Спасов день прошел, и дело явно клонилось к осени. В одно утро как-то сразу поднялся холодный ветер и засвистал по всему лесу, откуда только что выбралось стадо. Старший пастух Кочнев, уже старик, с красным, дряблым лицом и чалой бородой, оказался предусмотрительней подпаска. Он до выгона надел кафтан и сапоги, подпоясался веревкой и, закинув кнут за плечо, спокойно стоял поодаль, поглядывая, как скотина припала к свежему жниву, а подпасок Тараска, в одной рубашонке и босиком, поджав под себя ноги, спрятался за кусты и сидел скорчившись. Худощавое, тонкокожее лицо его посинело, и большие серые глаза смотрели так суетливо.

– - Што, видно, придется в деревню бежать? -- с укоризною выговорил Кочнев.

– - Зачем? -- встрепенувшись, спросил Тараска.

– - За одежиной да обуться надо, ишь тебя скорчило…

– - Холодно…

– - Вот я и говорю… Ну что ж, беги, только мне сперва в чащаре сушняку [Чащарь -- густой кустарник. Сушняк -- сухие ветки.] наломай, я, пока ты бегаешь-то, огонь разведу.

Мальчик поднялся с места и, разминая свои застывшие члены, поплелся в чащарь, а Кочнев подошел к большой крайней елке и стал обламывать нижние сучья.

Когда Тараска с охапкой мелкого сушняка вышел из чащаря, то Кочнев уже наломал целую кучу зеленых игольчатых ветвей. Он сбросил их у того куста, где сидел Тараска, опустился на колени и стал укладывать свои и Тараскины дрова так, чтобы удобнее их разжечь.

Через минуту серый дымок тонкой струйкой пробился сквозь зеленый игольник и, ковыляя от ветра, отлетел в сторонку и бесследно расплылся в воздухе. У Тараски блеснули глаза. Он забыл про свой озноб и, чувствуя, что около огня ему будет тепло и без одежины, не захотел идти в деревню.

– - Ну, ты што ж развесил уши-то? -- крикнул на него Кочнев. -- Иди, куда я тебе говорил-то.

– - Не надо, дядя Фаддей, мне и так не холодно.

– - Иди! иди! -- строго приказал Кочнев. -- А то остынешь да свалишься, а там любуйся на тебя… Беги проворней.

Тараска нехотя пошел от костра. Он было обиделся, что старик так настойчиво заботился о нем и прогнал его, но мальчик сейчас же сообразил, что если он скорее обуется и оденется, то вернется к костру в самый разгар, и все удовольствие греться у огня у него впереди. Он прибавил шагу и вскоре был в деревне.

В избе, где они с Кочневым жили на "фатере" и где сохранялась их обувка и одежа, сидел только хозяйкин сын, Кирюшка, ровесник Тараски. Хозяйка с дочерью ушли за грибами. Кирюшка сидел за столом и ел пустую лепешку. По столу бродили, как пьяные, чувствуя свой скорый конец, мухи. Из переднего угла глядели засиженные мухами деревянные образа и закопченная картинка с каким-то безглазым военным. Хотя в избе было тепло, но Тараске показалось так неприветливо в ней, и он сейчас же вспомнил костер и столб дыма…

– - Кирюшка, пойдем в стадо, -- предложил Тараска товарищу.

Кирюшка заправил в рот остаток лепешки и, ворочая ее за щеками, равнодушно проговорил:

– - А што там делать-то?

– - Огонь будем жечь, дядя Фаддей развел уж.

Кирюшка медлил ответом и продолжал спокойно жевать лепешку. Тараска не знал, какой ответ даст ему Кирюшка, и почувствовал зависть к его самостоятельности. Он часто завидовал Кирюшке. Кирюшка был постарше его, из такой же бедной семьи, а сколько в нем упорства, степенности… Он многого уже не боялся и рассуждал, как взрослый. И иногда покрикивал даже на мать. Правда, у него мать была не такая, как у Тараски. Тараскина мать одна держала весь дом, кормила пьяницу отца и всех ребятишек, была такая забочная и расторопная, а эта -- рохля и сама пьяница, с чужими мужиками вино пьет, а огород у ней травой зарос, и, что в нем ни посеяно, все заглохло. Может, потому Кирюшка на нее и кричит, а она ему спускает.

– - Теперь небось большой огонь-то, -- чтобы заманить с собой товарища, опять сказал Тараска. -- Как я пошел, он только разгорался.

