Здравствуйте! Добро пожаловать в наше кафе! Что? Почему так называется? Это просто — в «Молекулярном кафе» вы можете придумать себе любую пищу. И если наши мыслеуловители вас поймут, на молекулярном уровне будет синтезировано любое блюдо. Да, любое! Не верите? Можете попробовать! Проходите в общий зал, присаживайтесь, придумывайте. Только учтите, смесь даже очень вкусных блюд может быть весьма странной на вкус. Вчера один мальчишка смешал соленые огурцы, взбитые сливки, селедку и малиновый джем… Что? Я понимаю, что вы не кулинар! У нас в общем зале можно заказать триста шестьдесят заранее придуманных блюд. Прошу вас — вот меню. А? Да, есть и другие залы. Специальные, так сказать, для особых гурманов. Ах, вы гурман? Да еще и читать любите… Как догадался? Видел, как вы сдавали вместе с пальто томик «Фантастика-2005». Да, конечно, есть у нас и такой зал, для читателей. Но я должен предупредить…

Хорошо, хорошо. Я проведу вас в Особый читательский зал. Чем он хорош? Да тем, что блюда там придумывают писатели. Иногда — оч-ч-ч-ень странные блюда… Что? Вы тоже желаете странного? Извольте-с. Присаживайтесь, я немного расскажу вам про сегодняшний ассортимент.

Начнем с первых блюд. Вот фасолевый суп по рецепту Владимира Михайлова. Правда, это, м-м-м-м, не совсем суп, а вовсе даже удобрение. Суперфосфат, так сказать… Что? Ну почему гадость? Вчера один посетитель представил себя мыслящим растением, ему понравилось… Хорошо, хорошо, не буду. Тогда рекомендую вот эту похлебку от Евгения Прошкина. Вкус довольно необычный, но зато из кого она приготовлена! Это вы узнаете, только обнаружив сюрприз на дне тарелки… Ах, не хотите рисковать… Ну что ж…

Может, вам предложить комплексные обеды? Вот набор блюд, найденный среди древних алхимических трактатов Дмитрием Казаковым. Книга рецептов называлась «Дорога Чудес или Кулинарные Творения брата Василия Валентина, Бенедиктинца». Ах, какие там кушанья! «Сладкое Дыхание», «Истинное Золото», «Первовещество»… Ваш модус, так сказать, вивенди, совершенно изменится, как только вы отведаете эти произведения кулинарного искусства! Вас устраивает ваш образ жизни? Ладненько… Можно попробовать набор блюд с планеты Гурмания. О-о-очень большой набор блюд. И столовых приборов к ним. Эти блюда прежде, чем есть, макают в лунку, омывают, окропляют, преломляют, режут, колют, крутят, катают по столу… А потом я принесу вам кери-бери… Что? Кто это все придумал? Олег Овчинников, кто же еще?

Не хотите комплексно питаться? Хорошо, перейдем ко вторым блюдам… Ах, вам уже хочется выпить? Ну почему же «в нашем меню без стакана не разберешься»? Все не так плохо. Хорошо, я рекомендую вам «Горилку драконью, особую». Это уникальная травяная настойка, приготовленная на основе субстанции, вырабатываемой железой знаменитого дракона Мораннонеда. Поставляется нам непосредственно производителем, фирмой «Галушка, Моран и сыновья». Владимир Васильев постарался… Что-нибудь пооригинальнее? Тогда «Оранжевое» от Василия Мидянина. В принципе, это хороший похмельный коктейль, но начать употреблять его можно и вечером. При чем какая-то там революция? Вас и без революции вставит так, что… Да, поток сознания и незабываемые приключения в астрале гарантированы… Хорошо, хорошо, не буду больше… Нажмите кнопку слева от вас и скажите: «Горилки хочу!» Вот и она, драконья. Ну почему же без закуски? Вы ведь в кафе!

Давайте я все-таки расскажу вам о горячих блюдах. Вот тушеное мясо кролика с планеты Уникум. Там все растения, животные, грибы — суть стадии онтогенеза одного и того же вида… Не понимаете таких умных слов? Ну это же Александр Громов написал, он знает много гитик… Так вот, от блюда из кролика, тушеного с грибами и молодыми корневыми побегами, не оторваться. Можно объесться до смерти. Мы восстановили рецепт из клочков бумаги… Что? Не желаете до смерти?

Разумное решение. А не хотите ли чашечку с чудесным топленым жиром (не рыбьим!), заправленным мятым чесноком? Или кусочки нежного обжаренного мяса? Или маленькие колбаски? И все это из стеллеровой коровы. Последней на земле. Блюда нафантазировал Геннадий Прашкевич. А может и не нафантазировал, а только рецепт записал… Ух, вижу в ваших глазах голодный блеск! Заказать? Ладно, читаем меню дальше.

Тогда я готов предложить вам блюдо для настоящих гурманов. Сердце снарка, приправленное лимонным соком, мятой и сахаром. Пока вы будете это есть, я почитаю вам вслух Хемингуэя! Зачем? Так надо. Так говорил Лукьяненко! Снарк — это не только панацея от болезней, но еще и несколько килограммов вкусного, хорошо усвояемого мяса! Да, его едят сырым. Ах, не любите сырого мяса… Хорошо. Тогда посоветую вам «Мечту о Земле» — «Эль марридо де костра»! Произведение кулинарного искусства — несколько сортов мяса, выдержанного в трех различных соусах и запеченного с грибами. Рецепт Сергея Чекмаева и кока космического грузовика «Рабаул». Весь секрет тут в грибном соусе из агариков… Что такое агарики? Ну это вроде шампиньонов… Но инопланетных… Нет? Не хотите? Как хотите — клиент всегда прав! Ах вы опасаетесь есть грибы? На этот случай в нашем кафе есть препарат представляющий собой колонию специальных бактерий-перехватчиков, нейтрализующих все острое-кислое-пряное на полпути изо рта в желудок — вы почувствуете вкус на языке, а в желудок свалятся нейтральные, инертные, абсолютно безобидные питательные составляющие. Это изобретение Дмитрий Поляшенко подсмотрел на звездолете «Илья Муромец». Что? Какие еще у нас есть таблетки? Есть у нас замечательные таблетки. Видите эти красные таблетки и синие пилюли? Первые понижают вашу потребность в еде в пять раз, другие повышают в пять раз. Нам, как коммерческому заведению, надо бы предлагать посетителям только синие, но антимонопольный комитет запрещает… Зачем выкидывать? Куда-куда мне пойти с моими таблетками? Во-первых, это не мои, а Михаила Харитонова, во-вторых, мы еще не обсудили гарнир. Сегодня у нас в ассортименте всего один гарнир, зато какой! Сделанный по заветам Мюронской цивилизации. Ведущие ученые расшифровывали золотые рунические таблицы! И получили древний рецепт!

Я не слишком навязчив? Может перейдем к обсуждению десерта? У нас есть замечательный «Штрудель по-венски»… Ну и что, что штрудель синтетический? У нас тут все синтетическое! Некоторые так вообще мусор жрать предпочитают! Был тут у нас один из Томска. Все себя роботом-утилизатором представлял! Полуживым, понимате…

А еще на десерт у нас контрабандный кофе! Почему контрабандный? Да потому, что в стране, откуда его доставил известный контрабандист Владимир Березин, за потребление кофе сажают. Наркотик он там, понимаете? Не понимаете? Ну и ладно… Зато кофе этот вышел из настоящей виверры. Что такое виверра? Ну, это… впрочем, неважно… К кофе хочу предложить авторский торт кулинара А. Б. Сурда все с того же звездолета «Илья Муромец»…

Что ж вы ничего не заказываете? Ах, хочется чего-нибудь необычного? Хорошо, будет вам необычное! Не желаете ли из «Поваренной книги Мардагайла»? Много существ погибло, чтобы доставить эту книгу нашим поварограммистам… Что в ней? Рецепты, конечно. Как безопасно для своего здоровья приготовить и съесть инопланетянина. Что? Я не ксенофоб и не альеиофоб! Я метрдотель! Лучшего Молекулярного кафе во Вселенной! И сейчас я предложу вам самое заманчивое блюдо. Для читателя, мечтающего стать писателем. Получено прямиком из «Гастрономической обсерватории». Держите, питайтесь: вот вам творческая потенция великого творца. По цене чашки чая! Что? Куда вы? Постойте! Ну хоть меню прихватите! Его Андрей Синицын составлял! Вы ведь читатель, вам пригодится. Спасибо. Читайте на здоровье. Да пребудет с вами вкус!

Указатель Электронного Калькулятора Мишкиного поведения целую неделю стоял на отметке «отлично», и мы решили отпраздновать это событие.

Люля предложила пойти на концерт Внушаемых Ощущений, я сказал, что можно посетить Музей Запахов Алкогольных Напитков, а Мишка потребовал, чтобы мы отправились в Молекулярное кафе.

Конечно, мы поехали в кафе, потому что ведь это Мишка вел себя хорошо и было бы несправедливо лишать его права выбора.

Мы быстро домчались туда в мыслелете. По дороге нас только один раз тряхнуло, когда я подумал, что хорошо бы заскочить на минутку в музей. К счастью, этого никто не заметил.

В кафе мы направились к красному столику, но Люля сказала, что ей больше нравится еда, синтезированная из светлой нефти, чем из темной.

Я напомнил ей, что в газетах писали, будто они совершенно равноценны.

Люля ответила, что, может быть, это и прихоть, но когда делаешь что-нибудь для своего удовольствия, то почему же не считаться и с прихотями?

Мы не стали с ней спорить, потому что мы очень любим нашу Люлю, и нам хотелось, чтобы она получила как можно больше удовольствия от посещения кафе.

Когда мы уселись за белый столик, на экране телевизора появилось изображение робота в белой шапочке и белом халате. Улыбающийся робот объяснил нам, что в Кафе Молекулярного Синтеза имеется триста шестьдесят блюд. Для того чтобы получить выбранное блюдо, необходимо набрать его номер на диске автомата, и оно будет синтезировано прямо у нас в тарелках. Еще он сказал, что если мы хотим чего-нибудь, чего нет в меню, то нужно надеть на голову антенну и представить себе это блюдо. Тогда автомат выполнит заказ.

Я посмотрел на Мишку и понял, что мы хотим только того, чего нет в меню.

Люля заказала себе тарелку оладий, а я псевдобифштекс. Он был румяный и очень аппетитный на вид, и Люля сказала, что ей не съесть столько оладий и пусть я возьму у нее половину. Так мы и сделали, а я ей отдал половину бифштекса.

Пока мы этим занимались, Мишка уныло ковырял вилкой в изобретенном им блюде, состоящем из солёных огурцов, селедки, взбитых сливок и малинового джема, пытаясь понять, почему иногда сочетание самого лучшего бывает такой гадостью.

Я сжалился над ним и поставил его тарелку в деструктор, а Люля сказала ему, что, когда придумываешь какую-нибудь еду, нужно больше сосредоточиваться.

Тогда Мишка начал синтезировать пирожное, похожее на космический корабль, а я тем временем пытался представить себе, какой вкус имел бы приготовляющийся для меня напиток, если бы в него добавить капельку коньяку. Мне это почти удалось, но вдруг зажегся красный сигнал, и появившийся на экране робот сказал, что у них в кафе таких вещей делать нельзя.

Люля погладила мне руку и сказала, что я бедненький и что из кафе она с Мишкой поедет домой, а я могу поехать в музей. Люля всегда заботится о других больше, чем о себе. Я ведь знал, что ей хочется на концерт Ощущений, и сказал, что я поеду с Мишкой домой, а она пусть едет на концерт. Тогда она сказала, что лучше всего, если бы мы все отправились домой и провели вечер в спокойной обстановке.

Мне захотелось сделать ей приятное, и я придумал для нее плод, напоминавший формой апельсин, вкусом мороженое, а запахом ее любимые духи. Она улыбнулась и храбро откусила большой кусок.

Мне всегда нравится, когда Люля улыбается, потому что я тогда люблю ее еще больше.

Когда мы садились в мыслелет, чтобы ехать домой, Люля сказала, что эти старинные Молекулярные кафе — очень милая вещь, и еда в них гораздо вкуснее той, которая синтезируется у нас дома с центральной станции.

Я подумал, что это, наверное, оттого, что при синтезе еды по проводам в нее лезут разные помехи.

А вечером вдруг Люля расплакалась. Она сказала, что синтетическая пища это гадость, что она ненавидит кибернетику и хочет жить на лоне природы, ходить пешком, доить козу и пить настоящее молоко с вкусным ржаным хлебом. И еще она сказала, что Внушаемые Ощущения это пародия на человеческие чувства.

Мишка тоже разревелся и заявил, что Калькулятор Поведения — подлая выдумка, что живший в древности мальчик по имени Том Сойер прекрасно обходился без Калькулятора. Потом он сказал, что записался в кружок электроники только затем, чтобы научиться обманывать Калькулятор, и что если это ему не удастся, то он смастерит рогатку и расстреляет из нее дурацкий автомат.

Я успокаивал их как мог, хотя я тоже подумал, что, может быть, Музей Запахов не такое уж замечательное изобретение, и еще насчет псевдобифштексов. В общем, вероятно, мы все просто утомились, заказывая себе пищу.

Потом мы легли спать.

Ночью мне снилось, что я вступил в единоборство с медведем и что мы все сидели у костра и ели вкусное медвежье мясо, пахнущее кровью и дымом.

Мишка засовывал в рот огромные куски, а Люля улыбалась мне своей чудесной, немного смущенной улыбкой.

Трудно представить себе, как я был счастлив во сне, потому что, не помню, говорил ли я об этом, я очень люблю Люлю и Мишку.

«Сюрвейер Кром» уже скрылся из виду, затерялся среди великого множества светил Рукава, а провожавшие, оставшиеся под прозрачным куполом Большого Узла, все махали и махали прощально руками, не в силах остановиться. Наверное, таким способом они пытались снять нервное напряжение, не оставлявшее их всю последнюю неделю — время, когда на Узле пребывала инспекция регистра Опорной сети. Дважды в год эта беда навещала Узел, и каждый раз, выйдя из схватки с проверяющими и понеся при этом относительно небольшие потери, команда Узла не сразу начинала осознавать, что и на этот раз все остались не только живыми, но и здоровыми. Никого не увезли в наручниках (так принято было выражаться; на самом деле наручников у инспекторов не было, если кого-то и обвиняли в нарушении каких-то правил поведения или просто в недостаточной компетенции, его просто отрешали от должности, и ему не оставалось ничего другого, как улететь на корабле инспекции, чтобы уже на Земле предстать перед Кадровой комиссией), а в протоколах и актах инспекции красовались сплошные «Удовлетворительно», местами даже почти неправдоподобные «Хорошо». Можно было расслабиться как следует, прежде чем вернуться к повседневным делам.

Дела эти, в общем, заключались в поддержании механизмов и систем Узла в рабочем состоянии в ожидании сигнала какого-нибудь транспортюги, после выхода из прыжка, желающего задержаться на денек-другой. Якобы для проверки состояния машины и медицинского обследования экипажа, а на самом же деле просто для такого же расслабления, о каком сейчас думали капитан Узла Козырь и директор матчасти Колян Юр — руководящий дуэт этой затерявшейся на самом краю Рукава станции. Оба они перестали наконец изображать ветряные мельницы и теперь медленно продвигались к лифту, чтобы спуститься на жилой уровень станции, и с каждым шагом картина предстоящего становилась все шире, красочнее и заманчивее. Целую неделю находившиеся в загоне фантазии вырвались на свободу и принялись резвиться вовсю.

— Если я сегодня не надерусь до полной аннигиляции, — задумчиво проговорил Юр, — то моя нервная система просто зависнет. И не отговаривай: если ты не примкнешь, то я буду чокаться хоть бы и с причальной трубой, но от своего не отступлюсь. Здоровье важнее. Только не говори, что лучше сперва осмотреться, прийти в себя… Мы только так и сможем прийти в себя. Ну?

— Я думаю, — задумчиво ответил Козырь, — что мы двинем в «тропики». Только сперва надо рассчитать все с полной точностью. Чтобы не получилось так, как после прошлой инспекции, когда уже к ночи все кончилось досуха, и пришлось ползти на склад за пополнением. Мне было очень стыдно. Так что озаботься.

— Тогда мы были в лучшей форме, — сказал Юр. — Пожалуй, сейчас надо взять раза в полтора против того количества.

— Хочу жить со спокойной совестью, — заявил капитан. — Так что бери вдвое.

— Тяжело нести будет.

— Не сами же потащим. Возьмем тележку. Еще нужно что-то, на чем полежать под жарким солнышком, пару пневматиков, что ли. Вообще — подумай о комфорте. Случай все-таки выдающийся, надо, чтобы было потом, что вспомнить.

Колян Юр представил, как они разлягутся на пневматиках в оранжерее, которую называли «тропиками», в теплом свете рефлекторов, питье привезут в термосумках, где оно останется холодным, а закуску можно рвать прямо с грядок. Благодать! Он проглотил набежавшую слюну. И сказал:

— А не слишком ли мы размечтались? Знаешь, судьбу искушать — дело рисковое. Она тетка ехидная…

— Это верно, — согласился капитан Козырь. — Да только что тут может помешать? Все графики я наизусть помню, четверо суток в наших краях все будет мирно — никто не возникнет ни туда, ни оттуда. Пространство чистое, народ у нас в команде надежный — на вахту всегда заступают трезвыми, медицина, как говорится, творит чудеса. И вообще, это было бы уж слишком жутким свинством — если бы что-то вдруг приключилось.

— Ну да, — сказал Юр, — кстати, о свинстве: мяса возьмем на закусь? Или обойдемся всякими огурчиками?

— И почему огурцы не выращивают сразу малосольными? — задумчиво спросил капитан.

— Наверное, потому, что тогда засольщики остались бы без работы, — ответил Юр, немного подумав. — Наверняка это они противятся. Других причин не вижу…

В таких приятных разговорах они успели спуститься на обитаемый уровень, и капитан сказал:

— Ну, я пошел в пост, всех сориентирую, что и как, и чтобы нас попусту не тревожили. А ты давай, загружай тележку, и через полчаса встречаемся здесь же. Продержишься трезвым столько времени? Не то я обижусь.

— Полчаса продержусь, — пообещал Юр. — Если никакого свинства не будет.

Всякий в Управлении расследований знал: если уж Рампл, деловито стуча когтями и привычно принюхиваясь, шествует по коридору третьего этажа в главном здании, стало быть, дело серьезное. Где-то случился прокол. По пустякам начальство беспокоило кого угодно, только не сыщика-киноида.

Кто и почему обозвал кобеля исковерканным именем престарелой мисс Марпл из серии древних романов, давно забылось. По традиции все специальные детективы, будь то андроиды, киноиды или даже инсектоиды, получали слегка «подправленные» имена сыскных знаменитостей прошлого, реальных или литературных. В одном подразделении с Рамплом служили, например, толстый пыхтящий тюлень Кюль Руало, детектив-варан Реппи Сэймон, слон Гремэ и питон Пюден. Можно предположить, что на долю Рампла просто-напросто не досталось подходящего мужского персонажа. Конечно, каждый специальный детектив — изделие штучное, уникальное, дорогущее, их очень немного, но знаменитых сыщиков, оставшихся в памяти человечества, и того меньше.

Рампл ничуть не обижался на свое имя. Комплексовать он не умел. Зато перечень того, что он умел, занимал в личном деле семь страниц петитом.

Темпераментом он напоминал терьера, чутьем — добермана. Длинные стройные ноги заставляли вспомнить о борзых. Лобастая голова могла бы принадлежать сенбернару, но челюсти-капкан, казалось, были позаимствованы у питбуля. Прибавьте к этому силу кавказской овчарки, неприхотливость дворняжки, бесстрашие бультерьера, выносливость лайки, и вам вряд ли захочется оказаться в роли подозреваемого.

Тем более — в шкуре лица, опрометчиво сопротивляющегося аресту. Кое-кто из завсегдатаев исправительных учреждений имел возможность убедиться на личном опыте: Рампл играючи прокусывает любую шкуру.

Хвоста — никакого, даже обрубка. Хвост — индикатор эмоций и злейший враг сыщика. Пролистав однажды спецификации первых моделей детективов-киноидов, Рампл узнал об экспериментах с мускулистым хвостом-кистенем, незаменимым при обезвреживании группы вооруженных преступников, нападающих как спереди, так и сзади. Некий лейтенант Кертонпинк уложил таким образом четверых отпетых рецидивистов. Все же в идее оказалось больше минусов, чем плюсов.

Рампл держался того же мнения. Оружие детектива — интеллект, а хвост с шипастым набалдашником более подошел бы оперативнику или конвойному. Но кому придет в голову применять методы тончайших биотехнологий для выращивания специальных конвойных, когда для этой грубой работы вполне подходят люди? Несколько спецов во внутренней охране Управления — и довольно.

Рампл был кобелем, в противном случае моментально оброс бы свитой четвероногих ухажеров, мешающих следствию. Его сексуальные инстинкты были подавлены — иначе ему пришлось бы разрываться между чувством долга и запахом какой-нибудь блудливой болонки. Его чистый аналитический ум превосходил остротой ум подавляющего большинства людей. Перестроенные голосовые связки позволяли общаться вербально. К сожалению, в голосе Рампла то и дело слышались взлаивающие нотки, отчего его разговоры с людьми, как правило, не отличались особой сердечностью.

А руководитель Департамента дальнего внеземелья генерал-полковник Мориарти был как раз человеком и унаследовал свою фамилию от родителей-итальянцев. Рампл не завидовал ему, хотя знал, что никогда не станет генерал-полковником. И просто полковником не станет. Майор — вот предел для специальных детективов, даже если они андроиды.

О киноидах и говорить нечего, несмотря на извечную симпатию людей к собакам. Симпатия — да, но равные шансы — нет и нет. Рампл носил чин капитана, что подтверждалось одиноким погоном на ошейнике, и не рассчитывал на большее. Разве что удастся с блеском распутать какое-нибудь головоломное и, главное, громкое дело…

Как обычно, Мориарти не пригласил Рампла сесть в кресло — берег обивку. Дождавшись благосклонного кивка, Рампл опустил бесхвостый зад на ковровую дорожку, начинающуюся от двери в кабинет и теряющуюся под столом начальника. Замер, приготовившись внимать. Лишь позволил себе допустимую для киноида вольность: вывалил длинный язык и часто-часто задышал — в кабинете было жарковато.

— У нас ЧП, — сразу взял быка за рога начальник департамента, — Херлок Шолмс пропал.

Рампл перестал дышать и насторожил левое ухо. Правое после распутанного им «дела фугасных мух» слышало хуже.

Он знал Херлока Шолмса. Знаменитый сыщик-андроид служил в другом подразделении того же департамента и достиг практического потолка — майорского чина. Его послужной список был раза в два длиннее, чем у Рампла, и количество неудач измерялось смехотворно малой величиной. Собственно говоря, крупных провалов у Шолмса не было вовсе.

— Прервалась связь с колонией на Уникуме, — брюзгливо — информировал Мориарти. — Компания «Новая родина» направила туда своего штатного специалиста по решению проблем. Перебросившись на Уникум, тот обнаружил всех людей мертвыми, после чего запаниковал, немедленно покинул планету и поднял тревогу. Поскольку дело серьезное, от Управления туда был послан Херлок Шолмс. Я сам его послал! — Мориарти весь кипел. — И что же? Шолмс сообщил, что прибыл на место и приступает к расследованию, обязался выходить на связь строго в оговоренное время, но больше никаких сообщений от него не поступало. Уже сорок пять часов он молчит, хотя связь исправна. Меня это, мягко говоря, беспокоит. Надеюсь, вас тоже?

— Так точно, — лающе отчеканил Рампл.

— Планета Уникум признана одной из самых благоприятных для колонизации. А Шолмс — наш лучший специальный сыщик. Что могло с ним произойти?

— Он достиг карьерного предела.

Мориарти побагровел:

— Не думаете ли вы, что Шолмс мог оказаться дезертиром или предателем?

«Это вы так думаете», — точно определил Рампл, но вслух сказал другое:

— Ни в коем случае. Смысл жизни специального детектива — служение закону. Страсть жизни — расследование необычных преступлений, разгадка головоломок. Мы все такие — служим не за чины и награды, хотя от них не отказываемся. Мне ничего не известно об отклонениях Херлока Шолмса от спецификации.

— Тогда с чем же связаны ваши слова?

— Я всего лишь указал на общеизвестный факт. — Слово «факт» Рампл буквально тявкнул. — Отношение к нам, специальным, все мы считаем несправедливым. Но мы честно служим. По-другому мы просто не умеем.

— Еще бы вам уметь по-другому, — пробормотал Мориарти, и Рампл понял: его слова несколько успокоили начальника. — Значит, вас беспокоит судьба расследования и вашего коллеги?

— Так точно, беспокоит.

— Тогда немедленно приступайте к изучению имеющихся у нас материалов. Компания «Новая родина» предоставила нам полное досье по Уникуму. После чего перебрасывайтесь на место и действуйте. Вопросы?

— Где я могу найти этого специалиста по решению проблем?

— В карантине, где же еще. Обычная процедура. К тому же не исключено, что все колонисты, а с ними и Шолмс, погибли в результате неизвестной смертельной инфекции. Еще вопросы? Нет? Идите.

Лощина даже на вид казалась угрюмой и мрачной, лезть туда Панасу совершенно не хотелось. Так и мнилось: вот сейчас из приглушенного полумрака выползет сам Сатана или какой другой черт и станет, вражина, строить всевозможные козни.

Панас придержал коня и, как частенько поступал в задумчивости, подергал себя за чуб. Потом погладил рукоять сабли — для самоуспокоения.

По мере удаления от Шмянского идея заработать на хлеб и горилку столь геройским образом будто по волшебству делалась все менее и менее привлекательной, и если сначала Панасу сам черт (так и не вылезший из лощины) был не брат, то теперь глодали козака смутные сомнения: а стоило ли ввязываться в такое неблагодарное дело?

С одной стороны распоследнему сопливому пацаненку понятно, что драконов в мире не существует. А если и существуют — то далеко-далече, за тридевять земель, скачи хоть целый месяц от родных сел да хат, не доскачешь. Однако же — с другой стороны — дыма без огня тоже не бывает, и кто-то ведь таскает у шмянских кметов их жирных овец!

Панас и подрядился выяснить — кто. На ушко ему шепнули: дракон, мол. Завелся где-то тут, в Куцей лощине, раз в два-три дня вылезает и грабит стада. Вроде пастухи его видели на пролете. Пастухи, правда, рожи были еще те: в клунке у каждого по бутыли первача да сало с цибулей. Коли на мир сквозь бутыль глядеть, не то что дракон — кто хочешь померещится, особенно если первача надо бы докупить, а втихую проданная овца легко списывается на злодея-дракона. С пастухами Панас на всякий случай выпил, но в реальность дракона так и не поверил.

Старая Панасова кобыла понуро прядала ушами в ожидании команды, а козак все сидел неподвижно и с неудовольствием вглядывался в полутьму.

— Дракон, — пробормотал Панас с отвращением. — Черта лысого!

Он еще раз погладил рукоять сабли и пнул кобылу в ребристые бока.

В лощину он въехал медленно, словно на погост. У подножия вековых елей таился коварный лесной сумрак и даже птицы почему-то не пели — видать, им тоже становилось в этом гиблом месте муторно. Для полноты впечатления не хватало чьих-нибудь белеющих в сторонке костей или ржавого доспеха посеред стволов.

Панас судорожно сглотнул, на всякий случай перекрестился и поехал дальше. Саблю он благоразумно выволок из ножен и положил поперек седла, придерживая свободной рукой.

— Эй, тварюка поганая, вылезай на честный бой! — выдавил из себя Панас и сам поразился сиплости и неубедительности собственного голоса.

Хорошо бы из зарослей показалась волчья семья — с серыми Панас справился бы шутя, это вам не огнедышащая ящерка размером с лошадь, это звери хоть и опасные, но вполне обыденные. Не худо было бы вспугнуть тут и каких ни то беглых каторжан, этих Панас не задумываясь порубил бы в капусту и поехал за обещанной наградой, будь супостатов хоть бы и с десяток.

Однако дела его были плохи: в лощине и впрямь сидел самый что ни на есть настоящий дракон. Был дракон, правда, немного мельче лошади, ежли в крупе, зато вот в длину — мама дорогая, больше хаты! Дело хоть худосочен оказался. Но другой стороны — будь тварюка в теле, хрен бы она в небо поднялась! А так, поди, и впрямь взлетит. Панас решительно схватился за саблю.

— Прекрасный сэр, вы хотите сразиться в честном бою? — уныло спросил дракон.

— Чего? — Панас отвесил челюсть. — Какой я тебе сэр, гадюка ты четырехлапая? Вот как долбану булавой!

Булаву козак, правда, пока не трогал, да и саблю пускать в дело тоже не спешил. Дракон производил впечатление зверюги сильной и невероятно проворной, хуже кошки. Пыхнув дымком из пасти, он совершенно по-собачьи сел на хвост, приподнял переднюю часть туловища, а потом развел передние лапы, будто бы в растерянности:

— А как же мне вас величать?

Панас опешил. Дракон, похоже, был более склонен болтать, нежели драться. Надо было брать его теплым! А потому Панас помянул всех Козаков-предков, взмахнул сабелькой и послал кобылу вперед, не позабыв издать приличествующий моменту боевой клич:

— Хана басурманам!

Дракон от неожиданности чуть не свалился на спину, однако успел подпрыгнуть и спрятаться за пушистой елью.

— А-а-а-а-а! — рявкнул Панас и вихрем пронесся мимо ели. Теперь предстояло развернуться и идти на второй заход.

— Да погоди ты саблей махать, давай поговорим! — заорал дракон, неожиданно переходя на «ты». — Чего нам драться-то?

Однако Панас успел поворотить кобылу и вновь вихрем летел в атаку, грозно занеся саблю. На этот раз дракон не стал уворачиваться — подставил под саблю внушительный кривой коготь и в тот же миг вышиб Панаса из седла ловким ударом хвоста.

Панас грянулся боком — хорошо хоть не о камни! На прошлогоднюю прелую хвою упал.

— Гхыы!.

Дракон глядел на него с неподдельным интересом. Потом задумчиво пошевелил ноздрями, чисто тебе кролик.

— Упс… — сказал дракон несколько сконфуженно. — Дух-то из тебя не вышел, а, Геракл степей?

— Ыхгыхы! — просипел Панас. Ничего более внятного он пока произнести не мог. Зато сумел встать и вместо оброненной сабли схватиться за тяжеленную булаву. Однако замахнулся он чересчур широко, и проклятая железка перевесила — козак опять упал на спину.

— Не, — дракон скептически покачал головой. — Для Геракла ты хлипковат…

У входа в лощину шелестела подлеском беспризорная кобыла. Панас завертел головой и наконец заметил в сторонке саблю. Но подхватить ее не успел, дракон вдруг вспорхнул, как бабочка — легко и грациозно, и сцапал панасово оружие передней лапой.

Лапа его походила на куриную, но пальцы были куда ловчее, во всяком случае саблю он держал без всяких усилий, хотя при довольно внушительных размерах зверюги сабля в этих лапах казалась всего лишь жалким ножичком.

Картинно взмахнув саблей, дракон пробормотал что-то вроде:

— Дранг нах остен!

Какой-то это был неправильный дракон. Драться он не желал, говорил всякие странные слова и о чем-то своем, очевидно, грустил, потому что вид у него сделался понурый и предельно безрадостный.

— Ну за что мне это наказание? — пожаловался он неизвестно кому. — Нет чтобы нормальный пришел человек, просвещённый, так вечно разные дуболомы в доспехах. Из рефлексов — только глотательный. Эй, дубина! — это уже Панасу. — Ты хоть знаешь сколько будет дважды два?

— Чего? — переспросил окончательно сбитый с толку Панас.

— Я так и думал… — дракон уронил саблю и вдруг заложил руки за спину, отчего сразу стал похож на шмянского дьяка Авдея Хмару.

— Два да два — вроде как четыре всегда было, — неожиданно даже для себя выдал Панас и, не удержавшись, подергал длинный козачий чуб-оселедец.

У него тоже начисто пропало желание драться; вместо этого проснулось любопытство: чего эта чертова ящерка хочет и на что, сволочь эдакая, намекает?

— Так ты грамотный? — дракон несказанно удивился.

— Ну, того-этого… — Панас неопределенно поболтал в воздухе ладонью.

— Писать умею… И счету обучен…

— Чего ж ты с ходу ножиком-то своим махать принялся? — укоризненно спросил дракон. — Нельзя, что ли, сразу по-хорошему? Так, мол, и так, прибыл по важному делу… Или, там, без дела, но все равно прибыл, честь, мол, имею.

— Угу, — пробурчал Панас, потирая ушибленный бок. — Мож тебе еще поклоны земные бить?

— Да нужны мне твои поклоны, — фыркнул дракон и снова выпустил облачко дыма. — Ладно. Драться больше не станешь?

— Ну… если ты не станешь, то и я, так и быть, не стану, — не очень уверенно пообещал Панас.

