Скользнув рукой по темно-коричневой лакированной поверхности стола, Толстый Барселона подхватил маленькие серо-желтые кубики с почти стершимися гранями.

Зеленый Фирштейн достал из коробки костяные кружки ветров и разложил иероглифами вниз. На оборотной стороне каждого кружка красным фломастером были выведены прописные: E, S, W, N.

Они играли давно, но к иероглифам так и не привыкли.

Восточный ветер — Толстый Барселона — бросил кости: шесть.

— Ветер Бреши — Западный, — посчитав, объявил он и положил кости перед Зеленым Фирштей ном.

Бросил Зеленый Фирштейн.

— Шесть. А у тебя сколько было? — переспросил он у Толстого Барселоны.

— Тоже шесть.

— Значит, двенадцать.

Зеленый Фирштейн отсчитал шесть камней от правого конца Стены и проделал в ней Брешь. Свободные камни легли на свои места.

— Начинаем с шестерок, вы заметили? — спросил наблюдательный Старик Качалов.

— Это пока, — успокоила его Сонечка. — А вот и официантка. И опять новенькая.

— Они тут часто меняются, — согласился Толстый Барселона. Он сплел пальцы рук у подбородка и повернул голову к официантке. — Нам четыре светлых пива, тарелку фисташек и пепельницу. Как обычно.

Официантка похлопала глазами, разглядывая выложенную на столе Стену, потом быстро кивнула и исчезла. Зеленый Фирштейн начал раздавать камни.

Маджонг попал к ним давно — лет пятнадцать назад, — и уже никто не мог сказать наверное, откуда он взялся. Сонечка смутно припоминала, что обклеенную потертой зеленоватой тканью картонную коробку с ручкой и двумя костяными застежками она купила на Сенном рынке, когда там еще можно было что-то купить. Камни были грязные, то есть жирные, и Сонечка уверяла всех, что даже постирала их порошком «Лотос» в своей старой посудомоечной машине. Собственно, только это она и могла сделать с бамбуковыми камнями, на которых красной, синей и зеленой красками были нанесены непонятные ей рисунки. В маджонг она тогда не играла, правил не знала, и уже год спустя сама не могла бы сказать, как попала пыльная коробка со стираными камнями на верхнюю полку в коридоре.

У Зеленого Фирштейна была своя версия. Хмуря брови и закатывая глаза, словно стараясь заглянуть в прошлое, он уверял, что коробку вместе с обручальным золотым кольцом, коллекцией европейских монет XIX века и долговой распиской частного предпринимателя Ма Цзян Чэна (свидетельство о регистрации УХ-98765, выдано Печерской районной в городе Киеве администрацией) на 800 долларов США приволок ему молодой киевский финансовый гений Эрик Троцкий примерно за неделю до того, как его зарезали на улице Гринченко, возле ресторана «Лестница». Фамилию Эрика Зеленый Фирштейн забыл, а может, и не знал никогда, потому что Эрика с шестого класса средней школы за склонность к неумеренной болтовне не по теме все звали Троцким. Если честно, то кличка Троцкий по этой же причине неплохо подошла бы и самому Зеленому Фирштейну. Он говорил, что Эрик одолжил у него на три месяца тысячу долларов под десять процентов ежемесячно, но вернуть не смог и взамен отдал все перечисленное выше. Может, так оно и было, а может, Зеленый Фирштейн, как обычно, соврал. Откуда, если подумать, в девяносто первом году у Фирштейна могла взяться тысяча долларов? У него и сейчас, когда долларов в Киеве — хоть витрины обклеивай, этой тысячи нет, а тогда ему и подавно взять ее было негде. Точно, соврал.

Толстый Барселона, напротив, ничего не выдумывал, и если заходил разговор об истории их маджонга, рассказывал честно, что коробка среди бела дня просто свалилась ему на голову. Но убила не его, а его бабушку. И хоть это было не совсем правдой, с ним никто не спорил.

Когда-то все они жили в одной коммуналке — большой светлой квартире с окнами на юг и на восток. У каждого была своя комната, а кухня, сортир с ванной, прихожая и недлинный, но извилистый коридор с неровным полом и бесчисленными полками по стенам — общими. Вот с одной из верхних полок в самом центре коридора маджонг и свалился на голову Толстому Барселоне, когда тот пытался достать плетеную корзинку со старыми тряпками, дверными ручками, крючками и оконными шпингалетами. Свалился не только маджонг, но и плетеная корзинка и две стеклянные банки, и сам Барселона не устоял на колченогой стремянке, хорошо хоть стоял не высоко. На грохот, который раздался, когда все это посыпалось на дощатый пол коридора, а потом брызнуло осколками в разные стороны, повыскакивали из своих комнат все, кто был дома. Даже бабушка Барселоны. Ее, кроме самого Толстого Барселоны, никто не видел лет десять и живой больше никогда не увидел, потому что на следующий день она померла. Вряд ли на нее так подействовал вид сидящего на полу коридора и яростно матерящегося внука с маджонгом в руках. Просто бабушке пришло время помирать. А всем им вскоре пришло время продать квартиру с окнами на юг и восток и получить за нее хорошие деньги. На эти хорошие деньги они купили паршивые двухомнатные жилища на Троещине, Воскресенке, Теремках и Борщаговке и разъехались, чтобы жить новой и светлой жизнью с окнами на разные стороны света.

Все, кому приходилось продавать одну квартиру, чтобы купить другую, знают, какой это головняк и геморрой. Просмотры, задаток, нотариус, договор, опять просмотры, другой задаток, другой нотариус и другой договор; ремонт, рабочие, сроки, скандалы с покупателем и продавцом, наконец, переезд в квартиру с недоделанным ремонтом, закончить который не удастся уже никогда.

У них к этому списку добавился еще один пункт — маджонг.

После исторического полета Барселоны со стремянки Зеленый Фирштейн и Сонечка взялись выяснять, кому же принадлежит коробка со стираными фишками, Толстый Барселона хоронил бабушку, а Старик Качалов опрашивал друзей и знакомых. Старик Качалов был настойчив и дотошен, и уже на девятый день, когда Толстый Барселона выставил водку и к ней что бог послал, чтобы помянуть бабушку, в квартире появилась ксерокопированная французская брошюрка с правилами игры в маджонг.

Что они там перевели с французского, который знали очень приблизительно, и какие правила установили для себя, выпив водки за помин бабушкиной души, об этом нам известно мало, да оно и неважно. Сотни миллионов людей, собравшись в компании по четыре, на всех континентах, включая, надо думать, и Антарктиду, часами выполняют последовательности движений, которые называют игрой в маджонг. Это разные последовательности отдаленно похожих движений, а все, что их объединяет, — набор из 144 камней и слово «маджонг», которое на разных языках тоже звучит и пишется по-разному. Поэтому нет никаких оснований говорить, что они играли в неправильный маджонг, главное, что правила были и игроки их признавали. Поэтому они решили, что могут не забивать себе голову пустяками.

Полгода, пока шли переговоры с покупателями их общей квартиры и продавцами их будущих жилищ на Троещине, Воскресенке, Теремках и Борщаговке, пока подписывались договоры и из рук в руки передавались задатки, этими договорами совсем не оговоренные, пока шли ремонты и даже когда начались переезды, они собирались по вечерам у Толстого Барселоны в комнате и за маджонгом обсуждали дела. Они давали друг другу советы, жаловались на рабочих, делились опытом и адресами магазинов, в которых можно взять шпаклевку и обои подешевле, и перекладывали палочки с точками из общей кучи в кучки поменьше. Кстати, палочки — единственное, чего не хватало в коробке, свалившей Барселону с колченогой стремянки в коридоре коммуналки. Все сто сорок четыре камня: бамбуки, круги, иероглифы, ветры и драконы были на месте, на месте были цветы и сезоны, костяные кружки с названиями ветров и серо-желтые кости с почти стершимися гранями тоже никуда не делись, а палочек для счета в коробке почему-то не было. Эти палочки несколько дней спустя, еще до появления копии брошюры с правилами, раздобыл Старик Качалов. Он зашел в канцелярский магазин и купил обычные пластмассовые палочки, с помощью которых учат считать первоклассников. Палочки подошли.

Последний раз в своей старой квартире они играли на ящике, куда рабочие, нанятые новым владельцем, сложили шпатели, ножи, рукавицы, ведерки, куски наждачной бумаги и прочий нужный, но недорогой инвентарь, который если и сопрут, то жалко будет, но не до смерти.

Откладывать дальше было некуда, надо было решать, кто же заберет маджонг. Старик Качалов предложил сыграть на маджонг — пусть достанется победителю. Его поддержала Сонечка, но Зеленый Фирштейн, который выигрывал реже других, начал кричать, что выигрыш — дело случая и почему он, фактический владелец коробки, получивший ее от Троцкого в счет долга, вообще должен участвовать в этом балагане. Зеленый Фирштейн очень нервничал и давно уже покойного Эрика называл то Эдиком, то вообще Игорем, порывался немедленно ехать к себе на выселки за долговой распиской от частного предпринимателя, этнического китайца Ма Цзян Чэна, которую получил когда-то вместе с маджонгом, чтобы доказать всем неоспоримость своих прав. Когда Зеленый откричал положенное и никуда не поехал, Сонечка напомнила всем, что это она стирала камни порошком «Лотос» в своей посудомоечной машине, когда Троцкий был еще жив и здоров и преотлично занимался мелким, но оттого не менее темным бизнесом. Старик Качалов подумал, что уж палочки для счета и истрепавшаяся за годы пользования копия брошюры с правилами точно принадлежат ему, но придумать, как приспособить их к делу, если маджонга у него не будет, не смог и поэтому первым поддержал идею Толстого Барселоны.

Барселона предложил собираться и играть раз в неделю. Победитель, кроме выигранных копеек, получает маджонг. Как кубок или переходящее красное знамя, до следующей игры.

Это всех устроило.

Оставалось определить место. С Троещины до Теремков путь неблизкий, с Борщаговки до Воскресенки тоже. Они нашли в куче старья, оставленного на разграбление строителям, рваную карту Киева с отпечатком рифленой подошвы на легенде. Это была не очень точная карта, на ней не хватало многих улиц, но в дело она годилась. Они соединили жирными линиями Теремки с Троещиной, а Борщаговку — с Воскресенкой и попытались определить координаты места пересечения этих линий. Вышло, что линии пересеклись как раз там, где они в этот момент расчерчивали карту, — на их доме.

Собрав маджонг и оставив карту строителям, они спустились в подвал, над которым висело «Ольжин двир». И с тех пор играли только там.

Если кто-то еще не бывал в «Ольжином» — лучше туда и не ходить. В «Ольжином» нет ничего стоящего внимания просвещенного человека — кабак кабаком. Но если уж вы неосмотрительно сунулись в этот подвал с прокуренными до фундамента толстыми кирпичными стенами, которые снизу отделаны подморенной вагонкой, а поверху обклеены банкнотами разных стран и народов, географическими картами и, как охотничьими трофеями, увешаны автомобильными номерами, то, пожалуй, не удержитесь и вернетесь в «Ольжин» еще не раз. Отчего так? Кто его знает. В былые времена здесь кормили салатом «Холестеринчик», а жизнерадостные девы бодро разносили пиво, не утомляя посетителей долгим ожиданием, но, напротив, радуя благосклонными улыбками. Однако те времена миновали, прежние девы куда-то делись, должно быть, улетели в теплые края, а новые оказались ленивы и нерасторопны. «Холестеринчик» в «Ольжином» делать разучились, хотя, казалось бы, — чего уж проще?

Хозяева уволили и новых дев, а после и тех, которые пришли им на смену. Но лучше не стало. Что и говорить, испортился «Ольжин». Однако знают об этом только те, кто помнит прежние времена и кому есть с чем сравнивать, а тем, кому сравнивать не с чем, и так годится.

Когда официантка принесла пиво и фисташки, камни были уже розданы и рассортированы игроками. Сонечка отложила в сторону сезон Весну, вместо которого Зеленый Фирштейн тут же выдал ей двойку бамбуков, а Старику Качалову вместо цветка бамбука досталась двойка кругов.

«Интересно, — подумал Качалов, зажав пальцами новый камень. — Какая необычная настойчивость. Вместо Чжу, обозначающей письменность и рисование, я получил Сун, которая обозначает почти то же».

Других двоек кругов у Старика Качалова не было. Сам по себе этот камень большой ценности не представлял: если удастся собрать панг — это всего два очка, если конг — четыре, то есть в любом случае немного. Но все же Старик Качалов решил камень пока не выбрасывать и посмотреть, как пойдет игра.

Они разобрали бокалы с пивом, освободили место для блюда с фисташками и пепельницы, сказали официантке «спасибо» и отпустили ее с миром. После чего Толстый Барселона сделал первый ход.

Барселона всегда играл неторопливо… Нет уж, скажем честно: он играл ужасно медленно, часто задумывался о каких-то вещах, к игре отношения не имевших, потом спохватывался, оглядывал всех и интересовался, чей ход. Ему хором объясняли, что ход, как обычно, того, кто спрашивает. Тогда Барселона брал камень из Стены, какое-то время крутил его в руках, ставил в общий ряд, медленно выбирал ненужный камень и громко объявлял, что сносит семь круглых дырок от бублика, или три длинные бамбуковые палки. Ему казалось, что так забавно. Только после этого ненужный камень торжественно выкладывался на стол.

Сонечка, наоборот, играла внимательно. Но на то, чтобы запомнить китайское название каждого камня, ее тоже не хватало; снося, она объявляла: пять тяо или семь ван. Кроме нее только Старик Качалов помнил, что тяо — это бамбуки, а ван — иероглифы. Зеленый Фирштейн одно время даже злился на нее за этот выпендреж. Сам он, выкладывая ненужный камень, обычно ничего не говорил или болтал на отвлеченные темы. Зеленый Фирштейн вообще играл неряшливо, часто норовил взять камень без очереди, объявлял маджонг, когда маджонга у него не было, и скандалил, если кто-то не ленился напомнить ему, что за объявленный, но несыгранный маджонг в приличных домах штрафуют.

Обычно они собирались по субботам. Приезжали в обед и оставались в «Ольжином» до позднего вечера, до самого закрытия. Играли один гейм из четырех кругов. Ровно шестнадцать игр. Ставку раз установили и никогда ее не меняли — по копейке очко, поэтому даже самые крупные выигрыши редко переваливали за сто гривен. Толстый Барселона выпивал за круг бокал пива, Старик Качалов и Зеленый Фирштейн — по бокалу за два круга, Сонечка — один за игру.

За маджонгом они болтали обо всем: о политике, погоде, новых официантках в «Ольжином», оценивали процент фисташек с нераскрытой скорлупой, вываливали все слухи и сплетни об общих знакомых. В эти часы Зеленый Фирштейн переставал быть невыносимым занудой, Сонечка забывала о своей заносчивости, у Старика Качалова прорезалось живое остроумие, а Толстый Барселона оставался собой и этим был хорош.

Барселона снес семерку бамбуков, Сонечка — шестерку дотов, которые они называли кругами, Зеленый Фирштейн тоже избавился от шести кругов, Старик Качалов выложил камень Фан — пять иероглифов. Из игравших только он, собирая комбинации, брал в расчет не одну лишь ценность возможных конгов и пангов, но еще и символическое значение камней. Эта особенность его игры сбивала остальных с толку: сложно понять, что в голове у человека, который думает не так, как ты.

— С Севера прилетело пять иероглифов, — не отрывая взгляда от своих камней, проворчал Зеленый Фирштейн. — Наверное, у них оказалась недостаточно чистой символическая родословная.

— Не вписались, — не то согласился, не то возразил Старик Качалов. — Можешь взять себе.

— Не вписываются, — в тон ему ответил Зеленый Фирштейн. — Что хоть значат?

— Нет бы взять и выучить — столько лет уже играем. Фан, пять символов, обозначает дом.

— Что ж тебе, дом не нужен? Соберешь конг домов, глядишь и обломится.

— Мракобесие пропагандируете, товарищ, — постучал пальцем по столу Толстый Барселона. — Чей, кстати, ход?

— Как обычно, — пожал плечами Зеленый Фирштейн, — того, кто спрашивает.

— Между прочим, место у нас для колдовских ритуалов самое подходящее, — глядя, как Барселона неспешно выбирает камень для сноса, заметила Сонечка. — При Ольге и Владимире тут сплошные капища были.

— Спасибо, просветила, — отозвался Фирштейн. — А то мы не в этом доме родились и ни о чем таком не догадывались.

— Но при Ольге и Владимире тут в маджонг не играли, — Барселона поднял взгляд на Фирштейна. — Сношу пять долгих зеленых бамбуков. Тут человеков жертвовали. Перуну и прочим там.

— Беру! — Старик Качалов подхватил снесенный камень. — Панг!

— Ну вот, — нервно дернул плечом Зеленый Фирштейн, — меня опять оставили без хода. Хоть ценное что-то взял?

— Лянь. Цветок лотоса. Начало новой жизни.

— Повезло кому-то, — заметила Сонечка, — наверное, курить бросил. Пить перестал. Короче, начал жить новой жизнью. А насчет того, что славянские волхвы, или кто там в этих капищах копался, не играли в маджонг, так это неважно. Главное — ритуал и место. Место и ритуал.

— То есть мы сейчас сидим и сочиняем себе судьбу? — переспросил Старик Качалов. — Шесть дотов.

— Кто, интересно, первым снес шесть кругов? — Зеленый Фирштейн ткнул пальцем в снесенный камень. — Кого я послушался? Третий камень в поносе. Уже был бы Панг. А так. Барселона, не спи! Твой ход!

— Сочиняем. Но не себе, — отозвалась Сонечка.

— А кому? — поинтересовался Старик Качалов, сортируя свои камни. Только что он взял из Стены еще одну двойку кругов в пару к той двойке, которую получил за цветок и едва не снес в начале игры.

— Кому-кому? — пожала плечами Сонечка. — Откуда мне знать?

— Шесть иероглифических символов, — объявил снос Толстый Барселона.

— Беру! — завопил Зеленый Фирштейн так, что высокий тип с пламенной шевелюрой, подходивший в другом конце зала к двери, ведущей в туалет, испуганно дернулся и сильно ударился головой о металлический кронштейн, на котором крепился телевизор. — Панг! Пошла игра.

— Что-то я всем сегодня панги раздаю, — покачал головой Толстый Барселона. — А сам сижу, как мышь зимой, на вашем капище поганском. Ни-че-го…

— Поплачь, поплачь, — похлопал его по плечу Зеленый Фирштейн. — Камень слезу любит. А кстати, — спросил он у Старика Качалова, — что значат мои шесть иероглифов?

— Есть разные толкования…

— Ну, конечно, — развел руками Зеленый Фирштейн, — как мне — так разные.

— …одно из самых распространенных, — продолжил Старик Качалов, глядя, как официант прикладывает лед к разбитому лбу нервного посетителя, — это опасность. Или несчастный случай.

Прохожие, ожидавшие в полдень одного из ноябрьских дней на Пьяном углу в Киеве зеленого сигнала светофора, чтобы перейти Большую Житомирскую улицу и отправиться дальше по своим делам, стали свидетелями не обыч ного зрелища.

Неподалеку от светофора, резко затормозив, остановился юркий и хищный красный порше «Панамера». Какое-то время он постоял у обочины, привлекая внимание зевак. Даже самый нелюбопытный киевский прохожий не пожалеет пары минут, чтобы узнать, кто передвигается по городу и его окрестностям в машине, за которую заплачено двести тысяч европейских денег. День был пасмурный, сырой, и разглядеть водителя за лобовым стеклом никак не получалось. Недолгое время спустя дверь авто открылась, и к собравшимся вышла женщина крашеной каштановой масти, точный возраст которой не удалось бы определить даже при личном знакомстве. Женщине могло быть и двадцать восемь, и сорок три. Все открытые части ее тела покрывал равномерный карибский загар, а походка выдавала отставную модель. Она подошла к одному из стоявших у обочины и протянула ему два пальца — указательный и средний. В этот момент светофор наконец-то загорелся зеленым, но никто не подумал отправиться на другую сторону Большой Житомирской, не досмотрев шоу до конца. Между пальцами у женщины из «Панамеры» была зажата купюра в сто евро.

— Вы меня очень выручили во Франкфурте, — улыбнулась она. — Даже не знаю, что бы я тогда без вас делала.

— Это было не сложно, — пожал плечами невысокий молодой человек, которого, если судить только по его внешним данным, никак нельзя было заподозрить в знакомстве с самой яркой киевской миллионершей. Затем он взял деньги и, не глядя, сунул их в карман куртки. — Вы всегда возвращаете долги на улице?

— Извините, так получилось. Я куда-то дела вашу визитку и не могла вернуть деньги раньше. А тут — такая удача: еду, смотрю — вы.

— Бывает.

— Еще сегодня утром у меня было два кредитора — вы с вашей сотней и Дрезднербанк, ссудивший мне двадцать пять миллионов. Теперь остались только немцы. И кстати, раз уж мы встретились. Как у вас со временем? Есть свободный час?

— Ну, разве что час.

— Думаю, за час мы уложимся. Поехали!

Решительно развернувшись, она зашагала к машине, демонстрируя собравшимся на Пьяном углу вытатуированного на загорелой талии оленя.

Когда автомобиль унесся в сторону Львовской площади, один из стоявших у светофора повернулся к соседу:

— Видели? Это была Рудокопова!

— Да и хрен с ней, — пожал тот плечами и сплюнул себе под ноги. — На наших дорогах от ее «порша» через год один скелет останется. — Он еще раз сплюнул на асфальт. — На этом светофоре зеленый вообще бывает? Полчаса стою, жду, и все красный, красный.

На самом деле у Жени Львова не было свободного часа. Утро он провел в Торгово-промышленной палате и теперь, не очень торопясь, перемещался на Крещатик в «Униан», где собирался потерять на прессухе еще час-полтора своей жизни. Свободные пятнадцать минут Женя мог найти, он как раз собирался где-нибудь пообедать, но часа у него точно не было. А с другой стороны, не каждый день Рудокопова предлагает поговорить. Или что она там предлагает?

Чуть больше года назад Рудокопова присоединила к своей молочно-шерстяной империи довольно крупную компанию, собиравшую компьютеры и ноутбуки. По этому поводу в «Оранжерее» была устроена прессуха, которая плавно перетекла в пьянку по интересам. Где-то в конце вечера изрядно уже принявший коньяка Женя стоял у огромного открытого окна ресторана и разглядывал, как внизу обтекают круглую Бессарабку машины, несущиеся с бульвара Шевченко в сторону Печерска.

— Если бы эти машины были потоком газа или жидкости, а Бессарабка — барабаном на оси, она сейчас вращалась бы с бешеной скоростью; а если бы оси не было и кто-то смог толкнуть ее вдоль Крещатика, то Бессарабку еще бы и сносило куда-то к Подолу, — поделился Женя наблюдением с женщиной, которая тоже остановилась неподалеку от окна.

— Правда? — искренне удивилась та. — Бессарабку может снести к Подолу?

— Эффект Магнуса, — авторитетно подтвердил Женя.

— Ну-ка, дайте я гляну, — собеседница отодвинула Женю от окна и уставилась на Бессарабку. Это была Рудокопова.

— Че-ерт! Она крутится и без всякого Магнуса, — через несколько секунд простонала Рудокопова. — Зачем вы мне это показали?! Голова пошла кругом. Срочно сажайте меня на диван, — потребовала молочная, шерстяная, а теперь и компьютерная королева.

Недостатка в диванах в «Оранжерее» не было.

— Может, воды? — предложил Женя.

— Нет, спасибо. Пить не надо было. Да я вроде и выпила немного. Значит, сейчас пройдет.

— Тогда, если можно, один вопрос. Я его на пресс-конференции задать не успел.

— Так вы журналист. Ну, спрашивайте.

— Если верить графикам, которые показывали ваши менеджеры, уже через три года вы обгоните IBM по производству персональных компьютеров.

— Правда? — опять удивилась Рудокоп ова. — Ну, раз так, то перегоним.

— А мы так и напишем, — кивнул головой Женя и широко ухмыльнулся.

Рудокопова не знала, что IBM давно уже не выпускает компьютеры.

— Так и пишите, — разрешила Рудокопова. — На всякий случай я уточню, и если что, вам перезвонят.

— Спасибо, — улыбнулся Женя. — Вот моя визитка, пусть звонят. Успехов вам.

Конечно, ему тогда никто не позвонил. Абзац о предстоящей победе Рудокоповой над IBM убрал редактор.

Следующий раз Женя встретился с ней через полгода. Японцы проводили на Кипре презентацию новых гигантских жидкокристаллических панелей. Журналистов свозили со всего мира. И хотя из Киева на Кипр можно без труда и безо всяких пересадок долететь за два часа с небольшим, устроители сперва отправили Женю во Франкфурт, чтобы уже оттуда, вместе с испанскими, исландскими, израильскими и южно-африканскими коллегами, чартером доставить в Ларнаку. Просто кто-то в Японии посчитал, что так дешевле. Для Жени это обернулось шестью часами активного безделья во франкфуртском аэропорту.

Убивая время, он проехал несколько раз из конца в конец на Sky Line, разглядывая раскрашенные, как игрушки на детском празднике, фюзеляжи самолетов, слетевшихся сюда со всего мира; потом с четвертого уровня аэропорта спустился на нулевой и прикинул, куда бы мог съездить на электричке за время, оставшееся до начала регистрации, — получилось, что доехать куда-нибудь успел бы, но тут же пришлось бы и возвращаться. Поднявшись на уровень выше, Женя обошел полтора десятка лавок и почувствовал, что шляться без дела ему уже смертельно надоело. Тогда он выбрал кафе во втором терминале, устроился так, чтобы хорошо был виден зал, взял пиво и принялся разглядывать пассажиров.

Люди прилетали отовсюду, и здесь было на кого посмотреть. Хороши были индийские леди в ярких, разноцветных сари. Они отлично смотрелись и уверенно чувствовали себя в огромном, отделанном серым пластиком, металлом и стеклом зале аэропорта. Забавно выглядела пара смуглых стариков в монгольских войлочных шляпах и костюмах, пошитых на заре правления Цеденбала. Выйдя на середину зала, они встали, словно вросли в серый пол, и не желали ни что-то делать, ни что-то понимать. Возможно, они ждали появления конницы Чингиза, и их, чтобы случаем не дождались, увезли, усадив на грузовую тележку, куда-то в тайные глубины этого циклопического сооружения.

Но особый кайф Женя ловил, разглядывая странствующих соотечественников. К ним относил он всех, кто прежде населял огромный и неустроенный Союз, — общих повадок у нас осталось куда больше, чем добавилось различий. И потом, чужая среда объединяет. Высокомерные и заносчивые отечественные миллионеры за границей вдруг становятся обычными людьми. Пробегая мимо львов на Гран-Плас в Брюсселе, можно случайно наступить на ногу какому-нибудь селитренному барону, растерянно топчущемуся в окружении семейства, извиниться и в ответ получить счастливую улыбку: «Вы говорите по-русски?! Боже мой, объясните, где этот чертов Манекен-Пис. Дети так хотели на него посмотреть». Живой человек, кто бы мог подумать?! Словно и не он буквально накануне, игнорируя все светофоры, проносился в бронированном «мерседесе» по Обуховскому шоссе. Словно не его охрана рвет в клочья каждого, кто без разрешения приблизился к хозяину.

Рудокопову, безуспешно пытавшуюся выудить из банкомата свои деньги, Женя заметил не сразу. А заметив, не узнал и еще долго разглядывал, как стройная бизнес-леди, по виду — менеджер среднего звена какого-нибудь транснационального концерна, исполняет ритуальный танец у невысокого металлического ящика. Сперва она танцевала одна, потом взяла в партнеры человека в униформе, но тот, исполнив три с половиной па, оставил ее солировать. Дама куда-то звонила, но было видно, что звонками в этой ситуации не помочь, и наконец, она села прямо там, где стояла, — возле банкомата — на небольшую кожаную сумку с выдвижной металлической ручкой. Вот тут, по тому, как она сидела, подперев рукой голову, не зная, как быть, куда идти и что делать, Женя признал в ней свою.

«Сюда бы Васнецова, — подумал он, — и была бы нам еще одна «Аленушка». В следующее мгновение Женя понял, что это Рудокопова.

— Что, банкомат бастует? — минуту спустя поинтересовался у нее Женя.

— Карточки не принимает, гад.

— И что говорит обслуга?

— А ничего не говорит. Говорит, чтобы в свой банк обращалась.

— Понятно. А «свой банк» — в Киеве?

Рудокопова поднялась с сумки и хмуро посмотрела на Женю:

— Мы знакомы?

— Можно считать, что нет.

— А как еще можно считать?

— Можно — что да.

— Тогда напомните. Я вас не узнаю.

— Ну, еще бы. Полгода назад в «Оранжерее» отмечали начало вашего компьютерного бизнеса.

— Не совсем начало. Но допустим. И что же?

— Я вам крутящуюся Бессарабку показывал. Если, конечно, помните.

— Че-ерт! — засмеялась вдруг Рудокопова. — Я не знала, что этот бред не мог мне самой прийти в голову! Она у меня потом целый день, то есть всю ночь крутилась. Я спать не могла. Насилу прошло. Мне друзья даже фотографию потом подарили, на ней Бессарабка — вид сверху. Не из какого-то окна, а с вертолета. Она, кстати, совсем не круглая, у нее только два угла срезаны.

— Надо же, — удивленно качнул головой Женя. — Я ведь просто пошутил.

— Шутник. Думать надо, когда с женщиной шутите.

— Хорошо, — с готовностью пообещал Женя, — буду думать. А вы сейчас в город или дальше?

— Я сейчас сижу на чемодане и лапу сосу. Банкомат не принимает ни одну из трех карточек. Такого со мной еще не было! И машину не прислали. Почему нет машины — непонятно, связаться я могу только с Киевом, но и они оттуда на нужных немцев выйти не могут.

— А куда ехать — знаете?

— Конечно, знаю. Вы уж за полную-то дуру меня не принимайте. У меня номер в «Маритим».

— Так возьмите такси, их тут полно.

— Я же объясняю вам, у меня наличными от силы пара евро, и те — мелкой мелочью. Понятно?

— А-а… То есть денег нет никаких вообще. Ну, тогда могу вам одолжить сотню.

— Сто евро?

— На такси хватит, а дальше, думаю, разберетесь.

— Сто евро, — повторила Рудокопова. — Пожалуй, они и правда решат проблему.

— Держите, — Женя протянул ей две розовые бумажки. — Дома вернете.

— Уж в этом можете не сомневаться, — улыбнулась Рудокопова.

— Ну что, тогда — по пиву, и поехали.

— Я лучше чаю. Че-ерт! Вы меня здорово выручили. Даже не знаю, сколько бы пришлось тут торчать без денег. — Они устроились за столиком того же кафе, где перед этим Женя сидел один. — Вы тоже сейчас во Франкфурт?

— Да нет. Жду самолет. Через два часа улетаю на Кипр.

— Отдыхать?

— Работать. Японцы представляют новые телевизоры, ну и позвали.

Рудокоповой принесли чай. Жене — пиво.

— Как хорошо-о, — протянула Рудокопова, сделав несколько глотков. — У меня даже в горле пересохло от всего этого. Чтобы посреди Европы и без денег — такого еще никогда не случалось. Даже в девяностом, когда первый раз летела в Италию, а с работой там еще ничего не было известно, и то. Да-а, — покачала она головой, — я уже успела забыть, как это, когда денег нет.

— Такие вещи быстро забываются, но и вспоминаются легко, — кивнул головой Женя.

— Вы думаете?

— Я знаю.

— Откуда? — подняла на него глаза Рудокопова.

— Да-а. Неважно, — замялся Женя. — За друзьями наблюдал.

— За друзьями? Вы ведь журналист? Журфак заканчивали? — Женя вдруг почувствовал хватку Рудокоповой. Он понял, что теперь она не успокоится, пока не выспросит о нем все.

— Боже упаси, — деланно ужаснулся Женя. — Только не журфак.

— Не журфак? Тогда что?

— Образование тут ни при чем. Журналистами кто угодно становится, и часто совсем случайно. Мы с приятелем, например, торговали компьютерами. Фирма маленькая, конкурентов море, и, чтобы экономить на рекламе, я писал обзорные статьи: что почем на украинском рынке компьютеров. Хотя какой тогда был рынок? Я писал под псевдонимом, даже под несколькими.

Ну а когда нас все-таки задавили, работу я смог найти без труда.

— Забавно. — Рудокопова улыбнулась, внимательно разглядывая Женю. — Но даже статью о компьютерах нужно суметь написать. Я, например, не смогу.

— Да дело нехитрое.

— Ну, как сказать.

— Хорошо, сознаюсь, — поднял руки Женя. — Я несколько лет на филфаке проучился.

— Я же чувствовала что-то такое, — засмеялась Рудокопова. — У меня чутье.

— Должен сказать, что филологи и журналисты — совсем не одно и то же.

— Это филологи так думают. Или журналисты. А со стороны — все едино. И что? Почему не закончили?

— Диплом не защитил. Я себе тему выбрал — по Гоголю. Называлась «Эволюция образа Чичикова в трилогии Гоголя «Мертвые души».

— А-а… Интересно, — безразлично протянула Рудокопова, отодвинула чашку и глянула на часы. Было заметно, что Чичиков ее не интересует совершенно. — Ого. Вы самолет не пропустите? Да и мне уже пора. Подождите, — Рудокопова медленно подняла голову и посмотрела на Женю: — Какой еще трилогии?

— «Мертвые души».

— Та-ак. Кажется, вы решили на прощанье сделать из меня дуру. Не выйдет. Я хоть на филфаке не училась, но еще со школы помню, что второй том Гоголь сжег, а третьего не написал.

— У вас хорошая память. Но несколько глав ранней редакции второго тома сохранилось, а о том, каким будет третий том, Гоголь много раз рассказывал. Не бог весть что, но на диплом хватило бы. — Женя тоже поднялся. — Ну что, идемте, посажу вас на такси.

— Хорошо, — согласилась Рудокопова. — У вас есть при себе визитка? Дайте мне. Надо же вам как-то сотню возвращать.

Женя протянул ей карточку.

— Любопытный вы тип, обозреватель Евгений Львов, — покачала головой Рудокопова, разглядывая визитку Жени. — Эволюция образа Чичикова. Ну, пошли.

Подхватив сумки, они направились к выходу.

— Кстати, — поинтересовалась Рудокопова, — а почему вы диплом не защитили?

— Да потому что некоторые, как и вы, решили, что я из них дураков делаю. Все руками разводили: какая может быть эволюция образа, если нет текста?

— Их можно понять.

— С чего это я должен их понимать, если они не желают понимать меня? И потом. Как это Коровьев у Булгакова сказал: в открытый предмет каждый может попасть.

— Ого! Похоже, я вас задела. Извините, не хотела.

— Да ладно, — криво усмехнулся Женя. — Дело давнее.

Такси они нашли без труда. Меланхоличный длиннобородый пакистанец в большом белом вязаном картузе открыл багажник, Женя затолкал в него сумку Рудокоповой, и они распрощались.

— Я вернусь через десять дней и сразу же вам позвоню, — пообещала Рудокопова.

Но не позвонила.

Говорить Рудокоповой, что нынешнюю свою работу он считает временной и всерьез к ней относиться уже не может, Женя не стал. Внешне у него все было по-прежнему неплохо: ему нравилось писать о новой технике, было любопытно следить за тем, как от поколения к поколению меняются модели устройств, как в новых образцах реализуются идеи, о которых всего год-полтора назад говорилось как о далеком будущем. В неотвратимой поступательности этого процесса была логика и чувствовалась мощь человеческого интеллекта. Одним словом, работа была интересной.

Приятным приложением к ней стали частые поездки на презентации новых моделей, которые проводились, как правило, не среди стекла и пластика унылых офисов европейских столиц, а в местах самую малость экзотических, но в то же время комфортных: на средиземноморских островах, в замках Шотландии, в марокканских оазисах. Да и ласковое внимание менеджеров крупных брендов, проявлявшееся в недешевых подарках, тоже было приятно. Отличная работа, замечательная работа. И что же страшного в том, что время от времени твой большой друг, отвечающий за связи с прессой в одной из этих компаний, попросит тебя заменить в описании их нового телефона просто положительный эпитет на эпитет в превосходной степени? Ну, конечно, ты заменишь этот несчастный эпитет, ведь с другом в стольких странах столько уже выпито вместе. Нельзя же сегодня пить и брататься, а завтра отказывать в такой пустяковой просьбе. И когда он попросит в сравнительном обзоре присудить их ноутбуку на балл больше (а лучше на два, так убедительнее!), чем модели конкурентов, то и тут отказать ему будет сложно. Да и ноутбук у них неплохой, — неуверенно объяснишь себе самому это не самое чистое решение.

А там и рекламный отдел, которому тоже нужно работать, продавать рекламные площади и добывать деньги, из которых потом тебе же выплатят зарплату, покажет изящные, но острые клычки. «Зачем, скажи мне, зачем, — будет страдать у твоего стола милая девушка, — ты написал об этом мониторе — «ничтожный»? Я не говорю, что его нужно хвалить, можно ведь просто промолчать». За этой милой девушкой придет другая, не менее милая. За той еще одна. Нет, не одна. За той придут десятки таких же. И каждая будет знать, что ты должен писать и какими именно словами.

Пришло время, и Женя понял, что уже полностью и без остатка подчинен этой обволакивающей, ласково улыбающейся, но оттого ничуть не менее жесткой цензуре. Ни один его материал не мог выйти без визы девушки из рекламного отдела, подтверждавшей, что текст согласован с менеджером компании-производителя. Особенно пристально следили за лояльностью прессы южнокорейские бренды. Порой казалось, что ты работаешь не с мировым производителем техники, а с тоталитарной сектой. Глядя в стеклянные глаза их вечно бодрых сотрудников, неизменно твердивших одно и то же об абсолютном и неоспоримом лидерстве и величии любимого бренда, становилось понятно, что далеко не всякая секта способна так жестко контролировать своих адептов.

Что может сделать в такой ситуации человек? Он может сказать: не хочу. Не буду я писать эту хрень, и вы меня не заставите, — может сказать он. — Пишите сами, если вам это надо.

Как-то раз Женя так и сказал. Громко, чтобы услышали все. И чем-то хлопнул, не то папкой о крышку стола, не то дверью. Возможно, папкой и дверью по очереди.

На следующий день в редакцию заехал издатель и пригласил Женю выпить кофе.

— Старик, — спросил издатель, — что и кому ты хочешь доказать? Что нового ты хочешь рассказать миру? Что в зоопарке тигру мяса не докладывают? Что нашему лопоухому покупателю под видом качественной продукции впаривают дешевку, которую в приличных странах стыдятся выставлять на витринах? Поверь, это только пока они стыдятся. Бабло свое дело знает, скоро у них будет так же, как и у нас. Свобода слова на нас не распространяется.

Если нужно конкретнее — пожалуйста: она не распространяется персонально на тебя. Есть отлаженный процесс, в котором каждый зарабатывает свою копейку. Зарабатывай и ты, тебя же никто не ограничивает. Но не мешай остальным.

Женя был знаком с издателем немало лет, с тех еще времен, когда тот сам был главным редактором журнала и тоже яростно и зло боролся с цензурой рекламодателей. Теперь ему, похоже, открылись новые истины.

— В общем, прекращай это, — не то посоветовал, не то велел Жене на прощанье издатель, расплачиваясь за кофе. — Съезди отдохни. Кстати, можешь сменить машину, это помогает. По себе знаю. А мы тебе дадим кредит, если нужно.

Кредит Женя брать не стал, но и бунтовать после этого разговора бросил. Индустрия так индустрия. Однако же и ощущение осмысленности существования в рамках индустрии как-то быстро его оставило. Это чувство — истекания времени в никуда — было хорошо ему знакомо. Так уже было с ним: и когда на факультете отказались утвердить тему его диплома, и несколькими годами позже, когда стало ясно, что его компьютерный бизнес обречен. Прежде оно было признаком близких перемен, не всегда к лучшему, но неизменно радикальных. Оставалось только ждать их наступления, а в том, что их время вот-вот наступит, он не сомневался.

Глухо рыкнув, автомобиль рванул к Львовской площади, а миновав ее, свернул к Подолу. Рудокопова вела машину сосредоточенно и молча. Женя прикидывал, где возьмет материалы пропущенной униановской прессухи, и тоже помалкивал. Еще он хотел знать, зачем вдруг понадобился ей, но спрашивать об этом не собирался: придет время — сама расскажет.

Вернувшись с Кипра, он навел о Рудокоповой справки, но выяснил только, что никаких особых подлостей за ней не числится, а неофициальная биография почти не отличается от той, что опубликована во всех справочниках. Поработав два года моделью и, видимо, кое-что заработав, она зарегистрировала в Италии фирму по пошиву одежды. Сама Рудокопова тогда ничего не шила, вернее, почти ничего. Она размещала заказы на киевской и черниговской швейных фабриках, отправляла на Украину недорогую ткань и лекала, а назад получала готовые костюмы. Затем на костюмы пришивались ярлыки ее компании с отметкой «Сделано в Италии», и одежду развозили по Европе. Главными покупателями были немцы. Еще через год она купила эти швейные фабрики — тогда они почти ничего не стоили, а вскоре завезла в Чернигов оборудование и наладила производство тканей на месте.

Рудокоповой удавалось извлечь пользу даже из неудачных проектов. В какой-то момент она попыталась заняться еще и шерстью для своих тканей, но с этим почему-то ничего не вышло. Почему — неизвестно, зато известно, что, заменив овец на коров, она очень скоро организовала производство твердых сыров, а чтобы не было проблем со сбытом, купила долю в сети супермаркетов. Активы Рудокоповой оценивали миллионов в двести пятьдесят — триста. Не бог весть какие деньги, но все-таки. Отчего она решила вдруг выпускать компьютеры, никто толком Жене сказать не мог, но, отмечая склонность Рудокоповой подминать под себя всю производственную цепочку — от получения сырья до продажи конечного продукта, специалисты предполагали, что сборкой компьютеров дело не ограничится.

С бизнесом Рудокоповой все было более-менее ясно, зато остальное скрывалось в тумане. Семья? Хобби? Говорили, что у нее муж-итальянец, что сперва он помогал ей вести дела, но уже много лет Рудокопова все решает сама. Любит и покупает хорошие машины. Несколько раз ее видели в антикварных салонах. Негусто.

— Как вы слетали на Кипр? — спросила Рудокопова, когда машина выехала на набережную Днепра.

— Да ничего, нормально слетал. Хорошо там, на Кипре. Впрочем, на средиземноморских курортах вообще неплохо, но всюду примерно одинаково. Скучновато. А вы как съездили?

— Отлично. Если бы не ваша сотня, было бы намного сложнее. А так тем же вечером все удалось решить. Кстати, мы ведь, кажется, на «ты»?

— А-а. Ну, да. — Женя не помнил, чтобы они были на «ты», но спорить не стал.

— А вообще все прошло отлично. И поработала, и отдохнула. Попала на три аукциона: «Хампель» в Мюнхене, небольшой аукцион в Линдау, тоже на юге Германии, и на венский «Доротеум».

— Интересно, — вежливо сказал Женя. Аукционы его интересовали мало.

— Не то слово. Это необыкновенно увлекательно. Иногда такие страсти кипят.

— Ну и как? Что-то удалось купить?

— Кое-что, кое-что. Об этом я и хотела с тобой поговорить.

— Знаете, почему я у вас сегодня выиграю? — Зеленый Фирштейн любил во время игры давить партнерам на психику. — Потому что я не жадный. Вы возьмете какого-нибудь дракончика, или привалит вам ветер, и вы над ними трясетесь, держите до конца кона, ждете, когда придет второй, а потом третий, чтобы собрать из них панг на благородных камнях. А второго не будет. Потому что каждый из вас держит такого же дракона. У каждого по одному бесполезному дракону. Кто, кроме меня, способен разорвать этот порочный круг? Нет среди вас таких. Поэтому сносится зеленый дракон.

— Зеленый Фирштейн снес Зеленого дракона. Это каламбур? — спросила Сонечка.

— Это конг, — ответил Толстый Барселона, подбирая снесенного дракона. — Спасибо, друг. Сношу четыре бамбука.

