вашей песне про короля: «и кровь лилась ручьём». Да, таковы, и только таковы могут быть результаты свободы религии по вашим рецептам. Лучше всего религию было бы и в самом деле полностью запретить. Но это, к сожалению, невозможно, как антиалкогольный закон. Так что самым мудрым было решение Ленина: свобода религиозного культа и антирелигиозной пропаганды. Религиозная пропаганда не может быть разрешена. А то крови не оберётесь.

— Всё это только ваши досужие домыслы, — сказал Галицкий. Более существенных возражений у него не было.

— Отнюдь. Я историк культуры и занимаюсь этими вопросами. Вспомните джихады и крестовые походы. Конечно, сильные мира сего стригли с них свои купоны. Но это не отменяет того факта, что рядовые участники их и в самом деле верили, что за содеянное их бог по головке погладит. А иначе всё это было невозможно. Идея не овладела бы массами и не стала бы материальной силой.

— Советская наука вечно мешает правду с ложью. И советской истории верить нельзя.

— Хорошо! — уже почти крикнула я, начиная терять терпение, — если Вы не верите мне, потому что я советская, то, может, американцу поверите. В романе Кларка «Последние песни Земли» говорится то же самое. Там земляне улетели основывать колонию на другой планете, а проблему межрелигиозной вражды решили оставить на Земле. На первых порах колонисты живут мирно, пока с гибнущей Земли не прилетает последний корабль, на борту оказываются Библия, Тора, Коран, упанишады…

— А Вы не боитесь, что за низкопоклонство перед западной фантастикой вас из комсомола выгонят? — Галицкий не знал, что возразить, и потому перевёл разговор в другое русло.

— Не выгонят. Это всё в Советском Союзе было издано.

— Но ведь отсталые буржуазные авторы не знакомы с марксизмом и потому не верят в приход коммунизма! — иронизировал он.

— Но они же не виноваты, что родились в буржуазных странах и потому не знают социализма…

— Их счастье.

— Несчастье.

— Бесполезно вас разубеждать, но если бы Вы пожили в буржуазной стране, Вы бы изменили своё мнение. Вам такое изобилие и не снилось.

— Во-первых, откуда Вы знаете, что мне снилось, а что нет, а во-вторых, я знаю, какой ценой это достигается — ценой нищеты третьего мира.

— Это лживая пропаганда. Просто капитализм экономически гораздо эффективнее социализма. И вообще, у меня создаётся впечатление, что Советская власть нарочно создает невыносимые бытовые условия, чтобы люди не думали о свободе. У них бы просто не оставалось на это времени. Поэтому в стране Советов никогда не хватало хлеба, зато грамот за отличный труд было предостаточно!

— Съешьте кусочек тортика, — сказала я с как можно более невинным видом и протянула ему тарелку с кусочком «Птичьего молока». Вообще-то мне могут возразить, что я мало прожила при социализме и потому не могу судить, но не сказать, чтобы мы там голодали. Достаточно было взглянуть на стол, наполненный закусками, чтобы понять это. Конечно, некоторые из них нужно было доставать в очередях, но разве это главное? Для меня было важнее, что ничто нигде не взорвалось и все были живы. За такое я хоть каждый день готова стоять в очереди!

На некоторое время Галицкий растерялся. Ему пришлось-таки взять злосчастный торт, правда, он им чуть было не подавился. Поле боя было за мной. Мама посмотрела на меня укоризненно.

— Маша! — сказала она с осуждением.

— Ну что!

— Ты понимаешь, что это хамство?

— А почему он ведёт себя, как чёрная коза из той сказки. «Я не ела, я не пила, я по горкам не ходила, травушки не щипала и осинки не глодала. А бежала я через мосточек, ухватила кленовый листочек. А бежала я через гребельку, ухватила водицы капельку… М-е-е!»

— Ты хулиганка, вот ты кто! — сказала мать. Я поняла, что потом мне достанется, но это потом.

— А клеветать на страну, которая вас вскормила, разве не хамство, не хулиганство?! Это всё равно, что клеветать на родную мать! Мама, тебе бы понравилось, если бы я на всех углах стала рассказывать, что ты меня якобы не кормишь?

— Ой, замолчи, надоело.

— «Быть жестокой к сыновьям, грех, если ты, конечно, им — мать, первый снег, конечно, — твой, снег, но позволь мне и второй знать», — сказал Галицкий.

— Всё равно, клеветать нельзя.

— Я говорю правду.

— Знаете, на эту тему можно спорить до хрипоты. Ведь Вы поэт, а не экономист, да и я больше специализируюсь по истории культуры, а экономику знаю в общих чертах. Видимо, существуют все четыре варианта. Богатый капитализм, бедный капитализм, богатый социализм, бедный социализм. Но даже и при таком раскладе я бы предпочла бедный социализм самому богатому капитализму. Потому что даже если временно забыть, что богатый капитализм покупается ценой ограбления колоний…

— В современном мире колоний нет.

— Неправда! Просто способы эксплуатации стали более изощрёнными. Но всё равно, даже при наличии материального изобилия капитализм отвратителен. Потому что оно никогда не достаётся всем. Даже в самых развитых капиталистических странах. В самой развитой буржуазной стране Америке всегда есть определённый процент нищих и безработных. Там всегда предложение выше спроса. Но не потому, что товаров объективно больше. Просто они не всем доступны. А у нас нет нищеты, и потому время от времени возникает дефицит. Но это — плата за социальную справедливость.

— А что хорошего? Равенство в нищете…

— А вам, я не понимаю, чего хочется. Неравенства, что ли?!

— Мне хочется изобилия.

— Такой ценой? Изобилие — у одних и нищета — у других?

— Да нет там никакой нищеты!

— Это лживая пропаганда.

— Что поделаешь, мне вас не убедить. Вы же там не были. Благодарите железный занавес! — когда он говорил это, из каждого его слова как будто сочился яд.

— А Вы не рассказывайте мне сказки про «все в том острове богаты, изоб нет, везде палаты».

— Но я говорю правду. Там даже последний нищий, последний безработный живёт богаче, чем Вы здесь!

— Это ложь!

— Маша, но ведь ты и в самом деле там не была и не знаешь, как там, — опять вставила мать.

— Но ведь я могу позвать в свидетели Герберта Уэллса, Мопассана или Ремарка. Кого по желанию?

— Если бы они пожили про социализме, они бы про него и не такое написали. Если бы Вы прочли труды западных советологов, Вы бы изменили своё мнение. Всё-таки капитализм — гораздо меньшее зло…

— Так значит, всё-таки зло? А я рекомендую прочитать вам роман Герберта Уэллса «Люди как боги». Там группа землян из викторианской Англии попадает в параллельный мир, где построен идеальный коммунизм без всяких кавычек. И всё равно, они сначала вовсю хают местные порядки, а затем пытаются устроить вооружённый мятеж и захватить власть и установить там свои буржуазные порядки. Им было абсолютно плевать, что половина утопийцев при этом погибнет! Вот такой там гуманизм и уважение к правам человека!

— Но ведь это фантастика…

— Сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок.

— Я вижу, вас ничем не переубедишь. Но Вы не имеете права навязывать свою волю всем остальным.

— А Вы имеете?

— А я не навязываю.

— Но Вы их обманываете.

— Я говорю правду. Коммунисты уничтожили миллионы людей…

— Какие ещё миллионы?

— Именно благодаря кровавой коммунистической идеологии миллионы людей были посажены в лагеря. Коммунисты никогда не уважали права отдельной личности. Знаете, почему это так? Потому что ни Ленин, ни Сталин, ни Мао Цзэдун не были начитаны. Грамотный человек прочтёт политический трактат и начнёт убивать своих противников, при этом испытывая радость убеждения. А начитанный — никогда!