— Тогда держи, — дракон снова подобрал саблю и ловко метнул ее Панасу под ноги; сабля воткнулась в хвою точно у правого сапога. — Раз ты такой грамотей, то у меня к тебе и впрямь найдется дело. Надоело мне, понимаешь, овец у всяких ранчеро таскать, как последнему разбойнику. Легализоваться хочу. И ты мне в этом поможешь.

— Лега… лягаться? — Панас опасливо подался назад, заодно высматривая кобылу.

— Дело хочу открыть, — терпеливо пояснил дракон. — Торговое. Ты к торговле способный?

— Не знаю, — Панас немного успокоился и пожал плечами. — Не пробовал.

— Н-да. Собственно, легко было догадаться. Ну ладно. Водку-то ты хоть пьешь?

— Горилку? Кто ж ее не пьет! Пью, как не пить.

— Отлично! Хочешь попробовать? Натурпродукт, не ваша сивуха! Это так, в плане информации.

— Ну-у-у, — многозначительно протянул Панас и машинально утер рукавом усы. — Давай…

— Пошли.

Дракон развернулся и вразвалку двинул в глубь лощины.

Панас последовал за ним в некотором сомнении: снова стали закрадываться мысли о коварстве и хитрости драконьего племени: «Прикинулся простаком да лапочкой, а сам за пазухой каменюку держит! Заведет в укромное место, да как накинется!»

Однако дракон вел себя вовсе не как враг рода человеческого, наоборот, увлеченно вещал:

— Ты, — говорил дракон, — такого еще не пробовал, точно! По той простой причине, что твои тупо… гм, ну, в общем, твои сородичи пока не придумали способ очистки, при котором возможно получить практически чистый алкоголь, спиртус, так сказать, грандиозус. Ну а я…

— Дракон, — жалобно позвал Панас.

— Ась? — дракон с готовностью обернулся.

— Ты с кем сейчас разговаривал?

Секунду дракон вопросительно глядел на козака, потом до него вроде дошло.

— Ага. Это, типа, шутка. Понятно. Должен сказать, что твои предшественники шутить либо не умели, либо были совершенно не расположены.

— Предшественники?

— А ты, думаешь, первый, кто заявился воевать чудище поганое? Я вас всех уже и не упомню. Впрочем, ты первый, с кем можно хотя бы внятно разговаривать. Ладно, — дракон махнул лапой. — Зовут-то тебя как?

— Панас Галушка! Племянник кошевого Дмытра Свербыгуза! Слыхал?

— Не-а, — имя знаменитого дядьки-козака не произвело на тварюку решительно никакого впечатления. Панас удрученно вздохнул и покорно поплелся вслед за драконом.

— А меня Мораннонед. Отца — Мевсиарх, отчего отца — Меркадорис.

— Здоров будь, — пробормотал Панас.

Наконец пришли; во глубине лощины пряталась самая настоящая скала, поросшая мхом и сивыми лохмотьями лишайника. У подножия чернел вход в пещеру, откуда, вопреки ожиданиям, вовсе не тянуло сыростью и хладом подземелья. Рядом протекал ручей, убегающий по камешкам куда-то дальше, совсем уж в самую глубокую глубь лощины. Дракон нырнул в пещеру, Панас счел за благо подождать снаружи.

— Вот! — Мораннонед показался из пещеры, ковыляя на трех лапах. В четвертой он держал объемистую бутыль мутного старинного стекла, заткнутую высохшим кукурузным початком. — Держи! Только того… Поосторожнее. Не глотай много, эта штука — ядренее некуда.

— Не учи козака пить! — снисходительно бросил Панас, принимая бутыль и вытаскивая початок.

— Глук! — гулко сказала бутыль, когда затычка была вынута.

В горлышко Панас рассмотрел, что жидкость внутри совершенно прозрачна и совсем не разит сивухой, как любой первач. Но и не отрава: запах был резкий, но горилчаный.

«А, будь что будет! — подумал Панас. — Зачем дракону меня травить? Давно мог бы уже или хвостом зашибить, или в пламени поджарить…»

И, набравшись храбрости, он преизрядно отхлебнул.

Во рту моментально пересохло, а в горле взорвался огненный ком, будто кипятка хлебнул. Панас выпучил глаза. Дыхание сперло.

— Ап! Ап!

Панас все же нашел в себе силы не уронить бутыль как попало, а бережно поставить ее на землю, после чего опрометью кинулся к ручью, пал плашмя и жадно хватанул ледяной воды.

Малость полегчало. Панас окунул голову в ручей, после попил еще и только затем с горем пополам встал.

Дракон с победным видом сидел столбиком у скалы, скрестив на груди передние лапы.

— Ну как?

— Так и перетак твою налево! — рявкнул Панас. — Предупреждать же надо, что у тебя в крынке не первач, а огонь!

— Я предупреждал, — дракон совершенно по-человечески пожал плечами.

Панасу возразить было нечего: и правда ведь предупреждал.

Тем временем огненная драконья вода делала свое дело: в голове у Панаса зашумело, словно выпил он не глоток, а целую бутылку трындычихиного первача.

— А вообще питье добрячее! Сроду такого крепкого не пробовал.

— Разумеется, не пробовал. У вас такого не делают. Как полагаешь, шынкари станут покупать такой? Оптом?

— Шынкари? Да такое пойло они с руками оторвут! Это тебе не трындычихина сивуха! Это ж жидкий огонь! Мечта козака!

Панас хмелел все сильнее. Он вторично взял в руки бутыль, отхлебнул — на этот раз осторожно, нашел в себе силы проглотить, сипло выдохнул и до ушей улыбнулся.

— Ик! А закусить у тебя есть чем, а Мор… как тебя там?

— Мораннонед! Насчет закусить — это в пещеру, там на вертеле должен остаться вчерашний баран. А вот цыбули вашей любимой у меня нету, уж не взыщи.

— А и хрен с ней, с цыбулей. Баран так баран. Веди!

— Какого дьявола мы ждем? — крикнул Взбрык с порога кают-компании. Его визийское имя полностью соответствовало смысловому значению на русском языке. Внешне Взбрык сильно напоминал кузнечика: чуть меньше двух метров, конечности вытянутые. На Алатане он был математиком, младшим советником ученого совета планеты. — Нужно садиться на Иртук. Там хотя бы есть пища.

«Ну вот и началось», — подумал я и чуть приоткрыл глаза.

— А ты уверен, что твой желудок ее переварит? — спросил Люч. Не пожилой, но уже в возрасте, шаршаг. Грушевидное тело, шесть ног, четыре руки. Девятнадцать очень маленьких глаз. Профессор биологии с планеты Шоломит. Руководитель нашей экспедиции. Последней экспедиции космической станции «Сателлит-38».

— Чей-нибудь, переварит… — с сомнением ответил Взбрык. — Здесь-то нас что ждет? Голодная смерть? Я вообще не понимаю всеобщего бездействия. Сергей, нужно что-то делать.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к мягкой стене кают-компании. Из двенадцати ламп горят только четыре, и те вполнакала. Лица коллег словно скрыты кисеей, их фигуры, ставшие привычными за полгода общения, кажутся чужими, нереальными.

Открываю глаза и лениво поворачиваю голову.

— Что ты предпочел бы сделать?

По кают-компании прокатывается легкий смешок.

— Ну… Это тебе видней. Ты же инженер.

Самое противное, что Взбрык все прекрасно понимает, но все равно два-три раза в день достает меня предложением что-то сделать.

— Хорошо. Давайте еще раз подумаем, — сказал я, усаживаясь поудобней. — После аварии на космической станции «Сателлит-38» в живых остались семь членов экипажа. Мы потеряли восемь андроидов, практически все оборудование. Запасы воды и пищи ничтожны. Уцелели: отсек с каютами членов экипажа, столовая, тренажерный зал, кают-компания, медицинский бокс и морг… То есть весь жилой модуль. Антенна космической связи жилого модуля повреждена взрывом, усилитель выведен из строя. Компьютер непрерывно посылает сигналы бедствия на всех частотах, но… глупо надеяться, что их уловят дальше чем за пять парсеков. К тому же, у нас нет обратной связи. Если нас кто-то и услышит, мы этого не узнаем.

— А как же посадочные капсулы? — не унимался Взбрык.

Я кивнул головой и продолжил.

— У нас есть четыре аварийных посадочных капсулы. Но нет ни одной жилой. Даже если мы совершим благополучную посадку на планету, развернуть там лагерь не сможем. Сколько мы протянем в замкнутом пространстве посадочной капсулы? Я думаю меньше, чем на осколке станции. Гораздо меньше. К тому же здесь мы все вместе. А это тоже чего-то да стоит. Ты считаешь, что нам не стоит сидеть без дела. В чем-то ты прав. Жизнь — в движении. Только не в нашем случае. У нас мало пищи. Так что рекомендую поберечь энергию.

— Думаешь нас спасут? — спросил Дершог. Астрофизик с планеты Таркара. Волк прямоходящий.

— Я думаю, что стоит на это надеяться. И мне кажется важным сказать вот еще что. Сохраняйте спокойствие. Паника — страшный враг. Как заместитель руководителя космической станции «Сателлит-38», ответственно заявляю: тот, кто начнет паниковать — будет изолирован в своей каюте. В первую очередь это касается тебя, Взбрык.

— Ты считаешь, что я сею панику?

— Считаю.

— И он прав, Взбрык, — сказал Люч. — Успокойся, или мы тебя запрем. Я уверен, шансы на спасение у нас есть. Через секунду после аварийной изоляции горящих отсеков бортовой компьютер начал посылать сигнал бедствия. До взрыва у него было достаточно времени.

— Но у нас практически нет пищи! Прошло три дня. Сколько мы протянем на остатках биологической массы? Неделю? Полторы? А что мы будем делать дальше?

— А дальше мы сожрем тебя, — я стараюсь говорить тихо, но как можно убедительнее. — Во-первых, пища. Во-вторых, тишина.

Все снова хихикают. Взбрык, похоже, начинает осознавать, что последнее время надоедает своей болтовней больше обычного.

— Действительно, Взбрык, ты думаешь только о худшем варианте, — сказал Дельф. Наш врач. Толстый, мохнатый, полутораметровый медвежонок с планеты Шалонг. Больше похожий на плюшевого, чем на настоящего. — Нас может услышать какой-нибудь корабль, проходящий поблизости. Тебе нужно отвлечься. Нам всем нужно отвлечься. Давайте сыграем, что ли, во что-нибудь…

Все, как будто, поддерживают эту идею, перебираются за большой круглый стол. Все кроме Маринга — нашего геолога, с планеты Серкупис. Сутулый, узкоплечий, двухметровый риарвон, голова как у черепахи срослась с шеей, висит ниже плеч. Рот с костяными наростами там, где по идее должны быть губы, больше напоминает клюв. Четыре глаза изредка произвольно лениво моргают. Если убрать конечности, Маринга можно принять за толстого червя. Он, как и прежде, тихо сидит в своем любимом кресле, в дальнем левом углу.

— Сергей, присоединяйся, — машет мне Люч.

Я отрицательно качаю головой, снова закрываю глаза и прислоняюсь затылком к мягкой стене кают-компании. В моем мозгу, словно закольцованный видеоролик, снова и снова прокручивается катастрофа. Это похоже на наваждение. Я ничего не могу поделать…

Слышу какое-то оживление, открываю глаза. За столом никто не играет. Но галактическая сборная ученых вроде бы приободрилась. «О чем же они разговаривают? — Прислушиваюсь… — Идиоты! На станции есть практически нечего, а они завели треп о кулинарии».

— …когда пассируешь ватункок, самое главное равномерно помешивать в течении пятнадцати минут, — рассказывает Дельф.

— Ерунда все это, — перебивает Дершог. — Вы просто никогда не пробовали тушеного артулунка. Это просто песня. Главное — не суетиться и терпеливо выполнять все операции. Берешь спинку артулунка и вымачиваешь ее в соусе…

Дершог замолчал на полуслове. Ученый мир медленно повернул головы и посмотрел на Патакона. Пухленький, розовый артулунк (наш химик с планеты Цыкип, не будь прямоходящим и не имей продолговатой, овальной головы, — вылитый поросенок) весь съежился, словно надеялся остаться незамеченным, если будет меньше… Конечно же это была шутка. Но в нашей ситуации уж очень сильно она выглядела как толстый намек на тонкие обстоятельства.

— Извини, я… не хотел… — неловко сказал Дершог. Патакон молчит. Если бы у него был с собой «шелест», я бы подумал, что он под столом снимает его с предохранителя.

— Ну, не подумал, что уж теперь!.. Мы действительно ели артулунков. Только это было на Гольтикапе. На Гольтикапе артулунки не обладают интеллектом, не умеют разговаривать, ходят на четырех конечностях и ведут стадный образ жизни! Кто мог представить, что где-то во вселенной живут артулунки, которые не то что разговаривают, а успешно осваивают галактику?

Артулунку эти доводы как будто казались неубедительными. Он как прежде сидел и тихо посапывал.

— Ну, хочешь, я отдам тебе свой жог?! — как последний аргумент предложил Дершог.

— Хочу, — спокойно ответил Патакон.

Жог у таркаров считается священным оружием. Он похож на обрез обычного охотничьего ружья, разве что трехствольный.

Дершог на мгновенье задумался. Очевидно, предложение было сделано сгоряча, под властью эмоций.

— Еще чего, — говорит Дершог. — Ты же никогда не убивал. Ты не знаешь, что это такое — отобрать жизнь. Нервная система у тебя тонкая. Сначала пристрелишь меня с перепугу, а потом совсем слетишь с катушек и начнешь убивать всех подряд.

— А ты убивал, — так же спокойно говорит Патакон. — Ты знаешь, как это сделать быстро. Ты привык убивать, чтобы выжить. Ведь ты не будешь долго сомневаться…

— Первый, кто нажмет на курок, отправится к праотцам, — объявляю я.

Таркары носят свои обрезы как дань ритуалу. Надежное, мощное оружие, с хорошей убойной силой, но по сравнению с моим плазменным «шелестом» — просто игрушка.

— Всех касается, — повышаю я голос. — Бардака не допущу. Независимо от моего отношения к кому бы то ни было из вас. Если возникнет необходимость, пристрелю даже Люча.

— А если жертвой окажется Сергей, — добавляет Люч, — это сделаю я. И лучше выкинуть из мозгов даже теоретические размышления о том, что кто-то успеет выстрелить дважды.

— Минуточку, — сказал Дершог. — Кроме вас двоих, оружие на станции есть только у меня. Вы что, действительно меня подозреваете?

— Тебе не кажется, что в сложившийся ситуации лучше отдать жог? — спросил я. — Кого тебе здесь бояться?

— Я никого не боюсь, — ответил Дершог. — Забрать у таркара его жог можно только в одном случае. Если он мертв.

— А зачем оружие Сергею и Лючу? — спросил Патакон.

— Я согласен, — поддержал его Взбрык. — Ситуация щекотливая. Нужно все оружие, которое есть на станции, выбросить в открытый космос.

— Хорошо, — говорит Люч. — Мы выбросим все оружие.

В кают-компании повисла тишина. Забрать жог у таркара… Чем не повод, чтобы открыть стрельбу. Не со зла. Нервы…

Смотрю на Дершога.

— Только не нужно намекать, что ты заберешь жог у трупа, — сказал Дершог и бросил на стол свой трехствольный обрез. Бросил с такой легкостью, что у меня даже закралось подозрение: нет ли у него еще одного?

Я не стал обдумывать эту идею. Просто забрал жог и мы все пошли к мусорной камере, после чего было решено устроить внеплановый прием пищевого белка — единственного съестного, что у нас осталось. Это помогло немножко сбить градус напряженности.

О сытости говорить не приходилось, но все-таки пища в желудке. Настроения общаться не было вовсе, и я почти сразу ушел в свою каюту.

Кусок пространства площадью в восемнадцать квадратных метров и потолком два тридцать… Я так привык к нему, что он стал мне родным. Здесь я чувствовал себя почти так же комфортно, как в своем двухэтажном кирпичном доме в Рыбинске, на берегу водохранилища. Стоя у иллюминатора, долго смотрю на бездну, усыпанную мириадами звезд. Я готов расцеловать того, кто предусмотрел иллюминаторы в жилых каютах. Если бы их не было, в замкнутом пространстве космической станции можно запросто сойти с ума. После катастрофы… Когда надежда на спасение так мала… До ближайшей обитаемой планеты четырнадцать парсеков, но расстояния не имеют значения. Стоя у иллюминатора и вглядываясь в звезды, чувствуешь себя причастным к огромной Вселенной, а не джином, законопаченным в бутылке, выброшенной в океан.

Я лег на кровать, заложил руки за голову и закрыл глаза. От голода болела голова. Не сильно, но противно.

Странный в кают-компании получился разговор. Болтали ни о чем, а через минуту все поверили, что астрофизик может съесть химика. Умные и образованные, а поверили. Голод не тетка.

«Так что же теперь, каждый сам за себя?»

В дверь каюты постучали.

— Заходи, — крикнул я и открыв глаза повернул голову. Дверь отползла в сторону и через пару секунд закрылась за спиной Дершога.

Я прилетел на станцию шесть с половиной месяцев назад. Дершог был здесь уже более двух лет.

— Я помешал? — неуверенно спросил Дершог.

— Нет.

Я сажусь на кровати, Дершог, перетащив вертящееся кресло от стола на середину каюты, сел в него.

Он баламут и весельчак. Я в меру смурной здоровый циник. Мы почти сразу же стали приятелями. Возможно, от того, что как две противоположности прекрасно дополняли друг друга. А может, потому что оба ненавидели политкорректность, возведенную на станции почти в ранг закона, считая ее обычным лицемерием. Если Взбрык был кузнечиком, пусть очень здоровым, а Люч — комком биомассы, мы их так и называли: комок и кузнечик.

— Как-то по-дурацки вышло в кают-компании, — сказал Дершог, оттолкнулся лапой от пола и начал медленно вращаться. — Сколько раз говорил себе: с чужими о блюдах из инопланетных существ не разговаривать…

— Ты своих-то когда последний раз видел?

Дершог запнулся.

— Значит вообще не разговаривать. Одни едят букашек, другие на них молятся. Запросто можно перепутать первых со вторыми.

— Не бери в голову, — я попытался его успокоить. — Просто все на взводе. Мы можем и не дождаться спасателей. С голоду не умрем, так жилой модуль рассыплется.

— Ты думаешь? — насторожился Дершог.

— Внешняя антенна повреждена осколком взорвавшейся станции. Глупо надеяться, что он был единственным. Значит, где-то есть еще повреждения. Могут быть.

— Ты прав. Станцию не мешало бы обшарить.

— Заодно Взбрык успокоится. Ему просто необходимо чем-то заняться.

— Этот не успокоится. По определению неспокойный.

Я усмехнулся. Он был прав.

— Я чего пришел-то… — Дершог остановил кресло и чуть подался вперед, — Был тут на станции один из ваших, из землян. Моисеич. Отвечал за снабжение станции. Лет пять здесь кантовался. Полтора года назад умер от инфаркта. Страсть у него была. Библиотека.

— Я так и думал. Подборка хорошая. Языков много. Чтоб такую библиотеку собрать — нужно душу вложить.

— У него была книга… — продолжил Дершог, — грязненькая такая… купленная им давно, кажется где-то у Сириуса… В этой книге на галактическом языке были описаны практически все рецепты всех разумных существ в галактике.

— Не может быть, — я качнул головой. — Ты представляешь сколько в галактике форм жизни? А сколько разумных? А сколько у них своих рецептов? Только на Земле томов десять наберется. А мы, заметь, не самые чревоугодники.

— Я неправильно выразился, — сказал Дершог. — Рецепты приготовления разумных существ.

— Все равно не понял.

— Там написано как приготовить разумное существо, чтобы со вкусом его сожрать. Гуманоиды, парнокопытные, артулунки, рыбы, птицы. Один и тот же вид, обитающий в созвездии Цефея и Телескопа может отличаться уровнем своего развития. Так уж получилось, что в одно время один вид ел другой на одной планете, в другое — второй ел третий на другой планете. Факт в том, что в принципе все и всех когда-то ели.

— Идиотизм, — только и смог сказать я. — Зачем ему была нужна эта книга?

— Он считал ее очень важной для воспитательных целей. Чтоб не зарывались. Уважали друг друга. В том смысле, что когда-то и где-то, как он говорил, каждый из нас может быть едой, а потом и дерьмом.

Я молчал. Эта новость не дала мне никакой мысли. Скорее всего, книга была кем-то просто выдумана от начала и до конца. И в ней не было ни слова правды.

— Да нет, я не думаю, что в ней есть какая-то полезная информация.

— Не скажи, — протянул Дершог. — Сейчас они, — он показал лапой на дверь за спиной, — ошарашены возможным развитием событий. И больше всего их пугает не то, что их может кто-то сожрать, а то, что жрать придется им. Воспитанным и образованным. Жрать другого воспитанного и образованного. А вот когда они очухаются и обдумают все трезво, начнут искать информацию, кому кого можно сожрать и при этом не умереть. Из чувства безопасности они это сделают или из-за голода — вопрос десятый. Но если они найдут книгу… тут такое начнется…

Дершог замолчал.

И самое смешное, я ему поверил. Если эта книга есть в библиотеке и кто-то из ученой братии о ней знает, он непременно вспомнит и попытается ее отыскать. Хотя бы для того, чтоб убедиться, что в ней написана полная чушь.

— У меня осталось по глоточку граппы, — говорю я.

— Было бы неплохо, — как и прежде весело отозвался Дершог, потирая лапы.

Я поднялся с кровати, выдвинул нижний ящик стола и достал практически пустую бутылку. Окинув каюту взглядом и не отыскав ничего даже близко похожее на стакан, я махнул рукой, открутил пробку и протянул бутылку Дершогу. Он запрокинул голову, отлил ровно половину в пасть, сделал глоток, закрыл глаза и передал бутылку мне. Я допил граппу, закрутил пробку и, положив бутылку на место, вернулся на кровать.

Пустой желудок отреагировал на алкоголь почти мгновенно. Мы молча сидели и думали каждый о своем. Дершог снова начал медленно вращаться в кресле. Опьянение будет очень коротким, но сейчас это неважно. Хотя бы на полчаса, хотя бы на пять минут вырваться из тисков безысходности.

— Когда я неосторожно ляпнул о тушеном артулунке, — говорит Дершог, — мне было даже стыдно. Как будто я пришел в гости и сказал хозяину, что у него некрасивая жена. Понимаешь… Я уже шестьдесят лет не охотился. Я ничего не забыл, инстинкты невозможно забыть. Я просто отвык убивать.

— Зачем ты мне это рассказал?

— Ты, наверное, думаешь, смогу я сдержаться или все-таки сожру Патакона?

«Хороший вопрос. Что тут можно ответить?»

— А ты на моем месте об этом не подумал бы? — осведомился я.

— На твоем? Нет. Но ты подумал, — скорее утвердительно, чем вопросительно заявил Дершог. Я кивнул головой. — Это неважно. Я не думаю, что у тебя вдруг сдадут нервы. А вот остальные… За них я бы не поручился.

— Ты кого-то боишься? — снова спросил я.

— Я никого не боюсь. Но если на станции начнется охота, я не стану запираться в каюте и повторять себе: не ввязывайся, ты цивилизованный таркар. В природе выживает сильнейший. Сейчас все, кто есть на станции, мои коллеги. Математик, физик, геолог, врач… Но если начнется охота, я так и останусь астрофизиком, а они станут завтраком астрофизика.

— А я?

Дершог улыбнулся.

— Человек и таркар — два биологических вида, ДНК которых находятся по отношению друг к другу как будто в зеркальном отражении. У нас разная хиральность. Наши ДНК закручены в разные стороны. — Дершог видит, что я ничего не понимаю и пытается объяснить: — Представь правый ботинок на левой ноге. На макроуровне это не так сильно заметно, но вот на уровне химических процессов большие осложнения. Та же ситуация у половины наших коллег.

Он посмотрел так, что кровь застыла в моих жилах.

— Спасибо за граппу, — улыбнулся Дершог, поднялся из кресла и вышел из каюты. Я молча проводил его взглядом.

«Зачем он приходил? Зачем рассказал мне про книгу? Чтобы я нашел ее, понял, что он меня не сожрет и не боялся? Или он действительно опасается, что кто-то его прикончит, как только узнает, что тушку таркара можно есть без уксуса и чеснока? А может он хочет, чтобы кто-то нашел книгу, и мы разделились на два лагеря? Ведь он привык воевать за своих, против чужих. Ему так проще. Сейчас же получается все против всех. А так он не привык… Зачем так сложно? Мог прямо сказать мне, что книга там-то. Ее нужно взять и перепрятать. Я не могу, потому что меня и без нее все боятся, а ты дерзай, спасай остатки экспедиции от междоусобицы. А если это подстава? Я найду книгу, он узнает об этом, или я сам ему расскажу, спрячу ее в каюте. Он приведет обезумевших от страха и голода ученых и…

О, Господи… Что я несу? Как же мало нужно человеку, чтобы заподозрить ближнего в подлости…»

Я встал с кровати, натянул теплый комбинезон — на первой палубе наверняка будет холодно — и вышел из каюты. Коридор был пуст. Редкие лампочки под потолком уныло горели вполнакала. В этом полумраке я пошел в библиотеку. Очень скоро, сам не заметил когда, начал ступать осторожней, стараясь не шуметь. Проходя мимо санчасти, через неплотно закрытые жалюзи, я увидел Маринга, сидевшего за компьютером и неспешно стучавшего кривым, узловатым пальцем по одной и той же клавише.

В коридоре мне никто не встретился.

Я открыл переходной люк и спустился по ступеням почти вертикального трапа. На первой палубе коридоры были поуже, не более двух метров в ширину, против трех на второй и третьей палубах; потолок, как и везде на станции, два тридцать. Здесь действительно было прохладнее. Проектировщики отвели первую палубу для нежилых помещений. Система жизнеобеспечения проанализировала нехватку энергии и ограничила их отопление. Свернув направо, я быстро дошел до двери библиотеки и нажал кнопку ключа. Дверь, шумно отдуваясь, медленно отползла в сторону. Белым светом вспыхнули лампы освещения.

Небольшая, в тридцать квадратных метров, комната с круглым пластиковым столом посредине, рядом три стула, вдоль стен стеллажи с книгами.

Я провел ладонью по корешкам книг, подошел к столу и, подбоченясь, окинул библиотеку взглядом: «Ну и где искать?» Стеллажи были забиты до отказа. От пола и до потолка. Никакой классификации, никаких разделов. Дершог сказал грязненькая… Я подошел к крайнему стеллажу и заскользил глазами по полкам. Вытащил книгу. «Особенности развития раннеригейской цивилизации». Вернул книгу на место. Следующая полка. Затем еще одна. Второй от края — толстенный, замусоленный том. Тащу на себя… В моих руках книга рассыпается, листы планируя разлетаются на пару метров. Смотрю на обложку. «Драгоценные камни и металлы, редкие полезные ископаемые планет галактики». Усмехаюсь. Сажусь на корточки, собираю разлетевшиеся листы. Не утруждая себя очередностью, равняю их и ставлю книгу на место. Отхожу на пару шагов, смотрю на верхние полки. Больше на стеллаже ничего интересного нет. Большинство книг имеют темно-синий, темно-коричневый или просто темный цвет обложки.

За спиной шипит дверь. Я оборачиваюсь. На пороге стоит Взбрык. Спрашивает:

— Решил развеяться? Что ищешь?

Он пытается сделать вид, что не удивлен, обнаружив меня в библиотеке, но это у него плохо получается.

— Сам не знаю, — отвечаю я. — Шарю глазами по полкам, надеюсь за что-нибудь зацепиться…

Взбрык проходит к четвертому стеллажу и почти сходу берет с полки серый том, заляпанный не то кофе, не то пищевым белком. Не знаю почему, но чувствую разочарование, зависть и страх одновременно.

— Ты лучше делом займись, — говорит Взбрык и, прижимая книгу к груди, пытается выйти из библиотеки. — Кроме тебя мне здесь не на кого надеяться. Ты один знаешь станцию как свои пять пальцев.

— Это не станция, а ее осколок, — разыгрывая недовольство, я делаю несколько шагов в сторону и пытаюсь задержать Взбрыка в библиотеке. — Единственное, что я могу предложить, — пытаюсь прочесть на обложке название, но его не видно, — это всем вместе обшарить все три палубы.

Взбрык больше не пытается выйти. Похоже, я его озадачил. Он опускает книгу.

— Ты думаешь, есть опасность?

Прежде чем он успевает убрать книгу за спину, я разбираю название: «Как из камня получить воду»,

— Осторожность никогда не помешает. Дефектоскопия внешней обшивки при помощи трехмерного сканера штука несложная. Если есть повреждения…

— Я иду к Лючу, — не дает мне договорить Взбрык. — Нельзя терять ни минуты.

Он отстраняет меня и быстро выходит из библиотеки. Я несколько секунд стою, бесцельно разглядывая закрытую дверь, после чего возвращаюсь к своим поискам.

Прошло сорок минут. Я обшарил треть библиотеки, внимательно прочел названия попавшихся мне книг, результат нулевой. В моей голове появляются всякие мысли: «А была ли эта книга вообще? Может Дершог подглядывает за мной и посмеивается над легковерностью человека. Такие шуточки в его духе».

За спиной снова шипит дверь. Оборачиваюсь. На пороге стоит Патакон. Он не удивлен встречей, а расстроен. Его маленькие напуганные глаза начинают бегать, словно ищут спасения.

— Маринга здесь не было? — спрашивает он. Но уж как-то неуверенно спрашивает и смотрит на полку, о которую я опираюсь рукой.

— Нет, — отвечаю я, совершенно забыв, что видел его в санчасти.

Секундное замешательство.

— Где же он? — разворачиваясь, бормочет Патакон и уходит. Прежде чем закрывается дверь, я успеваю расслышать: — От станции клок остался, так он и здесь умудряется потеряться.

Это правда. На станции Маринг славится тем, что его никто никогда не может найти. Хотя почему на станции? Взбрык говорил, что они с ним и раньше работали, когда Галактический совет пытался изучить структуру астероида Жикху. Так Маринг и на боевом звездолете умудрялся исчезать из поля зрения общественности.

Вот только не верю я, что Патакон искал Маринга. На ходу придумал. Увидел меня и растерялся. Стоп. Он испугался увидев меня возле книги. Я оборачиваюсь и начинаю читать корешки. Ничего интересного. Сплошные хроники. История мертвых цивилизаций. Я пытаюсь вернуться в ту ситуацию. Снова опираюсь о полку, смотрю на дверь.

От мелькнувшей догадки у меня перестает болеть голова: «Идиот! Просто клинический случай! Таркары и шиконы дальтоники. Это знает каждый студент-первокурсник Академии космонавтики. Для Дершога любая цветная обложка будет заляпана грязью». Смотрю на полку. Внутри меня что-то обрывается. Указательный палец смотрит на высокий словно звездный атлас, толстенный фолиант. Блестящая глянцевая обложка, пестрые разноцветные разводы. На корешке нет надписи. Тащу на себя… «Белые страницы». Раскрываю. Страницы действительно белые. На них нет даже номеров. Открываю книгу с конца. Выходные данные издательства и типографии отсутствуют. Смешно. Может показалось? У Патакона глаза всегда испуганные.

Дверь опять шипит и ползет в сторону. Поднимаю сначала глаза, затем голову. В библиотеку заходит Люч.

— Инспекцию модуля ты придумал, чтобы чем-то занять Взбрыка или на самом деле считаешь, что в этом есть необходимость?

— И то и другое. И третье, — отвечаю я, а сам уже машинально начинаю анализировать его слова, интонацию, взгляд, жесты.

— Конкретней.

— Кроме оценки безопасности нашего положения, я думаю, нам не мешало бы точно знать чего и сколько есть в жилом модуле. Все время после взрыва мы лишь грустили о случившемся и строили догадки: успеют нас спасти, прежде чем мы загнемся, или нет. В посадочных модулях, если их не разукомплектовали после переноса программы спуска на четвертый квартал, может быть небольшой запас воды, возможно сухие пайки. Нужно обшарить все закоулки. Лишним это не будет, уверяю тебя.

Люч задумался. Или нет? Только сделал вид, что задумался?

— Ты прав. Вместо того, чтобы пытаться прожить как можно дольше, мы начали думать как будем выглядеть на похоронах.

Его взгляд мазнул по книге в моих руках и ушел в пространство мимо меня.

— А ты чего здесь ищешь?

«Ха! Это действительно становится забавным. Осталось Дельфу зайти в библиотеку, и я поверю Дершогу, что поваренная книга существует. Хотя нет. Я ему уже и так верю».

— Искал что-нибудь почитать, — отвечаю я, а сам пытаюсь не улыбаться. — Смотри какую забавную вещицу нашел.

Я показываю Лючу книгу с чистыми страницами. Он берет ее, открывает и тут же возвращает мне.

— Я ее видел. И что тут забавного?

— Понимаешь, есть Красная книга, в нее занесены исчезающие виды животных. Есть Черная, там мертвые планеты и потухшие звезды. А это Белая. Теоретически она бесполезна, но она заявлена как «Белые страницы», и внутри у нее белые страницы. То есть книга с абсолютно чистыми страницами.