– - Ну что ж, пойдем, -- согласился Кирюшка и, смахнув со стола крошки, встал с лавки и потянулся.

Тараска замешкался; его сапожонки ссохлись и с трудом лезли на заскорузлые ножонки. Обувшись, Тараска отыскал свою собранную кое из чего курточку, надел ее и стал искать, чем подпоясаться.

– - Зачем тебе подпоясываться-то? -- спросил Кирюшка.

– - Крючков нет.

– - Пришил бы.

– - Не умею.

– - Ну, матке моей скажи -- она пришьет.

Они вышли из избы и свернули в огород. Налево тянулись заросшие лебедой огороды вдовы, а направо, у соседа, кудрявилась морковь, белела брюква и буйно поднималась кверху темно-зеленая картофельная ботва. Кирюшка остановился, быстро оглянулся на все стороны и вдруг перепрыгнул через две борозды, присел к третьей и, облюбовав одну тину, стал быстро разрывать землю вокруг. Показалась белая, крупная картошка. Кирюшка проворно выковырял ее, запихал в карманы, поставил тину на старое место, обсыпал землею и выскочил опять на дорожку.

Тараска стоял и глядел на эту работу с замирающим сердцем. Когда Кирюшка стал с ним рядом, Тараска опасливо проговорил:

– - А как узнают, ведь за это виски дерут.

– - Так я им и дался, -- уверенно тряхнув головой, сказал Кирюшка.

У Кочнева костер прогорал. Он сидел перед ним на корточках, подбирал несгоревшие палочки и грудил их в середину костра, где уже образовалась серая горка золы. Стадо врассыпную бродило кругом, выщипывая траву на межниках. Кочнев взглянул на стадо и перевел глаза на ребятишек.

– - Вот к разу, а у меня все дрова погорели; идите, поломайте суков побольше, а я обойду скотину.

Ребята скрылись в елках, а Кочнев, поднявшись с земли и вскинув за спину кнут, пошел облучать стадо.

Когда он вернулся к костру, то на потухавшем огне лежала целая куча новых сучьев, две сухие ольховые палки и гнилой пенек. Огонь, замиравший было, точно проснулся и жадно накинулся на новую пищу. Густой дым поднимался столбом. Ребята оба стояли в стороне, и у них весело горели глаза.

Столб ветром наклонился к земле. Кирюшка вдруг бросился в середину его и крикнул:

– - Тараска, видишь?

Но он сейчас же закашлялся и выскочил вон. Лицо у него густо покраснело и по щекам катились слезы.

– - Задохся, -- объяснил он, сел на землю и стал глядеть, как из костра струилась серая неосязаемая масса и расплывалась кругом, широко стелясь по земле.

Тараске захотелось испытать то же, что Кирюшке, и, когда столб немного пригнулся, он бросился наперерез его. Но и Тараска, так же как и Кирюшка, выскочил вон. Во рту у него появилась едкая горечь; из глаз бежали слезы, и что-то ударило в голову. Ее слегка затуманило, и в мозгу появился легкий пьяный дурман.

– - Што, гоже? -- спросил Кирюшка.

– - Гоже, да не очень, -- ответил Тараска, -- больно горько.

– - А как же люди курят-то, совсем дым глотают?

– - Там немного, а тут много.

– - И там другой хватит, што в нос назад попрет.

Кочнев подсел опять к костру, присматриваясь, как делает свою работу огонь. Красное пламя, придавленное сырой, тяжелой массой зеленых неподатливых ветвей, напрягало все усилие, чтобы выгнать сырость, мешавшую ему овладеть добычей. Сучья корчились, шипели, пищали, но все-таки уступали, бессильные противодействовать врагу. А враг, чувствуя свое превосходство, набирался все больше куражу и становился точно бешеным. Он жадно хватал каждую подсушенную ветку и, обняв ее, перескакивал на другую, а с другой -- на третью. Вскоре дым ослабел, и на верх кучи выскочило торжествующее пламя и высокими языками запрыгало вверх. Ребятишки быстро подскочили к огню, замахали над ним руками, совали в огонь ноги. Буйный хмель торжествующей силы сообщился и им, и они завертелись вокруг костра, забыв все на свете.

Забылся и Кочнев. Он ведь не маленький. Ему не к лицу уже такие забавы, но что-то такое притягивало старика к пылающему костру. Острая ли теплота, что разливалась от огня, воспоминания ли детства, когда и для него игра у костра была первым удовольствием, а может быть, что-то еще более далекое, неясное, непонятное, совсем древнее, что таилось в его воспоминании, но чему он не помнил ни времени, ни места.