— Вот черт, — порадовался за Барселону Зеленый Фирштейн.

— Кстати, о друзьях, — Старик Качалов взял кость из Стены. — Как дела у Синего?

У Зеленого Фирштейна в Лос-Анджелесе жил брат, которого звали Синим Фирштейном. Теперь его так, конечно, никто не зовет, да и сам он, пожалуй, давно и навсегда забыл, что когда-то в глухом детстве, проведенном в Десятинном переулке на Старокиевской горе, он был Синим Фирштейном. От Зеленого его отличал только цвет пальто. Зеленому родители купили мутногороховое, а Синему — бледно-чернильное. Когда и почему братьев назвали Фирштейнами, дворовые предания умалчивают.

— Да кто их разберет, американцев, — почесал небритую щеку Зеленый Фирштейн. — Я вчера с ним по «Скайпу» разговаривал. Говорит, все окей, а что именно окей, я уже не понимаю. Иногда мне кажется, что я с марсианами говорю.

— Не жалеешь, что остался? — Сонечка умела задавать вопросы по существу.

— С какой стати? Я хоть сейчас могу уехать. Только что мне теперь там делать?

— Я спросила, не жалеешь ли, что ТОГДА остался?..

Семья Фирштейна уезжала в два приема. В конце семидесятых в Штаты перебрались папа с Синим. Папа рассчитывал устроиться и через год-два забрать маму с Зеленым, но что-то у них не сложилось, и за Зеленым вернулись только в конце восьмидесятых. Зеленый Фирштейн к тому времени заканчивал Политех и уже торговал с однокурсниками компьютерами. Ехать в Америку он отказался. То есть не совсем отказался, но он не хотел ехать без денег, да и компания у них собралась неплохая, жаль было бросать друзей. Потом, конечно, все накрылось, но кто ж тогда знал, как оно обернется.

— Не приставай к человеку, — вступился за Зеленого Фирштейна Толстый Барселона. — Границы — это абстракция, чистая условность. Их скоро не будет. Чей, кстати, ход?

— Как обычно, — хищно оскалилась Сонечка. — Того, кто спрашивает. Ходи!

— Слышу слова старого анархиста, — заметил Старик Качалов. — Есть, значит, еще пепел в пепельницах.

— Напрасно ты мое вольное прошлое потревожил, — поднял бокал Толстый Барселона. — Возьми вот нашу страну. В девятнадцатом веке ее не было, в двадцатом ее границы менялись раз пять, а что будет в двадцать первом, даже предположить никто не возьмется.

— В двадцать первом веке территориальные границы утратят значение, — уверенно предсказал Зеленый Фирштейн. — Гражданство будет определяться регистрацией в доменной зоне Интернета. Все расчеты и платежи пойдут через Сеть.

Домены будут соревноваться за привлекательность для налогоплательщиков. А гражданство останется только прикольной фишкой. Чем-то вроде дворянства. Ветер Бреши, дорогой, — повернулся он к Старику Качалову, — у меня — сезон Осень. Дай взамен что-нибудь полезное.

— Бидон! — Константин Рудольфович Регаме несколько раз с силой ударил тростью по ближайшему стеллажу, полному книг. — Бидоньеро, покажитесь!

В павильоне букиниста было сыро и пустынно. Утром в рабочий день на книжном базаре людей всегда немного, а у букинистов в это время, как правило, их и вовсе нет. Но раз дверь открыта, значит, хозяин на месте.

— Бидонауэр! Немедленно покажитесь, не то я начну расхищать ваши сокровища, — Константин Рудольфович еще раз ударил тростью по стеллажу. Насчет сокровищ он пошутил. У Бидона на Петровке была репутация главного хламодержателя, к нему стекалось все, от чего отказывались другие букинисты. Бидон не выбрасывал ничего, сваливая макулатуру в огромные картонные ящики, а издания в обложках рассовывал по рассыхающимся книжным полкам. Эти полки он громоздил одна на другую и сколачивал в стеллажи. Нелепые и уродливые конструкции Бидона тянулись по обе стороны широкого центрального прохода, уходя в глубь павильона. Единственное, что интересовало Бидона в книгах, попавших к нему в руки, — иллюстрации. Прежде чем отправить без-обложечного инвалида в ящик, Бидон аккуратно вынимал страницы с иллюстрациями, чтобы потом вставить их в рамки и застеклить. Гравюрами, рисунками из энциклопедий и старыми фотографиями были увешаны все стены павильона. Под стеклом они смотрелись солидно и стоили на порядок дороже тех книг, из которых извлекал их алчный Бидон. Особым вниманием и любовью граждан пользовались почему-то иллюстрации из Брема: птицы, земноводные, млекопитающие.

Константин Рудольфович был почти уверен, что и теперь, воспользовавшись отсутствием покупателей, Бидон охотился на иллюстрации.

— Бидоша, — позвал он еще раз, хотя мог уже и не звать. Шмыгая носом и откашливаясь, Бидон наконец выкатился из-за дальнего стеллажа. Его длинные волосы полыхали оранжевым огнем, а лоб над правым глазом был заклеен пластырем.

— Ты, любезный друг, все в пыли веков копаешься? Инкунабулы препарируешь?

— Здрасьте, Рудольфыч, — кисло ухмыльнулся Бидон. — Шутите? А я работаю.

— Какие шутки, Бидоша?! Я с раннего утра на ногах. И обрати внимание, уже новый плащ себе купил. Любуйся. — Регаме сделал несколько шагов в глубь павильона, картинно опираясь на трость, и повернулся к Бидону. — Плащ отличный, но главное — где и как я его купил.

— На распродаже секонд-хенда?

— Бидо-он, — укоризненно протянул Регаме и покачал головой. — Что у тебя в голове? Какой еще секонд-хенд? Я себе плащик целую неделю присматривал, а сегодня иду, глядь — висит, красавец. И по росту подходит, и цвет — то, что надо. Подхожу, прошу примерить. А там хозяин — армянин, старый, матерый торгаш. Какое он мне, Бидоша, устроил шоу… Они же тысячи лет торгуют, у них уже в крови это. Шоу — чудо, сказка армянской Шахерезады! Последний раз я похожее наблюдал в Нахичевани, в парке, у стен мавзолея Юсуфа ибн Кусейира в одна тысяча девятьсот семьдесят втором. Мы тогда с Лучиной поехали крепить братскую дружбу украинского и азербайджанского народов. У них было какое-то заседание. Классик в президиуме сидел, сбежать не мог, а я с официальной части дезертировал и отправился обследовать город — в Нахичевань ведь не каждый день попадаешь. Молодой был, любопытный. А там же Аракс, Худаферинские мосты, Иран рядом.

— Рудольфыч, — перебил Бидон Регаме. — Плащ у вас хороший, поздравляю. Если купить чего хотели — говорите сразу. А так мне работать надо.

— Скучный ты, Бидоньяк. Молодой, а скучный. Тебе лишь бы книжки портить. Ладно, иди потроши Мануция. А я тут пороюсь у тебя, раз уж зашел, может, и найду что-нибудь.

— Ищите, — пожал плечами Бидон и отправился к себе за стеллаж.

Конечно же, Константин Рудольфович пришел к Бидону не плащ демонстрировать. Тем более что и купил он его вовсе не этим утром, а третьего дня на складах универмага «Украина». Дело в том, что в выходные, уже уходя с Петровки и растратив все деньги, что были у него при себе, он приметил в одном из бидоновских ящиков с макулатурой «Сатирикон» Петрония, изданный «Всемирной литературой» в двадцать четвертом году. Стоила книжка оскорбительно дешево, и упускать ее было жаль. Тогда он переложил Петрония на самое дно ящика, завалил его разным хламом, чтобы в следующие выходные откопать и купить. Однако потом Регаме решил, что ждать до субботы рискованно, мало ли что может случиться за это время; но и появляться среди недели без повода тоже не захотел. Бидон, хоть с виду и дурак дураком, на самом деле психолог тонкий, раскусить может запросто и вместо семи-восьми гривен запросит за Петрония все семьдесят. Поэтому Константин Рудольфович исполнил для Бидона номер с плащом и теперь мог спокойно искать книгу.

Карьера Регаме началась тридцать пять лет назад, когда его вышибли с третьего курса университета за фарцовку. В буфете Желтого корпуса он попытался продать за девяносто рублей футболку «Wrangler» незнакомому молодому человеку. Тот был готов купить ее за пятьдесят, но Костя проявил твердость и ниже восьмидесяти цену опускать не желал. Окончательно убедившись, что сторговаться им не суждено, несостоявшийся покупатель с тяжелым сердцем — он предпочел бы купить футболку — достал удостоверение сотрудника кафедры Истории партии и попросил Костин студенческий билет. Потом было собрание, на котором прозвучали слова «оскорбил этот храм науки, это святое место, нечистым барышничеством». И Костю выгнали.

А уже через два месяца он работал литературным секретарем Левка Лучины. Как это вышло и отчего поэт с мировым именем, классик украинской литературы, член республиканского ЦК, депутат, герой и прочая, и прочая, взял в секретари двадцатилетнего оболтуса и бездельника, недоучившегося студента, да еще и фарцовщика? Сложно сказать. А как Сергей Довлатов оказался в секретарях у Веры Пановой? Будущий автор «Иностранки» тоже ведь не был образцом строителя коммунизма.

О чем думал Лучина, соглашаясь взять Костю на работу? Может быть, он вспомнил другого Константина Регаме, киевского композитора, своего первого учителя по классу фортепиано в музыкальной школе Лидии Николаевны Славич-Регаме? А может, припомнился ему Костя Регаме из общества имени Леонтовича, которого вместе с другими друзьями Лучины взяли в начале тридцатых, чтобы не выпустить уже никогда? Скорее всего, так и было: выручили тогда Константина Рудольфовича его «киевская» фамилия, да еще неотвязная настойчивость мамы, звонившей по три раза в день двоюродной сестре Лучины — Мотре Михайловне и не на шутку измучившей полуглухую старуху.

Лучина взял Костю на небольшую зарплату, пообещал, что даст ему возможность подрабатывать дополнительно, потребовал никогда не ввязываться в сомнительные истории и не ставить этим под удар его самого. Костя пообещал классику вести себя прилично, решив при этом, что через пару месяцев, когда мама успокоится, он тихонько свалит от этого мастодонта и проработал у Лучины пять лет, до самой смерти старика.

Чем Лучина купил Костю, понять несложно. Левко Миронович опубликовал свои первые стихотворные опыты еще в десятых годах. Он хорошо знал и не любил Бурлюка, выступал с Маяковским и, был случай, выкрасил однажды в антрацитово-черный шевелюру Малевича. Для Лучины советский авангард был не запретной темой, как для Костиных университетских преподавателей, и не историей давней и нереальной, как для самого Кости, но частью личной жизни. Его записные книжки полувековой давности читались как каталог спецхрана: Ирчан, Довженко, Плужник, Пидмогильный. Кто бы мог подумать, что этот человек с лицом, иссушенным мертвыми ветрами самых высоких президиумов, с безразличной готовностью и не читая ставивший свое имя под любой прокламацией, спущенной сверху, к чему бы она ни призывала — установить мир во всем мире немедленно и навсегда или предать в очередной раз анафеме имя опального московского академика; кто бы мог представить себе, что даже за гранью своих восьмидесяти он сохранил живой и ясный ум, цепкую память и озорной характер.

Все считали, что Лучину сломали в тридцатых, что «Партия и я» он написал в ночь перед расстрелом, купив за три десятка строк разрешение на все, что за этим последовало: на жизнь, спокойную настолько, насколько она вообще могла быть спокойной, на место в литературе, которое он и без того занимал по праву настоящего поэта, на премии, на ордена.

К концу шестидесятых его отношения с властями оформились окончательно и не менялись уже никогда. Он нехотя снисходил с высот, пронизанных светом и холодом вечности, к этим мальчишкам в коротких партийных штанишках, подчеркнуто легко выполнял их мелкие просьбы и, не прощаясь, удалялся на Олимп. С коллегами-писателями Лучина был саркастичен и груб; другого отношения, по его мнению, они не заслуживали. Всего нескольким людям, среди которых Регаме вдруг с удивлением обнаружил и себя, раскрывался настоящий Лучина, не изменившийся ни на йоту с тех баснословных времен, когда веселое хулиганство в литературе было нормой, а не поводом для выговора и лишения писательских «корочек».

Наверное, не меньше Костиного удивились этому и люди из ведомства, однажды хоть и отпустившего Левка Лучину после ареста, но не оставлявшего его своим вниманием уже до самой смерти. Как-то раз они пригласили Костю для разговора, суть которого он в тот же день, нарушив подписку о неразглашении, передал Лучине. Тот, подумав недолго, легко махнул рукой, разрешив Косте поступать по ситуации, и никогда потом не спрашивал, какой именно выбор сделал его литсекретарь.

Пять лет работы у Лучины дали Косте Регаме больше, чем дали бы университет и аспирантура, вместе взятые. Он стал отличным специалистом по европейскому авангарду начала века, тонко чувствовавшим связи и взаимные влияния разных школ и течений. Немало любопытного узнал Костя и о самом Лучине. После смерти старика он стал едва ли не главным поставщиком статей о нем в украинские и московские журналы. На гонорары за эти статьи и на деньги от перепродажи редких книг Регаме неплохо существовал в семидесятых и восьмидесятых, а в непростых девяностых даже немного подзаработал, собирая библиотеки для свежеоперившихся буржуа. Петрония он тоже присмотрел не для себя и, решив купить книгу у Бидона, терять ее уже не хотел.

«Сатирикон» был обнаружен там, где Регаме его и оставил, — на дне картонного ящика, под завалами бумажного хлама. Вместе с ним Константин Рудольфович извлек из ящика еще одну книгу. Покупать ее он не собирался, она была нужна ему только для торговли. Это было «Пособие при изучении русской словесности для учеников старших классов среднеучебных заведений». Между страницами «Пособия» лежало несколько пожелтевших нелинованных листов с набросками гимназического сочинения.

— Бидона-сан, ты где? — позвал букиниста Регаме, не спеша направляясь к углу, в котором скрылся тот. — Пойду я, пожалуй. Что-то ничего почти не нашел.

— Показывайте ваше «почти», — донесся из-за стеллажей голос Бидона.

— На вот, оценивай, — протянул ему книги Регаме.

— По червонцу за каждую, — бросил Бидон, мельком глянув на «Пособие» и «Сатирикон».

— Как по червонцу? — растерянно ахнул Регаме, словно ему только что сообщили о смерти любимой тети. — Ты хотел сказать: червонец за обе.

— По червонцу за каждую! Рудольфыч, не делайте из меня идиота.

— Бидонзюк, ты что? У меня после покупки плаща, всех денег — одиннадцать гривен с мелочью. На метро еле наскребу.

— Могу одолжить до субботы, — великодушно предложил Бидон.

— Нет уж, спасибо, — хмуро покачал головой Регаме. — Тогда вот эту я у тебя оставляю, — он положил «Пособие» на ближайший стеллаж, — а эту ты мне отдай за шесть рубликов.

— За девять.

— Семь.

— Восемь, и это последняя цена.

— Неловко как-то даже торговаться из-за несчастной гривны, — пожал плечами Константин Рудольфович. — Восемь?

— Я же сказал.

— Ну, хорошо. Забираю. А мог бы и за пять уступить, если б не жадничал.

Эти слова Бидон пропустил мимо ушей.

— Кстати, что это у тебя с головой? Атаковал обиженный покупатель?

— А-а. В кафе об угол телевизора зацепился.

— Ничего себе, — покачал головой Регаме. — Ты внимательнее по сторонам смотри. Ну все, — поднял он вверх трость. — Удачи! — Тут он случайно задел «Пособие», и книжка, раскрывшись в воздухе, шлепнулась на пол.

— Аккуратнее, — прошипел Бидон, поднял книгу, бегло пролистал ее и бросил в ящик. — Червонец — тоже деньги.

— Прости, Бидоша. — Константин Рудольфович поднял вылетевшие из книги страницы с набросками сочинения. — Я это выкину?

— Угу, — кивнул Бидон и больше на Регаме внимания не обращал. Его ждала небольшая гравюра с видом Праги, вырванная из томика Майринка. Рамка для гравюры уже была приготовлена. Константин Рудольфович решил ему не мешать.

Легким шагом направился он к выходу из павильона. День начался неплохо. Тут, словно поддерживая хорошее настроение Регаме, заиграла приятная и где-то уже слышанная мелодия. «Интересно, откуда это», — оглянулся он и только потом понял, что это звонит его мобильный. Накануне он сменил рингтон.

Бидона звали Кирилл Звездочётов. Это имя он придумал себе сам, а потом последовательно и успешно отвоевал его сперва у мамы, потом у паспортного стола, потом у всего мира. Как звали Бидона первые девятнадцать лет его жизни, уже никто не помнит. Вряд ли старое имя было намного хуже, но оно не отвечало представлениям Бидона о его месте во Вселенной, поэтому было уничтожено, вытравлено из памяти и из документов, безжалостно и беспощадно.

Он бы сделал это раньше, сразу же, как только окончил школу, но летом, когда его одноклассники, понукаемые репетиторами, готовились поступать в институты и университеты, Бидон засобирался в Америку. В Сан-Франциско у Бидона жил папа. Там он и рассчитывал разделаться и со своим именем, и с прошлым.

Бидон приехал в Штаты с головой, полной слов о безграничной свободе, которая ожидает его, едва он выйдет из дверей аэропорта. Об этом много лет писал ему папа. В Киеве свободы ему не хватало. В Киеве Бидона называли нелюбимым именем, не радовались его нежно-розовой шевелюре и принуждали вести образ жизни, чуждый его натуре. Бидон очень рассчитывал на то, что в Америке все будет иначе. Но не сложилось.

Бидон ехал в Америку за свободой, а приехал к папе. У папы на Бидона были планы. Папа работал в большой компании, занимался софтом и давно уже хотел открыть свою небольшую фирму. Софт ведь не требует особого штата. Папа рассчитывал по-быстрому обучить сына и затеять дело на двоих. А для начала, по его мнению, Бидону надо было постричься и вернуть волосам их естественный цвет. Чтобы заказчики не шарахались при встрече, чтобы не вздрагивали и не хватались за пистолет полицейские, чтобы соседи, в конце концов, не принимали его сына за педика. Он так ему все и высказал, ничего не скрывая. В ответ Бидон устроил истерику.

— Папа, — рыдал он, — ты говорил, что здесь я смогу жить так, как мне нравится, и делать то, что захочу. Так вот, я не хочу стричься и перекрашиваться. Мне нравится как есть. Розовый — это мой естественный цвет.

— Заткнись! Это все твоя мать, она всегда была дурой и тебя воспитала дураком. Если хочешь тут остаться, чтобы завтра выглядел как человек!

Бидон хотел остаться в Америке, но постричься он не мог, иначе Америка теряла смысл. А еще ему не нравилось, что папа называет маму дурой. И новая папина жена, толстеющая манерная курица, ему не нравилась тоже.

На следующие день его хайер полыхал, как флаг Победы над Рейхстагом. Папа не сказал на это ни слова, но не прошло недели, и окна комнаты, в которой обитал Бидон, смотрели уже не на Кремниевую долину в Калифорнии, а на Батыеву гору в Киеве. Папа отправил его домой. Насовсем.

После этой катастрофы Бидон исчез. Где он был и чем занимался, не знает никто, кроме его мамы. По правде, судьба Бидона только ее и интересовала. Вернее всего, он лечился — ему было что лечить, а может быть, уезжал к бабушке или просто не выходил из дому.

Два года — срок достаточный, чтобы забыть любого, поэтому, когда он возник среди киевских поэтов и назвал себя Кириллом Звездочётовым (обязательно через «ё»), никто не удивился. Никто просто не знал, что чему-то следует удивляться. Звездочётов так Звездочётов, через «ё», так через «ё». Бидоном он стал позже.

За годы отшельничества он начал писать стихи. Его стихи были похожи на пауков — одним они нравились, у других вызывали отвращение, но печатать их никто не брался. А чтобы издать книгу за свой счет, нужны были деньги. Традиционные средства заработка Бидону не годились, его огненная масть безотказно отпугивала работодателей. Вот тогда, используя методы исключения, дополнения и законы своей изломанной и болезненной логики, он вычислил, что ради издания собственных новых книг следует торговать чужими старыми. Так Звездочётов оказался на Петровке.

Еще несколько лет он вживался в среду букинистов. Среда отторгала его, как могла, но со временем стерпелась, выделила низшую ступень в иерархии и присвоила кличку «Бидон». Почему Бидон? Отчего Бидон? Просто Бидон. Быть Бидоном ему шло, но он хотел быть поэтом Кириллом Звездочётовым, поэтому каждое утро, когда покупателей еще не было, Бидон прятался в дальнем углу павильона с тетрадью и ручкой и отключался от книжной торговли.

Если Бидону писалось, его лучше было не трогать, но если не писалось, то беспокоить его становилось опасно. Когда стихи не шли, Бидон начинал потрошить новые поступления. Ориентируясь по формату книги, по обложке, а чаще по ее отсутствию, по каким-то невидимым признакам, о которых посторонним никогда не догадаться, Бидон выуживал из кучи мятого, пожелтевшего книжно-бумажного хлама иллюстрированную жертву и быстро ее пролистывал. Если он ошибался и иллюстраций не было или были, но мелкие и неинтересные, книга тут же летела в соседний ящик, предназначенный для прошедших досмотр. Но если они были. Если они были, то Бидон считал день прошедшим не зря. Если они были, жизнь Бидона становилась красочной и яркой, как его голова.

Он называл их груздями, иногда — груздочками. Настоящих груздей Бидон, пожалуй, никогда и не пробовал, но слово ему нравилось. Обнаружив иллюстрацию, годящуюся в грузди, Бидон сперва внимательно читал подпись, а потом выуживал из текста книги все, что касалось изображения. Он делал это, как обычный читатель, внешне ничем не выдавая своих планов, но сам же в это время словно приглядывал за собой со стороны, стараясь разглядеть и понять, в какой момент судьба груздя решится окончательно.

Ощущение силы и власти нарастало все время, пока он читал написанное, пока, поглаживая подушечками пальцев изображение, несколько раз переворачивал страницу с груздем, сравнивая его с текстом. Бидон прислушивался, как шуршит этот лист, смотрел, аккуратно ли он вшит в тетрадку и ровно ли обрезан, принюхивался, чем он пахнет, только ли пылью или еще чем-то особенным, прислушивался к своим ощущениям, и когда наконец все соки были выжаты, собраны и выпиты, он одним движением вырывал страницу из книги. В этот момент Бидон чувствовал, что способен на все, и стихи были меньшим из возможных проявлений его власти над миром вещей и людей. Мысли о большем иногда приходили к нему, но он сам же их и боялся.

А несчастный груздь шел под стекло, помещался в рамку и вывешивался на стене павильона. Среди десятков других. Если груздя когда-нибудь покупали, то в тетрадке, над первой строкой стихотворения, соответствовавшего купленному груздю, Бидон ставил небольшой крест, само стихотворение теперь считалось «мертвым» и публично не читалось уже никогда. В книги своих стихов — за время работы на Петровке Бидон их выпустил две — он включал только «мертвые» стихи.

На работу Бидон приходил так рано, как мог, стараясь растянуть эти утренние часы. Ради них он жил, и не было для Бидона ничего хуже, чем утро, изуродованное нежданным покупателем.

Регаме со своим дурацким плащом, с грубыми и несмешными шуточками, с подглядыванием — Бидон был почти уверен, что тот разглядел иллюстрацию из Майринка, — испортил ему все. Если бы не Регаме, эта гравюра могла стать отличным груздем. А какое он мог написать стихотворение. Чертов старик!

Бидон захлопнул Майринка и бросил его в большой полупустой картонный ящик, потом скомкал страницу с рисунком, сунул ее в карман, захлопнул тетрадь и пошел пить чай. День был испорчен.

— Скажи мне, мой старый друг Качалов, отчего это я третью игру подряд собираю по два конга на бамбуках, а маджонг все не идет? — раздраженная Сонечка сбросила никому не нужную двойку дотов.

— Возможно, дело в бамбуках, а возможно, и в тебе, — как всегда уклончиво ответил Старик Качалов.

— Качалова как ни спросишь, непременно получишь не меньше двух ответов.

— На то он и Качалов, — не промолчал Зеленый Фирштейн.

— Обижаете, — пожал плечами Старик Качалов, — двумя я, как правило, не ограничиваюсь; да, я так отвечаю всем. Мы живем в вероятностном мире, что же вы от меня-то хотите? Чтобы я изменил его природу?

— Но ведь бывает и так, что причинно-следственная связь очевидна? — заинтересовался разговором Толстый Барселона.

— Когда она очевидна, меня, как правило, ни о чем не спрашивают.

Старик Качалов работал в экспертной комиссии. На визитке он, не вдаваясь в детали, писал «эксперт». Качаловым он стал именно из-за привычки раскачивать собеседника, попеременно предлагая несколько ответов на поставленный вопрос. Изменил своему правилу он только один раз, когда комиссии поручили подготовить решение по языковому вопросу: только украинский или украинский и русский?

В стране, где все с рождения знают оба языка, эта проблема по большому счету никого не беспокоит. Все следят лишь за соблюдением сложившегося статус-кво и только угрожающе топорщат колючие наспинные плавники, когда какой-нибудь политик грозится его изменить. Поэтому заказ отдали на проработку Качалову, полагая, что уж точно никто не раскачает вопрос лучше него.

Но Качалов удивил всех, включая и его видавших всякое коллег. Он подготовил записку, содержавшую всего один вывод: русский язык создан украинцами и его следует признать собственностью Украины за границей.

Качалов начал с «Повести временных лет», написанной в трехстах метрах от его офиса, и не забыл никого. В записке были перечислены все богословы Могилянской Академии, которых Патриарх Никон пригласил в Москву приводить в порядок церковные книги, все известные украинские дворяне и разночинцы, писавшие по-русски.

Отдельную главку Старик Качалов выделил под экономику. Он прикинул, во что Украине обошлось развитие обоих языков. Вышло, что на русский потрачено раз в пять больше, чем на украинский.

— Ты же это несерьезно? — спросил Качалова Толстый Барселона, когда тот дал почитать ему записку.

— Отсутствие оснований — не основание, — засмеялся Старик Качалов. — Шучу. Но если разбирать по фактам, то ни один из них не оспоришь — тут всё правда. Ну а к цифрам, — да, к цифрам могут придраться, потому что методику расчетов пришлось на ходу придумывать. Но оно того стоило.

— Ну, хорошо, украинцы писали по-русски. А остальные, что же, все это время ковыряли в углу штукатурку? Пушкин, Толстой, Достоевский.

— Кстати, Достоевский как-то заметил, что знание украинского помогает ему писать по-русски. Но не в этом дело. Конечно, не только украинцы занимались русским, это понятно и очевидно. Просто мне хотелось, чтобы наших жлобов жаба задавила. Чтобы громко заквакала природная наша жадность. Столько работали, столько сил и денег потратили, а теперь взять и все отдать? Да ни за что. Потому что чужого нам не нужно, но если оно свое от деда-прадеда, то уж никому не отдадим, и не просите.

Официант принес Толстому Барселоне очередное пиво и вежливо пожелал:

— Смачного.[1]

— Мерси, дружище.

— А вы заметили, — Сонечка снесла шестерку дотов, — что за границей со своими хочется говорить по-украински? Утром выходишь к завтраку — в ресторане одни русские. И всюду русская речь. Не только в Турции или Греции, но и в столицах — в Берлине, в Париже. И вроде все нормально, все хорошо, но стоит кому-то, намазывая тост, сказать: «Смачного», и это как пароль. Можно дальше спокойно болтать по-русски, но между вами уже установилась особая связь. Не замечали?..

— Романтическая ты, Сонечка, девушка, — Зеленый Фирштейн снес три бамбука. — Не знаю, у меня такого не было.

— Не расстраивай Сонечку, — вступился за нее Старик Качалов. — У нее конги на бамбуках, а маджонг не идет. Она причину ищет.

— Да ну вас, — надулась Сонечка. — Злые вы.

Под волнистым навесным потолком огромной гостиной было пустынно и неуютно: два невысоких столика в разных концах комнаты, один узкий и строгий, из карельской березы, другой, похоже, из красного дерева, весь в барочных завитках и изгибах; диван иссиня-черного цвета, около десятка стульев разных форм и стилей; по бледно-розовым стенам развешаны какие-то коврики, небольшие картины; паркетный пол, залитый, как стеклом, толстым слоем лака.

В высоченных стрельчатых окнах тяжело и медленно ворочалось дождливое киевское небо.

Вдоль глухой стены комнаты шла стойка бара. За ней стояла небольшая плита, чайник, микроволновка. Едва они вошли, Рудокопова предложила Жене кофе и теперь возилась с кофемолкой.

— Ты тут живешь? — Женя еще раз оглядел гостиную. Двери, ведущие в другие комнаты, были закрыты.

— Нет. Я обсуждаю здесь разные вопросы, не связанные напрямую с бизнесом. Ну и еще всякое. — она неопределенно помахала рукой. — А жить бы я здесь не смогла.

— Тесно?

— Не в этом дело. Просто это квартира не для жизни.

— А, понятно, — ничего не понял Женя. — Явочная квартира?

— Да-да-да. Именно, — засмеялась Рудокопова. — Ну вот, кофе. Прошу.

— В хорошую погоду отсюда, наверное, открывается отличный вид. Спасибо, — взяв чашку, Женя подошел к окну. Крыши окрестных домов едва угадывались в тумане.

— Наверное, — пожала плечами Рудокопова. — Я как-то не обращала внимания. То есть не то чтобы я никогда не смотрела в окно, но. Я вообще тут не так часто бываю. И как-то. — она еще раз пожала плечами. Было видно, что Рудокопова вдруг засомневалась, не зря ли привезла сюда Женю и стоит ли рассказывать ему о чем-то. О чем же?

Рудокопова молчала, и молчание затягивалось.

— Так что ты купила в Германии? Мне же теперь не терпится посмотреть.

Женя вовсе не был уверен, что ему нужно это знать, но и молчать до бесконечности было невозможно.

— Потерпишь, — невыразительно и безразлично улыбнулась Рудокопова. — А скажи, ты случайно не знаком с Чабловым?

— С тем, который пиво «Пуща»? Нет, конечно. Да и откуда, если подумать?

— Ну, мало ли. Хорошо, — решилась наконец Рудокопова, — я сейчас дам тебе прочитать… даже не знаю, как это назвать… отрывок из одного романа, а ты мне скажешь, что ты о нем думаешь. Ладно?

— Небольшой отрывок? — Женя глянул на часы. Час уже заканчивался, но прессуху в «Униане» он и без того пропустил, а раз так, то спешить ему было некуда.

— Совсем небольшой. Но договоримся сразу, — Рудокопова вышла из-за стойки и подошла к Жене, — никто и никогда без моего согласия не узнает ничего о нашем разговоре и вообще ни о чем, касающемся этого дела. Ты хорошо понял? Никто, никогда и ничего.

— Это намного проще, чем рассказывать что-то, но не все и кому-то, но не всем. Намного проще.

— Я не шучу.

— Я понимаю. Но это действительно несложно.

— Хорошо, что ты все понял. — Рудокопова протянула ему папку. — Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.

В папке был обычный лист бумаги формата А4 с текстом, отпечатанным на лазерном принтере удобным для чтения двенадцатым кеглем.

…сказано уже умнейшими людьми, напечатано в журналах, а сколько нашептано и насвистано во всех гостиных, хоть столичных, хоть губернских, хоть и уездных. Нет такого дома по всей Руси, чтобы под крышей его не говорилось об этом. Уже и повторять неловко, да только стоит отъехать версту от городской заставы, а лучше того, проехать из одной губернии в другую, чтобы запастись историями, которых хватит вам до последних дней ваших. Будет что рассказать детям, а там и внукам. Может, хоть они будут знать, что за ад когда-то были наши дороги, только из воспоминаний дедовских да еще из старосветских повестей вроде этой. А сами же в легких бричках на рессорах будут лететь из Калуги в Пензу по ровным, как луч, шоссе, где только неглубокие лужи заполняют собой едва заметные выбоины.

Вот ведь занесло нас с этими дорогами. Довольно же о них, вернемся скорее к той особе, дела, и странствия, и судьба которой составляют предмет нашей повести. Да полно, он ли это в бричке? Тот ли Чичиков, который в начале нашей поэмы въезжал в губернский город NN, чтобы очаровывать приятностью обхождения, заводить полезные знакомства, совершать визиты к помещикам и покупать у них товар деликатного свойства? Тот ли, который устраивал семейное счастье несчастного Тентетникова, подделывал завещание старухи Ханасаровой, да заказывал новый фрак наваринского дыма с пламенем? Верно, что тот. Только мудрено узнать в этом исхудавшем и осунувшемся господине прежнего Павла Ивановича. Все, что было в лице его гладкого и округлого, сделалось резким и заострилось, все, что сочилось и плавилось здоровыми соками, иссохло и пожелтело. Резкими сделались черты лица его, морщины глубокие прорезали лоб, спустились от глаз к подбородку. Волосы поредели, и виной этому были не одни лишь минуты отчаянья, пережитые им в чулане губернаторского дома. Только и осталось у него от прежнего Чичикова, что имя, да еще кое-какие планы, ради осуществления которых колесил он из города в город, от помещика к помещику, обделывая свои дела и продвигая от начала к середине, а теперь и к развязке нашу поэму о затеянном им странном и небывалом предприятии.

— Постойте-ка, но где же, — потребует у сочинителя разъяснений читатель, — провел всю зиму Чичиков? В какой берлоге зализывал он раны, нанесенные душе его внезапным крушением надежд и планов? Мы ведь помним, что перед тайным бегством Чичикова из Тьфуславля снегу выпало довольно, и дорога установилась, и он велел Селифану отправляться к каретнику, чтобы тот поставил коляску на полозки. А теперь господин сочинитель толкует нам о нежных зеленых листиках, которыми укрылись голые ветки кустов вдоль дороги, о запахе весны и прочем. Нет ли тут ошибки, господин сочинитель? Не нужно ли кое-что исправить? А ежели все верно, то позвольте узнать, куда же отправился он тогда и откуда едет теперь.

А и прав наш читатель, память у сочинителя стала не передать что за дрянь. Прежде, стоило ему услышать какую-нибудь сказку, хоть на ярмарке, хоть возле церкви в воскресенье, хоть на именинах у заседателя, тут же эту сказку как будто в воск всю макали, ярлычок на нее клеили — и в комору, на сохранение. А там — такие же точно, рядок к рядку, и на каждой — табличка: где услышано, когда и от кого, чтобы, в сочинение вставляя ее, не дай Бог не ошибиться и не отдать слова дьяка волостному писарю, а историю, сказанную за вистом майором П** кавалерийского полка, не записать за прокурором. Теперь — не то, в поветке — гармыдер, все перевернуто, истории одна с другой слиплись, что твои галушки на другой день, уже и не понять, кто их рассказывал: половой в трактире под Тулой или сторож баштана на дороге из Бахмача на Жлобин. Так и забываешь сказать главное.

Из Тьфуславля Чичиков направился прямиком в Санкт-Петербург. Еще с тех пор, когда служил он по таможенной части, сохранились у него в столице знакомства в разных министерствах и советах. А Чичикову именно совет-то и нужен был. Купленные им души без земли были — пфук, буквы на бумажках. Никакие печати, хоть с орлами, хоть и без, не могли их оживить и заставить работать. Однако же с землицей мертвая ревизская душа не то чтобы живою делалась, но в цене с живою вполне равнялась, и не тридцать две копейки, как платил Чичиков Плюшкину, могли бы дать за нее в ломбарде, и даже не два целковых с полтиной, что выжал из него Собакевич, но всю сотню. А в опекунском совете, если подойти с толком, да нужному человеку вовремя сунуть, так и полную цену мог взять Чичиков за мертвую душу — двести рублей ассигнациями. Если среди наших читателей сыщутся охочие до арифметики, мастера рассчитывать, сколько воды в каком бассейне убудет за час с четвертью, а сколько за три, пусть сами сочтут как умеют, на что замахнулся Павел Иванович, если в шкатулке его хранилось купчих на три, без самой малости, тысячи покойников, лежавших под православными крестами на кладбищах четырех губерний. Три тысячи! Целый город мертвых купил Чичиков за время своих странствий, а теперь искал пути обратить этот город в ассигнации.

В столице он нашел, что искал, и даже более. Умные люди быстро смекнули, о чем ведет речь, но главное о чем молчит проситель, и что до той поры, как не достиг Чичиков своей цели, готов он заплатить много больше того, чем согласится отдать, когда содержимое заветной шкатулки обменяет на государственные кредитные билеты. Словом, ощипали его столичные птичники да кулинары изрядно: разного рода обязательств в пользу двух начальников департаментов и одного стряпчего подписал он общим счетом на десятки тысяч. Но и положительное решение выправил в небывалые сроки. Едва сошел снег и открылись дороги, Чичиков велел Петрушке собирать чемоданы, а Селифану закладывать бричку. На руках у него было распоряжение Херсонской Губернской Землеустроительной Комиссии о выделении коллежскому советнику Павлу Ивановичу Чичикову… десятин… безвозмездно, для целей развития и заселения. Также были даны ему письма нужным людям в Херсоне, чтобы распоряжение не затерли и не замотали, чтоб секретарь не пустил его. Бог знает, на что взбрело бы в голову кудрявому подлецу, секретарю землеустроительной комиссии, пустить бумагу с распоряжением, а Чичиков даже представить себе это боялся. Он дурно думал о губернских чиновниках — сам недавно жил с ними рядом, был одним среди них. Вот потому, как только последняя бумага была уложена в шкатулку, а шкатулка заперта и помещена в дорожный сундук, ни дня не медля, устремился он на юг Малороссии.

— Для чего же тогда, — опять подступит к сочинителю читатель, — для чего же рассказывали нам, что Чичиков изменился, что исхудал он и спал с лица как попадья в Великий пост? Если причина вся в его заботах, да в годах, так это дело обычное — время никого не украшает.

В прежние годы сочинитель наверное знал бы, что тут ответить. Такого бы навертел, таких бы историй нарассказал, в таких сказках бы рассыпался, что вся душа Чичикова, сколько есть ее, была бы разложена перед читателем и вывернута наверх исподом, как старый тулуп на горячем летнем солнце: сохни, Чичиков, требухой своей наружу. Не то теперь. Как ни храбрился Чичиков, как ни хотел верить каждому слову пройдохи стряпчего, но в том чуланчике, в губернаторском доме, сильно тянуло морозцем. Сибирским морозом студило сердце Чичикову в пропахшем сапогами тесном чуланчике с дымящей за стеной печкой. И после, спасшись, чудом оказавшись вновь на свободе, он уж не мог забыть этого холода. Что бы ни делал он: новый фрак ли примеривал, говорил ли с нужными людьми по коридорам петербургских министерств или закусывал в трактире на Васильевском, все тянуло и тянуло сибирским морозом из того чулана. Он уж думать зарекся о новых штуках и хотел только покончить с начатым, а более не хотел ничего. Но морозом тянуло по-прежнему и даже пуще. Чичикову бы развязаться с этим делом, с мертвыми душами, бросить все к черту, сжечь купчие, вообще все, что касалось до этой аферы, сжечь как-нибудь вечером, а после помолиться с легкой душой, со слезами вины и уснуть в покое, навсегда забыв о сибирском сквозняке. Да только не мог он. Слишком много было отдано времени и сил мертвым душам, слишком сильно тянули они его к себе. Как камень, поднятый с земли, все равно вернется на землю, как яблоко, на ветке яблони выросшее и земли не знавшее, как-нибудь оторвется и упадет на нее, и это неизбежно, потому что так устроен мир наш — малое в нем тянется к великому, так и Чичиков, однажды разглядев свою мечту, теперь не мог ни забыть о ней, ни отказаться от нее. Мечта оказалась сильнее его, она подчинила себе все его силы и все помыслы. Он бы, может, и не хотел доводить до конца это дело, хотел бросить, да мочи не было. Вот и вообразите теперь, в каком автор оказался положении. Как поведает он читателю, что у нашего героя в голове и в сердце творилось, ежели он и сам не то что говорить — думать боялся об этом. Чичиков и не думал, он ехал в Херсон.

Женя прочитал страницу раз, выпил одним глотком кофе, устроился на диване и прочитал ее еще раз. Потом еще. Рудокопова ему не мешала. Она отошла за стойку и оттуда наблюдала за его реакцией.

— Что это? — спросил он ее, отложив, наконец, текст. — И почему ты мне это показала? Нет, почему показала — понятно, я, кажется, рассказывал тебе, что писал диплом по Гоголю.

— По третьему тому, — напомнила Рудокопова.

— … Да, по третьему. Но Гоголем занимаются… не знаю, десятки докторов, диссертации пишут, академики им занимаются. Почему ты показала это мне? Потому что я возле перехода стоял, когда ты сегодня проезжала мимо?

— Именно. Еду и думаю, кому бы показать неизвестную рукопись Гоголя? А тут ты стоишь. Все так и было, да.

— А, кстати, кто сказал, что это его текст? Гоголь в текстовых редакторах не работал и на принтере «Мертвые души» не распечатывал. Первый том под его диктовку писал Анненков в Риме. На плотной белой бумаге Знаменской фабрики.

— Откуда знаешь? — удивилась Рудокопова.

— Рукопись можно взять в библиотеке. Я читал ее. Даже сфотографировал одну страницу, хоть это и запрещено. А тут.

— Ты хочешь увидеть рукопись? Ее здесь нет. Зато есть вот это, — Рудокопова протянула Жене ксерокопии нескольких страниц. — Но купила я не копии, как ты понимаешь, а оригинал. Хотя ты прав: то, что это написано Гоголем, еще надо доказывать.

— Еще как надо. Копии сами по себе немного значат. Их надо сравнивать с рукописями, с письмами того же периода, хотя, конечно.

Женя хорошо помнил гоголевский почерк, округлый, мягкий почерк внимательного, но экспансивного человека со строчной «б», занесшей хвост над несколькими следующими буквами и изогнувшей его скобкой; и характерное гоголевское «д», свившее хвост усиком гороха над двумя предыдущими буквами. Все это здесь было, и все было похоже, и, конечно же, не доказывало ровным счетом ничего.

— Я не графолог, не ученый с именем или даже без имени, я вообще не специалист, и мое мнение ничего не значит ни для кого, в том числе, думаю, для тебя тоже. Поэтому я еще раз спрашиваю, зачем ты мне это показала?

— Сначала ты спросил, что это?

— Да. Так что это?

— А я не знаю.

— Отлично, — рассмеялся Женя. — Тогда расскажи, пожалуйста, мне все по порядку.

— По порядку, — хмыкнула Рудокопова. — Я попала на аукцион в Линдау. Это на Боденском озере.

— Как он называется?

— Аукцион? Это неважно.

— Неважно?

— Это совсем не важно, Женя. Я не хочу заваливать тебя несущественными деталями. Достаточно того, что я оказалась там почти случайно. В гостинице мне попал в руки каталог аукциона, и я решила задержаться на день. Смешно, но этих рукописей.

— То есть их было много? Не одна страница?..

— Подожди, не перебивай!.. Так вот, рукописей, которые я потом купила, в каталоге не было. Книжки разные, восемнадцатый, девятнадцатый век, черно-белые альбомы по искусству начала двадцатого века, рисунки местных художников, довольно слабые. Понимаешь, устроители включили в каталог только то, что они считали ценным. Наверное, хотели сэкономить — цветной каталог отпечатать, это же денег стоит. А они — немцы, копейки лишней не потратят. В общем, меня там один рисуночек заинтересовал, и я решила остаться. Да и вообще, любопытно же.

Перед началом торгов устроители выставили всё, все лоты. Среди тех, что не попали в каталог, действительно ничего интересного не было, кроме истертой кожаной папки с тремя десятками рукописных страниц и почти пустой записной книжкой. Лот назывался «Хозяйственные документы русского князя».

— Какого князя?

— Какого-какого… — передразнила его Рудокопова. — Не скажу.

— Что, и это неважно? — вспылил Женя.