— Что может быть глупее книги, в которой не написано ни одного слова?

— Так в этом-то и есть вся забава.

— Странный у вас на Земле юмор. Боюсь мне не понять, — качает головой Люч. — Через полтора часа соберемся в кают-компании.

Я киваю головой. Люч выходит из библиотеки, а я возвращаюсь к поискам.

Проходит еще двадцать минут. Я держу в руках толстый, увесистый том, не решаясь заглянуть в него. «Поваренная книга Мардагайла». Обложка действительно заляпана грязью. Обычной дорожной грязью. Да еще пара масляных пятен.

Читаю титульный лист:

Оптимизма не добавляется.

Открываю оглавление. Раздел «Гуманоиды». Фербийцы, аранки, люди, анникулы…

Среда обитания… Особенности питания… Пробегаю глазами главу «Люди»… Плоть белковая, сладковатая, питательная. Небезопасно для жизни употребление блюд, приготовленных из шаргашей, таркаров, ликапанов. Допустимо употребление блюд, приготовленных из риарвонцев, визийцев, людей… Способы приготовления…

Быстро захлопываю книгу, словно умру, если прочту хоть слово из рецептов. На лбу выступает холодный, липкий пот. Резко оборачиваюсь и смотрю на дверь: «Блокировать? Невозможно. Да и глупо».

Сажусь за стол, начинаю суетиться. Плохо, но ничего не могу поделать. Ищу артулунков. Вот они. Совместимость: люди, таркары, риарвонцы. Не зря Патакон боялся….

Теперь очередь Люча. Смотрю оглавление, открываю на нужной странице. Совместимость: визийцы… артулунки…

Я проверил всех. Всех, кто был на станции. Сначала проверил, кто кого может съесть. Затем по второму кругу, теперь кто кем может быть съеден. Из всего этого я выяснил, что в нашей компании в принципе каждый может оказаться чьим-то ужином.

— Твою мать, — тихо, но с чувством сказал я.

Из библиотеки быстро иду к себе в каюту. В моих руках «Поваренная книга Мардагайла». Надеюсь, что в коридорах никого не встречу. В санчасти сидит Патакон и, методично постукивая по клавишам, неспешно листает в компьютере какие-то документы. Не придаю этому большого значения, стараюсь быстрее дойти до каюты. Все мысли возвращаются к одному: «На этом осколке станции сплошные повара и продукты. В зависимости от того, кто решит отобедать первым. Но и те и другие практически не ели уже несколько дней. Дальше будет хуже».

Захожу в каюту, блокирую дверь изнутри. Закрыв глаза, прислоняюсь к ней спиной. Слышу как в висках стучит кровь. «Нет, это не страх, — успокаиваю себя. — Это общая слабость из-за голода. Нужно делать меньше движений. Беречь силы».

Открываю глаза, осматриваю каюту требовательным взглядом. Думаю: «Куда бы спрятать книгу? Подальше положишь — поближе возьмешь. Сложнее отыскать то, что на виду. Что выбрать?» На столе здоровенная гора: бумаги, книги, рядом проекционные пленки. Засовываю поваренную книгу, развернув ее корешком к стене, в самую середину, между каталогом «Устаревшие кремниевые микросхемы и их аналоги» и справочником «Техника безопасности при работе с высоким напряжением». Отхожу на пару шагов, смотрю. Нормально так лежит, в глаза не бросается. Перевожу взгляд на часы…

В кают-компании уже все собрались, ждали только меня. Я прохожу к удобному, глубокому креслу и буквально падаю в него. Сразу хочется закрыть глаза и заснуть.

— Ну что же, — начинает Люч. — Все в сборе. Сергей высказал одно предположение, как мне кажется очень дельное. Прошу. — Люч садится в свое кресло.

— Можно я не буду вставать? — спрашиваю я и не дожидаюсь ответа. — Спасибо. Ситуацию вы знаете. Мы в заднице. В глубокой. Нам практически нечего есть, нам практически нечего пить. В принципе, на самом минимуме мы сможем продержаться месяц, но к этому…

— Не все, — перебивает меня Дельф. — На станции представители разных видов. Без пищи кто-то продержится дольше, кто-то меньше, но для всех с уверенностью могу обещать лишь три недели.

Я кивнул и продолжил.

— Получить к этому времени помощь вполне реально, главное чтобы услышали поданный нами сигнал бедствия. А его наверняка услышали. Я в этом уверен. Но кроме голода и жажды нам может угрожать и сам жилой модуль. Автоматика отстрелила его за две секунды до взрыва. Вы знаете, что осколки станции повредили нашу внешнюю антенну. Вполне вероятно, что есть и другие повреждения. Если не куски станции, так ударная волна могла достать нас. Самое безобидное последствие — разгерметизация, потеря кислорода. Мы слишком усердно начали горевать о нашей незавидной доле, совершенно не пытаясь спасти себя. Поэтому я предлагаю следующее. Каждому из вас я выделю сканер для дефектоскопии и сектор осмотра. Задача: обследование помещения, сканирование внешней обшивки модуля, выявление повреждений внутренних конструкций, перепись всего, что может оказаться полезным для выживания.

— Значит Взбрык, тебя все-таки достал, — говорит Маринг.

— Я никого не доставал и не достаю! Если кто-то не желает сделать хоть что-то, чтобы продлить свою жизнь…

— Довольно, — гремит Люч. (Вот чем он мне нравится, так это умением гасить скандалы в зародыше. У меня было много начальников, но такой… впервые.) — Если вопросов нет, займемся делом. В центре контроля Сергей выдаст каждому сканеры и обозначит фронт работ.

Мне лень, но я встаю из кресла и иду в свою каморку.

Центр контроля — это громкое, официальное, название небольшой комнатки, где стоят контрольные приборы, датчики, куда стекается вся информация о жизни жилого модуля. Это его маленький мозг. Хотя нет. Это не мозг. Зеркало.

Через полчаса мы расползаемся по палубам и начинаем обшаривать все закоулки, обнюхивать все стены. Я дал команду компьютеру, чтобы тот прибавил освещение. От результатов осмотра зависит наша жизнь.

Мне досталось левое крыло третьей палубы.

Время летит незаметно. День скатился к вечеру. У лестницы на вторую палубу я встречаю Дельфа. Он заметил меня, подходит. Выглядит уставшим. Спрашивает:

— Как успехи?

— У меня чисто.

— У меня тоже. Полный порядок. Это ты правильно придумал. Им нужно чем-то занять голову. Отвлечься. Я сегодня зашел в санчасть… Как раз перед общим собранием. Застал за компьютером Люча. Чем озадачен, спрашиваю. Да так, говорит, проверил результаты последнего медосмотра. Тех, кто остался в живых. Я занялся своими делами. На всякий случай подготовил аппаратуру для реанимации, инъекции, физраствор. Люч ушел, а у меня подозрение появилось. Зачем ему карта медосмотра? Глянул отчет о запрашиваемой информации. Он смотрел молекулярные карты членов экспедиции, структуры ДНК, химические реакции на совместимость материй, показатели аминокислот, биохимические платформы.

— Хочешь сказать, что Люч искал, кто кого сможет без труда переварить, — говорю я. — Что тут странного? Он должен удержать в руках остатки экспедиции. А какой сейчас вопрос всех интересует больше всего? Пищевая совместимость. Кого-то с голодухи, кого-то со страху. Дернул же черт Дершога за язык… Страх это… Это как обвал в горах. Со временем только нарастает. Если Люч потеряет контроль над ситуацией…

— Либо Люч по четыре раза просмотрел файлы, либо их смотрели еще трое. Одни и те же файлы запрашивались несколько раз.

Я вспомнил Маринга и Патакона. Я видел их у компьютера. Одного по пути в библиотеку, другого когда возвращался.

— И что, полистав твои файлы можно сделать достоверный вывод?

— Да. Но только медику или химику. Тебе эта информация ничего не расскажет. Это очень сложно для непосвященного.

«Из коллег в полученной информации смогут разобраться трое: Патакон — он химик, Люч — биолог, и конечно же Дельф. С Патаконом все понятно… Он просто боится за свою шкуру. Он хочет знать, кто для него опасен. Люч — тоже вроде все ясно. Дельф? Зачем он мне все это рассказал? Я всегда относился к нему с симпатией, но сейчас это не имеет никакого значения. Как говорят у нас на Земле, своя рубашка ближе к телу. Господи, только бы не было свары. Мы живы пока доверяем друг другу».

После осмотра в кают-компании слушаю отчеты. Как будто все в порядке. В посадочных капсулах действительно был трехдневный запас питьевой воды. Двенадцать литровых цилиндров с водой перенесли в каюту Люча. Это очень хорошо. Это просто прекрасно. Значит его авторитет пока что вне сомнений.

«Время ужинать, — подумал я и улыбнулся своим мыслям. — Ужинать… Что я собираюсь назвать ужином? Универсальную белковую пищевую добавку?»

Мы сидим в столовой. Смотрю на коллег. Они устали. Это прекрасно. Градус агрессии на сегодня сбит. Сейчас они расползутся по койкам. Мне передают пластиковый стаканчик с серой слизью питательной биомассы. Еще неделю назад ее добавляли в пищу для калорийности. Мы морщились от ее неаппетитного вида, спрашивали можно ли обойтись без нее. Теперь рады, что она осталась. Беру чайную ложку и начинаю маленькими порциями отправлять биомассу в рот. Неспешно рассасываю, тщательно растираю языком по небу. Вся надежда на иллюзию насыщения.

Украдкой поглядываю на Маринга. Ходили слухи, что на Дильбидоке разбойничающие группы риарвонов пожирали людей, когда те попадали в их лапы. Глядя на Маринга веришь в это очень легко.

— Ты не хочешь объявить результаты осмотра?

Поднимаю глаза, смотрю на Взбрыка. Он, конечно, большой кузнечик, но и у него когда-то должен кончиться завод. Боюсь, не доживу до этого светлого дня.

— Слушай, ты меня действительно достал, — отвечаю я грубо. — Чего ты еще не знаешь? Нашли двенадцать литров воды. Результаты дефектоскопии положительные. Если бы было по-другому, ты бы уже об этом знал и бился головой об стену. Что ты еще от меня хочешь? Чтобы я дал тебе гарантию, что прилета спасательной партии ты дождешься живым и здоровым? Да! Я даю тебе эту гарантию! Но только при одном условии. Если ты заткнешься. А иначе я выдерну тебе лапы. Хоть кто-то будет со жратвой…

— Сергей, — на этот раз Люч упустил момент и среагировал слишком поздно. — Прекрати. Мы все нервничаем. Нам всем нелегко. Постарайтесь быть снисходительными друг к другу. Если мы начнем злиться друг на друга… Это будет началом конца. Все запомните. Наша сила в единстве. Только сообща мы сможем выжить. Только сообща. — Люч снова смотрит на меня. — Ты мой заместитель. Ты не имеешь права давать волю эмоциям.

— Извини, — неожиданно и тихо говорит мне Взбрык. — Я действительно психую. Люч прав. В создавшейся ситуации это может быть опасным. Прошу всех простить меня. Мы должны доверять друг другу и не поддаваться панике.

— Послушайте, — говорит Дершог. Он что-то вспомнил и явно доволен собой. — Как же я сразу не сообразил… Дельф. В санчасти есть ячейки для трупов… В морге. Год назад их заменили новой моделью.

— Теперь жмурам лежать значительно комфортней, — шутит Патакон, но сам не смеется.

— Ты прав, — продолжает Дершог, ничуть не смущаясь. — Раньше они работали как обычные морозильники. Сейчас же это полноценные камеры для гиперсна. Так?

— Значит… нам незачем мучиться, — Взбрык поражен этим открытием.

Все смотрят на Дельфа. Он молчит. Сложно понять, что происходит в его голове. Или он никогда ранее об этом варианте не задумывался, или же пытается подобрать более мягкие слова, чтобы объяснить нам несостоятельность этой идеи.

— Теоретически… это возможно, — вздыхает Дельф и облизывает ложечку.

— А практически?

— А практически никто никогда этого не делал.

— Я согласен быть первым, — говорит Взбрык.

— Подождите, — говорит Люч. Он готов рассмотреть любой вариант на спасение экспедиции. Кажется, этот не самый бредовый. — В чем проблема, Дельф?

— Проблема в том, что у камер хранения в морге отсутствуют системы контроля и жизнеобеспечения. Они просто не предусмотрены. Сейчас все объясню. Зачем вообще они были разработаны. Если живое существо все-таки не умерло, а находится в глубокой коме, я в состоянии определить это при помощи средств санчасти, анализатором жизни проверить биотоки мозга. Но если у него болезнь «звездного странника», которая возникает из-за частых переходов через гиперпространство… Изменение гравитации, биологического ритма, спектра излучений ближайших звезд… Это очень важно для жизни. Симптоматика — полное отсутствие признаков жизни. Так вот, у меня нет оборудования, чтобы определить эту заразу. Глубокая заморозка такого пациента убьет. Новые модели камер хранения защищают тело от разложения, не прибегая к глубокой заморозке. Смысл в том, чтобы доставить его до настоящей клиники и провести полный спектр анализов. Но нет никакой гарантии, что если в камеру поместить абсолютно здоровый объект и ввести программу хранения, то по прибытии он останется жив.

— Разве у нас есть другой выход? — спокойно спрашивает Взбрык. — Если наш сигнал бедствия не услышан, мы все равно погибнем. Если же помощь уже на подходе… всего несколько недель, и нас выведут из гиперсна…

— Программа хранения — это не гиперсон, — уточняет Дельф. — Хорошо. Допустим, камера сработает. Все равно кто-то один должен остаться в активном состоянии. Нужно следить за состоянием тел в камерах, за работой самих камер. Нельзя оставлять аварийный модуль без присмотра.

— Ну что же, — говорит Дершог. — Пока все будут в отключке, кто-то один, или скажем двое, останутся дееспособными. Пищевой добавки на двоих хватит на более длительный срок, чем на семерых.

Он сидит напротив меня, и на мгновение я ловлю его взгляд.

Коллеги молчат. Люч в большой задумчивости. И есть отчего. Особенно от последнего уточнения.

— С другой стороны… — пространно говорит Взбрык. — Лечь в камеру, не предназначенную для гиперсна, большой риск. Слишком большой.

«Вот тут ты прав, приятель, — принимаю я его сомнения. — Тот, кто останется контролировать процесс, получит в распоряжение неплохой запас пищи. Охлажденной и прекрасно упакованной».

— Не будем торопиться, — объявляет свое решение Люч. — Биомасса у нас еще есть. А вариант с камерами хранения нужно всячески обдумать.

Расползаемся по каютам. На сегодня приключений, сюрпризов и потрясений более чем достаточно. Закрыв за собой дверь, я вытягиваю вверх руки со сплетенными в замок пальцами. Потягиваюсь. Ноги гудят. Подхожу к музыкальному центру, нахожу в меню скрипичный концерт какого-то немца. Включаю. Каюта наполняется тихими звуками. Вообще-то я не ценитель классической музыки. Когда вселялся в каюту, хотел было сразу потереть все файлы, что осталось от прежнего постояльца, но потом решил прослушать. Скрипка понравилась. Оставил. Под настроение очень даже ничего.

Сажусь на кровать. Готов поспорить на суточную дозу питательной слизи, что сейчас в дверь постучит Дершог. Снимаю ботинки. Валюсь на спину. Конечно, постучит. А значит я прав…

Еще в столовой я собирался многое обдумать, когда вернусь в каюту. Ничего не получается. Засыпаю почти мгновенно…

В звездолете пахло щами.

Капитан звездолета «Илья Муромец» Никодим Шкворень приоткрыл алюмодубовую дверь рубки и по пояс высунул голову в коридор. Принюхался. Воображение тут же нарисовало глубокую миску, полную настоящего украинского борща, обильно приправленного сметаной, — ложка в нем стояла.

Капитан мучительно сглотнул. Беда с этой службой снабжения. Из-за эфирных помех неправильно поняли запрос филиала Внешних планет Академии Наук, и вот грузопассажирский корабль под завязку забит макаронами, только макаронами. Вместо восьмидесяти наименований по тонне каждого — восемьдесят тонно-мест одного продукта. Но самое страшное другое — в предстартовой горячке загрузки трюмов «Муромца» непостижимым образом сменился бортовой рацион экипажа звездолета, так что о борще оставалось только мечтать.

Запах заполз в рубку и окутал главный пульт корабля.

Звездолет лихорадило. В коридоре топотали ящерицы. Где-то в стенах угрожающе пели на три голоса мнемодатчики.

— Сладок кус не доедала! — дружно вопили они а-капелла, намекая на пустые баки.

Не нравились капитану эти полуживые, почти живые и недоосознавшие себя механизмы. Но что поделаешь — на человечество наступила эпоха гуманизированной техники. С ее появлением на Земле сразу же откуда-то появились радетели за права всей этой псевдожизни. Интересно, где они были раньше — по свалкам ундервуды да арифмометры собирали? Причем по своей непримиримости «анимехи» далеко и кучно переплюнули «зеленых». Теперь нельзя было в момент метеоритной атаки ругаться, производить жесты и совершать намеки, могущие покоробить, расстроить, а то и разрегулировать тонкую душу какого-нибудь устройства.

За спиной капитана раздался чавкающий звук, словно собака глодала кость — это не выдержала электронная душа корабля, уловившая запах щей через систему вентиляции. Капитан торопливо захлопнул дверь, чтобы ненароком не нарушить поправку «О неправомерном искушении псевдоживого существа недостижимым гастрономическим наслаждением».

«Кончается топливо. Что делать? Надо заправляться. Где?»

Топливо кончалось уже неделю, и капитан всю неделю ломал голову над тем, как раздобыть пять тысяч тонн алямезона среди окружающей пустоты.

Никодим Шкворень вдумчиво погрыз ноготь: «Странно, еще позавчера топлива было на два дня. Сколько же его тратится на километр пути? А время разгона от нуля до ста? А ведь скоро ЕУ да ТО… Впрочем, о чем я?»

Пульт слабо всхлипнул.

— Ша! — гаркнул Шкворень, возвращаясь в командирское кресло. Он уже придумал, что надо делать. — Стажера Матюхина в рубку! — рявкнул он в переговорную трубу.

В ответ из трубы вылетело облако пыли и раздалось носоглоточное «есть!»

Запах щей кружил по рубке, раздражая вкусовые сосочки капитана. Капитан стоически крепился и шевелил усом.

Сидевший в теплых недрах пульта полуразумный силурийский клоп Феофан, однажды занесенный сквозняком в недра звездолета и недурственно в оных обосновавшийся, втянул в себя два миллиарда молекул запаха. Демонически расхохотавшись, клоп вылез из щели и забегал среди клавишей и тумблеров.

Глаза капитана удивленно расширились и полезли на лоб, сминая брови. Рука его стала лихорадочно хватать несуществующий у левого бока эфес бластера. Бластер был у правого бока. Среди кнопок бегал мерзкий насекомый — так говаривал дед Шквореня, в бытность свою ассенизатор при холерных бараках — что было чудовищным нарушением всех правил гигиены, а главное — субординации, так как касаться ногами пульта было привилегией исключительно капитана Шквореня.

Кухонные запахи пробудили в клопе дикие инстинкты, восходящие, видимо, к древней инсектоцивилизации, проигравшей борьбу за планетарное доминирование человеку. Все знают этот шедевр, висящий в Третьяковке слева от входа между ночной амфорой Патрокла и чучелом пришельца, препарированного по ошибке на заре первых контактов: художник Репей Коврига, батальное полотно, 6x9, позолоченный багет, недорого. «Апофеоз инсектоцида». Крошечный, коленопреклоненный дрожащий клопик, жалобно глядит вверх, а над ним на фоне неясных далеких руин и столбов дыма, восстает из-за горизонта громадный, попирающий землю человек с веником из стеблей клопогона мусорного в руке.

Клоп начал точить зуб.

— Покатаюся, поваляюся, Кешкиной кровушки попивши, — бормотал он скороговоркой о своих каннибальских замыслах.

Капитан, цепляя носком правого ботинка пятку левого, стащил его и двадцатью двумя точными ударами по кнопкам наголову разбил наглого клопа. Брызнул дорогой одеколон. «Впрочем… — Шкворень принюхался. — «Шипр», что ли? Вырождаются кровососы. Раньше все больше курвуазье был, или, на худой конец, бренди».

Шкворень с довольным видом рухнул в застонавшее кресло и цыкнул зубом мудрости. Он положил ноги на пульт и стал шевелить пальцами ног, одновременно корча страшные рожи в потолок. Вот так, вот так!

Автопилот, чьи камеры смотрели и внутрь рубки тоже, знал могучую неуправляемую натуру капитана и пока терпел это безобразие.

А тем временем звездолет рассекал Вселенную. В связи с этим у него кончалось топливо. Поэтому Никодима Шквореня взяла тоска. И тогда он запел на всю ивановскую:

— Замучен тяжелой неволей!..

Шкворень нахмурился и замолчал.

«Нельзя же так! В самом деле, надо взять себя в руки», — подумал он и неожиданно вслух продолжил:

— На обед обычно подавали тушеные мозги с горошком. Шкворень гулко глотнул, снял ноги с пульта, нервно забарабанил пальцами и, чтобы отвлечься, стал рассуждать логически: «Чьи мозги? Кто обедал? Что подают «необычно»? Что ел… э-э… о чем думал тот, чьи мозги теперь подают? Ничего же не понять!»

— Звали, капитан? — раздался за спиной жизнерадостный голос. Капитан, забыв убрать с лица очередную рожу, обернулся. Стажер Матюхин, по прозвищу Недолей — так его окрестили после трагического вмешательства непредсказуемой гравитации системы трех солнц в процесс разливания некоей субстанции по рюмкам, — поперхнулся и схватился за косяк. По его лицу (я имею в виду, конечно, стажера, а не косяк) сменяя друг друга, пронеслись несколько выражений, как то: гримаса атавистического ужаса, неописуемое желание бежать за валерианкой и бромом, извиняющаяся улыбка вроде «я ошибся дверью», ответная рожа и, наконец, готовность к любым приказам и уставной оскал типа «гы».

В общем, парень справился.

Капитан мрачно сообщил:

— Для тебя есть задание. Топливо на исходе. Реактор пуст как… как я не знаю что.

Нашарив каблуком нужную кнопку, капитан вдавил ее в пульт вместе с соседними. Вспыхнул экран.

— Смотри сюда, тараканья немочь, — попросил он. Стажер преданно вытаращился. Панибратская манера капитана общения с техникой его восхищала.

На экране среди звезд кувыркалась шишковатая картофелина.

— У нас по курсу загадочный объект Синяк № 2. Заметь, не фингал, не гематома, именно синяк. Похоже, это астероид. Усек? Не рубероид, не анероид и не гиперболоид. Произведи разведку на предмет наличия топлива. Напоминаю, нам нужен алямезон. Уловил? Не лямбда-зонд, не патесон и даже не франкмасон, а именно алямезон. Ну, — он посмотрел в вытаращенные далеко по Уставу глаза Матюхина, — все ясно?

— Все!

— Что все?

— Ясно!

— Тогда исполняйте.

Стажер лихо козырнул (капитан едва успел увернуться) и вдарил галопом по коридору. Как лошадь, ей-богу!

Капитан не удержался и состроил одну из своих коронных рожь — рачий глаз, на что киберпилот совсем обиделся, корабль вильнул и пол ударил капитана в лоб. Мнемодатчик пробубнил: «Гиена ты, Шкворень, вот и все».

И голодный киберпилот отключился.

Капитан не обратил на это внимания. Он знал, что в электронный мозг корабля вмонтирована чья-то занудная душа, впрочем, довольно честная и работящая, а главное — отходчивая. Через час все обиды будут забыты. Душа эта была любопытной и в свободные от работы часы почитывала в корабельной библиотеке «Жизнь животных» Брема. Почему не рыб или насекомых — неизвестно, но звериные эпитеты сыпались из динамиков обильно. Причем упоминание фауны было отнюдь не только в ругательном контексте. Желая похвалить, корабль мог ласково назвать капитана Шквореня орлом двуногим, или, скажем, моллюском жемчуженосным.

— Синяк № 3, — прокряхтел капитан, прикладывая ушибленное место к похолодевшему автопилоту.

Шкворень поднялся, оттолкнувшись от подлокотников кресла, и легко прошелся по рубке, почесывая спину стволом бластера и сладостно приговаривая:

— Ай, хорошо! Ух, замечательно!

«Дело сдвинулось с мертвой точки. Вот теперь и поесть можно с чистой совестью, — подумал он. — И вовремя».

Тягучий звук проник под своды рубки. Звонили в электронную рельсу, призывая всех на обед.

Капитан Шкворень изящно выскользнул в коридор и споткнулся о гроздь невостребованных бананов. Гроздь шевельнулась и отползла на метр в сторону. Капитан в изумлении протер глаза и приписал увиденное начинающимся голодным галлюцинациям. А ноги уже сами несли его по липнущему к магнитным подошвам полу в широкие двери столовой. Туда, где за длинным столом под пятисотсвечевыми лампами потирали руки, предвкушая, говорливые братья по разуму — его экипаж, его семья. Они уже взяли в руки космические вилки с костяными ручками, они уже нервно разглаживают складки на старой фамильной скатерти, на которой раньше так много и вкусно ели и пили из тюбиков.

Капитан Шкворень цыкнул всеми зубами сразу и последние два метра коридора преодолел галопом. Впрочем, в столовую он вошел — даже не вошел, а вступил — степенно, как подобает капитану,

Все уже садились, а бортповар Федя Головоногов уже выбегал из камбуза с огромной кастрюлей макарон.

— Десять метров макарон заменяют курбульон! — каламбурил Федя.

— Опять макароны! — возмущенно завопил бортбиолог Рудимент Милашкин, бросая вилку. — У меня же атрофируются вкусовые сосочки.

— Да не волнуйся ты так, Руди, — лениво воскликнул планетолог Эрул Сумерецкий, потомственный гедонист и сибарит, со всех сторон разглядывавший свою порцию, очевидно, в тщетной попытке найти новый взгляд на осточертевшее блюдо. — Все кончается, даже макароны. Мда… Кстати, а где же щи? Я положительно обонял высокий запах кислой капусты. Эй, на камбузе!

— Это я мыл вчерашнюю кастрюлю, — стесняясь, объяснил Федя Головоногое, выглянув из-за перегородки. — Еще макарончиков, Эрик?

И осекся.

Сумерецкий поднял на Головоногова задумчивые, совершенно смотрящие внутрь глаза. Головоногое хорошо знал этот взгляд и начал отступать, на ощупь ища за спиной то ли опору попрочнее, то ли наоборот — дверь.

— Федор, не найдется ли в твоем хозяйстве вусе-пуэхаелинь? В крайнем случае — шуудабо-кинд-за? Замечательные, знаешь ли, приправы. Оживим эту анемичную лапшу!

Головоногов сорвался с места и с ужасом нырнул в свой закуток. Донесся удаляющийся звон кастрюль и затихающий отчаянный крик.

Планетолог беспрестанно доставал бортповара зубодробительными рецептами, не заботясь о том, что даже перечисление их составляющих может порой отбить аппетит у свежего человека.

— Если главное блюдо нехорошо, нас могли бы спасти закуски. Хотя бы камамбер а ля вьерж, — сказал себе под нос Сумерецкий, — в крайнем случае фуа гра с изюмом и яблоками, — голос его превратился в едва разборчивое бормотание, — а салат пантикапей — что может быть проще? Я даже не прошу шампиньоны в шерри или лимонную корзиночку с начинкой из брусники и хрена. Хотя бы канапушки, обыкновенные канапушки на маленьких остреньких шпажках!.. — Сумерецкий зажмурился. — Как я мог забыть, что к борщу обязательны пампушки! Классические ржаные и пшеничные, с чесноком, а также из творога с картофелем, пампушки рыбные, пампушки медовые с карамелью, японские рисовые пампушки моти, наконец!.. Пампушки — холодные закуски.

Все напряженно прислушивались к перечислению хорошо известных, малознакомых и совсем незнакомых блюд, стараясь как можно незаметнее проглотить слюну.

Тяжело вздохнув, Сумерецкий начал обреченно солить и перчить макароны с обеих рук.

Тишину за столом нарушил капитан. Как всегда, он повел речь о самом обыденном.

— У нас кончилось топливо, — громко сообщил он и с длинным сосущим звуком втянул в себя метровую макаронину. «Фью! Бац! Плюх!» — Отличные макароны! Корабль временно стал неуправляем. Я послал экспедицию на поиски топлива.

— Вот видишь, — сказал Сумерецкий остолбеневшему Рудименту, — и топливо тоже кончается, и макароны, уверяю тебя, не вечны… — и изменился в лице. — Что?!

Пауза. Соль трагично сыплется из замершей в воздухе солонки. Крупные планы. Мысли о тщете всего сущего.

— Как это, капитан? А как же мы? А как же, черт возьми, макароны? — посыпались вопросы. — Восемьдесят тонн, посылочка на Юпитер. Если мы не долетим, они-там позеленеют от своей хлореллы!

Поднялся гвалт.

Почувствовав неладное, корабельный пес Юмор, названный так по ошибке за якобы неунывающий нрав, закатил глаза и эсхатологически завыл. Кот Форсаж — вот скотина! — в истерике начал драть уникальные противометеоритные переборки (Хорезм, XI век). А хомячок Парсек, как всегда прикорнувший на плече бортинженера электронных душ Ивана Птолемеевича Жужелицина, пискнул что-то апокалиптическое и бросился в стакан с морсом.

— Щто? Щто порождается? — с улыбкой завертел головой пассажир — француз Шаром Покати, за свою общительность и наивное русофильство с самого старта сразу и навсегда ставший любимцем экипажа. — Сколько новьих сльёв! Шьёрт!.. Щто будить с моей помять! — Ошибки и ударения он делал самые невероятные.

— Бог мой, где были мои глаза? — прошептал потрясенный писатель Гений Переделкин. Он летел на Внешние планеты, чтобы отдохнуть от суеты и устать от вечности. — Тихо! — гаркнул он, жестом разводя всех по углам, как дерущихся куриц. — Слушайте.

Все невольно замерли.

Приседая и вставая на носки, делая двусмысленные пассы руками, он с завыванием продекламировал первые вылившиеся строчки:

Гений закончил декламировать. Тишина стала звенящей. Кто-то поперхнулся и закашлялся. Кашляющего стали дружно лупить по спине. Он тоненько пищал в такт ударам и вдруг пробасил:

— Да что вы меня бьете? Это же он стихи сочинил.

— Гений, иди сюда, мы тебя побьем.

— Несчастные! — презрительно сказал Гений, скрестив руки на груди. — Это же такая тема — космос и одиночество.

— И макароны, — громко провозгласил профессор Мокасин Корамора. Он невозмутимо пожирал макароны одной палочкой. Жизнь ему была скучна без преград.

Адочка Исчадьева, лаборантка профессора Савраса Дормидонтовича Герметичного, захлопала в ладоши:

— Молодец, Гений! Верно схвачено настроение. Хочешь мою порцию макарон?

Сам профессор С. Д. Герметичный жил, спал и питался исключительно у себя в лаборатории по причине перманентной посещаемости идеями и открытиями, а также осеняемости озарениями и молниями догадок. Профессор летел на Внешние планеты, чтобы на спутнике, какой не жалко, провести таинственный эксперимент, который из-за опасности ему не разрешили проводить на Земле.

— Звездолет на бензине… Впечатляет!

— Гений, скажи, а звездные скопления — это вороньи гнезда, да?

Пряча снисходительную усмешку, Переделкин поставил ногу на стул. Взгляд его уносился поверх голов в бесконечность. Никакие мелкие страсти, подколки и насмешки, а также критические статьи, выпады завистников и слоновьи эвфемизмы сердобольных друзей не могли поколебать творческого экстаза.

Бортфотограф от бога Вавила Нимродович Навуходонайсморк, чьи предки еще во времена древнего царства на глиняных дощечках пытались запечатлеть быстротекущее время, медленно, чтобы не вспугнуть, как охотник в нычке при виде долгожданной дичи, отложил вилку и полез за фотоаппаратом: «Вот это лицо! Нет, ну кто мог подумать: у Переделкина — лицо! И где?.. В обычной столовой, а не на творческом вечере перед неизбежной Нобелевкой».

В столовой возник веселый гомон. Все как-будто забыли о надвигающейся катастрофе.

Бортинженер Жужелицын с мощным сюсюканьем уже делал искусственное дыхание хомячку Парсеку. Кто-то нравоучительно тыкал Форсажа мордой в ободранные переборки, приговаривая: «Кто это сделал? Кто?» Форсаж презрительно морщил нос. Юмор, размахивая просторными ушами, с лаем носился под ногами.

«Господи, — растроганно думал капитан Шкворень, наматывая на вилку макаронину, — как я люблю этих ребят. Умных, смелых, красивых, добрых и не очень, недалеких, простоватых, придурковатых, идиотов, гениев. Людей».

Какая вкусная бумажка… Я тихонько вздыхаю. Хочется ее съесть, но нельзя. Я непроизвольно тяну верхние лапки к письменному столу, но хозяйский ботинок настигает меня, и я отлетаю в угол.