— Тут уж Вы допустили фактическую ошибку. И Ленин, и Сталин, и Мао были очень начитанны. Есть документальные свидетельства.

— Всё равно. Они допустили террор. Сталин ради своей личной власти превратил миллионы человек в лагерную пыль…

— Знаете, вокруг фигуры Сталина скопилось множество мифов, которые необходимо развеять. Прежде всего, он не был таким уж властолюбцем, как изображают. Он несколько раз просил об отставке.

— Комедиант, — Галицкий скривился.

— Почему? Комедия делается публично, а об этом знали только члены Политбюро, у которых он просил. Какой был смысл ему их обманывать? А во-вторых, террор был не потому что, как обычно принято считать, злому дяде Сталину этого захотелось или большевистская идеология в корне порочна. Если бы победил кто другой из старой ленинской гвардии, скажем, Троцкий или Бухарин, то террор мог быть от этого и покруче. Но ни тот, ни другой не справились бы в Великую Отечественную войну. По той простой причине, что Троцкому на «эту страну» было плевать, он мечтал о Мировой Революции, а Бухарин сам себя называл «худшим организатором». А последствия поражения в Великой Отечественной Вы себе представляете. Мы бы тогда здесь так уютно не сидели!

— Послушайте, Мария. Вот мой отец как-то сказал, что при царе жизнь лучше была. И его за это сослали. Разве это не говорит о порочности такого государства? И разве оно многим лучше фашистского?

— А Вы в самом деле так считаете?

— Неважно. Важно, что его сослали.

— Знаете, у Коллонтай есть один фантастический рассказ про ёлку в коммунистическом будущем. Он, в принципе, довольно наивен, но в одном она попала прямо в яблочко. Там внуки тех, кто когда-то воевал в Гражданскую войну, спрашивают у своих дедушек и бабушек: «Как ты, красная бабушка, могла стрелять в человека? В живого человека?» Ведь для них жизнь была святыней… А «красной бабушке» было очень трудно им это объяснить… Да, нам теперь трудно понять психологию людей, прошедших гражданскую войну, а ведь след от неё остаётся на всю жизнь.

— Но сажать за слово! СЛОВО! — вставила опять моя мать.

— В Гражданскую войну слово и дело были неразрывны. Если человек сегодня агитирует против Советской власти, значит, завтра он бросит бомбу в Дом Советов или выкинет ещё что-нибудь в этом духе. И предпочитали не ждать этого завтра….

Произнося это, я думала о том мире, где этого «завтра» мечтали дождаться, и выстрелы убийц и взрывы терактов гремели вовсю. Ещё неизвестно, что уносит больше жизней, террор государства или террор бандитов. По крайней мере, один уносит, главным образом, виновных, невинные если и гибнут, то случайно, из репрессированных реабилитировано только 30 %, да и из них не все невинные, скажем, тот же Тухачевский действительно участвовал в заговоре, а его оправдали. Ну а второй, второй направлен именно против невинных людей… Но в том тихом и спокойном мире, где я произносила эту речь, объяснить это было почти невозможно. Это здесь, после того, как за «Норд-Ост» чиновникам раздавали награды, и никого из тех, кто это допустил, не наказали, начинаешь задумываться, так ли неправ был «железный» нарком Каганович, считавший, что «каждая авария имеет фамилию, имя и отчество». Но мы находились в тот момент в тихом и спокойном мире, где даже война воспринималась как далёкая и страшная сказка, в мире, где «тишину не взорвать врагам», а «Норд-Ост» — название мюзикла, а не трагедии. Но именно благодаря этому спокойствию люди доверчивы и беспечны, как дети, а про заговоры всяких злодеев, готовых уничтожить их, они могли видеть разве что в кино… Да, именно в таком тихом и спокойном мире мне и хотелось жить, но…

В ответ мне прозвучало:

— Значит, не надо было устраивать революции и Гражданской войны!

— А Вы действительно считаете, что при царе было бы лучше?

— Ну, тогда, по крайней мере, никого не убивали…

— Не убивали? А Первая Мировая война? Вы так говорите на эту тему, как будто был выбор между революцией и тихой идиллией. А на самом деле выбор был такой: умирать на фронтах Первой Мировой за чужие деньги, или бороться за свои кровные интересы.

— Всё равно, террор, который был, не оправдан ничем.

— А я не оправдываю, а объясняю. Тогда, между прочим, террор был не только в России. Такого рода массовые шпиономанские психозы происходят в тех странах, где ожидают нападения извне. В Европе происходило то же самое, хотя об этом обычно не вспоминают.

— Конечно, родство коммунизма и фашизма — давно доказанный факт.

— Я не это имею в виду. Я имею в виду так называемые «буржуазные демократии», перед которыми Вы умиляетесь, забыв, как они в своё время позорно лапки подняли кверху. В 40-м году во Франции всех иностранцев посадили в лагеря из предосторожности. А вдруг среди них нацистская агентура? Если мне не верите, можете Фейхтвангера почитать «Чёрт во Франции». Он оттуда едва сбежал. В Бельгии нападали на всех блондинов, в которых видели агентов гестапо, и на священников и монахов, в которых видели переодетых немецких парашютистов. В Англии были арестованы десятки тысяч человек, посажены на корабли и Вывезены в Канаду. А по пути значительная часть этих кораблей была потоплена немецкими подлодками. Рузвельт депортировал всех американских граждан японского происхождения, боясь от них какого-нибудь подвоха. Однако ни Черчилля, ни Рузвельта на этом основании тиранами почему-то никто не объявляет. Наоборот, об их странах и формах правления такие, как Вы, говорят как об образцах демократии. Хотя все разговоры о демократии отходят на второй план, когда речь идёт о безопасности государства. Просто они там далеко не так щепетильны в вопросах цели и средств, как мы, и прагматично считают допустимыми даже и жестокие меры, если они дают выигрыш в будущем. Вот Вы говорите о терпимости, а забываете о такой простой вещи, что терпимость возможна только по отношению к тому, что не воспринимается как потенциальная опасность. И мы только потому можем спокойно здесь сидеть и разговаривать, что внутренне уверены — никто из нас завтра ни в кого бомбой швыряться не будет!

— Ну, Вы-то может и будете. Вы-то — «девочка с тачанки», всегда готовы умереть и убить.

— И это все возражения? — сказала я холодно, — Больше ничего умного Вы сказать не можете? Да Вы права не имеете оскорблять тех моих сверстниц, что боролись тогда за счастливое завтра!

— Я слишком хорошо знаю, каким было это завтра!

— Даже если и так, Вы права не имеете их презирать. Это глупость и жлобство. Они «с песней падали под ножом, на высоких кострах горели», а Вы теперь их память сапогом пинаете!

— Но ведь потом, после двадцатых, были «чугунные тридцатые» и роковой 37-ой год… Нет, Мария, я не презираю их, а жалею. Они были слепы…

— Ладно, даже если Вы считаете их труды напрасными, то их не надо жалеть. Жалость унижает. А людей, которые готовы жертвовать собой, не нужно жалеть. Ими восхищаются или их ненавидят, в зависимости от того, правое или неправое дело они защищают. Но жалеть, нет, таких не жалеют…

— О да! Я забыл, что Вы, как и положено комсомолке, — приверженка социалистического реализма и потому сходу отрицаете жалость. А все иные направления в искусстве для вас только «вредные формалистические извращения»…

— Не забывайте, что в стиле «социалистического реализма» были написаны великие произведения, достойные стать классикой мировой литературы.