— Да нет, это как раз важно, но я пока не знаю. Не знаю даже, князя ли. Это сейчас уточняют. В их представлении все русские, путешествовавшие по Европе до революции, были князьями.

— Но ты купила эти бумаги?

— Конечно, купила. Они стоили копейки. В них действительно, по большей части, разные деловые и хозяйственные письма. Вернее, черновики этих писем, а черновики обычно не подписывают. Распоряжения, наброски дорожных заметок.

— И вот это, — Женя еще раз перелистал снимки рукописи.

— Да, и это. Когда я покупала папку, даже не думала, что в ней может быть что-то похожее.

— Здорово! Правда здорово. Но при чем тут я?

— Подожди. Я только подхожу к самому интересному. После аукциона, когда мы оформляли покупку, я узнала от устроителей, что моя папка — это остатки большого архива «русского князя». Они около года назад попытались продать архив целиком, но покупателя не нашлось, и архив сняли с торгов. Тогда они распродали его по частям. Представляешь?

— И о покупателях ничего не известно?

— Не совсем, — ухмыльнулась Рудокопова. — Кое-что известно.

— Что значит «кое-что»?

— Я знаю, кто они и откуда. Я знаю, как на них выйти.

— Ну-у… — протянул Женя и развел руками. — Они же могут.

— Не надо мне объяснять, что они могут. Они могут не больше, чем я. А я могу больше, чем они.

— Почему?

— Потому что я знаю о них, а они не знают обо мне, — терпеливо повторила Рудокопова. — Они и друг о друге ничего не знают. Я спрашивала. Никто из них до меня другими покупателями не интересовался.

— Но со временем они все узнают.

— Может быть. Если захотят, если смогут и если успеют. Наша задача — купить их части архива до того, как они решат это сделать сами.

— А если мы уже опоздали?

— Никогда не начинай с худших вариантов. Худшее от нас и так никуда не денется.

— С этим-то я согласен.

— Ну, вот и отлично. Так что, идешь ко мне на работу?

— Кем? Кем ты предлагаешь мне работать? Архивариусом?

— Тебя интересует должность? Звание? Запись в трудовой книжке? Можешь остаться обозревателем, если хочешь. А лучше — разведчиком. Будешь разведчиком третьей категории. Согласен?

— Смешно, — ухмыльнулся Женя. — А почему третьей?

— Чтоб было куда расти. Добудешь одну часть архива — повышу в звании. Со всеми вытекающими. Добудешь вторую часть — повышу еще раз.

— То есть частей всего три?

— Четыре. Четвертая у меня, но меня искать не надо.

— Ну, хорошо. А первая у кого? То есть с кого начинать будем?

— Начнем с Чаблова.

— Теперь понятно, почему ты о нем вспоминала.

— Он приобрел рукопись не сам — через посредников. Поэтому вычислить его оказалось сложнее, чем остальных.

— Ясно. Хотя нет. Здесь, по законам жанра, я должен попросить время на размышления.

— Ага. А я должна сказать, что времени нет. Можешь считать, что законы жанра соблюдены.

— Хорошо это у тебя получается, — засмеялся Женя, — днем ты спросила, нет ли у меня свободного часа. А теперь мы обсуждаем запись в моей трудовой книжке.

— Ну, ладно, — неожиданно согласилась Рудокопова. — Подумай, и в самом деле, до завтра. Я уверена, что серьезных причин отказываться у тебя нет, но и ты должен в этом убедиться. Тем более что платить я буду тебе в месяц столько, сколько ты сейчас зарабатываешь за год.

— А откуда ты знаешь, сколько я зарабатываю?

— Тоже мне секрет. Все вы зарабатываете одинаково. Плюс-минус пять сотен.

— А, ну если так считать, то конечно, — тут же согласился Женя. — Только мне, пожалуйста, плюс пять сотен, а не минус.

Они договорились встретиться на следующий день.

«Даже если это не Гоголь, — ну как это может быть Гоголь? — все равно история завязывается любопытная», — решил Женя утром следующего дня.

Вернувшись накануне от Рудокоповой, он отправил по электронной почте небольшое письмо в редакцию. В нем Женя сообщал, что ему срочно нужен отпуск. На две недели, по семейным обстоятельствам.

«А там будет видно. Либо Бэмби сама поймет, что ее рукопись — никакой не Гоголь, либо из всего этого получится что-то очень интересное».

Женя назвал Рудокопову Бэмби в честь оленя, вытатуированного у нее на пояснице. Татуировщик немного не рассчитал, и рога оленя были похожи на лосиные. Впрочем, возможно, Женя чего-то просто не успел разглядеть.

Наверняка он не все разглядел, не все уловил, да и рассказала ему Рудокопова, конечно, не все. Она так и не объяснила, например, почему предложила заняться поисками недостающих частей рукописи ему, а не нашла кого-нибудь более подходящего для этой работы, хотя бы в Институте литературы.

«Допустим, Бэмби — это я, — рассуждал Женя, положив перед собой страничку с текстом. — Я Бэмби, и у меня есть несколько страниц неизвестной рукописи Гоголя. Не просто неизвестной рукописи — «Мертвых душ»! То есть я так думаю, что это Гоголь, хотя и не уверена до конца. Покажу я его академику Гоголеведову? Или профессору Ласло Гоголаку? Они же профессионалы и гоголевский текст распознают мгновенно. Казалось бы, с них и нужно начинать. Или нет? Конечно, нет! Им-то как раз я текст не покажу. Ни за что не покажу! Для них найти и изучить новую страницу Гоголя — мечта всей жизни. Они ж с ума сойдут, увидев это. Они же начнут писать, и хорошо еще, если только статьи в «Вопросы литературы» или в «Нежинский гогольянец», так нет же! Они в центральные газеты писать станут, на телевидение побегут. «Находка века», «Неизвестные страницы гоголевского шедевра». Такой шум поднимется, что даже самый сонный Чаблов проснется, почешет репу и решит пересмотреть архивы «русского князя», купленные им полгода назад в Германии. Этого хочет Бэмби? Сомневаюсь. А Чаблов ведь совсем не сонный. Значит, дорога в институт Бэмби закрыта. Но и сама она к Чаблову не поедет. Остается третий вариант — Женя Львов! Встречайте нашего героя! С одной стороны, этот Львов — никто, и если он вдруг расскажет, что держал в руках неизвестную рукопись Гоголя, то репутация сумасшедшего обеспечена ему на всю оставшуюся жизнь. А с другой, чего такого он не знает о Гоголе, что знает доктор филнаук, профессор Ласло Гоголак со всем своим отделом, включая внештатных аспирантов и секретаршу, если эта секретарша ему положена по должности? Что принципиально нового узнали о Гоголе за последние двадцать лет? Да ничего, ерунду разную. Так что Бэмби не дура, господа. Бэмби все решила правильно. Женя Львов — оптимальная кандидатура. А ведь и это еще не все. Наш Женя Львов — журналист. Он может позвонить Чаблову, договориться о встрече, и это в порядке вещей. Может, он мечтает написать о новых технологиях в пивоварении? Это ведь так интересно: новые технологии в пивоварении.»

— Маджонг — замечательная игра! — Меланхоличное замечание Старика Качалова было щедро пропитано ядом. — Мы принимаем решения, пользуясь неполной информацией и ошибочными предположениями, которые гордо называем интуицией. Например, в прошлой игре у меня с начала, с самой раздачи, была пара Красных драконов. Естественно, я их держал в ожидании третьего Красного дракона. Получил я его? Нет. Потому что Зеленый Фирштейн держал такую же пару и питал столь же несбыточные надежды. В результате маджонг собрала Сонечка. Хотя, прямо скажем, маджонг она собрала хилый и ущербный.

— Чем это мой маджонг такой ущербный?

— Последовательности. Я никогда не опускаюсь до последовательностей.

— Потому ты и сидишь с бесполезными драконами. А я предпочитаю собирать маджонги.

— За маджонги, собранные из последовательностей, хилых пангов и без учета символического значения камней, я бы штрафовал. Я запретил бы их резолюцией ООН.

— Не в защиту Сонечки, — вмешался в спор Зеленый Фирштейн, — она сама себя защитит от кого угодно; просто ради справедливости: если хочешь полной информации — играй в шахматы, там все открыто.

— И я не в защиту Сонечки, — подключился Толстый Барселона, — но в защиту маджонга. Мы живем точно так же, как играем; информации нет, а та, что есть, неполная и ошибочная. Так вот, опираясь именно на нее, мы принимаем все решения. Вообще все, без исключения.

— И что? У нас хорошо получается? Тебе нравится результат?

— Последние восемь тысяч лет своей истории человечество принимает неверные решения, сталкивается с их последствиями, пытается исправить старые ошибки, делает новые и в целом неплохо себя чувствует, — пожал плечами Толстый Барселона. — Что-то похожее еще Тейлор заметил.

— Какой Тейлор? — заинтересовался Зеленый Фирштейн.

— Ну, какой. Тот самый.

— А-а.

— Нет, подожди, какой все-таки Тейлор? — не отпускал Барселону Старик Качалов.

— Тебе не все равно какой? Какой-то сказал. В каждом виде деятельности есть свой Тейлор, и он обязательно что-то сказал. В экономике есть, в технике, а в политике — просто толпы Тейлоров бродят, и в естественных науках наверняка какие-нибудь были.

— Есть ряды Тейлора, — подтвердил Зеленый Фирштейн. — Кстати, их использовали задолго до Тейлора.

— Есть гламурные персонажи Тейлор Лотнер и Тейлор Свифт, — пополнила коллекцию Сонечка. — И Элизабет Тейлор, конечно.

— Хватит, прошу вас, — взмолился Толстый Барселона. — К черту Тейлоров.

— Сам начал, — хмыкнул Старик Качалов. — Я хотел уточнить, может быть, это был Эдуард Бернетт Тейлор, автор эволюционной теории развития культуры. Он доказывал, что парламент, моногамия, капитализм, моральные принципы и унитаз придуманы, чтобы сделать жизнь лучше и приятней. Это если коротко.

— Капитализм и моральные принципы у него через запятую? — переспросил Толстый Барселона. — А как же «звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас»? Впрочем, ладно, не объясняй. Если этот Тейлор ставит моральные принципы и капитализм в один ряд, то лучше мне о нем и дальше ничего не знать.

— Чем тебе капитализм не подходит? Что, коммунизм моральнее?

— Нет. Коммунизм лживее. Капитализм отвратителен, а коммунизм противоестественен. А впрочем, они оба противоестественны, — подумав, добавил Толстый Барселона. — Только каждый по-своему.

— Я всегда знал, что анархист в тебе никуда не делся, — довольно улыбнулся Старик Качалов.

— Анархисты бывшими не бывают, — строго заметил Зеленый Фирштейн, который сам анархистом никогда не был.

— Еще как бывают, — вздохнул Толстый Барселона. — Чей ход?

— Они бывают бывшими в употреблении, — засмеялась Сонечка. — Ход твой, конечно, радость наша.

— Вы что, хотите об этом писать? — удивленно переспросила Женю пресс-секретарь Чаблова. Она представилась Марией Антонов ной.

— А что? По-моему, очень интересно. Разве нет?

— Конечно, — тут же согласилась пресс-секретарь Мария Антоновна. — Это страшно интересно, но… скорее для отраслевых журналов.

Если судить по голосу, Марии Антоновне было около восемнадцати. И она совсем не понимала, что интересного в технологиях пивоварения.

— Я уверен, что Чаблов расскажет о них так, что наших читателей невозможно будет за уши оттащить от статьи. Журнал пойдет нарасхват и люди в длинных очередях станут ночами записываться в очереди, чтобы ее прочитать.

— Да, конечно, — растерянно протянула пресс-секретарь. — Но Петро Тодосьевич так занят. Я даже не знаю, когда он сможет найти для вас время.

— А вы его спросите, — посоветовал Женя, — и узнаете. Денег мы с вас не возьмем, хоть это самая настоящая скрытая реклама. Но встречаться я готов только с Чабловым. Главный инженер, директор. — это все не то. Только Чаблов.

— Ну, не знаю, — растерянно вздохнула Мария Антоновна.

Через пятнадцать минут она позвонила Жене:

— Петро Тодосьевич сегодня не может с вами встретиться.

— Это плохо, — расстроился Женя.

— Только завтра утром. Не раньше. Завтра в девять.

— Ну что ж, придется потерпеть до завтра, — с притворной досадой отозвался Женя. Он рассчитывал, что встречи с Чабловым придется добиваться не меньше недели, даже предупредил об этом Рудокопову, а тут такая покладистость.

— Но есть одно условие. Обязательное. Вы будете говорить не только о технологиях. У Петра Тодосьевича есть важные идеи и концепции, которые он хотел бы донести до. — тут она замялась и, подбирая слово, замолчала.

— До народа? — подсказал ей Женя.

— Ну… В общем, да.

— Разумеется, — ухмыльнулся Женя, — донесем. Для того и встречаемся. До свиданья, Мария Антоновна.

«А зовут ее как дочку городничего, — подумал Женя, положив трубку. — Чтоб в таком возрасте попасть к Чаблову в пресс-секретари, без отца-городничего, пожалуй, не обойтись».

Дочка городничего оказалась невысокой и довольно милой шатенкой с ясно-голубыми глазами. И еще у нее была длинная коса, которая заканчивалась пушистой кисточкой. Время от времени она перебрасывала ее то справа налево, то наоборот — слева направо. И конечно, ей было больше восемнадцати, на глаз — лет двадцать пять, но голос остался почти детским.

— Очень хорошо, что вы не опоздали, — она посмотрела на часы, потом на Женю. Часы показывали без десяти девять, а Женя как-то чересчур жизнерадостно улыбался. — Петро Тодосьевич сейчас занят, но к девяти освободится и примет вас вовремя. Беседа рассчитана на час. Что вы так улыбаетесь?

— Настроение хорошее.

— Вы подготовились к разговору? — она вздернула подбородок. — Петро Тодосьевич не любит, когда журналисты не понимают, о чем спрашивают. И еще больше не любит, когда они не понимают, что им отвечают.

— Еще как подготовился — два дня без перерыва пил пиво «Пуща». И что важно, — Женя подошел к дочке городничего и шепнул ей на ухо, — ни с чем его не смешивал.

Мария Антоновна сперва возмутилась, потом рассмеялась, щеки ее немедленно вспыхнули, обещая живое продолжение приятной беседы, но тут открылась дверь кабинета Чаблова, и оттуда вывалился толстенный усатый дядька с внешностью международного журналиста Бовина. Дядька был в вышиванке, в отливающем сталью серо-зеленом костюме и с небольшим золотым трезубцем в петличке. Следом за дядькой вышел Чаблов. Они еще обменивались какими-то словами вроде: «Ну, бувай, Петро!», «Как только будут готовы документы, сразу же позвони!» и прочими обязательными для деловых людей знаками внимания, но Чаблов уже пристально и с нехорошим прищуром разглядывал Женю. Дочка городничего Мария Антоновна немедленно превратилась в пресс-секретаря, существо неодушевленного пола, и хотя потом все время была с ними, Женя тут же почувствовал, что остался с Чабловым один на один.

Президенту «Пущи» было что-то около семидесяти, но выглядел он на крепкие пятьдесят: короткий седой ежик, несильный, но свежий загар, неожиданно мягкие складки возле губ. Состоятельного человека разглядеть в нем было несложно, но угадать в этом пухлощеком дедушке одного из самых жестких бойцов на пивном рынке страны смог бы не каждый.

«Зато на коллекционера он не просто похож, — вдруг понял Женя. — Типичный собиратель старины. Не перепутаешь».

У главного пивовара страны накопился изрядный опыт общения с журналистами. Сначала он подарил Жене фирменную футболку «Пуща» и кепку «Пуща Золотая», потом собственной рукой налил в высокий бокал пиво «Puscha Lager» и собственной же рукой придвинул этот бокал к Жене, а бутылку поставил неподалеку. Потом он положил перед Женей пресс-релиз, отражавший успехи ЗАО «Пуща» в первом полугодии. Абзац, посвященный новым технологиям, был выделен желтым.

— Давайте немного поговорим о вас, — предложил Женя, отложив релиз в сторону. Он не собирался терять время на обсуждение технологий.

— Отлично, — тут же согласился с ним Чаблов. Было заметно, что ему эта тема близка и интересна.

— Чем вы занимаетесь в свободное время?

— В свободное? Воюю. Вот, смотри, — он быстро пересек кабинет, отодвинул ширму, прикрывавшую неглубокую нишу в стене, и включил свет. В нише висела большая рельефная карта Украины. Карта была утыкана флажками, в основном красными, синими и фиолетовыми. От скоплений флажков в разные стороны расходились стрелы войсковых ударов и контрударов. Под каждой стрелкой шли колонки цифр.

«Войну он, что ли, реконструирует?» — удивился Женя, подойдя к карте, но тут же понял, в чем дело. Флажки на карте обозначали предприятия и офисы Чаблова и его основных конкурентов: «Sun Interbrew», BBH и «Оболонь»; цифры возле стрелок — объемы продаж и поступления из регионов.

— Вот это мы, — Чаблов накрыл правой рукой скопление синих флажков на северо-западе страны. — Отсюда на нас наступает «Sun Interbrew», — другая его рука угрожающе поползла к центру, — а отсюда… подержи, — Женя с готовностью положил ладонь на позиции индийско-бельгийского захватчика на юге, — отсюда давит ВВН. Держи ВВН.

Женя положил другую руку на скопление фиолетовых флажков. Теперь он стоял почти прижавшись к карте и сам себе напоминал не вовремя вынутого из воды краба. Со стороны это, должно быть, выглядело забавно, но Чаблов, похоже, никакого комизма не замечал.

— Ты понял? — азартно продолжал он. — Возникла щель! И в эту щель, в незащищенное подбрюшье, по нам сейчас готовят удар. Но мы держим оборону и даже расширяемся, хотя, как видишь, нас взяли в клещи, а правительство смотрит на эту кровавую бойню со стороны и ничем нам не помогает.

— Так у вас все и без того неплохо: крепкое третье место, растете быстрее рынка. — Перед встречей с Чабловым Женя прочитал несколько статей на интернет-сайтах и примерно представлял себе, как обстоят дела на самом деле.

— Третье место. Зачем нам третье? Нам нужно первое. Вот меня тут спрашивают, почему бы «Пуще» не сменить форму собственности?.. Только что выступал один в этом кабинете. Перед тобой приходил. «Твои акции, говорит, будут торговаться в Лондоне. Ля-ля-ля. IPO. ту-ту-ту. IPO.». Будут! Только уже не мои. В Лондоне нас скупят — и пискнуть не успеем. Но «Пуща» — закрытое АО, и поэтому никто нас купить не может! Понял?! Не захотим и не продадимся. Вот так! И первое место в стране будет у нас. Вот так!

«Что-то увлекся он своими солдатиками, — подумал Женя. — Пора переходить к делу».

Но сдвинуть Чаблова с военной темы оказалось непросто. Женя спрашивал его об увлечениях, о том, как проводит он отпуск и куда любит ездить, что читает и какие фильмы смотрит, но после каждого вопроса Чаблов срывался с места и со словами «а я тебе еще вот что покажу» мчался к карте и токовал. На вопрос об увлечениях он рассказал, что строит стеклотарный завод под Луцком; об отпуске и путешествиях — о новых плантациях хмеля в Крыму; о книгах — про новую систему логистики, которая экономит им почти двадцать процентов расходов.

И только в самом конце, когда назначенный час уже истекал, а результатов все не было, отчаявшийся Женя задал вопрос, который Рудокопова разрешила ему задавать только в крайнем случае, но сама не смогла объяснить, какой случай можно считать крайним. Рудокопова оставила за ним свободу действовать по ситуации, и Жене показалось, что это именно тот случай, когда надо действовать.

— Я слышал, что этим летом вы купили в Германии какие-то интересные рукописи. Не расскажете о них подробнее?

Это было похоже на вязкий сон, на бессмысленный кошмар, в котором все повторяется с дурной неотвратимостью, потому что Чаблов опять, словно не услышал вопроса, соскочил со стула и рванул к карте.

«Да он издевается надо мной», — подумал Женя, глядя на пивного короля, танцующего у разноцветной россыпи флажков. Он быстро глянул, как реагирует на происходящее дочь городничего, но та старательно конспектировала речь босса, и понять, что она при этом думает, было совершенно невозможно. Наконец Чаблов отошел от карты, стал говорить медленнее, и Женя включил слух.

— …потому что все знают, мы продаем только свою продукцию. Ни акции, ни другие активы «Пущи», ни что-то еще продано не будет. Это важно. Обязательно об этом напишите.

Сказав это, Чаблов поднял руку и посмотрел на часы. Женя послушно выключил диктофон, собрал подарки и бумаги и направился к двери. Его час закончился.

Проводив журналиста, Чаблов вернулся к столу, взял чистый стакан, вылил в него из бутылки остаток пива, сделал большой глоток и пристально посмотрел на дочь городничего:

— Что он тебе говорил?

— Когда? — не поняла та.

— О чем вы разговаривали час назад, пока я был занят?

— Ни о чем, — пожала она плечами. — Мы бы и не успели, он только пришел.

— Ну, хорошо, — кивнул Чаблов. — Тогда вот что, Мария Антоновна, найди и пригласи ко мне Костю. Как же его по батюшке-то? Не помню. Константина Регаме.

— Он есть в нашей базе? — спросила дочка городничего, имея в виду базу данных партнеров «Пущи».

— Нет, в базе его нет, поэтому я и сказал «найди», — терпеливо объяснил Чаблов. — Это несложно. Его весь Киев знает.

— Он выдавил из тебя то, что ему было нужно, — Рудокопова постучала пальцем по диктофону. — Не ты из него, а он из тебя. Есть такой способ торговли, выматывающий, беспредельно нудный, он его лишь слегка адаптировал к ситуации.

Давай еще раз послушаем последние двадцать минут, и ты увидишь это совершенно отчетливо. Найди, пожалуйста, то место, где ты спрашиваешь его о книгах.

Уже третий час они слушали разговор с Чабловым, обсуждали его и снова слушали запись. За окнами давно стемнело, и Женя едва подавлял отвращение всякий раз, когда в комнате раздавался высокий и резкий голос Чаблова, искаженный динамиками диктофона.

— Видишь, вместо ответа на вопрос он несет какую-то чепуху. А время идет. Он сразу решил, что ты пришел говорить не о технологиях. Кому они нужны, подумай сам? Но о чем? Ты почему-то задаешь не интересующие тебя вопросы, он это чувствует и демонстративно на них не отвечает. А время уходит. Время играет на него: ты уйдешь либо не раскрывшись, но и не узнав того, что хотел, либо задашь тот вопрос, который привел тебя к нему в офис. А решать, отвечать на него или нет, и если отвечать — что именно, будет уже он. Сомнений нет, он все время подталкивал тебя и наконец добился своего.

— То есть я где-то ошибся?

— Нет. Я этого не говорила. Конечно, ты не нашел какого-то яркого гениального хода, который заставил бы Чаблова отдать нам рукопись и долго благодарить за то, что мы согласились взять ее бесплатно, но что ж поделаешь… Чаблов сильный игрок и хитрый. Мы рассчитывали застать его врасплох, но не вышло. Это не страшно.

Теперь ему известно, что его покупкой на аукционе интересуются, и он ясно дал понять, что рукописи не продаст. Из этого и будем исходить. У нас еще остается небольшое преимущество, хотя я не знаю, как его использовать.

— Что ты имеешь в виду?

— Он знает, кто ты, но не знает, кто за тобой стоит. Он не знает, кто я.

— Значит, Чаблов постарается это выяснить.

— Прекрасно. Итак, нам известен его следующий ход.

— А что нам это дает?

— Почти ничего. Я не собираюсь от него прятаться, хотя и предупредила организаторов аукциона, чтобы без моего ведома информацию обо мне никому не давали. Так что у него есть только один канал информации — это ты. Ты готов к встрече с представителем Чаблова?

— Почему бы и нет? Это даже интересно.

— Если честно, мне тоже, — усмехнулась Рудокопова. — Но сейчас действия на чабловском направлении — это чистая тактика. А чтобы не потерять темпа, нам нельзя забывать о стратегии.

— Что-то я нить упустил, — честно признался Женя.

— Не переживайте, коллега, — Рудокопова поднялась с дивана и направилась к стойке бара. — Все нормально. Это не ты нить упустил, это я взялась за новую.

— И кто у нас новая нить?

— Новая нить? Сейчас скажу, — она легко подпрыгнула и села на стойке рядом с кофеваркой. — Кофе хочешь?

— Нет, не хочу.

— Правильно, я тоже не хочу. Да, еще одно. Помнишь, ты спрашивал меня, кому принадлежали документы?

— Конечно, помню. Это же ключевой момент.

— Согласна с тобой, Львов, согласна, — качнула ногами Рудокопова, — ключевой. Поэтому часть рукописей я первым же делом отдала на экспертизу.

— Что значит «часть» и кому ты их отдала?

— Я, кажется, говорила, что моя доля архива состояла из трех частей: хозяйственные бумаги, две записные книжки и отрывок про Чичикова.

— Так детально ты мне не рассказывала.

— Ну, не рассказывала раньше, значит, рассказываю сейчас. Слушай и не перебивай, пожалуйста. Так вот, копии хозяйственных рукописей я отправила в «Пушкинский дом» и попросила установить автора. Если это возможно.

— И что они сказали?

— Отчет пришел сегодня. Если в двух словах, то они почти уверены, что это бумаги Александра Толстого.

— Александра Петровича? Того, у которого жил Гоголь?

— Да-да. Того, у которого в доме умер Гоголь.

— Как интересно, — Женя вскочил, едва не опрокинув столик. — А ведь еще тогда говорили, что он основательно порылся в бумагах Гоголя после его смерти. Но хорошо, а как они оказались в Германии?

— Мало ли. Может быть, сам Толстой вывез, а может, после революции его потомки эмигрировали и захватили семейный архив. Сейчас важно не это.

— Да я понимаю. Подожди, — перебил Рудокопову Женя, — а что за дневники?

— Не дневники, а записные книжки.

— Да, конечно. Так что с ними?

— С ними пока не все понятно. Записи в них сделаны не Толстым и не Гоголем. Совсем другим человеком. А может быть, и разными людьми. Это похоже на наброски к роману. Небольшие литературные портреты. Но послушай, — Рудокопова легко соскользнула на пол и подошла к Жене, — я это все говорю, только чтобы ты представлял картину в целом. Твоя задача — рукописи Гоголя, поэтому послезавтра ты едешь в Семипалатинск. Там живет и трудится на благо казахского народа Семен Батюшек.

— Батюшек — это еще один Чаблов?

— Ты знаешь, — засмеялась Рудокопова, — он даже больше Чаблов, чем можно предположить.

— Ну что это за?!. — При очередном расчете Зеленый Фирштейн получил всего одну десятиочковую палочку. За игру он собрал только панг на дотах и взял из Стены свой сезон. — И так сегодня весь день. Это уже не игра, это холокост какой-то.

Сонечка, собравшая очередной простенький маджонг ценой в сорок очков, на стоны Зеленого Фирштейна не отреагировала и попросила официантку принести к пиву еще одну упаковку сушеных морских гадов.

— Учитывая особенности игры, я бы назвал это не холокостом, а голодомором, — внес поправку Старик Качалов.

— Ну, ты не равняй все-таки.

— Что не равнять? — не понял Качалов. — Игру с холокостом? Так ты первый начал.

— Нет, холокост с голодомором.

— А я бы сравнил, — не согласился Толстый Барселона. — Нацисты за двенадцать лет уничтожили шесть миллионов евреев, а большевики только в тридцать втором — тридцать третьем извели три с половиной миллиона украинцев. Плюс-минус полмиллиона. По-моему, вполне сравнимые величины.

— Барсик, ну это же совсем разные вещи, — Старый Качалов привычно быстро собирал свою часть Стены для новой игры. — Немцы жгли евреев за желтую звезду, они уничтожали народ. Потом это назвали геноцидом. А Сталину просто не хватало золота на индустриализацию. Ничего личного к украинцам он не испытывал, от голода в СССР умирали все: и русские, и евреи, и немцы, и поляки.

— Знаешь, старик, если бы мы могли взять Сталина за жопу в тот момент, когда он говорил товарищу Кагановичу: «Слюшай, Лазарь, я такой личный неприязнь к этим украинцам испитываю, что, пока ты не устроишь им геноцид и не уморишь голодом миллионов пять, я просто не смогу спокойно лобио кушать», то все было бы предельно просто и мы бы сейчас не спорили. Нет, не взяли мы его за дряблую старческую жопу в этот момент. А в письмах и телеграммах Отец народов был аккуратен в выражениях и термин «геноцид» не употреблял. По крайней мере, в известных нам письмах и телеграммах, потому что наши друзья из ФСБ к своим архивам не подпускают никого.

Да и слова такого в начале тридцатых еще не было. Поэтому факт геноцида, то есть сознательного массового истребления народа, приходится доказывать на основании той скромной базы, которая у нас есть. Но кое-что все-таки есть.

— Но, послушай, ты говоришь, что истребляли украинцев. А на Кубани, в Поволжье, на Северном Кавказе, в Казахстане, наконец? Около шести миллионов суммарно погибло от голода. С ними как быть? Они не в счет? Их что, не истребляли?

— Вот тут я согласен с тобой полностью — их тоже и теми же методами. Никто ведь не говорит, что уничтожали целенаправленно только украинцев. Но Украина не может взяться за восстановление исторической справедливости в отношении казахов, русских и других народов, пострадавших от голода тридцатых. У них есть свои государства, свои органы власти, это их дело. Украина не может решать их проблемы и потому занимается своими.

Лучшим решением было бы совместное заявление парламентов Украины, Казахстана, России (и любой другой страны, считающей возможным присоединиться) о геноциде народов этих стран в годы коммунистической диктатуры. Если вы считаете, что ваши народы тоже пострадали, присоединяйтесь. Так ведь нет, остальные предпочитают все забыть, а Сталина не трогать. Потому что «Сталин — наша слава боевая, Сталин — нашей юности полет».

— Но если ты согласен, что украинцев не уничтожали целенаправленно, то почему речь идет о геноциде? Неужели нет более подходящего термина?

— Потому что этот термин и есть самый подходящий. Определение помнишь?

— Да их много, этих определений.

— А ты посмотри в Уголовном кодексе. Для объективности возьми не украинский, открой Уголовный кодекс России. Статья 357, «Частичное уничтожение национальной группы путем создания жизненных условий, рассчитанных на физическое уничтожение членов этой группы». Голодомор отлично подпадает по действие этой статьи.

Частичное уничтожение… Украина за год голода потеряла больше, чем, например, Камбоджа за годы правления Пол Пота. Там маоисты уничтожили миллион семьсот тысяч человек, а коммунисты здесь — вдвое больше. Красные кхмеры истребляли всех без разбору, и кампучийцев, и вьетнамцев, и всех, кто под руку подворачивался, но масштабы репрессий были такими, что никто не стал спрашивать, чем они руководствовались. Происшедшее в Камбодже немедленно было признано геноцидом. Здесь тоже изводили людей без разбору. Масштабы украинской катастрофы больше в разы, а вы все ищете термин поблагозвучнее. Ну и последнее, насчет того, что денег на индустриализацию не хватало. Может, и не хватало, не знаю. Но это объясняет только изъятие зерна, включая, допустим, и посевной фонд. Скажи мне, почему в вымирающих от голода районах запретили колхозную торговлю? Чем она мешала? Почему кооперативную торговлю запретили? Стране, которой не хватало средств, не нужны были налоговые поступления? Люди за еду отдали бы последнее, но выжили бы.

Наконец, знаменитая январская директива ЦК ВКП(б) и Совнаркома о предотвращении массового выезда голодающих крестьян. Читаешь и понимаешь, что они всё знали; они знали, что люди гибнут, массово гибнут, но вместо помощи оцепили голодающие районы войсками НКВД. Чтобы умирали тихо.

Поэтому, Качалов, я тебя прошу, ты не повторяй больше при мне, что все это было нужно для индустриализации, договорились?.. Чей ход? Опять мой?

— Нет, на этот раз мой, — ответила Сонечка и взяла камень из Стены. — А мне бабушка рассказывала, как у них тогда хлеб забирали. Ей уже тринадцать исполнилось, из трех сестер она была старшей, так что запомнила хорошо.

Осенью тридцать второго приехал к ним на подводе голова колхоза с офицером ГПУ. Потребовали сдать все, что есть из еды. Они сдали. Гэпэушник не поверил и полез проверять. Роется он в пустой каморе, потом на чердаке, а моя прабабка с дочками вышли во двор. Стоят у хаты и смотрят на подводу, куда уже погрузили все, что у них было. Плачут. Голова стоит, на них смотрит.

Гэпэушник ничего не нашел, потому что ничего уже не оставалось, взял лошадь под уздцы и повел со двора. Голова колхоза пошел позади подводы. Когда подвода проезжала угол хаты, он снял с нее неполный мешок зерна и бросил его за угол, так чтоб гэпэушник не заметил. Вот они и выжили.

— Спят же люди, — огляделся Регаме. — Спят как зарезанные. Почему я не сплю?»

Он не умел спать в дороге: ни в автобусе, ни в самолете. Мог бы хоть к старости научиться, но нет: сидел, хлопал глазами, разглядывал сопящую публику, считал овец. Овцы путались, разбегались, и, хотя самолет летел сквозь глухую ночь, сон не шел.

Они вылетели из московского Домодедово поздно вечером и утром должны были сесть в Барнауле. Всего два дня назад ни в какой Барнаул Регаме не собирался. Он вообще никуда не собирался, ему и в Киеве было чем заняться. Он купил Петрония у Бидона, мирно шел домой; и тут звонок от Чаблова.

Они были знакомы с тех времен, когда Чаблов еще учился в Пищевом институте. Чаблов писал тогда стихи и с первой своей публикацией — не то в Луцкой, не то в Тернопольской газете — заявился к Лучине. Другие шли в литстудии при газетах, а Чаблов пошел к Лучине. Он всегда умел выбирать самые короткие пути к цели, но путь к Лучине в то время шел через Регаме.

— Левко Миронович мне назначил на сегодня, — соврал Косте Чаблов, войдя в приемную. — Просил показать ему стихи. Мои стихи. Сказал, чтобы обязательно принес.

— На сегодня назначил? — уточнил Костя, делая вид, что ищет на столе срочно понадобившуюся бумажку.

— Да, — подтвердил Чаблов. — И велел обязательно прийти.

— Тогда пожалуйста, — Костя указал на дверь кабинета Лучины. — Если назначил, какой разговор?..

Чаблов, радуясь, что так легко обошел этого пижона, рванул к заветной двери, но она была заперта.

— Не пришел еще? Задерживается?

— Почему задерживается? Левко Миронович сейчас с делегацией в Индии, оттуда они поедут в Монголию. У него все по дням расписано. На полгода вперед.

— Значит, в Индии?.. — Чаблов вернулся к Регаме. — А не брешешь? Мне ведь назначено.

Костя протянул ему «Правду Украины».

— Читай.

Статья, как и положено, называлась «С визитом братской дружбы».

— Ну что ж, — побарабанил Чаблов пальцами по столу и прошелся по комнате. — Наверное, когда Левко Миронович назначал мне время, он просто забыл, что собирается в Индию.

— Наверное, — не стал с ним спорить Регаме. — Я ему напомню.

— Ага. Так когда мне прийти?

— Нет, — Костя покачал головой и улыбнулся так широко и дружелюбно, что Чаблов сразу все понял. — Приходить не надо. Вы оставите стихи у меня, а он вам ответит. Письменно.

— Точно ответит? — строго спросил Чаблов.

— Обещаю.

На этом их знакомство могло бы и закончиться. Недели две спустя Чаблову было отправлено стандартное письмо со словами о таланте, с пожеланием творческих успехов, между строк которого отчетливо читался совет бросить не свое дело и заняться чем-то полезным. Но судьба стихов Чаблова, вернее, одного стихотворения неожиданно заложила крутой вираж.

Костя, как и обещал, показал публикацию Лучине и рассказал о нахальном, но смешном студенте, который приносил стихи. Лучина посмотрел стихи, потер лоб и потянулся за карандашом.

— А ты знаешь, Костя. — Он начал править газетный текст, потом набросал две строфы на полях, потом отодвинул газету и переписал их на чистом листе. Затем к двум добавил третью. Потом четвертую. — Ну-ка, отпечатай мне это!

Отечественные критики, всегда тяготевшие к тяжеловесной романтической гиперболе, потом назвали это стихотворение Последним Шедевром Мастера.

В стихотворении Лучины не осталось ничего от неуклюжих строк Чаблова, да и первоначальная идея едва угадывалась, но Лучине удалось главное, он перекачал бешеную, хлещущую через край энергию молодости, которой были полны стихи Чаблова, в легкие, почти воздушные строфы. Некоторые критики предполагали даже, что Лучина нашел в своем архиве старое, не публиковавшееся прежде стихотворение. В семидесятых так не писал уже никто.

Несколько лет спустя, после смерти Лучины, Костя случайно встретил Чаблова у общих знакомых. Он мог сделать вид, что не помнит или не узнает его, но вместо этого сам подошел к Чаблову, напомнил об их знакомстве, а потом рассказал, что готовит небольшую статью для «Вопросов литературы», в которой проследит творческую историю знаменитого стихотворения Лучины. И коротко пересказал Чаблову эту историю.

Тот был сражен. Стихов он уже не писал, но по привычке еще покупал все, что покупать стоило, и, конечно же, читал последний сборник Лучины. Он и представить не мог, что его стихи так преломились и так сыграли.

Статью Регаме написал, но опубликовать ее не смог. Как раз в то время обострилась борьба с украинским буржуазным национализмом: одних посадили, других уволили, третьих выслали, а статью Регаме про Лучину решили не печатать. Пока все не успокоится. Не потому, что нашли в ней какую-то крамолу или возникли посмертные претензии к покойному Лучине, а так, на всякий случай, чтоб не вышло непредвиденного недоразумения и непонимания в идеологических коридорах и кабинетах.

Чаблов, между тем, стал с законной гордостью рассказывать друзьям, как его скромный вирш вошел в историю отечественной словесности. Он в лицах разыгрывал сцену своего появления у Лучины, а потом, играя за Лучину и за Костю, изображал, как Лучина пишет Последний Шедевр. Но чем достовернее Чаблов играл вдохновенного классика, тем меньше ему верили. То есть ему вообще не верили и ржали оттого лишь, что такая дикая фантазия могла возникнуть у инженера-пищевика, отвечающего за качество светлого пива на небольшом пригородном заводе.

Чаблов вознегодовал и бросился за поддержкой к Регаме. Он надеялся, что Костина статья уже опубликована и он сможет воспользоваться ею в яростных спорах с насмешниками, но порадовать его Костя не мог ничем: статья не вышла и если выйдет, то очень не скоро. Конечно, он мог бы дать Чаблову рукопись, но одно дело — опубликованная статья, и совсем другое — несколько страниц, отпечатанных на машинке неизвестно кем. Какое ж это доказательство? А главное, уже ученый и обремененный некоторым опытом Костя очень живо представил, как эта статья, «запрещенная статья», отправится по рукам, чтобы очень быстро обрасти и посторонними обстоятельствами, и дополнительными смыслами. Костя не видел себя с терновым венцом диссидента, он хотел жить спокойно.

Выслушав Костины доводы, Чаблов очень осторожно, оговариваясь после каждого слова, что понимает всю сложность и необычность просьбы, поинтересовался, не может ли Костя достать тот экземпляр газеты с чабловскими стихами, на котором Левко Миронович записал первый вариант своего стихотворения.

Если бы Чаблов не подошел к теме так аккуратно и издалека, скорее всего Костя просто продал бы ему газету, и, кстати, совсем недорого. За годы работы у Лучины он собрал внушительную коллекцию автографов поэта, была в ней и газета, о которой просил Чаблов. Но Чаблов подбирался к изложению своей идеи — похитить газету из архива Лучины — так медленно и осторожно, что Костя успел передумать и газету решил не отдавать. Вернее, не отдавать просто так — у него появлялся отличный инструмент влияния на Чаблова. Зачем ему был нужен молодой пищевик, Костя еще не знал, однако интуиция шептала ему что-то невнятное, но обнадеживающее.

— Ты с ума сошел, старик, — почти искренне возмутился Костя, — ты предлагаешь мне обокрасть архив Лучины. Ты вообще. Ты понимаешь, что говоришь?!

— Да нет, — занервничал Чаблов, — не обокрасть. Зачем эти слова?!

— Зачем? Представь, как я прокурору скажу на суде: «Зачем эти слова, гражданин прокурор?»

— Не надо ничего представлять, — нетерпеливо перебил его Чаблов. — Просто забери газету оттуда. Она же, кроме меня, никому не нужна. И потом, она и так моя. Я ее принес, а теперь хочу вернуть назад!

Костя еще долго объяснял Чаблову, что просьба его невыполнима совершенно и он даже думать об этом деле не хочет, но к концу разговора, в словах туманных и неопределенных, согласился посмотреть, чем сможет помочь.

Газета попала к Чаблову только через девять лет. За это время он стал главным инженером завода и одним из самых известных коллекционеров рукописей и первых изданий украинских литераторов. Котляревский, Квитка, Шевченко, Франко, Винниченко. Музей можно было открывать. Костя заработал на чабловском хобби не одну тысячу, но газету придерживал до особого случая. Возможности Чаблова росли, и с каждым годом он готов был отдать за нее все больше. Возможно, эта история тянулась бы еще девять лет, а потом еще девять, и еще, но Косте как-то подвернулось парижское — первое — издание «Истинной сокровенной философии» Агриппы Неттесгеймского. Эту полумифическую книгу, в существование которой многие до сих пор не верят, занесло в город, по-видимому, в те еще времена, когда киевляне считали Коперника соотечественником, а герметической магии обучались по тем же трудам и в то же время, что Джордано Бруно и Кампанелла. За «Истинную философию» просили ничтожные пятнадцать тысяч. Сколько стоила книга на самом деле, Костя даже боялся предположить, но тогда у него не было и нужных пятнадцати, а упустить Агриппу Костя не мог.

Он позвонил Чаблову в половине четвертого ночи: «Вставай, старик, она у меня!»

К четырем Чаблов был у Кости. Костя молча отдал ему газету и ни на какие вопросы отвечать не стал.

— Старик, тебе лучше не знать, как я ее достал. Меньше знаешь — крепче спишь.

В пятом часу утра эта фраза звучала немного странно.

— Сколько я тебе все-таки должен? — поинтересовался Чаблов, аккуратно уложив газету в портфель.

— Ничего, — устало отмахнулся Костя. — Ничего не должен. Прости, что заставил ждать так долго. Этот автограф твой по праву, и я обязан был достать его для тебя.

Нужные пятнадцать тысяч Чаблов собрал для Кости уже к полудню.

Они не раз встречались и после этого. Регаме еще какое-то время консультировал Чаблова, но тот уже и сам неплохо ориентировался в теме. С годами они стали видеться реже, а последние лет десять не встречались вовсе. Поэтому утренний звонок, заставший его на выходе из павильона Бидона с Петронием под мышкой, изрядно озадачил Регаме.

В былые времена, когда на полигоне рядом с Семипалатинском рвали советские атомные бомбы, а в городе работал огромный танковый завод, попасть туда было несложно: Ту-134 прямым рейсом из Москвы за пять часов доставлял в Семипалатинск любого. Нынче все изменилось: полигон закрыт, завод не работает, Семипалатинск теперь даже не областной центр в Казахстане, и прямого рейса из Москвы давно уже нет. Из Киева надо сперва лететь в Алма-Ату, а оттуда через полстраны на машине. Те, кто ездил этим маршрутом один раз, от второго обычно отказываются и пытаются пробраться в город с севера: сперва едут в Москву, оттуда — в Барнаул, а из Барнаула до Семипалатинска — рукой подать, четыреста километров по тамошним меркам — не расстояние.

— Такси до города, — предложил Регаме бородатый водила на выходе из аэропорта. — Недорого.

— До какого города? — полушутя поинтересовался Регаме.

— До какого? До Барнаула. Вы ж не в Омск прилетели, не в Новосибирск. А вам какой нужен?

— Семипалатинск.