— Но-но! — рявкает хозяин. — Сколько раз я тебе говорил: не смей ничего брать со стола, кроме окурков!

Говорил… Но одно дело окурки, другое — бумага. Белая, нежная…

— Пшел вон из кабинета! — командует хозяин.

Плохо дело. Впрочем, если пошариться по квартире, всегда можно найти хоть что-нибудь вкусненькое. Не такое, как бумага, но все-таки.

Проворно перебирая тремя нижними лапками, расположенными у меня под круглым днищем, я перемещаюсь из кабинета в гостиную. Тут я сегодня был уже раз пять, так что здесь ловить нечего.

Перехожу в спальню. С кресла за мной неодобрительно наблюдает кот. Возможно, помнит то недоразумение, которое произошло между нами, когда я еще не знал, что живое кушать нельзя. Как это печально! Я подозреваю, что живое очень вкусно.

Но нельзя, так нельзя. Я проползаю мимо, кот дергает кончиком хвоста и демонстративно перестает обращать на меня внимание.

О чудо! Посередине комнаты что-то явно очень и очень вкусное, аромат завораживающий. Главное — не спешить и точно убедиться, что это мусор, а не какая-то нужная хозяину вещь.

Осторожно подкрадываюсь, присматриваюсь, принюхиваюсь… К сожалению, это нужный хозяину предмет «тапок». И я опять остаюсь голодным.

В принципе, я могу не есть вообще, я ведь уже не расту. Но я очень люблю есть, в этом смысл моей квазижизни. А потому — не стоять! Не унывать! Вперед, на поиски!

На кухне хлопает дверца холодильника, и я опрометью кидаюсь туда: если хозяин собрался есть, то и мне может что-нибудь перепасть — яичная скорлупа, шкурка банана или какая-нибудь упаковка.

Без особого труда меня обгоняет кот. Еще бы, вон у него какие длинные лапищи, и у него их четыре. А из-за того, что у меня опорных лапок только три, я при ходьбе все время вращаюсь. Это хорошо для обзора, но не для скорости.

Кот тоже надеется, что что-то достанется и ему. Не мусор, а что-нибудь специально для него заготовленное. Но для меня это даже хорошо: чем больше кот ест, тем больше вырабатывает отходов. Не очень вкусных, но все-таки. А еще иногда хозяин дает ему что-нибудь такое, что он не может съесть полностью, и тогда остатки достаются мне.

Досеменив до кухни, я осторожно выглядываю из дверного проема. Хозяин не любит, когда я бестолку суечусь у него под ногами.

О счастье! О радость! Он собрался варить креветки! Дело даже не в шелухе, а в том, что креветки он без пива не ест. Обожаю стекло! Оно такое чистое! Особенно люблю, как оно хрустит на моих нижних титановых жвалах. Впрочем, и шелуха — штука неплохая.

На своем месте, урча и установив хвост трубой, ест рыбку кот. Значит, будут еще и косточки.

— Урод, — говорит хозяин (УРОД это Утилизатор Разумный Околоживой Домашний), — иди отсюда. Потом придешь и слопаешь свое, а пока — гуляй.

Обидно, конечно, но я не гордый. Отправляюсь бродить по квартире. Но я уже столько раз здесь все облазил… Пыль и та с прошлого обхода осесть не успела.

Хотя… Если говорить, о пыли, то есть какой-то смысл поискать ее в библиотеке. И я направляюсь туда. Уборка пыли в библиотеке — дело самое трудоемкое, потому, сколько ее ни убирай, что-нибудь еще да найдется.

Хватаю с пола пульт и, принюхиваясь, забираюсь на стремянку. На четвертой полке слева что-то есть. Запах довольно отчетливый. Жму на пульте соответствующую кнопку, и стремянка приходит в движение. Стоп! Да-а… Не густо. Собираю пыль в щепотку и забрасываю в рот. Хорошо, но мало.

Принюхиваюсь и чувствую настоящие залежи на шестой полке. Не достать… А может быть, все-таки? Жму на кнопку со стрелкой «вверх», поднимаюсь до предела, встаю на цыпочки, тяну лапки изо всех сил… Ну! Еще чуть-чуть! Слегка подпрыгиваю, хватаюсь за книжку… И, потеряв равновесие, срываюсь вместе с ней на пол.

Ударился я пребольно, да и от хозяина будет нагоняй, если я не смогу поставить книгу на место. Надо хотя бы пыль сожрать поскорее, пока он не явился.

Прихрамывая, ковыляю к книжке. Она открыта. Эх!.. Сожрать бы ее. По косвенному определению, то, что лежит на полу и не на месте, является мусором… Но нет. Себя не обманешь. Это нужный хозяину предмет «книга», и ничего тут не поделаешь. И «не на место» я его сам уронил.

Я, кстати, умею читать. Все квазиживые устройства умеют читать… Иногда полезно. Что тут хотя бы написано, в этом нужном хозяину предмете «книга»?

…Когда хозяин вошел в комнату, я рыдал горючими слезами. Никаких слез у меня, конечно, не бывает, но как не рыдать, читая такое?! Некоторые слова я не понимаю, но ситуацию в целом представил явственно и примерил ее на себя.

Если бы в этом доме жил еще один околоживой утилизатор… Нет, не так. Если бы в этом доме жили два хозяина, и они ненавидели бы друг друга, но у каждого из них был бы свой УРОД…

— Урна, ты где? — нахмурился хозяин. — Я тебя уже сто лет зову. Там, на кухне, мусора навалом…

Я впал в ступор. С одной стороны хочется со всех лапок кинуться на кухню, с другой — хозяин тогда поставит книжку на место, а я ее еще не дочитал…

— Да что это с тобой? — изумился он. — Что это у тебя? — Он наклонился и поднял книгу с пола. — Шекспир? «Ромео и Джульетта». Наглость, конечно, но я сегодня добрый: можешь сожрать, у меня эта пьеса есть в полном собрании. — С этими словами он кинул книгу мне в пасть.

Сегодня день великих потрясений! Сперва я упал с высоты, потом рыдал от жалости, а теперь, вот, — о радость! — мне дали на съедение целую книгу!

Но… Я не дочитал ее… И вообще, я не могу ее есть… После всего.

Я наклонился, и книга выпала из моей пасти обратно на пол.

— Не понял?.. — уставился на меня хозяин. Потом пожал плечами, отвернулся, достал из кармана коммуникатор и набрал номер.

Вскоре на настенном стереоэкране возникло лицо хозяйского дружка Вадика.

— Чё хотел? — спросил он.

— Проблема, — сказал хозяин.

— Какая?

— Мой УРОД читает «Ромео и Джульетту».

— Лихо! — хохотнул Вадик. — А сколько ему?

— Вы мне его года три назад подарили.

— И чего ты хочешь? Ему уже давно пора размножаться.

— Ну-у, я не думал, что это обязательно…

— Ага. Тебе обязательно, а ему — нет?

— Убедительно…

— Ты инструкцию читал?

— Давно.

— То-то и оно. Или размножаться, или стерилизовать, другого пути нет.

— Хм-м… И где я возьму ему пару?

— По объявлению. Заводчиков навалом. А стерилизовать не хочешь?

— Да нет, ладно уж… Итак урод… Раньше мне надо было думать. А теперь, когда он «Ромео и Джульетту» читает, как-то не того…

— Добрый ты больно. Тогда купи ему пару, раз уж на то пошло.

— А что? Идея. Так, наверное, и сделаю. Только куда детенышей девать?

— Куда, куда! Их в магазинах принимают, денег дают. Еще и заработаешь.

— Точно? Ну ладно тогда. Пока… Он отключился и посмотрел на меня:

— Все понял?

Конечно, понял!!! Еще бы не понял!!! И не только понял, но и потрясен! Неужели написанное в книге — правда? Неужели так бывает?! Неужели в этом доме скоро появится УРОДка?!!

— Ты хоть рад? — все не понимал хозяин. — Попрыгай, что ли, если рад.

Я дважды подпрыгнул настолько, насколько мне позволили лапки, и хозяин удовлетворенно кивнул:

— Ну, ладно тогда. Надеюсь, больше с тобой проблем не будет. Беги на кухню… — он запнулся, а потом закончил: — Когда дочитаешь. — И вышел из комнаты.

Великий, поистине великий день! Хозяин говорит со мной как с равным… «Когда дочитаешь…» А скоро он купит мне пару!.. У него у самого нет пары, а мне — купит…

И вдруг, как гром среди ясного неба, мысль: «Два УРОДа?! А еды столько же?!»

Я поспешно запихал книжку в пасть. Пока разрешено.

«В конце концов, дочитать можно и в полном собрании, — думал я, жуя вкуснющую бумагу по дороге на кухню. — Или вообще…»

Темное дерево палубы было влажным, там, где въелась соль, шероховатым и очень, очень теплым.

Роберт уселся на сложенный бухтой гарпунный трос. Достал портсигар. Закурил. Папиросы были настоящие, с Земли. Хорошо размороженные — не потеряли ни формы, ни вкуса.

Клиенты запаздывали. Они всегда запаздывают, даже если им нужно спешить, если счет идет на дни и часы. Им все в новинку — небо в сплошной пелене фиолетовых облаков, горные пики на западе, бескрайний океан на востоке, узкая лента города между предгорьями и берегом…

Город они называют поселком. Роберт их понимал. Он видел земные города — на экране. Для землян Лазарь-сити не город.

С соседнего судна его окликнул Мигель. Попросил закурить. Роберт кивнул. Мигель позвал сынишку, но тот возился со стоячим такелажем, придирчиво, как это умеют только влюбленные в море дети, проверяя ванты и штаги сантиметр за сантиметром. Мигель махнул рукой, сошел по мосткам на пристань, поднялся на «Напасть». Роберт протянул ему портсигар, Мигель закурил и уселся прямо на палубу, у ног Роберта. Некоторое время они молчали. Смотрели на север, где над посадочной площадкой тревожно вились птицы.

— Говорят, их всего четверо, — сказал Мигель.

Роберт пожал плечами. Корабль с Земли прилетал раз в три месяца. Иногда он привозил больше десятка клиентов. Иногда, очень редко, одного или двух. На памяти Роберта не было случая, чтобы никто не прилетел.

— Мне Дэнис сказал, — пояснил Мигель. — У него сестра в диспетчерской. Знаешь?

— Знаю.

Роберт сплюнул через борт. Мигель неодобрительно поморщился. Пока судно у берега — плевать или гадить в море, значит гневить судьбу. Но Роберт плевал в море. На судьбу он тоже плевал. Роберт был моложе Мигеля. Он был удачлив. И они были друзьями.

— Кому-то не повезет, — сказал Роберт.

— Хосе, — сказал Мигель убежденно. — Он без клиента. Они посмотрели направо — будто в первый раз видели «Счастливый шанс». Судно Хосе и впрямь не внушало доверия. Когда-то это была крепкая, надежная фелюка, но пару лет назад она потеряла одну мачту. Восстанавливать ее Хосе не стал, и теперь судно выглядело, будто непомерно большая баланселла. По сравнению с ухоженными шлюпами и тендерами она казалась неуклюжей, по сравнению с маленьким кечем Мигеля — несуразной.

— Хосе без клиента, — согласился Роберт.

Они успели выкурить еще по папиросе, когда на Портовой улице показались земляне. Мигель заторопился.

— Чтоб тебе провести эту ночь с соседской дочкой, — пожелал он напоследок.

— Она уродина, — ответил Роберт.

Клиентов было четверо. С ними шли еще несколько человек из команды, но экипаж выдавала форма. Один клиент Роберту понравился — крепкий парень, одет правильно, из багажа — лишь маленькая сумка, по сторонам не глазеет. Такой на борту не помеха. Второй клиент ехал на инвалидной коляске, с трудом вращая руками никелированные ободья колес. Шедший рядом корабельный стюард время от времени ему помогал. Роберт только покачал головой.

А еще были парень и девушка. Или мужчина и женщина. Не важно. У землян никогда не поймешь возраст. Они шли рядом, и сразу было понятно, что рядом они и останутся.

Земляне подошли к пристани. Мигель с сыновьями встал на корме, другие команды тоже выстроились, стараясь принять позы поэффектнее.

Роберт остался сидеть.

Первым свой выбор сделал клиент на инвалидной коляске. Подъехал к кечу и властно махнул рукой. Мигель со старшим сыном спустились вниз — помочь. Коляску они оставили на берегу, а инвалида понесли на руках.

Правильный парень выбрал шлюп Даниэля. Роберт про себя одобрил выбор. Лучшее судно и лучший экипаж. Еще он заметил, как часто подергиваются у парня веки. И пожелал ему удачи.

А потом парень и девушка поднялись на его шлюп.

— Вас зовут Роберт, — сказала девушка. — Мне вас рекомендовали.

Роберт кивнул. Редко, очень редко, но ему доводилось отказываться от клиента. Он не всегда мог объяснить себе, почему это делает. Но если клиент не нравился — отказывал.

— Мы хотим нанять ваше судно и вас, — продолжила девушка.

— Вы знаете правила? — спросил Роберт.

— Да.

— Тысяча кредитов. Срок — не больше трех дней. Никаких гарантий: если мы не найдем снарка, если не сможем его убить, вы все равно платите полную сумму. На борту мое слово — закон. Если потребуется работать, вы будете работать.

Девушка кивнула. Казалось, что она играла главную роль в паре, но Роберт посмотрел на юношу — взгляд того был твердым, собранным. Он тоже кивнул.

— Не больше ста граммов металла с собой, — продолжил Роберт. — А лучше не берите вообще ничего. Никакой техники. Абсолютно никакой. Никаких электрических устройств и источников энергии. Если у вас есть импланты, то охота бессмысленна.

— Мы знаем, — сказала девушка. — Снарк чует металл и электромагнитные поля, да? У меня был имплант, но я его удалила перед полетом.

— Это все правила? — спросил юноша. Голос у него был уверенный, внушающий доверие. Люди с таким голосом привыкли убеждать — им даже не требуется командовать.

— Да.

— Мы согласны.

Роберт помедлил еще секунду. Когда капитан делает выбор, он уже не вправе отказаться от охоты.

Они ему нравились. Так что же тревожило?

— Сколько вам лет? — спросил Роберт.

— Мне двадцать шесть. Алине двадцать семь, — он помедлил и добавил: — Мы муж и жена. По земным законам мы полностью дееспособны.

Это показалось Роберту важным. Он ничего не имел против омоложенных, которые и в сто выглядят юнцами. Если человек в состоянии продлить молодость и получает от жизни удовольствие — что плохого? Но омоложенные казались ему непредсказуемыми. Зрелый ум в юном теле коварнее старого вина в большом бокале.

— По рукам, — сказал Роберт, вставая.

Парень обменялся с ним крепким, надежным, мужским рукопожатием. Произнес:

— Спасибо за доверие, капитан. Мы в вашем распоряжении. Меня зовут Александр-младший. Но вы можете звать меня просто Александр.

— Я буду звать тебя Алекс. Александр — если заслужишь.

— Идет.

Сразу оговорюсь — я не стесняюсь ничего.

В конце концов если женщины вторглись чуть ли не во все области жизнедеятельности, испокон веков принадлежащие мужчине, то почему бы и нам не попробовать?

Разумеется, речь идет не о платьях с оборками. Речь идет о другом…

В нем нет ничего необычного. Мало ли мужчин занимается этим вполне профессионально. Даже Александр Дюма не подпустил своих «негров» только к одной книге.

Но я созидаю не так.

Только для себя.

В крайнем случае для двух-трех избранных друзей, которые сумеют оценить и дерзкий взлет авторской фантазии, и тончайшее соблюдение древних традиций.

Я творю вдохновенно.

Творчество проходит три стадии: созидание, сервировка и вкушение. Еда! — варварское, грубое слово! Урчание кишок, сопение, чавканье…

Фу!..

Нет, именно вкушение. Наслаждение произведением искусства, более земного и сложного и более необходимого, чем все искусства мира.

Я один из немногих, кто сознает это.

У меня мало единомышленников даже среди тех, кого объединяют прославленные своей кухней светские клубы. Их связывает скорее снобизм, чем истинная страсть.

Даже Брийя-Саварен вряд ли понял бы меня до конца. Как общественный деятель, он скорее пытался проанализировать социальное значение гастрономии, чем ее духовное содержание, то богатство ощущений, ту симфонию чувств, которую способен познать лишь человек, чей интеллект и эмоции находятся в радостной и спокойной гармонии.

Мало кто знает мир с той стороны, с какой знаю его я. Он открывается мне через сытную тяжесть итальянской пиццы и плывущую сладость редчайшей дыни «волчья голова», через тонкую маслянистость икры морских ежей и нежное японское сасими, через варварскую пышность и остроту французского буйябеса, через филистерскую, грубую вещность сосисок с капустой, через непередаваемый вкус бульона из ласточкиных гнезд, который готовят в Кантоне. О, как много сумела бы дать нам восточная кухня, если бы мы захотели у нее учиться!

Именно поэтому я и принял приглашение на прием в честь какого-то там посла, которое мне прислал Герре. Он, видимо, надеялся, что в ответ на эту любезность я проконсультирую его повара. Но ему пора бы усвоить, что я не едок, а знаток.

Прием был невыразимо скучен, лишь стол доставил мне веселую минуту. Более омерзительного салата с цветами «хуа-хуцзин» и ростками бамбука я еще не пробовал. Всего-навсего чуть больше перца и… Ужаснее всего, что остальные поедали эту мерзость!

Моя душа прямо-таки рванулась к человеку, стоявшему возле колонны. Мне показалось, что на лице у него было то выражение, которое я тщательно маскировал улыбкой. Лишь подойдя поближе, я понял, как я ошибался, — ему просто было скучно.

Слэу заметил меня, когда я повернулся, чтобы уйти, и узнал меня, потому что я не успел скрыть, что тоже узнал его. Поставив тарелку — о боже, и он жевал этот салат! — он дотронулся до моего локтя.

— Весь вечер пытался вспомнить, где мы могли встречаться. Ну конечно же, Танжер!

Пришлось протянуть ему руку. Увы, но раз его тогда пригласили к Герре… Скрыться мне уже не удалось, и я с большой неохотой припомнил его.

Мы столкнулись в Танжере, когда я путешествовал по Африке. Одна из самых неудачных моих поездок — при любом напоминании о любой из африканских стран во рту появляется непереносимый привкус пальмового масла… В отеле мы жили в смежных номерах, и он то и дело попадал ко мне в самые неподходящие минуты, совсем как сейчас — ключи были одинаковые. Человек он достаточно известный, но поразительно не интересный. Удивительно, что я запомнил его имя.

Я с грустью вспоминал мавританскую кухню, которая совершенно выродилась, пропитавшись консервативными европейскими традициями, и делал вид, что с интересом выслушиваю Слэу.

Подали сладкое: но я отсюда видел, что сливки плохо взбиты, а для бисквита с земляничным кремом выбрана самая неподходящая мука. Усмехнувшись в душе, я взял с подноса бокал сносного шерри и вдруг услышал:

— …Решил, что лучшего эксперта, чем вы, мне не найти.

— Простите, о чем вы? Я на секунду отвлекся, — пришлось сказать мне с любезной улыбкой.

Он хихикнул и потер ладонь о ладонь.

— Я очень хорошо помню, как мы случайно встретились с вами в «Гранаде». Вашу вдохновенную речь о культуре еды, истинной и мнимой… — Слэу вкрадчиво заглянул мне в глаза.

Хотя его уровень стал мне совершенно ясен, после того как он сказал «еда», но то, что он помнил мои слова, было довольно лестно. Сам он что-то говорил тогда о химизме и механизме вкусового восприятия и тому подобную чепуху. Конечно, с колокольни его… биохимии, кажется, мир для него сведен к комбинациям органических молекул.

Я уклончиво ответил:

— Видите ли, господин Слэу, я всего лишь дилетант, и полагаться на мои советы…

— О нет, — перебил он меня, всплеснув руками, — вы недооцениваете себя и свои качества! Во-первых, насколько мне известно, слово «дилетант» происходит от итальянского «дилетто», что значит «удовольствие». Что плохого в том, чтобы получать удовольствие от своих занятий? Это стимулирует деятельность человека в любой сфере! Во-вторых, такой дегустационный аппарат, каким наделила вас природа и опыт, сродни гениальному дарованию. Это правда, что вы различаете до девятисот оттенков любого вкуса?..

— Девятьсот двадцать, — поправил я с должной скромностью. Теперь Слэу интересовал меня чуть больше, чем в начале нашей встречи.

Расстегнув пиджак, он сунул большие пальцы за брючный ремень, как ораторствующий политикан. Фи!

— Вы знаете, господин Тримл, — доверительно нагнулся он ко мне, — ваша речь сделала для меня больше, чем все речи, которые я когда-либо слышал, много больше — она нажала кнопку… — говорил он, тараща глаза и обдавая меня запахом этого ужасного салата и риса с тушеными осьминогами. — Едва ли не единственное, что нужно для ученого моего типа, — чтобы кто-то или что-то нажало кнопку…

— Боюсь, что я не очень ясно представляю, о чем идет речь, — неприступно сказал я, стараясь чуть отодвинуться в сторону.

Слэу непонимающе посмотрел на меня:

— А разве я не сказал вам?

Я пожал плечами.

— Это даже интереснее, — внезапно сказал он, махнув рукой. — Вы разрешите мне пригласить вас к себе домой? Мне хотелось бы кое-что вам показать…

У него был вид человека, которому можно поверить, но я все же заколебался — любое доверие в наши дни должно иметь четкие границы.

— Это отнимет совсем немного времени, — настаивал он. — Для вас это может оказаться очень интересно, а для меня это крайне важно!

В нерешительности я оглядел зал. Гости уже собрались тесными кучками, обсуждая те дела, которые вершатся на подобных приемах. Мне пора было уходить, и когда я увидел, что пьяный доктор Арто, увы, мой родственник, сидевший пригорюнившись около эстрады, раскачиваясь, направляется в мою сторону, то сказал Слэу:

— Хорошо. Я согласен.

Слэу просиял и хлопнул меня по плечу. Фи!

— У меня внизу машина, пойдемте скорее…

Увернувшись от проспиртованной туши доктора, которого мне в противном случае пришлось бы везти домой, я пошел за Слэу.

Когда швейцар назвал в уоки-токи мою фамилию и подкатил мой «Астор», я велел Бенвенуто ехать домой, а сам уселся в довольно потрепанный «Мормон» профессора Слэу.

Вряд ли ему было не по средствам нанять человекошофера: видимо, некий культурный демократизм заставлял его обходиться автоматом.

Дом его был двухэтажным кошмаром, стилизованным под альпийскую хижину. Внутри он выглядел несколько уютнее и элегантнее, и я даже почувствовал нечто вроде симпатии к хозяину, когда увидел в старинном дубовом шкафу английский столовый сервиз прекрасного серебра и очень тонкой работы. Супница была просто чудо: изящной и строгой формы, с литыми подчерненными медальонами по бокам. Но хозяин тут же разрушил очарование минуты. Проследив мой взгляд, он ухмыльнулся и сказал:

— Проклятие для прислуги. Ее нужно поднимать вдвоем, если не втроем. Причуды моей бывшей жены. Почти все в этом доме ее причуды…

Фи! Я тут же спросил его:

— Так о чем же вы хотели говорить со мной, господин Слэу?..

— Видите ли, господин Тримл, — ответил он, доставая из бара плебейского вида графин с виски и пару стаканов, — сначала я попрошу вас… э-ээ… отведать несколько блюд и сказать, насколько они соответствуют нормам высокого кулинарного искусства…

Я не сдержал все же ядовитой реплики:

— Тогда вам не следует угощать меня этой водкой. Она обжигает вкусовые сосочки, и после нее можно посчитать лакомством даже опилки!

Не уловив, очевидно, всей иронии, доктор Слэу тут же встал:

— Прошу извинения, но я оставлю вас на несколько минут. В доме никого нет, так что все придется сделать мне самому.

Он стремительно удалился, и я не успел спросить, чего же конкретно он ждет от меня.

«Кто он такой? Кулинар-маньяк или маньяк-кулинар? Непохоже. Неумный шутник? Не думаю. Он говорил совершенно серьезно, даже с извиняющейся улыбкой. Соломенный вдовец, изнемогающий от одиночества?»

Слэу вернулся, не дав мне прийти к какому-либо выводу. В руках он держал поднос, накрытый сверху марлей. Я ужаснулся, но когда он откинул ее и стали видны блюда, я ужаснулся еще больше.

Судя по виду, в первом было прекрасное свежее мясо, неумело и грубо затушенное в винном соусе. Во втором дымился пивной суп с клецками, морковью и горошком. И в нем, бог мой, в пивном супе, плавал лавровый лист!.. Что лежало в третьей тарелке, я не видел — она была накрыта сверху металлическим колпаком, — но среди запахов отчетливо различался аромат горячего яблочного пирога, в котором в чудесной пропорции было смешано нужное количество ванили, корицы, сахара и — замечательно — несколько капель рома. Я восторженно обонял, и это благоухание помогло мне увидеть теплое, пушистое, как тельце цыпленочка, бисквитное тесто, желеобразную, разомлевшую в жару начинку…

Усевшись напротив, Слэу наблюдал за выражением моего лица. Затем решив, что увертюра сыграна, он сделал рукой горделиво-приглашающий жест:

— Прошу вас, господин Тримл. Попробуйте, вот ложки, и скажите, что вы об этом думаете.

Больше для приличия попробовал я весь этот натюрморт, не считая нужным на сей раз скрывать выражение своего лица: я имел на это право. Мое первое впечатление тут же подтвердилось. Мясо было неплохое, но совершенно испорченный гарнир и дикарское приготовление… Пивной суп вполне годился бы для непритязательного гастронома, но лавровый лист!

И только штрудель, восхитительный штрудель, штрудель по-венски, был прекрасен, свеж и чист, как поцелуй ребенка. В нем не было ни одного изъяна.

— И вы сами создали это? — несколько бестактно спросил я.

Доктор Слэу, вздохнув, улыбнулся и непонятно сказал:

— Вы и не представляете, как верны ваши слова…

Муза кулинарии внушила ему идею достать из бара бутылку сухого мозельвейна. Не удержавшись, я просмаковал еще ломтик — ах, штрудель!

Хозяин же долил себе виски, сжал стакан в руке и принялся кружить по обширной гостиной, то и дело спотыкаясь о ковер. В этом прекрасном доме он казался совершенно чужим.

Он ходил и ходил, и вдруг из него прямо-таки хлынули слова.

— Знаете, господин Тримл, считается, что время ученых-одиночек прошло. Верно — и неверно, как любая истина, которую пытаются утвердить в качестве абсолютной. Есть мысли, гипотезы, идеи, стремления, способные вдохновить человека настолько, что он обретает невероятную целеустремленность, которая, в свою очередь, дает невероятные силы…

Теперь он был настолько мне приятен, что я согласен был выслушать все, что бы он ни сказал. Огромные часы в футляре из резного дуба мягко и басовито пробили одиннадцать.

Грустно покачав головой, Слэу сказал:

— Именно так они звонили в тот вечер, когда я наконец понял, чего хочу от себя… Не помню, как и почему, но в тот раз я заехал на самую окраину Цеховых Кварталов, к Печной Трубе.

«Брр-рр!» — я вздрогнул и налил себе еще мозельвейна.

— Среди этих… домов из жести, старых ящиков, будок из горбыля и мешковины я петлял около часа и уже отчаялся выехать к реке, когда еще машина отказала. Промучившись с ней полчаса, я наконец догадался взглянуть на счетчик. Оказалось, что всего-навсего кончился бензин! Неподалеку стоял фургон Департамента Трудовых Ресурсов, и шофер продал мне пять литров, чтобы хватило докатить до бензоколонки. То, что я не спросил сдачу, сделало его разговорчивым и доброжелательным, и он сказал мне, кивнув на длинную очередь, стоявшую за его фургоном: «Во, гляньте! Тоже заправки дожидаются!» Я часто видел в городе эти серебряные гиганты с красно-белой эмблемой «ДТР», но никогда не интересовался, для чего они предназначены. Видите ли, в них развозят еду и одежду в районы с низким жизненным уровнем. Для многих это единственный источник существования от рождения до смерти, которой не всегда приходится долго ждать, — пища омерзительна. Шофер с кладбищенским юмором поведал мне, что среди этих «ГИ», государственных иждивенцев, смертность от желудочно-кишечных заболеваний и пищевых отравлений достигает сорока процентов…

Этому надо было положить конец.

— Простите, — перебил я с легкой досадой, — а зачем вы мне это рассказываете? Я тоже не знал об этом и не желаю знать!

— Простите, господин Тримл, — упрямо сказал он, — но эти вещи знать необходимо. Иначе вам будет нелегко понять…

Для сохранения душевного равновесия мне пришлось отведать еще ломтик штруделя и выпить глоточек мозельвейна.

Слэу продолжал, устало погрузив лицо в ладони:

— Когда я вернулся домой, мне пришлось воспользоваться снотворным, потому что уснуть я не мог. На меня неотвязно глядели серые лица, я видел истощенных детей с кривыми ножками, вспоминал голодающих в Африке, Южной Америке, на Ближнем Востоке, мимо которых прошел, отделавшись подачкой… И на следующий день я вдруг вспомнил вашу речь, тогда, в Танжере. Вы говорили о том, что уровень истинной культуры можно распознать только по отношению к еде, не так ли?

— Не совсем так. Я говорил, что избыточность и грубость еды есть признак недостаточной духовной культуры нации, на каком бы этапе развития материальной культуры она ни находилась.

— Да, вот именно, — кивнул он и замолчал, съежившись в кресле напротив меня.

Через несколько секунд он снова поднял глаза. Красные, отчаянные и горестные, они так не вязались с его респектабельным видом!

— Но о какой культуре, духовной ли, материальной, может идти речь, если человек просто подыхает с голоду, если он вынужден жевать отбросы, траву, а в двухстах метрах от него магазины ломятся от жратвы? — пронзительно выкрикнул он, ударив кулаком по столу. Фи!..

— И тогда, — продолжал он уже спокойнее, — я начал работу, которая потребовала четырех лет жизни и половины моего состояния, а могла забрать все…

Он вдруг начал рыться в карманах, нашел футляр с ключами и выбрал один — причудливое бронзовое кольцо, массивный стальной стержень со сложной бородкой. Поднявшись, он пошел к шкафу с сервизом.

Я не старался подсматривать, но все, что он делал, отражалось в темном экране огромного стереона, стоявшего передо мной.

На панелях шкафа была тонкая резьба из стилизованных цветов. Нажав левой рукой на лепесток деревянного тюльпана, он вставил правой ключ в сердцевину огромного георгина в центре орнамента и повернул его три раза вправо и один раз влево.

Черный дубовый шкаф, полный металла и фарфора, вещь неподъемной тяжести, обернулся вокруг оси легко и точно, как балерина. И на меня ощутимо задуло холодным ветерком.

— Это готическое подземелье, — сказал Слэу, посмеиваясь, — досталось мне в наследство от прежнего владельца. В этом бывшем бомбоубежище есть вентиляция, вода, освещение и некоторая меблировка. Все это мне весьма пригодилось, когда я покинул университет…

Не знаю почему, но я не испугался даже тогда. Видимо, потому, что Слэу — как я сейчас понимаю, большая редкость в наше время — с доверием относился к любому человеку, особенно в начале знакомства. Он уже считал меня давним другом… И если я рисковал, то не больше, чем в Японии, когда меня угощали сасими из рыбы, которая иногда оказывается смертельно ядовитой. Только смельчака вознаграждало нежнейшее мясо.

Спускаясь вслед за хозяином по винтовой лестнице, я испытывал то же самое ощущение.

Но там меня ждало невыразимо скучное зрелище. Толстые полки, заставленные уродливой лабораторной посудой и банками с химикалиями, какая-то аппаратура, штативы, циферблаты, стрелки, змеевики, провода… Подземелье было достаточно просторным, а всего этого было так много, что я сперва не заметил «Фелисити», стоявшую подле вытяжного шкафа, и целую полку справочников.

Но моя уверенность была непоколебима: даже на «Фелисити», прекрасной электронной плите с блоком автоматического и ручного управления, набором программ и памятью, нельзя было создать такой шедевр, какой я вкушал минуту назад. Для этого, кроме первоклассных исходных материалов и высокого мастерства, необходимо было то отношение к кулинарии, которым наделен я. А справочники… Рецептов гениальности там нет.

— Первое время она была мне помощницей, — сказал Слэу, ласково похлопывая «Фелисити» по корпусу. — Мои лаборанты наверху были уверены, что я слегка помешан на почве гастрономии, но исправно пожирали все, что она делала…

С дружеской фамильярностью он взял меня за локоть:

— Скажите, дорогой Тримл, вы в самом деле уверены, что съели, то есть попробовали, неплохой обед?

— А что же еще? — саркастически спросил я. В подвале было прохладно, пронзительно пахло чем-то кислым, и мне хотелось поскорее уйти. Я не понимал, зачем он приволок меня сюда.

— Дело в том, что теперь я несколько более уверен в успехе своей работы, — довольно сказал он, глядя на плиту, — если даже вы ничего не заметили.

— А что я, по-вашему, должен был заметить? — насторожившись, спросил я.