– - Прогорает, -- уныло выговорил Кирюшка, заметив, как огонь быстро испепелил остатки сучьев и, подбирая их, расходился в стороны, делаясь все меньше и меньше.

– - Подбавляйте еще, -- милостиво разрешил Кочнев.

Появились новые охапки дров. Огню была задана новая работа. Он и эту работу выполнил с честью. Золы была уже большая кучка. В нее закопали Кирюшкину картошку. Когда картошка упеклась, все трое съели ее. Едой ребята выпачкали свои лица; глаза у них потускнели, но они испытывали тупое блаженство, и оба считали себя очень счастливыми.

Вечером, когда пригнали скотину, и на улице совсем стемнело, и в избах все поужинали, Тараска с Кирюшкой пошли по деревне. Деревня готовилась спать. По случаю спожинок [Спожинки -- религиозный пост, совпадающий по времени с окончанием жатвы] песен не пели, и молодежь собралась в одну кучу на проулке и болтала, что кому взбредет на язык, а подростки играли в ловички. Кругом стояла тишина. От овинов доносился приятный запах сушеных снопов. Ребятишки чувствовали этот запах и воображали, что делается в теплушках: горит огонь, там тепло и светло, и так хорошо лежать около этого огня. Но им нельзя туда попасть. Тараска был чужой в деревне, а Кирюшка бобыль, у них не было ни хлеба, ни овина…

Ребятишки прошли всю деревню и, вернувшись назад, стали искать места, где бы им приткнуться сесть. Около больших ребят было шумно, и им туда не хотелось; на красном посаде у Варвары потушили огонь. Эта изба стояла на отлете. Если усесться на завалинку, то с нее хорошо видно и никому не помешаешь. И ребятишки подошли к Варвариной избе и сели на облюбованное место.

С этого места улица шла по скату к речке. За речкой вдали мелькали огни в соседних деревнях. Заречье была самая дальняя деревня, но она расползлась на пригорке, и в ней мелькало больше огней, чем в других. Еще к заходу солнца небо прочистилось, а сейчас по всей глубине его горели яркие звезды. Среди звезд многие были такие крупные и сочные… Особенно крупными показались те, что были ниже над землей. Часто звезды кучились разными фигурами: то венчиком, то кочергой, то вроде креста. И чем больше вглядываешься в небо, тем больше находишь там таких фигур.

– - Тараска, -- спросил Кирюшка, -- что такое: по-над яром ходят ярки, а рогатый баран в стороне стоит?

Тараска не знал. Кирюшка с, сознанием своего превосходства воскликнул:

– - Эх ты, а еще пастух! Вот на что мы глядим-то!

– - Небушко, -- сообразил Тараска.

– - Звездочки… а пастух -- месяц. Когда рождается, все с рогами, -- внушительно сказал Кирюшка и сейчас же задал новый вопрос: -- А што такое: лысенький теленочек в подворотню глядит?

– - Нет, вот я тебе загадаю! -- вдруг весело и возбужденно воскликнул Тараска. -- Ни за что не отгадаешь, ни за что!..

– - А ну, посмотрим, загадывай!

– - Новая посудина, а вся в дырах?

– - Ого-го! -- захохотал Кирюшка.-- Какую новость сказал -- решето!

Тараска опешил. Он вспомнил, как прошлую зиму он сидел около матери, когда она шила. Она загадывала ему загадки, а он отгадывал. Он много отгадал, а на этой споткнулся и долго ломал голову, а Кирюшка сразу ее разрешил. Верно, он ее раньше знал.

– - А какие ты еще загадки умеешь? -- спросил он Кирюшку.

Но и у Кирюшки уже пропал интерес к загадкам, и он со скукой проговорил:

– - Никаких, да и плевать на них, только язык ломаешь. Нам бы теперь еще что-нибудь… покурить бы…

– - Курят-то большие, -- несколько озадаченный, вымолвил Тараска.

– - И мы бы покурили, был бы табак.

Тараске никогда не хотелось курить. Да и мать ему наказывала, чтобы он не баловал табаком. А Тараска слушался матери.

– - Курить -- грех, -- убежденно проговорил Тараска.

– - Грех-то можно и в орех. Если бы я на твоем месте был, и табачку, и спичек завел бы: захочу -- покурю, захочу -- огонь разожгу…

При упоминании об огне Тараска сейчас же вспомнил давешний костер, и на сердце у него стало теплее. Он сладко улыбнулся и проговорил:

– - Огонь разводить хорошо. Летошний год мы у себя в деревне печки на кочках делали. Выдолбишь яму, набьешь палками -- они и горят, а из трубы дым идет.