— Ого! Это недешево будет…

— Сколько недешево?

— …и поедет не каждый. Другая страна. Я, например, не поеду, но, может, кто-то и согласится. Машин много.

Площадь перед аэропортом и правда была забита.

— Вы поищите с казахскими номерами, дешевле обойдется, — напоследок посоветовал таксист.

Регаме не спеша прошел между рядами автомобилей, чтобы выбрать подходящую машину и водителя, все-таки впереди была граница и сотни километров по степи. Но вышло так, что он нашел не только водителя, машину, но и попутчика. Одновременно с ним транспорт до Семипалатинска искал еще один пассажир московского рейса. Вдвоем ехать было и спокойнее, и дешевле. И хотя в деньгах Регаме ограничен не был — все накладные расходы оплачивал Чаблов — но откуда Чаблов узнает, что машина обошлась ему вдвое дешевле?

Будущий попутчик представился и сказал, что едет на стекольный завод, который как раз начинают строить в городе. Про стекольный завод Регаме все понял хорошо, а имя толком не расслышал, но решил, что уточнит позже. О себе он сказал, что занимается наладкой линий по разливу пива. В Семипалатинске уже смонтировали первую линию нового пивзавода и сейчас заканчивают вторую.

Машина, между тем, выбралась на широкую автомагистраль и, стремительно набирая скорость, рванула на юг, к границе. Попутчик удобно устроился в своем углу на заднем сиденье и быстро уснул. Водитель, пошарив в эфире, нашел было какую-то станцию, передававшую бесконечное заунывное нытье, но город скоро закончился, и в эфире все как обрезало. Тогда водитель сам тихонько затянул что-то такое же заунывное.

Дорога шла через поля, где-то у горизонта обрамленные лесом. Изредка попадались указатели с названиями поселков. Пейзажи выглядели вполне по-украински, только казалось, что пространство и все, чем оно заполнено, растянули, увеличив раза в полтора. Ехали они быстро, но местность не менялась. Медленно и глухо ныл свою песню водитель.

Сказав, что едет на пивзавод, Регаме не соврал. Семен Семенович Батюшек был одним из владельцев холдинга, которому принадлежал Семипалатинский пивзавод. Чаблов знал его еще по Пищевому институту. Батюшек учился на том же курсе, что и Чаблов, но в другой группе, потом по распределению уехал в Казахстан. Как-то на встрече выпускников Пищевого, лет пять назад, Чаблов и Батюшек, уединившись за рюмкой коньяка, разговорились о бизнесе, о перспективах и планах, о всякой прочей всячине, хвалясь между делом то новым домом, то новой женой, то британским дипломом старшего сына. В том разговоре вдруг и выяснили, что оба собирают первопечатные издания и рукописи. Только Батюшек больше европейцев, а Чаблов — своих. Тогда же они договорились обмениваться новостями и слухами и сообщать друг другу, если встретится что-то любопытное.

Не то чтобы особенно аккуратно, но эту договоренность оба они соблюдали, и именно Батюшек написал Чаблову, что недорого купил на аукционе в Линдау часть архива какого-то «русского путешественника». В записках, доставшихся Батюшеку, ничего особенно интересного не было, но если Чаблов все же захочет, — писал Батюшек, — то его агент может купить для Чаблова другую часть этого архива на следующем аукционе. Чаблов попросил именно так и сделать.

Если бы он тогда не поленился и поехал в Линдау сам, то, конечно, распорядился бы купить и следующую, последнюю часть архива. Но покупкой занимался поверенный, потом он оформлял документы для отправки рукописей из Германии на Украину, а для этого пришлось ехать в Берлин, и за всей этой суетой поверенный забыл поинтересоваться, что будет выставлено на очередном аукционе. Когда рукописи были у Чаблова и он смог наконец увидеть, что же именно купил, было уже поздно — очередные торги уже прошли и последняя часть архива досталась неизвестно кому.

Эту запутанную на первый взгляд, хотя на самом деле довольно обычную историю Чаблов дважды рассказал Регаме, прежде чем тот, вникнув наконец, спросил: «Так что же ты купил?» Чаблов развел руками.

— Мне проще показать тебе, чем рассказать.

— Показывай, — сказал Регаме, и Чаблов достал из ящика стола несколько страниц.

— Это — текст, набранный в современной орфографии, — он положил часть страниц перед Регаме, — а это, — оставшиеся он положил на стол рядом с собой, — копии оригиналов. Их ты потом посмотришь, сначала прочитай.

— Это что, — Регаме достал очки, — перевод «Слова о полку Игореве» на половецкий язык?

— Читай, читай, — махнул рукой Чаблов. — Твоим шуткам уже лет триста.

— Обижаешь. Восемьсот, не меньше. — Он повертел листы в руках. — А где начало?

— Начала нет. Читай вот отсюда, — ткнул пальцем Чаблов.

К ним летели, задорно поднявши грязные хвосты свои, два замызганных пса, спеша полаять на экипаж и остаться потом довольными, как всякий сделавший доброе дело.

Чичиков выслушал бестолковые рассуждения Селифана и подумал вдруг, что в точности так же говорила бы с ним тетенька; так же ворчала бы, не смысля ничего в делах его, придумывала свое, а после пугалась бы собственных выдумок да фантазий. Тут рука Чичикова, как всякий раз, когда думал он о доброй своей родственнице, против его воли, сама потянулась к носу и, захватив его, начала мять, тереть, оттягивая то вверх, то вниз, а то вдруг прижимая нос к лицу. «А тетенька ведь год от года все скупее делается да скупее», — пришла к нему неожиданная мысль, и, закончив короткую экзекуцию, Чичиков оставил нос в покое.

— Да, знаешь ли ты, чем был я занят? — откинулся он на подушки.

Облаяв экипаж, как велели им собачьи долг и присяга, псы унеслись в придорожные кусты, и вскоре оттуда опять донеслись их живые, неспокойные голоса.

— Как не знать, сударь, — Селифан беспокойно покосился на Чичикова и по ему одному ведомым приметам счел продолженье разговора для себя опасным. Тут же оборотился он к лошадям, старательно заработал вожжами, понес чубарого, а там и хлестнул его кнутом, раз, потом другой. — Иди, варвар! Иди, дождешься. Давно пора продать тебя цыгану, он тебе покажет, как баловать. Я когда еще барину говорил, что продать тебя следует. Когда еще говорил.

— Ну-ка, стой! — велел Чичиков Селифану. — Стой, бездельник, да отвечай мне, когда спрашиваю. Нечего на коня съезжать! Стой, говорю!..

Кучер остановил бричку, помолчал, подумал, потом подумал еще и, спустившись на землю, отправился поправлять упряжь. Следом за ним вышел на дорогу и Чичиков.

Как правды добиться от русского человека? Что за слова нужны, чтобы смягчить твердую решимость его не раскрывать рта ни за что, какими бы карами и бедами ни грозило ему начальство? Иной раз после гневной речи своей уж и не разберешь, слышит ли, видит ли он тебя и слышал ли когда прежде; не обделила ли природа его наиглавнейшими из чувств, так похож делается он на обтесанный грубо дубовый чурбан. Оттопыриваются бессмысленно широкие губы, нависает над ними уродливым сучком нос; тускнеет и грязноватым ледком затягивается взор его и потупляется хмуро. Ничего не остается во взгляде этом, словно и не было никогда, — ни веселья, ни лукавства, ни мысли живой, ни растревоженности, ни озадаченности. Пуст и мутен взор русского человека, когда барин или исправник честит его в хвост и в гриву. Иностранец или кто другой может даже подумать, что погрузился он в сон глубокий или в зимнюю спячку, да, пожалуй, решит его высечь затем единственно, чтобы от этой мертвой спячки пробудить. Ну и глупо! Задумчив и печален делается после порки русский человек. После порки он и вовсе перестанет слышать вас, только будет кряхтеть да почесываться. А коль дело до почесыванья дошло, то послушайте уж лучше доброго совета и оставьте его вовсе. Хотя бы на время, хотя бы на день-другой, да оставьте, потому что почесыванье у русского мужика есть не просто движение пальцев по шее или по спине, в нем ответ на все пустые вопросы ваши, весь взгляд его на мир, вся философия. Весь Кант и весь Гегель умещаются в этом почесыванье русского мужика, оставляя еще место для Дидро и Вольтера. Что ж вы молчите? Такого ль ответа вы ожидали? Прежде чем сечь русского человека, спросите себя об этом, спросите, готовы ли вы вместить Канта с Гегелем, сможете ли уразуметь все, что вам он поведает, и уж так ли рассказ его вам нужен? То-то, что не нужен. Так кто же из вас двоих лучше знает, о чем говорить и о чем молчать? Стоит ли тратить душевные силы свои, пытаясь свернуть эту глыбу? Все равно не свернете вы ее, ни за что не свернете, не сдвинете с места, не сможете шевельнуть ее иль потревожить. Таким уж Бог сотворил наш мир, и таким он сделал русского человека.

Чичиков прогулялся по дороге взад и вперед, присел дважды и трижды подпрыгнул, разминая затекшие члены, крепко потянулся и осмотрел открывшиеся ему виды. Давно уж позади остались хмурые елово-березовые буреломы севера, но местность оттого не сделалась ни живее, ни приметнее: болотца, поросшие кустарником, да гнилые поляны, чуть спрыснутые первой зеленью, окружали его. Там и сям торчали из сырой болотной земли чахлые осины.

— Препротивное место, — заметил Чичиков, осматриваясь. Он сказал это затем только, чтобы услышать человеческий голос. Кругом было тихо и серо. Селифан молчал, сопел и бряцал сбруей, Петрушка по обыкновению своему спал третьи сутки кряду, с того самого времени, как, покидая Петербург, миновали они городскую заставу. — Не приведи Бог, выделят мне какое-нибудь болото в эдаком роде. Что после с ним делать прикажете?

— Нешто есть вам разница? — вдруг подал голос Селифан.

— А что ж ты думаешь? — удивился Чичиков. — То ли дело выйти утром на террасу. Перед тобой поле, хлеб колосится, в нем васильки и ромашки, за полем — лес, не лес — небольшая рощица, березовая, солнечная. Справа — луг, слева — речка. А вот за речкой, дальше — настоящий лес, синий. А еще в стороне — деревенька, и оттуда на луга косари с косами идут. И поют.

— Так они же мертвяки, — брякнул Селифан.

— Кто мертвяки?

— Да косари ваши. А говорите — поют.

— Покажи мне копии рукописи, — попросил Регаме, прочитав текст. Чаблов протянул ему несколько листов бумаги. Регаме внимательно просмотрел их один за другим и отложил в сторону.

— М-де, — сказал он, снял очки, достал из футляра фланельку и принялся, бурча что-то себе под нос, медленно и вдумчиво протирать стекла.

— Что ты говоришь? — переспросил Чаблов.

— Я говорю, что это не может быть Гоголь. Этого быть не может.

— Костя, — Чаблов вышел из-за стола, — Константин Рудольфович! Давай мы будем готовы к тому, что это не Гоголь, но действовать станем так, словно у нас в этом нет сомнений. Никаких сомнений, понимаешь?! Если у меня есть ну хоть такой шанс, — провел по мизинцу ногтем большого пальца Чаблов, — вернуть домой рукопись нашего национального гения, то я сделаю все, чтоб его использовать. Понимаешь?! Поэтому никаких сомнений и никаких колебаний. Тем более что его ищем не только мы.

— Понимаю, конечно, — ухмыльнулся Регаме. — Остальные счастливые обладатели неизвестного Гоголя уже роют землю. Ты их знаешь? Сколько их?

— Точно не известно. Батюшека мы знаем, других — нет. Причем последний, узнав, кто остальные, попросил не сообщать им, то есть нам, о нем ничего. После этого менеджеры аукционного дома решили вообще никакой информации о покупателях не давать. Никому.

— Я бы сделал так же, — еще раз ухмыльнулся Регаме.

— И человек от одного из них у меня уже был. Ты, случаем, не знаешь такого журналиста Евгения Львова?

— Нет, — потряс головой Чаблов, — не помню.

— Он дилетант в нашем деле, я сразу понял. Делал вид, что интервью у меня берет. Думаю, через день-два опять сюда заявится. Принесет текст на утверждение и снова попытается что-то выведать. Он у меня, а я у него. Короче, план у меня такой: я буду морочить им голову здесь и выяснять, на кого он работает, а ты срочно вылетаешь в Семипалатинск. Я уже договорился с Батюшеком, он готов продать нам свою часть. Покупай в любом случае, не смотри, есть там Гоголь или нет, просто покупай. Торговаться можешь, штучки свои в ход пускай, но главное, чтобы все документы были у нас. Даже если среди них не будет Гоголя, бери все, нам важна любая ниточка, любой след: что это за архив, как попал в Германию, чей он…

— А кстати, чей? Неужели нет версий?

— Да есть, конечно, но все ведь нужно доказывать. Ладно, об этом после. Твой самолет в Москву завтра. Собирайся.

Так Регаме оказался в обществе заунывно ноющего бесконечную песню казаха и спящего безымянного попутчика, в машине, несущейся через степи Алтайского края к казахской границе.

— А вот скажите мне, — спросила Сонечка, мучительно размышляя, снести ли ей Восточный ветер или все же Северный, — какие ценности несет нам игра в маджонг?

— Ты что, Сонечка, — удивился Зеленый Фирштейн. — Какие еще ценности? Тебе попался отравленный кальмар?

— Разденете вы нас с Зеленым сегодня гривен на сто пятьдесят, вот и все ценности, — согласился с ним Старик Качалов.

— Разденем — это само собой. А вот культурные, например, или, ну… не знаю.

— Нравственные? — тут же подсказал Старик Качалов. — Не больше, чем игра в дурака, это я тебе могу точно сказать.

— Не хочу тебя огорчать, Сонечка, — вздохнул Толстый Барселона, — но абсолютных ценностей не существует. Все наши ценности — результаты договоренностей. Мы, да нет, даже не мы, а какие-то дяди согласились считать ценностями картины Рембрандта, скульптуры Родена и первое издание комиксов о Супермене. Если ты соберешь маджонг «Императорский нефрит», можешь с полным правом считать его ценностью.

— Наш друг Толстый Барселона слегка противоречит себе, если вы обратили внимание, — заметил Зеленый Фирштейн. — Он упомянул комиксы про Супермена, чтобы принизить в глазах Сонечки ценность Рембрандта. Между тем их первое издание хоть и не назовешь полиграфическим шедевром, все же представляет немалый интерес для коллекционеров. Потому что оно — редкость. А поскольку среди коллекционеров есть люди очень состоятельные, то они готовы за него заплатить. Как другие коллекционеры платят за Рембрандта и как мы заплатим Сонечке за «Императорский нефрит», если она, не дай бог, его соберет.

Не слушай, Сонечка, анархиста Барселону, это для него ценности нашей цивилизации — условность, но поверь мне, «Императорский нефрит» — такая же безусловная ценность, как, например, верхнее «до» Паваротти.

— Дался вам мой припорошенный нафталином анархизм, — пожал плечами Толстый Барселона. — Хотя, может, вы и правы, что-то от него в моих теперешних взглядах все же осталось.

К анархистам Толстого Барселону в конце восьмидесятых привела дружба с киевскими джазменами. Они же, кстати, назвали его Толстым Барселоной. Только это было еще раньше.

Как-то, в самой ранней юности, он крутил ручку коротковолнового радиоприемника в поисках джаза и на свистящей глушилками безымянной волне услышал окончание фразы «…и толстый Барселона на ударных». Это глушилки и фантазия молодого неофита из Десятинного переулка превратили ударника Денни Барселону, выступавшего с Армстронгом в начале шестидесятых в толстяка. «Толстым Барселоной» он потом насмешил джазменов из ресторана «Лейпциг», — устроившись однажды за барабанами, постучав палочками и громко объявив: «И толстый Барселона на ударных». Так, благодаря джазу он стал Толстым Барселоной. А потом, лет пять спустя, опять же из-за джаза, его отправили в армию, и вот оттуда Толстый Барселона вернулся убежденным анархистом. Ничто так явно не свидетельствовало о беспомощности и бесполезности тотального контроля, как Советская армия середины восьмидесятых. Прийти к анархистам оказалась куда проще, чем уйти от них. Нет, Барселону никто не удерживал, не грозил взорвать и не пугал его ночными звонками. Тяжело и грустно признавать ошибкой свои юношеские идеалы. Особенно если на смену им не приходит уже ничего.

— Черт же ж побери вас с вашими разговорами о моем анархизме! — вдруг сорвался со стула Толстый Барселона.

— Что не так с нашими разговорами, Барсик? — удивленно посмотрел на него Старик Качалов. И остальные посмотрели тоже.

— Все не так! Только что я снес не тот камень.

— Из-за разговоров?..

— Да ладно, — махнул рукой Толстый Барселона, — сам, конечно, виноват. Не туда его поставил.

— Ну так переходи, — разрешила Сонечка. — Большая беда.

— Переходи, переходи, — согласился Старик Качалов. — А мы тебя за это оштрафуем.

— Что, сильно оштрафуете?

— Если ты так взвился, значит, ты нужный камень снес. Рискну предположить, что у тебя сорвался хороший конг, не меньше. Поэтому с тебя пиво.

— Два пива, — присоединился Зеленый Фирштейн.

— И фисташки, — добавила Сонечка.

— Два пива и фисташки. Ну у вас и аппетиты. А если не было у меня конга?

— Тогда играем дальше? — невозмутимо ответил Старик Качалов. — Чей ход?

— Стой, стой, — поднял руку Толстый Барселона. — Ладно, с меня два пива и пончик.

— Фисташки, — поправила Сонечка.

— Фисташки, — согласился Толстый Барселона и поменял поспешно и ошибочно снесенную девятку бамбуков на ненужную шестерку дотов и позвал официантку.

— …Посмотреть хочешь? — Батюшек выдвинул ящик стола.

— Не мешало бы.

— Посмотри, конечно, я понимаю, что тебе любопытно. Но смысла в этом особого нет.

— Нет смысла? — удивился Регаме.

— Что бы там ни было, Чаблов все равно это купит, правильно? Дневники, наброски путевых записок, черновики писем. — Письма русского путешественника, одним словом, девятнадцатый век. Он возьмет все, тут и думать нечего. А я уже решил эти бумаги продать, набросив ради приличия десять процентов. Будешь смотреть?

— Конечно!

Батюшек вынул из ящика стола толстую папку с аккуратно сложенными документами и положил ее перед Регаме. — Всё здесь. Оригиналы! Изучай.

Регаме быстро, но внимательно просмотрел документы. Они были написаны разными людьми, но ни на одном не узнал он руку Гоголя. Он пролистал их еще раз: распоряжение управляющему; еще одно; черновик письма в банк; черновик письма некоему Василию Андреевичу (Жуковскому?); черновик письма неназванному адресату; письмо владельцу архива без последней страницы; наброски путевых заметок. Регаме перевернул несколько страниц заметок и выхватил взглядом абзац.

Места в корчме и впрямь было немного. Разные люди всяких званий и чинов спали там на лавках, а иные и на полу, пережидая нежданную апрельскую метель. Закинув голову и словно покрывшись пышными усами своими, звонко посвистывал носом польский панок. Рядом с ним, уронив голову на стол, тихо спал хохол. Под боком у него, как дитя подле отца, подняв к голове худые колени, примостился жид, а напротив, разбросав ноги в рейтузах, коротко всхрапывал драгунский офицер. Из мрака, поглотившего углы корчмы, сопели и постанывали еще какие-то фигуры. Их было много. Их было не счесть.

— Да тут целый Ноев ковчег у тебя собрался? — осмотрев комнату, ткнул корчмаря кулаком в живот Чичиков и быстрым, не совсем даже при других обстоятельствах приличным для человека его лет и наружности шагом направился к столу.

Корчмарь проводил его таким взглядом, что самим чертям в лесном болоте стало бы тоскливо, и не стал отвечать. Чичиков, впрочем, этого и не заметил.

Регаме заставил себя небрежно перевернуть страницу, закрыл папку и чуть заметным движением пальцев подтолкнул ее к середине стола. Сердце бухало, разламывая грудную клетку.

— Ну, что? Посмотрел? — Батюшек присел на край стола. — Что скажешь?

— Документы настоящие, — кивнул Регаме, — остальное значения не имеет. Велено брать!

— Я так и думал, — улыбнулся Батюшек. — Тогда связывайся с Петей, пусть готовит оплату. Только… как мы с Агриппой поступим? Очень ты меня заинтересовал этим парижским изданием. Если, конечно, оно парижское.

— С Агриппой просто, — Регаме глубоко вздохнул и поднялся со стула. — Я свяжусь с хозяином книги, узнаю условия и дам знать. Предупреждаю сразу, сторговаться будет тяжело. Мои условия стандартные: пять процентов при заключении сделки.

— Отлично, — потер руки Батюшек. — Тогда звони Пете. Что-то ты неважно выглядишь?..

— Дорога тяжело далась. Вторые сутки не сплю.

— Да-а, — согласился Батюшек, — в нашем возрасте это уже непросто. Ну, давай решай с оплатой и иди отсыпаться.

— Качалов, а что, правила, как всегда, у тебя? — безразличным тоном спросил Зеленый Фирштейн, внимательно разглядев комбинацию, сложившуюся у него к середине очередной игры.

Все подозрительно посмотрели на Фирштейна.

Обычно правила доставали при подсчете очков. Если кто-то просил их во время игры, значит, он замышлял Большую игру. Комбинаций Больших игр никто толком не помнил, поэтому, разглядев в своих камнях что-то заманчивое и многообещающее, они всякий раз просили у Старика Качалова шпаргалку.

Зеленый Фирштейн перелистал брошюру, нашел нужную страницу и замер с каменным лицом.

— Большая игра? — осторожно спросила Сонечка.

— Возможно, — шевельнул плечом Зеленый Фирштейн.

— Большие игры — это мираж, — уверенно заявил Старик Качалов. — Я верю в обычные маджонги: Чистая рука и закрытые конги на благородных камнях при собранном маджонге стоят дороже половины Больших игр. А собрать их намного проще. Так что, друзья, не гоняйтесь за химерами.

— Каждого ведет своя звезда, — загадочно ответил на это Зеленый Фирштейн и сделал снос.

— Ты его не убедил, Качалов, — заметил наблюдательный Толстый Барселона. — Зеленый Фирштейн играет Большую игру.

— Он и меня не убедил, — добавила Сонечка. — На Большие игры нужно идти при первом же удобном случае. Нужно рисковать. Давай, Зеленый, я за тебя болеть буду. Я даже могу снести что-нибудь полезное. У меня давно без дела валяется Северный ветер. Сношу.

— Маджонг! — взревел Зеленый Фирштейн и схватил Северный ветер. — Вот это красавец!

— Да ладно, — не поверила Сонечка. — Так не бывает.

— Все таки Большая игра? — заинтересовался Толстый Барселона. — Как называется?

— Le Joueur maladroit. Кто знает, что это значит?

Французскую брошюру, раздобытую когда-то Стариком Качаловым, они перевели не целиком — только правила игры и подсчета очков. Названия Больших игр остались непереведенными.

— Комбинация называется «Неопытный игрок», — ласково улыбнулся Старик Качалов. — Я нахожу это название удачным.

— Издеваешься? — не поверил Зеленый Фирштейн. — Это мелко, Качалов.

— Учите язык доктора Гильотена и маркиза де Сада, дорогой мой. И вы значительно реже будете попадать в глупые ситуации вроде этой. Комбинация из последовательности от единицы до семерки одной масти, четырех ветров и панга на драконах называется «Неопытный игрок» и стоит семьсот очков.

— Ну, хорошо, допустим, — согласился Зеленый Фирштейн. — Но все равно это круто! Учись играть, Старик! А с доктором Гильотеном разобрался еще революционный французский народ. И язык ему не помог.

— Распространенное заблуждение, — невозмутимо отреагировал Качалов. — И кстати, хорошо объяснимое. Многим отчего-то хотелось отправить доктора Гильотена на гильотину. Возможно, им этот каламбур просто казался забавным. Но доктор умер своей смертью в год ссылки Наполеона на Эльбу.

— Скучно с тобой, Качалов, — зевнул Зеленый Фирштейн. — Все ты знаешь. А Большие игры не играешь.

— Знаю я не все, но многое. Возможно, поэтому и не играю Большие игры. И не только в маджонге.

— Кирхер, — мгновенно решил Енот Семенов разглядев на стене павильона небольшую гравюру. На ней была круглая Земля, источенная ходами, через которые исходил жар, а по заполненной морями поверхности планеты, гонимые ветрами, неслись небольшие парусники. Вверху сообщалось: Occulta incendia spargit.

«Нет, — тут же одернул он себя. — Какой еще Кирхер? Откуда ему здесь взяться?»

Рядом с гравюрой висел печальный муравьед, извлеченный из Брема, сцена из семейной жизни мраморных хрущей, позаимствованная у Фабра, чуть дальше — литография конца XIX века, изображавшая план Ближних пещер Лавры, составленный Иннокентием Гизелем в 1674 году.

«А почему не Кирхер? — подумав, спросил себя Семенов. — Брем, Фабр, Иннокентий Гизель. В такой компании кто угодно появиться может. Хоть бы и Кирхер». Он огляделся в поисках Бидона. В павильоне было пусто, серо и сыро. По утрам в этом дальнем углу Петровки вообще мало кто появлялся.

Семенов положил папку на ближнюю полку и снял гравюру со стены. Конечно, он ошибся, это были не «Вулканы» из амстердамского издания «Mundus subterraneus» 1678 года иезуита Атанасиуса Кирхера. Не то чтобы эти «Вулканы» представляли для Енота Семенова какую-то особенную ценность, но было бы приятно купить ее здесь по цене муравьеда из Брема.

Семенов собирал гравюры, но не любил места, где торгуют книгами. Когда-то давно, когда Енотом он уже был, а писателем еще нет, Семенов торчал на Петровке сутками и даже квартиру снял недалеко от рынка. Но что теперь вспоминать? С тех прошло много времени — жизнь прошла — Семенов сменил все, даже имя. Он женился дважды и дважды развелся, стал писателем и перестал читать книги. Кондитеры не едят шоколад, а писатели не читают чужие книги, что тут странного? Они читают только рецензии и статьи: критические статьи в литературных журналах и хвалебные в глянцевых. Возможно, у кого-то иначе, а у Енота Семенова именно так. Критики считают его плохим писателем, а глянцевые журналисты — модным. Несколько лет Семенов пытался выправить этот досадный перекос и даже что-то кому-то доказывал, но когда одна за другой у него вышли четыре книги в Европе — одна во Франции и три в Германии, — он решил, что доказывать уже ничего не нужно. Все и так доказано. В Европе и критики, и глянцевые журналисты были едины во мнении. Они определили Енота Семенова в категорию крепких беллетристов, готовых аккуратно выдавать роман в год. Большего от него не требовалось. И вроде бы жизнь наладилась, но в местах, где торгуют книгами, Семенов старался бывать пореже. Он бы там и вовсе не появлялся, когда бы не страсть к собиранию гравюр.

В левом нижнем углу несостоявшихся «Вулканов» Семенов разглядел едва заметный курсив: Wolfg Joseph Kadoriza del Lincij.

— Кадорица, — повторил он, глядя на приближавшегося к нему Бидона, пылавшего свежевыкрашенной шевелюрой. — Кадорица. Кирилл, кто такой Кадорица?

— Впервые слышу, — ответил Бидон, повертев в руках гравюру, и не соврал.

Если бы эта гравюра была груздем, он знал бы о ней все: кто рисовал, кто резал, что значат надписи и что — рисунок. Но квазивулканы он вывесил на продажу в том виде, в каком гравюра выскользнула неделю назад из-под супера какого-то черно-белого альбома. Даже в рамку не вставил. Его интересовали только грузди.

— Сколько же ты хочешь за гравюру… как его… Кадорицы? — Енот встал за Бидоном, разглядывая находку через плечо хозяина павильона.

— За сто гривен отдам, — Бидон пожал тем плечом, через которое заглядывал Енот.

— Варвар, — довольно буркнул Енот Семенов, сунул Бидону деньги, взял гравюру и тут же исчез.

Бидон похрустел сотней и отправился в свой угол, но прежде чем взяться потрошить новую книгу, глянул на стену, с которой Семенов пару минут назад снял гравюру. Без Кадорицы на стене было пустовато. Размышляя, что бы повесить на его место, Бидон вернулся к стене. Он прошелся вдоль стеллажей и тут заметил на полке с книгами чью-то кожаную папку.

«Енот забыл, наверное, — подумал Бидон. — Или не Енот».

Папку мог забыть кто угодно, мог даже кто-то, кого Бидон не знал. Зашел человек, порылся в книгах, не купил ничего и ушел. А папку забыл. Как-то был случай, у Бидона ребенка забыли. Мальчика. Ребенок оказался привычным.

— Меня папа уже четвертый раз забывает, — гордо сказал он озадаченному Бидону. — Один раз в троллейбусе забыл, один раз у себя на работе, потом летом на пляже, — старательно перечислял мальчик, — и вот здесь.

— И что? Он тебя потом долго искал? Тебя обычно быстро находят?

— Когда как, — покачал головой забытый мальчик. — В первый раз хуже всего было. Пока нашел депо, пока меня… Вы не волнуйтесь, он сейчас придет. Дойдет до метро и там вспомнит. А может, даже раньше.

Забытая папка оказалась увесистой. Бидон отнес ее к себе в угол и начал аккуратно перебирать содержимое. Аккуратно, на случай, если хозяин, например Семенов, все-таки заявит свои права на папку. Бидон знал, что Семенов собирает гравюры, но гравюры — это одно дело, а грузди — совсем другое. Вероятность найти груздь среди содержимого папки казалась ничтожной, но было бы глупо не посмотреть, что же пришло ему в руки.

Под исписанными листами бумаги Бидон обнаружил большой почтовый конверт. Еще раз глянув в сторону входа, он решительно выдернул конверт из папки и, холодея пальцами в предчувствии удачи, вытряхнул из него книгу. Кожаный тисненый переплет, золотой обрез. Бидон быстро перелистал книгу и тихо взвыл от острого и мгновенного счастья. Это был альбом немецких акватинт начала XIX века. Пасторальные пейзажи Южной Германии, горы, озера, замки. Сказочные, невероятные грузди… Бидон не мог и ни за что не вернул бы этот альбом ни Еноту, ни кому другому. Сейчас у него не было времени разглядывать сокровище, но время еще будет, и его будет достаточно, поэтому Бидон немедленно бросился уничтожать следы похищения.

Папка с содержимым полетела на пол, под грязный деревянный поддон, а альбом он сунул в пластиковый пакет и затолкал в щель между двумя стеллажами. Щель забил какой-то старой тряпкой.

Чтобы убедиться, что в павильоне все это время никого не было, Бидон не спеша пришел к выходу. Никого.

Возле двери ему встретился запыхавшийся Енот.

— Кирилл, — бросился Енот к Бидону. — Я у тебя папку забыл.

— Правда? — равнодушно переспросил Бидон. — Давай поищем.

— Ты же помнишь, — Енот подбежал к стене, на которой каких-то пятнадцать минут назад еще висели «Вулканы» Кадорицы, — я стоял здесь, перед гравюрой. А папку положил сюда, — Енот развернулся и протянул руку к одному из стеллажей. Там ничего не было.

— Пусто! — отчаянно крикнул он.

— Пусто, — пожал плечами Бидон и направился к себе в угол.

— Я еще поищу, — безнадежно простонал ему в спину Енот.

Бидон, не останавливаясь, равнодушно двинул плечами.

Какое-то время до него доносилось бормотание Енота: «Стоял здесь… тут гравюра… сюда… может, тут.» Потом бормотание сменилось мычанием, и Бидон уже не разбирал слов. Он бросил пару старых картонных ящиков на поддон, под которым валялась папка, и привычно взялся перебирать книжные лохмотья.

Енот подошел тихо и встал в проходе между стеллажами.

— Ее там нет.

Бидон устало глянул на него и, не говоря ни слова, продолжил возню с книгами.

— Нет там моей папки, — громко повторил Енот и уткнулся взглядом в Бидона.

— Значит, в другом месте оставил, — посочувствовал Бидон.

— Не было никакого другого места, — немедленно отбросил эту версию Енот и шагнул к Бидону. — Я дошел до метро и тут же вернулся. Нигде не останавливался. Другого места не было, ты понял?!

— Может, кто-то заходил и прихватил. Сейчас же знаешь как. А я мог и не заметить, мне отсюда не все видно. Сам посмотри.

— Звездочётов. — Казалось, Енот даже не слушал Бидона. — Урод ты крашеный! Ты куда пап ку дел?

— Да ты что?.. — вскочил и попятился Бидон. — Ищи! Ищи. Разве я тебе не даю?.. Пожалуйста. Я ее не видел даже, этой твоей папки.

— Врешь, скотина, я чувствую, что она где-то у тебя, — взревел Енот и бросился на Бидона.

Бидон чудом выскользнул из-под его руки и метнулся за стеллаж.

— С ума сошел?! — завизжал он оттуда. — Не знаю никакой папки.

— Сейчас узнаешь! — Енот начал раскачивать стеллаж, за которым скрылся Бидон. Всего через минуту стеллаж со страшным грохотом обрушился. Бидон взвыл.

— Я тебе этого не оставлю!.. Я тебе не оставлю, писатель хренов! — вопил Бидон уже из-за соседних полок.

— Это я тебе не оставлю, — тихо процедил Енот и взялся раскачивать второй стеллаж. — Груздей ему захотелось. Грибник с Петровки!

— Молчи! — оскорбился за груздей Бидон. — Что ты в этом смыслишь?

Второй стеллаж рухнул с сухим деревянным треском, подняв грибовидное облако пыли. Енот собрался перейти к третьему и тут чуть не наступил на пакет, который только что выпал из щели. Сквозь тонкий матовый пластик проглядывал золотой обрез альбома с немецкими акватинтами.

— Так, — хрюкнул Енот, перелистав альбом и убедившись, что все страницы на месте. — Так. Бидон! А альбом-то я уже нашел. Я же знал, что папка у тебя, скотина ты тупая. А ты врал. Так что, вернешь остальное?

Бидон не отвечал.

Енот осторожно заглянул за стеллаж. Бидона не было. Енот быстрым шагом пересек весь павильон. Бидон бежал, оставив за ним поле боя.

«Сейчас приведет кого-то», — понял Енот.

На Петровке любому продавцу, даже нелюбимому коллегами Бидону, всегда гарантирована поддержка. Бьют, как правило, не разбирая правых и виноватых, даром что рынок книжный. Если потом выяснится, что накидали невиновному, пострадавшему охотно нальют водки: «Ошиблись, мужик. Бывает». Оказаться пострадавшим Енот не хотел, тем более что два опрокинутых стеллажа не оставляли ему шансов договориться с приятелями Бидона. Поэтому, забрав альбом, Кадорицу и еще раз оглядев пустынный павильон — вдруг хищный Бидон бросил папку где-то на видном месте, — Енот выскользнул на улицу и поспешил к метро.

На аукцион в Линдау Енот Семенов попал случайно. Он встретился в Гамбурге со своим немецким издателем и должен был лететь в Женеву для разговора со швейцарским, но тот попросил перенести встречу на два дня. Енот сперва обозлился на швейцарца, но потом решил отправиться на юг поездом, а по дороге провести день на Боденском озере. Когда еще случай выпадет!..

Он понял, что купит этот альбом, едва взял его в руки. Отличные немецкие акватинты с вкраплениями сухой иглы. Такую роскошь можно было запросто продать в Киеве и неплохо заработать: старые книги в наших беспокойных краях, переживших две мировые войны, одну гражданскую и несчетное число чисток библиотечных фондов, стоят ощутимо дороже, чем в спокойной Европе. Однако альбом оказался только частью лота. С ним вместе шло около пятидесяти страниц разной рукописной чепухи. Енот наскоро просмотрел бумаги: подсчеты каких-то расходов, обрывки путевых записок. Все это было ему ни к чему, но организаторы отказались продавать альбом отдельно. Енот решил, что при торговле добавит не больше пятидесяти евро. Покупать альбом дороже не имело смысла. Но других покупателей лот не заинтересовал вовсе, и он достался Еноту по стартовой цене.

Как поступить со старыми бумагами, он не придумал, решив, что в Киеве у него будет достаточно времени, чтобы с этим разобраться.

До этой неприятности с Бидоном Енот Семенов успел показать альбом и записки двум букинистам — Виталию Петровичу и Семену Кирилловичу. Виталий Петрович лучше всех в Киеве знал, у какой вдовы какого академика что еще осталось от библиотеки мужа. К нему шли за редкими книгами. А Семен Кириллович был вхож в дома самых состоятельных киевлян. Ему несли дорогие издания.

За альбом Енот заломил ровно вдвое больше, чем заплатил немцам, а рукописи пообещал подарить покупателю альбома. Оба старика знали эти торговые ужимки не хуже Енота и сами много лет ими пользовались, однако благодарили Енота за щедрость и широту души так нудно и многословно, будто и в самом деле в них верили. Правда, альбом брать не спешили — обещали поискать покупателей. Оба на всякий случай попросили скопировать записки. Чтобы, если что, не пришлось потенциальному клиенту объяснять на пальцах, о чем идет речь. Енот не возражал.

Виталий Петрович откликнулся первым:

— Могу вас порадовать: у нас клюет. В двенадцать часов дня жду вас у себя. Со всеми бумагами.

Енот вышел на час раньше, решил посмотреть гравюры на Петровке. Если хочешь найти там что-то интересное, то искать нужно утром. Его расчет оправдался: Кирхер за сто гривен — несомненная удача. А потом случилась эта катастрофа.

У Енота ведь не было никаких явных причин подозревать Бидона в воровстве папки. Он погнал на крашеного дурака, в основном, от безысходности. Правда, и интуиция тоже подсказывала Еноту, что папка у Бидона, но что такое интуиция?.. Енот и представить не мог, что, круша стеллажи Бидона, найдет альбом, а оно вон как обернулось. О том, что остальных бумаг он не нашел, Енот не слишком печалился. Он ведь не их продавал, а альбом. Бумаги шли в нагрузку, только чтобы не выбрасывать, а альбом — вот он. В качестве компенсации можно немного сбросить цену. Это и без того пришлось бы сделать.

Накануне с Рудокоповой связался букинист Малевич.

— Леночка, — проворчал он в трубку, — ты меня совсем забыла. Мне уже нужно представляться или все-таки вспомнишь?

— Виталий Петрович, — обрадовалась Рудокопова звонку старика. — Я свинья, конечно, и нет мне прощения. Столько раз проезжала мимо вашего дома и думала, что в следующий раз обязательно заеду.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Малевич. — Я же все понимаю. У тебя дела миллионные, где тут найдешь минуту забежать к старику книжки полистать. Но, думаю, завтра будет как раз тот случай.

— Завтра?

— Ко мне тут человек один приезжал. Показывал альбом и кое-какие старые бумаги. Отчего-то я думаю, что эти бумаги будут тебе интересны. Может, и ошибаюсь, конечно, но если бы ты завтра утром, часов, например, в одиннадцать, меня навестила, то я, пожалуй, назначил бы ему на двенадцать.

— А что за бумаги-то, Виталий Петрович?

— Ерунда разная. Счета какие-то, расчеты. Все вперемешку. И среди них несколько страниц одной рукописи. А до меня уже дошли тут кое-какие слухи.

— Ну и город у нас.

— И всегда таким был. Так как, найдешь завтра полтора часа для меня?

— В одиннадцать буду обязательно, — пообещала Рудокопова.

Малевича она знала много лет, с тех еще времен, когда он работал в архитектурном управлении и дружил с ее родителями. Немалая часть их домашней библиотеки была собрана благодаря Малевичу, и ему же отдала ее Рудокопова, уезжая в Италию. Вернувшись, она нередко советовалась с ним, когда попадалось что-то интересное.

Но она ни слова не говорила ему о рукописях Гоголя. Хорошо, конечно, что Малевич первым делом позвонил ей. Это хорошо. А все остальное — не очень.

Старик заметно сдал за то время, что они не виделись. Очки с толстенными стеклами, две вязаные кофты, какие-то бесформенные штаны, повисшие на расплывшемся животе, сношенные шлепанцы. Рудокопова помнила его высоким брюнетом с красивой сединой, легким и ироничным. Двадцать пять лет назад.

— А ты, Леночка, все хорошеешь, — поправил очки и словно ответил ей Малевич. — Мне бы так. Ну, идем.

Бурча какие-то слова о том, что она невозможно похожа на мать, а еще больше на бабушку, он провел ее в заставленную шкафами с книгами гостиную. И тут же сунул в руки несколько десятков ксерокопированных страниц.

— Ну-ка, глянь. Может, это вовсе не то, что ты ищешь. Ночь едва спал, представь, переживал. Не зря ли тебя обнадежил.

Рудокопова глянула и немедленно узнала почерк. Ее отрывок и этот были написаны одной рукой.

— Спасибо, Виталий Петрович, — кивнула она. — Это именно то, что я ищу.

— Ну, слава богу, — вздохнул старик. — Тогда ты читай, а я пойду приготовлю чай. Или ты пьешь кофе?

— Да, я — кофе.

— Заманчивое предложение, ваше сиятельство. Но вот как быть мне с моей бричкой?

— Не беспокойся ты о ней, — воскликнул князь. — Доедут твои молодцы, что с ними станется? Дня за три доберутся. А ты, чем по дорогам эти три дня трястись, завтра уж в обед по Хрещатицкой улице прогуливаться будешь. К слову, там новый театр недавно поставили. Ну так что? Едешь ли?!

И никакого ответа не дожидаясь, князь приказал вещи Чичикова все как есть нести в свою карету.

Точно во сне расплатился Чичиков с корчмарем и изумленным Селифану с Петрушкой велел добираться до Киева без него. Едва отдал он последние указания, как тут же остановилась перед ним карета князя, сама собой открылась дверь, и вот уж сидит он на мягких сиденьях красного бархата, за красными же занавесками. Вскоре хлопнула другая дверь, и князь усмехнулся ему из противуположного угла кареты.

— Трогай, — негромко сказал князь, пристально глядя прямо в глаза Чичикову.

Что-то крикнул кучер и щелкнул кнутом. За окном, качнувшись, проплыла корчма; мелькнула и тут же пропала собственная бричка Павла Ивановича, а рядом с ней вытянутое и желтое, как линь, лицо Селифана. Потом все исчезло. Вокруг них опять был только лес, засыпанные сырым тяжелым снегом деревья и бесконечная ночь. Неизъяснимая тоска охватила Чичикова. Вдруг захотел он вырваться из этой проклятой кареты, бежать прочь от непонятного князя со странным и невнятным именем. Попытался было незаметно толкнуть дверь, но та не поддалась. Князь все так же внимательно глядел в его сторону, а за окном бесшумно и стремительно скользил ночной лес.

— Что ж, Чичиков, — продолжил князь, все никак не отводя взора, — не пришло ли время нам поговорить?

— Ваше сиятельство. Да чем же мы занимались всю эту ночь, как не говорили? — совсем растерялся Чичиков.

— Пришло время нам поговорить, — повторил князь, словно не слышал последних его слов.

— Мне что-то нехорошо, ваше сиятельство, — пробормотал Чичиков и, уже не кроясь, навалился на ручку двери. — Позвольте выйти! Мне нехорошо.

Но дверь все не отворялась. За окном не было видно ни деревьев, ни даже снега — только мрак и тьма окружали карету.

— Сколько душ ты купил, Чичиков? Три тысячи, как говорят?

— Только три, ваше сиятельство.

— Только три. Да еще земля под Херсоном. Да Селифан с Петрушкою. Так ты богат! Ты богат. И ведь этого ты и хотел. Теперь доволен ли, Чичиков?

Чичиков молчал, не зная, что ему ответить, не понимая, к чему клонит князь.

— Ну, что молчишь?.. Хитрая ты, Чичиков, бестия! Сколько уж времени за тобой наблюдаю — а все чего-то не пойму. Ведь ты — вор. Вор и мошенник. Уж сколько я воров и мошенников повидал — не счесть, а все были другие. Ты — особенный какой-то вор, отчего это, Чичиков?

— Не знаю, ваше сиятельство, — отвечал грустный Чичиков.