— За двадцать четыре часа я могу изготовить сто сорок таких обедов из пятидесяти трех разнообразных блюд, — так же довольно сказал Слэу. — Для этого мне нужно только от полутора до двух тонн городского мусора без металлических и стеклянных включений, или восемь тонн древесных отходов, или… Ну, а общем, это уже детали. Гораздо важнее другое — что я провожу этот синтез не в громоздких реакторах, а в сравнительно компактной установке, и не через двести прогнозированных лет, а сейчас, сию минуту, ту самую минуту, когда на земле умирает от голода два человека!..

Я почти не сознавал, о чем он говорит. Это был удар.

Если в «Марокко» узнают, что я, Леонард Тримл, вкушал синтетическую пищу!.. Боже мой!.. Весь клуб отвернется от меня. И что самое ужасное, в том числе три моих лучших друга, с которыми меня спаяла общая, давняя и чистая страсть. Они не простят мне осквернения наших идеалов! А когда писаки пронюхают, что мне не удалось отличить лжепищу от истинной, да еще раструбят об этом в своих мерзких газетах, можно будет умереть. Больше мне ничего не останется…

А Слэу, этот мошенник, этот подлец, хлопал меня по плечу своей ошпаренной кислотами лапой и разглагольствовал вовсю:

— Конечно это было трудно, и сейчас полно крепких задачек, но главное достигнуто, а те я добью, будьте уверены, вот запущу машинку на полный ход — вы представьте, сколько проблем будет сразу решено, а чтоб эти чинуши немного пошевелились, завтра же созову пресс-конференцию — в свое время газетчиков очень заинтересовало, почему нобелевский лауреат оставил кафедру, — когда покажу им, почему, они взовьются, обо всем я, конечно, не расскажу…

— Постойте! — жалко вскрикнул я, не желая расставаться с последней иллюзией. — Неужели даже штрудель, великолепный, нежный и прекрасный штрудель, был всего лишь подделкой?..

Слэу засмеялся. О, как я ненавидел его в эту минуту!

— Мой бедный Тримл, — протянул он с отвратительной фамильярностью, — я понимаю, вам грустно, хоть вы и удивлены. И да, и нет! В нем есть еще некоторые примеси, которых нет в природных материалах, но они безвредны и обнаруживаются только лабораторным путем. Вот пойдемте-ка со мной…

В полной уверенности, что я покорно следую за ним, он энергично помчался к «Фелисити». Когда он снял переднюю стенку, я увидел, что вместо пульта управления и диска набора программ под ней было грубо и поспешно смонтировано что-то хаотичное, незнакомое и дико сложное.

И это надругательство над беззащитным и полезным аппаратом переполнило чашу моего терпения.

Меж тем Слэу отворил выкрашенный синей краской люк, расположенный слева от машины. Справа от нее был такой же люк, но замазанный красным суриком. Сняв пиджак, он защелкал переключателями. За стеной, в которую была вделана бедная «Фелисити», возникло ровное густое гудение.

Взяв совковую лопату, Слэу открыл дощатый ларь и принялся с ухватками заправского кочегара швырять в синий люк… опилки! Лопату за лопатой! С него капал пот, но он все время говорил:

— Тут одна из… главных загвоздок… по части механики… Уфф! Ну ничего, при поточном процессе наладим конвейеры…

Гудение стало тише… За стеной возник лязг и жужжание, потом раздался звонок, на панели вспыхнула красная лампочка, и Слэу проворно бросился к красному люку, схватив поднос.

Люк поднялся вверх, скрипнув петлями, но я уже не мог смотреть; Раздались мягкие удары и новый скрип и лязг. По запаху я догадался, что это штрудели.

Но теперь их аромат казался мне тошнотворным.

— Вы можете попробовать любой! — торжественно провозгласил Слэу. — Ручаюсь, что не отличите от того, который вы уже…

— Нет-нет, — поспешно забормотал я. — Это потрясающе, но я… Мне что-то плохо…

Посерьезнев, Слэу взял меня под руку и повел к лестнице:

— Не волнуйтесь, дорогой Тримл, вас, наверное, сморило в подвале. Требуется некоторая привычка, чтобы долго пробыть здесь…

Наверху в гостиной он усадил меня в кресло, налил мне бокал и вытащил откуда-то флакон таблеток «Гип-Гип». Когда мне стало лучше, я сел прямее и сказал:

— Доктор Слэу, но это же преступление.

Кажется, он не поверил своим ушам. Мотнув головой, ' будто его ударили по щеке, он сдавленно спросил:

— Преступление, сказали вы?..

— Да, преступление, — непоколебимо подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы навсегда закрываете человеку один из путей к совершенствованию — возможность стать над грубой сытостью и радоваться тому прекрасному, что можно извлечь из примитивного процесса насыщения, возвеличить свой дух. Вы уничтожаете искусство, заменяя его штамповкой!..

Он выслушал меня до конца, и когда я остановился, чтобы освежить пересохший от гнева рот глотком вина, спросил:

— Господин Тримл, это правда, что с прошлого месяца вы стали одним из Сотни?..

— Какое это имеет значение? — холодно спросил я.

— Большое, — так же холодно ответил он и усмехнулся. — В Сотню входят семейства, насчитывающие одиннадцать поколений бизнесменов, ведущие свой род от первопоселенцев и обладающие состоянием не меньше трех миллионов. Вы никогда не голодали, Тримл, разве что в лечебных целях. Я вырос в семье, где было семеро детей и не было отца. Первый раз я наелся досыта в пятнадцать лет.

Я попытался перебить его, но он удержал меня резким, повелительным жестом:

— Вы маскируете свое стремление к постоянной сытости, Тримл. Вы рядите его под любовь к искусству!..

Он вскочил, не в силах больше оставаться на месте, и подошел к окну, за которым клубилась ночь.

— Боже, — сказал он с неожиданной тоской, — почему всегда было и есть столько людей, которые живут, только чтоб жрать, спать, надевать на себя тряпки? Неужели это испытание, призванное отсеивать тех, кто не сможет всем этим пожертвовать? Нет, я поломаю…

Откуда у меня взялись силы и почему я поступил именно так — не знаю.

Но это я взлетел с кресла, схватил за ручки серебряную супницу, взметнул ее и с незнакомой силой обрушил на залысый, ненавистный затылок…

При всей моей хрупкости я выгляжу внешне крепким и румяным — это такое же следствие моего увлечения, как ожоги от паяльника на руках радиолюбителей; и я не понимаю, как мне удалось стащить его вниз, по лестнице, поднять и сунуть в синий люк, в гудение и звякание.

Пока я стоял, пытаясь отдышаться, и вытирал руки носовым платком, знакомо взвизгнул звонок, сверкнула красная вспышка, и из люка, рассыпаясь на бетонном полу, один за другим повалились яблочные пироги.

В последнем торчал ключ. Красивое бронзовое кольцо на стальном стержне с причудливой бородкой.

Профессор Веспасиан Тиггз шел домой. Он имел обыкновение поступать подобным образом по завершении рабочего дня в университете. Маршрут профессора был утвержден раз и навсегда много лет назад — по неширокой Букингем-стрит, затем, через перекресток, к обсаженному липами бульвару Виктории. Пройдя бульвар, Тиггз всегда останавливался на площади Ватерлоо, чтобы покормить голубей, и только затем отправлялся к почтенному трехэтажному дому, где, собственно говоря, и жил.

Изменения в эту устоявшуюся траекторию мог внести разве что катаклизм масштаба падения метеорита или извержения вулкана. Но подобного в окрестностях давно не случалось, и жители Букингем-стрит и бульвара Виктории сверяли часы по сухощавой, облаченной в неизменный костюм песочного цвета, фигуре профессора.

Опираясь на трость, он каждый вечер проходил мимо одних и тех же окон, и добрые городские обыватели, любящие традиции, как и все англичане, гордо показывали на него гостям.

— Вот! — говорили они. — Наш профессор! Ходит так уже сорок лет! Его еще мой отец, да что там, дед, застал!

— Да, потрясающе! — соглашались гости, глядя на разрумянившегося то ли от чая, то ли от вранья хозяина, и спешили налить себе очередную чашку, взять печенье, пирожное или тост, намазанный маслом…

Менялся путь профессора только единожды в неделю, по пятницам. В этот день Веспасиан Тиггз, выделив достаточное количество раскрошенной булки голубям, неизменно заходил в букинистическую лавку на площади Ватерлоо.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал его продавец, он же владелец лавки, сухонький старичок в очках и с бакенбардами, которые помнили еще славные времена королевы Виктории.

— Добрый, — отвечал профессор, приподнимая шляпу, и отправлялся в обход книжных полок.

Страстью профессора, одной из немногих, были старые книги. Инкунабулы в окованных металлом переплетах, фолианты, написанные на ветхом пергаменте плохой латынью и дряхлые рукописи интересовали его куда больше, чем политика или даже (о, ужас!) футбол.

Но учитывая, что преподавал профессор историю, это не выглядело особенно странным.

Этот день как раз оказался пятницей, и посему никто, включая уличных собак и кошек, не удивился, когда Тиггз, отряхнув руки от крошек, свернул в сторону букинистического магазина.

Дверь открылась с почтительным писком, звякнул звоночек, извещающий хозяина, что у него посетитель.

— Добрый вечер, сэр, — продавец оторвался от каких-то бумаг, чтобы поприветствовать постоянного клиента.

— Добрый, — отозвался профессор, в полном соответствии с традицией приподнимая шляпу.

Продавец уткнулся в записи, а Тиггз неспешной походкой двинулся вдоль полок, уставленных книгами, самой юной из которых было куда больше двух сотен лет.

Но столь молодые издания не могли заинтересовать Веспасиана Тиггза, чей изощренный ум привык блуждать в лабиринтах далекого прошлого. Профессор небрежно просмотрел корешки на ближних полках, отмечая, что все, здесь стоящее, уже видел семь дней назад, и перешел к полкам дальним.

Здесь собрались фолианты более почтенные. Между «Деяниями датчан» Саксона Грамматика и «Историей франков» Григория Турского тут вполне могла притаиться одна из хроник Фруассара или сборник писем папы Иннокентия Второго.

Но, увы, все, или почти все достойное уже было в библиотеке профессора Тигтза, и найти что-нибудь новое и интересное ему в последние годы удавалось реже и реже.

Скользнув взглядом по раритетному изданию «Руководства для астрологов» Гвидо Бонатти, в переводе на английский доктора Джона Лилли, Веспасиан Тиггз собрался уже направиться к выходу, когда взгляд его неожиданно за что-то зацепился.

Привыкший доверять глазам, профессор пригляделся внимательнее.

Втиснувшись между «Нравственными письмами к Луцилию» Сенеки и алхимическим трудом голландского ученого семнадцатого века Якоба Тиля «Безумная Мудрость или Химические Обеты», расположилась нетолстая книжица, ветхость которой наглядно демонстрировала изрядный возраст.

Заинтересовавшись, Тиггз взял ее в руки.

Обложка, украшенная по моде средневековья металлическими вставками, почти полностью вытерлась, но внутри, на пожелтевших от времени листах, текст сохранился хорошо.

«Дорога Чудес или Кулинарные Творения брата Василия Валентина, Бенедиктинца» — прочитал профессор. Написано сие было, как и следовало полагать, на латыни, но Тиггз знал этот однозначно мертвый, но благородный язык в совершенстве.

На вытянутом лице профессора, которое украшал выдающийся нос, похожий очертаниями на таран греческой триремы, отразилось изумление.

Учитывая обстоятельства, это выглядело вполне естественным.

Василий Валентин, монах из Эрфурта, живший в пятнадцатом веке, прославился прежде всего как алхимик, написавший темный и запутанный трактат «Двенадцать Ключей Мудрости», которым руководствовалось не одно поколение искателей философского камня.

Иные его труды были посвящены исключительно химии.

Так что книга, которую Веспасиан Тиггз держал в руках, являлась подделкой. Но, судя по виду, подделкой древней и весьма искусной. Но не только это заставило почтенного профессора задержать на ней внимание.

Дело в том, что второй его страстью, помимо букинистики, была кулинария. В будни профессор питался в кафе, а дома только пил чай. Но в субботу наступало время высокого искусства. Выбрав из обширной коллекции, равной которой не было во всей Европе, рецепт, Тиггз отправлялся на рынок, дабы закупить всевозможные, как он выражался, «ингредиенции».

А после полудня священнодействовал у плиты. Профессор мог приготовить все, что угодно. Соусы и супы, жаркое и салаты, все получалось у него замечательно. Но, к величайшему сожалению для человечества, ни одно из блюд никогда не покидало пределов скромной холостяцкой квартиры.

Веспасиан Тиггз мог бы стать великим поваром. Если бы захотел.

Утвердившись в мысли, что перед ним подделка, он, тем не менее, пролистал книгу. Действительно, она содержала кулинарные рецепты. Их было немного, но каждый из них оказался профессору абсолютно не знаком. Это неприятно уязвило его самолюбие кулинара и эрудита.

Зажав книгу подмышкой, Тиггз решительным шагом направился к продавцу.

— Любезнейший, — сухим и неприятным голосом сказал он. — Я хочу приобрести эту книгу. Сколько она стоит?

— Минуточку, сэр. — Владелец магазина взглянул на «Кулинарные Творения» с таким удивлением, словно видел их в первый раз. — Я должен посмотреть в записях…

Раскрыв толстую тетрадь в синем кожаном переплете, он принялся с тщанием переворачивать листы.

Профессор ждал, нетерпение его с каждой минутой возрастало.

— Что вы там возитесь? — не выдержал он, наконец. — Сколько же можно?

— Прошу прощения сэр. — Продавец поднял виновато моргающие глаза. — Видимо, я забыл сделать запись о поступлении… Будьте добры, там должен быть ценник внутри. Иногда я его вкладываю.

Веспасиан Тиггз принялся раздраженно листать книгу. Ближе к ее концу, зажатый между страницами, обнаружился замусоленный обрывок бумаги явно современного происхождения. Брезгливо подцепив клочок двумя пальцами, точно дохлую мышь, профессор выудил его и поместил на стол.

— С вас двадцать фунтов, сэр, — сказал хозяин магазина, издав едва заметный вздох облегчения.

Тиггз расплатился и, ухватив книгу подмышку, заспешил к выходу. Несравненное чутье, развитое за годы упорядоченной жизни, подсказывало ему, что он отстает от графика примерно на пятнадцать секунд.

Позволить себе большего отставания профессор не мог. На кону стояла его репутация пунктуального человека. Пусть даже опаздывал он всего лишь к себе домой.

Профессор языкознания Сирианского института структурной лингвистики задумчиво рассматривал только что полученные полные копии Золотых таблиц Мюрона. Руническая вязь была чудовищно сложна для перевода своей многозначностью, а уж мертвая руническая вязь поддавалась лишь аналоговой расшифровке.

Впрочем, вся Мюронская цивилизация была сплошной загадкой. Кто они были? Куда они исчезли? Из раскопок на их планетах стало ясно, что по какой-то непонятной причине мюронцы, оставив все, в один прекрасный или ужасный день просто куда-то ушли. Не было обнаружено никаких следов войн или катастроф.

Они ушли, тщательно убрав за собой, как и подобает истинно разумным существам. Их планеты стали совершенно стерильными. Ни животных, ни растений, ни птиц, ни насекомых, ни плесени, ни бактерий — видимо поэтому их города так хорошо сохранились, И не только города. Покрытые рунами золотые таблицы, найденные в стене одного из зданий, тоже были в идеальном состоянии.

При расшифровке мюронского языка были использованы всяческие источники, благо их было немало. Относительно смысловых, однако, было не столь уж и много, включая указатели, рекламу и надписи на стенах. Профессор знал, что любая руническая вязь поливариантна, мюронская же была неопределенно-поливариантна — всегда оставалась вероятность, что неверно понята основа смысловых построений… Но разве скажешь об этом кому-нибудь. Конечно нет, потому что если объяснить заказчику, насколько приблизительным будет перевод, тот просто отдаст таблицы тому, кто такого объяснять не будет. И тогда ему, профессору, вновь придется тратить годы, выясняя роль согласительной частицы «сю» в диалекте острова Хо-ун в период смены династий А-хоа-сю и Тии-мику. В последующие годы эта частица перестала иметь смысл, канув в прошлое вместе с древней династией. А Золотые таблицы — это была задача поинтересней.

Профессор осторожно положил перед собой первую, еще теплую таблицу-копию.

Итак, первая связка.

Капитан Роббинс был счастлив.

Без меры.

Как может быть счастлив только капитан федерального грузовика, который завершил наконец долгий десятимесячный рейд по Периферии и теперь возвращается на базу.

На Центральную базу, геостационарку «Орбитал-2», откуда каждые три часа уходит челнок на Землю.

Впрочем, опыт нашептывал, что все не может идти хорошо. Обязательно найдется какая-нибудь гадость, которая испортит настроение и подбросит проблем.

Капитан Роббинс был пессимистом.

Поэтому когда карго-холдер Носовски попросил его по внутренней связи срочно спуститься в трюм, капитан не особенно удивился. Хотя пакостей скорее следовало ждать от двигателистов или из навигационной. У карго-холдера просто не могло быть проблем: грузовик первого класса «Рабаул» возвращался на Землю порожняком. Разгруженные еще на ВанГоге трюмы Носовски опечатал в присутствии капитана и колониальных чиновников.

Но проблемы были. Капитан понял это сразу, как только увидел карго-холдера.

Он выглядел не лучшим образом — бегающие глазки, капли пота на лбу. Руки Носовски дрожали.

— Что случилось?

— Я лучше покажу, капитан. Иначе вы не поверите. Это в двенадцатом трюме.

Роббинс пожал плечами: идти было недалеко. Трюмные отсеки «Рабаула» веером отстреливаемых секторов крепились к реакторной шахте.

Карго-холдер первым подошел к люку, но открывать не стал.

— Наденьте комбез и маску, капитан.

Роббинс немедленно преисполнился самых черных подозрений. «Изолирующий комбез и дыхательная маска… Гм… Значит карго намерен пройти через дезактиватор. Это еще зачем? Двенадцатый — это не седьмой, где частенько перевозятся трансгенные культуры. Откуда здесь биологическая опасность?»

— В чем дело, карго? К чему защита?

— Лучше будет, если вы сами все увидите.

Роббинс с трудом влез в комбинезон, натянул маску, не переставая ворчать про себя: «Последние три месяца выдались для Носовски тяжелыми — бесконечная возня с бумагами, фрахты, погрузки, контрольные замеры, разгрузки… Может, просто сдали нервы? Что такого опасного в трюме, где, — капитан Роббинс напряг память, — в последний раз перевозили образцы биологически активной почвы? ВанГога не жалела средств на амбициозные гидропонные проекты. И что? Дождевые черви вырвались на волю?»

Карго пропустил Роббинса вперед, тщательно задраил внешний люк.

— Смотрите, капитан.

Мощные лампы осветили гулкую пустоту трюма. Без груза он выглядел, кстати, весьма неприглядно. Бурые потеки на потускневших стенах, грязновато-серые лужицы на полу, какой-то белесый налет на…

Стоп!

— Видите? — спросил Носовски. — Вот эти белые споры?

Роббинс подошел ближе.

От самого пола вверх по западной стене поднималась буроватая корка неизвестной плесени, усеянная чешуйчатыми белыми шариками размером с полногтя. Она покрывала почти все свободное пространство стены, не менее сорока квадратных метров. Капитан отломил один из шариков. Мясистый отросток на месте скола немедленно начал розоветь.

Все признаки налицо. Как в энциклопедии.

— Агарики? — задал Роббинс риторический вопрос.

— Именно, сэр.

— Так, — капитан некоторое время молчал. — Задраить вход в сектор и опечатать. Сообщи доку, пусть поразмыслит над профилактикой. Команду надо привить, если, конечно, от этой мерзости есть вакцина. И жду обоих через час. Будем думать.

Альберт посмотрел в зеркало и покачал головой.

— Давай-ка помогу, сынок. — Посол сам завязал ему галстук, манипулируя изящно, как факир. — Вот теперь хорошо. Пирсяне вряд ли что-то смыслят в узлах, скорее всего, у них вообще нет галстуков, но мы же делаем это для себя, верно?

Альберт млел. Выпускник Дипломатической академии не мог и мечтать, что окажется в составе Чрезвычайной Миссии. Сокурсники разлетались по Федерации, занимая должности простых референтов, и Альберт не надеялся, что его карьера начнется удачней. Он уже отправил резюме в консульский отдел на Бетельгейзе, когда вдруг раздался звонок из Госдепартамента.

Через шесть часов он был на борту правительственного корабля. Автопилот женским голосом поприветствовал «господина первого помощника Чрезвычайного Посла» — у Альберта от сознания собственной значимости чуть не случилась истерика, — и миганием плафонов проводил его до слип-камеры.

Увидев, что одна из двух капсул уже занята, Альберт аккуратно повесил брюки и лег на свободное место.

— Спасибо, гос…

— Валерий Петрович. «Господин Чрезвычайный Посол» будет внизу, на людях. То есть… на пирсянах. — Он саркастически выгнул брови. — Давай-ка без церемоний, сынок, иначе не сработаемся.

Альберт улыбнулся и лишь сейчас вдохнул — глубоко, по-настоящему. И заметил, что раньше он как будто не дышал, а впитывал воздух кожей — с того момента, когда посмотрел на закрытую капсулу и обнаружил под колпаком Новикова. Если б не гибернаторы, Альберт, наверное, не уснул бы: «Валерий Петрович Новиков! Ну надо же!»

— Одеколоном не пользуешься? — спросил Посол. — Правильно. Да, и вот еще что: не вздумай класть под язык ментоловую пластинку.

— Нас предупреждали.

— В системе Йокт все посольство на корм рыбам отправилось. Из-за одной ментоловой пластинки, будь она неладна… Никогда не угадаешь, чем ты их огорчишь, а чем огорчишь еще сильнее. — Надев пиджак, Новиков взял с полки вакуумную щеточку.

— Внимание! До посадки десять минут, — объявил автопилот.

— Благодарю, — ответил Посол динамику.

Вот, что нравилось Альберту в дипломатах старой закалки. Школа, Традиция, Характер — он не знал, как назвать это одним словом. Если только — Судьба?

Майкл Маклухин, чье имя носила Академия, улыбался, когда его вели в ритуальную барокамеру на планете Воздушная, улыбался, когда стрелка манометра уже сделала четыре полных круга, и продолжал улыбаться — когда она завертелась в обратную сторону. Собственно, кроме улыбки там ничего и не осталось. Но это была улыбка Дипломата.

— Валерий Петрович… — произнес Альберт нерешительно, будто пробуя имя-отчество на вкус. — У нас есть хоть какая-то информация о Пирсе?

— А то ты не знаешь хмырей из разведки! «Наличие оружия массового поражения не исключено». Вот и вся информация. У них — высотные снимки, у нас — общение с людьми… то есть, с пирсянами. Хотя они, считай, те же люди. Природа — женщина ленивая, новые виды изобретать не торопится.

— Если бы она еще мозги одинаково вправляла… — вставил Альберт.

— Э-э! Тогда зачем нужна Академия? Мозги!.. Хорошо сказал, сынок. Если бы она их умела вправлять… — Новиков задумался, и в глазах у него мелькнуло что-то юношеское, сентиментальное. — Вот когда я прибыл на Луизу-4…

— Я помню, помню! — Альберт глубоко кивнул, почти поклонился.

— Ты? Помнишь?! Да тебя еще в проекте не было.

— Из учебника. Мы про вас проходили!

— Хм… Я уже в учебнике? Это старость.

— Это слава, Валерий Петрович! — горячо возразил Альберт. — А что, вы действительно?..

— Протопал босиком по раскаленным углям. Дорожку выложили прямо от челнока, я уже на трапе чуть плясать не начал. Двенадцать метров, все — по уголькам, н-да… Бежать нельзя, орать нельзя. Шаг в сторону — разрыв отношений. Потом луизяне признались, что для заморских гостей у них принято выстилать два ликрика Большого Тепла. По-нашему — восемь метров.

— А вам, значит, три насыпали?

— Боялись обидеть. Я все-таки не из-за моря прибыл, а из-за неба. Дольше путь — душевней встреча… Ничего, регенерацию ног мне оплатил Госдеп. Хожу, как видишь.

— Зато теперь Луиза-4 — наш основной стратегический партнер!

— Да. А интендантская служба снабжает сотрудников посольства огнеупорными чулками.

Альберт заметил, что все еще стоит в тапочках, и вынул из коробки лаковые туфли.

— Новые? — поинтересовался Посол.

— Конечно, Валерий Петрович. На мне все новое.

— Все — это правильно. Кроме обуви. Примета, понимаешь ли, нехорошая. Держи. — Он бросил Альберту медный пятак с гербом в виде глобуса и колосьев. — Под левую пятку. Монета счастливая, она у меня еще с первой экспедиции.

— Вы серьезно в это верите? — спросил Альберт, подкладывая пятак в ботинок.

— На тридцатом году службы начнешь верить и в черных кошек, и в пустые канистры, и в Альтаирское божество Пиду. Думаешь, что — старик не волнуется? Шестнадцать удачных контактов с внеземным разумом, и каждый раз… как первый раз, поверь мне, сынок. Ведь кто принимает на себя главный удар? Солдаты? Нет. Военные приходят туда, где дипломаты уже проиграли. Вот поэтому мы и не имеем права проигрывать. Контакт — любой ценой.

Альберт слушал, разинув рот, хотя Луну Посол ему не открыл. То же самое говорили преподаватели, словно у всех у них была одна задача: заставить студентов покинуть Академию, пока не поздно.

— Три минуты до посадки, — доложил автопилот.

— Благодарю… Ну что ты скис? — Новиков весело пихнул Альберта в бок. — Все не так страшно. Представь, с какими трудностями сталкиваются чужие эмиссары на Земле. Взять, к примеру, Имедрол. У них же вечный демографический кризис, ты в курсе?

— В учебниках этого не было, — обронил Альберт.

— Еще бы! За многие века недонаселения на Имедроле сформировались новые этические принципы. Так вот, вообрази картину, — он покхекал, — является к нам делегация из одних женщин… Пришлось переносить их консульство в рыбацкий поселок под Находкой. Там хоть народу поменьше. Да все равно срам. — Новиков безнадежно махнул рукой. — А застольный этикет? Вообще отдельная тема!

— Думаете, нас будут угощать? — с тревогой спросил Альберт.

— Готовиться всегда нужно к худшему.

— Есть посадка, — донеслось с потолка.

— Благодарю, — сказал Новиков, выходя к шлюзу.

Альберт последний раз оглядел себя в зеркало и направился следом.

Однажды я был влюблен. Было это, как принято говорить в сказках, давно и далеко.

По крайней мере задолго до того, как мне посчастливилось повстречать свою постоянную спутницу жизни. Кроме того, моим отношениям с той девушкой, как будет явствовать из нижеследующего, не суждено было выйти за рамки, очерченные древнегреческим философом Платоном. Кажется, мы даже ни разу толком не поцеловались.

Так что ничего предосудительного в том, чтобы поведать читателю эту историю, я не вижу.

Это случилось на Гурмании — планете курортного типа, существующей в основном за счет оттока денег из карманов богатых — и не очень — туристов, но на ней, в отличие от большинства подобных планет, залетный гость ощущал себя именно гостем, причем званным и жданным, а не просто курьером для перевозки кредиток.

Вообрази меня, читатель, восемнадцатилетним, не лишенным иллюзий и привлекательности, только что прошедшим свое первое боевое крещение и вдруг оказавшимся в двухнедельном отпуске за казенный счет. Как по волшебству перенесшимся прямо с поля боя, где смерть ежеминутно была от меня на расстоянии импульса, готовая в любой момент ослепить, измельчить и расфазировать, в сказочный мир, где морская вода имеет температуру крови, а водопады грохочут как баллистическая ракета на старте, где аромат цветов действует на сознание не хуже отравляющего газа, а глаза девушек блестят как свежеотлитые серебряные пули — и столь же смертоносны для чувствительного и наивного юношеского сердца! — ну разве мог я тогда не влюбиться?

Однако признаюсь, тяга к мрачноватым сравнениям военной тематики долго еще не оставляла меня. Я не мог отделаться от чувства, что я чужой на этом празднике жизни — хотя местное солнце светило мне так же, как всем, а в приветливых улыбках гурманцев не было ничего неискреннего — до тех самых пор, пока не встретил…

Великий Космос! Как же ее звали?

Как странно, правда? Когда-то я думал, что более дорогого для меня человека нет во всей Вселенной — по крайней мере, в той ее части, которую я успел к тому времени облететь, — а теперь с трудом вспоминаю ее имя. Кажется, ее звали Сея. Или Жня. У нее было смешное на слух землянина имя, в нем слышалось какое-то редкое сельскохозяйственное деепричастие, и сама она была очень смешливой. Хрустальный колокольчик ее смеха вздрагивал по любому поводу, и чаще всего этим поводом становился я — старающийся избегать открытых, простреливающихся с воздуха, мест, диссонирующий своей парадной, еще ни разу не глаженой, формой с толпами отдыхающих в полупрозрачных туниках, постоянно сбивающийся с прогулочного шага на строевой. В такие моменты она начинала меня передразнивать — и я нисколько не обижался на нее, только смущался немного и думал: в том, что она может вот так спокойно смеяться и с чарующей наивностью полагать, что «дегазация» — это процесс помешивания трубочкой в бокале с коктейлем, есть отчасти и моя заслуга.

Может быть, именно ее беззаботный смех пробудил во мне неведомые доселе чувства. Или походка — когда она шла вдоль набережной, казалось, даже воздух замирал, чтобы полюбоваться на нее. А может быть, мне просто хотелось, чтобы, когда я снова вернусь туда, где вечный бой и на один удар сердца приходится по десять выстрелов и два импульсных разряда, даже если случится страшное и я попаду в окружение, один против целой армии озлобленных безжалостных врагов — даже тогда я смог бы подумать, что кто-то родной ждет меня здесь, в этом маленьком кусочке рая. Может быть…

Как бы там ни было, я влюбился.

Решительно и, как выяснилось вскоре, не без взаимности.

— Хорошо! — прошептала Сея в мое напряженное, заранее готовое к любым вариантам вежливого отказа ухо. — Теперь главное, чтобы ты понравился моей семье.

Я облегченно и не слишком натурально рассмеялся и ответил в том смысле, что сделаю для этого все от меня зависящее.

— Хорошо, — повторила она. — Тогда встретимся завтра. Утром. У меня.

Наутро я был неотразим. Я начистил ботинки золотой пыльцой, так что утреннее солнце, отражаясь в них, заставляло редких ранних прохожих щуриться от бликов. Предмет моей особой гордости — выданный недавно значок космодесантника сверкал изумрудом на моей груди. Я, умеющий при необходимости напяливать и герметизировать скафандр за пару секунд — спичка сержанта горела в вакууме до обидного недолго, — в то утро посвятил целых десять минут расчесыванию усов перед зеркалом! Я даже припомнил с десяток историй из своего недолгого боевого прошлого; правда, не все они произошли лично со мной, вернее, все произошли не со мной, кроме одной, которую я как раз в десяток не включил, поскольку собирался поскорее забыть… зато были занимательны и без сомнения украсили бы собой любую застольную беседу. А в том, что беседовать мне придется за столом я не сомневался ни секунды — на планете с тысячелетними кулинарными традициями иначе и быть не могло.

Уже выйдя на улицу, я вспомнил, что забыл дома командирские часы. Командир дал мне поносить их на время отпуска, а надпись на внутренней стороне корпуса. «Лучшему десантнику выпуска. Так держать, сынок!» я заказал уже здесь, у местного мастера по грави- и татуировке; он обещал, что через недельку-другую она сойдет сама. Пришлось вернуться в номер. Там я первым делом взглянул в зеркало — космодесантники всегда так делают, когда хотят удостовериться, что не стали объектом скрытого псионического воздействия, главным побочным эффектом которого является именно забывчивость. Но нет, белки глаз были в порядке, значит, причиной моей рассеянности стало обычное волнение, но я, тем не менее, еще некоторое время постоял так, не в силах оторваться от собственного отражения.

«Ну, если я и теперь не понравлюсь родственникам Сей… — думал я. — Значит, у нее какие-то неродные родственники. Возможно приемные, а может, она вообще подкидыш!» Поправил воротничок и манжеты и строевым шагом покинул номер.

Сея ждала меня снаружи своего дома, веселая и по-особенному нарядная, однако, от пристрелочного поцелуя в щеку уклонилась, наигранно возмутившись:

— Какие могут быть поцелуи натощак! — потом, уже серьезно, спросила: — Ты же, надеюсь, не завтракал?

Я не ответил, только пренебрежительно встопорщил левый ус: обижаешь!

— Вот и хорошо! — И она приглашающе отогнула передо мной входной полог.

Я склонил голову, чтобы свисающая кисея не испортила мне прическу, и вошел в дом.

Как выяснилось, все родственники, которым я согласно ожиданиям Сей должен был понравиться, были женского пола. Ее мама, тетя и бабушка — все одинаково приветливые и улыбчивые, и вообще столь слабо различимые, что я тут же начал в них путаться.