— О да, замечательные произведения, мешавшие правду с ложью! — иронично заметил Галицкий.

— Это Вы лжёте!

— Ну, может, я, действительно, резок. Поймите, и я порой испытываю ностальгию по временам моего детства, когда нам внушали, что мир устроен справедливо и все люди — братья… Но это была сплошная ложь!

— Почему ложь? Детей только так и надо воспитывать! Им необходимо давать образец для подражания! Показывать, какими надо быть. Ведь это большой труд — воспитать человека, настоящего человека! И советские книги помогали это сделать. Поэтому нельзя, нехорошо их ногами пинать.

— А вам очень хочется, чтобы все писатели творили в духе соцреализма? А остальных надо отправлять на перевоспитание на Колыму?

— Не приписывайте мне то, чего нет. Я прекрасно понимаю, что это теперь невозможно. Сталь не закаляется в тепличных условиях. Я не Кюхельбекер, который хотел писать классицистские оды в эпоху романтизма. Но антисоветчину-то можно не писать! К своему прошлому надо относиться с уважением! Иначе — свинство!

— Конечно, я должен воспевать героизм Павлика Морозова. Донести на своего отца — такой подвиг! Вы, наверно, не прочь его повторить?

— Ладно, оставим тему террора! Это предмет довольно скользкий.

— Конечно, тема какая-то склизкая, не марксистская, ох, не марксистская!

Я пропустила злополучную ремарку мимо ушей.

— Но ведь Вы уехали не из 37-ого года! Чем вам развитой социализм-то не нравился? Что бы Вы вместо него хотели?

— Свободу. И уважение к правам личности. Чтобы каждый мог писать и читать всё, что захочет, не боясь репрессий.

— Как на вашем любимом Западе?

— Да. Христианская цивилизация уже тем хороша, что вопросы, о которых у нас можно только шептаться по кухням, там можно обсуждать открыто! Я читал лекции американским студентам, на которых излагал примерно то же, что и здесь. И не боялся, что меня за это арестуют!

— Ну, это как в том анекдоте про израильскую армию. Новобранцам говорят: «Здесь вам не Советская армия, верхнюю пуговицу мундира можете расстегнуть!» «А можно застегнуть верхнюю пуговицу, если холодно?» «Ни в коем случае, устав запрещает!»

— Не понимаю, к чему Вы.

— К тому, что если бы Вы стали ругать там рынок и американскую демократию, то быстро узнали бы цену тамошней свободе. Никакой полной свободы слова не бывает нигде и никогда! По крайней мере, продолжительное время. Просто там вместо идеологической цензуры — экономическая. А это едва ли не самый поганый вариант. Чем вещь пошлее, тем она выгоднее! Рынку абсолютно наплевать, какие это имеет последствия для человеческих душ. Выгоден разврат — и давайте его сюда! Вы наверно, плохо марксизм в своё время усвоили.

— Меня от него всегда тошнило!

— И потому Вы не знаете и знать не хотите, что при 10 % прибыли с Капиталом можно договориться, 15 % — зона риска, при 100 % Капитал свернёт себе шею, а при 300 % нет такого преступления, на которое бы не пошёл Капитал даже под угрозой виселицы!

— Ох, коммунистка! — вздохнула моя мать.

— Мама, ну скажи, в чём я не права!

— В том, что ты зануда! Слушай, кончай! Давай лучше попоём песенки.

— Но я же не виновата, что он такие песни поёт.

— Маша, мы же договорились, парткомов здесь не устраивать. Проводи свою воспитательную работу где-нибудь на комсомольском собрании.

— Но ведь его туда не заманишь.

— Маша, с тобой просто невозможно! — затем она обратилась к Галицкому, — Вы уж извините нас, пожалуйста, она у нас такая правильная…

— Да ладно, много я таких на своём веку перевидал.

Я была вынуждена замолчать. Мне было ужасно обидно. Как будто мне прощают какую-то вину. А я знала, что с точки зрения своих принципов поступаю правильно. Не могу поступиться принципами, хоть режьте. Но за это не режут, над этим почему-то всегда смеются. Но подо всем, что я сказала в тот вечер, я и сейчас готова подписаться, ведь я не флюгер, который меняет свои убеждения от малейшего порыва ветра.

Когда я спорила с Галицким, я испытывала эмоциональный подъём, но теперь, после, испытывала страшную усталость. Сколько я спорила? Час? Два? Мне очень хотелось убедить не Галицкого, нет, я знала, что это невозможно, но всех зрителей этой драмы. Но убедила ли я их в чём-нибудь? Не знаю и теперь не узнаю уже никогда. Во время спора они молчали и не вставляли реплик. Но было ли это молчание знаком согласия? И согласия с кем? Со мной или с Галицким? Я была так сосредоточена на том, что я говорю, что просто не могла смотреть по сторонам, и потому ничего не могу сказать об их реакции. Хотя в наш спор со стороны было действительно трудно вклиниться, теперь post-factum мне кажется, что «комсомольская зануда» им действительно надоела. Ну почему, почему, когда я пытаюсь донести до людей правду, я бьюсь, как бабочка о стекло? Говоришь метафорично, так отец возражает: «Это недостаточно доказано», перечисляешь сухие факты, так мать сразу «Это скучно, это надоело». Почему же тогда всяких Галицких им слушать не скучно?! Потому что ложь интереснее правды? Или потому что в песенной форме? Конечно, примитивную ахинею проще изложить в песенной форме, чем ту сложную диалектику, которая делает историю наукой. Я порой понимаю муки Кассандры, предсказаниям которой никто не хотел верить. Они казались слишком сложными, чтобы в них вникать. Но почему, почему?

Я сидела в кресле и молчала. Дальше опять пели какие-то песни, кажется, не про политику, а впрочем, я не слушала. После всего того, что он наговорил, я просто не могла наслаждаться даже самыми аполитичными из его песен. Надеюсь, вы меня поймёте. Я думала о том, какой всё-таки след мне удалось оставить в их душах. Они опять молча слушали его, но какие-то сомнения, наверное, я в них заронила. Не сочтите за самодовольство, но и тогда, и теперь мне мои аргументы кажутся убедительней. Однако в тот момент я попросту забыла об одном элементарной вещи. Эта ошибка непростительна для историка, мне стыдно в ней признаться, но я раз уж я решилась рассказать всю правду, то никуда не деться. Я забыла, что для успеха речи вовсе не обязательно, чтобы она была глубоко содержательной. Ведь те, кого считают обычно самыми гениальными ораторами двадцатого века, например, Керенский, Троцкий, Геббельс, зажигали толпу на редкость пустыми речами. Это становится очевидным, если записать эти самые речи на бумаге и попытаться законспектировать: основных мыслей не уловить. Поэтому об их взглядах судят не по речам, а по письменным источникам, то есть по дневникам, мемуарам и т. д. А речь на публику — это своего рода сеанс массового гипноза. А я гипнотическим способностями не обладаю, поэтому спорить было бесполезно. В конце концов, всё перевесил его ореол мученика, хотя в тот момент я об этом не догадывалась.

Я помню, Марина и ещё некоторые гости засобирались домой. Я вышла в прихожую их проводить.

— Ну что, юная спорщица, скажешь? — обратилась она ко мне.

— А разве я в чём-то неправа?

— Ты большая идеалистка, нельзя быть такой!

Прямо как в том мире! Я взглянула на часы. Было пол-одиннадцатого. Но тогда она уходила последняя… А через час часы должны остановиться.

— Да мы, в общем-то, все с тобой согласны, — сказала Катя (не та Катя, что сообщила мне про теракт, а её тезка).

Я улыбнулась. Эти слова звучали для меня сладкой музыкой.