— Ну, хорошо, хорошо, — неожиданно смилостивился князь. — Я не о том хотел. Я о другом. Скажи мне, эти три тысячи, они ведь были куплены с соблюдением буквы закона?

— С точнейшим соблюдением буквы, и в полном с законом соответствии, ваше сиятельство, — быстро отвечал ему Чичиков. — Документы выправлены в гражданской палате, извольте убедиться лично.

— Вот ведь шельмец, — довольно засмеялся князь. — А не продашь ли ты их мне, Чичиков?

Продай, братец, я хорошую цену предложу. Как за живых не заплачу — не обессудь, но дам больше, чем ты получишь за них в ломбарде. Сотню с четвертью за каждого. Ну, по рукам что ли?

Чичиков в изумлении поглядел на протянутую князем руку. Ему надо было быстро решаться, принимать ли неожиданное предложение этого странного князя или же отбрехаться и уйти от неприятного разговора с неясными последствиями. Но в голове не было ни единой дельной мысли, и только пустая песенка крутилась в пустой его голове:

Перстень у князя и вправду был знатный. Чичиков приметил его еще в корчме и теперь, вместо того, чтоб отвечать на предложение князя, хоть в утвердительном, а хоть и в отрицательном смысле, решил вдруг поинтересоваться.

— Простите мой вопрос, ваше сиятельство, — спросил он, — что это у вас за перстень? Старинная, должно быть работа? И дорогой.

Князь резким движением убрал руку. Чичиков увидел, как тяжелой ненавистью налились его глаза, почувствовал грозу, нависшую над своей несчастной головой, но остановиться уже не мог.

— В точности такой, только не с узорчиком, как у вашего сиятельства, а… не могу точно сказать с чем… с какой-то дрянью, со стекляшкой, с ерундой совершеннейшей видел я в Вологде… или в Ростове? Да у кого же я видел его? У полицмейстера? Нет! Там полицмейстер господин таких правил, что перстней носить не позволяет не только себе, но и жене своей! Высоких правил полицмейстер в Ростове. Или в Вологде. А у кого же. О! О-о! — с наслаждением простонал Чичиков и радостно простер руки к князю: — Конечно, у товарища прокурора.

<…>

…после этих слов князь поплотнее запахнул полы подбитого лиловым плюшем редингота, отвернулся к окну и сделал слабое движение пальцами, словно отмахиваясь от комара или ненужной мошки. Чичиков не успел понять, что значит это движение княжеских пальцев, как его немедля подхватила сила, сопротивляться которой он не мог, и вынесла прочь из кареты. Последним, что увидел Чичиков…

<…>

…сколько он летел, да и летел ли? — ведь если бы карета князя неслась где-то под звездами, как казалось это Чичикову, то, верно, он расшибся бы на смерть, а между тем герой наш лежал целехонек. Только разве был весь в грязи и испорчен безвозвратно любимый его фрак наваринского дыма с пламенем, да и сам он, когда б себя в зеркале или со стороны смог увидеть, ни за что не признал бы. Свиньей, истинной свиньей на краю дорожной лужи выглядел он в те минуты.

Но верите ли? не судьба фрака занимала расстроенное сознание Чичикова; и не судьба шкатулки красного дерева, где хранил он свои сокровища; и уж вовсе не бедственное его положение. Положение свое он почитал счастливейшим и рад был лежать в холодной грязи дорожной лужи так, как, наверное, не бывал рад ничему и никогда прежде. И чем были для него этот лед, и эта грязь, когда он только что ощутил дыхание и близость другого холода и другого льда, которому по силам было навеки заморозить все: весь мир, все живое в этом мире, а уж его, Чичикова… да что там и говорить. Чичиков был счастлив лежать в луже, и ощущенье счастья спервоначалу лишь усиливалось в нем, стоило вспомнить, какой опасности избежал он только что. Чудом, настоящим чудом почитал Чичиков свое избавление.

Когда же судороги радости в нем утихли, ужас и трепет охватили Павла Ивановича Чичикова. Как сумел, он выбрался из лужи на дорогу, пал на колени и устремил взор свой к небу, к той части его, где едва приметно, но с возрастающей уверенностью начинал уж раскатываться рассветный рдянец.

Есть ли у сочинителя слова, способные описать ужас души, ощутившей себя во власти лукавого, есть ли у художника кисти и краски, способные изобразить ее радость от нежданного спасения? Кто передаст восторг, испытанный душою нашей в тот миг, когда воля Всевышнего явила себя пред нею во всем могуществе? И как рассказать о том счастье, которое пережила она, ощутив Его силу. Нет у нас ни слов таких, ни красок. Не было слов и у Чичикова. Не поднимаясь с колен, плакал он и молился, как не молился с самых нежных лет, а то и вовсе никогда не приходилось взывать ему с такой силой и страстью к Господу. О чем просил Его Чичиков? В каких грехах каялся он на исходе <…> глухих предрассветных часов? Бог знает..

<…>

…пенье птиц, над дорогой, над лесом, над всей землей поплыл торжественный и радостный звон колоколов. Все было в нем…

— Вопросов, конечно, много, — потерла нос Рудокопова, дочитав отрывок, — но ответы мы будем искать потом. Разумеется, рукописи я покупаю. Все, что есть у продавца. Кстати, кто ее продает? Семенов? Или уже кто-то другой? И сколько он за нее хочет?

— Толик Семенов. На Петровке его зовут Енотом.

— Почему Енотом?

— Увидишь — поймешь, — улыбнулся Малевич. — А рукопись он пообещал отдать бесплатно. Если ты купишь альбом немецких акватинт начала девятнадцатого века.

— Альтруист, — фыркнула Рудокопова.

— Небольшой. За альбом он просит раза в полтора больше, чем он стоит на самом деле. А то и в два. Так что я бы советовал поторговаться.

— Конечно будем торговаться, Виталий Петрович, — засмеялась Рудокопова. — Будем торговаться за каждый цент с особым остервенением. Но скажу вам по секрету, что я их возьму по любой цене. А пока, если вы не против, я спрячу копии. Они мне очень пригодятся.

— Бери, конечно, — согласился Малевич. — Пей кофе. Стынет.

— Да-да, спасибо, — Рудокопова осторожно подержала в руках плохо вымытую чашку с темно-бурой неаппетитной жидкостью и через минуту поставила ее на стоявший неподалеку журнальный столик.

То, что Семенов решил продать свою часть рукописей и обратился за этим к Малевичу, было большой удачей Рудокоповой. Ей не составило труда найти Чаблова и Батюшека — все-таки они люди известные, а как быть с неизвестным литератором Семеновым, где его искать: в Германии, в Киеве, в России? Где? До этого утра она не знала.

«Если сегодня удастся купить бумаги Семенова, а Львов привезет из Семипалатинска долю Батюшека, можно будет всерьез торговаться с Чабловым, — думала Рудокопова, листая семеновские копии. — Какой ему смысл держать у себя четверть рукописи, если три четверти у меня и он их наверняка не получит? Собрать семьдесят пять процентов — это было бы отлично, сказочно хорошо. Ничего, — решила она. — Сейчас покончу с Семеновым и буду сама звонить Батюшеку в Семипалатинск. Надо проложить Львову дорогу к третьей части», — она поймала себя на том, что о частях рукописи сейчас думает как о пакетах акций. Только на этот раз ей недостаточно контрольного пакета. Ей нужно все!

— Ну вот и наш друг, — поднялся Малевич, услышав звонок, и направился в прихожую. — Пришел.

У человека, которого несколько минут спустя он ввел в комнату, было широкое курносое лицо, большие уши и рыхлая грушевидная фигура. В прижатых к животу маленьких ручках он держал замызганный полиэтиленовый пакет.

«Енот, — тут же поняла Рудокопова. — Похож. А в этом рваном и грязном пакете у него Гоголь. Замечательно».

— Вот, Леночка, — Малевич подвел к ней Енота, — знакомься, это известный писатель с большим европейским именем, Е-е. Анатолий Се менов.

— Боже мой, — прижала руки к груди Рудокопова, — я столько о вас слышала. Если бы Виталий Петрович сказал, что увижу здесь сегодня именно вас, обязательно взяла бы с собой ваш роман и попросила автограф. Такая досада.

— Ну что вы, — обрадовался Енот. — Я вам подарю. Не сейчас. Сейчас у меня с собой нет.

«Слава богу, — подумала Рудокопова. — И не надо».

— Спасибо. Спасибо большое, — изо всех сил засияла она глазами на Енота. — А теперь покажите же ваш замечательный немецкий альбом. Виталий Петрович так его расхвалил, что мне просто не терпится увидеть это чудо.

Енот извлек из пакета альбом и протянул его Рудокоповой:

— Вот, пожалуйста.

— Та-ак… обложка в замечательном состоянии, корешок… какая прелесть. Виталий Петрович, вы видели эту прелесть?.. что вы думаете?

— Что тут, Леночка. Смешанная техника, акватинта и немного сухой иглы. Состояние безупречное. Цена.

— Да! Цена! — подхватила Рудокопова. — Анатолий, цена мне кажется немного завышенной.

Она рассчитывала, что тут Енот перейдет к рукописям, которые он «дарит» покупателю, но Енот неожиданно согласился немного снизить цену. Рудокопова еще надавила, но Енот Семенов по-прежнему говорил только об альбоме и упрямо молчал о рукописях.

Она не хотела заговаривать о них первой и подумала, что пора бы Малевичу взять это на себя. Тот, видимо, тоже так решил и, довольно театрально хлопнув себя по лбу, вдруг «вспомнил»:

— Анатолий, мы ведь не все показали Леночке! Еще ведь были рукописи. Скорее их доставайте!

— Рукописи? — безразличным тоном переспросил Енот. — Я ведь их не продавал, я предлагал альбом. Вот он, пожалуйста. А рукописи, вы же помните, — это подарок. Если их отсутствие как-то снижает в ваших глазах ценность альбома, что ж, я готов еще немного снизить его цену. Но совсем немного.

— Как понимать это «отсутствие»? — холодно переспросила Рудокопова. От ее сияющей улыбки и следа не осталось. Енота даже передернуло от режущего взгляда, которым она прошлась по нему. — У вас нет рукописи? Вы кому-то ее уже продали? Или подарили?..

— Да никому я ее не дарил, — обиженно огрызнулся Енот. — Час назад еще была у меня. — Енот достал из пакета Кадорицу и показал сперва Рудокоп овой, потом Малевичу. — Все из-за этой гравюры. — И он подробно рассказал, как хищный Бидон похитил его папку с альбомом и рукописями, а потом спрятал ее содержимое в разных местах своего павильона.

Рудокопова слушала его внимательно и напряженно. Посреди рассказа она почувствовала, что нестерпимо хочет пить, но перебивать Семенова не стала. Под руку ей попала чашка с холодным кофе, и она выпила ее содержимое одним глотком, даже не почувствовав вкуса.

— Как вы думаете, она еще там?

— Папка? Да конечно там. Куда он мог ее деть за это время?..

— Едем! — Рудокопова поднялась. — Мы должны ее немедленно забрать.

— Я с вами, — заволновался Малевич. — Секундочку подождите, я сейчас оденусь.

— Хорошо, Виталий Петрович, — согласилась она. — Ждем вас в машине.

Спускаясь, она вызвала ребят из охраны. На всякий случай.

«Что это у меня за странный вкус во рту? — вдруг удивилась Рудокопова, открывая дверь автомобиля. — Словно окурков наелась. Или тины какой-то».

— Вчера читал греков и вдруг понял, что демократия — совершенно бесчеловечная форма правления, — Зеленый Фирштейн снес двойку иероглифов.

— Какие именно греки подтолкнули тебя к этой спорной мысли? — осторожно поинтересовался Старик Качалов.

— Да вся их история, буквально вся история афинской демократии — это череда неблагодарных и безжалостных поступков народа по отношению к своим вождям. Они же повыгоняли самых достойных: Мегакла, Ксантиппа. А Фемистокл? «Раз греки не хотят сражаться по своей воле, я заставлю их это сделать». Заставил и выиграл Саламинскую битву. Построил стены вокруг Афин, укрепил Пирей, сражался при Марафоне. И что в благодарность? Обвинение в сговоре с персами, остракизм, изгнание.

В результате он отправляется к персам, и Артаксеркс поступает с ним достойнее, чем собственный народ.

— А ты знаешь, я с тобой соглашусь, — неожиданно не стал спорить Старик Качалов. — Абсолютная монархия действительно человечнее. По крайней мере в тех случаях, когда решения принимает не бюрократия, а монарх. Монарх — человек, и в его решениях неизбежно проявляется личность. А демократия обезличена. В этом, кстати, ее сила.

— Ты это уже однажды говорил, — Сонечка удивленно посмотрела на Старика Качалова. — Вы оба это уже говорили. И совсем недавно.

— Да бог с тобой, Сонечка, — удивился Качалов. — Никогда мы с Фирштейном не говорили о греках.

— Не говорили, Сонечка, — подтвердил Зеленый Фирштейн.

— Что ж, мне это приснилось?.. — хотела возмутиться Сонечка, но осеклась. — Точно. Это был сон: мы вот так же играли в маджонг и вы спорили об афинской демократии.

— Кто же выиграл, Сонечка? — спросил Зеленый Фирштейн без особого интереса.

— Не помню, — долгий внимательный взгляд Сонечки уткнулся в переносицу Зеленого Фирштейна. — Это был не очень приятный сон.

— Кошмар, да? — догадался Зеленый Фирштейн. — Мне один такой снится. Тягучий и вязкий. Когда игра давно должна сложиться, но нет нужного камня, все нет и нет, и я понимаю, что он никогда уже не выпадет. Очень неприятно, согласен с тобой.

— Да нет, там все было иначе, — отвела глаза Сонечка.

— А мне армия до сих пор снится, — сознался Толстый Барселона. — И ведь я все знаю, даже во сне знаю, что ни казармы нашей нет, ни части — на ее месте давно уже новый жилой район построили, а все равно.

— А мне сны не снятся, — отмахнулся Старик Качалов. — Или снятся, но я их не помню, что, согласитесь, одно и то же.

— Счастливый, — позавидовал Зеленый Фирштейн.

— Не жалуюсь.

Лошадь шла по редколесью осторожно. Под копытами шуршала трава, слабо трещали сухие ветки. Сумерки охватили унылые пространства, окружавшие Женю. Шел слабый снег, но ветра не было, и он не чувствовал холода. Серые сумерки заполнили его душу. Он не помнил, давно ли едет, и не знал, долго ли ему ехать еще. Он не представлял, где он находится и куда направляется лошадь — сперва она шла полями, потом появились редкие, невысокие деревья.

Женя не спрашивал себя, как и откуда попал в эти безжизненные места, он не помнил, что было с ним до того, как очутился верхом на этом спокойном и знающем свое дело животном. Но он вполне осознавал себя, и ничто его не тревожило.

Женя ехал в тишине, и, если не считать легкого похрапывания лошади и звука ее шагов, тишина была полной, глухой и всеохватывающей. Впрочем, с какого-то момента Женя понял, что слышит слабый звук. Звук напоминал писк комара. Сложно было даже сказать, не слышал ли он его с самого начала; возможно, так и было, а Женя просто не обращал внимания на едва различимое и далекое жужжание.

Вскоре после того, как появилось жужжание, Женя почувствовал, что он уже не один — его сопровождали. Спутник не проявлял себя ничем: не шумел, не прикасался к Жене, не пытался заставить его лошадь двигаться быстрее или, наоборот, остановить ее. Он просто был, существовал в одном пространстве с Женей. Потом их стало больше, может быть, двое, может быть, несколько.

Женя по-прежнему не видел никого в густых, серых сумерках, только звук стал громче и уже не был похож ни на писк комара, ни на жужжание. Казалось, где-то неподалеку летит стайка металлических стрекоз. Все происходящее не беспокоило Женю и не интересовало его; он отмечал изменения, но не искал им объяснений и не пытался делать выводы.

Лошадь вышла к реке и, видимо, свернула, потому что теперь Женя ехал вдоль берега, то приближаясь к воде, то удаляясь от нее. Это была серая и тихая река, такая же серая и такая же тихая, как и все вокруг. Звук, доносившийся до Жени, постепенно делался громче, стал различим неровный, рваный ритм. Теперь это было похоже на полет стаи небольших, сумасшедших металлических птиц. Стая то неслась изо всех сил, то вдруг замирала в воздухе, металась из стороны в сторону, взлетая и срываясь вниз. Лошадь уверенно везла Женю к источнику звука.

На излучине реки дорога пошла круто вверх, деревья стали выше и гуще. Теперь они пробирались по настоящему лесу. С трудом минуя старые буреломы, лошадь вывела Женю на широкую поляну. С трех сторон ее окружали деревья, а еще с одной она резко обрывалась к реке, оставшейся далеко внизу. За рекой кое-как угадывались поля. На поляне горел огонь, странный огонь, не дававший света. И где-то, уже совсем поблизости, был источник необычного металлического звука, не оставлявшего Женю.

Лошадь замерла неподалеку от огня, и рядом с ней встали те, кто сопровождал Женю в пути. Теперь он смог разглядеть их: волка, змею, ворона, сокола, лося, медведя и лису. Женя спустился с лошади, и она тут же отошла в сторону. Звери сомкнулись вокруг Жени плотным кольцом; огонь, и без того тусклый, потемнел еще, сумерки стали гуще, а металлический звук, прерываемый ритмичными ударами, — громче.

За мгновение до того, как тьма накрыла Женю, он понял, что слышит бубен. Это была единственная мысль, сумевшая прорваться сквозь мрак за все время. Она же стала последней.

Евгений Львов исчез навсегда.

— «…пуст и мутен взгляд русского человека, когда барин или исправник честит его в хвост и в гриву», — смакуя слово за словом, медленно произнес низкий бархатный голос. — «Иностранец или кто другой может подумать, что погрузился он в глубокий сон или в зимнюю спячку.» Это что еще за «другой»? Кто этот «другой»? Иностранец или кто другой. Откуда тут взялся «другой»?

А вот еще, послушай: «Ноздрев назвал Чичикова «остюком». Остюк — слово неприличное для мужчины. Происходит от «Фиты», буквы, почитаемой неприличной». Где он, скажи мне на милость, взял этот «остюк». Где откопал?

Голосу никто не ответил, и на мгновение восстановилась было черная тишина, но ее тут же прервал марш с хриплой, заезженной пластинки: «Будет людям счастье, счастье на века, у советской власти сила ве… сила ве… сила ве.»

— Эй, в радиоузле! У вас пластинку заело — не слышите?! — донеслось издалека.

Запахло весной, первой зеленью, прелыми прошлогодними листьями.

И тут понеслось без пауз и перерывов, хрипло и визгливо, женскими, детскими и совершенно нечеловеческими голосами:

— Водка-казенка — четыре семьдесят, колбаса докторская — два восемьдесят, батон — двадцать две копейки… Что-то еще? Быстрее соображайте, очередь ждет.

— Моя должность — командир рвоты. Второй раз представляться не буду.

— Птица-секретарь — совсем не то же, что птичка-секретарша.

— Могильный телефон — один из обязательных элементов могильной связи.

— Аккуратнее с этим списком. Там что не фамилия, то имя.

— …и не мешайте нам самовырождаться.

— Как вы можете смеяться, когда звучит имя Ленина?!..

— …пахнет мандаринами и елкой, с пушками, хлопушками.

— …на лису надо выходить с рассветом, когда она еще кормится.

— А мы его же салом — по его же шкуре.

— …лось во время гона сам идет на охотника, услышав шум ломающихся веток.

— Да ты сам-то не самка?

— …мой муж, мой молодой кам, сядем за небесным столом.

— Шаман сказал ему: не ходи туда — умрешь. А он пошел. Посмеялся над шаманом и пошел. Жена просила: не ходи, а если пойдешь, то хоть собаку вместо себя убей и в воду брось. Так он ей: я собаку люблю, убивать не стану. Жена плакала: зачем тебе собака, если сам умрешь. А он пошел.

Посмеялся над женой и пошел. Там он гусей стрелял, в карты играл. И через год пропал. Никто его не видел.

— …подо мной конь, вокруг желтая степь. Эту степь и сорока не перелетит, а мы проезжаем ее с песней!

— Те, у кого есть перья, не могут долететь сюда. Те, у кого есть когти, не могут добраться сюда. Ты, черный, вонючий жук, откуда ты взялся?

— Его чуть не съели кормосы.

— Все мое тело одни лишь глаза. Загляните в них, не бойтесь! Я гляжу во все стороны!

— Его не съели кормосы! Его зовут Кара Гэргэн! — торжественно объявил лось.

В окна большой комнаты вливался холодный ясный свет зимнего алтайского неба. Дом стоял на склоне сопки, и из окна были видны бесконечные степные пространства, уходящие на запад, леса и равнина, заваленные снегом.

— А-а, дружище, Кара Гэргэн, — старый шаман поднялся из-за невысокого стола. — Садись, поешь со мной. У меня все просто, чай и каша, — он кивнул на разорванную наискосок упаковку «Геркулеса». — Как ты себя чувствуешь?

— Как карта памяти после быстрого форматирования, — неуверенно пошутил Женя, садясь за стол напротив старика. — Спасибо. Кай Данх.

— Вот тебе чай, — шаман подвинул ему пиалу, — вот каша, мед, ешь.

Стол был застелен скатертью с рисунками из жизни медведей. Медведи спали, медведи увлеченно ели малину, медведи ловко карабкались по деревьям и разоряли пасеки, медведи стремительно гнали по лесу испуганного охотника. В комнате тоже недостатка в медведях не было: плюшевые мишки, белые и бурые, очковые и панды сидели и лениво валялись на полках, на диване и просто на полу. На стенах висели фотографии медвежонка Кнута из Берлинского зоопарка, постеры с изображением панды По из мульфильма «Кунг-фу Панда», группы «Маша и Медведи», картины художника Шишкина «Утро в сосновом лесу», знаменитой своими четырьмя медведями кисти художника Савицкого, и просто фотографии безымянных медведей.

— Это младшая дочка собирает, — Кай Данх заметил заинтересованный взгляд Львова. — А я не против, свой тотемный зверь в доме никому не повредит. Но о моих делах мы поговорим позже, а сейчас — о твоих.

— Да, это очень кстати, а то в своих делах я что-то ничего понять не могу. Одни вопросы в голове.

— Конечно, — тихо засмеялся Кай Данх, — у тебя много вопросов. Хотя все ответы на них тебе известны. У тебя сейчас такое время, когда ты уже все знаешь, но еще ничего не умеешь. Ты даже не знаешь, что ты знаешь. Тебе просто нужно открыть этот ящик и… быстро разобраться с тем, чему научили тебя духи. Очень быстро нужно разобраться.

— Духи. — хотел удивиться Женя, но вспомнил темную поляну на высоком обрывистом берегу темной реки и смыкающийся вокруг него круг зверей: медведь, лиса, лось. — Значит, духи.

— Понимаешь, вылечить тебя я мог бы и сам, но задача стояла другая и ты здесь не для этого.

— А для чего?

— Нет, это замечательно, — еще раз так же тихо засмеялся шаман. — Мне не приходилось говорить с молодыми камами сразу после инициации, но я вспоминаю себя. Наверное, я выглядел так же беспомощно. И так же забавно. А может быть, еще забавнее. Я ведь раньше был вторым секретарем райкома комсомола. С тех пор прошло двадцать пять лет. Даже больше.

— Чернобыльского райкома? — неожиданно для себя догадался Львов.

— Скоро мы начнем понимать друг друга без лишних слов, — улыбнулся Кай Данх. — Верно, Чернобыльского. И это была обычная командировка. Как всегда, много водки. Дорога. Ночь. Авария.

— Лось?

— Да нет, медведь, конечно. Ты же сам все видишь.

— Да, действительно, — согласился Женя.

— Итак: тебя зовут Кара Гэргэн, как многих шаманов многие тысячи лет. Духи научили тебя всему, что знали шаманы, твои духовные предки. И ты уже не человек. Новое знание и новая природа убили бы любого, оказавшегося здесь по ошибке. Но ты выжил и стал камом, а это значит, что ты здесь не случайно… Вообще-то, мне следует все это петь с захода солнца до восхода. Я должен обучать тебя целую ночь, а ты должен встретить рассвет совершенно очумевший и пораженный глубиной открывшихся бездн. Но, во-первых, все, что я скажу, ты и так уже знаешь, а во-вторых, у нас очень мало времени. Поэтому слушай внимательно: на самом деле ничего еще не решено. Тебя здесь еще нет. Ты еще не встречался с духами. Ты еще не Кара Гэргэн. Ты должен все это подготовить и провести. Сам. Понимаешь? Ты должен наложить хэн тамган на те события, которые привели тебя сюда.

— Я уже Кара Гэргэн, и я здесь, но одновременно я еще не Кара Гэргэн, и меня здесь нет?

— Не одновременно, — поправил его Кай Данх.

— Не одновременно, — повторил Кара Гэргэн.

Хоть слабо и смутно, но он начал понимать, о чем речь.

— Не теряй времени, начинай сегодня. Но и не спеши. Просто пойми, что ты можешь, и почувствуй, как это работает. Отправляйся в лес, походи, посмотри вокруг.

— Но что именно я должен делать?..

— Да ничего. Сам все поймешь. Ты ведь кам, а не ряженый дурак с пионерским барабаном. Да, кстати, если вдруг понадобится бубен — можешь пока брать мой. У нас многие и без бубна обходятся, но мне он помогает. И не пугайся попусту, мы все начинали с того, что проводили себя в камы. Сейчас я бы сделал это иначе, но и тогда получилось неплохо. А у тебя все впереди, и я тебе даже завидую, честное слово.

Кара Гэргэн аккуратно доел кашу. Со дна тарелки на него смотрел лось, вопросительно подняв голову с мощными рогами.

Он вышел из дома, так толком и не поняв, чем должен заниматься в лесу. Походить, посмотреть. Хорошо, он походит, посмотрит.

Время шло к полудню. День стоял светлый, и светлый стоял лес после первых осенних снегопадов. Остро пахло хвоей, морозным воздухом. Кара Гэргэн шел сперва по узкой лесной дороге, потом свернул и начал медленно подниматься к вершине сопки. Путь ему пересекали следы коротких птичьих перебежек, легких беличьих прыжков и широкие петли, выписанные лисой в поисках мышиных нор. Лисьи следы сперва были повсюду, но вскоре привели к низко склонившейся, широкой еловой лапе и там пропали.

Было тихо и отчего-то не холодно. Снег соскальзывал с ветвей елей и кедров и легкой пеленой, подсвеченной косыми лучами солнца, повисал между деревьями, медленно сползая к земле. Кара Гэргэн еще не чувствовал себя своим в этом лесу, и его одолевало беспокойство, но он знал, что время пройдет и лес его примет.

«Когда я вот так в последний раз ходил по лесу? — попытался вспомнить он и не смог. — Летом — да, а зимой?.. Только в детстве, может быть». Но и в детских воспоминаниях ничего похожего отыскать он не смог — одну лишь грязь и вечную слякоть городских тротуаров. Возможно, то, что место города в его жизни теперь займет этот заснеженный лес, было не самой важной переменой, но сейчас он был уверен, что это перемена к лучшему.

На вершине Кара Гэргэн отыскал широкую поляну и, устроившись на поваленном стволе старой сосны, взялся разглядывать череду сопок под ясно-голубым небом с редкими сероватыми облаками. Тени облаков быстро скользили по неровной земле, и казалось, что сопки, словно волны зимнего моря, спешат к невидимому берегу, чтобы исчезнуть, обрушив на сушу снег с обломками льда. Гигантские волны шли бесконечной чередой, и бесконечно долго он мог наблюдать за ними. Он слышал их далекий шум, и этот звук был похож на гул огромной массы людей на площади вечернего города.

Однажды, еще студентом, ему пришлось читать стихи перед праздничной, гуляющей толпой. Дурацкая была затея, и, разумеется, ничего из нее не вышло. Заканчивался май, собирался дождь, толпа желала пива и неизвестно чего еще; она желала, чтоб ей делали хорошо, а вместо этого в программе вечера были близкий дождь и какие-то стихи с невысокого, наспех сколоченного помоста. Стихов, конечно же, никто не слушал, но, удивительно, от того вечера осталось не чувство провала, досадной неудачи, а лишь непривычное и пугающее ощущение соседства глухой массы людей, колышущейся в опасной близости, перекатывающейся, подчиняющейся непонятным законам и гудящей глухо и враждебно.

Их было несколько, и после выступления они собрались дома у кого-то. Неожиданно в памяти Кара Гэргэна отчетливо проступили необычные обстоятельства того вечера, и легкий озноб прошел по позвоночнику. Удивительно, но никогда прежде он не вспоминал о них. Никогда не вспоминал.

Почему-то они тогда долго стояли в длинном коридоре, змеящемся между дверями старой коммуналки. Стены коридора до потолка были увешаны полками с пыльной рухлядью, накопленной несколькими поколениями обитателей квартиры. В доме стоял обычный запах старого жилья, запах дымоходов, забитых сажей давно и надежно, потолков, посеревших от жирной копоти, и деревянных полов, которые уже никогда не отмыть. Они чего-то ждали, почему-то не могли войти в комнату и, чтобы скоротать время ожидания, начали придумывать истории вещей на полках, разглядеть которые им с трудом удавалось в тусклом, мерцающем свете лампы, кое-как освещавшей коридор. С ними была девушка, и, выдумывая невероятное, все старались в первую очередь ради нее, ради минуты ее благосклонного внимания, ради мгновений легкого ее смеха. Сейчас Кара Гэргэн никак не мог вспомнить ни одной из тех историй, хотя, как мог, старался и понимал, что это важно. И все это время шум праздничной толпы стоял у него в ушах.

Потом им наконец открыли дверь одной из комнат, и это была странная комната. Она походила на зал небольшого ресторана, нет, если уж точно, она была похожа на бар в киевском Доме кино, где столики стоят вдоль стен, отделенные друг от друга застекленными перегородками. Так же была устроена и эта комната, только под потолком к перегородкам тянулись черные резиновые трубы. На конце каждой из них крепилась небольшая и не очень яркая лампа. Эти трубы были щупальцами огромного кальмара, длинная и узкая голова которого висела под потолком, выступая из полумрака комнаты.

Они собрались возле кальмара, обсуждая его вид и размеры, огромные щупальца, раскинутые по всей комнате, и только тут Кара Гэргэн заметил, что столики за перегородками — шахматные и на них уже расставлены фигуры.

— Интересно? — спросил хозяин комнаты, подходя к ближайшему столику со стороны черных и приглашая его сесть напротив.

Кара Гэргэн охотно занял предложенное место. Остальные продолжали говорить о гигантских кальмарах, вспоминали какие-то случаи из долгой и непростой истории отношений людей и кальмаров, а хозяин уже предложил ему сделать первый ход.

Только тут Кара Гэргэн увидел, что перед ним не обычные шахматы. Рядом с привычными конями, слонами и пешками несколько клеток были заняты небольшими разноцветными перьями, косточками слив и абрикосов, а посредине лежали игральные кости.

Не зная, как себя повести, он решил, что значение имеют только фигуры, и начал Испанскую партию, двинув королевскую пешку на привычное е4.

Противник в ответ бросил кости, после чего снял с доски очищенный лесной орешек, легко бросил его в рот, прожевал и проглотил. Это и был его ход.

Кара Гэргэн не знал правил, он совершенно не понимал, что делать, что можно и чего нельзя в этой игре. Он продолжил Испанскую партию и, игнорируя косточки и перья, вывел слона на с4. Противник сдул с доски все его перья.

«Даже кости не бросил, — возмутился Кара Гэргэн. — Сейчас снесу к чертям все на пол, что он тогда скажет?»

Но, даже думая так, он знал, что ничего похожего не сделает, — это значило бы, что он сдался. А сдаваться он не собирался.

«Как же играть?» — растерянно оглянулся он и увидел, что на остальных столиках нет даже шахмат. На одном были натянуты какие-то веревки, а между ними разбросаны стеклянные шарики, на другом стояли вырезанные из темного и светлого дерева слоны и носороги, еще на одном вместо клеток были сделаны небольшие углубления, заполненные небольшими разноцветными камнями.

— Послушай, — не выдержал Кара Гэргэн, — у этой игры есть правила? Как в нее играть?..

— Правила есть, — ответил хозяин комнаты. Лицо его все время было в тени, и только теперь он подался к доске и свет из щупальца кальмара лег на его лицо. — Только это не игра.

— Да что же это так шумит? — оглянулся Кара Гэргэн. Гул, преследовавший его все это время, стал громче и продолжал стремительно нарастать.

— Это вертолеты.

Это действительно были вертолеты. Две машины, черные в лучах противостоящего солнца, медленно поднялись над сопкой и зависли на несколько мгновений, отбрасывая такие же черные тени, прежде чем, набрав скорость, понестись на Кара Гэргэна. Растерявшись, он бессильно замер, следя за их стремительным, хищным полетом. Вертолеты промчались в нескольких десятках метров от него, и он отчетливо разглядел людей в камуфляже с карабинами. Уже провожая их взглядом, он с удивлением понял, что эти вертолеты, и охотники, и сама возможность встречи с ними вызвали у него совершенно невозможный, нечеловеческий, звериный ужас.

Спустя всего минуту вертолеты исчезли из виду, и еще через минуту стих звук винтов.

«Удивительно, — подумал Кара Гэргэн, — я ведь слышал их долго. Все время, пока они летели сюда, я слышал их, я спал и слышал их. И это было. Сколько же это длилось? Час? Два?»

Но ни солнце, висевшее там же, где он видел его, когда только поднялся на сопку, ни часы, хотя нарочно время он не замечал, не подтверждали это его предположение. По всему выходило, что спал он не больше нескольких минут.

— Очень хорошо, — выслушав вечером его рассказ, сказал Кай Данх. — Только это был не сон. Это проявилась твоя новая природа, включился инстинкт кама. Цепь событий, которые привели тебя сюда и сделали шаманом, уже начала выстраиваться. Ты не в силах остановить этот процесс, но можешь его направить.

В доме старого шамана было тихо. Они сидели вдвоем в той же заполненной медведями комнате, что и утром.

— Но там не было ничего такого, — пожал плечами Кара Гэргэн. — Я просто вспомнил давний случай. Хотя, конечно, как-то странно вспомнил. Да нет же, это был сон. Вот, послушай.

— Стоп! — Кай Данх остановил его быстрым жестом. — Никогда никому не рассказывай своих видений. Можешь считать их снами, можешь — божественным откровением, чем угодно, ты сам потом решишь, как к ним относиться. Но никогда никому не рассказывай, что ты видел на самом деле.

— Хорошо, — не стал спорить Кара Гэргэн. — А что же вертолеты?

— Это охотники. Здесь заповедник, но им плевать. Летают, стреляют.

— И ты не можешь ничего сделать? — Кара Гэргэн взял в руки плюшевого медведя, валявшегося на диване. У зверя были большие глаза ребенка и хищно оскаленная пасть.

— А что я могу? Привезти сюда зенитную установку и сбивать их? Кроме того. Ладно, оставим на время этот разговор. С охотниками мне самому пока не все ясно. Там много странного. Но в твоем рассказе была еще одна интересная деталь. Скажи, ты ведь не брал с собой бубен?

— Нет, ничего не брал.

— Думаю, это шум подлетающих вертолетов помог тебе так быстро войти в транс.

— Вертолеты в роли бубуна, — засмеялся Кара Гэргэн.

— Да запросто. У меня зять собственное мычание записал. Когда ему надо поработать, он включает плеер, надевает наушники и впадает в транс.

— Зять у тебя тоже шаман?

— Перуанский, — насмешливо дернул губой Кай Данх. — Чего смеешься?.. Как-то старшая дочка сообщила мне: «Папа, я видела во сне своего мужа. Он скоро за мной приедет». Ну, что тут скажешь?.. Ждем, — говорю, — пусть приезжает.

И через месяц пожаловал. Маленький, темненький, глаза как два перфоратора, взгляд — выдержать невозможно. Грибы свои привез, кактусы сушеные. А я эти грибы видеть не могу. Кактусы — ничего еще, а грибы мне нельзя.

— Что, врачи не велят? — засмеялся Кара Гэргэн.

— Вроде того. Как-то раз попробовал, едва жив остался.

— И что же твой зять — здесь теперь живет?

— Нет. Два месяца у нас покрутился и уехал с моей дочкой в свои Анды. Так о чем мы?..

— О бубнах.

— Да. Бубен мы тебе сделаем, но и ты времени не теряй. Отрабатывай собственную технику. Не всегда же под рукой окажутся вертолеты.

— Хорошо. Тогда я действительно возьму на время твой.

Огромный бубен с обтянутыми кожей, выпирающими концами распорок, был похож на штурвал небольшого парусника.

— Как они с ним управляются?

Бубен был в две трети его роста. Бить в него, танцуя, казалось полным безумием. Кара Гэргэн не представлял, как он станет это делать, если даже просто поднять и удерживать на весу эту махину у него едва получалось.

Он устроился на стуле и кое-как поставил бубен между ногами. Кажется, так ставят виолончель?.. Или ее ставят перпендикулярно?.. Удерживая бубен левой рукой, правой он попробовал слегка постукивать по туго натянутой коже, и тихонько затянул первое, что пришло в голову, «Черного ворона». Со стороны, конечно, это выглядело странно, и чувствовал он себя довольно дико, но если уж так надо, то он готов был к этому привыкнуть.

Кара Гэргэн не собирался немедленно накладывать хэн тамган. Он и не знал, что и как делать. Хотя уже понимал, зачем это нужно. События прошлого, особенно недавнего прошлого, не скрепленные волей шамана, могут быть изменены в любой момент кем угодно, хоть бы и другим шаманом. Последствия этого могут быть сокрушительными. Он просто исчезнет и из этого мира, и из памяти людей. Поэтому действительно надо спешить. Но займется он этим не сегодня. Все, что он хотел сделать сейчас, и все, что мог, — это хоть как-то привести в порядок собственные мысли. Ему надо было заново составить представление об окружающем мире. Старое уже никуда не годилось.

Для начала он решил разобраться с аварией. Теперь Кара Гэргэн вовсе не был уверен, что история про Ваську Гомоляку, который стал лосем, прозвучала той ночью на самом деле. Откуда вообще она взялась? Он попытался разложить всю поездку на самые мелкие эпизоды, начиная с того момента, когда из всех таксистов, собравшихся возле семипалатинского рынка, они выбрали именно рыжего Колю. Был вечер, ветер дул сухой и пыльный, и далекая грозовая туча поднималась над горизонтом.

«Черный ворон» был исполнен десять, если не двенадцать раз, и теперь Кара Гэргэн тихо мычал детский шансон, давнюю песенку, начала и конца которой он не помнил, а возможно, никогда и не знал. Ладонь сама выбивала на бубне какой-то быстрый ритм, а он, закрыв глаза, едва заметно раскачивался на стуле.

Ему нужно было вернуться в тот вечер. Он вспоминал его в деталях, отыскивая путь в близкое прошлое, но не мог найти, и только вязкая темно-коричневая пустота окружала Кара Гэргэна. Эта пустота не была бесконечной, в ней не было льда непостижимых и недоступных пространств. Казалось, достаточно развести руки, чтобы коснуться невидимых стен, но он не мог сделать и этого. Теперь он бил в бубен яростно и исступленно, словно от силы и скорости его ладоней зависело, найдет ли он когда-нибудь хоть какой-то выход из узкой, тесной и темной ловушки, в которую он сам загнал себя этим бубном. Он оглядывался по сторонам, понимая, что выход должен быть. Конечно, выход есть, его только надо найти.

То, что искал, Кара Гэргэн увидел, случайно глянув вверх. Там, над самой его головой, медленно парил огромный, иссиня-черный ворон. Космический, обжигающий холод, исходивший от птицы, Кара Гэргэн почувствовал немедленно, едва скользнул по нему взглядом. Дважды Кара Гэргэн пытался задержать взгляд на птице, и оба раза ворон ускользал, окатывая его леденящей волной. «Я должен стать таким, как он, — понял Кара Гэргэн. — Сколько у них там, минус двести семьдесят три? Значит, минус двести пятьдесят хотя бы. Кто знает, зачем же во мне столько воды?..»

Наконец он смог удержать птицу взглядом и тут же забыл о времени ожидания и поисков. Ворон сорвался с места, и Кара Гэргэн вновь оказался под проливным дождем на дороге из Семипалатинска в Барнаул.

«О, Гарри, Гарри, Гарри, ты не наш, ты не наш, — раз за разом повторял он, — о, Гарри, Гарри, ты не с океана.»

На обочинах стояло несколько машин, суетились люди, случайно оказавшиеся этой ночью на дороге. Женю Львова укладывали на заднее сиденье микроавтобуса, а возле разбитой «Волги» рыжий таксист Коля объяснял Регаме, рвавшемуся ехать с Женей, что это не нужно и даже вредно, что если возможно еще сделать хоть что-нибудь, то все будет сделано, а у Регаме и без того разбито колено и ушиблены ребра, поэтому ему сейчас надо немедленно пересесть в одну из машин, идущих на север, и отправляться в Барнаул.

Одновременно с этой, обычной, картинкой Кара Гэргэн видел другую, словно наложившуюся поверх первой. Каждый участник сцены на дороге был еще и источником возбуждения окружающего пространства. Это было похоже на рябь, на круги на воде. Подавляя других, подавляя и Регаме, жестко и настойчиво таксист Коля навязывал всем свою волю. Пространство вокруг него буквально штормило, захлестывая мощной и крутой волной, заливая слабые протесты Регаме.

Послушно набросив плащ, сильно хромая, Регаме перебрался в одну из машин, и минуту спустя его уже увозили в сторону границы с Россией. Следом за этой ушла еще одна машина. Микроавтобус с Женей свернул на грунтовую дорогу, уводившую в лес. За ним в разбитой и залитой дождем «Волге» уехал рыжий Коля.

И только теперь, когда на дороге не осталось никого, Кара Гэргэн увидел, что все это время и случайные участники ночной сцены, и ключевые игроки не были самостоятельны. Чья-то мощная воля, искажая огромные пространства, подчиняла себе всех, кто только что был здесь.

— Качалов, будь добр, дай-ка и мне правила, — попросила Сонечка.

— Что, тоже Большая игра? И ты туда же?.. Не обманывай себя, Сонечка.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво ответила Сонечка, — дай, пожалуйста.

— Эх, Сонечка. Взываю к твоему разуму и здравому смыслу.

Из всех четверых только у Сонечки в этой компании сохранилось настоящее имя. Правда, если Старика Качалова или Зеленого Фирштейна спросить, отчего ее зовут Сонечкой, то они уверенно ответят: за сходство с актрисой Софи Марсо. Действительно, лет пятнадцать назад Сонечка была на нее очень похожа. Да и сейчас многим так кажется.

А Толстый Барселона, отвечая на тот же вопрос, вспомнит вдобавок, как, выгоняя второго и последнего мужа, Сонечка в ярости кричала ему вслед: «Ты ошибся! Хоть я и Сонечка, но фамилия моя не Мармеладова!» И что-то еще обидное и язвительное кричала она в глухую черноту коммунального коридора, когда в ней в последний раз исчезла спина ее уже бывшего мужа.

На самом деле Толстый Барселона с самого детства отлично знал, как ее зовут, потому что в тринадцать лет он тайно, страстно и безответно влюбился в Сонечку. Сонечка тогда ни о чем не догадывалась, а Барселону рядом с собой вообще не замечала. У нее была другая жизнь.

О давней своей влюбленности он как-то рассказал за маджонгом и потом повторял этот рассказ еще несколько раз, когда очередная игра подходила к концу. Сложившуюся закономерность заметил наблюдательный, но бесцеремонный Зеленый Фирштейн и предположил, что приступы сентиментальности у Толстого Барселоны вызывает третья кружка пива. Первые две проходят без последствий, а с третьей все начинается. Он же предложил Барселоне вспомнить молодость и приударить за Сонечкой, но Барселона, вместо того чтобы отшутиться, вдруг смутился и к теме больше не возвращался.