— Папа пока завтракает, — пояснила Сея. — Он выйдет позже. — И, прежде чем я успел как-то отреагировать, добавила: — Тебе мы накроем на веранде.

Я кивнул, изобразив на лице благодарность. Вопрос, почему меня нельзя покормить вместе с отцом семейства, возник у меня в голове, но там и остался. Это был мой первый визит в настоящую гурманскую семью, а как говорил хозяин моих часов, на каждом корабле свой устав. «Так даже лучше, — решил я. — Уж женщин я как-нибудь обаяю».

В те годы я не без основания считал себя пленителем, а то и разбивателем женских сердец. Правда, попроси меня кто перечислить эти основания, я бы, наверное, не вдруг нашелся с ответом.

Меня вывели на веранду, больше похожую на террасу — расположенная на скальной вершине, она сильно выдавалась вперед, нависая над морем. Волны умеренно шумели где-то внизу и жадно лизали основание скалы.

— Не смотрите туда, — доверительно сказала то ли мама, то ли тетя Сей. — Вам это не грозит. — Я поймал на себе ее изучающий взгляд. — Ведь вы хорошо кушаете?

Я отшутился в том смысле, что до сих пор никто не жаловался. Кроме нашего корабельного повара.

— Прошу сюда, — другая женщина, теперь уж точно то ли тетя, то ли мама, указала на соломенный коврик в форме шестиугольника, расстеленный рядом со столом, имеющим высоту стула.

— После вас, — галантно предложил я, плохо представляя себе, как на этот коврик следует садиться — и следует ли?

Женщины восприняли мой жест как должное, на лице Сей я прочел немое одобрение. Они уселись за стол напротив меня, на точно такие же коврики. Оказалось, нужно сначала стать на колени, потом опуститься на пятки и чуть откинуться назад, опершись на левую руку. Кажется, эту последовательность действий я повторил безукоризненно.

— Мы решили, что с кери-бери ты пока не справишься, — извиняющимся тоном сказала Сея. — Поэтому оставили для трапезы только знакомые тебе столовые приборы.

Насчет «знакомых» моя невеста, на мой взгляд, слегка преувеличила. Нож, вилку и набор из семи разнокалиберных ложек я, разумеется, опознал сразу, а вот некоторые штучки, вроде длинной сегментированной палочки с петелькой на конце или крошечного коловоротика, похожего на ледоруб для рубки прорубей в аквариуме, я видел впервые.

Еще на столе была тарелка. Одна.

— Как, — спросил я, — а вы разве…

Женщины, включая Сею, переглянулись и зазвенели в четыре колокольчика, а одна из них, кажется, бабушка, только и сказала: «О!» и закатила глаза.

— Ой, прости! — сквозь смех промолвила Сея. — Я же говорила, он забавный!

А может быть, это была не Сея, а одна из ее родственниц, потому что как раз в этот момент Сея появилась из-за занавески, которая давно уже привлекла мое внимание доносящейся с той стороны симфонией очень разных и очень аппетитных запахов.

— Моя сестра, — представила вошедшую моя… возможная невеста.

Та поклонилась, оставив на столе низкий горшочек с чем-то дымящимся внутри. Я громко сглотнул и занес над горшочком руку с ножом. Соприкоснувшись с поверхностью блюда, лезвие ножа погнулось.

— Не так! — шепотом посоветовала Сея. — Возьми секкатрий!

Так я узнал название микро-ледоруба. Я взял его со стола, опустил в горшочек, покрутил ручку.

— В другую сторону.

Снова покрутил ручку. На поверхности блюда, в его твердой коричневой корочке образовалось отверстие сантиметров трех в диаметре. Внутри что-то аппетитно шкворчало.

Я так и не придумал, каким бы прибором извлечь пищу со дна горшочка, а подсказывать мне никто не спешил, так что я решил пока прокрутить еще несколько дырочек, благо с этой операцией я уже разобрался. Тут снова вошла сестра Сей, и Сея так и сказала про нее: «Моя сестра», из чего я заключил, что сестра эта, наверное, уже другая — и поставила передо мной плоский поднос с десятком мелких овальных… то ли плодов, то ли яиц неведомой мне птицы, только покрытых мелкими колючками. «Как же их, такие, высиживают?» — улыбнувшись про себя, подумал я. Как выяснилось, подумал не о том.

Пристально глядя Сее в глаза, я провел рукой над лежбищем столовых приборов неопределенного назначения, ожидая подсказки.

— Это глотают, — пояснила она и в ответ на мой неуверенный взгляд ободряюще улыбнулась.

Я зажмурился, пробормотал под нос: «Под Фобосом бывало и хуже» и решительно проглотил «яйцо». Горло слегка оцарапало, а вкуса съеденного я, как ни старался, почувствовать не смог.

— Только прежде окунают в лунку, — Сея указала взглядом на горшочек с моим предыдущим испытанием.

Я с неподдельной благодарностью кивнул.

Методом проб и, главным образом, ошибок я установил, что опускать яйцо в лунку нужно, продев его в петельку на конце ячеистой палочки. Так я и поступил. Из другого конца полой палочки пошел пар. Когда пальцам стало горячо, я вынул палочку из лунки. Прошедшее термообработку яйцо оказалось все-таки плодом, плотная кожура сама собой разделилась на шесть сегментов, а в центре ее открылось что-то красное. Я, как было велено, проглотил это красное и понял смысл высказывания про две большие разницы: в очищенном виде плоды оказались гораздо вкуснее.

Когда я додумывал эту мысль в девятый и последний раз, на столе появился новый поднос. Он непонятным образом удерживался на тонкой воткнутой в стол спице и вращался. На подносе стояли четыре тарелки с различным содержимым, но его вращение не позволяло мне хотя бы предположительно определить, с каким именно.

Я попытался снять одну из тарелок с подноса, но по лицам внимательно следящих за моими действиями гурманок понял, что делать этого не следует.

— Омой, возьми, окропи и преломи, — произнесла Сея фразу-заклинание.

Я попытался принять ее к сведению. Как выяснилось уже на третьем круге, омыть на самом деле следовало не кисть правой руки, как думал я, а специальную вилку с пятью зубцами, расположенными звездочкой. И не в той тарелке, куда я неосмотрительно сунул руку — в ней как раз надо было окроплять, — а в противоположной. Я начал нервничать и забеспокоился, как бы не преломить спицу, на которой держится поднос, тем более что частота его вращении увеличивалась на глазах.

— Правильно, — добродушно пояснила бабушка Сей… хотя по-моему прежде на ее месте сидела тетя. — Аппетит ведь тоже растет. Разве не так?

Я быстро кивнул, чтобы успеть омыть, взять, окропить, преломить и понять, что это хорошо. Даже здорово. Ммм… Жаль, в данном ритуале мало места уделялось непосредственно поеданию. Поэтому, чтобы не сбиться с ритма, мне приходилось глотать это окропленное и преломленное почти не жуя. Но все равно было очень вкусно.

Следующее блюдо оказалось попроще. Оно никуда не убегало от меня, и препарировать его можно было довольно удобным в обращении двуручным ножом. Я немного успокоился и решил, что настало самое время развлечь моих зрительниц в слушательниц и поведать им одну из заранее припасенных историй о нелегкой службе космодесантника.

Я на всякий случай отвел нож подальше от лица и начал так, как бывалые вояки всякий раз начинают свои небывалые рассказы, не спеша, через каждые несколько слов вставляя паузу для воображаемой затяжки.

— Так вот, значит, однажды. Выныриваю это я из гиперпространства. Смотрю…

— Не отвлекайтесь, пожалуйста, — мягко перебила меня одна из Сеиных родственниц. — Там же все остынет, — она указала на занавеску, из-за которой, как по команде, вышла женщина с четырьмя тарелками в руках и еще одним большим блюдом, балансирующим у нее на голове. — К тому же вам нужно беречь силы.

— Простите, может быть, вам помочь? — предложил я в надежде хотя бы ненадолго отвлечься от еды.

Вошедшая лишь покачала головой. Блюдо на голове закачалось в такт, но как-то удержалось.

Глядя, как она выставляет тарелки на стол, я потер руки с энтузиазмом, которого не испытывал.

На середине седьмого блюда я предпринял попытку облизать все три ложки и отложить их в сторону, показав этим, что вполне насытился. Однако во взглядах Сеиных родственниц прочел столь явное разочарование — «Ну что же вы!» — как будто говорили они, в то время как глаза Сей отчаянно кричали: «Да ты что!» — что я взял со стола новый комплект ложек, побольше. Бабушка одобрительно цокнула языком и прошептала в сторону: «Эх, будь я сама помоложе…» Собственно, именно по этой фразе я и опознал в ней бабушку.

Похоже, чтобы не ударить в грязь лицом, мне предстояло съесть все запасы пищи, хранившиеся в доме. Знал бы заранее — еще неделю назад объявил бы голодовку.

Следующее блюдо, выложенные в линию кусочки разноцветного… кажется мяса, мне было рекомендовано есть справа налево, через один.

Не переставая жевать, я рассмеялся и в шутливой форме посоветовал не делать из еды культа.

— А из чего же? — в один голос воскликнули озадаченные женщины.

Я не ответил: кусочек оранжевого мяса завяз в зубах.

Пытаясь отдышаться после одиннадцатой смены блюд, я задумался: «А стоит ли любовь таких жертв? И любовь ли это?..» Я взглянул в светящиеся надеждой глаза Сей и мужественно сжал челюсти. Что-то хрустнуло.

— Надо было сначала покатать по столу, — сказала одна из женщин.

Когда вместо нового блюда мне вынесли на тарелке исходящее паром свернутое рулончиком полотенце, я внутренне возликовал, сочтя трапезу оконченной.

Полотенце оказалось фаршированным. Внутри я обнаружил что-то вроде овощного рагу, только из фруктов. Превратно истолковав мой взгляд, тетя Сей любезно разрешила:

— Оболочку можно не есть. Мой братец тоже частенько ее оставляет.

Наконец — о, чудо! — сестра Сеи вышла на террасу с пустыми руками и непокрытой головой, только для того, чтобы убрать со стола опустошенные тарелки, а старшая из женщин произнесла многозначительно: «Итак…». Я весь обратился во слух, ожидая ее вердикта, и даже нашел в себе мужество облизать палец, чтобы соответствовать торжественности момента, но не дождался. Вместо этого она сказала:

— Знаешь, Сея… По-моему твой приятель достаточно подготовлен. Как ты думаешь, не пора ли познакомить его с кери-бери?

Сея одарила меня трогательным взглядом исподлобья, срывающимся голосом произнесла: «Конечно, бабушка» и едва заметно пожала плечиком, показав этим: а что я могу сделать?

— Только, боюсь, одной мне его не донести, — заметила сестра Сей.

— Помочь? — кратко спросил я, хотя и не был уверен, что смогу самостоятельно подняться с коврика.

— Нет, что вы! — сказала бабушка. — Физические нагрузки на голодный желудок противопоказаны! Мы сами все сделаем.

Женщины легко вспорхнули со своих ковриков и на цыпочках прошелестели за занавеску. Я смотрел им вслед, особенно Сее, если я ее ни с кем не перепутал, и думал, что наверное, вижу ее в последний раз.

За занавеской что-то громко зашипело. Потом зазвенело. Раздался знакомый смех.

Усилием воли я поднял себя на ноги и нетвердым шагом приблизился к перилам террасы из розового мрамора с белыми прожилками, похожим на застывший бекон. Высокие волны по-прежнему лизали скалу с аппетитом, для меня недостижимым. Хлопья белой пены, украсившие их гребни, цветом напоминали сладкую помадку.

«Тридцать метров, — подумал я. — Всего каких-то тридцать метров». И бросив прощальный взгляд на занавеску, за которой как раз обозначился округлый бок неизвестного громоздкого сооружения, со словами «Под Фобосом бывало и хуже» перевалился через перила.

Брызги слегка пересоленной, на мой вкус, воды, казалось, достигли основания террасы.

— Мама! Ну почему они все такие? — донесся оттуда раздраженный, но все еще родной голос.

Я с трудом перевернулся на спину и стал потихоньку грести от берега…

Не говорите мне про открытия.

Какие, к черту, открытия в наши дни?

Открыть можно дверь, но никак не древнего зверя.

Все в тот сезон шло криво. Рабочего разрешили (из экономии) брать только на островах, а там путина, мужиков нет. Никого я и не нашел, кроме богодула с техническим именем — Серп Иваныч Сказкин. А еще навязали мне двух практиканток с биофака ДВГУ. Пусть, дескать, увидят настоящую полевую жизнь. Достоевщина какая-то. Маришка все время плакала, что-то там с ней творилось, возраст такой, а Ксюша с первого дня отказалась ходить в маршруты и пропадала на берегу. Говорила, что работает с практическим материалом. Сказкин, понятно, запил. Рюкзак с камнями таскал, не спорю, но несло от него. Приходилось отставать или наоборот обгонять, только бы не идти рядом. Хорошо, не надо было думать о еде. Паша Палый, обслуживающий сейсмостанцию на Симушире, увидев практиканток, немного съехал с ума, принюхивался, моргал голубыми глазами и не отходил от печки. После макарон и тушенки мы глазам своим не верили. Наверное, уговорил старшину с погранзаставы, у тех бывают деликатесы. Рано утром успевал сделать пробежку по берегу и снова к печке. Перед обедом менял ленту на сейсмографе и опять к печке. К вечеру опять менял ленту — и к печке, к печке, только бы перехватить взгляд Ксюши или Маришки. Совсем оборзел Паша, бегал подглядывать за практикантками, когда они купались в бухте.

Но худо-бедно, а все маршруты я отработал.

Побывал в кальдере Заварицкого, поднялся на пик Прево. Японцы за красоту называют Прево Симусиру-Фудзи. Облазил лавовые поля Уратмана, показал практиканткам блестящую полосу пролива Дианы с течениями и водоворотами. И само собой нашу бухту — залитую солнцем, округлую, запертую на входе рифами.

Бакланы, увидев девиц в бикини, орали дурными голосами.

Так и шло лето.

Рабочие маршруты. Маришка плакала. Ксюша усердно рылась в водорослях на берегу, отлавливала сачком какую-то отвратительную живность. Серп иногда ночевал на птичьем базаре. Как он забирался на эти скользкие от помета скалы, не знаю, но несло от него бакланом. А Палый готовил второе и первое, сходя с ума от запаха девчонок, ни разу не отказавшихся ни от рубленных бифштексов, ни от домашних колбасок, Ксюша все-таки следила за собой, а вот Маришка округлилась, дышала тяжело, смотрела на мир неодухотворенными овечкиными глазами.

Лето плавилось над Курильскими островами — безумное сухое лето 1973 года.

Ни одного дождливого дня от Камчатки до Японии. Каменный остров покачивался в центре отсвечивающей, мерцающей, колеблющейся океанской Вселенной. Накат вылизывал плоские галечные берега, под обрубистыми скальными мысами медлительно колыхались подводные сумеречные леса. Это околдовывало, как нежные белые колечки тумана, венком повисшие над мрачной громадой горы Уратман. Однажды, правда, на берег выкинуло разлагающуюся тушу кита, и она быстро зацвела, отравив все вокруг, зато Ксюша теперь, занявшись погибшим млекопитающим, возвращалась в домик Палого довольная. Стирала купальник, подмазывалась, волосы коротко стрижены, губки пылают. Маришка просила: «Не подходи» и от запаха дохлого кита впадала в рыдания. Ксюша огрызалась: «Ты бы меньше ела!» И под чилимов, сваренных в морской воде, иногда даже потребляла маленький стаканчик спирта, конечно, разведенного на соке шиповника. Брюнетка, уверенная, знающая, чего ждать от жизни. Пашу Палого она как бы не замечала, намеков на прелесть семейной жизни не принимала вообще, со мной разговаривала свысока, а Серпа Иваныча держала за небольшое неопрятное животное. Серпу, впрочем, было наплевать.

Он тоже немного съехал с ума. Такие, как Маришка, ему нравились.

Невысокий чистенький лоб, тугие щечки, блондинка, значит можно говорить с девушкой без напряга. Милые складочки на шее, так он считал. Вздыхает мягко. «Вот, Маришка, — говорил Сказкин. — Вот пусть не вышла ты фигуркой, — дышал он. — Зато щечки у тебя мяхкие!»

Маришка обижалась и уходила на отлив. Там плакала.

Мрачные черные воронки крутились перед осыхающими рифами, суетились на камнях крабы, длинные языки наката валяли по берегу тяжелые подмокшие луковицы, смытые с борта зазевавшегося сейнера. Маришка печально всматривалась в горизонт. Она не любила живую природу. Она обожала «Девятый вал» Айвазовского, но никогда бы не села в шлюпку без необходимости, никогда бы не пересекла Охотское море по своей собственной воле.

Она печально всматривалась в блистающие воды пролива.

Она не знала, что за колеблющимся проливом лежат другие острова. А самый близкий — Кетой, даже еще меньший, чем Симушир. Маришка страстно мечтала увидеть судно, могущее подбросить нас до Камчатки или до Сахалина, в крайнем случае до Южно-Курильска или Находки, а уж оттуда мы найдем дорогу. Что-то предчувствовала. Вздрагивала, когда под упругими ножками звякали полупустые бутылки, шуршали упаковочки, украшенные хитрыми иероглифами.

Японские презервативы. Виски «Ошен» и «Сантори».

Никакого выбора. Только виски «Ошен» и «Сантори», а к ним презервативы с крылышками и петушками, ну и, конечно, с картинками на упаковках, как все правильно делать.

Маришка пугливо оглядывалась.

Ее пугали даже голотурии, путающиеся в водорослях.

Космато и мокро. Взгляните в атлас человека, а потом в «Жизнь животных», сразу поймете, почему Маришка краснела. Вся в нежных складочках, ее трогать хочется, волосы гладить. А тут толстая порочная голотурия. Ксюша иногда водила Маришку купаться в ледяной воде. Паша Палый страдал, если не мог видеть этого. Но держал себя в руках, вел себя правильно. Не плакал, не шел спать на рельсы. Не заглядывал в дюзу готовящегося к взлету истребителя. Не играл с разозленным медведем, посаженным в металлическую клетку. Все как надо.

На птичий базар Серп попал в первый вечер.

Выпили не так уж много, но разливал Палый — то есть часто.

«Ты говори, говори», — всех просил Паша. Он соскучился по людям, месяцами никого не видел. А Серпа знал и любил. С похмелья сам учил его заново разговаривать и правильно держать стакан. Но в тот вечер Сказкин надрался быстрее, чем мы ждали. Вышел из домика сменить воду в аквариуме и вернулся только утром. Неумытый, глаза выпучены. По выражению выпученных глаз и по некоторым движениям Палый и перевел нам небогатые мысли Серпа Иваныча. Вот де уснул Серп на птичьем базаре. А край непуганый, бакланы так обделали бывшего боцмана, что даже перестали замечать. Зато, проснувшись, Сказкин сразу увидел бурун и несущееся на скалу веретенообразное тело.

Так решил, что военные моряки упустили торпеду.

В проливе Диана между островами Кетой и Симушир торпедные катера часто отрабатывают атаку. Вот Серп и решил: несется к скале упущенная моряками торпеда — чуть притопленная, с бурунчиком. Сейчас трахнет, и всем привет! Пропадет Серп Иваныч в массиве гуано, пока через много сотен лет, а то и тысячелетий, умные потомки Маришки и Ксюши не отыщут в земных слоях его тяжелый кривой скелет. Он, может, и закричал бы, да забыл, что надо кричать, когда утром на тебя несется в упор торпеда. А потом все-таки дошло до него: торпеда ныряла бы под накатывающуюся волну, а эта не ныряла, раскачивалась на пологой волне, а потом вообще остановилась и подняла голову.

И так несколько раз: поднимет голову, потом потупит.

— Ты разглядел голову?

— Ага, — переводил Палый.

— И какая голова? Как у человека?

— Ага, — Палый, оказывается, отлично понимал бывшего боцмана.

— А еще что ты видел?

— Ну, это.

— Что это? Плечи круглые, нежные? — Палый в душе был романтик.

— Ага.

— То есть, русалку видел?

— Ага.

— Порочная была? Вихлялась? Заманывала?

— Ага.

В общем, ничего нового.

В жизни Серпа Иваныча русалки случались.

Еще в детстве видел таких в селе Бубенчиково. Туда цирк в село приезжал, и одна русалка по пьяни чуть не утонула в ящике с водой. А сейчас в Бубенчиково живет у Серпа жена. Правда, с местным милиционером. Вспомнив про жену, Серп якобы страшно закричал со скалы на русалку: «Ага!» А она отставила толстую губу и заржала, как лошадь. Все испортила, сука. Бок крутой, как у Маришки. И немного погодя еще помет вынесло на галечный берег. Тоже как лошадиный, да, Маришка?

Тьфу на Сказкина с его рассказами!

ПикПрево…

Хребет Олений…

Кальдера Заварицкого…

Руины Иканмикота… Уратман…

Кстати, с горы Уратман мы сами видели в океане боевые корабли. Даже слышали залп главного калибра. Не зря над нейтральными водами всю неделю пилил любопытствующий американский разведчик. Маришка в такт пыхтела на осыпях, зато Ксюша по-прежнему отсиживалась на берегу, роясь в ворохах морской капусты. Песчаные блохи дымились над ней облаком. Серп спускался на берег, показывал Ксюше презервативы. Ксюша отдувала нежную губу: зачем, дескать, такое маленьким неопрятным животным? Ну и так далее. Только вечером страсти смирялись, беседы на островах способствуют становлению характера. Разница в возрасте между Серпом и Палым с одной стороны, и практикантками с другой была откровенно геологическая, но вечерним беседам это не мешало. Маришка так действовала на Сказкина, что увиденной под птичьим базаром русалке он сразу придал ее черты. Пытаясь сравнить, пил. Не успеет Паша заново обучить его хотя бы некоторым словам, как он снова скособочится и лезет на скалу. И стакан держит неправильно.

— Ты это зря, Серп, это у тебя воображение, — по-товарищески предупреждал Палый, работая с шипящей, стреляющей паром посудой. — Какая у нас русалка? В бухте-то? Холодно. Зачем бабе жопу мочить?

— Так на ней жир рыбий!

Маришка плакала, но Палый кивал: «Ну, если так…»

И ставил на стол чашку с чудесным топленым жиром, вовсе не рыбьим, заправленным мятым чесноком. Так у него было принято. Жир сразу и не поймешь какой, но вкусно. Загадочно ухмылялся, глаза голубые. Вот не макароны с тушенкой едите, а жир с чесноком и куски нежного обжаренного мяса!

А еще маленькие колбаски.

Маришка от них балдела.

Так и шло.

Ксюша ловила чилимов, рылась на отливе, изучала береговые отвалы, копалась во всякой дряни, вела дневник. Маришка тоже вела полевой дневник, но почему-то прятала. Вечером, делая очередную запись, поджимала миленькие губки. Серп Иваныч тут же начинал коситься:

— Вот, скажем, подсушенные на малом огне кузнечики. Ты не пробовала, да?..

— …дура, — подсказывала Ксюша.

— Ну вот, а я пробовал, — распускал небогатый хвост Сказкин. — Или, скажем, белые бабочки в сметане…

— Капустницы? — догадывалась Маришка, но Ксюша жестко подсказывала:

— …ночные.

Маришка закашливалась.

— А вот если вообще про будущее говорить…

Серп Иваныч похотливо облизывался. На Ксюшу он не смотрел. Знал, что Ксюша из богатой интеллигентной семьи. Там ему не обломится, разве что по зубам. Знал, что отец Ксюши крупный биолог, плавал вдоль всех Курильских островов, отлавливал морских млекопитающих. Написал толстую книгу «Моря Северного Ледовитого океана». Поэтому смотрел в основном на Маришку. Это я уже про Серпа. Знал, что отец у Маришки простой учитель истории, а мать — русского языка и литературы. Поэтому с ней и разговаривать легко, как со своей, И все время доставал Маришку сном про женскую тюрьму, в которой ему будто бы определили три года.

Серп много чудесных снов видел.

— А вот если вообще говорить про будущее, — туманно намекал Серп и даже лоб морщил для приличия. — Мы там в будущем всех коров съедим, никакие кролики не угонятся кормить нас. Никакой свинины или телятины. Всех рыб заодно. И птиц. Скалы опустеют.

Морщил лоб:

— Что останется?

— …насекомые, — подсказывала умная Ксюша.

— А сколько нынче насекомых, если считать на всей Земле?

— …процентов восемьдесят от всего живого.

— Ну вот, я и говорю. Не умрем с голода.

— Как это? — пугалась Маришка.

— Насекомые, они, конечно, невелики, наверное, замечали? — радовался Серп тому, что разговаривает с людьми равного интеллекта. — Но насекомых много. В отличие от волков, значит. Или слонов, да? — Серп с наслаждением обнюхивал крупные куски хорошо прожаренного мяса, грудой выложенного Палым в большую эмалированную чашку. — И размножаются быстрее…

— …чем индусы, — подсказывала умная Ксюша.

— А если взять самую обыкновенную муху, то она за год…

— …может покрыть всю поверхность земного шара.

— А если их промышленно выращивать…

— …тогда всем на земле хватит протеина.

— А точно хватит? — вдруг обеспокоивался Серп. Чувствовалось, что не хочет обмануться в ожиданиях.

— …а вы сами считайте, — прикидывала умная Ксюша, производя в полевом дневнике какие-то нехитрые выкладки. — В курятине протеина двадцать три процента, в рыбе и в свинине еще меньше. Кажется, что-то около семнадцати. Всего-то. А вот в личинках домашних мух — целых шестьдесят три!

— Ну, Ксюша! — зеленела Маришка.

— А чего ты хочешь? Это все так. Природа! — умно вступал в беседу Палый.

Он прекрасно понимал, о каком будущем мечтает Маришка и со страстью подкладывал в ее чашку нежные, шипящие на сковороде колбаски.

— …а в пауках, например.

Маришка зеленела еще сильнее.

— …в пауках все шестьдесят процентов протеина. А в зеленой саранче — семьдесят пять. Хотя, если честно, термиты питательнее.

— Чего это с ней? — дивился Серп, глядя на выбегающую из-за стола Маришку.

— Вырвало ее, — определяла жестокая Ксюша и вытягивала по скамье красивые ножки.

— А ты, Ксюша, вижу, сечешь в продуктах, — радовался Серп. — Любишь жить, да? О многих детях мечтаешь?

И прикидывал:

— Термитов точно держать легче, чем свиней. Ни вони, ни грязи.

— …а шелковичный червь, Серп Иваныч, за месяц увеличивает собственный вес почти в десять тысяч раз.

— Вот я и говорю: умная. Пробовал я шелковичника. В Шанхае их куколки обжаривают в яйце, приправляют перцем и уксусом. А саранчу пекут, как картошку. Ночью под фонарем ловят на белую простыню, ноги-руки отрывают, ну, в смысле, ноги-головы, и несколько времени тушат в жире. Ты чего это, Маришка? — волновался он. — Тебя опять вырвало?

— …дура, — подсказывала Ксюша.

— А ведь ты еще заливное не пробовала, — дивился на Маришкин характер Серп, — Заливное из мучных червей. Жирно! И рубленых жуков-плавунцов не пробовала. А вот если потушить в горшочке гусениц… Да нет, Пашка, ты посмотри, как травит девчонку! Ты чем ее таким кормишь?

— Ой!

Ксюша внимательно уставилась на косточку, попавшую ей в котлетке.

Котлетка маленькая и косточка маленькая. Но тяжелая. Это было видно. Ксюша даже взвесила ее на ладони.

— Ой, Павел Васильевич, а где вы мясо берете?

— Если телятину отбить… — начал Палый.

— Какая же это телятина?

— Ну не личинки же.

— А что? Человеческая косточка? — простодушно заинтересовался Серп.

Маришка совсем позеленела:

— Как это человеческая?

— Ну, мало ли, — уклончиво пожал Серп покатыми плечами, обтянутыми застиранной тельняшкой. — Жизнь такая, что всего жди. Помнишь, Паша мясо тушил с морской капустой? Так капуста сразу протухла, а мясо мы ели. Как в Африке.

— Почему как в Африке? — слабо спрашивала Маришка.

— А там искусство кулинарии переходит от отца к сыну.

— Ты это чего это? — обалдел Палый. — Там сын отца поедает, что ли? Ты это брось, Серп! Я из семьи технических интеллигентов.

Сытый, счастливый, валялся я на отливе на хорошо прогревшихся плоских плитах.

Мир был мне по душе. Работу я сделал. Будущая диссертация вырисовывалась отчетливо. Что стоит хотя бы материал по кальдере Заварицкого! Помимо сольфатарной деятельности, тут явно были извержения и после шестнадцатого года, когда извержение было отмечено японскими вулканологами. От замкнутого конуса с озерцом в кратере, отмеченного на старых картах, осталась лишь половина конуса, а в кратере вырос купол, и рядом — еще один. Извержение с выжиманием сразу двух экструзивных куполов! — я радовался выполненной работе. Плевать мне на Пашу Палого, на телятину, на японские презервативы. Вот спихну Серпа на твердую землю и забуду про его сны и видения.

Мне так легко стало от этой мысли, что я откликнулся на голос Ксюши.

Она, конечно, спортивная, слов нет. Подошла в купальнике, тряхнула упругой биомассой:

— Нет, вы только взгляните.

Я взглянул. Топик заманчиво был округлен.

— Что вы таращитесь на меня?

— А разве ты не просила?

— Вы не на грудь таращьтесь. Вы на пятно взгляните.

Я пригляделся. На топике впрямь темнело серенькое неопределенное пятно. Будто слабенькой кислотой капнули. Испортить мне настроение это пятно никак не могло, впрочем, тронуть его пальцем я не решился.

— Да вы понюхайте, вы не бойтесь, понюхайте.

— Грудь понюхать? Зачем? — испугался я.

— Да ну вас. Пятно понюхайте. Я потянул носом.

Ничего особенного.

Ну, немножко потным девичьим телом… Немножко агрессивными духами… Ну, может, мылом, не знаю… И как бы немножко мерзостью… Точно, от пятна этого пахло, ляпнутого на топик… Как бы дохлятиной… Затертый запах, но чувствовался… Ксюша прямо рассвирепела. Оказывается, этот топик она выпросила у подружки. Чем теперь отстирать?

— Золой и хозяйственным мылом.

Все-таки грудь у Ксюши была красивая. Я даже привстал:

— Ты снимай все это. Попробуем.

— Ага, сейчас сниму, разбежались!

— Сама же говоришь, несет от тебя.

— А почему вы это не спросите, где это я так?

— Ну и где это ты так? — обвел я взглядом берег. Мне все еще хорошо было. — Или опять дохлого кита выбросило на берег?

— Видите вон те лавовые потоки?

— Как раз собираюсь туда сходить. Только кита туда выбросить не может, — не поверил я. — Там сильное отбивное течение, воронки.

— Зато пещеры на берегу… Видите? Чуть левее… Мягкие породы выветрились, выкрошились, под лавовыми козырьками образовались дыры. Некоторые забиты льдом. Еще с прошлых лет. Так вот, в одной из них валяются кости. Почти целый скелет, понимаете? Тяжелые кости. Массивные. Как из чугуна. Даже верхняя челюсть… Загнута, как клюв, только вместо зубов пластинки.

— Искусственные, что ли? — не понял я.

— Да ну вас, — рассердилась Ксюша. — Типичный пахиостозис.

— Это еще что такое? — удивился я.

— Признак такой.

— Перерождение тканей? Поэтому кости такие тяжелые?

— Скорее уплотнение тканей. Я чуть с ума не сошла. Никогда такого не видела.

— Как туда попали кости?

— Ой, уж не знаете?

— Ой, уж не знаю.

— Да Павел Васильевич их там хранит.

— Это еще зачем?

— Как это зачем? Ледник у него там.

— Неужели телятина протухла? — обеспокоился я.

— Да где вы видели телку с такими конечностями? — Ксюша агрессивно вынула из рюкзачка полевой дневник и быстро-быстро набросала на чистой страничке нечто вроде коленчатой плоской ноги.

— А почему тут два сустава? — не понял я.

— Да потому что это ласт.

— А почему копытце?

— Да потому что это нога. Редуцированная нога! Особенная.

И Ксюша рассказала:

— У меня отец известный биолог, всю жизнь занимается сиренами. А сирены — это такой вид млекопитающих. Морские коровы. Звери огромные, тяжелые. Обитают у берегов Атлантики — от Флориды до Мексиканского залива и до лагуны Манзанарас в Бразилии. Там их везде называют ламантинами и дюгонями. А вот российские сирены, которые когда-то водились на севере, отличались от ламантинов и дюгоней еще большими размерами и тем, что жили только на Командорских островах. Капустниками назвали наших северных сирен моряки командора Витуса Беринга, штормом выброшенные на остров. А описал их под именем манаты натуралист Георг Стеллер.

— Какие еще манаты?

— Ну, морские коровы!

— Стеллер что, казахом был?

— Почему?

— Ну, бир сом, бир манат, — напомнил я.