Но когда, закрыв за ними дверь, я вернулась в гостиную, меня опять ждал неприятный сюрприз. Галицкий опять взялся за старое. Из песни, звучавшей в этот момент, я запомнила только припев. Я никогда не слышала её раньше или позже, и потому понятия не имею, чьи авторские права нарушаю, её цитируя, но слова припева там были такие:

Я так и застыла в распахнутых дверях. Наверно, со стороны я напоминала гневного ангела. Когда песня кончилась, все как-то смущённо замолчали под моим взглядом.

— Закрой дверь. Дует, — сказала моя мать. Балконная дверца была приоткрыта на щеколду, и по комнате действительно пролетал холодный ветерок.

— Вы опять! — только и сказала я, но дверь за собой всё же закрыла, хлопнув ею чуть сильнее, чем это было бы вежливо.

— Никто не дал Вам права устанавливать здесь цензуру, Мария, — холодно сказал Галицкий.

— А кто дал Вам право восхищаться фашистами?

— А разве Сталин поступил лучше фашистов, когда захватил Прибалтийские республики?

— Если бы он этого не сделал, то они достались бы Гитлеру. В конце концов, там был референдум. Большинство пожелало присоединения к Советскому Союзу.

— Референдум под давлением войск!

— Голосование было тайным, и подтасовок там не было. Я не понимаю, чего Вы хотите. Ведь если бы их сдал Гитлеру Чемберлен, Вы бы, наверное, восхищались им как дальновидным западным политиком. Если бы были живы, конечно. Потому что тогда бы Великую Отечественную мы могли бы и не выиграть! И тогда ваши предки сгорели бы в печах крематория! Вам что, жить надоело, я вас не пойму!

— Тогда бы мне, наверное, пришлось удирать бы в Америку, — задумчиво произнёс Галицкий.

— А Вас бы туда пустили — вопрос большой и зелёный?!

— А почему бы и нет?

— А Вы помните у Ремарка «Ночь в Лиссабоне»? Чтобы получить визу в Америку, нужно было или поручительство какого-нибудь американца, или надо было доказать, что ты крупный художник, поэт, философ, и так далее… То есть доказать, что твоя личность представляет собой ценность. Ни о каком априорном уважении к личности речи нет. Спасти людей только потому, что они люди и хотят жить, американцы не хотели. Чем это отличается от расистской идеи сверхчеловека? Между американской демократией и фашизмом не такое уж большое расстояние.

— Не знаю, Мария, может Вы в чём-то и правы. Но депортациям нет оправдания…

— Вы говорите так, точно был выбор между депортацией и мирной идиллией. Но на самом деле выбор стоял между депортацией и затяжным межнациональным конфликтом. Ведь они же активно сотрудничали с немцами! Всё-таки выслать гуманнее, чем убивать. А выбор стоял именно такой…

— Какая ты жестокая, Маша, — сказала моя мать. В том мире она не могла, конечно, помнить, как во время «Норд-Оста» кричала: «Выслать всех чеченцев, как кулаков!».

— Мама, неужели ты не помнишь, как в детстве, когда мы ссорились, бабушка приходила и говорила: «разойдитесь по разным комнатам!». Ведь тогда просто сделали то же самое, — сказав эту фразу, я тут же поняла, какую ошибку я допустила…

— Хорошая мысль! Маша, пошли отсюда, — тут же жестко сказала моя мать.

— Не пойду, — заупрямилась я. — Сначала объясните, где я неправа.

— Конечно, не пойдёт, — сыронизировал Галицкий, — иначе отчёт, который эта наследница палачей завтра сдаст в КГБ, будет неполным. Не зря она так защищала Сталина. Он, наверное, одобрительно кивает ей с того света, глядя, как она готовится пойти по стопам своего любимого героя — Павлика Морозова. Отправит завтра своего родного отца в тюрягу, не посмотрит, что дал когда-то ей жизнь! Что попишешь — молодёжь не задушишь, не убьешь!

Помню, я чуть не упала в обморок. Ноги стали как ватные, и я бессильно прислонилась к стенке книжного шкафа, стоявшего возле двери. Ведь такое обвинение перечёркивает всё. Если за мной закрепится репутация стукачки, мне — конец. Я уже не смогу никогда нормально общаться с людьми, во всяком случае, в этом кругу.

Раз уж я дала себе слово быть откровенной, то я должна признаться, что кое в чём с его точки зрения я была всё-таки виновата. В душе мне хотелось, чтобы его поскорее вычислило КГБ и выставило обратно на его любимый Запад. Чтобы он больше не смог проводить здесь свою разрушительную пропаганду. Но сама я стучать не собиралась. Может, это выглядит не очень логично, но я просто не смогла бы этого сделать. Как, скажем, убить. Прочитаешь, бывает, в газете историю преступлений какого-нибудь бандита и подумаешь, какой кары он заслуживает. Маньяк и убийца, конечно, заслуживает смертной казни, но многие ли из тех, кто скажет так в сердцах, способны были бы сами привести приговор в исполнение? Думаю, немногие. Странное дело, если бы он был террористом-убийцей и я бы донесла на него, вряд ли кто-нибудь бы осудил меня за это. А то, что он натворил впоследствии, ничем не лучше. Но я ничего не знала тогда о его планах. Я думала, что он ограничится болтовнёй…

Дальше у меня совсем небольшой провал в памяти. Кажется, мама сказала что-то в мою защиту, Галицкий возразил, но что именно, я не помню…Помню только, что потом мама взяла меня за руку и решительно вывела из комнаты. Я была в таком состоянии, что почти не могла возражать. Я только сказала вслух:

— Мам, я не собираюсь ни на кого стучать.

— Я знаю, — ответила она жёстко. Или эта жёсткость в её голосе мне только померещилась?

Мы вышли из гостиной и направились в мою комнату. Как только мы вошли туда, мать плотно прикрыла дверь и уселась по-турецки на мою кушетку, что всегда предвещало серьёзный разговор.

— Ты понимаешь, что так нельзя? — спросила она.

— Что нельзя?

— Нельзя так обращаться с людьми!

— А ты считаешь, что он прав? Во всём? Что это можно — уехать за границу и писать там гадости о нашей стране?!

— В этом, конечно, его падение. Человек слаб и грешен, но всё равно нам его судить нельзя.

— А ему нас можно?

— В конце концов, он много выстрадал. У него в своё время отца сослали. Его КГБ травило. Его из страны выслали. Ты даже представить себе не можешь, что он пережил!

— Могу. Я согласна, что ему было несладко. Но это не даёт ему права предавать свою Родину.

— Он и не предавал.

— А разве то, что он делал, — не предательство? Или, по-твоему, это нормально — расписывать перед иностранцами, какая у нас плохая страна, самая худшая на свете?

— Человек имеет право на ошибки.

— А если они ведут к фатальным последствиям?

— По счастью, не всегда.

— А если это именно тот случай?

— Каким образом?

— Очень просто. Ведь он нас тараканами обозвал! А если мы тараканы, значит, нас можно травить! Дихлофосом!

— Что ты за чушь несёшь!

— Это не чушь! Вспомни Вьетнам!

— Сколько лет назад это было?

— По историческим меркам — недавно!

— Но ведь нам-то это не грозит.

— Потому что наш бронепоезд стоит на запасном пути!

— Вот видишь!

— Всё равно, расписывать, какие мы плохие — нельзя!

— Ты слишком большая максималистка.

— Пойми, то, что такие как он, рисуют нас полными исчадьями ада, даёт моральное оправдание агрессии со стороны Запада. Пусть у них сегодня нет технических возможностей для неё. Кто может поручиться, что их не будет завтра! Такие как он, просто мечтают угробить нашу страну! И я должна это терпеть?!