Перелистав правила, Сонечка отложила их и продолжила играть с бесстрастностью человека, участвующего в знакомом до последней детали и оттого уже крепко надоевшем ритуале. Так длилось всего несколько минут, а потом, глянув на очередную кость, только что взятую из Стены, Сонечка довольно улыбнулась:

— Ну вот, Качалов, а ты пугал меня, к разуму взывал. Какой у женщины может быть разум? Только инстинкты и чувства. В нашем случае это шестое чувство, интуиция. Маджонг, одним словом. Бриллиантовая рука.

— Варвары вы, что ты, что твой Фирштейн цвета знамени пророка. Как с вами играть после этого? — грустно вздохнул Старик Качалов. — Покажи-ка. Последовательность дотов от единицы до девятки; панг на Белых драконах; два Южных ветра. Что тут скажешь. Бриллиантовая рука. Тысяча четыреста очков. Поздравляю.

— Спасибо, Качалов, за искренние поздравления. Зеленый, — Сонечка повернулась к Зеленому Фирштейну, — это только у меня после Большой игры аппетит разыгрался?

— Я сыт, — пожал плечами Зеленый Фирштейн.

— А я нет.

Чем можно удивить Петровку? Чем можно удивить людей, однажды уже потерявших все и выстроивших жизнь заново здесь, на Петровке?

В прошлом остались дипломы инженеров-технологов и сданные кандидатские минимумы, места за рассыхающимися столами в институтских лабораториях и вычислительных центрах.

А неоконченные и незащищенные кандидатские — это даже не прошлое, это будущее в прошедшем, время, для которого в русском языке не нашлось ни места, ни применения. Конечно, за прилавками Петровки собрались не одни лишь бывшие интеллектуалы институтских курилок, но здесь их безусловно больше, чем в PR-агентствах или девелоперских компаниях. Они начинали с продажи книг из семейных библиотек, с «Трех мушкетеров», полученных родителями за сданную макулатуру: один талон за 20 килограммов «Правды» и «Советского спорта» в пачках, аккуратно перевязанных веревкой.

На листах картона и обрывках полиэтилена, брошенных летом на замусоренный асфальт, а зимой — в растоптанную ледяную грязь, выкладывали они темно-зеленые с золотым тиснением «Литпамятники», тома Брэма и Литературной энциклопедии. Мордами в ту же грязь несколькими годами позже валили их люди в форме мышиного цвета и неизменных масках на репоподобных головах за продажу контрафактных дисков, а еще позже — за продажу порнографии.

Петровка спокойно пережила все, немного отъелась, заработала денег. Тоже немного. Из тех, кто пришел сюда первым и остался, никто не сделал состояний в десятки миллионов, хотя несколько человек открыли магазины, а по две-три точки в разных концах рынка завел почти каждый. Их ничем уже нельзя удивить, но ежедневная борьба за существование приучила быть внимательными к любому пустяку и к каждой мелочи, потому что мелочи и пустяки — это как раз то, чем живет Петровка.

В обед, в самый разгар рабочего дня, красный «Панамера» и следовавший за ним черный «Гелендваген» медленно пробирались среди автомобилей попроще, кое-как припаркованных вокруг рынка. Как ни старалась Рудокопова приехать на Петровку незаметно, это, конечно же, ей не удалось. На красно-черную парочку обратили внимание все: и те, кому положено было по долгу службы, и те, кто фиксировал все необычное просто потому, что к этому приучила их жизнь на Петровке. А яркий спортивный автомобиль в сопровождении джипа охраны среди книжных рядов появляется у нас не так часто и потому немедленно попал в разряд необычного.

По дороге Рудокопова еще раз внимательно выслушала историю Енота о том, как он лишился папки в павильоне Бидона. Потом Малевич в двух словах рассказал ей, кто такой Бидон, как он попал на Петровку и как с ним следует себя держать. Впрочем, как правильно вести себя с Бидоном, толком ей никто бы посоветовать не мог, потому что Бидон непредсказуем и его нужно чувствовать. Как ломоту в костях накануне перемены погоды. Об этом аккуратный Виталий Петрович тоже предупредил Рудокопову, но она его слова посчитала разновидностью старческого ворчания, очередной жалобой на здоровье и пропустила мимо ушей.

У входа в павильон Бидона болталась картонка с надписью «Закрыто», но и Енот, и Виталий Петрович были уверены, что Бидон там.

— Стеллажи собирает, — предположил Енот. — Я там побушевал немного.

— Да и куда ему деваться? — согласился с ним Малевич.

— Сейчас увидим, — Рудокопова взяла альбом акватинт, попросила ребят из охраны постоять у входа, чтобы не мешали случайные покупатели, и отправилась к Бидону.

В павильоне было пусто, и сперва ей показалось, что там вообще никого нет, но из дальнего угла, где пару часов назад смерчем прошел разъяренный Енот, послышались голоса. За столом, составленным из сдвинутых деревянных ящиков, покрытых старым пластиком, сидели два немолодых обитателя Петровки и Бидон, немедленно опознанный Рудокоповой по пылающей шевелюре.

Это были Борик и Жорик. Именно их позвал Бидон на подмогу против ужасного Енота. Борик и Жорик не отказали. Они и не могли отказать, потому что Борик был тем человеком, который несколько лет назад устроил Бидона на Петровке и помог здесь обжиться. Он знал папу Бидона, они вместе учились в Политехническом институте, и маму его тоже знал. Борик исходил из того, что окружать нас и в бизнесе, и в повседневной жизни должны люди непосторонние и, по возможности, лично преданные. Таким он пытался воспитать Бидона, так же вел себя и сам.

В прошлом Борик был Борисом Константиновичем, заведовал лабораторией вычислительной техники в отраслевом институте, а выходные проводил на книжных рынках. Петровки тогда еще не было, книжников гоняли, задерживали, и личные отношения между надежными покупателями и проверенными продавцами значили много больше случайной пятерки, срубленной с залетного лоха. Жорик поставлял Борику уголовно наказуемый тамиздат: «Ардис», «Посев», журнал «Нью-Йоркер» с американскими рассказами Довлатова.

В девяносто втором лабораторию Борика сократили. Институт постигла та же участь двумя годами позже, в девяносто четвертом, но Борик в доле с Жориком к этому времени уже открыл первую точку на Петровке. Он не стал налаживать контакты с московскими оптовиками, не захотел возить в поездах из Первопрестольной баулы, полные книг. Борик пошел другим путем. У него можно было купить европейские антикварные издания, разрозненные английские, итальянские, французские тома авторов восемнадцатого, иногда и семнадцатого века. Покупателей у Борика никогда много не водилось, но это были надежные, проверенные снобы, время от времени приводившие друзей, таких же снобов. Они, как правило, не читали ни на одном из европейских языков, исключая разве что английский, но обладание изданием, возраст которого вот-вот перевалит за три сотни лет, укрепляло их уверенность в собственной исключительности. Борик драл с них невозможные деньги. Если постоянному покупателю Борика случалось пройти по набережной Сены и расспросить о ценах на раскладках парижских букинистов, то он с изумлением обнаруживал, что за томик итальянского издания «Декамерона» середины восемнадцатого века им было заплачено почти втрое больше того, что пришлось бы отдать в Париже.

Борик знал свое дело. Увидев Рудокопову, осторожно пробирающуюся через завалы книг по павильону Бидона с альбомом акватинт в руке, он почуял добычу. Этот альбом заинтересовал Борика немедленно, едва он его заметил. Рудокопова заинтересовала тоже.

— Смачного вам, — пожелала приятного аппетита вежливая Рудокопова. — Вы ведь Кирилл? — просияла она глазами Бидону. — У меня к вам дело.

Что бы ни говорили ей о Бидоне Енот и Малевич, как бы ни предупреждали, что ей предстоит иметь дело с человеком необычным и, вероятно, не вполне здоровым, все это даже в малой степени не могло сделать ее общение с Бидоном проще.

Потому что Бидон не выносил женщин. Он не знал, как с ними говорить и о чем. На третьей-четвертой минуте разговора Бидон начинал им хамить, а потом просто убегал, прервав на полуслове разговор, если он по каким-то причинам к тому времени еще не перешел в яростную свару.

Если бы не Борик с Жориком, Бидон немедленно бы дал понять этой дамочке, что ее присутствие в столь трагический для него день здесь неуместно, но, опередив Бидона, первым Рудокоповой ответил Жорик.

— Конечно, — радостно заулыбался он пастью, полной черно-желтого гнилья, — нашей мужской компании не хватало дамы.

Жорик метнулся за стулом, аккуратно установил его возле ящиков и предложил Рудокоповой. Она рассчитывала поговорить с Бидоном наедине, но тут решила, что присутствие людей, доброжелательно настроенных к ней, может помочь делу.

— Коньячку? — предложил галантный Жорик.

«Видно, судьба мне пить сегодня всякую дрянь», — вспомнила она отвратительный кофе у Малевича и, выдержав небольшую паузу, согласилась.

Перед ней немедленно появился стакан с коньяком, несколько кружков «Краковской» колбасы на тарелке и квашеная капуста в чашке.

— За знакомство, — поднял свой стакан Жорик. — Меня, кстати, Жорой зовут. Это Борис, Кирилл.

— Лена.

Борик, Жорик и Рудокопова выпили.

Бидон не терпел спиртного и не пил ни при каких обстоятельствах. И пьяных посиделок он не любил, но в этот раз отказать Борику с Жориком не мог — он позвал их на помощь, они пришли, а то, что Енот сбежал раньше, это же не их вина.

— Я хотела вернуть вам альбом, — протянула Рудокопова Бидону акватинты. — Он попал ко мне случайно, но также я узнала о том ужасе, который произошел здесь несколько часов назад, и немедленно поспешила сюда.

Бидон мог взять альбом. Бидон хотел его взять. Но только не у женщины. Он пожал плечами и глянул в сторону входной двери.

— Вообще-то я не работаю сейчас. Мне надо тут все убрать. Сложить. Я не могу его купить у вас сейчас.

— Я не предлагаю вам его купить. Он ваш.

— Позволите? — Борик взял альбом.

В начале, когда Бидон с громадными глазами прибежал звать их на помощь, он не успел спросить, что произошло и кто обрушил стеллажи. И почему это случилось. Позже Бидон отделался общими словами: «пришел», «я его почти не знаю», «начал драться», «все поломал»… Потом они пили коньяк, и Бидон вообще молчал, а говорил Жорик. Лишь теперь, открыв альбом, Борик понял, что Бидон использовал их втемную. Тут что-то происходило, что-то интересное и пока непонятное. Такие альбомы на Петровке появляются раз в год, если вообще появляются. Они стоят столько, что продаваться должны совсем в других местах. И вдруг в закрытом павильоне Бидона появляется эта… кто она, кстати, такая?.. и «возвращает» ему альбом, который стоит раз в десять, да нет — в десятки раз дороже всего того хлама, которым торгует Бидон. Возвращает. А Бидон отказывается его взять.

Между тем Рудокопова, не услышав возражений Бидона, решила, что тот согласился взять альбом, а значит, пора аккуратно переходить ко второй, более важной части.

— Кирилл, — осторожно начала она, — я хотела бы поговорить с вами.

— Нет! — взвизгнул вдруг Бидон так, что тихо дремавший Жорик дернулся и опрокинул стакан с остатками коньяка, чему очень огорчился. — Я ни о чем не буду говорить с вами! Уходите! Уходите!

Даже не этот истеричный крик, а темное, бездонное отчаяние, плеснувшее во взгляде Бидона, мгновенно отрезвило Рудокопову. С предельной ясностью она поняла, что все ее усилия напрасны, никакого разговора с Бидоном у нее действительно не получится, Бидон не сможет и не захочет ее слушать.

Рудокопова испуганно и растерянно посмотрела на Борика и Жорика. Жорик не следил за разговором, он огорченно прикидывал, как бы утилизировать пролитый коньяк. Борик поймал ее ошарашенный взгляд и успокаивающе кивнул.

— Пойдемте, — он взял альбом и поднялся из-за стола, — расскажете мне, в чем дело, а я провожу вас.

Борик аккуратно вывел ее из павильона. Пока Рудокопова говорила, он успел заметить и двух крепких ребят, топтавшихся неподалеку, и заинтересованно-настороженные взгляды продавцов соседних киосков, и Малевича с Енотом Семеновым, стоявших поодаль, возле красного спортивного автомобиля. Прежде он не был знаком с Рудокоповой, даже не слышал ничего о ней, но увиденное, хотя и косвенно, подтверждало ее рассказ.

— Хорошо, — заключил Борик, выслушав Рудокопову, — я постараюсь получить у Кирилла вашу папку. Если она у него. В качестве гонорара я попросил бы этот альбом. Согласны?

— Договорились, — кивнула Рудокопова.

— Леночка, — минутой позже спросил ее Виталий Петрович, — я не ошибся, ты говорила с Бориком?

— Да, это был Борис. Что, плохо? Не стоило?..

— Совсем не плохо. Если и есть человек, способный добиться чего-то от Бидона Звездочётова, то это Борик. Так что, думаю, тебе повезло. Как он там оказался?

— Они пили втроем.

— Отмечали победу надо мной, — хмыкнул Енот. — Кстати, что вы со мной решаете? И где альбом?

— С вами мы так поступим: десять процентов стоимости альбома получите сейчас. А по окончании этой истории либо я верну вам альбом, тогда деньги останутся у вас, либо заплачу остальную сумму. Это все. Виталий Петрович, — обернулась она к Малевичу, — вас подвезти?

Еще пару минут спустя, забрав Виталия Петровича, отпустив охрану и не простившись с Енотом, Рудокопова исчезла.

— Возьми, Кирилл, — Борик протянул Бидону альбом. — Она оставила его тебе.

— Не могу, Борис Константинович, — горько качнул головой Бидон, — таким он мне не нужен.

Борик давно привык к невозможным чудачествам Бидона и расспрашивать, почему прежде альбом был ему нужен, а теперь вдруг стал не нужен, не стал. Не нужен, значит, не нужен.

— А остальное? Остальное ты должен вернуть.

— Но, Борис Константинович, — взвыл Бидон, — они же.

— Кирилл. — твердо прервал его Борик. — Ты отлично знаешь, что все надо вернуть.

Бидон заплакал и начал двигать ящики. Вместе с Бориком они уложили на кучу книг уснувшего Жорика, подняли поддон, и Бидон отдал Борику папку Енота.

— Молодец, Кирилл, — обнял Борик шмыгающего носом Бидона. — Это правильно. Тебя домой подбросить?

— Нет. Я здесь останусь, — отказался Бидон.

— Да ведь холодно уже. Зима скоро.

— Ничего, у меня обогреватели есть.

— Тогда до завтра, — простился Борик, унося и альбом, и папку.

Ночью павильон Бидона сгорел. Охрана заметила огонь не сразу, и хотя пожарники приехали спустя всего пару минут после вызова, старые книги, ящики, полки, бумага и дерево к моменту их появления пылали уже вовсю. Залив водой и пеной все соседние палатки, безнадежно испортив товар десятку торговцев, пожарные остановили распространение огня, и на следующий день рынок работал, как обычно. Но от павильона Бидона остался только рыжий металлический остов, остатки мокрых горелых книг и комья черного пепла. Утром следователи обнаружили на пепелище два обгорелых тела. По всему выходило, что причиной пожара стало короткое замыкание. Хотя Петровка предложила еще несколько версий. Ничем, впрочем, не подтвержденных.

Петро Тодосьевич Чаблов по утрам плавал. В бассейне он чувствовал себя китом, крупной рыбиной в местных мелких водах. Потом он шел на массаж и, взгромоздившись на массажный стол, по-прежнему чувствовал себя китом. После этого он ехал на завод, где опять-таки был китом.

В последнее время Чаблову все удавалось. Он провел через правительство постановление, снижавшее ставки налогов на ячмень и солод, поступающие в дальнейшую переработку на территории Украины. Он отвоевал еще один процент на российском рынке пива и купил долю в торговой сети на Балканах. Они же не умеют варить пиво, там, на Балканах! Мастика, ракия, сливовица — это да. Вино — спору нет. Оливковое масло, наконец. Но не пиво. Чаблов научит их пить пиво «Пуща». Пять процентов рынка в следующем году. Пять — и не меньше!

Наконец, последний доклад из Семипалатинска от Регаме. Чаблов получил его накануне, а самого Регаме ожидал увидеть в Киеве уже дня через два. Вот все-таки что значит старый проверенный боец — и долю Батюшека увел из-под самого носа у агента конкурента, и выяснил важное: с кем приходится бодаться. С Рудокоповой.

Чаблов был знаком с Рудокоповой шапочно. Конечно, они где-то встречались, на каких-то приемах, в УСПП[2] наверняка виделись, но их деловые интересы не пересекались, и своего мнения о Рудокоповой у него не было. Кроме того, она была вдвое моложе его, работала за границей, кажется. С теми, кто вышел из системы советского пищепрома, вообще из советской школы бюрократии, говорить и договариваться Чаблову было легко, а вот эта молодежь, понабравшаяся европейских привычек вперемешку с европейскими же понтами, вот с ней иметь дело ему было непросто. Но нужно. Тем более что Рудокопову он уже обходил на четверть. У него была половина, у нее четверть, и теперь следовало срочно, любой ценой найти четвертую часть рукописи.

Нужны были новые люди. Новые люди. Тут Чаблов вспомнил, что накануне ему докладывали о попытках еще одного старого киевского лиса связаться с ним.

— Машенька, — вызвал он секретаря, — свяжи меня с Коробочкой. Ты говорила, что он вчера набирал меня. Посмотри там у себя в записях: Семен Кириллович Коробочка.

Коробочка пробивался к Чаблову третий день, ровно с того момента, как Енот Семенов предложил ему найти покупателя на акватинты и часть архива, привезенные им из Германии. По соображениям Коробочки, акватинты вряд ли заинтересовали бы пивного барона, собиравшего по преимуществу рукописи отечественных авторов, но в наскоро перелистанных им документах из архива мелькали украинские фамилии и знакомые названия городов, так что шанс протолкнуть бумаги Чаблову был. Правда, Семенов этим утром на звонок не ответил, что еще ничего не значило, не ответил утром — ответит вечером.

Зато Коробочке позвонили с Петровки и в подробностях рассказали, как горел павильон Бидона. Среди подробностей была не забыта и встреча Рудокоповой с погибшим ночью Бидоном. Семен Кириллович собрался посмотреть, что пишут о пожаре в Интернете, но тут позвонили от Чаблова.

«Как все одно к одному сходится», — успел подумать Коробочка, прежде чем услышал в трубке голос Чаблова.

— Что там у тебя, Семен? — не теряя времени на разговоры о здоровье, сразу спросил Чаблов.

— Есть одна рукопись, Петро Тодосьевич.

— Так, — заинтересованно крякнул Чаблов. — Что за рукопись?

— Часть архива. Приехала из Германии.

— Из Линдау?..

— А-а. Так вы в курсе.

— Говори, говори, — подстегнул Чаблов огорчившегося Коробочку.

— Вот, собственно. Есть рукопись и альбом гравюр. Их продают вместе. Я подумал, что рукопись может вас заинтересовать. Цена разумная.

— Хорошо, Семен, — прервал его Чаблов. — Давай не будем терять время. Рукопись меня интересует. Поэтому бери продавца, бери альбом и бумаги и вези ко мне. Чем раньше, тем быстрее. Есть?

— Понял, Петро Тодосьевич.

Коробочка позвонил только вечером.

— Ну что, Семен, где продавец? Где бумаги? Когда будешь у меня? — не дал ему слова сказать Чаблов.

— Продавец целый день давал показания. Только что освободился.

— Что там у вас происходит? Какие еще показания? Бумаги у него?

— Бумаги пропали, Петро Тодосьевич.

— Пропали.

В ситуации, когда успех, казавшийся близким, неожиданно отдалялся и вожделенный приз уходил прямо из рук, Чаблов попадал не раз и не два. Такое случалось с ним многократно и в крупных делах, и в мелочах. Он точно знал, что, если вдруг это случилось, нужно немедленно переключиться, вернуться из режима предфинишного спурта в обычный стайерский, потому что волей судей дистанция увеличена без предупреждения, и атлетам еще предстоит бежать и бежать. В спорте так не бывает, в спорте все просто. В бизнесе — иначе.

— Ну-ка, Семен, подробно, в деталях и с самого начала. Слушаю тебя.

— Три дня назад на меня вышел человек и предложил рукопись.

— Семен, — перебил его Чаблов, — давай проясним один момент. Ты уже работаешь на меня. Независимо от того, куплю я рукопись или нет, ты получишь деньги. Поэтому давай мне всю информацию. Что за человек?

— Енот Семенов, писатель.

— Енот Се. — записывая, повторил Чаблов. — Какой еще енот?

— А, черт. Енот — это кличка. Так его на Петровке зовут. А имя. Я не помню, Петро Тодосьвич. Имя вылетело. Вспомню — скажу.

— Хорошо. Значит, Енот Семенов.

— Да. Предложил рукопись и дал мне копии.

— Копии у тебя? — снова перебил его Чаблов.

— Да. Копии есть.

— Хорошо. Это хорошо. Я сейчас отправлю к тебе машину. Передашь водителю. Дальше.

— У Семенова было несколько копий. Одна из них попала к Рудокоповой. Есть такая.

— Да знаю! — взревел Чаблов. — Знаю, что есть такая. И что дальше?..

— Дальше непонятно. Вчера Семенов ехал на встречу к Рудокоповой, и на Петровке у него пропала рукопись. История темная, но Семенов подозревает Бидона, покойного владельца павильона. Странный был субъект. Одним словом, через час после пропажи бумаг Семенов привез к Бидону на разборки Рудокопову с ее бандитами. Они перекрыли вход в павильон, перевернули там все. Покупателей вышвыривали на улицу, как кошек из кладовки. Рудокопова лично допрашивала Бидона, но бумаги не нашла. Говорят, такое творила. Соседние точки тоже вывернула наизнанку. Ее головорезы избили Бидона и одного случайного посетителя. А потом, чтобы убрать следы, сожгли павильон. Два трупа.

— Да ты что, — охнул Чаблов. — А бумаги?

— Пропали! Сгорели наверное. Семенову Рудокопова пообещала вернуть деньги, но он теперь даже звонить ей боится.

— Да это какое-то. — не находил слов пораженный Чаблов. — Такого у нас уже пятнадцать лет не было.

— Как на войне, Петро Тодосьевич!

— Нет, не «как на войне», Семен! Нам не оставили вариантов. С людьми, жгущими Гоголя посреди Киева, мы договариваться не можем и не будем. Это война, Семен, что тут не понятно?! Это война!

И все же он не ожидал, что ночная авария, на этот раз увиденная лишь со стороны, так больно рванет его по сердцу. Все ведь было проделано быстро и аккуратно: был деловит рыжий таксист Коля, понятливы водители случайных попуток и покладист Регаме. Регаме! Тот-то в чем виноват?.. Отправив Регаме в Барнаул, о нем забыли, его исключили из расчетов! А он ведь, уже на подъезде к таможне, начал приходить в себя. Адреналин, вброшенный в момент аварии хромаффинными клетками надпочечников, прошелся по аденорецепторам, поиграл на сосудах, но до рефлекторной брадикардии дело доводить не стал. Сконцентрировав внимание на деталях, он приглушил чувство вины. На время. И это время истекло, когда таможенник вернул Регаме паспорт. Черная тоска обрушилась на Регаме внезапно и с такой силой, что, возвращаясь к машине, он оступился на ровном месте и едва устоял на ногах. И после, всю дорогу до Барнаула, под дождем, и потом, когда дождь закончился, и дальше в самолете, он все мучился, вспоминал разговор с таксистом Колей, не мог понять, как дал уговорить себя уехать, как вообще мог оставить Женю одного.

Кара Гэргэн физически ощущал страдания Регаме и видел, что виноват в этом больше других. Теперь он обязан был исправить ситуацию. Кара Гэргэн еще не решил, что именно он предпримет, но точно знал, что сделает все, что сможет. Да и, кроме того, не все из увиденного ночью он понял. Ему нужно было поговорить с Кай Данхом.

Однако утром старика он дома не застал. Его место за столом пустовало, а на диване, обложившись плюшевыми медведями, сидела девушка с большим ноутбуком на коленях.

— Привет! — она посмотрела на Кара Гэргэна поверх поднятой крышки ноутбука легким, скользящим взглядом. Разрез глаз у нее был узкий, восточный, но сами глаза — серые, славянские.

— Привет! Ты Таня, дочь Кай Данха. И это ты собрала весь этот медвежатник, — догадался Кара Гэргэн.

— А ты зато полночи выл песни советских композиторов. Под папин бубен.

— Правда? — растерялся Кара Гэргэн. — Я не помню. Начал с «Черного ворона», а дальше как-то смутно.

— Мы папе давно запретили дома камлать — он иногда такие рулады закатывает, что у волков в нашем лесу резко понижается самооценка, и они целыми стаями впадают в депрессию.

— Волки? — переспросил Кара Гэргэн. Она над ним смеялась.

— Да. Ладно, допустим, волки со своей депрессией как-нибудь сами разберутся, но дома же — коты, а они страдают. И собаки, и попугай. Поэтому мама его за баню сослала, у него там теперь специальный загончик. Под навесом, рядом с лошадями. Лошади терпят, только гнедой жеребец заметно нервничает. Если б мама вчера была дома, она тебя бы точно отправила туда же — в папин загончик. А так тебе повезло — я одна вернулась. Мама только через неделю будет, а мне твои песни не мешали. Я под них отлично выспалась.

— А-а, извини. Я не знал, что так все слышно.

— Да ладно, — дернула плечом дочь Кай Данха и, разбросав медведей, поставила ноутбук на диван. — Говорю же, ничего страшного. Кашу разогрей, она уже холодная. Папа рано утром завтракал. Он будет поздно, если вообще вернется до ночи.

— Кай Данх уехал?

— Да нет, он здесь, недалеко. У них на сегодня совет назначен. Опять с войной что-то не так.

— Кто воюет? — Кара Гэргэн добавил в чай лесного меда. — Как обычно? Добро со злом?

— Ну, это само собой, хотя, как правило, эта парочка все-таки договаривается. Нет, у нас своя война, местная. Тоже не первую тысячу лет тянется.

— Ого… А я ничего не заметил. Так кто же воюет?

— Лес и степь.

— И мы, значит, лес.

— Ты наблюдательный парень! — захлопала в ладоши Таня.

— Да ладно тебе… Пока тут разберешься со всеми вашими подробностями.

— Конечно же, мы — лес. Степь — агрессивная, все время напирает, все время им чего-то не хватает, все мало им и мало. А мы. Мы в обороне. В глухой и непробиваемой. Медведи, одно слово.

— Тогда понятно. И почему Кай Данх говорил, что у меня времени мало, да и зачем я вам вообще нужен, теперь тоже понятно.

— Верно, ты нам нужен, — согласилась девушка. — Но не больше, чем мы тебе. Ты же знаешь: если хоть кому-то союз не интересен, то союза не будет.

— А охотники? — Кара Гэргэн продолжал складывать картину событий. — Они тоже как-то вовлечены в войну? Или просто.

— Вот чтобы это выяснить и понять, как быть дальше, сегодня лес собрал совет шаманов. Есть давняя договоренность — не втягивать людей в войну степи и леса. В ней могут участвовать звери, духи, кормосы… кто угодно, но только не люди с их оружием и техникой. Люди слишком опасны, они не видят предела, не умеют останавливаться, не чувствуют ни себя, ни мир вокруг. Люди еще не вмешались в войну, но и ждать, когда это случится, тоже нельзя. Есть одно предсказание. Хочешь посмотреть? У меня где-то тут записано.

— Конечно, хочу, — Кара Гэргэн быстро доел кашу. Два лося на дне тарелки вели яростную борьбу, сцепившись рогами. — А вообще, мне это нравится: определять будущее по предсказаниям, прошлое — по будущему, а новых жен предупреждать о скором знакомстве во снах.

— Так ты тоже видел этот сон? — быстро спросила его Таня.

— Какой «этот»? И почему тоже? Мне Кай Данх вчера рассказывал о муже твоей сестры, который приехал за ней из Перу.

— А… Ну, да, — отвела взгляд дочь Кай Данха. — А как же еще? Конечно, во снах. Не по телефону же.

Тут же из глубины дома послышался телефонный звонок. Таня вздрогнула и посмотрела на Кара Гэргэна. Кара Гэргэн поднял бровь и вопросительно посмотрел на Таню.

— Ну что, будешь смотреть предсказание? — спросила она, поднимаясь.

— Да, я готов.

— Тогда бери ноутбук. Видео уже загружено. Только учти. Ладно, я сейчас вернусь.

Через несколько секунд надрывные звонки прекратились, и он услышал ее приглушенный голос.

Кара Гэргэн перебрался на диван и поставил ноутбук на колени. На экране было открыто окно медиаплеера. Еще раз прислушавшись к голосу Тани, доносившемуся откуда-то из глубины дома, он решил ее не ждать. Какой смысл, если она уже все это видела и, наверное, не раз? Кара-Гэргэн включил плеер.

Маленькая женщина в одежде шаманки сидела у костра. На ней была длинная кожаная юбка и что-то вроде кожаной куртки, обшитой лентами, разрисованной изображениями зверей и птиц. Женщина сидела спиной к зрителю, и Кара Гэргэн отлично видел большое солнце, отлитое из металла и закрепленное на куртке. Из-под высокой шапки на спину падали две седые косы. Присмотревшись, он заметил, что руки женщины погружены в огонь костра. Она сидела на корточках, неподвижно и держала ладони в огне. Так длилось недолгое время, затем она встала, взяла лежавший рядом бубен и, подняв его над головой, отпустила. Бубен был густо-красный, с золотыми отливами по краям. Он повис над ней как солнце над предзакатным горизонтом. Тряхнув головой, она трижды сильно ударила в него правой рукой, и бубен, набирая понемногу скорость, поплыл над землей. Он описывал в воздухе аккуратную окружность, центром которой была точка над костром. Шаманка двинулась за бубном, ускоряясь вместе с ним, стремительно увеличивая темп и силу ударов. Уже через несколько секунд она неслась по земле легко и быстро, и казалось, что бьет она не по крашеной бычьей коже, натянутой на деревянный обруч, а что само солнце глухим переливающимся гудением отзывается на сильные удары ее рук.

Кара Гэргэн почувствовал, как от ее камлания уже знакомый ему холодок пробежал по позвоночнику. Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл их, женщина летела, не касаясь земли, следом за бубном, просто положив на него ладони. Протяжный, монотонный гул со временем стал затихать, и вместе с ним медленно начал угасать костер. Когда смолкли последние колебания тугой кожи бубна, шаманка опустилась на землю, в точности на то место, где только что горел костер. Ее бег по кругу и полет, которым он потом сменился, длились считанные секунды. Но не было уже ни дома Кай Данха, ни ноутбука с медиаплеером. Кара Гэргэн стоял с ней лицом к лицу под открытым ясным небом, и в ее жестком взгляде он видел нешуточную угрозу. И еще он заметил, что седые косы — не ее, это лишь часть костюма. Волосы шаманки были убраны под шапку, но лицо у нее было молодое и хищное.

— Шиклдр ба, волин, — негромко сказала она.

Кара Гэргэн никогда прежде не слышал языка кама, но оказалось, что знает его. Кай Данх был прав — духи научили его всему. Пришло время использовать эти знания.

— Шиклдр ба, Тэн.

Он не мог ошибиться, это была Тэн, дочь Солнца и сестра Бошинтоя, небесного кузнеца. О Тэн духи оставили ему предельно лаконичную информацию: она испепеляет всякого, кто приблизится к ней без приглашения. И уж конечно, Тэн не дает предсказаний, что бы ни говорила дочь Кай Данха.

— Ко мне приходят сразиться и подчинить меня или принять покровительство и служить мне. Одних я убиваю мгновенно, другие живут долго, но никому не пожелаю и мгновения такой жизни. Зачем пришел ты, волин?

Волинами в этих местах когда-то звали лосей, и Тэн видела в нем лося. Она держала бубен в левой руке, как щит. Правой ее руки Кара Гэргэн не видел, но понимал, что то мгновение, когда он увидит ее правую руку, станет для него последним.

— Все знают, Тэн, победить тебя невозможно. Наверное, ты сама уже не помнишь, когда к тебе в последний раз приходил воин, чтобы тебя подчинить.

Тень мгновенной улыбки смягчила жесткие черты лица Тэн.

— Так ты пришел служить мне?

— Оказать тебе услугу — огромная честь для любого кама, и я сделаю все, что смогу, лишь бы заслужить твое расположение. Но покупать его ценой свободы я не стану. Мы ведь не торговцы, чтобы фальшивыми гирями на расстроенных весах взвешивать то, что не имеет ни веса, ни цены.

Ты не сможешь разменять свое одиночество, хотя иногда мечтаешь об этом так же страстно, как и о том, чтобы оставить навсегда Землю и вновь вернуться к своим родным. А я уже никогда не смогу подчиниться чужой воле. Не для того я прошел через смерть и небытие, пробираясь по тропе, ведущей от людей к камам.

Слушая Кара Гэргэна, Тэн смотрела куда-то в сторону, и ход ее мыслей был неуловим.

— Ты не слуга, ты воин, я поняла это сразу, — негромко сказала Тэн, по-прежнему не глядя на Кара Гэргэна. — И хотя я не ждала тебя, ты здесь не случайно. Мы будем с тобой сражаться. Потому что, если на дороге встретились два воина и ни один не уступает, то сражение неизбежно.

Тэн сняла шаманскую шапку с пришитыми сзади седыми косами, и ярко-рыжие, огненные волосы вспыхнули мощно и яростно, падая ей на спину. Эта вспышка мгновенно ослепила Кара Гэргэна, и, вскрикнув, он вскинул руки, закрывая глаза.

— Не открывай глаза, воин, и не смотри на меня, иначе никто и никогда уже не сможет вернуть тебе зрение. Даже я, — тихо, на ухо прошептала Тэн, кладя на плечи Кара Гэргэну сухие горячие ладони. — Ты все сказал неправильно, хотя мыслил верно. Одиночество мое не вечно, и закончится оно скоро. А поможешь мне в этом ты, подчинившись сейчас моей воле.

Тэн прижалась к нему, и жар ее раскаленных рук уступал только огню ее пылающего тела.

На мгновение Кара Гэргэн забыл, где он и с кем, и этого мгновения было достаточно, чтобы мощная воля Тэн подчинила его почти полностью. Сухой огонь охватил его, не обжигая тела, но плавя тот внутренний стержень, который был его единственным оружием в борьбе с Тэн. Лишь теперь Кара Гэргэн понял, что сражение началось, и он его проигрывает, он его уже почти проиграл. Он попытался разомкнуть ее руки, но Тэн была сильнее его, и он не мог даже ослабить ее объятия. Тогда Кара Гэргэн сам обнял Тэн и отдался течению ее желаний, следя лишь за тем, чтобы его сознание не растворялось в переплетающихся, раскаленных потоках ее страсти. Он скользил в них, то обрушиваясь в огненные бездны, то замедляясь и плавно перекатываясь по широким плато, чтобы потом снова низвергнуться, рассыпаться тяжелыми, все прожигающими звездами по бесконечным пространствам Вселенной. Так, разлетаясь в бесчисленных огнях и собираясь опять, он сумел сконцентрироваться и вновь подчинил себе собственную волю. Теперь он уже не удерживался из последних сил в бешеных потоках, несущихся сквозь космический холод скоплений инертных газов, он влился сам в эти потоки, стал их частью, научился их объединять и управлять ими. И не он уже зависел от воли Тэн, но она уступала ему, отдавала инициативу понемногу, по чуть-чуть, отступая и отступая еще и еще.

Впрочем, он знал, что даже обессилевшая Тэн смертельно опасна, и хотя чувствовал, что прежней раскаленной жажды в ней уже нет, что сейчас она просто положит голову ему на ладонь и будет молча лежать, приходя в себя, все его инстинкты запрещали Кара Гэргэну отпускать ее на волю.

Тэн чуть-чуть потянулась, прижала губы к его губам и вдруг сильно сжала зубами его язык: «Никогда, — проговорила она, не разжимая зубов, — никому, ты не расскажешь об этом. Обещай».

«Не расскажу», — мысленно пообещал Кара Гэргэн. Говорить он не мог.

— Запомни, — она отвела голову и посмотрела на него, — ты обещал.

Кара Гэргэн кивнул.

— Хорошо. Хочу сделать тебе на прощанье подарок, — наконец Тэн оторвала от него взгляд. — Раз в год ты сможешь попросить о чем угодно кого захочешь — человека или зверя, но только не кама, — и он твою просьбу обязательно выполнит. Раз в год любая твоя просьба будет выполнена. И еще, последнее. Один раз, только один раз во все времена, ты сможешь меня вызвать на помощь, если опасность будет смертельной, а помочь тебе будет некому. Надавишь вот здесь и мысленно меня вызовешь.

Тэн взяла левую руку Кара Гэргэна и быстро провела правым мизинцем над его запястьем. От боли у него потемнело в глазах, а когда боль ожога чуть стихла, он опять сидел на диване в доме Кай Данха с ноутбуком на коленях. Из коридора доносился голос дочери Кай Данха, и маленькая золотистая полоска сверкала у него над запястьем левой руки.

— Ну, что, посмотрел? — минутой позже Таня вернулась к нему.

— Нет, — отвел глаза Кара Гэргэн, — тебя ждал.

— Но тут все просто, — решив, что он не смог включить плеер, с насмешкой глянула на него Таня. — Дай мне ноутбук.

Она забрала у него компьютер и уже собиралась нажать кнопку запуска, как вдруг, отдернув руку, испуганно прикрыла ладонью рот.

— Ой, это же не та запись. Совсем не та. Откуда она вообще здесь?.. Это не предсказание. Это. Ты точно не включал ее?

— Нет, конечно, — пожал плечами Кара Гэргэн. — Что за секреты?

— Это камлание Тэн. Его смотреть нельзя, очень опасно. Не понимаю, как этот файл вообще здесь оказался?.. Подожди минуту, я найду тот, что надо.

— Давай это сделаем чуть позже, — попросил Татьяну Кара Гэргэн. — Что-то я не очень себя.

— Да ты и выглядишь странно, — быстрым движением руки Татьяна коснулась его лба. Рука ее была легка и прохладна. — Но, послушай, у тебя же жар.

— Нет, Таня, — Кара Гэргэн поднялся с дивана, — это другое. — И улыбнулся, встретив ее растерянный взгляд. — У нас, у камов, это бывает. Позови меня, когда вернется Кай Данх. Нам нужно поговорить.

Кай Данх появился только на следующий день. Аккуратная Таня не забыла о просьбе Кара Гэргэна, и в полдень они собрались втроем все в той же, обжитой плюшевыми медведями комнате.

Кай Данх безмятежно улыбался, легко грыз кедровые орешки, излучал уверенность и силу.

— Как твои дела? Как хэн тамган? — встретил он Кара Гэргэна.

— Не знаю даже, что тебе сказать о моих делах. Иногда кажется, что мне о них известно меньше других.

— Я не тороплю тебя, конечно. И не могу торопить. Просто хочу, чтобы ты не забывал: обстоятельства по-прежнему складываются так, что нужно спешить. Это в твоих интересах. И в наших общих.

— Степь решила напасть! — не вытерпела Таня. — Степные шаманы все-таки втянули людей в войну, и через несколько дней они нападут вместе.

— Все, конечно, не так, — Кай Данх выбрал орешек покрупнее. — Татьяна преувеличивает. На днях у нас намечена дружеская встреча с нашими братьями, степными камами. В программе — показательные состязания молодых шаманов, фуршет и совместные камлания.

— А охотники, что, тоже в программе? — Кара Гэргэн вспомнил давешний разговор.

— А вот с охотниками непонятно. Несколько степных камов на встрече не появятся. Как раз в это время они вместе с людьми собираются устроить здесь большую охоту. Это от нас скрывают, мы узнали почти случайно. Плохо даже не то, что скрывают, хотя и это не хорошо, а то, что они с людьми заодно. У камов свое оружие, у людей — свое. И смешивать их нельзя.

— Но если нам все известно, значит, есть время что-то предпринять в ответ.

— Конечно, есть. Этим мы сейчас и заняты. Есть человек, который мог бы помочь. Он ничего не знает о наших войнах и знать о них ничего не должен. Это просто влиятельный человек. Он может запретить охоту, причем запретить ее так, что его послушают. Но мы не должны заставлять его, иначе ценность его решения будет потеряна и мы просто сравняемся с нашими степными братьями. Мы не должны влиять на него, не можем даже встречаться с ним. Я понятно объяснил?

— Вполне понятно, — улыбнулся Кара Гэргэн. Он уже знал, что в этой его новой жизни нет ничего случайного. И если ему кто-то встретился хотя бы раз, то это не просто так и одной встречей не закончится. — Ты ведь говоришь о Батюшеке?

— О нем, — подтвердил Кай Данх.

— Я знаю, как убедить его помочь нам. Есть у меня для него один небольшой крючочек.

— Ура! — подпрыгнула на диване и захлопала в ладоши Таня. — Поймаем большую рыбу на маленький крючок.

— Пока не спрашиваю, что ты собираешься делать, — Кай Данх был по-прежнему безмятежен, — позже расскажешь. Но я уже готов тебе поверить.

— Почему? — удивился Кара Гэргэн. Он только начал настраиваться на долгий разговор, в котором пришлось бы объяснять Кай Данху и кто такой Регаме, и как он может им пригодиться. Он никак не ожидал, что Кай Данх вот так согласится, даже не выслушав его.

— Потому что вчера был знак. Мы видели огненное камлание Тэн.

— Как видели? — отвел глаза Кара Гэргэн.

— Издалека. Мы видели огненные столбы. Их было три. Тэн всегда камлает, когда степь что-то затевает, но столбы бывают не всегда. Огненный столб — знак нашей победы. А трех столбов вообще никто никогда не видел. Поэтому я так уверен, что решение найдется. Может быть, то, которое предложишь ты, может быть, другое. Но мы его найдем.

— А, понял, — неуверенно согласился Кара Гэргэн. Он вовсе не считал, что эти столбы что-то значили.

И еще он старательно не замечал внимательного взгляда Тани. Хотя не замечать его было сложно.

— Развейте мои сомнения, — попросил Старик Качалов, отложив в сторону только что собранную комбинацию. — Вот у меня конг на шестерках бамбуков, которые, как всем известно, означают путешествие.

— Заметим, в скобках и тихим шепотом, — не удержался Зеленый Фирштейн, — что в игре у камней маджонга символического значения нет. Они что-то значат только при гадании.

— Да-да, — понимающе кивнул головой Качалов, — после гадания у них заканчивается рабочее время и символическое значение пропадает. Именно так все и обстоит.

— Вот, к примеру, чиновник, — попытался возразить Зеленый Фирштейн, но Качалов тут же его перебил.

— Отличный пример! А еще лучше — генерал! Сняв галифе с лампасами и натянув на рыхлую задницу спортивные штаны, генерал не перестает быть генералом. То же и в маджонге!

— Так что там с шестерками бамбуков? — напомнил Толстый Барселона. Хотя Фирштейн с Качаловым генералов в галифе, наверное, лет двадцать не встречали, но спорить о них могли весь день.

— Я всего лишь хотел узнать, — пожал плечами Качалов, — что мог бы значить этот конг: начало путешествия или его окончание?

— Ой, — вздохнула Сонечка и посмотрела на карту загадочной местности, висевшую над их столом, — с каким бы удовольствем я сейчас куда-нибудь уехала…

— Сонечка, — тут же забыл о своем вопросе Качалов, — зачем тебе куда-то ехать? Тебе с нами плохо? Оставь эту мысль. Путешествия — зло.

— Уехала бы, — упрямо повторила Сонечка. — Недели на две. А может, — тут она зажмурилась от собственной смелости, — и на целых три недели!

— Брось, Сонечка, все это суета. Знаешь, что говорил граф Канкрин?

— Который Канкрин? — вяло заинтересовался Барселона, взяв из Стены так нужного ему Красного дракона. — Франц Людвиг? Горняк и соле вар?

— Нет, его сын, Егор Францевич. Которого Николай Первый не отпустил на покой с формулировкой «нас двое, которые не можем оставить своих постов, пока живы: ты и я».

— А, министр финансов, — вспомнил Барселона. — Не думаю, чтобы он сказал о них что-то хорошее. Для людей, считающих деньги, праздные путешествия — пустые расходы.