– - Это-то што, в кочке какой огонь, а мы весной тетеревиные шалаши жгли. В одной чьи-то заряды остались; как начали они палить: пу-пу!.. мы думали, и нас-то-убьет.

Ребятишки размечтались, не замечая ничего в окружающем. А между тем в Заречье, средь мелькавших там и сям огоньков, вспыхнул новый, но не звездочкой, как другие, а в целый сноп. В одну минуту этот сноп вырос в копну и стал быстро разрастаться ввысь и вширь, и над ним закудрявился мутно-красный столб дыма.

– - Гляди, горит! -- воскликнул испуганный Тараска, и оба мальчика привскочили, точно кто их толкнул с завалинки, и во все глаза уставились на развертывавшуюся вдали картину.

Пожар заметили и большие ребята и тоже сорвались с мест и, топоча ногами, выбежали на середку.

– - Што это -- дом или овин? -- спрашивал кто-то.

– - Небось овин.

– - Гляди-ка, дом, -- ишь, как широко забирает.

– - Батюшки, ночь ведь, вот сердечные!..

– - Нужно будить старосту -- чай, трубу погонит. Зазвонили в доску. Из дворов выскакивал испуганный народ. Стали собирать подводы, чтобы везти трубу с бочкой. Многие шли пешком; а ребятишки стояли как вкопанные и во все глаза глядели, как вдали, на фоне ночной темноты, пылало огромное пламя, кружились красные галки, клубился мутно-розовый дым и, широко раскинувшись над пожаром, казался висячим щитом, не пускающим огонь выше разгонять ночную тьму.

– - Зарево какое! -- вздыхая, прошептал Тараска.

– - Вот у нас бы так! -- сладострастно облизнувшись, проговорил Кирюшка.

Когда Тараска заснул, ему приснился сон. Будто бы он сидел на ореховом кусту, а под кустом был пень. И кто-то зажег этот пень, и на Тараску шел дым. Ему было душно и весело. Тараска был очень рад такому сну и проснулся бодрый и веселый.

Сегодня Кочнев с утра заставил его обуться и одеться. Все-таки, когда стадо вышло в поле и скотина припала к траве, Тараска сказал:

– - Опять бы огоньку развести!

– - Что, знать, полюбилось? -- улыбаясь, спросил Кочнев. -- Вот ужо, погоди: как скотина набьет мамон [Мамон -- живот, желудок.], то мы и разведем.

Тараска оскалил зубы и, засунув рукав в рукав, побрел на другой конец стада сторожить, не пробралась бы какая в овсы. Он раздумывал о вчерашнем пожаре. И сегодня было видно, как дымилось Заречье и временами долетал едкий запах перегорелой ржи. Уже было известно, что сгорела молотилка у богатого мужика. Тараска представлял, как гулял и пировал огонь, как жрал длинные слеги и в минуту глотал целые пуки соломы. Сердечко его замирало от тайной жуткости, и он не один раз вздохнул.

"И отчего такое? -- недоумевал Тараска. -- Чиркнешь спичку, и вдруг откуда что возьмется… пойдет чесать, успевай отскакивать…"

И оттого, что он не знал, откуда берется огонь, жажда видеть работу огня у него увеличивалась.

Его разбирало нетерпение, когда придут полдни, чтобы на свободе опять потешиться вчерашней потехой.

Сегодня к огню Кирюшка пришел сам, незваный. Опять у Кирюшки была картошка, и они по-вчерашнему ломали и таскали сучья, прыгали в дыму, катались около костра по земле, а потом пекли и ели картошку. Опять они были довольны и счастливы и весь вечер сладко вспоминали сегодняшний день.

А жизнь кругом шла своим чередом. Мужики очистили льняное поле, и пастухам стало можно гнать туда скотину. В этом поле не было ни пенушка, ни кустика. Жечь было нечего, и этот день пришлось обойтись без костра. Также на другой день и на третий. Тараске становилось скучно. Но на четвертый день, вечером, когда пригнали скотину, Кирюшка встретил Тараску у своего двора и радостно сообщил ему:

– - Я спиц добыл!

– - Где?