— Да ну вас. Это же по-киргизски. Вы не перебивайте. Большая часть моряков и сам командор погибли, — рассказала Ксюша, сердито оттягивая на груди топик, неотчетливо, но отдающий дохлятинкой. — Снег, голые камни, мерзлый песок — усталые моряки, посланные царем на поиски Америки, умирали один за другим. Обвалилась стена землянки, засыпала Витуса Беринга до пояса. Не откапывайте, попросил он, так теплее. А совсем рядом плескались в ледяной воде нежные морские твари до десяти метров в длину и под сто двадцать пудов весом. Ложились спинами на длинные валы, ржали, как лошади, складывали на груди плоские ласты с тоненькими копытцами. Им все было нипочем, радовались жизни. Кажется, ни за что такую здоровенную не поймаешь, а на деле оказались глупые. Подпускали людей вплотную, подставляли бок и для почесывания, и для ножа, смотрели нежными овечкиными глазами, как Маришка, блеск ружей их не пугал. Эти живодеры, — горестно заявила Ксюша, имея в виду несчастных моряков, — резали прямо живых капустников. Они вздыхали со стоном, часто махали хвостом и так сильно упирались передними ластами, что кожа с них слезала кусками.

Ксюша явно цитировала.

Может, того же Георга Стеллера.

— Зато на нежном мясе капустников-манатов, на нежном растопленном жире открытых беринговцами сирен выжила часть команды. Хотя, конечно, не все этого заслуживали. — Ксюша прижала маленькие кулачки к груди. — Господин Стеллер, например, не заслуживал. Он ради науки мог выколоть ножом глаза морскому котику, а других раздразнить камнями. Слепой котик слышал, что бегут на него, и, конечно, начинал отмахиваться. А скотина господин Стеллер сидел на камне и наблюдал, как котики дерутся. Слепой ведь не понимает, за что его бьют, почему вытаскивают из моря и добавляют. Хорошо хоть над манатами так не издевался. Все-таки одна тысяча семьсот сорок второй год, — горестно вздохнула Ксюша.

— А коровы?

— Они пугались.

— Да не переживай ты так. Когда это было! Восемнадцатый век!

— Ну и что? Были капустники, и нет их! Исчезли! Не осталось на Командорах ни одного!

— Откочевали?

— Их всех охотники выбили. Как прослышали, что есть такой глупый и вкусный зверь, так кинулись скопом на Командоры. Один бок чешет, в другой бьет ножом! Эти капустники, говорю, оказались глупей Маришки.

— Ну, вымерли. Ну, исчезли. Первые, что ли?

— Да вы послушайте! — горячо заговорила Ксюша. — Мой отец не верит, что капустники исчезли. Выжила же в океане латимерия, слыхали о такой доисторической рыбе? Живут ракушки с девона, тараканы пережили сколько геологических эпох! Отец много лет ищет следы капустников в наших северных морях, ведь больше они нигде не водились, — Ксюша смотрела на меня с откровенным презрением. — У него накопилось много свидетельств. Он Ивана Воскобойникова разыскал. Это живет такой рыбак с Камчатки. Три года назад он плыл летом с дедом к плашкоуту, стоявшему на рейде, и в трех метрах от лодки увидел за бортом странного зверя. Морда круглая, глупая, глаза нежные, губу оттопырил и нижняя челюсть вытянута.

— А дед? — спросил я.

— Что дед?

— Дед тоже видел?

— Нет, дед не видел. Он был слепой. Там же на Камчатке, — сердито продолжила Ксюша, председатель Анапкинского сельсовета рассказал отцу, что как-то вышел вечером с женой на берег посмотреть, не сорвало ли с якорей ставной невод, и увидел на берегу мертвую морскую корову. Огромная, тяжелая, пасть распахнута, чайки орут над трупом. Такое нельзя не заметить. И пахла как… — Ксюша брезгливо оттянула топик. — Ну, побежали они за людьми, а прилив там мощный. Унесло капустника.

— А жена председателя?

— Что жена?

— Он не слепая была?

— Нет, она не слепая. Она все видела. — Ксюша смотрела на меня почти злобно. — А два года назад отец получил радиограмму от начальника лаборатории плавбазы «Советская Россия». «У мыса Наварина наблюдаем совершенно неизвестное животное, — отстучал отцу начальник лаборатории. — Немедленно пришлите описание стеллеровой коровы».

— Ну и как?

— Похоже, настоящего капустника видели.

— Поздравляю.

— Это с чем еще? — подозрительно посмотрела Ксюша.

— Как с чем? Выходит, не совсем вымерла северная маната, да?

— Если бы! — жалобно выдохнула Ксюша и прижала руки к груди. — Никого там не поймали. И не нашли никаких следов. Сахалинские биологи туда специально ездили. Исследовали весь берег, даже на морское дно спускались в гидрокостюмах. Совсем никого не нашли.

Палый должен был вернуться с заставы вечером.

Обозленный агрессивными жалобами Ксюши, беспричинными рыданиями Маришки, глупым и порочным подмигиванием Серпа Иваныча, я собрал свой маленький нелепый отряд и погнал его на Западную Клешню, глубоко врезающуюся в пролив Дианы. Поднимались мы на гору метрах в трехстах восточнее ледяной пещеры, где обляпалась Ксюша. В пещеру я решил заглянуть на обратном пути. Тяжелый возраст. Маришка пыхтела, отирала пот с нежных горящих щечек. Обсыпанная рыжей бамбуковой пыльцой Ксюша отставала. Только Серп Иваныч радовался:

— Я, Маришка, клянусь. Я с птичьего базара русалку совсем вблизи видел.

— Ну и что? — печально огрызалась Маришка.

— Так и торчали у нее груди. Как у тебя.

— Откуда тебе знать, как они у меня торчат?

Я не вмешивался в их перепалку.

Солнце. Ни ветерка. В небе голубизна, ни облачка.

Только мрачная гора Уратман безмолвно играла нежными колечками тумана.

Но с восточной стороны уже вдруг страшно, безмерно открылся океан — не имеющая границ и горизонтов чудовищная масса, веками подмывающая скальные берега. Сдувая с толстых щек рыжую пыльцу Маришка невольно выдохнула: «Как красиво». И вытерла невольные слезы. А я подумал: «И в такой вот огромной чаше солёной воды не нашлось места какой-то морской корове?» Жаль, Ксюша не слышала моих благородных мыслей. «Ей замуж надо, — подумал я, глядя под упрямо пригибающийся под ее красивыми ногами бамбук, — а то вся эта чепуха со всякими запахами и с кривой массивной челюстью испортит ей жизнь».

Только на плече горы я понял, какого свалял дурака.

Острова есть острова, особенно Курильские, здесь нельзя верить цвету неба.

Чудовищная, исполинская стена тумана надвигалась с океана. Полураздетые девчонки и одна штормовка на четверых — вот все, что мы имели. Ни воды, ни тепла. И по склону в один час вниз не спустишься, потому что крутизна, бамбук торчит пиками. До меня дошло, что сейчас упадет влажный туман, и тропа в одно мгновение станет невидимой, непроходимой. Потому и крикнул Серпу: «Давай вниз!» И он спорить не стал. Он лучше всех понимал, чем грозит нам ночевка в тумане. И Маришка, так же не споря, двинулась вслед за ним. «Протеина в Маришке больше, — чем мозгов, с нежностью подумал я. — О Ксюше такого не скажешь».

А исполинские белые башни, отражая солнечный свет, надвигались с океана на остров абсолютно бесшумно. Они теперь были выше горы Уратман, выше далекого пика Прево. Они достигали небес, и я знал, как холодно и темно станет, когда эти невероятные блистающие на солнце башни обрушатся на заросли бамбука.

— Торопись! — крикнул я.

Серп выплюнул недокуренную сигарету.

— Меня из-за вас еще судить будут, — для убедительности добавил я.

— Это почему? — испугалась Маришка.

— Две глупых практикантки и старый придурок. Не дай бог, с вами что случится. Из тюрьмы не вылезу. Ты, небось, еще девственница?

— А я виновата? — зарыдала Маришка.

И в этот момент обрушился на нас влажный холодный туман.

— Как в леднике у Палого, — глухо пискнула где-то рядом Ксюша. Я машинально повел рукой и натолкнулся на теплую грудь Маришки. Убирать не хотелось. Серп, кажется, не преувеличивал.

— Ксюша, ко мне!

— Что я вам, собака? — отозвалась невидимая Ксюша.

— Держись рядом, а то вылезешь на обрыв. Костей потом не соберешь, — зря я ей напомнил про кости. — Серп, держи ее.

— А за что держать?

— За что поймаешь, за то и держи.

Возня. Влажный звук пощечины.

«И все они умерли, умерли, умерли…»

Меня от этого плачущего голоса мороз пробрал.

— Кто это там бормочет? — заорал я.

«И все они умерли, умерли…» — шептала Маришка.

К счастью, она ошиблась.

Часа через три, дрожа от холода, мы все-таки спустились на галечный пляж, залитый солнцем, и увидели вход в ледник. От воды метров пятнадцать, валялись бутылки и презервативы. И запашком не слабо несло.

Примяв куст шиповника, я полез к темному входу.

Нежные ягоды сами просились в рот, но запах тления мешал.

Очень даже сильно мешал запах тления. Даже Серп остановился у воды, а Маришка вообще отбежала к базальтовым ступеням, спадающим в отлив.

Ксюша не ошибалась. Груда массивных, будто отлитых из серого олова, костей, только еще более плотных, валялась на ледяном полу. Ребра и мощный костяк с обрывками серого разлагающегося мяса. Умирающий зверь вполз в пещеру, наверное тут Палый и добил его. Об этом говорили рубленые раны на черной толстой коже, морщинистой, как дубовая кора.

— Да замолчи ты!

Ксюша, рыдая, переборола вонь и страх.

В смутном прорывающемся со входа свете она, как вдова Одиссея, обманутого сиренами, бродила по грязному льду, зажав пальцами нос. «Вы только посмотрите, вы только посмотрите, — всхлипывая, бормотала она. — Вы только посмотрите… Это же ласт маната… Видите, копытце?..»

— Копытце? У русалки? — подал голос Серп Иваныч. Он тоже поборол вонь. Не так уж и сложно, впрочем, потому что вонь в пещере от его присутствия только усилилась.

— Ой, — ужаснулся он, — правда, копытце! Как у какого-то лошаденка. То-то русалка из воды высовывалась и ржала. Я думал, она меня унижает. — И вдруг все понял: — Ты погоди, погоди. Это что же получается? Выходит, нам Пашка скормил русалку? Утопленницу?

Сказкин слышал, как шумно вырвало на берегу Маришку, но остановиться не мог:

— Я его убью! Тут не Африка.

— А сам говорил — вкусно, — съязвил я.

— По пьяни и обману я это говорил, любой суд признает.

— Да, ладно, не переживай. Не русалку мы, а корову съели.

— Какую еще корову? Откуда на Симушире коровы?

— Да морскую корову.

— А-а-а, морскую, — протянул Серп, будто все сразу разъяснилось, будто он не раз едал подобных коров. — Замолчи ты, Ксюша. Слышала, что начальник сказал? Это мы морскую корову съели.

— Потому и плачу.

— Да чего жалеть? Не русалка.

— А-а-а! — в голос зарыдала Ксюша и с берега тонким ужасным воем ответила ей перепуганная Маришка. — Мой папа теперь застрелится.

— Это из-за такой-то дуры? — не поверил Серп.

— Он не из-за меня… Он из-за коровы застрелится…

— Из-за этой вот утопленницы с копытами? — не поверил Серп. — Да я твоему отцу поймаю утопленницу еще потолще. Вон такую, как Маришка. На отлив иногда выносит, на радость рыбам.

— Ага, потолще… — рыдала Ксюша.

— Да какую захочешь, — цинично предложил Серп.

— Ага, какую захочу! Подайте мне лучше… Вон ту кость… Ага… Да берите руками… Нет, лучше челюсть…

— Ни хрена себе, челюсть! — обалдел Серп. — То-то русалка ржала, когда меня увидела!

— Видите, какая массивная… — сквозь рыдания объясняла Ксюша. — И с длинным симфизисом впереди… И зубов нет… Ни одного… Не было их у капустника… А вы, Серп Иванович, потом… Вы потом подпишите протокол осмотра?

— Это еще зачем?

— Я его представлю на Ученый совет… — Ксюша, наконец, сглотнула рыдание. — Я по этим останкам… Это же такая находка… Такая… Такая… — никак не могла подобрать она нужное слово. — Я по этим останкам докторскую сделаю…

— А Пашка? — струхнул Серп. — Он что, в тюрьму?

— А зачем убил капустника?

— Да чтобы ты не голодала, дура!

Палого мы раскололи в тот же вечер.

— Ты, Ксения, не очень разоряйся, — просто ответил он. В отличие от Сказкина, Паша понимал, что возмущаться не следует. — У вас город. У вас кино, друзья, развлечения. А у меня океан, сивучи и презервативы. Ну, виски иногда пососу, схожу на заставу, подерусь с сержантом. Ничего такого, правда? И вдруг однажды вижу — в бухте баба плавает. Я за оптикой. Вижу, точно, груди торчат, — он перевел жадные голубые глаза на Маришку. — Я так, я этак. Всяко показывал, плыви, дескать, к берегу. А она ни в какую. Но у берега целые леса ламинарии, она все же подплыла. Вижу, любит капусту. Но странная. Так и плавает только у берега, будто глубины боится. Один ласт выкинет вперед, будто брасом пытается, потом другим подгребет. Зад в ракушках. Круглая спина и бок из воды мягко колышутся. А на берегу кучи корней ламинарии и листьев. Это все она нажевала. Жует и жует. Иногда поскрипит немножко, видно, что плохо ей. Еле ворочается, но ест, ест, ластами внимательно запихивает капусту в пасть. Наверное так привыкла. Тоже ведь живет не в городе. Голову не вынимает из воды, иногда только чихнет, как лошадь. По толстой спине чайки разгуливают, склевывают паразитов. Такая красивая, что у меня сердце зашлось.

— Так зачем тогда ты съел ее?

— Один, что ли, съел? — все-таки обиделся Палый. — Вы же сами хвалили вкус телятины. Эту корову, наверное, глубинной бомбой военные моряки хлопнули. Она с ума съехала, косила на меня странно. Шеи никакой, пухленькая, как Маришка. Ну, чего вы все трясетесь?

— Перемерзли на горе, — многозначительно покашлял Серп. Он, как всегда, оказался умнее всех. — Как бы, начальник, тут все это, значит, после прогулки-то такой не простудились, а?

— Не хочу умирать, — шепнула Ксюша. А бедная Маришка, та вообще затряслась.

— Да вы на меня не катите, — совсем обиделся Палый. — У меня одних только правительственных грамот штук десять. Землетрясения пишу, даю тревогу цунами. Мои передачи японцы перехватывают в эфире. Ты вот, Ксюша, умная, но хоть заорись в эфир, тебя никто слушать не станет. А меня слушают. Я виноват, что на океане учения идут? Наши торпедники всех в проливе переглушили, эту корову тоже контузило, видно, вот она и явилась трясти грудями перед Серпом. Я че, жулик? Я не хотел убивать. Она миленькая, я радовался. Бок крутой, — покосился он на трясущуюся Маришку, — и глазки, — опять покосился он на Маришку. — Хвостовой плавник горизонтальный с бахромчатой оторочкой. Ну, нежность, нежность, губы в щетинках. Плавает рядом с берегом, я ее по крутому бедру глажу. А она на медленном ходу ластами рвет капусту и жует. Можно долго смотреть. Нос высунет, фыркает. Но умом стронулась, пуганули ее глубинной бомбой. Любую девку так можно пугнуть, даже тебя, Ксюша. Я хотел ее приручить, держать при себе, один ведь, совсем один. А тут вы подвалили. Помните, Серп явился с птичьего базара: «Русалку видел! Русалку видел!» А она, Серп, тебя ведь тоже узрела. Лежит, узрела, пахучий скот на птичьем базаре, ругается, страшней глубинной бомбы. У бедняжки окончательно все смешалось в голове. Поползла в пещеру. Ну, а если бы просто подохла? А? Зачем нам дохлая? Вот я и взял топор. Все ведь жрали! — затравленно заорал он. — Тебя, Маришка, даже травило.

В общем, что сделаешь?

Налил я всем по стакану спирта.

Все замерзли, трясутся. Маришка шепчет: «Не пью, не пила и пить не буду». — «Вот и умрешь, хлебни», — настаивает Серп. А Ксюша подсказывает: «…дура!» А Паша Палый уже выставил на стол сковороду с шипящим и нежным мясом: «Я ведь ее приручить хотел».

Вот, собственно, и все.

Кто выпил тогда — ни чиха, ни кашля.

Ксюша даже на вид крепче стала, будто протеину в ней прибавилось.

А вот Маришка как ни плакала, как ни упиралась, все равно выпить не смогла. Ни капли. Так на нее все и свалилось. Предчувствовала, видать. Со всеми ничего, а она забеременела.

— Будете кофе? — официантка наклонилась к самому уху старика.

Он поднял на нее белые выцветшие глаза и вздрогнул. Официантка ненавидела его в этот момент — придется потратить полчаса, чтобы понять, чего он хочет — и она повторила еще раз:

— Кофе?

Эта история началась одним унылым осенним утром, когда завтрак, по меткому определению классика, уже давно закончился, а обед еще даже и не думал начинаться. Сгорбившись за кухонным столом, я угрюмо изучал позавчерашнюю прессу, пытаясь выбрать оттуда и сосчитать все заглавные буквы «Д». Задача была непростой, поскольку предательски узкие строчки «Плэйбоя» мерзко расплывались и раскачивались у меня перед глазами, не давая возможности сосредоточиться; кроме того, после каждого абзаца в затылок мне плавно вкручивался раскаленный шуруп, вызывая спазматическую дрожь во всем теле и непроизвольное перемещение в желудке ядовито-горького облака какой-то тошнотворной массы. Последствия тяжкой алкогольной интоксикации, в миру именуемые похмельем, были нестерпимы.

На мгновение изгнав из головы банду беснующихся панков, я разглядел в тексте еще одну «Д» и довел счет до трех. Глаза у меня слезились от напряжения, однако я упорно продолжал начатое, дабы Фредди, уже несколько минут маячивший у меня за спиной подобно тени отца Гамлета, ни в коем случае не получил морального удовлетворения от моей агонии. Мне хотелось надеяться, что со стороны я выгляжу погруженным в чтение.

Четвертая «Д» так сильно извивалась и корчилась на листе, что я никак не мог решить — «Д» это или все-таки «Щ». Прижав загадочную букву пальцем, чтобы не убежала, я осторожно покосился влево. Мне удалось различить, что теперь Фредди, потеряв интерес к моей согбенной спине, беспомощно тычется в заиндевелые недра холодильника в поисках какого-нибудь пойла. Он судорожно шуршал пакетами, с грохотом передвигал по полкам железные банки и рассыпал по полу бульонные кубики, производя при этом многочисленные фоновые шумы, достойные пинкфлойдовского «Психоделического завтрака Алана». Бедняге понадобилось около пяти минут, чтобы осознать тщетность своих усилий. Защелкнув холодильник, он устроился на табуретке напротив меня, подпер кулаком голову и хриплым с чудовищного бодуна голосом поинтересовался:

— Значит, читаем, да?

— Так, ничего особенного. — Я собирался произнести это бодро и отчетливо, но в общем-то не преуспел. — Кое-что о политическом положении в Саудовской… э… Аравии.

На обработку новой информации у Фредди ушло еще полторы минуты, после чего он вполголоса, как о чем-то сокровенном, сообщил:

— Корнфлауэр, беда: в этом доме совершенно нечем опохмелиться.

С вашего разрешения, Корнфлауэр — это я. Меня зовут Вася, Вася — это Василёк, а василёк по-английски как раз и будет «корнфлауэр». Стильное словцо, не понимаю только, как у Фредди хватает терпения его выговаривать. Я предпочитаю называть коллегу попроще. Фредди — это потому, что он до смерти не любит стричь когти, а в восьмом классе еще сделал себе кожаную перчатку с лезвиями, как у своего знаменитого предшественника. Перчатку у него вскоре отобрали менты, а прозвище прилипло намертво, его так окликали даже бабульки на пятачке, где мы с ним одно время торговали сюрреалистическими полотнами собственного изготовления, потом горбачевско-брежневско-сталинскими матрешками, потом фальшивым палехом, ну и там по мелочи — то баксами, то травкой, то шмотками, согласно договоренности… О нашей арбатской одиссее вполне можно написать многотомный исторический труд с комментариями, но сегодня я рассказываю не об этом, а о коварных последствиях полной отключки, в которой мы с коллегой пребывали почти сутки, празднуя удачно сплавленную партию южнокорейских видеокассет, долгое время находившихся в эксплуатации, но запечатанных нами по всем фабричным стандартам.

Итак, Фредди прочистил горло и, с трудом шевеля губами, поведал мне горькую весть:

— Корнфрл… флауэр, в этом ч-чертовом доме — упс! — откровенно нечем п-похмелиться…

Увы, для меня это не было новостью, поскольку я очнулся на пять минут раньше и уже успел изучить содержимое холодильника и кухонных шкафчиков.

— Что будем делать, комиссар? — полюбопытствовал я. Фредди наморщил лоб. Я живо представил, как у него под черепом со скрипом, рывками проворачиваются заржавленные шестеренки мыслительного процесса.

— Непременно надо похмелиться, — изобрел он наконец.

— Браво.

Похвала окрылила Фредди, и он продолжил разработку темы.

— Ближайший киоск, — с надеждой предложил коллега. — У метро. Один «Смирнофф». Или «Пшеничной», — Он перевел дух. — Или что угодно, лишь бы горело.

Выдвигая это радужное предложение, Фредди прекрасно осознавал его слабую сторону. И я не замедлил грубо проткнуть воздушный шарик его оптимизма:

— У нас что, остались какие-нибудь деньги?

Разумеется, никаких денег у нас не осталось. Если уж мы уходили в загул, то делали это конкретно, по-русски, — до распоследнего жетончика на метро.

Мой мутный взор неожиданно споткнулся о батарею пустых бутылок возле мойки. Многие из этих бренных сосудов греха были квадратными, плоскими, пузатыми, шарообразными, они отличались витыми горлышками, выпуклыми донышками и выдавленными в стекле буквами, другими словами, были совершенно ни на что больше не пригодны, кроме хранения подсолнечного масла и фотографических реактивов. Однако кое-где среди них виднелись стандартные водочные бутылки с кристалловскими этикетками, а также зеленые и коричневые пузыри из-под «Жигулевского», которые, сдай мы их даже за полцены, в сумме вполне могли потянуть на поллитра.

Фредди поймал мой зачарованный взгляд и прохрипел:

— Аут, Мидянин: мне не добраться до приемного пункта…

Откровенно говоря, я и сам не был уверен, смогу ли хотя бы пересечь лестничную площадку — в тот момент мне в очередной раз показалось, что я спиной вперед закладываю крутой вираж на американских горках. Однако логически мыслящий мозг Фредди, получив толчок в нужном направлении, мгновенно нашел решение проблемы.

— Корнфлауэр! — вдохновенно прохрипел коллега. — А нет ли у нас какой-нибудь посудки?

— Там, — я мучительно шевельнул ногой в направлении раковины, с трудом переживая приступ ужасающей дурноты. — Миксер.

Фредди ухватился за электрический шнур, торчавший из розетки, и, энергично перебирая руками, словно попавший в арктическую метель полярник, добрался до миксера. На дне двухпинтового пластмассового стакана жалобно плескались остатки какой-то мутной алкогольной субстанции. Представляю себе, до какого состояния мы дошли накануне, если попытались приготовить коктейль в кухонном комбайне.

— Ну вот, почин есть! — обрадовался Фредди. Трясущимися руками он ухватил ближайшую бутылку и опрокинул ее в миксер. Бутылка разразилась хилой мутной струйкой с осадком. Через мгновение живительный источник иссяк. Уровень жидкости в миксере поднялся на волос.

Игнорируя мое многозначительное молчание, коллега молча поставил бутылку на место и взял новую, с полуоторванной водочной этикеткой. Эта оказалась совершенно пустой. Фредди обиженно потряс ее, и из горлышка, словно из унылого писуна по окончании мочеиспускания, вывалились три одинокие капли, с бульканьем канувшие в пластмассовый стакан.

— Браво, — сказал я. Теперь мое ледяное спокойствие отчаявшегося человека невозможно было прошибить ломом.

Однако Фредди не сдавался. Не обращая внимания на мои шпильки, он по очереди перебрал все бутылки, и вскоре в миксере все-таки заплескалось хмельное нечто объемом приблизительно в пинту. Гремучая смесь имела сложный состав: здесь слились воедино остатки вонючего отечественного коньяка и несколько капель настоящего «Бордо», глоток текилы и малость ячменного пива «Колос», капелька «Монастырской избы» и полфлакончика французского одеколона «О'жён» — более двадцати наименований всевозможных алкогольных напитков и спиртосодержащих денатуратов было использовано томимым жестокой жаждой Фредди для приготовления невероятного коктейля. Завершив лекарственный сбор остатками древнего мартини, Фредди включил миксер и начал сосредоточенно перемешивать полученную бурду.

Через стенки прозрачного стакана умопомрачительная смесь выглядела весьма подозрительно. Некоторое время я стоически выдерживал оглушительный рев миксера, вворачивавшийся мне между глаз сверлом бормашины, а потом моя злобная желчь, порожденная похмельем, вырвалась на свободу.

— Фредди, завязывай! — гаркнула она. — Я все равно не буду пить это.

— Алкаш! — поразился Фредди. — Сколько можно пить! Давай подлечимся сначала…

Он отпустил кнопку миксера, и блаженная тишина пролилась на мою истерзанную душу.

— Так, — коллега снял с миксера сосуд с изготовленным напитком, отлил немного в высокий витой бокал и жизнерадостно потер дрожащие руки. — Попробуем… — Он окунул в бокал фиолетовую соломинку и сделал несколько глотательных движений.

— Амброзия? — ядовито осведомилась моя желчь, с неподдельным наслаждением взирая на его посерьезневшее лицо.

— Ты прав, — заявил он, поспешно сплюнув в мойку. — Остатки браги трехмесячной давности определенно были лишними. Нужно срочно добавить чего-нибудь, чтобы перебить тухлый привкус. — Фредди открыл холодильник и завис над ним в глубоком раздумье. — Возможно, пара ломтиков лимона… — проскрипел он, потирая ладонью щетинистый подбородок.

Не в силах дольше терпеть это издевательство, я захлопнул «Плэйбой» и отправился в туалет, демонстративно стараясь не шататься и шагать ровно. Судя по тому, что сила инерции все время злорадно припечатывала меня то к одной, то к другой стене коридора, у меня это получалось не очень хорошо.

Глухой рев миксера гулко просачивался через закрытую дверь. Беда с этим Фредди, подумал я, ворочаясь на унитазе. Откровенно говоря, сидеть было страшно неудобно: я все время куда-то съезжал. Какой идиот проделал здесь такую дыру, хотел бы я знать. Так вот, беда с этим Фредди, продолжил думать я, кое-как пристроившись. Основная проблема этого борова заключается даже не в избытке детского простодушия, что уже само по себе нездорово в его возрасте, а в каком-то дурацком чаплинском усердии. Собирать капли по заплесневевшим бутылкам, поскольку влом бежать за новой, а потом при помощи подручных средств пытаться довести полученную смесь до терпимого вкуса — в этом весь Фредди. Как-то раз я доверил ему оформить вывеску для нашей коммерческой палатки. В версии коллеги она выглядела следующим образом: «АУДИО-ВИДИО». Стараясь не делать резких движений, я тактично разъяснил ему, что это несколько безграмотно и что было бы неплохо поменять «и» на «е». Раздосадованный Фредди хлопнул себя выпачканной в свежей краске ладонью по лбу и снова взялся за кисть. Вскоре надпись приобрела надлежащий, по мнению коллеги, вид: «АУДЕО-ВИДЕО». Ну разумеется.

Когда я покинул туалет, шум, производимый королем алкогольных коктейлей, уже давно стих. Я прошел на кухню, оседлал ближайшую табуретку и с любопытством посмотрел на Его Величество. Фредди был задумчив, его длинные когти неторопливо выстукивали по исцарапанной поверхности стола похоронный марш. Жидкость в миксере увеличилась в объеме на четверть пинты и поменяла грязно-бурый цвет на ярко-оранжевый — похоже, экспериментатор запихнул туда горсть апельсиновых корок.

— Мидянин! — патетически обратился Фредди ко мне, ткнув пальцем в миксер. — Мне надо посоветоваться с тобой по поводу вот этого.

В его голосе не было даже намека на переживаемое похмелье, куда-то исчезли дрожащие и повизгивающие нотки, так что на несколько мгновений меня посетила страшная мысль о том, что все это время Фредди разыгрывал меня самым гнусным образом.

— Вылей в раковину, — порекомендовал я после вежливой паузы. По сравнению с голосом приятеля мое скрипение царапало слух, словно ржавая пила.

— Не торопись, — Фредди снял с миксера крышку, сунул туда нос, с шумом втянул воздух и, вздрогнув, блаженно прикрыл заслезившиеся глаза. — На-ка, понюхай. Это должно тебя заинтересовать.

Я принял у него пластмассовый стакан и поднес к глазам. Мутная оранжевая взвесь на дне слегка колыхнулась, и в ее глубине прозмеились багровые молнии. Глаза защипало. Помахав сосудом перед носом, я осторожно вдохнул.

В первое мгновение пронзительный аромат подозрительной жидкости показался мне запахом рубленого хрена. В горле отчаянно запершило, в верхнюю часть носоглотки вонзились крапивные крючья, застарелый прошлогодний насморк моментально разошелся, в ушах что-то неприятно лопнуло, на глаза навернулись крупные лошадиные слезы. Я злобно грохнул стаканом об стол и повернулся к коллеге, однако едва раскрыл рот, туманная пелена перед глазами внезапно разорвалась, жестокая тошнота исчезла без следа, голова очистилась от похмельной боли, и я, вопреки ожиданиям, почувствовал себя на редкость хорошо. Границы окружающего пространства вдруг раздвинулись до необозримых пределов. Невесомая прохладная паутина абсолютного покоя мягко опустилась на мой воспаленный мозг. Я словно повис в воздухе, отстранение наблюдая откуда-то сверху за своим собственным телом, нелепо замершим посреди кухни. Ощущение было потрясающее. Я посмотрел на Фредди, который по-кошачьи зажмурился от удовольствия — по-видимому, он испытывал те же чувства.

— Проходит, — сказал Фредди, не открывая глаз.

Блаженство было непродолжительным, как оргазм. Я медленно спустился с небес на землю, но удивительная ясность в голове сохранилась.

— Класс, да? — ухмыльнулся Фредди, наслаждаясь моим обалделым видом. — Вот это я понимаю, настоящий похмельный коктейль!

— Как ты это сделал, придурок? — сипло поинтересовался я, еще не совсем отойдя от пережитого.

— Ну, как тебе сказать, — Фредди развел руками. — Я плохо запомнил. Немного того, немного этого, чуть-чуть ванили для запаха, анисовый сироп, ананасовый сок, долька лимона, щепотка молотого кофе для вкуса…

— Достаточно, — я махнул рукой. — Представляю себе, какой вкус у этого коктейля Молотова. Хотя запах, честно говоря, освежает.

— Пахнет в основном вот этим, — Фредди показал мне пустой бумажный пакетик с иероглифами, на котором был нарисован апельсин. — Мао позавчера забыл, когда мы с ним рассчитывались за кассеты. Я понюхал — приятно. Высыпал туда, оно — пш-ш-ш…

Упоминание о Мао заставило меня слегка протрезветь.

— Слушай, Обо, — сказал я, — а может, у него там нар-кота какая была, а? Или какой-нибудь китайский порошок от тараканов?

— Не исключено.

Фредди отобрал у меня сосуд с дурманящим составом и слегка взболтнул его.

— Так и играет на свету, — тоном опытного дегустатора произнес он, прищурив один глаз. — Знаешь, чего? Нужно это попробовать.

Коллега благоговейно наполнил бокал густой ярко-оранжевой жидкостью и поднес его к своему носу.

— Может быть, не надо? — в последний раз уточнил я.

— Да ладно, один раз живем, — неуверенно отозвался Фредди, не решаясь пригубить.

— Вот именно, — заметил я.

— Ну, нет! — заупрямился он. — Я попробую, и пусть мне будет хуже…

По моему разумению, я предпринял для спасения товарища даже больше, чем мог, поэтому мне оставалось только придвинуть поближе табуретку, усесться поудобнее и с интересом наблюдать за разворачивающимися событиями.

Фредди высунул язык, макнул его кончик в коктейль и пожевал добытую из бокала каплю губами.

— Совсем неплохо, — одобрил он,

— Правда? — спросил я.

— Угу. Отдает апельсином.

Фредди закрыл глаза, дыхнул и сделал большой глоток. Вначале на его лице отразилось глубочайшее недоумение. Он коротко глянул на меня, потом схватился свободной рукой за горло и захрипел, совсем как Александр Абдулов в отечественном триллере «Десять негритят», так что я даже немного перепугался. Но через мгновение его лицо разгладилось и засияло, словно начищенный краник в армейском умывальнике.