— Во-от, — Качалов довольно помахал указательным пальцем. — Он про железные дороги сказал, что они усиливают склонность к ненужному передвижению с места на место, и без того свойственную нашему веку, выманивая при этом излишние со стороны публики издержки.

— И его трудами железные дороги у нас начали строить на полвека позже, чем могли бы. — Толстый Барселона снес четверку дотов. — Езжай, Сонечка, куда хочешь, не слушай Качалова. У меня против его графа и министра есть другой граф и министр.

Послушная Сонечка подхватила четверку дотов и выложила открытый панг.

— Сейчас он вызовет тень Витте с его Транссибом и КВЖД, — предсказал Качалов. — Сношу девять бамбуков.

— И Панамским каналом, — добавил Толстый Барселона. — Беру твои девять бамбуков. У меня тоже панг.

— Каким еще Панамским каналом? Что ты выдумываешь, Барселона? — Старик Качалов оставил ироничный тон и возмущенно посмотрел на Толстого Барселону. — Канал строили сперва французы, потом американцы. При чем тут Витте?

— Всякий образованный человек, вроде нас с тобой, Сонечка, — продолжил Толстый Барселона, довольный реакцией Старика Качалова, — знает, что, когда французское предприятие в Панаме дало течь, французы попросили Витте поддержать гибнущий проект. Они просили поддержать его даже не деньгами, а авторитетом Александра III. Потому что главным источником средств для таких проектов были французские рантье. На их деньги построили Суэцкий канал и Транссиб. На их деньги строили и Панамский канал. Когда выяснилось, что половину средств, выделенных на это предприятие, разворовали, понадобился надежный гарант того, что не разворуют новые заимствования. Кто мог стать таким гарантом? Президент Франции? Французские рантье избирали своих президентов демократическим путем, а потому знали о них все. Они были готовы доверить им любимую Францию, но только не свои сбережения. Самым надежным гарантом вложенных франков для рантье в конце девятнадцатого века был русский царь, автократ и деспот.

За это двадцать лет спустя они и поплатились.

— Впервые об этом слышу. Но раз канал достраивали американцы, рискну предположить, что Витте французам отказал.

— Нет, конечно. Не отказал. Он видел Панамский канал естественным продолжением Транссиба. Но вскоре во Франции пал кабинет, который вел переговоры с Витте, потом был убит президент Карно, потом скончался Александр III, и дело ушло к американцам.

— Мне не надо в Панаму, — вздохнула Сонечка. — Это слишком далеко. Мне бы просто к морю какому-нибудь теплому. Отоспаться.

— Нет гармонии в этом мире. К морю хочешь ты, а конг на шестерках бамбуков у Качалова.

— Что мне конг? — меланхолично вздохнула Сонечка. — Я бы все свои конги отдала, лишь бы сейчас на солнышко.

— Конечно, — позавидовал Сонечке счастливый обладатель конга Старик Качалов. — После Большой игры всякий может конгами разбрасываться.

Когда возвращаешься домой, Украина начинается даже не в Борисполе, а в стареньких «Боингах-737» украинских авиакомпаний.

Только что ты раздевался, одевался, опять раздевался, проходил досмотр, показывал билет, паспорт и доказывал, что твой ноутбук — не бомба, потом покупал виски в дьюти-фри Скипхола или Шереметьево, прикидывал, объявят ли посадку вовремя или придется ждать, и вот — потертое кресло у аварийного выхода, киевские газеты, и стюардесса несет тебе открытую баночку «Пущи», стаканчик и соленый арахис. Еще час, и ты в Киеве.

После аварии у Регаме болел бок и сильно ныло ушибленное колено. Потому он и попросил место в аварийном ряду. Тут хоть ноги можно вытянуть. А в целом в этой аварии ему повезло, конечно. Все могло кончиться намного хуже, и случай несчастного Жени Львова доказывал это с непреложной очевидностью. При ударе парня выбросило с заднего сиденья, он вышиб лобовое стекло и вылетел на дорогу. Водитель и Регаме были пристегнуты, поэтому для них все обошлось синяками и ушибами.

Странная была авария. Этот невесть откуда взявшийся и потом непонятно куда девшийся лось.

Из стопки газет, привезенных стюардессой, Регаме выдернул первую попавшуюся. В глаза немедленно бросился заголовок: «В пожаре на Петровке погибли люди и древние манускрипты». И Регаме тут же забыл об аварии.

Он прочитал статью раз, потом еще раз, пытаясь отделить реальные события от глупостей, которыми их щедро пересыпал автор, но это у него получалось плохо. На фотографии было изображено полусгоревшее сооружение. С равной вероятностью это мог быть склад, а могла быть и конюшня.

«Умеют же люди писать и снимать так, что совершенно ничего нельзя понять», — раздраженно буркнул он, прочитав статью в третий раз, и только тут заметил, что к ней было подверстано небольшое интервью с Енотом Семеновым.

— Да это же Бидон сгорел! — не сдержался Регаме, едва взявшись читать интервью.

На него покосились из соседнего ряда и обернулись из переднего. Пришлось извиняться.

Из ответов Семенова Регаме понял, что сгоревший павильон Бидона был самым интересным на рынке; что Семенов накануне встречался с Бидоном и купил у него недорогую гравюру; что гибель коллекции Бидона — это большая потеря для библиофилов, а лично Семенову Кирилла будет очень не хватать.

Последний вопрос был таким:

— В кругах антикваров много говорят о редкой рукописи, сгоревшей прошедшей ночью. Есть даже версии, что эта рукопись была уничтожена умышленно. Что вы можете об этом сказать?

— Ничего.

Размышляя над странным вопросом корреспондента и непривычно лаконичным ответом неизменно болтливого Енота, Регаме продолжал просматривать заголовки. «Разборки возле фирменного магазина «Пуща», «Кровавая драка в супермаркете сети «com.ua», «Панамеру» порвали. Взорван автомобиль Елены Рудокоповой».

«Да что у них там происходит, в самом деле? — поразился он. — Совсем как в девяносто каком-нибудь третьем».

В Борисполе его встретил Коля, водитель Чаблова.

«Это он не меня, это он рукопись встречает, — догадался Регаме. — Вот Чаблов. Хоть бы дал домой заехать, переодеться».

— У нас такое тут в последние дни творится, — посетовал Коля. — Шеф говорит — война. После того как разнесли его любимый новый магазин, он всех перевел на осадное положение. Сам ночует на заводе.

— Да кто разнес-то?

— Бойцы этой. Рудняковой.

— Рудокоповой?

— Да-да, вот-вот.

— А машину ее кто взорвал, ваши?

— Этого шеф не говорил.

— Понятно, что не говорил.

Чаблов встретил Регаме как победителя.

— Молодец! Все сделал быстро, четко. Пришел, приехал, раздобыл. Показывай скорей трофеи!

Регаме достал рукопись.

— Отлично, отлично. — перелистал страницы Чаблов. — Ага, вот и отрывок: «Перед ними явилась обычная корчма, какие стоят при дорогах по всей Малороссии.» Отлично! Сразу, чтоб не забыть, — твой гонорар перечислят сегодня же.

— Спасибо, — Регаме поднялся.

— Что-то ты устало выглядишь.

— Два перелета, ночь не спал, авария по дороге.

— Да-да, сейчас тебя домой. Какая авария? Когда? Вот только что?

— Нет, не только что. Два дня назад, по дороге в Барнаул.

— Ну-ка, присядь. И во всех подробностях, пожалуйста. А то у нас тут, ты еще не знаешь, наверное.

— Да знаю, что у вас тут. Во всех газетах уже.

— Во всех, да не всё. Дело серьезное, и мелочей тут быть не может. Так что рассказывай подробно.

— Петя, я тебе сразу скажу, наша авария обошлась без Рудокоповой.

— А это уже мне судить. Ты полной картины не видишь.

Всех подробностей Регаме рассказывать не стал, но уже то, что случай свел его с человеком Рудокоповой в одной машине на пути в Семипалатинск, показалось Чаблову очень подозрительным.

— Костя, просто так этого быть не могло. Почему он поехал в Казахстан, а не продолжал обхаживать меня здесь, в Киеве, а? Они знали, что ты туда едешь. Они нас слушали, ты понял?! Еще тогда! А мне говорят, что я слишком подозрителен. И опять-таки вопрос: как вы оказались в одной машине на обратном пути? Что, тоже случайно?

— Но со сломанным позвоночником сейчас лежит он, а не я.

— Все это странно. Все это очень странно, — хмуро ответил Чаблов. — Ладно, сейчас тебя отвезут домой, отдыхай. Завтра подумаем, что делать дальше.

— Завтра я буду говорить с Рудокоповой. Надо все-таки рассказать ей, что случилось со Львовым.

— Что?! Ни в коем случае! Какие еще разговоры?..

— Петро Тодосьевич, — Регаме поднялся и, хромая, сделал несколько шагов вдоль стола. Нога затекла, и колено болело сильнее прежнего, — что-то ты увлекся. Работу я выполнил, документы у тебя. Ваша война — глупость, и участвовать в ней я не собираюсь. С Рудокоповой я завтра буду говорить в любом случае, если захочешь ей что-то передать — звони.

— Ну, что ж, Костя, — неожиданно улыбнулся Чаблов. — Может, ты и прав. Давай, до завтра.

Когда Регаме вышел, Чаблов убрал рукопись в сейф и набрал номер охраны:

— За Регаме организуй наблюдение. Аккуратно, без демонстраций. Ты должен знать всё, что он будет делать ближайшие несколько дней. Сейчас Коля повезет его домой, скажи ему, чтоб не спешил, и поставь за это время жучок. Будешь докладывать каждые два часа. Все.

Утром Регаме собирался ехать на Петровку, но колено болело, погода стала неважной, и непонятно было, отчего теперь болит колено: то ли не может забыть о давешней аварии, то ли недовольно хмурым небом и северо-западным ветром, несущим в наши края дождевые тучи, сырые и тяжелые, как невыжатые половые тряпки. Постояв пару минут у серого окна, Регаме решил, что никуда сегодня не поедет.

Он выложил на стол записные книжки и взялся обзванивать знакомых, расспрашивая о событиях последних дней.

Говорили разное. Продавцы с Петровки были уверены, что Бидона сожгли потому, что на месте его павильона давно уже собирались строить автозаправку. Некоторые не сомневались, что Бидон — это только начало и жечь их теперь будут регулярно, ведь в газетах писали, да и без газет понятно, что Петровку снесут и будет здесь новый гипермаркет. Кто-то даже видел проект и точно знал, что не гипермаркет, а гостиница. Молодежь винила американцев и подозревала их в нехорошем — всем ведь известно, что Петровка занимает не последнее место в составленном Госдепом списке распространителей контрафакта.

Старые книжники, напротив, не связывали локальный пожар с судьбой всей Петровки, но подозревали Бидона в торговле крадеными иконами и старопечатными изданиями. Предполагалось, что Бидон был последним звеном в цепочке — через него шел сбыт. А когда сыскари взяли след и сделали контрольную закупку, то свои же решили Бидона убрать.

С Енотом Семеновым разговор не получился вовсе.

— Толик, ну хоть ты не морочь мне голову, — попросил Регаме, — ты же был там, так объясни мне просто и понятно, что случилось с Бидоном и его книжками!

— Они сгорели! — просто и понятно рявкнул измученный журналистами Енот и швырнул трубку.

Чепухи в этот день он услышал много и самой разной, но к обеду уже смог составить картину происшедшего. Эта картина ему не понравилась. Она напугала Регаме. Но что он мог сделать один в войне Чаблова и Рудокоповой? Ему были нужны союзники. И он опять сел за телефон.

На этот раз первым Регаме позвонил Малевичу.

— Виталий, мы с тобой сто лет не виделись, и виноват в этом ты, — сухо и жестко сказал он.

— Что ты, Костя? — растерялся Виталий Петрович.

— Ты меня избегаешь. Не хочу так думать, но мне кажется, что нашей старой дружбе ты предпочел интересы своего клиента.

О клиенте Малевича Регаме только догадывался, да к тому же Малевич и не избегал его вовсе, хотя они действительно давно не виделись. А говорил Константин Рудольфович все это только затем, чтобы избежать пустых отговорок да утомительных жалоб Малевича на здоровье. И без того ведь, выслушав все, что мог сказать ему Виталий, потратив на это полчаса, а то и час, он заставил бы его приехать. Так зачем терять время?

— Ты это что, о Рудокоповой?.. Послушай, как ты мог так обо мне подумать?

— Отлично! Если я ошибся, то срочно приезжай. Будет важный разговор. Все бери и приезжай.

Что именно должен взять Малевич, он тоже не знал, но решил, что тот сам разберется.

С Малевичем Костантин Рудольфович дружил лет сорок, не меньше. Потому и говорил с ним как со своим, не слишком щадя его нежные чувства. Какие могут быть церемонии с человеком, с которым ты в четвертом часу утра, не вспомнить уже в каком дремучем году, по очереди танцевал буги-вуги на огромном обеденном столе в гостиной академика Берлингера. У Виталика партнершей была Мура Шляпентох, она давно уже в Америке, и след ее потерян, а у Регаме — Алька Берлингер. Тогда по ней сходил с ума весь Киев. Она и сейчас временами мелькает в выпусках новостей. Теперь это величественная старуха. У нее искусственные челюсти и искусственный украинский. На нем она строит предположения, которые выглядят как пророчества, и дает политические прогнозы, не уступающие по точности предсказаниям Гидрометцентра. Алька Берлингер — известный политолог. Как-то они собрались остатками старой компании — не у Берлингеров, тот дом давно расселен и продан, — а в ресторане неподалеку.

— Сегодня я буду говорить по-русски. В память о моей молодости, — торжественно объявила Алька, подойдя к столу.

— Что это она? — тихо спросил Толик Сухой, специально прилетевший из Лондона, чтобы выпить с друзьями, и еще не успевший привыкнуть к новым киевским обычаям.

— Не обращай внимания, — посоветовал ему Регаме. — Танцевала она всегда лучше, чем соображала.

С Малевичем все было просто. Другое дело — Коробочка.

Регаме и с ним был знаком с тех еще времен, когда носил в кармане студенческий билет. Коробочка был тогда секретарем комитета комсомола факультета. Именно он вел собрание, на котором Костю погнали из комсомола и из университета. Дело это давнее, сколько лет уже прошло, и можно было бы сейчас не вспоминать, но Регаме точно знал, что люди вроде Коробочки измениться не способны. Как бы ни меняли они речи, взгляды и покровителей.

За карьерой Коробочки Регаме не следил, но слухи доходили, конечно. После университета Коробочку взяли в райком комсомола. И все у него шло неплохо, уже просматривалось место инструктора в райкоме партии, но тут в студгородке некстати зарезали двух негров, прогрессивных студентов из братской Намибии. Немедленно оживились все, кто давно и безуспешно копал под ректора, академика и члена республиканского ЦК. Скандал раздули страшный. Даже «Вечерний Киев», случай совсем уж небывалый, написал что-то невнятно-критическое о порядках в студ-городке. Нет, об убийстве прогрессивных негров, ничего, разумеется, сказано не было, но и такая статья не могла появиться случайно. Ректора тогда сняли, а Коробочка просто под руку некстати подвернулся. Должен же был комсомол отреагировать кадровым решением — вот он и отреагировал Коробочкой. Потому что в ту ночь именно он дежурил по району. Не повезло. Его «бросили на ПТУ», сказав на прощанье, что с неграми там точно работать не придется.

Мечта о должности инструктора райкома партии, как белый пароход, печально прогудев, скрылась за далеким горизонтом.

Позже Коробочку встречали на небольших хозяйственных должностях в Горисполкоме — транспорт, коммуналка, — наконец, уже в начале восьмидесятых, его «посадили на книги». И тут он неожиданно прижился и даже как-то развернулся. Пригодилось и крепко уже подзабытое филологическое образование.

Коробочка мог достать любую книгу, но при этом он не был обычным «доставалой», он мог и поговорить. Он всегда мог рассказать заказчику, чаще — заказчице, что-то эдакое: о новой пассии Загребельного, об очередном скандале Евтушенко, о романе Аксенова, наконец, который уже вышел «там» и который, конечно, никто не читал, но все обсуждали. Скучающие жены советских чиновников определили его в «обаятельные мужчины с возможностями» и постепенно перед ним открылись двери многих влиятельных киевских домов. К советам Коробочки привыкли прислушиваться, а он научился на этом зарабатывать.

Регаме был бы рад не встречаться со старым комсомольцем, но остро чувствовал, что тот ему нужен. Поэтому он набрал его номер и просто сказал, что состоится разговор, в котором без Коробочки им никак не обойтись. Тот только спросил, кто еще будет и пообещал не опаздывать.

Они оба приехали вовремя. Сперва в дверь позвонил Малевич, хмурый и обиженный. Кому же понравится, когда тебя обвиняют в том, в чем ты ни сном ни духом. Но Регаме обнял его, расцеловал и повинился так искренне, что Малевич немедленно все простил. Следом появился и Коробочка. Повесив плащи, гости направились к огромному старому зеркалу причесывать и приводить в порядок давно уже поредевшие до последнего предела седые пряди. Зеркало висело в прихожей с тех еще времен, когда дед Константина Рудольфовича въехал в эту квартиру. Дом, вместе с еще одним, на Аннековской, принадлежал когда-то Рудольфу Федоровичу Раузеру. Во времена Раузера соседями у них были Бергонье и Терещенко, в советское время — ОВИР и Первая нотариальная контора. Конечно же, Константин Рудольфович никогда не видел Раузера, но тень бывшего домовладельца сопровождала его все детство. «При Раузере вы лично, собственной неприкосновенной персоной, нырнули бы в унитаз Тарнавского, а вынырнули в моем!» — не повышая голоса и не меняясь в лице, как-то сообщил дед управдому на третьи сутки безуспешной борьбы жилконторы с засорившейся канализацией соседей сверху. При Раузере, если верить деду, самые разные люди совершали бы очень странные поступки.

В зеркале, за спинами Малевича и Коробочки, отражалась входная дверь, обитая изнутри листовым железом. Дверь запиралась на огромный тяжеленный крюк.

— Регаме, ты в старости, похоже, свихнулся на безопасности, — усмехнулся Коробочка, отходя от зеркала и разглядывая крюк.

— Это — девятнадцатый год, Семен. Так в Киеве от петлюровских и деникинских погромов спасались. Эту дверь только динамитом можно взять. На черном ходе — такой же крюк, если тебе интересно. Моим погромы не грозили, но Гражданская война… сам понимаешь. Наша фамилия всегда резала слух пролетариату. Вот и сделали на всякий случай. Ну что, идем?

Он проводил их в свой кабинет, поставил на журнальный столик три стакана, небольшую вазу с колотым льдом, литровую бутылку «Бушмиллс», а сам устроился за рабочим столом и спросил:

— Так что произошло у вас на Петровке, пока меня не было в городе?

Но ни Малевич, ни Коробочка с ответом не спешили.

Малевич просто пожал плечами, пошевелил бровями и взялся разливать виски, а Коробочка не торопясь пошел к окну и уткнулся взглядом в особняк Терещенко так, словно никогда прежде его не видел.

— И что, Регаме, ты вот так, всю жизнь смотрел на Ботсад и эту псевдоготику? — Коробочка повернулся к окну спиной и пошел вдоль стен, внимательно разглядывая рисунки, предметы и фотографии, висящие на них. На книги он внимания не обращал. — Всю жизнь в окне одно и то же? Не надоело?

«Вот же морда чиновничья, — начал злиться Регаме, — обязательно ему нужно пристроиться сверху, показать свое превосходство. А если уж ничего не выходит, то просто столкнуть вниз собеседника. Не может он по-другому разговор начать». Регаме уже хотел в ответ поинтересоваться, по-прежнему ли окна Коробочки выходят на здание КГБ, но сдержался. Не для того он сегодня пригласил их, чтобы грызться по мелочам.

— Из этого окна видна вечность, Семен. Но чтобы ее разглядеть, нужно время.

Коробочка никак не ответил на это. Он медленно шел от рисунка к рисунку, подолгу останавливаясь возле каждого.

«Интересно, что он понимает?» — подумал Регаме. Это были рисунки его старых друзей, которых, кроме него, да еще Малевича, почти никто в этом городе уже не помнил. Это была его молодость.

Но оказалось, Коробочка все-таки что-то понимал. Он с любопытством покрутил в руках две старые вересковые трубки «Шаком», а потом долго разглядывал снимок, на котором молодой Костя Регаме, отдаленно похожий на актера Меньшикова в «Покровских воротах», сжав руку Виктора Некрасова, отчаянно и безуспешно пытался уложить ее на стол. Снимок был сделан ранним июньским вечером в Пассаже, в кабинете Некрасова. Регаме казалось, что и теперь он до последних мелочей помнит тот легкий летний день давно уже прошедшего семидесятого года.

— И что же? — прервал молчание Коробочка. — Удалось тебе завалить Некрасова?

— Нет. Это был постановочный снимок. Аллегория: Молодость, низвергающая Опыт. Низвержение не состоялось. Да и не могло состояться, именно в эту руку он был ранен.

— Я так и думал, — понимающе кивнул Коробочка. — А трубки, присланные Некрасовым из Франции, я в Киеве уже не первый раз встречаю. Ты еще куришь?

— Нет, давно не курю.

Коробочка кивнул еще раз и, скользя взглядом по небольшим, давно уже выгоревшим рисункам, добрался до портрета Лучины. Классик, крепко зажав в углу рта догорающую папиросу и ослабив галстук, напряженно размышлял над картами. Пиджак со звездой Героя Соцтруда и орденскими планками небрежно висел на решетке беседки. Костя сделал это фото на даче у Левка Мироновича и считал его одним из лучших своих снимков. Камере удалось поймать и передать энергию мысли Лучины. Костя уже не помнил, каким тот был преферансистом, возможно, да и скорее всего, — не выдающимся. Но играл Лучина ярко. Как и писал. Как и жил.

— Да, — засмеялся Коробочка, — Левко Миронович какой молодец получился. Никогда раньше не встречал этого портрета. Вот видишь. — хотел он добавить что-то еще, но оборвал фразу и продолжать не стал.

«Вот видишь, как хорошо, что мы тебя тогда выгнали», — мысленно закончил за него Регаме. Возможно, Коробочка хотел сказать что-то другое, но Регаме услышал именно эти слова.

— А это, конечно же, Лекарь! Я прав? — Коробочка уверенно ткнул пальцем в портрет Анечки Тучковой. Лицо Анечки на полотне туманилось теплой изжелта-розовой дымкой. Оно словно медленно выплывало из густого сумрака. Ее правый глаз смотрел мягко и отрешенно, но левый был полон безумия и тоски. Не узнать Лекаря в этой работе было невозможно, и Регаме коротко подтвердил догадку Коробочки:

— Да, ты прав. — Говорить с Коробочкой о виолончелистке Анечке, которую он так и не смог удержать в Киеве, Регаме не хотел и не собирался.

После отъезда ее карьера сложилась замечательно. Виолончелист Лондонского симфонического Джиллинсон, став директором оркестра, пригласил ее занять освободившееся место. Регаме нередко видел Анечку на старых записях концертов ЛСО, но они больше никогда не встречались.

— Н-да, интересно все это, — протянул Коробочка, налил себе виски и последний раз обвел взглядом стены кабинета Регаме. Он уже собирался сесть, но тут заметил еще одно небольшое фото.

— Смотри-ка. — удивился Коробочка, взяв его в руки. На фотографии навеки лысый и глубоко уже немолодой человек что-то энергично доказывал двум вполне еще молодым, жизнерадостно улыбающимся ребятам. — Так вы знакомы?

— С Моисеем Черкасским? Ну конечно, — пожал плечами Регаме. — Главный авторитет и арбитр всех книжных споров в начале семидесятых.

— Да нет, я не о нем, — Коробочка подошел к Регаме и протянул ему снимок. — Это ты. А это кто?

— Так это Петька Чаблов. Он изменился с тех пор, конечно, но узнать можно. Разве нет?

— Не знал, что вы знакомы, — не услышал вопроса Коробочка. — И так давно.

Регаме еще раз пожал плечами.

— Ну, хорошо. — Коробочка поставил фотографию на место, устроился наконец на диване и выпил виски. — Так о чем ты спрашивал? Что произошло на Петровке? Я тебе расскажу. Три дня назад твой друг Малевич привез к этому ненормальному Бидону такую же ненормальную Рудокопову. Она подвесила его за ребро и пытала, пока тот не выдал ей все секреты пришельцев с Андромеды и не отдал рукопись, которую эти пришельцы вручили ему в торжественной обстановке, чтобы он оклеил ею стены своего сарая. Не выдержав пыток, Бидон испустил дух. А Рудокопова, завладев рукописью, разверзла земную твердь и предала место казни адскому огню. Все.

— Костя, — отозвался Малевич, терпеливо выслушав Коробочку и не перебив его ни разу, — ты помнишь Нюту Александрову, дочку Анны Вартановны?

— Боже мой, Виталик, конечно помню. Сто лет ее не видел, но помню отлично.

— Так вот Леночка — дочка Нюты Александровой.

— Какая Леночка?

— Леночка Рудокопова — дочка Нюты Александровой. Ты понимаешь, я ее с детских лет знаю. С пеленок помню.

— Да у вас просто мафия какая-то, — поежился Коробочка. — Вы все друг друга по полвека знаете. Бабушек-дедушек помните.

— Так оно и есть, Семен, — спокойно отозвался Регаме. — Поэтому я абсолютно уверен, что Рудокопова ничего сжечь не могла.

— Ладно. Я это тоже понял, — неожиданно согласился Коробочка. — Но для Чаблова этот факт никакого значения уже не имеет. Все уже зашло далеко, и сделать мы теперь ничего не можем. Или пока не можем. У войны своя логика.

(Точно так же думал и Чаблов, читая распечатку разговора вечером того же дня. Совсем не важно, с чего началась война. В этом разберутся потом, если кто-то станет разбираться вообще. Важна цель. И важно, что война идет.)

— Думаю, кое-что можем, — Регаме встал из-за стола. — Виталик, ты не взял с собой копию рукописи?

— Нет. Я и не мог, — ответил Малевич, — у меня ее больше нет. Я все отдал Елене.

— Плохо. И у тебя, Семен, ее с собой нет?

— У меня все выгреб Чаблов. Копий не осталось.

— Хорошо. Хотя это совсем не хорошо. Нужно убедить их поскорее заканчивать войну. Для этого мне нужна копия четвертой части рукописи, и просить ее придется у Рудокоповой. Работать стало невозможно, вы же видите!

— Да все уже видят, — пожал плечами Коробочка, — не только мы. На Петровке просто ментам бывает достаточно пройти с проверкой, и все живое прячется под прошлогодние листья. А тут два жмура, пепелище и полдюжины залитых водой точек. Конечно, у ребят никакого настроения.

— Так ведь это только видимая часть айсберга, на который нас вынесло ударной волной. Ты работаешь с Рудокоповой, — Регаме ткнул пальцем в Малевича, — и на допрос потащат не ее, а тебя. Ты уже был на Горького, сто четырнадцать? В бывшем посольстве Северной Кореи?

— Нет, а что там?

— Управление по борьбе с оргпреступностью. Вечный ремонт, и лифты не работают. По коридорам носятся рабочие, вымазанные шпаклевкой, и не на что сесть. Будешь выгуливать свой варикоз туда-обратно по коридору, пока у него, — на этот раз он ткнул в Коробочку, — мальчишка-старлей будет требовать смотреть в глаза и подробно рассказывать, как он взрывал магазин Рудокоповой по приказу Чаблова.

Конечно, Регаме перегнул, и Коробочка с Малевичем понимали это отлично, но их жизненный опыт уверенно подсказывал, что возможно и не такое. Все у нас возможно.

— Ну что ты ломишься в открытые двери? — поморщился Коробочка. — Я же не спорю с тобой. Но и что делать, пока тоже не знаю. Подумать надо.

Малевич кивнул, разлил виски и поднял свой стакан:

— Ну что? За окончание войны?

— За победу! — поддержал его Регаме и подумал: «Добавит сейчас Коробочка обычное «За нашу победу» или промолчит?»

Коробочка выпил молча.

«Что-то он притих, — заметил Регаме. — А впрочем, это все равно ничего не значит».

— Костя, — вдруг попросил уже заметно «поплывший» Малевич, — а Агриппа еще у тебя? Никому не продал?

— Нет пока. Хотя покупатели есть. И иногда они настойчивы чрезвычайно.

— Можешь показать мне книгу еще раз? Кто знает, когда в следующий буду у тебя, а я ее давно не видел.

Чертыхнувшись про себя — он не хотел показывать Агриппу при Коробочке, — Регаме открыл шкаф и достал большой картонный футляр. Вынув книгу, он положил ее на столик перед Малевичем. Тот провел несколько раз ладонью по лоснящейся коже переплета и аккуратно раскрыл фолиант.

— Ты знаешь, Костя, — сказал он, разглядывая титульный лист «Истинной сокровенной философии», — если в нашем деле еще осталось какое-то очарование, то только благодаря таким книгам.

— Что это за инкунабула? — проявил наконец интерес и Коробочка.

— Не инкунабула, — с едва заметным раздражением ответил ему Малевич, — но в чем-то она даже интереснее известных инкунабул. Об «Оккультной философии» Агриппы, раньше ее было принято называть «Сокровенной», знают многие. Она часто переиздавалась и переводилась, и хотя на книгу неизменно есть спрос, большой редкостью она все же не считается. Но «Истинная оккультная философия» — дело другое.

Агриппа ведь всю жизнь водил всех за нос. Провел и здесь. Когда он взялся печатать «Оккультную философию», от него ждали руководства по магическим ритуалам, сейчас бы это назвали «Магией для чайников». А он издал теоретический труд. Фундаментальный. Интересный, но… бесполезный. И мало кто знал, что одновременно с первым, парижским изданием «Оккультной философии», он напечатал «Истинную оккультную философию», в которой было то, что все хотели получить: описание ритуалов. Хотели получить многие, но тираж был крошечным, и Агриппа никогда ее не продавал. Он дарил книгу только самым близким друзьям, не решаясь передать свои знания людям, которым он не доверял лично. Сейчас «Истинная» — большая редкость. И кстати, это настоящий гримуар!

Титул «Истинной» почти в точности воспроизводит титул общеизвестной «Оккультной филососфии», посмотри, — Малевич подвинул книгу к Коробочке, — но на нем нет портрета Агриппы.

Регаме слушал монолог Малевича, но постепенно переставал его слышать. Он впервые подумал, что, может быть, пора действительно поискать покупателя на Агриппу. Неожиданно и неприятно заныла голова. Регаме прижал ко лбу холодный стакан с уже утратившим цвет виски и редкими островками полурастаявшего льда. Когда стакан согрелся, он посмотрел сквозь него на комнату. Лед едва заметно мерцал, подрагивая на поверхности жидкости, преломляя и смешивая дневной свет с электрическим светом лампы. Регаме не видел сквозь стакан ни Малевича, ни Коробочку. Он вообще не видел своей комнаты.

Свободные, пустынные пространства вдруг открылись перед ним. Беспредельная холмистая равнина, усыпанная бурыми камнями, казалась безжизненной и безразличной к любым проявлениям жизни. Холодно не было. Не было и жарко. Дул какой-то ветер, но странный и не похожий ни на один из известных земных ветров. Не был он ни резким, ни слабым, ни порывистым. Казалось, он нужен здесь лишь затем, чтобы свидетельствовать о беспредельной протяженности во всех направлениях пейзажей, открывшихся Регаме. И в этих пространствах, освещенных слабым и мягким желтоватым светом, Регаме был не один. Отчетливо и ясно он различал вдалеке человека. Тут же проявилось необычное свойство странных мест, обнаруженных Регаме. Он мог перемещаться вслед за брошенным в любую сторону взглядом, оставаясь при этом на месте, за столом в своей комнате, прижимая к лицу стакан с остатками медленно греющегося виски.

Освоившись с новым умением, Регаме попытался внимательно рассмотреть человека, едва различимые очертания которого терялись в далеких складках сухих холмов. И он немедленно оказался рядом с ним.

То, в чем издали Регаме удивительным образом угадал человека, вблизи на человека не походило совсем. Невысокий столб дыма, возможно не дыма, а газа или густого пара, одним словом, небольшое темное облако, слегка вибрируя, висело над равниной. С виду это было просто облако, но Регаме узнал его немедленно и понял, что с самого начала знал и кто перед ним, и для чего он сам попал в эти невесть где находящиеся места. И если какие-то слова он еще хотел сказать Жене Львову, то сделать это следовало сейчас.

Что можно спросить у столба дыма? Как у него дела? Как жизнь? Неуместные вопросы. И о здоровье его не спросишь. Регаме внимательнее присмотрелся к медленному движению в клубящейся среде. Газообразные массы тут же вспыхнули легкими переливающимися огнями. Это было красиво.

— Что это вокруг, — оглянувшись, спросил Регаме, — и где мы?

— Не знаю, — ответил ему столб дыма, который прежде был Женей Львовым. И перестал светиться. — Сам не очень понимаю, почему мы именно здесь. Но это не имеет значения. Место случайное, таких всюду полно.

— Скажи мне, — решился Регаме, — я могу что-то для тебя сделать? Мне ужасно жаль, что тогда на дороге ночью все так сложилось.

— Напрасно. Все получилось как нельзя лучше, и ты тогда сделал все, что мог, и все, что надо было. Это я и хотел тебе сказать. Чтоб ты спокойно забыл об этой истории. Чем скорее вы все здесь обо мне забудете, тем лучше будет. И вам, и мне.

Стакан в руке Регаме дрогнул, и видение пустынных холмов исчезло. Осталась только теплая жидкость со слабым запахом виски на дне стакана.

Малевич уже молчал, молчал и Коробочка, медленно, страница за страницей, листая «Истинную сокровенную философию» Агриппы. За окном давно стемнело.

Регаме встал, следом за ним, хоть и с трудом, с дивана поднялся Малевич. Отодвинул книгу и начал собираться Коробочка.

— А знаешь, Костя, — открывая дверь комнаты, заметил Малевич, — я подумал, что такая книга сама способна провоцировать что-то иррациональное в твоей жизни, притягивать какие-то… ты понимаешь, о чем я?

— Я понимаю, Виталик. Но ничего сверхъестественного — ты ведь об этом? — в мою скучную и однообразную жизнь за последние четверть века она не принесла.

— Регаме, на секунду, — остановил Коробочка Константина Рудольфовича на выходе из комнаты, дав возможность Малевичу одному уйти в прихожую.

— Да? — удивился Регаме.

— Я поговорю с Чабловым. С Рудокоповой пусть твой Малевич встречается, а с Чабловым я попробую. Работать действительно стало невозможно, пора заканчивать этот цирк со стреляющими акробатами.

— Спасибо, — неожиданно растрогался Регаме. — Я так почему-то и думал, что ты меня поймешь.

— Ну, это и в моих интересах. И вот что еще хотел сказать. Позавидовал я тебе сегодня.

— Что, Агриппа понравился?

— Да нет, Агриппа — пустяк. Хотя пустяк приятный, спорить не стану. Если не найдешь покупателя — звони, помогу. Но ты и без меня найдешь, я знаю.

— Конечно, найду, — не стал спорить Регаме.

— Я обо всем об этом, — Коробочка обвел взглядом комнату Регаме. — Интересные люди, интересная жизнь. А у меня с этим комсомолом. Н-да. Ты же зла на меня не держишь за ту историю?..

— Нет, Семен. Не держу. К тому же мой волчий билет оказался счастливым.

— Вот и отлично.

Коробочка молча направился в прихожую, молча оделся и, пожав им руки, так же молча вышел на лестницу.

— Подожди нас, — крикнул ему Регаме. — Я провожу вас до метро.

— Что он хотел? — спросил Малевич.

— Агриппой интересовался.

— Ну, понятно, — засмеялся Малевич. — Но ты, если что, только мне звони. Хотя ты и без меня покупателя найдешь.

— Конечно, найду, — еще раз подтвердил эту очевидную мысль Регаме. — Так что, Виталик, завтра идем к Рудокоповой?

— Да. Сегодня с ней поговорю и наберу тебя.

— Договорились.

Должно быть, они забавно выглядели — три крепко выпивших старика, неуверенно поднимавшихся по вечернему бульвару, вдоль решетки Ботанического сада. У них было разное прошлое, да и в будущем вряд ли что-то могло надежно их объединить. Но сейчас они были вместе, и каждый из них удивлялся этой странной перемене в долгой истории их отношений.

Возвращаясь, Регаме вдруг понял, что колено перестало болеть. Он не чувствовал его и когда выходил из дома. В какой-то момент оно прошло, но он не заметил, когда именно.

Примерно в то время, когда Регаме спускался домой по бульвару, мобильный телефон Рудокоповой тихо завибрировал.

— Два человека, которых вы считаете своими друзьми, хотят вас завтра развести и кинуть, — произнес мужской голос и отключился.

Рудокопова не придала звонку значения, но не забыла о нем, и номер из памяти телефона удалять не стала.

— Сознавайтесь, — потребовала Сонечка, — отправляясь в дорогу, вы все берете с собой фотоаппарат?

— Сонечка, сейчас поехать куда-то без камеры — хуже, чем вообще никуда не ехать, — отозвался Толстый Барселона. — И деньги потратишь, и воспоминаний никаких не останется. У меня через неделю после возвращения домой из дальних странствий в голове пусто так, словно я и не поднимался с дивана.

— А я вот перестал таскать с собой в поездки камеру, — хмуро улыбнулся Зеленый Фирштейн. — Раньше брал и аккуратно щелкал все, что попадалось на глаза. И потом по самую крышку загружал ноутбуки триллионами мертвых пикселей. И не смотрел их больше никогда! Вы подумайте, кому и зачем нужны эти гигабайты цветных картинок, если их все равно не смотришь?

И показать уже некому, потому что все ездят в одни и те же места. Интернет забит снимками одних и тех же замков, руин, крепостей, водопадов. У них и морды одинаковые, у всех этих путешественников: очки, панамки, обгорелые носы, горы с заливом или монастыри с колоннами на заднем плане. Да сколько же можно!..

— Дай мне обнять тебя, Зеленый, — театрально вскинул руки Старик Качалов. — Сегодня призыв не умножать сущности актуален как никогда.

— А мне старые снимки кажутся чем-то вроде воспоминаний о снах, — увела разговор в сторону Сонечка. — То ли было, то ли не было, то ли приснилось.

— Я думал, о снах мы сегодня уже поговорили, — зевнул Старик Качалов.

— Тема такая, что можно и вернуться, — не согласился с ним Зеленый Фирштейн. — Может быть, Сонечка вспомнила, кто в ее сне выиграл эту партию в маджонг, и нам стоит принять результат, а не стучать тут костями по столу, изображая старых доминошников.

— Согласиться? Ты же первый ни за что не согласишься, — Старик Качалов привычно продемонстрировал обретенную с годами прозорливость.

— Смотря с чем, — не согласился с очевидным Зеленый Фирштейн. — Что тебе снилось, Сонечка?

— Разное, — пожала плечами Сонечка. — Например, что с нами вместе играл Женя Львов. Барс, ты помнишь Женю?

— Вот видишь, Фирштейн, — снисходительно улыбнулся Старик Качалов, — как с таким можно согласиться?

— Сонечка, я не только его помню, — Толстый Барселона вдруг в изумлении уставился на Сонечку, — но ты не поверишь — он мне тоже снился. И мы с ним тоже играли, только не здесь и не в маджонг.

— Да, слушать чужие сны — это почти так же весело, как смотреть чужие летние фотокарточки, — не оставил ситуацию без комментария Старик Качалов. Но на этот раз его не услышали.

— В нашей старой квартире, — Барселона ткнул пальцем в потолок, — мы играли с ним в какую-то странную игру. Не то в шахматы, не то в… нет, это был не маджонг, конечно. И вы все пришли… кажется. Там вообще собралась какая-то толпа людей из прошлого: джазмены, поэты наши, киевские. Их давно уже нет почти никого, а тут вдруг собралась толпа такая, еще живые вперемешку с покойниками, забили весь наш коридор — не протолкнуться. Уже и коридора этого нет, все там давно перестроено, да…

— А мне недавно снилось, что я пишу сочинение. Это не экзамен, а просто обычное школьное сочинение, — вдруг вспомнил Зеленый Фирштейн. — И так мне легко пишется, удивительно даже: едва ставлю точку, как готова следующая фраза. Я записываю ее, а новая уже просится на бумагу. В реальности никогда так легко не писалось, как в этом сне. И вот я дохожу до фразы «Я жил тогда в Париже совершенно особыми интересами.» и, вместо того чтобы писать дальше, вдруг начинаю думать: какими интересами я жил? Когда это я жил в Париже? И, конечно, не вспомнив ничего, просыпаюсь.

— Ну вот к чему ты это рассказал, Зеленый? — спросил Старик Качалов.

— Я потом в Интернете посмотрел. Это из «Убийства на улице Морг» Эдгара По. Я писал рассказ Эдгара По, представляешь, Качалов.

— Да ну вас с вашими снами, мистики несчастные, — рассердился Качалов. — Строчку из Эдгара По он во сне вспомнил, подумаешь, событие!

— Зато, если бы среди нас был Борхес, — Толстый Барселона решил порадовать Качалова собственной версией сновидения Зеленого Фирштейна, — то он предположил бы, что Фирштейн во снах и есть Эдгар По.

— Барселона, — неожиданно засмеялся Старик Качалов, — мне и вас с вашими фантазиями хватает, веришь? Борхеса в нашей компании я бы уже не выдержал.

Малевич позвонил в десятом часу утра.

— Костя, Леночка Рудокопова ждет нас после обеда. В четыре у нее в офисе, на Оболони. Тебе удобно?

— Спасибо, Виталик, — обрадовался Регаме. Даже если бы на четыре у него было назначено три встречи, он отменил бы их все ради разговора с Рудокоповой. — Конечно, удобно. Без четверти четыре встречаемся у метро «Оболонь». Не прощаюсь.

Итак, у него было полдня, и Регаме знал, чем их займет. Из-за Чаблова, Гоголя и поездки в Семипалатинск ему на целую неделю пришлось отложить другие дела и других клиентов. А между тем поддержка одного из них могла ему сейчас пригодиться. И у Регаме было с чем к нему прийти.

— Это украинский филиал мировой закулисы? — спросил он, набрав нужный номер.

— Вы ошиблись, это мастерская по ремонту славянских шкафов, — ответил ему советник посольства Соединенных Штатов Брайан Стоун.

— Привет, Брайан, это Регаме. У меня есть для тебя атлас.

— А у меня есть для тебя время, судырьтымой. Заходи.

Брайан жил неподалеку от Регаме, в двух кварталах неспешного пешего хода. Одно время Регаме пытался понять, чем именно американец занимается в Киеве, но потом махнул на это рукой. Брайан занимался демократией. Во время предвыборных кампаний, а выборы у нас часто, в Киеве его было не застать. Брайан мотался по областям, что-то контролируя и инспектируя. Демократия — это учет и контроль, сказал бы Владимир Ильич, если бы работал в американском посольстве.

Но и в спокойные времена, когда нелегкое дело продвижения демократии на Восток позволяло ослабить галстук и сменить место в джипе, несущемся по разбитым украинским дорогам, на кресло в небольшом офисе с видом на Павловский садик, Брайан был завален работой. Демократия — это ведь еще и бизнес. В странах с демократией американскому бизнесу комфортно, а уж если американскому бизнесу в стране комфортно, то демократия ей обеспечена, хочет она того или нет. Брайан отвечал за комфорт.

Примерно так, не вдаваясь слишком в детали, Регаме представлял себе функции Брайана Стоуна, и именно Брайан мог ему сейчас пригодиться.

Регаме было легко общаться с американцем потому, что в детстве того звали Боря Каменев, и когда его семья в начале семидесятых уезжала из Ленинграда, Боре шел вполне сознательный одиннадцатый год. Позже, став Брайаном, Боря сохранил язык, а также нежные чувства к советским фильмам про шпионов и школьным географическим атласам. С годами детская страсть оформилась в не очень большую, но ценную коллекцию карт и атласов, изданных на русском языке за последние две с половиной сотни лет. Были в ней и всевозможные Марксы, и атлас издательства «Просвещение», и целая полка, заполненная печатной продукцией Управления геодезии и картографии, которое, как известно каждому, сперва подчинялось Совнаркому, после было передано в Министерство внутренних дел, а с наступлением времен более спокойных возвращено в подчинение Совмина СССР.