– - У матери упер. Она лазила в сундук да не заперла, а я узетил [Узетил -- подсмотрел, увидел.] да стащил… целый коробок…

У Тараски забилось сердечко от радости… Вот ловко! Теперь они без Кочнева могут развести огонь, когда захотят. И разведут -- вот дай срок. Тараска сейчас же отправился на постой, наскоро поужинал и прибежал на "фатеру". Кирюшка ждал его у крыльца. Он не дал ему подойти к двору и сказал:

– - Пойдем шляться?

– - Пойдем.

В деревне шла суета: хлопали калитки, скрипели валы у колодцев. Старостина молодуха бегала под окном и спрашивала, нет ли чужих ягнят. Подъезжали на телегах от овинов из поля и выпрягали лошадей. Но вот суета прекратилась. С каждой минутой становилось тише. Шумно было только опять у того двора, где собирались большие ребята. Мальчики опять подошли к Варварину двору, уселись на завалинке; но у них сегодня плохо налаживался разговор. Обоих занимала одна думка: как бы им пустить в оборот то сокровище, что раздобыл Кирюшка. Об этом они вскоре и заговорили.

– - Погреться бы… холодно что-то, -- притворно ежась, проговорил Кирюшка.

– - Ступай полезай на печку да грейся, -- отозвался Тараска.

– - На печке-то зимой насидишься, а теперь бы в лесок да развести огонек.

– - Ночью-то боязно…

– - Чего бояться-то?

– - Мало ли чего? В лесу всякого добра много… дядя Фаддей намедни про лешего сказывал.

– - Кто их видал, леших-то?

– - Видели, стало быть… не леший, так другой какой нечистый. Их ведь много…

– - А что они нам сделают-то?

– - Што? -- Тараска замялся. Он не знал, что нечистый может сделать человеку. Наконец надумал: -- Што? Испужает.

– - Это и я тебя испужать-то могу: выворочу шубу, спрячусь за углом да как выскочу -- вот и будешь знать…

– - Все-таки, -- уклонился от леса Тараска, -- от деревни далеко. Если за сарай пойтить?

– - Пойдем за сарай, -- сейчас же согласился Кирюшка.-- Мне курить охота.

– - Нишь ты и табаку нашел?

– - Табаку нет, а бумажки добыл большой лоскут!.. Сверну и буду курить.

– - Вот сласть! -- удивленно крутнул головой Тараска.

– - Не все сладко, что хорошо. Вот и вино горькое, а ведь как дуют-то.

– - Тоже сдуру… Я и вино никогда не буду пить.

– - Што ж ты, в монахи пойдешь?

– - Не в монахи, а в Москву. Из наших местов все больше в Москву ходят деньги наживать…

– - А я пошел бы в солдаты… Только не возьмут. Один сын, а одного не берут. Вот если мать подохнет…

– - Как же без матери-то?

– - А на кой она мне -- што мне, титьку сосать?..

– - Рубашку сшить некому будет…

– - Сошьют… Не у всех матери-то небось, а нагишом никто не ходит.

Они дошли до большого проулка, что вел за сараи, и свернули в него. В проулке было не так смело, как на улице, и они невольно приумолкли, съежились, и шаги их стали опасливее. Когда проулок кончился, пересекли дорогу. За дорогой дремали сараи. Ребята наметили один на отлете, где лежало несколько бревен, две лапы и куча еловой шелухи и хворосту, и, завернув за угол, полезли на бревна. Они уселись рядышком, и Кирюшка тотчас же достал из кармана мятую бумажку и стал свертывать ее в трубку. Тараска не понимал, зачем он хочет горчить себе во рту. Ему хотелось совсем другого: развести хоть маленький костерчик, прилечь бы к нему, погреться, как было тогда в стаде, и одно это его занимало.

Между тем Кирюшка соорудил цигарку, вставил ее в рот и полез за спичками. Вытащив из кармана коробку, он, как большой, держа в зубах цигарку, стал чиркать спичку. Спичка вспыхнула и потухла. Другая прогорела дольше. Кирюшка поднес ее к цигарке и затянулся, но сейчас же закашлялся, выронил цигарку и спичку. Тараска подхватил горящую бумажку и отбросил ее в сторону.

– - Была тебе охота во рту коптить!

– - Без табаку, верно, не скусно, -- продолжая кашлять, согласился Кирюшка.

– - Давай лучше дровец пожгем.

– - Ну што ж.

Они сползли с бревен, взяли по охапке хворосту и шелухи и отошли в сторону. Дул небольшой ветерок, и сучья не загорались на открытом месте. Пришлось подвинуться ближе к сараю. Здесь огонь загорелся, сухая смолистая шелуха знойно вспыхнула, и столб желтого пламени, колеблясь, затрепетал в вечернем воздухе.