— Эй, Фредди, ты в порядке? — подергал я его за локоть.

— Отвали, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Боже, вот это кайф…

Я вовремя подхватил бокал, который он выпустил из рук.

— Фредди! — позвал я.

Абонент не отвечал. Он неподвижно застыл за кухонным столом, раскрыв рот и зажмурив глаза. Я еще никогда не видел на его лице такого глубокого удовлетворения.

Пластмассовый кувшин с сатанинским напитком заманчиво искрился на столе среди пустых бутылок и помятых бумажных пакетов. «А собственно, какого черта, — заинтриговано подумал я. — Если я сделаю маленький глоток, вряд ли последствия для организма будут такими уж разрушительными». Стараясь отогнать от себя назойливые мысли о некоторых синтетических наркотиках, зависимым от которых можно стать уже после первого приема, я сунул в бокал соломинку и осторожно втянул через нее чуть-чуть оранжевой жидкости.

Адская смесь обожгла мне рот и глотку ледяным пламенем. Мгновенное удушье больно стиснуло горло цепкими ментоловыми пальцами, в животе взорвался вулкан едкой горечи, в ушах снова что-то противно лопнуло, на секунду лишив меня слуха, по черепу с размаха ударил невидимый паровой молот, и посреди этого кошмара я понял, что сейчас торжественно отдам концы. Однако в следующее мгновение все неприятные симптомы исчезли так же молниеносно, как и появились.

Теперь я ощущал уже знакомое чувство легкости и беспричинной радости. Изнутри меня распирала потрясающая энергия, в этом состоянии я с легкостью мог опрокидывать горы и сдвигать материковые платформы, я без особых усилий смог бы расплескать Атлантический океан. Я никак не мог не взлететь — и я взлетел. Стремительно пронзив бетонные перекрытия, словно они были из мыльной пены, я вынырнул в бездонном ярко-голубом небе, где среди ослепительных облаков с бешеной скоростью вращался гладкий, неистово пылающий диск апельсинового солнца с огненной свастикой посередине. Сладкий воздух необъятных просторов до отказа наполнил мои легкие. Я кувыркался в пустоте, я падал в воздушные ямы и снова взмывал к солнцу, я парил, я мчался во всех направлениях сразу, я кричал сам не знаю что на всех языках одновременно, и в конце концов, устав от экстаза, вонзился в облако и затаился в его прохладной глубине.

Здесь было пронзительно хорошо. Призрачные слои облака перемешивались вокруг, лаская мне руки и лицо бархатными, чуть влажными прикосновениями, а я неподвижно висел среди них, погруженный в блаженство. Поддавшись влиянию располагающей обстановки, я непроизвольно подумал о женщине, и женщина немедленно материализовалась из окружающего пространства. Она была чертовски молода и изумительно красива — такие не попадались мне даже в «Плэйбое». На женщине не было никакой одежды, кроме невесомых и абсолютно прозрачных тканей на плечах и бедрах. На правом предплечье у нее мягко мерцал вытатуированный апельсин.

— Хай, Корнфлауэр, — промурлыкала она таким голоском, что у меня внутри все перевернулось. — Знаешь, давно хочу сделать тебе одну вещь…

Она неторопливо приблизилась ко мне, опустилась на колени и дернула книзу молнию моих потертых джинсов.

Вот тут-то все и началось!

Ничего столь же восхитительного я еще ни разу не испытывал. Когда богиня, наконец, сжалилась надо мной и, последний раз поцеловав, растворилась в облаке, я понял, что те жалкие забавы, которыми я время от времени занимался с малознакомыми девицами, на самом деле не стоили даже потраченной энергии.

Не помню, каким образом я снова оказался на кухне. Сердце тяжко и быстро билось о ребра, голова была отвратительно ясной, ноги дрожали от перенапряжения. Фредди сидел за столом, подперев голову рукой и с любопытством наблюдая за мной.

— Живой? — поинтересовался он, когда я сумел издать какое-то блеянье и затряс головой. — Сколько раз успел?

— Че… Четыре… — Я с трудом отдышался.

— Медленно работаешь! — криво ухмыльнулся Фредди. — Я обернулся пять раз. Как она была собой, ничего?

— Не то слово! — я потер пылающую скулу, на которой, по всем признакам, набухал засос. — Таких больше не делают. Жалко, я не успел телефончик… Ну, а твоя как?

— А у меня, — вздохнул Фредди, — была Маринка.

Маринка была девушкой Арсена, и мы не стали развивать эту скользкую тему.

— Знаешь, чего? — произнес Фредди после долгой паузы, глядя мимо меня. — Я думаю, нужно попробовать еще раз.

— Если пробовать слишком часто, можно допробоваться! — вылез из моего подсознания Старый Мудрый Гном. — Хватит на сегодня. Это же наркотик, неужели до тебя еще не дошло? Хочешь подохнуть под забором вместе со своим Мао?

— Да ну на фиг, наркотик, — отмахнулся Фредди. — А даже если и наркотик, ну и что с того? Ты когда-нибудь имел такую женщину? А заимеешь когда-нибудь? А подобный кайф тебе когда-нибудь снился? В конце концов, мы же не иглой в вену тычем…

Я неопределенно пожал плечами.

— Ладно, как знаешь, — сказал Фредди, взяв со стола бокал и наполнив его коктейлем из миксера.

Только что пережитое наслаждение ощущалось так явственно, мне так хотелось вернуть ту чудесную крошку, что коллеге не пришлось долго меня упрашивать. Едва он, щедро отхлебнув оранжевой дури, опустился на табуретку, я принял у него из рук бокал и прикончил остатки.

— Ничего не происходит, — разочарованно сказал Фредди. Действительно, хотя мы увеличили дозу, вокруг и внутри нас абсолютно ничего не менялось, лишь прыгали на периферии сознания апельсиновые искры. На мгновение мелькнуло и исчезло ощущение удушья, гораздо более слабое, чем в первый раз. Затем возникло едва уловимое чувство легкости, и на этом все закончилось.

— Не действует, — прокомментировал я.

— Наступила адаптация организма, — предположил Фредди.

— Выдохся, — отрезал я.

Я повернул голову и сообразил, что все наши гипотезы оказались ложными.

— Обо, когда мы в последний раз посещали магазин видеотехники?

Посреди кухни на элегантных никелированных подставках стояли два роскошных телевизора в черных полимерных корпусах. Кроме того, напротив них возникли два низких мягких кресла. Я упал в одно из них — насколько я успел заметить, Фредди занял второе, — и экраны телевизоров осветились изнутри призрачным фиолетовым свечением.

По-видимому, это была какая-то новая модель: экран телевизора создавал странный стереоскопический эффект присутствия — казалось, что смотришь в бесконечный черный колодец, составленный из бесчисленного количества параллельных слепых зеркал, в котором шевелится что-то огромное и темное, ужасное и вместе с тем неудержимо влекущее. Оттуда, из этого сверхъестественного колодца, веяло предвкушением такого острого и потрясающего наслаждения, по сравнению с которым все, что я пережил несколько минут назад, казалось невинными детскими шалостями.

— Мидянин, ты плывешь? — вполголоса поинтересовался Фредди.

— Плыву.

— Поплыли вместе.

— Поплыли. Только не брызгайся.

Постепенно горизонт экрана моего телевизора все больше и больше раздавался вширь, пока, наконец, экран не стал для меня единственной реальностью. Я оказался посреди густой чернильной тьмы, в которой не было ни верха, ни низа, ни каких-либо звуков. Под моими ногами разворачивался необозримый океан нирваны, наполненный звездами. Судя по всему, я бесконечно медленно падал в умопомрачительную бездну Вселенной, и это было настолько восхитительно, что у меня захватило дух. Мимо неторопливо проплывали гигантские раскаленные светила, обломки астероидов и длинные шлейфы серебристой космической пыли. В абсолютной тишине, окружавшей меня со всех сторон, чувствовались приятная гулкость и глубина; это была превосходная объемная тишина, способствовавшая максимальному расслаблению и успокоению нервов, расстроенных в душной и узкой старой реальности. Во мраке вокруг меня по-прежнему непрерывно шевелилось и дышало нечто огромное, вызывавшее одновременно и ужас, и восторг, и священный трепет.

Какой-то неестественный квадрафонический голос вкрадчиво шептал у меня над ухом. Я не смог заметить, в какой момент он возник, и решил, что он был всегда:

«…И вот это гигантское пушечное жерло, наполненное чугунными ядрами, вынырнуло из облаков и бомбардировало испанскую эскадру. Точность попаданий оказалась невероятной. Флагманский фрегат и транспортные галеоны были потоплены за считанные минуты. Три тысячи человек канули в морской пучине… Расстреляв боезапас, пушечное жерло потеряло устойчивость в воздухе, маховики остановились, и адская машина рухнула в океан. В тот же день изобретатель Бенуцци бесследно исчез, и вместе с ним исчезли все чертежи; впрочем, в камине его дома был обнаружена большая куча деструктуризированного пепла с торчащим из нее краешком пергамента, на котором некогда были сделаны рабочие наброски жерла. Утверждают, что в этом деле замешаны Священная инквизиция и тайный Союз Семи Мудрецов… Все дальнейшие попытки воспроизвести боевую машину не имели успеха, однако до сих пор где-то в тропосфере вращается до отказа набитое чугунной смертью второе пушечное жерло, так и не задействованное при атаке испанской эскадры. Кого и когда оно атакует в следующий раз — неизвестно… Это один из самых зловещих и мрачных эпизодов в истории мирового судоходства.

Однако история воздухоплавания хранит немало своих леденящих душу тайн, 15 сентября 1947 года пилоты американского истребителя, совершавшего тренировочный полет над Тихим океаном, сообщили о загадочных и зловещих явлениях, происходящих на борту самолета…»

Краем глаза я заметил группу светящихся точек, перемещающихся навстречу вращению звездной массы, и отвлекся от необычной лекции о мировых катастрофах. Одна из точек приблизилась, увеличилась, превратившись в расширяющееся световое пятно, и я увидел, что это устье гигантского туманного коридора, залитого слабым галогеновым мерцанием. Стенки коридора образовывал бурлящий вихрь прозрачной плазмы. Уже привычным усилием воли я направил свое тело в центр вихря, и в тот момент, когда я оказался в коридоре, на меня со всех сторон, снаружи и изнутри, обрушился водопад умопомрачительных ощущений. У меня словно появилось несколько десятков новых органов чувств. Я осязал неистовую пляску электромагнитных напряжений, я любовался великим буйством космических красок, расположенных выше и ниже различимого человеческим глазом спектра, я слышал ни с чем не сравнимую симфонию температур, я ощущал тонкую вибрацию силовых полей звезд. Параллельным курсом, рядом со мной, мчались какие-то замысловатые, нейтрально настроенные объекты, не поддающиеся описанию. С точки зрения трехмерного инвалида, каким был я сам вечность тому назад, они походили на огромные плотоядные цветы с фиолетовыми бутонами, напоминавшими жадно раскрытые, вывернутые наружу губы. От несуществующих, вращающихся в разных плоскостях, пространственных осей коридора отделялись и устремлялись следом за мной оранжевые плазменные шары; радужные драконы, раскрашенные силами собственного внутреннего натяжения; синие, желтые и красные птицы, похожие на женщин, лошадей и скорпионов одновременно. Визуальное столкновение с каждым новым объектом вызывало во мне очередной взрыв экстаза. Я ощущал себя уже где-то за гранью блаженства, однако мое наслаждение стремительно возрастало с каждой секундой.

Казалось, безумию плазменного смерча не будет конца. Но через миллионы лет головокружительного полета я внезапно ощутил, что тоннель вот-вот оборвется. Впереди снова была гулкая чернота, и там, в глубине этой черноты, снова шевелилось что-то огромное и ужасное, выбравшееся из зеркального колодца. Почему-то у меня в голове возник образ гигантской разинутой пасти. Я увидел, как падаю в эту чудовищную искаженную пасть, как сила инерции распарывает меня о широкие лезвия оранжевых обоюдоострых зубов, как я окровавленными лохмотьями сыплюсь прямо в содрогающуюся от вожделения глотку, и как с отвратительным чавкающим звуком смыкаются надо мной тяжелые челюсти гигантского хищника.

Потом я понял, что вижу перед собой перекошенное лицо Фредди.

— Хочешь водички? — хрипло спросил он.

Жадно осушив предложенный стакан до дна, я тяжело поднялся с пола и с трудом утвердился на табуретке. Несколько минут мы с коллегой сидели молча на противоположных концах стола, оглушенные и полураздавленные. Наконец Фредди нарушил молчание:

— Ты тоже был в Коридоре?..

Я сумел кивнуть.

— Корнфлауэр, но это же грандиозно…

Я молчал, и поэтому он продолжил:

— Ты понял, что это было? Ощущения в шести измерениях! По сравнению с этим наш мир тусклый и плоский, как камбала. Наверное, ни один человек на Земле еще не испытывал такого…

— Сомневаюсь, — шевельнул сухими губами я. — ЛСД…

— Пошел ты со своим ЛСД! — вспыхнул Фредди. — Врубись наконец, что оранжевое — никакой не наркотик! Назови мне хотя бы один психоделик, который вызывал бы у разных людей одинаковые галлюцинации!

Поскольку я никогда не был специалистом по наркотическим препаратам, мне пришлось симулировать отступление:

— Ну, допустим. Тогда что же это, по-твоему?

— Дверь, — убежденно проговорил Фредди. Он выбрался из-за стола, вышел в коридор и, прежде чем исчезнуть в туалете, обернулся и повторил: — Дверь, Корнфлауэр. Дверь в астрал, в иные миры, в подсознание — я точно не знаю…

— Ну хорошо, — сказал я ему вслед. — Что же мы будем делать с этой дверью дальше?

— Как что? — бодро отозвался Фредди. — Открывать снова, конечно! Я непременно должен узнать, что там, в конце тоннеля.

Я вспомнил разинутую апельсиновую пасть, и мне стало не по себе.

— Хватит! — отрезал я, повышая голос, чтобы меня было слышно за журчанием воды. — Откуда мы знаем, что там за дурь была у Мао в пакетике? Может, этот коктейль разрушает клетки головного мозга, и оттого как раз и происходят эти шестимерные видения?

— Брось, — сказал Фредди. — Я не откажусь от такого кайфа, даже если он сократит мою жизнь втрое. Ты заметил, что наслаждение нарастает поэтапно? В первый раз это была женщина, во второй — нечто гораздо более крутое. У меня просто все немеет, когда я представляю, что может находиться на следующей ступени.

Во мне тоже все обрывалось при мысли о третьей ступени, но совершенно по другой причине.

Положив голову на руки, я глубоко задумался. Мне ни в коем случае нельзя было дать Фредди дойти до смертельной сверхдозы. Вылить чертову смесь в канализацию? Пожалуй, в сложившейся ситуации такой выход был наилучшим, и мне до сих пор неясно, почему я им не воспользовался. Наверное, коктейль в самом деле разрушил у меня в голове слишком много соображательных клеток. А может, подействовала вполне реальная угроза тяжких телесных повреждений со стороны коллеги, обманутого в лучших ожиданиях. Как бы то ни было, я не стал выливать жуткий напиток в раковину, а коварно решил пересластить его. Мне совершенно некстати припомнился эпизод из прошлого: один раз за обедом я положил себе в чай пять ложечек сахара (в раннем детстве я обожал сладкое), а потом, задумавшись, еще пять ложечек, в результате чего после пары солидных глотков меня вывернуло наизнанку. Сейчас, конечно, это звучит глупо, но там, в кухне, я был абсолютно уверен, что аналогичные манипуляции с похмельным эликсиром заставят моего приятеля аналогичным образом проблеваться. Оглушенный адским зельем, я рассуждал и действовал, как лунатик. В последний момент мой ангел-хранитель надоумил меня отлить немного чистого коктейля и спрятать его в холодильник про запас, после чего я опрокинул в пластмассовый стакан сахарницу и нажал на кнопку миксера. Выбравшийся из туалета взъерошенный Фредди застал меня за энергичным перемешиванием оранжевой бурды.

— Это правильно, — одобрил он. — Не стоит давать ему выпадать в осадок… Постой-ка, ты ничего туда не добавлял?

— Нет, — сказал я. — Ты еще не передумал окончательно обожраться этой гадостью?

— Знаешь, Корнфлауэр, — благоговейно проговорил Фредди, — после второго раза я начал понемногу понимать, в чем смысл жизни. Мне нужно сделать еще пару глотков, чтобы понять это окончательно.

— Таким способом ты доберешься до смысла жизни за пять минут до смерти! — завопил я.

— Не сокращайся, Мидянин, — снисходительно усмехнулся Фредди. — Все будет в полном порядке.

Он забрал у меня миксер, бодро подмигнул и отхлебнул прямо через край.

Через несколько мгновений его кадык судорожно дернулся, словно он проглотил что-то острое. Фредди выпучил глаза, как удавленник, на его лице и шее багрово-фиолетовыми канатами вздулись вены, пальцы внезапно скрючила мучительная судорога. Я не на шутку перепугался и отъехал вместе с табуреткой поближе к двери. С Фредди происходило что-то ужасное, какие-то безумные невидимые силы уродовали и рвали изнутри его тело. Искаженное ужасом и яростью лицо моего приятеля начало сползать по черепу, словно восковая маска по горячей бронзовой форме. Из глубины груди Фредди раздавались леденящие кровь клокочущие и перекатывающиеся звуки, с его посиневших, искривленных болью губ срывалось змеиное шипение. Коллега болезненно моргнул, и когда он снова открыл глаза, я увидел, что они приобрели ярко-оранжевый цвет.

Мама! Мне показалось, что я схожу с ума. Наверное, так оно и было. Существо, с которым я находился на кухне, перестало быть Фредди. Мой коллега стремительно видоизменялся, словно персонаж Миядзаки, и спустя минуту передо мной, сгорбившись, словно Чужой, стояло омерзительное ящероподобное чудовище с кривой пастью, множеством извивавшихся отростков-щупалец и цепью оранжевых глаз разного размера, опоясывавших чешуйчатое осклизлое тело на уровне груди.

— Чертов урод! — пророкотало чудовище вибрирующим басом, больно стиснув меня скользкими от слизи щупальцами и оторвав от пола. — Чего ты намешал в коктейль, падла?!

В тот момент я мог бы поспорить с ним насчет того, кто из нас больший урод, но благоразумно решил этого не делать.

— Сахару! — пискнул я, сообразив, наконец, что все еще жив и даже каким-то образом умудряюсь дышать. — Я хотел, чтобы того… Я не хотел!

— Бестолочь! — взревел спрут Фредди, от отчаяния разжав свою стальную хватку.

Я упал на пол, перекатился как ниндзя и вжался в стену, обхватив руками ушибленное колено. По-видимому, мое сообщение окончательно выбило коллегу из колеи. Он поднял к потолку заостренную безглазую морду и пронзительно взвыл. Его щупальца нервно заметались по кухне, обрушивая со стен полки и расшвыривая во все стороны пустые бутылки, из которых мы выпустили коварного джинна. Одним из змеящихся отростков Фредди зацепил торчавший из розетки провод миксера и перевернул агрегат вместе с пластмассовым стаканом, залив оранжевым коктейлем весь стол. Укрывшись за табуреткой, я с трудом отбил ею несколько случайных хлестких ударов, и тут меня посетила новая мысль.

— Обо, сохраняй спокойствие! — заорал я. — У меня осталось еще немного жмури без сахара!

Почему-то мне пришло в голову, что глоток чистого коктейля может вернуть моего коллегу в исходное состояние. Несомненно, данная идея заняла достойное место в длинном ряду глупостей, посетивших мою голову в то утро. Однако Фредди вцепился в эту мысль, как утопающий в горло спасателя.

— Дай сюда! — прорычал он, хищно нависая надо мной. Я поспешно бросился к холодильнику и сунул монстру чашку с зельем. Он принял лекарство одним из щупалец, бережно взболтнул, выплеснул в свою бездонную глотку и замер, ожидая результатов.

Результаты оказались плачевными.

Фредди заревел бешено и протяжно. Затрещали суставы, во все стороны полетели мутные оранжевые брызги — процесс адских метаморфоз возобновился с утроенной силой. Похоже, мой ангел-хранитель просто неудачно пошутил.

Вытянув шею, я с изумлением следил за тем, как тело Фредди закипает отвратительной пенящейся слизью грязно-апельсинового оттенка. Бурлящая, вспухающая огромными пузырями чешуя чудовища стекала по костям, будто расплавленная резина. Безглазая морда начала менять свою форму и втягиваться в плечи.

— Корнфла!.. — лязгнули треугольные челюсти, сливаясь воедино.

Зловещие толстые щупальца Фредди на глазах теряли упругость, точно отключенные от гидранта пожарные шланги, и прирастали к телу, превращаясь в длинные бугристые наросты неопределенной формы, пересекавшие грудь демона стилизованными пулеметными лентами. Потеки размягченной плоти тянулись к полу, словно горячий сыр. Монстр стремительно терял форму, теперь он напоминал тающего снеговика, внутри которого жестокие дети похоронили зимой полуразложившуюся собаку. Зрелище было настолько же кошмарное, насколько и неестественное, и только потрясающая нереальность происходящего удерживала меня от истерики. Тот, кто смотрел американский фильм «Нечто», думаю, меня поймет.

— Кфл… Кхл… — захлебывалась отвратительным клокотанием плавящаяся глотка существа.

По кухне растекался тошнотворный апельсиновый запах. Внутри переставшего быть человеческим тела моего приятеля протекали загадочные физиологические процессы, что-то бурлило и билось, пытаясь вырваться наружу. Вскоре оно уже представляло собой единый содрогающийся столб плоти, не имеющий никаких выступающих частей. Внезапно что-то лопнуло в его глубине, Фредди в двух местах треснул сверху донизу и неожиданно распался на три огромных червеобразных тела. Гигантские аскариды бешено извивались в оранжевой слизи, тычась пустыми мордами в ножки стола. Потом одна из них приподняла верхнюю часть туловища, ткнула ею в мою сторону, и до меня донесся омерзительный шипящий свист:

— Крнф-ф-ф-фс-с-сш-ш-ш-ш-ш…

Это уже было выше моих сил, и я заскулил. Огромные черви внезапно сползлись, переплелись между собой, слиплись в жгут и, продолжая превращаться, образовали втроем нечто вроде уродливой бесхвостой ящерицы неопределенного цвета с двумя мордами. Как бы после некоторых раздумий морды чудовищной рептилии также срослись, но зато раздвоилась ее задняя часть. Получившиеся половинки выпустили членистые крабьи конечности, на моих глазах отрастили длинные когти и устроили жуткую междоусобную потасовку, вырывая друг у друга клочья лоснящейся кожи. Поединок закончился вничью. По окончании схватки не прекращавший мутировать Фредди смахивал уже на гигантскую помесь кузнечика и богомола из ночных кошмаров Брема. Насекомое басом прострекотало страшное «Кор-р-рнфр-р-р», вырастило из брюшка ветвистые лосиные рога, покрытые фиолетовыми присосками, сложилось пополам и обернулось гигантской усатой черепахой. Потом невидимые руки скомкали черепаху, как кусок пластилина, и из полученного бесформенного комка плоти и слизи образовалась потрясающая осьминогообразная химера; химеру сменило огромное членистоногое, аналог которому в природе я даже затрудняюсь подобрать; членистоногое превратилось в полужидкое ужасающее существо, отдаленно напоминающее вываренную в кипятке мокрицу; наконец, с Фредди стало твориться такое непотребство, что я окончательно забился в угол, закрыв голову руками и горько сожалея, что у меня нет при себе никаких медикаментов против морской болезни.

Моего коллегу выкручивало и перемешивало, словно белье в стиральной машине, еще минут пять, после чего наступило затишье. Когда я все-таки рискнул краем глаза посмотреть в его сторону, несчастный Фредди беспомощно барахтался на полу в луже оранжевого коктейля. Вид у него, по крайней мере, на первый взгляд, был вполне человеческий, что вселяло некоторый оптимизм.

— Корнфр… Корнфлр… — бормотал Фредди, безуспешно пытаясь оторваться от пола.

Я вовсе не был уверен, что эта история вот так благополучно завершилась. Осторожно покинув свое убежище, я начал короткими шажками приближаться к демону, выставив перед собой табуретку, словно турнирный щит. Добравшись до стола, я сгреб с него первое, что подвернулось под руку — это оказался бокал из-под коктейля — и, коротко прицелившись, бросил его в голову Фредди, готовый в случае опасности мгновенно выскользнуть из кухни. Однако набор сочных трехэтажных фразеологических оборотов, исторгнутых поверженным коллегой, убедил меня, что на сей раз все в порядке.

Этим и закончилась наша славная эпопея с похмельным коктейлем. Измученный метаморфозами Фредди проспал почти сутки, после чего проснулся бодрым и абсолютно здоровым, всецело готовым к новым приключениям и невероятным подвигам на ниве частного предпринимательства. Собрать разлитый по полу коктейль нам не удалось — он быстро впитался в пористый линолеум, попытки воспроизвести его формулу также не увенчались успехом — может быть, нужно было класть не пятнадцать, а тринадцать капель пива «Колос», либо оно оказывалось ненадлежащей выдержки, либо луна была не в той фазе… Что касается загадочного пакетика, то Мао клялся всеми Конфуциями сразу, что в нем был обычный шипучий витамин со вкусом апельсина. Что за химические реакции произошли в тот вечер в нашем миксере, какие магнитные бури способствовали вызреванию мистического напитка — все это осталось тайной, покрытой непроглядным мраком…

У вас есть полное право мне не верить. Безусловно, эта история здорово смахивает на пьяный бред, однако Фредди на память осталось документальное подтверждение того, что все происшедшее с нами было на самом деле. Только никому не говорите. Он обнаружил это подтверждение на следующее утро, когда очнулся от богатырского сна и на подгибающихся ногах направился в туалет. Сначала все было тихо, а потом он, путаясь в спущенных до колен джинсах, с грохотом вломился ко мне на кухню, где я как раз изучал позапозавчерашнюю прессу, развернулся на 180 градусов и тоном, не предвещавшим ничего хорошего, вопросил:

— Корнфлауэр! Что это, по-твоему?!

Откровенно говоря, это был хвост — шикарный двадцатисантиметровый крысиный хвост, торчавший из копчика. По-видимому, процесс метаморфоз завершился на пару секунд раньше положенного, в результате чего бедный Фредди остался с хвостом, как другие остаются с носом. Как я ни доказывал ему, что он сам виноват в передозировке, огромного синяка под левым глазом мне избежать не удалось. Ну и пусть. Зато теперь я всякий раз получаю море положительных эмоций, когда пытаюсь представить, каким образом Фредди объясняет своим многочисленным любимым женщинам появление этого странного атавизма. Кроме того, еще одним положительным моментом этой истории стало то, что мы с Фредди от греха подальше перестали смешивать разнородные алкогольные напитки и вообще почти что перешли на один только пармалатовский апельсиновый сок.

Если вас вдруг заинтересуют какие-нибудь подробности, приходите к нам на пятачок, потолкуем. Сейчас у нас на Горбушке собственная палатка, в которой мы кроме компакт-дисков и видеокассет торгуем банданами, сапогами-казаками и кожаными куртками-косухами. Найти нас в ряду легко — наша палатка украшена внушительной вывеской «АУДЕО — ВИДЕО». Дополнительный ориентир: в витрине палатки висит большой красочный плакат, художественно исполненный Фредди — «Стиль Жизни и Смерти от Харррррлей Дэвидсон!!!!!!»

12 мая 1971 года. Москва, утро.

Демонстрацию решено было провести прямо в лаборатории.

Напрасно профессор Боровский названивал во все мыслимые и немыслимые инстанции, доказывая, что это парализует нормальную работу Института как минимум на неделю. Ничего не помогло. Дорогому товарищу Леониду Ильичу Брежневу остро приспичило взглянуть на все самому.

Дорогого товарища, впрочем, тоже отговаривали. Очкастые референты из цековского аппарата даже успели настрочить докладную, в которой доказывалось, что разработки Боровского в высшей степени сомнительны. В ход пошли даже придирки к родословной почтенного профессора: родители его были родом из Бердичева, известного еврейского местечка, имели в Израиле дальних родственников и к тому же назвали сына Иосифом — наверняка ведь не спроста, а в честь одиозного библейского персонажа… Но ничего не помогло: Брежнев заявил, что сам разберется, кто тут скрытый сионист, а кто просто мутит воду, вместо того, чтобы заниматься делом.

Особой проблемой оказалась охрана. Генсек откровенно не любил топтунов, но при этом очень заботился о своей безопасности. Он-то хорошо знал, как в свое время отправил на пенсию Никиту Хрущева — и ту роль, которую сыграли в этом деле эти неприметные человечки с грубыми лицами. В результате здание Института было буквально нашпиговано людьми с оружием — но только не тот коридор, который вел в лабораторию профессора Боровского.

«…статистика предоставляет для осмысления ряд интересных пропорций, касающихся всех сфер жизнедеятельности человека. В рамках доклада я не буду приводить его полностью. В этом нет особой нужды, ибо предметом моих умозаключений является лишь одно из соотношений…

Номинально возглавляет данный перечень факт, давным-давно набивший оскомину, превратившийся в штамп: одну третью часть времени люди посвящают сну. Яви — оставшиеся трети. Большая, но тем не менее всего лишь половина. В принципе, есть над чем поразмыслить, определяя, что же именно является собственно жизнью. Однако, на мой взгляд, гораздо более интригующей и подозрительной, наводящей на размышления, следует признать долю, которая приходится на так называемый «прием пищи».

Под этим подразумеваются часы и минуты, которые люди проводят непосредственно за столом, плюс время, необходимое для приготовления блюд. Человек неизбежно садится за стол дома, садится в местах общественного питания, в досуговых и питейных заведениях, в больницах и тюрьмах, казармах и санаториях, человек импровизирует, создавая подобие стола в походных условиях… Кто-то ни разу не становился к плите, а кто-то — не отходит от нее по полдня, например, повара и многие домохозяйки. Кто-то изо дня в день перекусывает на бегу, для кого-то неспешный процесс питания — сродни священнодействию, а есть и такие, что единственным стоящим занятием полагают этакие гурманские оргии…

Так вот, статистически усредненное время, включающее в себя и будничные завтраки-обеды-ужины, и неспешные праздничные застолья, и посиделки с друзьями в барах, и деловые трапезы, и ночные набеги на холодильники — равняется примерно двум с половиной часам в сутки. Одной десятой части! Десяти процентам единственного реального богатства, имеющегося в распоряжении у каждого индивидуума — времени человеческой жизни.

Впору воскликнуть: чему же отдает человек указанную «десятину» своего единственного неоспоримого сокровища?! Кому посвящает?..

Согласен, звучит поистине двусмысленно. Особенно — в контексте перечисления церковными канонами совокупности самых неблаговидных пристрастий, за которые после смерти обещано наиболее суровое воздаяние. Эти соблазны издревле поименованы как смертные грехи, и чревоугодие — ни много ни мало! — относится к их числу. Но, опять-таки, резонный вопрос: а что же, собственно, считать чревоугодием? Если упомянутую «десятину» — тогда адресат изменяется кардинально, направление вектора корректируется на противоположное. Прием пищи — это роковая неотвратимость. Недаром во многих языках «живот» и «жизнь» — или синонимы, или далеко не чуждые по смыслу слова… Относить же к греху ублажения желудка то время, что превышает десятую часть жизни, — тем более странно. Следовательно, принципиальное значение имеет именно эта величина соотношения, вызывающая неизбежную ассоциацию с десятиной церковной…

Хочется спросить: для КОГО выдерживается эта пропорция — ни больше ни меньше?! Вопросы. Вопросы. Вопросы… Пища для мучительных размышлений, прошу извинения за невольный каламбур, коллеги.

Хотя многие из вас, наверняка, в эту секунду подумали о том, что на самом деле «пищевая» статья расхода жизни намного весомее. Если приплюсовать время, которое отнимает процесс добывания еды, скрупулезно подсчитать, например, сколько его уходит у современного человека на вынужденное зарабатывание денег для покупки продуктов и напитков, сколько его убивается на мысли о еде, порой всепоглощающие… То есть, в совокупности с косвенными затратами, вышеупомянутое «застолье» составляет чуть ли не половину времени жизни. Сложим с количеством времени, отданным столь же неизбежному сну, и получим ужасающее число. Вывод неутешительный, если не сказать прискорбный: на остальные сферы жизнедеятельности приходится в лучшем случае около двадцати процентов. На все про все, на то, чтобы ЖИТЬ, а не просто набивать живот и спать, времени у каждого человека в распоряжении имеется… на самом деле едва ли пятая часть от того, что человек полагает временем своей жиз…»

Этим словам не было суждено прозвучать на научной конференции, ибо на место ее проведения их автор не добрался, по дороге угодив в автокатастрофу; слова эти — фрагмент аудиозаписи размышлений, которую надиктовал Айвен В. Торсон, доцент кафедры прикладной культурологии Европейского университета в Аахене; носитель — застрявший в листьях клена, растущего близ городского мусоросжигателя, обрывок магнитофонной пленки из разломанной кассеты, некогда содержавшей черновые наброски несостоявшегося доклада.