— Ну, допустим, он во многом неправ. Допустим, ты права. Но всё равно, здесь не место и не время для подобных парткомов. Ты должна перед ним извиниться!!!

— Я? За что?!

— За то, что сказала про «свинство».

— А разве я не права?

— Нельзя так выражаться.

— Я только называю вещи своими именами.

— Какая ты недобрая, жестокая. Ты ради своих дурацких принципов готова человека убить. Послушай! В твои годы я была точно такая же. Правильная, жёсткая, недобрая. Говорю перед тобой как на исповеди. Когда я училась в школе, с нами учился один мальчик. Родители у него работали в посольстве и всё время были в командировках за границей. А он жил с бабушкой. Учился он плохо и получал двойки. А бабушку он обманывал. Он завёл другой дневник, в котором не было двоек и который он ей показывал. А когда однажды его родители вернулись, всё открылось. Был большой скандал. Мы устроили комсомольское собрание. Вызвали его к доске и ругали. Ему было стыдно, он плакал, а мы не понимали, как ему плохо. Потом стали предлагать меры наказания. Предлагали разное: выговор сделать, например. А я встала и сказала: исключить его из комсомола. Единственная из всех! Ты представляешь, какая я была дура! Мне принципы были важнее человека! Живого человека! А когда я сегодня увидела, как ты нападаешь на Галицкого, я вспомнила себя, и мне стало стыдно.

В глазах у неё блеснули слёзы.

Где-то с минуту я пыталась уложить в голове рассказанную мне историю. По поводу неё у меня были сложные чувства. Когда мать была права: тогда или сейчас? С одной стороны, этого мальчика жалко, а с другой — если таких, как он, не исключать из комсомола, они проберутся в партию, например, и станут заниматься очковтирательством там. И в результате — социализм загнивает. И приходит перестройка, а вместе с ней хаос, распад и погибель. Не надо, нельзя этого допускать… Впрочем, если тот мальчик и в самом деле раскаялся, то его можно и нужно было простить. Но как узнать, что происходит у человека в душе? Чужая душа — потёмки. Я когда-то читала фантастический роман, где на планете БрастАк живут похожие на котят брастАки, у которых всего один глаз на лбу, но зато он, как индикатор, указывает на характер хозяина. Если глаз серый или голубой, то значит, это честный брастак. Если зелёный, то так, ни то, ни сё. Если жёлтый, или вообще оранжевый, то значит, перед тобой отъявленный негодяй. Да, в таком мире просто не могло бы быть невинно осуждённых или политиков-обманщиков. Ведь если бы Горбачёв был брастаком, сколько бы он ни говорил правильных фраз о верности идеи социализма и продолжении дела Ленина (а он в своё время говорил их немало), ярко-оранжевый глаз сразу же указал бы на предателя Родины. Увы, тогда этот глаз был виден немногим… А если бы Галицкий был брастаком, какой бы у него был глаз? Всё говорит, что ярко-жёлтым. Только вот как доказать это тем, у кого глаза, я знаю, наивно-голубого цвета. Я не утверждаю, что они ангелы, у них есть свои слабости и недостатки, они недопонимали порой последствий иных своих слов и поступков. Но они никогда бы не стали сознательно творить зло, то есть делать что-то такое, выгодное для себя, но что принесло бы страдания и гибель другим, ни в чём не повинным людям. Даже в наше постперестроечное время большинство людей таковы, хоть они и бессильны что-либо изменить. Ну а при социализме такими были почти все. Благодаря отсутствию насилия и жестокости по телевидению и сравнительной редкости их в жизни, люди в основном жили как в библейском раю — не зная зла. И вот явился демон-искуситель…

— Так что ты скажешь? — голос матери вернул меня к действительности.

— Скажу, что ты кое-чего не понимаешь. Тут просто другой случай.

— Такой же.

— Понимаешь, тебе и всем остальным кажется, что Галицкий, ругая Советскую власть, действует из лучших побуждений. А на самом деле он просто мстит.

— Ну, правильно, у него же отца сослали.

— Да даже если бы расстреляли! Всё равно это месть Кримхильды! Знаешь эту историю?

— Не знаю и знать не хочу. Ты такую чушь несёшь, что просто уши вянут.

— Не чушь! По древней легенде, у Кримхильды братья убили мужа Зигфрида. И она решила отомстить. Она вышла за вождя гуннов Аттилу, а потом направила орды гуннов на своё королевство. В результате — горы трупов, море крови и гибель государства. (Говоря это, я, конечно, думала о нашем кошмарном мире, но, разумеется, она не могла понять намёка).

— Ну и при чём тут мы? Ты хоть думай, о чём говоришь!

— А при том, что он наше государство разрушить хочет. И нам тогда конец.

— Смешно. Правильно отец сказал. Неужели ты думаешь, что у нас государство настолько слабое, что его может развалить несколько инакомыслящих?

— Вирусы тоже маленькие. Однако от них болеют и иногда даже умирают.

— Ой, не могу тебя слушать.

Я старалась переносить брань как можно терпеливее. Ведь я понимала, что в основе всех её выводов лежит незнание. А вправе ли я, благодаря уникальному стечению обстоятельств знающая так много, упрекать кого бы то ни было в том, что он знает меньше. К тому же я слишком хорошо помнила, каково мне было без неё одной в пустой квартире. Мамочка, я тебя очень люблю, несмотря ни на что. Ругай меня сколько хочешь, только не уходи, не умирай, пожалуйста!

— Мама, ну почему ты мне не веришь?

— Дурочка ты заидеологизированная, — впрочем, сказала она это почти нежно.

— Ну, мама, мама. Ну почему ты меня не понимаешь?

— Ладно, будешь ты извиняться перед Галицким?

— Я не могу.

— А можешь, по крайней мере, обещать не спорить на политические темы?

Я на секунду задумалась. Я уже говорила, что не умею лгать. И я слишком хорошо знала себя, чтобы понять: я не смогу сдержать такое обещание. Хотя теперь, когда всё погибло, я иногда сожалею, что не притворилась. Может быть, тогда я бы сумела помешать Галицкому сотворить его чёрное дело. Но теперь уже ничего не поделаешь, поезд ушёл…

— Нет, я не могу этого обещать, — сказала я.

— А раз так, то я тебя туда больше не пущу.

— Как не пустишь?

— А так. Он наш гость, и нельзя, чтобы ты к нему приставала с глупостями.

— Это не глупости, это умности.

— Всё равно, нельзя так приставать к людям.

— Неужели ты так ничего и не поняла?

Она взглянула на будильник и её озарила внезапная мысль:

— Знаешь, Машка, а ложись-ка ты спать, уже час ночи.

— Мама! Ты же знаешь, я всё равно не усну.

— Ты что, хочешь скандала? Хочешь, чтобы к нам гости больше никогда не приходили?

— Ну ладно, ладно, — сказала я и стала стелить постель.

— Не сердись на меня. Тем более, что тебе завтра надо за курсовую садиться. А они до шести утра будут здесь сидеть. А я так не могу. Может, я потом к тебе присоединюсь. Ладно?

— Ладно.

Я обняла её, и мы нежно поцеловались. В душе я её уже простила, да и мне самой уже до смерти надоело «говорить и спорить». Лучше и в самом деле лечь спать. Потом она вышла.