– - Это лучше твоего курева-то! -- в восторге пролепетал Тараска.

У Кирюшки засверкали глаза, и он проговорил:

– - И то хорошо! Надо бы побольше подложить.

– - Будет и этого. И то как бы до сарая не достало.

– - Небось, -- изменившись в лице и стиснув зубы, проговорил Кирюшка, взял новую охапку сухих дров и бросил ее на огонь.

Огонь на минуту смутился: пламя оборвалось, в куче засипело как будто от неудовольствия, что помешали его работе. Но вот пламя опять собралось с силой и еще энергичнее рванулось вверх, колыхнулось и лизнуло за рога одну лапу. Ребятишки, не ожидавшие от огня такой прыти, растерялись. У Тараски ушла в пятки душа. Он побледнел и выговорил:

– - Сарай загорится.

– - Ну так что ж, -- бесстрашно проговорил Кирюшка, -- поглядим, как.

Он жадно глядел, как расходился огонь, а Тараска подвигался к нему и лепетал испуганно:

– - Надо раскидать.

– - Не трожь! -- крикнул Кирюшка и отдернул его за руку.

Пламя разрасталось. Оно колебалось во все стороны, крутя дымчатыми космами и выбрасывая вверх большие красные искры. Искры взлетали все выше и выше. Вот одну отнесло ветром под соломенную застреху [Застреха -- нижний край крыши, тот, который образует навес] сарая; искра спряталась там и застряла. С минуту от нее не было никакого следа. Но вдруг застреха закурилась, показался огонек, точно свечка; на огонек пахнул ветер, и на месте свечки стало сразу большое круглое пламенное пятно.

– - Загорелся! -- вытаращив от ужаса глаза, не своим голосом крикнул Тараска.

Кирюшка отбежал в сторону и, подняв голову кверху, увидел, что действительно огонь, появившись над застрехой, разрастался и спешил охватить весь верх сарая. Он разинул рот и не знал, что им теперь делать. Вдруг послышался топот бегущих ног, и в проулке показались большие ребята. Они подбежали к загоревшемуся сараю, взглянули на стоявших безмолвно мальчишек, и один парень крикнул:

– - Што ж это вы, разбойники, наделали!

Этот крик точно разбудил ребятишек. Они брызнули в разные стороны и вмиг исчезли в сгустившейся от огня темноте.

Ребята не погнались за ними, а одни бросились ломать ворота у горевшего сарая, чтобы вытащить из него что можно, а другие полезли отстаивать соседей.

Тараска выбежал за черту деревни, оглянулся и увидал, что Кирюшки с ним не было. Кругом становилось видно: сарай пылал вовсю и заливал вокруг красным дрожашим светом. По деревне поднимался шум. Кричали и выли мужики и бабы, почему-то ревели коровы, шла какая-то стукотня. У Тараски замер дух; он отвернулся от сарая и опять побежал.

Перед ним уже мерещился лесок, где они с Кочневым спасались от дождя. Огонь от пожара освещал и лесок, и видны были все прогалки [Прогулки -- пустые пространства среди леса, кустарника: поляны, лужайки и т. п.]. Тараска бросился в один из прогалков и забежал за елки. Он скрылся от света; его теперь не разглядеть, но он весь дрожал от страха; сердечко у него колотилось и спирало дыхание. Мальчику было так тяжело и тоскливо. И чем дальше, тоска разрасталась -- в голове стояла одна мысль:

"И зачем мы это только затеяли?"

Невольно ему представились последствия. Он сознавал, что до них доберутся и расправятся. Хорошо, как не сейчас! А если сейчас? Сарай горит уж, можно бросить в огонь. У Тараски пробежали по спине мурашки, и ноги отказались служить.

Он был в лесу, куда он боялся ночью ходить, но сейчас этот страх пропал. Ему казалось лучше забиться в самую глубь елок, чем быть брошенным в огонь. Лес Тараска знал хорошо, и, хотя в середине его было темно, он все-таки знал, куда он идет. Вот островок… Тараска пригнулся и полез в самую середину чащаря, присел на игольник и стал прислушиваться.

У пожара шумели еще больше; видимо, сбежалась вся деревня, но огня уже отсюда не было видно. Это немного успокоило Тараску. "Не найдут!" -- подумал мальчик. Но сейчас же он опять с грустью подумал: "А все-таки этого не спустят -- приметили, чай, кто, а то Кирюшка сознается".