В конце концов, я отправилась на рынок. Слёзы слезами, но надо и есть что-то, пусть мне сейчас и не хочется. Что ж, надо идти, а то вдруг завтра ещё и рынок взорвут…

Я помню, как шла по улице и мне всё казалось, что людей стало меньше, чем обычно. Вроде толпа, людно, а всё равно… Мне вспомнилось, как А. сказал на поминках: «вокруг становится всё пустыннее и пустыннее». И тут он прав. Даже больше, чем он сам догадывается. Потому что скоро и в самом деле ничего не будет. Лишь руины…

Люди, которые мне попадались навстречу, были в, основном, одеты в чёрное, хотя у нас теперь часто, правда, не разберёшь, траур это или мода. Я представила себе, как я выгляжу со стороны — чёрная куртка, чёрные джинсы, чёрная шапка и чёрный рюкзак за спиной. Может, в глазах какой-нибудь старушки я и в самом деле похожа на хулиганистую поклонницу тяжёлого рока, которого я на дух не переношу. Всё-таки люди часто ошибаются…

Я никогда раньше не ходила на рынок одна, только вдвоём с мамой, иногда вообще втроём. Я вспомнила, как в прошлое воскресенье мы вот так же шли на рынок и я спросила, хотела бы она возвращения Советской власти. «Раньше бы мне пришлось в очереди стоять, а теперь я могу всё свободно купить» — ответила она. Да мама, ты права, конечно, свободно купить теперь можно действительно всё, в том числе и взрывчатку. Чтобы потом можно было тебя свободно убить. Раздавить, как таракана. Хр-р-рясь! И тебя нет. И нет никаких сил, которые бы этому помешали. Даже если к тебе на людной улице пристанут хулиганы, то, скорее всего, никто не обратит на это внимания. Люди решат ещё, что ты из той же компании. Когда я об этом думала, я шла по подземному переходу. И тут я заметила, что на меня и в самом деле пялятся два каких-то парня соответствующего вида и отпускают по поводу меня какие-то комментарии. Самих комментариев я не слышала, но, увидев их взгляды, я в мгновение ока поняла, в чём дело. Я подошла к одной из палаток и сделала вид, что меня страшно интересует её содержимое. На самом деле я теперь даже не помню, что там было, кажется, какие-то церковные сувенирчики… Я услышала за спиной глухое рычание. Мгновенно обернувшись, я увидела, что это один из парней. Я тут же пошла прочь. «Иди сюда», — прорычал один из них мне в след. Мне страшно хотелось побежать прочь, но я знала, что этого делать нельзя. Иначе хищники бросятся вслед, и тогда мне точно — конец. Последним усилием воли я приказала себе идти. И рассуждать при этом логически. Так, домой теперь нельзя, это ясно. Как только я окажусь в подъезде, меня тут же… А потом обязательно убьют, чтобы замести следы. Трупом больше, трупом меньше, что это для такого города, как Москва? Господи, да лучше бы я уж пошла тогда в театр. Помню, одна моя верующая знакомая, когда я её спросила, почему бог допускает такие вещи, ответила, что, бог лучше знает, что человеку нужно, а если человека убивают, то это значит, он выполнил свою миссию, и его забирают туда, где ему будет лучше. Ну ладно, Господи, хочешь убить, ну убей, кто я такая, чтобы возражать, но почему обязательно таким садистским способом? Сделал бы просто, чтобы я оказалась рядом с эпицентром взрыва, — и всё. Если смерти, то мгновенной… Хотя я и в этот момент я прекрасно знала, что никакого «Господи» в природе не существует, решают всё люди. Точнее, звери…

Я шла быстрым шагом по улице, а преследователи шли за мной. Может, им скоро надоест? Так, нужно найти как можно более людное место. Ага, там кажется то, что мне надо. На уютном пятачке расположилось несколько палаток и один открытый лоток с книгами. Я подошла и сделала вид, что книги меня сильно интересуют. «Asile» — как говорили в Нотр-Даме. То есть убежище. Тут меня не тронут. Потому что если бы мои преследователи вздумали бы напасть на меня здесь, то непременно повалили бы этот злосчастный лоток, и продавщица была бы вынуждена принять меры, чтобы прекратить безобразие… Надеюсь, они тоже это понимают, не полные они идиоты, хотя чёрт знает… Полными идиотами мои преследователи, по счастью, не оказались. Они встали где-то в отдалении и стали на меня пялиться. Что же, они и будут так стоять? Ладно, буду надеяться, что им это скоро надоест. Тем более что погода сегодня не для прогулок: морозно и резкий холодный ветер. Пока я шла, он дул мне прямо в лицо. «Роджер» рвёт старик Норд-Ост — вспомнила я и как раз в этот момент увидела соответствующую афишу. Она была буквально в шаге от лотка, и потому я рискнула отойти чуть в сторону. Теперь лоток находился слева от меня. Если Вы помните, на плакате были изображены прекрасные юноша и девушка, глядевшие куда-то вдаль. А в этой дали плыл парусник с белыми парусами и светло-красным корпусом, напоминая об «Алых парусах». Мне вспомнилась строчка из песни «Предсказание Эгля»: «Ты увидишь блеск алых парусов, это — за тобой». Но, в отличие от Ассоль, я слишком хорошо знала, что в этом мире мне придётся увидеть немало не алых, а хищных и грязных парусов. Я взглянула в ту сторону, где находились мои преследователи. Они по-прежнему стояли, скалились и уходить явно не собирались. Всё-таки надеются, что я заверну куда-нибудь за угол? Я мысленно переделала слова «Перекатов»:

Я опять обернулась к рекламному щиту и подумала о том, что создатели мюзикла мечтали о светлой сказке, где добро торжествует, а зло наказано, а вышла злая сказка о смерти. Нет, не сказка, а страшная быль, потому что нет таких страшных сказок, где бы зло торжествовало, а добро терпело фиаско. Ведь сами террористы были лишь шестёрками. А те, кто ими руководил, ушли от возмездия. Так бывает только в жизни. Я смотрела на плакат, и у меня было такое чувство, что меня обманывают. Пытаются из жалости утешить сладкой иллюзией, в которую уже невозможно поверить. И я в свою очередь жалела тех, кто пытался жалеть меня.

Да, это всё про меня. Я и была этой самой шалуньей-девочкой душой, которая плакала над осколками разбитой мечты. Этими осколками ещё можно любоваться, но они никогда, никогда уже не превратятся обратно в ту хрупкую вазочку, которой были когда-то. И зачем утешаться обманом? Того прекрасного и счастливого мира больше не будет. Это только в моем дурацком сне всё удалось вернуть. А в жизни «начало вернуть невозможно, немыслимо».

Я вернулась к лотку. Среди книжек я заметила одну в коричневой обложке, на которой красовалось «Иосиф Галицкий. Стихи, поэмы, эссеистика». Я вздрогнула. Значит, то, что я видела, не сон… Я немедленно взяла книгу в руки и открыла наугад ближе к концу, на эссеистике. Там было написано следующее «Всякая идея, требующая ради своего осуществления человеческих жертв, ложна хотя бы потому, что она их требует. Коммунисты должны покаяться перед народом за свои злодеяния…» Покаяться! Вот уж кому надо было каяться! У меня возникло дикое желание потратить-таки сорок рублей на эту книженцию и разорвать её. Я положила её на прилавок подальше от соблазна и огляделась по сторонам. Вы не поверите, но он стоял рядом, у того же самого киоска, всего в одном шаге от меня. В первую минуту я даже растерялась, но он сам неожиданно выручил меня.

— Добрый день, — сказал он. — Теперь я надеюсь, что Вы оценили мою правоту?

— Вы надо мной издеваетесь? — ответила я со злостью.

— Так Вы ничего не поняли, Мария?

— Почему же, я прекрасно всё поняла. Из-за вас погибли миллионы людей! И ещё погибнут! И всё из-за вашей вчерашней авантюры! Вы — преступник!

— Ладно, Мария. Я расскажу Вам всё. И тогда, я надеюсь, Вы меня поймёте. То, что Вы называете авантюрой, началось далеко не вчера, а задолго до вашего рождения. Когда-то учёный Z. (он, конечно, назвал настоящую фамилию, но её я приводить не рискую) догадался, что наш мир устроен куда более сложно, чем долгое время казалось… Есть вопросы, которые считается не принятым поднимать. Такие, как существование Бога, правильность генеральной линии партии или ограниченность пространства тремя измерениями, а времени — одним. Он не боялся задавать такие вопросы. И именно потому его судьба была столь трагичной… Он пытался защищать права человека в СССР, не понимая, что это противоречит самому духу и принципам тоталитарной системы… И она погубила его. Погубила гения…

Я мрачно усмехнулась про себя. Гений… В физике — да. Но никак не в общественных науках. Ведь во многом его благими намерениями вымощена дорога в нынешний ад. Хотя он, видимо, и в самом деле хотел как лучше… Галицкий, тем временем, продолжал. Оказывается, время двумерно. Точнее, даже не совсем так. Просто кроме реального мира существует множество альтернативных миров. Я легко могу что-то напутать, не уверена, что и Галицкий понимал всё, но тут уж вы меня извините. У меня создалось впечатление, что всё это выглядит примерно как схематическое изображение дерева или куста. От одного основания исходит множество ветвей, уходящих в бесконечность, где они, в свою очередь, раздваиваются и растраиваются. Это пути истории. Один из этих путей и есть текущая реальность, всё остальное Ђ потенциальные варианты. Можно сделать так, чтобы реальным стал какой-то другой путь, а прежняя реальность будет при этом одним из потенциальных вариантов, число которых бесконечно, но не более чем континуально. Что это значит, спросите у физиков и математиков, я точно не знаю, да это и не важно. Важно другое — «может быть» и «было» меняются местами. Именно этот эффект производят спички. Каким образом, не спрашивайте, не знаю. Если я ими пользовалась, это не значит, что я в этом что-то поняла. Ведь если вы умеете включать и выключать телевизор, выбирать программу и даже регулировать звук и яркость, это ещё не значит, что вы знаете, как он работает. Так и здесь. Из смутных объяснений я только поняла, что форма спичек достаточно условна, и в принципе эти штучки могут выглядеть по-другому. Что они многомерны и имеют иную пространственно-временную протяжённость. То ли они сами, то ли материал для их изготовления доставлены из какого-то другого мира, где они имеют продолжение. Каким образом — сама плохо представляю. Тот, кто ими пользуется, хранит в памяти как исходную, так и производную реальность. Мало того, если он ими воспользовался хоть раз, то потом он будет замечать и все другие изменения реальности, хотя бы находился и за тысячи миль. Ведь именно так Галицкий догадался, что я натворила, и срочно, несмотря на страшный риск, примчался из Америки в Москву. Как ему удалось сделать это так быстро, я не знаю. Он на эту тему не распространялся. У меня, конечно, есть кое-какие подозрения на этот счёт, но их я оставлю при себе. Я рассказываю факты, а они — в следующем. Кроме спичек, учёный Z. открыл также способ просматривать возможные реальности, не превращая их в актуальные. Как именно, Галицкий не знал. И с помощью этого способа учёный Z. до конца своих дней искал ту единственную реальность, которая более или менее соответствовала бы его идеалам. Для того чтобы совершить изменение, хватало одной спички. Три спички он спрятал в часах, стрелки которых шли в обратную сторону. Часы он передал кому-то из своих друзей, и они по цепочке попали к моему отцу, который понятия не имел об их начинке. Как мне объяснил Галицкий, всё это было проделано из предосторожности.

— Он понимал, какое опасное оружие оказалось в его руках. Спичками могло завладеть КГБ. Хотя у них вряд ли хватило бы мозгов догадаться, что это такое. Но риск всё равно был велик. Он не мог, не имел права отдавать бесчеловечному режиму такое страшное оружие. Хватит с него водородной бомбы! К сожалению, смерть прервала его поиски, и секрет просмотра реальностей без их актуализации теперь безвозвратно утерян.

Я мысленно усмехнулась. Он мог бы искать свою желанную реальность хоть миллион лет. Его технократическая утопия, объединяющая лучшие черты капитализма и социализма, просто невозможна в природе. Ни при каком стечении обстоятельств. По той простой причине, что и недостатки капитализма, и недостатки социализма являются следствиями их достоинств. Потому что при попытке воплотить её в жизнь она неизбежно превращается в антиутопию. Но, увы, знаток законов природы был совершеннейшим невеждой в законах развития общества.

После смерти учёного три спички каким-то образом попали к нам в часы, но была ещё одна спичка, четвертая, которую его жена, выехав за границу, увезла с собой. Не знаю, почему мадам сама не воспользовалась ею. Может, боялась, а вероятнее всего, просто не знала, что это такое. Там она на какой-то диссидентской тусовке встретилась с Галицким, и он каким-то образом уговорил её отдать ему эту самую спичку и воспользовался ей, пожелав, чтобы Горбачёва не пристрелили в 1986-ом году и перестройка победила. И было это, как сказал Галицкий, в «глухом застойном 93-ем году». Услышав это, я чуть не упала. Так значит, социализм был исходной реальностью? — спросила я.

— Конечно.

— Зачем же Вы…

— Если бы та реальность продолжалась, то коммунизм мог бы со временем победить на всей планете. А в этой реальности подобной катастрофы можно избежать.

Я опять молча проглотила обиду. Мне очень хотелось ответить, но тогда бы я навсегда лишилась возможности дослушать историю до конца. Впрочем, о том, какой будет конец, я и сама догадывалась.

Вопреки маминым надеждам, с моим уходом разговоры о политике не прекратились. Той ночью, после того как я легла спать, А. жаловался на ужасы социализма. Он говорил, что песни Галицкого — единственная отдушина в те времена, когда «повсюду заправляют рыла». До сих пор не знаю, кого конкретно он имел в виду. Вряд ли то, что у коммунистов сильно более некрасивые физиономии, чем у представителей других политических ориентаций. Тем более что для интеллигентного человека аргументация такого рода просто неприлична, а уж для еврея тем более. Скорее всего, имелось в виду, что партийные чиновники, особенно мелкие, не всегда самые умные, достойные и талантливые люди. Что поделать, видимо, это неизбежно при любом строе, потому что умные, достойные и талантливые люди предпочитают заниматься куда более интересными вещами. Сам-то А. ни за какие коврижки не пойдёт в чиновники, да и мои родители тоже. И как разрешить эту дилемму, я не знаю.

Только А. этого не понимал и искренне верил, что всему виной коммунистическая система, и что если от неё избавиться, то можно будет победить бюрократизм раз и навсегда, и у нас станет так же хорошо, как в любезных его сердцу странах Западной Европы. А. едва ли когда-либо общался с реальными европейцами и потому, как и положено советскому интеллигенту, очень идеализирует тамошнюю жизнь. Это мне как-то довелось беседовать с настоящей француженкой, и она мне рассказала многое про бюрократический произвол у них в стране. Если бы мой отец слышал бы этот разговор и понимал по-французски, то он непременно сказал бы: «Лишь при Советской власти такое может быть!», потому что такие вещи считаются почему-то традиционными только для нашей страны.

Тогда Галицкий сказал, что он мог бы решить одним махом все проблемы. Он мог бы изменить прошлое, сделать так, чтобы Горбачёва не пристрелили в 1986-ом году и перестройка победила. Это встретило, естественно, шуточки и недоверчивый смешок, но в конце концов они согласились, чтобы Галицкий провёл на их глазах опыт со спичками. Я уверена, что они так и не поняли, насколько всё всерьёз. Решили, что это шутка, игра… Игра со спичками. Доигрались!