И опять его сердечко заныло, к глазам подступили слезы, и у него снова вырвались покаянные слова:

– - Зачем это мы только сделали?

Тараска стал обдумывать, как ему отбояриться от угрожающей расправы, но ему ничего не приходило в голову. Оттого, что он боялся, в голове у него путалось, и это более угнетало его. Он не выдержал, склонился головой к земле, как подбитый колос, весь съежился и заплакал.

Он плакал тихо, беззвучно, но слезы обильно катились из его глаз. Чем больше плакал он, тем больше съеживался. Наконец он совсем приник к сухому игольнику и заснул…

Пробуждаясь утром, Тараска услыхал, что за окнами шел какой-то разговор. Разговаривали крупно какие-то мужики. Мальчику стало любопытно, что это за мужики там разговаривают. Но вдруг в его памяти выплыло вчерашнее. "А может быть, это был сон?" -- поспешил подумать мальчик, но память сказала, что не сон. Тогда Тараска понял, почему за окном идет мужичий разговор, и из него точно выдернули становую жилу [Становая жила -- позвоночник]; он опустился, нахохлился и еле мог шевельнуть руками и ногами.

Два мужика вошли в избу. Один -- старый, бородатый, Сонькин отец; другой помоложе -- москвич Никандр, стриженый, с серыми холодными глазами.

– - Ну, где они, молодые поджигатели-то? -- сказал Сонькин отец. -- Встали с постели али еще не поспели?

Он ухмыльнулся и взглянул на печку, где копошился Тараска. И то, как он взглянул и как сказал свои слова, так подействовало на Тараску, что ему вдруг стало не страшно. Он быстро слез с печки; в это время в чулане мать расталкивала Кирюшку.

– - Вставай, будет нежиться-то, мужики за вами пришли.

– - Вот им проборку на сходке сделают, чтобы не отважились так, паршивцы, -- совсем другим тоном, чем Сонькин отец, выговорил Никандр. -- Если бы ребята не поспели, не миновать бы всем сараям гореть.

– - С огнем шутить нельзя, -- в тон ему проговорил Сонькин отец, -- огонь -- что солощая [Солощая -- неразборчивая в еде.] лошадь: куда шея достанет, все выщипет.

– - Пощипал бы, нечего сказать, в затылке почесал бы! И как вы удумали? -- обратился к ребятам Никандр.

– - Ну, нам нечего им допрос делать, их на сходке спросят… А вы справляйтесь скорей да пойдемте.

У Тараски дрожали руки, когда он обувался. Кирюшке помогала мать. Она глядела на ребят так, как бы сочувствовала тому, что ребят выведут на сходку, и в то же время ей было жаль сынишку. Она тоже волновалась, и у ней дрожали руки.

Кочнев справлялся молча, тяжело; он сегодня запоздал с выгоном скотины и не хотел ее выгонять до конца сходки.

Тараске вдруг стало жалко, зачем он ночью пришел домой. Лучше бы ночевать в лесу, а там бы он вышел в стадо к дяде Фаддею, и дело б как-нибудь сошло. Дрожь и холод внутри разбирали его снова, и он еле владел собой. Но вот ребята справились совсем, и Сонькин отец, скомандовал:

– - Ну, идем!

Все пошли из избы. Сходка была посреди деревни.

Уже всходило солнце. Лучи его обливали красный посад. Все было мокро от росы, и дворы были точно выкупанные. Сходка жалась к Хрущеву двору и глухо шумела. Когда мужики увидали, что поджигателей ведут, перестали говорить и встретили ребятишек зловещими взглядами. И по этим взглядам нельзя было думать, что дело кончится добром.

– - Вот они, собачьи дети! -- хрипло выкрикнул, глядя на них, рыжий Шенунов. -- Возьми их, куда хошь девай -- хошь тес теши, хошь дрова руби…

– - Много в них мозгу, ими подворотню не заткнешь.

– - Подворотню не заткнешь, а сами дырку сделали -- возами не законопатишь, ехидно вздохнул, прищурив глаза, благочестивый Хорьков

– - Вы что ж это, такие-проэтакие, зачем стали сарай поджигать? -- набросился на ребятишек староста, и все приумолкли, ожидая, что скажут ребята в свое оправдание.

– - Мы сараев не поджигали, -- бойко и серьезно ответил Кирюшка.

– - Как -- не поджигали? -- вскипел староста. -- А отчего же сгорел Прасковьин сарай? Иль на него из пруда выкинуло?

– - Мы только огонь разожгли.

– - А нешто можно около стройки огни жечь?.. -- не вытерпев, крикнул, сразу делаясь красным, Хорьков.

Вслед за ним дружно загалдели другие мужики. Тараска вздрогнул, оглянулся кругом и увидал у всех покруглевшие глаза, искаженные лица и широко разинутые рты с болтающимися в глубине языками. И ему опять стало страшно так же, как когда в избу входили посланные за ними. Шумный, бессвязный галдеж продолжался долго, потом стали выделяться отдельные слова:

– - Розог надо, да выпороть хорошенько!

– - Беспременно, чтобы вперед неповадно было!

– - Запороть их надо, а не выпороть! -- пискливо крикнул Хорьков.

Кто-то куда-то пошел, а мужики опять продолжали кричать и волноваться. Они плотной стеной окружили ребятишек, и, если бы ребятишки вздумали убежать, им негде было бы выскочить. Тараске почему-то захотелось сесть, а Кирюшка громко заплакал.

– - Да неужто вы вправду их стегать будете? -- послышался голос Кирюшкиной матери.

– - Нет, чесаться… Почешемся да и разойдемся.

Вслед за вдовой что-то крикнул Кочнев. Но его голос был так слаб, а у мужиков злоба все расходилась. Их стена становилась все плотнее. Теперь уж и с той стороны не было возможности пробраться к ребятам.

Вот над головами мужиков поднялся целый пук свежих, с осмуненными [Осмунённые -- оборванные одним движением.] листьями березовых ветвей. Пук стали делить. Вдова опять закричала, но увесистые кулаки Никандра отолкнули ее; а Кочнев, бледный, с дрожащими губами, что-то бормоча вслух, размахивая руками, быстро пошел со сходки…

Оба огнепоклонника лежали на лавке у вдовы в избе, причем Кирюшка лежал, где обыкновенно и спал, в чулане, а Тараску поместили на коннике. Кирюшка то и дело ворочался и охал, а Тараска вытянулся, как плеть. Лицо у него было бледное, глаза закрыты, он тяжко, прерывисто дышал и изредка стонал.

Вдова сегодня отпустила свою девку одну на работу, а сама осталась дома и не выходила из избы, наблюдая за обоими. Кирюшка успокаивался и засыпал на целые часы, но Тараска был все в одном положении. К вечеру у него открылся бред, он вскакивал, кричал: "Огонь! огонь!" -- или начинал звать мать и громко, неистово плакал. Кочнев его уговаривал и все ругал "мир".

– - Медведи нестриженые! Справились! Одолели! Хватило силушки, дьяволы!

– - Если бы я своего не вырвала, и моего бы так, -- говорила вдова.

– - Твой-то поздоровше, он вон Шепунову палец откусил, а этот не то, -- стебелек… надо матери письмо писать…

Кочнев пошел в волость писать письмо. Вернулся к петухам. Тараске все не было лучше. Всю ночь Тараска пробредил и утром лежал, не открывая глаз. Он не поднимал головы и принимал только питье. Кирюшка же с утра встал с лавки и перешел на печку, а после обеда стал ходить по избе.

Тараска был в одном положении еще два дня, а потом ему стало хуже. В это время в деревне появилась незнакомая, понурая баба, с бледным морщинистым лицом и выцветшими глазами. Она спросила, где живут пастухи, и прошла в избу к вдове. Тараска в это время лежал уж под образами. Баба порывисто подошла к нему, взглянула ему в лицо и вдруг залилась слезами.

– - Чуяло мое сердце, что не сносить ему головушки в чужих людях. Как я упиралась погодить годок! А мой пьяница затвердил, што нечего годить. Польстился на пятнадцать целковых.

– - Ну, може, еще выправится, -- утешала ее вдова.

– - Где выправиться, когда такие мялы прошел. Ведь он, как вербовый прут, хлипкий, где ему это вынести…

Она сняла одёжину, подсела к голове мальчика и долго, пристально глядела, как он дышит, и слезы градом катились из ее глаз.

Перед вечером Тараска очнулся, открыл глаза. Мать поворотила ему голову к себе и стала спрашивать, узнает ли он ее. Но Тараска не узнал. Он тихо пролепетал:

– - Звезды-то какие, как огонь! Огонь! -- вдруг вскрикнул он, захныкал, застонал и опять впал в беспамятство.

К утру Тараска умер.