— И вам не стыдно было их обманывать? — спросила наконец я.

— А в чём я их обманул?

— Вы знали, что будет. И не предупредили.

— Мария, подойдите сейчас к любому из них и спросите, когда было лучше — сейчас или при Советской власти. Спросите О. Вы не знаете, какой разговор у нас был после вашего ухода. Он жаловался, что у цензоров совсем нет чувства юмора. Ведь когда на концерте он исполнил однажды ту песню про африканцев, ему потом… Впрочем, он лучше сам вам расскажет.

— Ничего он уже никогда не расскажет… — со вздохом ответила я, — Видите? Он был там, — я указала на плакат.

— Значит, вон оно как… — протянул Галицкий. Я напряжённо следила за его реакцией, пытаясь понять его мысли. Похоже, он и в самом деле огорчился.

— Мне очень жаль, Мария, что так получилось. Но ничего не поделаешь.

— Но ведь Вы — единственный, кто может всё изменить. Верните тот мир, где этого не было — и он вновь будет жив. Неужели Вы этого не сделаете?

— Вы ничего не понимаете, Мария. Да, конечно, этого теракта бы не было, но возрождение культа личности привело бы к куда более страшным последствиям. Нет, лучше нищета и теракты, чем это. Уж если кому суждено погибнуть, то лучше, если убийца — убийца, а не жрец от идеологии.

— Вы что, маньяк? Ненормальный? Да лучше живым и здоровым на кухне шутить на тему «Партия-Ленин наш рулевой», чем…

— Лучше умереть при демократии, чем жить при коммунизме.

— И Вы бы смогли повторить то же самое, глядя в глаза его матери?

— Мария, Вы говорите так, как будто это я во всём виноват.

— Послушайте. Ведь Вы единственный, кто может всё изменить. У вас же осталась последняя спичка. Неужели Вы этого не сделаете?

— Мария, спросите у людей, когда им лучше жилось: при социализме или сейчас. Спросите у А. Я уверен, что он не захотел бы возвращения «власти рыл»…

— А судьбу О. и других в «Норд-Осте» решали разве не «рыла»? Когда А. соглашался на этот эксперимент, то он не знал об этой страшной цене. Нет, я помню, как он плакал, тогда… Он пел: «Ты спасти захочешь друга, да не выдумаешь, как…» Если бы он знал об этой возможности, то я уверена, что…

— Поймите, Мария, я всю жизнь боролся с тоталитаризмом. Неужели Вы рассчитываете на то, что я собственноручно пущу прахом результаты своих трудов?

— Как вам не стыдно!

— Мария, ну спросите собственных родителей, когда им было лучше, тогда или теперь. Им, по крайней мере, не приходится теперь опасаться, что собственная дочь донесёт на них в КГБ, и тратить свою жизнь на тупое стояние в очередях.

— Они теперь стоят в очереди в Царствие Небесное, — со злостью ответила я. — Они погибли из-за последнего теракта.

— Вот как… Поймите, мне очень жаль…

— Неправда, никого вам не жаль. Было бы жаль, отдали бы спичку. И все были бы теперь живы и здоровы!

— Зато теперь нет ГУЛАГа и не арестовывают за политические убеждения, — я поняла, что круг замкнулся и всё бесполезно, но меня как будто заело. Уж очень мне не хотелось расставаться с надеждой его пристыдить. И теперь от просьб я перешла к упрёкам:

— Не арестовывают! — крикнула я, и топнула ногой, — Ха! А скольких Вы угробили ради удовлетворения своей идиотской мести! Число жертв от реформ превзошло самые ужасные репрессии в несколько раз! И пока мы не вернёмся к социализму, кровь так и будет литься рекой! Ответьте мне, господин «совесть нации», неужто Вас совсем-совсем не смущает эта невинная кровь?

— Поймите, чтобы сбросить давление бесчеловечной идеологии…

— И ради этой идеи Вы согласны на миллионные жертвы?

— Да. Социализм должен быть уничтожен. Иначе будущее человечества…

— И это говорите Вы, который проповедовал, что каждая человеческая жизнь бесценна! О, тогда Вы были вынуждены носить маску гуманиста и картинно плакать о жертвах репрессий! А на самом деле Вас раздражали отнюдь не кровь и не насилье, всего этого сейчас гораздо больше, но ныне Вы вполне довольны. Вас раздражала необходимость считаться с тем высоким морально-этическим идеалом, который существовал в обществе. Считалось стыдным думать только о себе и плевать на свою страну, а именно это Вы и предпочитали делать. Потому что защищая «права человека», Вы защищали себя и только себя, ведь всех остальных Вы полноценными «человеками» не считали!

— Я не буду с вами спорить, так как понимаю ваше состояние. Вы только что потеряли родителей…

— Из-за вас!

— Я не знал, что погибнут именно они…

— А если бы другие, те, кого Вы не знали, тогда ничего? Ну да, сейчас же не Советская власть, когда «чужой беды не бывает»…

— Но я же не могу Вам их вернуть.

— Можете, да не хотите.

— Поймите, Мария, я собирался потратить эту спичку совсем на другое…

— На сокрушение коммунизма в какой-нибудь другой стране? Где? На Кубе? В Китае? Чтобы обречь на страдания ещё миллионы людей!

— Не обречь, а освободить от невыносимого гнёта…

— И от жизни заодно.

— Горе ослепило вам глаза, но поймите, потомки оценят…

— Я уже сказала, что они Вас проклянут! Иные уже проклинают.

— Вы имеете в виду себя?

— Не только! По счастью, я не одна такая! За коммунистов голосуют миллионы!

— К сожалению. Я был лучшего мнения о людях.

— Ваше мнение оставьте при себе. Отдайте спичку!

— Чтобы Вы вернули коммунизм? Никогда! Я не хочу попасть в психушку!

— Знаете, если Вы убили столько людей и вам не стыдно, то Вы действительно объект исследований для психиатров, — сказала я как можно более едко. Но ни упрёки, ни мольбы не действовали на эту ледяную статую. Ему действительно было всё равно. Несколько минут мы молчали. Говорить нам было больше не о чем. Я вспомнила слова мамы о том, что всех-всех надо любить, жалеть и прощать. Чтобы ты сказала, мама, если бы слышала вот это? Ведь именно вспоминая твои советы, я пыталась уговорить его и решить дело миром. Как если бы ты по-прежнему стояла рядом и контролировала мои поступки со своей колокольни. Может, ты и в самом деле меня осудишь, но такого простить нельзя. Когда он сказал: «До свидания, Мария», я набросилась на него с криками: «Мерзавец! Сволочь!» Тихая и послушная Маша как будто испарилась. Я обратилась в разъярённую тигрицу. Как мне хотелось дотянуться до его горла! Я не знаю даже, за что я ненавидела его больше — за то ли, что он всех погубил, или за то, что ещё тогда, при жизни, всех обманул. Как мне хотелось услышать его предсмертный хрип! В голове у меня вертелась сумасшедшая мысль, что на том свете ему придётся посмотреть в глаза всем тем, кого он погубил, а может быть, даже схлопотать от них в морду, как киплинговскому политику. Ведь он тоже «лгал доверчивым и юным, лгал птенцам»!

Но, увы, перенесённые волнения так ослабили меня, что он быстро со мной справился. Я смутно помню удар головой об лёд, а затем на меня навалилась тьма. Лишь впереди было какое-то светлое пятнышко…