Регаме уже третью неделю держал для Брайана небольшой довоенный атлас мира. Собираясь, он взял его и еще несколько мелочей, уже не связанных с географией и купленных по случаю за последний месяц.

— Рад тебя видеть, судырьтымой, — похлопал Константина Рудольфовича по локтю Брайан, едва тот вошел в квартиру. — Давно ко мне не заходил, сто лет тебя не видел. Идем скорее, мне не терпится показать, какую прелесть мне продали на вашей кишащей преступными пиратами Петровке.

Прелестью оказался школьный географический атлас в прочном ледериновом переплете с портретом Сталина и бегущими к нему радостными пионерами на обложке. Карты в этом атласе были не главным — все, как одна, они даже на беглый взгляд выглядели неточно и приблизительно, но атлас был полон замечательных рисунков, и только ради них его стоило купить. Здесь был и слабовольный Галилей, доказывающий скептически настроенным клерикалам астрономические истины, известные каждому пионеру, и несгибаемый Джордано Бруно, горящий на костре реакционной инквизиции, и сцены из жизни множества других исторических личностей, освещавших во мраке средневековья и мракобесия путь к светлому будущему.

На одной из последних страниц атласа был изображен в деталях и подробностях эскиз будущего Дворца Советов, который должен был вот-вот появиться в столице всего прогрессивного человечества на месте снесенного недавно храма Христа Спасителя.

— Год издания тридцать седьмой? — предположил Регаме.

— Тридцать восьмой. Но правда прелесть? Настоящий сталинский «большой стиль», адаптированный к детскому сознанию. Если бы в годы моего детства продолжали печатать такие атласы для школьников, клянусь, я бы никуда не уехал. Разве можно уехать от такой красоты?!

— Поздравляю, Брайан. Отличный экземпляр для твоей коллекции.

— Спасибо, спасибо. Но и ты ведь пришел не с пустым портфелем. Скорее показывай, что у тебя там.

— Да пустячок, Брайан. Небольшой довоенный атлас мира. Карманный формат.

— У меня есть один, судырьтымой. Ленинград ский?

— Ленинградский. Тысяча девятьсот сороковой год.

— Не хочу тебя огорчать, Константин, но он у меня есть. Вот посмотри. — Брайан взял с полки небольшой атлас в темно-сером переплете. — Самое интересное в нем — это карта Германии сорокового года. Война в разрезе: Польша уже не Польша, но Франция и Бельгия — еще Франция и Бельгия.

Регаме взял атлас и взялся листать его с интересом не совсем понятным у человека, в портфеле которого лежит такой же.

— Ты знаешь, Брайан, — сказал он после недолгой паузы. — Самое интересное в этом атласе, — он протянул книгу хозяину, — то, что существует вот этот. — Регаме достал другой, внешне точно такой же. — Посмотри: Ленинград, тысяча девятьсот сороковой год. Обложка та же и выходные данные те же. До последней точки.

— Да, все совпадает, — пожал плечами Брайан.

— Отлично! А теперь открой свой, ну хотя бы на четырнадцатой странице.

— Открыл. Украина.

— Замечательно. Что там рядом с Украиной?

— Румыния, Бессарабия.

— А теперь посмотри четырнадцатую страницу в моем экземпляре.

— Украина. Странно было бы увидеть здесь Оклахому. Боже мой!

— Ты видишь? Никакой Бессарабии рядом. Молдавская ССР со столицей в городе Кишиневе. Измаил и Рении уже отошли Украине, Тирасполь и Дубоссары — Молдавии.

— Боже мой! — повторил изумленный Брайан. — Но как же так? Это ведь тот же атлас!

— И это, как ты понимаешь, еще далеко не все, — Регаме пока даже не собирался отвечать на вопрос изумленного покупателя. Его нужно было додавливать. — В твоем экземпляре за Карело-Финской ССР, стыдливо присевшей на дополнительной странице двадцать три а, начинается Западная Европа. А у меня?

— Это невероятно, — простонал Брайан. — Молдавия и Литва. Латвия и Эстония.

— Кстати, заметь, пока Литва, Латвия и Эстония были европейскими государствами, им отводили на троих всего одну страницу в масштабе 1:7 500 000, а в качестве советских республик по отдельной странице получила каждая, и масштаб теперь 1:3 500 000. К своим и внимания больше, да? — засмеялся Регаме.

— Совсем другой атлас.

— Атлас тот же, — решил не идти против правды Регаме, — а объяснение на последней странице внизу. Издание подписано в печать в апреле сорокового. А новые страницы — в январе сорок первого года. Это был своего рода дополнительный тираж с изменениями. Сталин и Гитлер перечерчивали карту Европы так стремительно, что Управление геодезии и картографии за ними не успевало. Основной тираж атласа, — Регаме поднял руку с экземпляром Брайана, — еще в конце сорокового начал продаваться по всему Союзу, но дополнительный тираж, отпечатанный не раньше мая сорок первого, был даже не весь вывезен из Ленинграда, и часть его пропала в годы блокады. Так что этот экземпляр, — другой рукой он поднял свой, — куда большая редкость.

— Судырьтымой…

— Но, Брайан, — не дал перебить себя Регаме, — я не знаю у нас ни одного коллекционера, у кого были бы оба эти атласа. А между тем вместе они, как китайские вазы эпохи Цин, стоят неизмеримо больше, чем каждый в отдельности. Скажи мне, тебе нужно это издание?..

В этот момент Регаме мог уверенно назвать сумму, впятеро превосходящую стоимость этой, в общем-то, недорогой книги, и Брайан Стоун взял бы ее, не раздумывая. Но и тут Регаме не спешил. Он назвал цену всего вдвое большую реальной стоимости атласа, а когда Брайан поднялся, что бы принести деньги, Регаме попросил его подождать.

— Видишь ли, Брайан, — сказал Регаме и сделал паузу, чтобы понять, насколько собеседник увлечен происходящим. В иной ситуации тот обязательно обыграл бы в ответной реплике эту фразу, которая на самом деле никогда не звучала в любимом фильме «Адъютант его превосходительства». Но в этот раз Брайан терпеливо молчал, слушая Регаме. — Мне придется просить тебя об одной услуге.

Он тут же почувствовал, как изменилось отношение собеседника к разговору. Одно дело — милые забавы со старыми картами, совсем другое — работа. Брайан отлично помнил и кто он, и сколько может стоить его услуга.

— Я слушаю, Константин, — Брайан откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— Брайан, ты заметил, что за последнюю неделю наше спокойное захолустье превратилось в какой-то беспощадный Пракседис-Герреро.

— Наркотики? — вскинул брови американец.

— Нет-нет, я имел в виду не причину, а саму обстановку. Причина же, — засмеялся Регаме, — куда более тонкая.

— До Мексики вам тут еще далеко, — успокоил Регаме Брайан. — И что же?

— Такого, чтобы всего за одну неделю разгромили два компьютерных магазина, обстреляли ЦКТ[3] пивзавода «Пуща», залив всю территорию завода недоваренным пивом, да еще и в алкогольных отделах сразу трех супермаркетов сети «Мегашоп» разбили бутылки с меркаптаном,[4] у нас не было давно. Бутылки, кстати, тоже были из-под «Пущи». Когда отмоют магазины неизвестно, вонь там стоит такая, что даже если их откроют, туда никто еще полгода по доброй воле не зайдет. О сожженных машинах я даже не говорю, это пустяки, а вот пожар на Петровке, в котором погибли люди, — это уже не мелочь, и это тоже часть происходящего.

— Что же ты мне предлагаешь? Вызвать в Черное море Шестой флот наших доблестных ВМС и высадить десант, чтобы навести тут порядок?

На самом деле Брайан внимательно следил за происходящим в городе и знал даже больше того, что сейчас перечислил Регаме. Но ему ничего не было известно о причинах неожиданной вспышки агрессивности. Брайан как раз готовил очередную записку для инвесторов. Он не мог ни промолчать о происходящем, ни внятно объяснить причины случившегося.

— Думаю, мы сможем обойтись и менее радикальными мерами, — отказался приглашать Шестой флот в Одессу Регаме. — До Мексики нам далеко, тут ты прав. Это у них всё определяют наркотики, а у нас по-прежнему Николай Васильевич Гоголь.

— Правда? — обрадовался вдруг Брайан. — Как интересно. Ну, рассказывай скорее.

И Регаме рассказал ему все: от звонка Чаблова, заставшего его торгующимся с Бидоном, до еще только предстоящей ему встречи с Рудокоповой. Он говорил почти час, и это был не самый скучный час в жизни Брайана Стоуна.

— Какая потрясающая история, су-дырь-ты-мой, — нарочито выделив любимую приговорку, сказал Брайан, выслушав Регаме и пролистав часть рукописи. — Голливудский сценарий. Где бы еще могли начать войну из-за Гоголя?.. Только здесь. Окей, Константин, что я могу для тебя сделать?

— Да просто поговори с ними, Брайан. Как ты умеешь. Намекни, погрози слегка пальцем, пообещай конфету. Ты ведь лучше меня знаешь свои возможности. Дай понять, в конце концов, что это может быть и не Гоголь вовсе, и намекни, что источник информации надежный. Тебе они поверят охотнее, чем мне. Уверен, что обычного разговора будет достаточно.

— Ты переоцениваешь мои возможности, Константин. Сильно переоцениваешь. Но в этой ситуации наши интересы совпадают полностью, так что считай, мы договорились. Я постараюсь их убедить. Теперь ты наконец продашь мне атлас?

— Забирай, — улыбнулся Регаме.

— Скажи мне, Константин, — спросил минутой позже счастливый обладатель двух довоенных карманных атласов мира, — ты ведь пришел именно из-за Гоголя. Атлас был только поводом для встречи и разговора. Так?

— Но хорошим поводом, согласись, — не стал спорить Регаме.

— А если бы — предположим гипотетически — у меня был такой же экземпляр, как у тебя? Если бы мне твой не был нужен? Что бы ты тогда придумал?

— Такого не могло быть, — пожал плечами Регаме. — Ты купил его прошлым летом в старой «Академкниге». Мне их директор Люся об этом тогда же и сказала.

— Ах ты ж старый лис! — рассмеялся Брайан. — Так ты все просчитал заранее: ты знал, какой у меня атлас, ты знал, на чем меня поймать! А ведь еще и играл здесь! И как играл.

— Брайан, я бы не смог заставить тебя ни купить атлас, ни встретиться с нашими гоголефилами. Я не смогу заставить тебя даже просто подняться из этого кресла против твоей воли. Ты ведь делаешь все только потому, что тебе это выгодно.

— Верно. Хороший бизнес должен быть выгоден всем сторонам. А с тобой, Константин, бизнес всегда хороший. За это я тебя и люблю, судырьтымой.

День Рудокоповой начался с мелкой неприятности. В Борисполе таможня задержала партию ноутбуков из Китая. По контракту эти ноутбуки, специально оснащенные веб-камерами с повышенным разрешением, уже две недели должны были работать в единой диагностической сети Минздрава. Но сперва завод затягивал отгрузку, а теперь и таможня ударила по тормозам. Ужасного ничего в этом не было — обычный контракт, обычные ноутбуки, — но, чтобы их быстро вызволить, теперь придется занести тысяч восемь, а то и десять.

Ближе к обеду сообщили, что в Чопе тормознули две ее фуры с одеждой на Италию, а на границе с Россией придрались к заключению врачей на твердые сыры. Все это случилось почти одновременно, просто информация с границ шла на пару часов дольше, чем из Борисполя.

Три шлагбаума опущено в одну ночь. В случайность таких совпадений Рудокопова давно не верила, поэтому набрала своего человека в Таможенном комитете и попросила выяснить, что происходит. К трем часам ей сообщили, что на нее «есть заказ», что «ничего страшного, и беспредела не ждут» и что «вопрос можно решить на уровне зама», но при этом лучше не затягивать. Каждый день просрочки будет не только поднимать «цену вопроса», но и бить по бизнесу: ни одна фура с ее товаром, ни один вагон не пересекут границу страны, пока в офис на Дегтяревской не занесут. Сумму, конечно же, не назвали, кто ж такие вещи говорит по телефону? Не сказали и кого благодарить за заказ, но догадаться было не сложно. Рудокопова выслушала собеседника молча и назначила встречу на вечер.

Черт бы драл тебя, родная таможня! Когда же ты наешься?! Когда перестанешь кивать на портрет президента страны за спиной: «Нам тоже надо делиться», — смахивая небрежным движением в выдвижной ящик стола очередную пачку банкнот с портретом президента другой страны? Когда уже наполнишь свои защечные мешки питательным и сытным кормом, когда набьешь бесконечные гаражи белыми «лексусами», а несчетные особняки — столиками из карельской березы в вечно живом стиле рококо? Когда по запросу «таможня берет добро» неутомимый Гугл перестанет выдавать любопытному читателю ссылки на сотни тысяч интернет-записей всего за две десятых доли секунды? Когда перестанешь невидимыми синими чернилами на ладони составлять секретные «стоп-листы», а потом невидимыми красными вычеркивать расплатившихся? Когда уже заполнятся твои бездонные счета в оффшорных банках, и, вздохнув обессиленно, но довольно, ты скажешь: «Хватит»?

Молчит таможня. Берет добро. Нетерпеливо барабанит пальцами по столу: «Не задерживайте. Следующий». Даже на допросах в прокуратуре молчит. И только в самые непростые моменты, когда выбора нет и уже не отмолчишься, она тихо шелестит купюрами. Другого ответа она не знает и не понимает другого языка. А вместе с ней не понимает другого языка и весь чиновный мир. Слышите шелест над страной? Это таможня говорит с прокуратурой и милицией; перешептываются суды первой инстанции с городскими администрациями, а те уже шелестят с апелляционными судами и отдельно с администрациями областными, чтобы те слегка пошелестели в столице. И в столице шелестят! Да еще как!

Порыв свежего ветра с Днепра может сорвать шляпу с неосторожного прохожего в Мариинском парке, может выхватить шарик у ребенка и унести его в ясно-голубое киевское небо. Не плачь, детка. Не плачь. Привыкай. Совсем рядом ревут другие ветры, другие ураганы. И не сравниться ветру с Днепра с иссушающими страну самумами, поднятыми шелестом на улицах Грушевского и Банковой. Целые заводы, аккуратно обанкротив предварительно, уносят в безналоговые зоны эти ураганы; в никуда исчезают леса первой категории и миллионы гектаров плодородной украинской земли; срезают и застраивают в Киеве историческую Щекавицу, из последних сил держатся София и Лавра. Долго ли продержатся?.. Ну а если до них уже дошло, то что же говорить о нас, разъединенных и слабых, радостно грызущихся из-за выдуманных, из пальца высосанных пустяков?

Рудокопова выключила телефон, минуту постояла у окна, потом сделала круг по комнате, аккуратно расставляя стулья, взяла со стола стакан и, мгновение помедлив, с силой разбила его о стену. Взяла второй и разбила его вслед за первым. Секретарша, заглянув на шум, увидела Рудокопову, аккуратно подметающую осколки.

— Марина, будь добра, принеси какой-нибудь мешок для мусора.

— Хорошо, — испуганно кивнула секретарша Марина и быстро закрыла дверь, подумав, что лучше бы Рудокопова на нее наорала. Она толком не поняла, в чем дело, но одно было ясно: сейчас совсем не подходящий момент для разговора с Рудокоповой. Все дела надо срочно переносить на завтра.

Именно в этот неподходящий момент Малевич нажал кнопку звонка у входа в офис. Они с Регаме не привыкли опаздывать, раз назначено на четыре, значит, ровно за пять минут до назначенного времени надо быть на месте.

В суете этого изматывающего дня Рудокопова конечно же забыла, что еще утром договорилась с Малевичем о встрече. Сперва она хотела было извиниться перед букинистами и перенести разговор на другой день, но потом решила, что, поболтав на темы легкие и отвлеченные, скорее сможет расслабиться и собраться для разговора с таможенниками.

Регаме сразу почувствовал в атмосфере офиса какую-то взвинченность, нервозную, почти истеричную напряженность. Но Рудокопова была любезна, улыбалась, спрашивала Малевича о здоровье, а секретарша несла уже кофе с вредным для здоровья, но невозможно вкусным печеньем, и Регаме решил, что даже если гроза пронеслась совсем недавно, то их с Виталиком это может не касаться вовсе. Мало ли у людей поводов хорошо понервничать в этой жизни?..

Между тем Малевич привычно налаживал понтонные переправы для предстоящего разговора. Уже были сказаны все нужные слова о Регаме, о том, что без него многие известные и достойные люди в этом городе прозябали бы без толковых библиотек в унынии и печали. Да что там библиотеки, даже наша литература не сверкала бы несколькими заоблачными поэтическими вершинами, когда бы не его подвижническая деятельность в тени великого мастера. И вообще, Регаме — это эпоха, и он знал всех, и все его знали.

Малевич аккуратно и со знанием дела подводил разговор к сольному выступлению Регаме. Они не договаривались заранее, как поведут разговор, потому что и без того много лет отлично понимали друг друга. Рудокопова уже начинала припоминать, что мама, кажется, ей что-то говорила когда-то. Еще бы не говорила.

— А знаете, Елена, — наконец вступил в разговор и Регаме, — я вот сейчас вспомнил, как мы познакомились с Нютой Александровой. Это было на первом курсе, кажется. На первом, в крайнем случае, на втором. Мы сдавали историю партии. Читал ее у нас доцент Лось. Неприятный был дядька, до сих пор помню, но не в том дело — приятных среди них и быть не могло. А в том, что я эту странную науку вовсе не учил. На лекции к нему не ходил и не читал ничего. Не по принципиальным каким-то соображениям, а просто не до всей этой ерунды мне было. Другие дела, другие интересы. А тут экзамен. Стою я перед дверью, за дверью — Лось, и думаю: что-то надо делать. Такая своевременная мысль меня посетила в тот момент. А в карманах даже шпаргалок нет. Тогда я взял учебник, выдохнул основательно так, заложил его между брюками и животом — фигура позволяла — и застегнул пиджак. Так и пошел сдавать. На дворе стоял уже давно не тридцать восьмой и даже не пятьдесят третий год. И учебник этот был — вовсе не «Краткий курс истории ВКП(б)» товарища Сталина. Это был увесистый кирпич под редакцией группы авторов. «Кирпичом» мы его, кстати, и называли. И предположить, что такой том страниц в пятьсот можно пронести вот так, на теле, без специальных секретных чехлов и карманов, просто застегнув пиджак, способен был не каждый доцент. Фантазии не хватало.

Дальше ничего не помню. Темное пятно. О чем он меня спрашивал, что я отвечал, пользовался я книжкой или нет?.. Все покрыто мраком. Помню, что, прощаясь, он пожал мне руку, сказал, что мыслю я как настоящий молодой марксист, проводил до двери, вручил зачетку с пятеркой и снова долго жал руку. Я из аудитории вышел, а «кирпич» остался там. Но я как-то забыл о нем совершенно и вспомнил только вечером. Однако и тогда не слишком обеспокоился, хотя книга была библиотечная. Даже если эта пропадет, то другую такую достать можно было запросто.

А на следующий день выяснилось неприятное. Оказалось, что Лось вечером, после экзамена, проверяя столы, — вот что он хотел в них найти? — выгреб не только шпаргалки, обычные в таких случаях, но и мой «кирпич». И возмутился страшно. Не понимаю, что ему было не так? Я же не «Плейбой» принес на экзамен. Обычный учебник. Но Лося это почему-то просто взбесило. Схватил он его и помчался в библиотеку. А в библиотеке на полставки работала Нюта Александрова. Мы с ней, кстати, тогда и знакомы-то не были, только после этого случая познакомились. К ней и заявился Лось с моим «кирпичом». «Немедленно, — говорит, — дайте мне формуляр студента, которому выдали эту книгу».

Но Нюта, которой ничего не стоило по номеру на обложке найти мой формуляр, почему-то сказала Лосю, что никому показывать его не велят строгие библиотечные правила, а рассказать, какие книги кому выданы, — это чуть ли не государственную тайну раскрыть. Однако уважаемому Лосю она отказать не может и, конечно, поискав, нужный формуляр найдет. Только не сейчас, потому что поиски — дело долгое, а уже вечер и пора закрываться — начальство следит за этим строго. Одним словом, «зайдите завтра», но в предельно корректной форме. И Лось, воспитанный в почтении ко всяческим ограничениям, запретам и секретам, но также и с верой в возможности нарушить их ради высших целей, безропотно и безо всяких опасений оставил Нюте книгу на ночь. Заменить ее на такую же, но выдававшуюся уже отчисленному студенту, было делом пятнадцати минут. Следующим утром эту мертвую душу, взамен моей, Нюта сдала Лосю.

— Узнаю маму, — рассеянно улыбнулась Рудокопова. — Она никогда не говорит «нет», но если не захочет, то «да» из нее выдавить невозможно.

— Как она, кстати? — спросил Малевич. — Что-то давно уже ни писем от нее, ничего.

— Спасибо. Все замечательно. Просто ей писать не о чем. Самое больше событие в их жизни — это новый кот у хозяина ближайшей пиццерии.

Рудокопова давно уже купила родителям небольшую виллу на Адриатическом побережье Италии и бывала у них раза три в год.

— Но от судьбы не уйдешь, — закончил свою историю Регаме. — Через год эти партийные историки меня все равно вытурили. Совсем другая жизнь началась. А Виталик с Нютой потом дружили много лет.

Рудокоповой было интересно слушать Регаме, и временами ей казалось, что, поддавшись его обаянию, она вот-вот погрузится в атмосферу прежнего времени и прежней жизни, построенной по странным и иногда противоестественным законам, но по-прежнему в чем-то привлекательной и, безусловно, любопытной. И все же что-то ей в этом мешало, то ли предстоящий разговор с таможенниками не позволял полностью отдаться течению рассказа Регаме, то ли было что-то еще. В любом случае, неприятное беспокойство не оставляло ее все время.

Между тем Регаме перешел к делу и заговорил о рукописи, о том, что все ее части — конечно, лучше оригиналы, но если сейчас это сделать сложно, то хотя бы их копии — следует собрать и поскорее передать для изучения специалистам. Он повторил все то же, что говорил Жене Львову в Семипалатинске, а Малевичу и Коробочке накануне у себя дома, и лишь слегка сместил акценты. Рудокопова с ним не спорила.

— Конечно, — согласилась она, — я попрошу, чтобы на завтра подготовили копии документов. Я ведь больше других заинтересована в том, чтобы история этой рукописи была установлена во всех деталях. Вот только как быть со второй ее частью? К сожалению, она попала к законченному мерзавцу — он ведь готов на все, теперь мне это известно точно.

Даже если бы Регаме в этот момент просто промолчал или произнес слова неопределенные, но в то же время умеренно-оптимистические, предположил бы, например, осторожно, что подходы можно найти к любому мерзавцу, или что-то в том же роде, так вот даже в этом случае разговор спасти бы не удалось. Потому что минутой позже Рудокоповой позвонили, и этот звонок мгновенно бы разрушил любые словесные построения Регаме. Но за эту минуту расслабившийся и утративший чувство опасности Регаме успел все испортить сам.

— Не драматизируйте, Елена, я знаком с Чабловым. Думаю, мы сможем с ним договориться. — Регаме говорил уверенно и спокойно — ему не нужно было договариваться с Чабловым, потому что копии обеих частей чабловской рукописи уже были у него.

— Вы с ним знакомы? — холодно переспросила Рудокопова.

— Да, последнюю неделю я с ним работал.

— Вы работали с ним, — бесцветным голосом произнесла Рудокопова. Регаме и Малевича обдало арктическим холодом. Ледяной ветер, мгновенно выжигающий все живое, пронесся по офису. Рудокопова молчала. Молчали Регаме и Малевич. Регаме искал выход из ледяной ловушки, в которую их завела его нерасчетливость, а Малевич пытался вспомнить, не говорил ли он Рудокоповой прежде о том, что Регаме работает с Чабловым. Можно было бы сказать, что она и без того знала это, знала, но запамятовала.

— Елена. — осторожно начал Регаме, но тут тихо заворчал мобильный Рудокоповой.

Тот же голос, который накануне предупредил ее о предстоящем разговоре с Регаме и Малевичем, произнес: «Я же говорил, что эти старые пердуны хотят вас развести и кинуть. Спросите, кстати, у Регаме, почему погиб Евгений Львов». Звонивший отключился.

«Львов!» — в изумлении замерла Рудокопова. Она не просто забыла о нем, она забыла так, словно встречала его в какой-то другой жизни, давней и нереальной. А между тем не прошло и десяти дней с тех пор, как они виделись последний раз перед Семипалатинском. Ощущение неправдоподобности происходящего пригасило эмоции от самого сообщения: Львов погиб. И Регаме об этом знает. Она не знает, но он знает. И молчит, потому что работал с Чабловым. С этим нужно было разобраться. Разобраться быстро, но не сейчас. Сейчас на это не было времени, да и сил у нее не было.

— Я прошу прощения, — поднялась Рудокопова. — Это был важный звонок, мне нужно срочно уезжать. Марина вас проводит. Всего хорошего, Виталий Петрович, — попрощалась она с Малевичем, — я с вами свяжусь, хочу задать еще один вопрос. — И неопределенно кивнула Регаме: — До свидания.

Когда они вышли, Рудокопова вызвала начальника охраны и велела немедленно приставить к Регаме двух человек. Она должна знать о его действиях все.

— Не умею я с ними работать, Виталик, — пожаловался Малевичу Регаме получасом позже, когда, заказав пиво, они сидели в небольшой оболонской забегаловке. — Иногда кажется — понимаю, а иногда, как сегодня. Эмоции, эмоции. У женщин все подчинено эмоциям.

— Не переживай, Костя, — отозвался Малевич, — Леночка успокоится, а я на днях с ней поговорю. Ничего страшного, я думаю.

— Если не договоримся с ней, я просто не знаю, где взять четвертую часть. Просто не знаю. У тебя точно ничего не осталось?

— Абсолютно точно.

— Плохо, — сокрушенно вздохнул Регаме.

В этот же день, примерно в то время, когда Брайан Стоун в последний раз растроганно говорил Регаме «судырьтымой», Коробочку наконец соединили с Чабловым.

— Я по вопросу рукописи, Петро Тодосьевич.

— А что с ней не так? — удивился Чаблов.

— Все в порядке, но хотелось бы поговорить не по телефону.

— Семен, — остановил его Чаблов таким тихим и спокойным голосом, что Коробочка немедленно пожалел об этом звонке. — Времени у меня нет. И с рукописью сейчас все предельно ясно: половина у меня, половина у Рудокоповой. Она не уступит. Я тоже Гоголя ей не отдам. Поэтому и говорить не о чем. Звони мне, только когда будешь держать в руках хотя бы одну страницу из ее бумаг. Оригинал! Копии мне не нужны. Все, будь здоров.

Зная содержание давешней беседы Регаме с Малевичем и Коробочкой, Чаблов действительно не хотел терять время на пустой разговор с букинистом. Кроме того, ему не нравилось, что им пытаются манипулировать, а именно так он понял идею Регаме. Влиять на ситуацию может только он сам, если это делает кто-то еще, то ситуация неизбежно выйдет из-под контроля. Поэтому в половине пятого Чаблов вызвал начальника охраны и протянул ему блокнотный листок с несколькими строчками, которые написал только что.

— Сейчас еще раз позвонишь Рудокоповой со своего номера. Вот текст, прочитай вслух.

— «Я же говорил, что эти старые пердуны хотят вас развести и кинуть. Спросите, кстати, у Регаме, почему погиб Евгений Львов», — прочитал охранник.

— Звони.

Чаблова несильно беспокоила встреча Малевича и Регаме с Рудокоповой. Она ничем ему не грозила в обозримом будущем. Но и хорошего уж точно не сулила. Если ты мог уничтожить враждебный союз еще до его появления и не сделал этого, то не жалуйся, когда он уничтожит тебя.

Наложить хэн тамган и потом закрепить ее — две главные задачи молодого шамана. Не решив их, он никогда не сможет чувствовать себя уверенно и безопасно. Ведь всякое событие может быть изменено с течением времени, и примеров тому множество. Хэн тамган — печать постоянства, ее еще называют клеймом спокойствия, но это название не просто неточно, оно ошибочно в своей сути.

— Ну почему они называют это хэн тамган? — злился Кара Гэргэн. — Где тут печать? Что тут хоть приблизительно похоже на печать? Это вязание носков, шарфов, шапочек для зим, плетение сетей, да что угодно, но только не наложение печати. Я же им не паук, чтобы на каждую костяшку маджонга набросить по петле.

Маджонг в этой истории возник непредвиденно. Накладывая хэн тамган, шаман должен сочинить песню или легенду о своем героическом пути к духам небесным, к подземным духам, а потом о пути назад — на землю. Сложив песню, сперва обучают ей старожилов, делают ее народной и включают в репертуар этнографических ансамблей. Постоянно поступающая энергия песни наполняет конструкцию жизнью, делает ее устойчивой и гибкой.

Вот только Кара Гэргэну такое решение не подходило. Ну какая может быть песня о поиске рукописи? Да еще и не понятно — настоящей рукописи или поддельной.

Больше всего эта история напоминала игру, а значит, и искать нужно было игру. Неплохо было бы привязаться к футболу, например, к Лиге чемпионов с ее неподкупными судьями и непредсказуемыми результатами матчей. Но стоило туда сунуться, как немедленно выяснилось, что футбол уже давно и основательно освоен корпорациями шаманов. Энергия фанатов, хоть и не очень чистая, но живая, хорошо хранится и отлично фасуется. Любителям вроде него места возле стадионов не оставили. То же с хоккеем, теннисом, скачками и греблей на байдарках и каноэ.

Да и бог с ним, с футболом, Кара Гэргэну нужна была небольшая игра недалеко от места действия. Он перебрал множество клубов, легальных и нелегальных казино; он сидел с шахматистами в парке Шевченко и со студентами за преферансом в прокуренных общагах, но нашел ее в подвале седьмого дома по Десятинному переулку.

До этого он никогда не брал в руки маджонг, да и не знал о нем ничего, а между тем игра отлично подходила для его целей. Символика камней позволяла ставить игровые эпизоды в соответствие с «реальными событиями». А то, что всех игроков Кара Гэргэн знал лично, только подтверждало правильность его выбора.

Набор для игры был найден и немедленно куплен в Эдинбурге, в небольшой антикварной лавке на Кокбурн-стрит: старые камни, стертые кости. Коробку, обтянутую тускло-зеленой тканью, Кара Гэргэн положил на предпоследнюю полку в коридоре старой коммуналки. Он сделал это всего за день до того, как ее нашел и уронил Толстый Барселона. Игроки были уверены, что коробка пролежала у них в квартире пятнадцать лет.

Несколько суббот он внимательно наблюдал за игрой в «Ольжином», готовился, составлял комбинации и проверял, как они работают. Кара Гэргэн готовил свою игру, как готовят сражение: расписал все раздачи и сносы, все комбинации, которые предстоит собрать игрокам, все маджонги. Но даже это не помогло избежать случайностей полностью: посреди игры Толстый Барселона вдруг снес не тот камень, едва не обрушив всю конструкцию, и если бы Кара Гэргэн не заметил этого, то не заметил бы никто. Сложно даже представить, чем бы это обернулось.

Только палочки для подсчета очков Кара Гэргэн оставил себе. С их помощью он собирался вязать петли, потому что каждую комбинацию, собранную игроками в «Ольжином», надо было закрепить петлей на силовой линии магнитного поля Земли и накрепко увязать с вызванным ею событием.

Будь он человеком, ему бы пришлось, наверное, раз за разом решать уравнения Максвелла, менять напряженность поля и другие его характеристики, чтобы, сложив ближайшую силовую линию петлей, набрасывать ее на очередной конг, выложенный игроками при расчете. Возможно, так было бы даже проще — взял бы он у Тани ноутбук, нашел бы в Интернете программу для численного решения уравнений Максвелла и только подставлял параметры, выбирая петли нужных форм и размеров.

Но проще не получалось, потому что шаманская наука ничего не знала ни о Максвелле, ни об уравнениях Максвелла, ни даже о его демоне, знакомом всем студентам-двоечникам. Зато знала она множество петель и узлов, способных закреплять силовые линии полей вокруг нужных событий и предметов, ведь никакой «констриктор», даже знаменитый и безотказный «двойной констриктор», справиться с ними не мог.

Так кто же виноват, что выбрал он маджонг с его четырьмя кругами по четыре игры в каждом и тремя-четырьмя комбинациями конгов или пангов, составленных за игру каждым игроком? Это не говоря о собранных маджонгах, не считая цветов, сезонов и прочих необязательных, но при подсчете очков совсем не лишних мелочей.

Масштабность и неразрешимость задачи подавляла. Да и узлы на силовых линиях вязать оказалось не просто, хоть шаманские, хоть морские, хоть обычные хозяйственные. Силовые линии только со стороны выглядят тонкими и безобидными, а поди натяни ее да завяжи на ней узел.

Кара Гэргэн с тоской смотрел на полную событий неделю, отделявшую его встречу с Рудокоповой на Пьяном углу от ночной аварии на пустынной дороге Семипалатинск — Барнаул, и понимал, что потратит месяц, даже больше — месяцы, прежде чем все их увяжет между собой и закончит накладывать хэн тамган.

Вот был бы он электромагнитной волной, завязал бы все мигом — со скоростью света набросил бы петли и затянул их правильными шаманскими узлами, такими, что и не развяжутся, но и не затянутся в тугие, жесткие шишки, от встречи с которыми потом ломаются электроприборы даже самых надежных производителей. «Был бы он волной. — продолжил безрадостно мечтать Кара Гэргэн и тут же хлопнул себя по лбу: — А почему «был бы»?.. Что значит «был бы»? Кто ж ему мешает?» Решение, как всегда, лежало на самом видном месте.

Это ведь только свободный выбор шамана определяет форму его существования — тело он, или поле. Он может быть и тем и другим и даже тем и другим одновременно, не нарушая при этом только лишь закон сохранения энергии: чем сильнее поле шамана, тем слабее и незаметнее становится его тело. Что вообще за странная идея пришла ему в голову — вручную гнуть силовые линии магнитного поля Земли, когда у него есть отлично приспособленный для этого природный инструмент?

Оставалось определить частоту, на которой он будет излучать, но и тут выбор был невелик — все волны с частотой больше трехсот гигагерц ему не подходили: он не собирался представать перед озадаченными учеными и сонными обывателями ни серией вспышек гамма-излучения, ни чередой несущихся по ночному небу и эффектно взрывающихся огненных шаров. А волны длинные и средние для его задачи были инструментом все-таки слишком грубым. Поэтому Кара Гэргэн выбрал безобидный и уютный УКВ-диапазон с длиной волны от одного миллиметра до десяти метров. Конечно, трястись с частотой в несколько миллиардов колебаний в секунду — удовольствие на большого любителя, и у него от этого начинали ныть зубы. Но если недолго, то потерпеть все-таки можно. Кстати, многие шаманы уверены, что пребывать в состоянии электромагнитного поля для них естественнее, чем в теле человека.

Он почти не сомневался в успехе, когда расположился по-хозяйски в диапазоне ультракоротких волн и на несколько секунд почти весь обратился полем, чтобы изящно и надежно связать неоконченную партию в маджонг с событиями последней недели его жизни. Его излучение на несколько минут оставило полгорода без мобильной связи, а растерянные техники еще два часа не могли вывести из глубокого обморока передатчики на Сырецкой телебашне. Но Кара Гэргэн даже не обратил на это внимания, потому что сделать главное — наложить хэн тамган — ему в этот раз не удалось.

Все было просчитано верно и без ошибок, партия сыграна, а сам он по-прежнему оставался шаманом, и это он считал главным подтверждением правильности выбранного алгоритма. Но печать постоянства не появилась. Значит, что-то важное он не учел, что-то забыл, и это было неожиданно и странно.

Он еще раз проверил все связи, не нашел ни одной ошибки и решил удвоить мощность излучения. Возможно, дело было в этом, возможно, слишком много комбинаций пришлось увязывать одновременно и ему просто не хватило мощности. Кара Гэргэн включил излучение, и петли силовых линий мгновенно легли на заданные комбинации камней в маджонге. Тут же сгорела дюжина базовых станций мобильной связи, три понижающих трансформатора в окрестных дворах были отключены автоматикой и вышел из строя единственный работавший в это время блок шестой киевской ТЭЦ.

Но стоило вернуться в привычное физическое состояние, как завязанные им петли на силовых линиях магнитного поля Земли немедленно распустились. Наложить хэн тамган опять не удалось. Значит, дело было не в игре и не в его расчетах. Причина была в чем-то постороннем, а Кара Гэргэн даже приблизительно не знал, где ее искать.

Что делают шаманы, попав в тупик? А что в таких случаях делают люди? Прежде он взял бы что-то почитать, чтобы отвлечься и дать усталому мозгу возможность оценить ситуацию по-новому. Что угодно: любой глянец, оказавшийся случайно под рукой, спортивную газету «Команда», де-тективчик или воспоминания маршала, сперва любимого царем и войсками, но затем забытого всеми надежно и навсегда.

Почему бы ему и теперь не почитать что-нибудь? Например, рукопись, за которой Рудокопова отправила его в Семипалатинск. Ему давно уже надо было собрать ее и прочитать целиком. Хотя бы для того, чтобы расстаться с ней окончательно.

Половина архива лежала в сейфе Чаблова, половина — в сейфе Рудокоповой. Это Кара Гэргэн знал наверняка, это он уже сыграл. Но едва он подумал о рукописи, как немедленно понял, что дело в ней, именно в ней, это она не дает ему наложить хэн тамган. Только что же с ней не так?

Что вообще может быть с ней не так, если ему не важно, Гоголь это или не Гоголь? Достаточно того, что она есть. Или ее нет?..

Несколько мгновений спустя он точно знал, что рукописи нет. И не было никогда.

— Напомни мне, — попросил его Кай Данх, — как ты собирался договариваться с Батюшеком?

Напоминать было не о чем — они никогда не говорили на эту тему, и своей просьбой Кай Данх только приглашал Кара Гэргэна к такому разговору.

— Я не стану с ним договариваться. Нам же нельзя — ни мне, ни тебе. Сам же говорил.

— Не то чтобы совсем нельзя, — Кай Данх неопределенно покачал головой. — Но лучше, чтобы разговор прошел без нас.

— Вот он и пройдет без нас.

— Хорошо. Кто же тогда с ним встретится? И о чем они будут говорить?

Совсем недавно эти детали Кай Данха не интересовали. Теперь он сам завел разговор, значит, что-то изменилось, и нужно спешить.

— Батюшек — коллекционер. Ты знаешь это? Он библиофил.

— Не знал. Кроме того, что его предприятия — это половина промышленного производства области, я о нем вообще ничего не знаю. Так, значит, библиофил. Что нам это дает?

— Есть одно издание, ради которого он выполнит любую просьбу. Например, убедит акима области уволить главного по природным ресурсам и назначить нового. Мы ведь с тобой — природные ресурсы. А сам Батюшек не охотник, так что даже легкого внутреннего сопротивления эта мысль у него не вызовет. Сейчас самое время решить, кого мы хотим видеть в управлении природными ресурсами. Нужен такой, чтобы смог отменить все неофициальные разрешения на охоту в заповеднике, а непонятливым охотникам не побоялся дать по морде. Нужен жесткий и преданный парень. А мы должны обеспечить ему защиту. Есть у тебя кто-то?

— Вот, значит, какой подход, — ухмыльнулся Кай Данх. — Административный.

— Что-то не так?

— Наоборот. Бюрократия непобедима. Если она с нами, то непобедимы и мы.

— Бюрократия потому непобедима, что она ни с кем. Может показаться, что она с победителем. Но даже это не так, и победителю заблуждаться не стоит.

— Хорошо, — не стал спорить Кай Данх. — Рыжий Коля справится. Для нас сейчас главное, чтобы вместе со степью на нас не пошли люди. Надо отсечь людей. А Коля кого хочешь отсечет. За него я спокоен. Давай вернемся к тому, с чего начали. Кто будет говорить с Батюшеком?

— Регаме, конечно. Его книга, ему и говорить. К тому же он как-то уже обещал Батюшеку подумать. Вот и подумал.

— А он подумал?

— Думает. Хочешь с ним встретиться? — Кара Гэргэн решил не говорить, что сможет убедить Регаме, если это понадобится. Пусть выглядит так, что Регаме согласился после разговора с Кай Данхом. К чему всем знать о подарке Тэн?

— Обязательно нужно встретиться. И поскорее.

— Этой ночью?

— Можно и этой. Зачем откладывать?

Кара Гэргэн отчего-то был уверен, что Кай Данх отправится камлать за баню, в небольшой загончик, который суровая жена отвела ему для работы. Куда же еще идти зимней ночью? Но старик впряг себя в шаманскую сбрую, привычно взгромоздил за спину бубен и коротко сообщил Тане, наблюдавшей за их сборами: «Мы — в лес. Будем утром».

Кара Гэргэн помахал дочке шамана и отправился следом, размышляя о том, что Кай Данху, должно быть, ужасно неудобно тащить на горбу по снегу этот парус, и если ветер сорвется с сопки и понесется им навстречу, то старик, пожалуй, на ногах не устоит. Впрочем, Кара Гэргэн не сомневался, что тот знает, что делает.

Черный ночной лес ничем не похож на дневной. И дело даже не в том, что он выше или гуще, хотя, конечно же, он выше, гуще, да и глуше. Ночной лес — это другая жизнь, и подчинен он другим силам. Но если человек во власти этих сил чувствует себя незваным гостем, что ему и дают понять на каждом шагу — подворачиваясь под ноги и валя на землю невесть откуда взявшимися корнями, расцарапывая лицо случайными сухими ветками, пугая шорохами, хрустами и тяжелыми вздохами, доносящимися из темноты, — то шаман, если конечно, это шаман лесной, приходит в ночной лес как в дом близкого друга.

Здесь всё его, и все здесь ему рады. Даже густой зимней ночью в лесу найдется достаточно света, чтобы не смущать гостя глухими потемками. Нужные дороги сами расчищаются и ложатся перед ним, ненужные уходят в стороны, а если за спиной у него большой шаманский бубен, то ветви деревьев по краям будут аккуратно подняты так, что ни один сучок даже случайно не зацепит и не испортит любимую игрушку шамана.

Если же двум шаманам в дороге нужно поговорить, то ни один любопытный нос не возникнет между ними, ни одно настороженно поднятое ухо не услышит ни слова из их разговора. Поэтому, спросив Кай Данха, что делать, если наложить хэн тамган не удается, Кара Гэргэн рисковал не больше, чем если бы задал этот вопрос у него дома. Разговор останется только их разговором, и ничьим больше.

— Как «что делать»? Бороться и искать, найти и запечатать. Так у Каверина?

— У лорда Теннисона, — автоматически поправил Кара Гэргэн.

— Ладно, неважно. Причин может быть всего две: либо ты что-то не продумал, либо тебе мешают.

Но я не думаю, что это чьи-то козни. Расскажи мне в общих чертах, в чем там у тебя дело.

— Началось все с рукописи.

— Та-ак, — вдруг засмеялся Кай Данх. — И тебя тоже занесло на этот скользкий путь. Что за рукопись?

— «Мертвые души». Николай Васильевич Гоголь. Том третий.

— Прекрасно. От души тебя поздравляю.

— С чем?

— Ты попал в хорошую компанию.

— К Гоголю? Спасибо.

— Если бы только к нему… Ладно. Что же не так с твоей рукописью?

— Ее нет. Прежде она была. Ее читали, держали в руках. Я сам видел несколько страниц.

— А когда пришло время наложить хэн тамган, оказалось, что рукописи нет. Правильно?

— Да. Именно так и оказалось.

— Так обычно и бывает. Тебя еще что-то смущает или дело только в рукописи?

— Нет, больше ничего. Но мне и этого хватает.

— Тогда все в порядке. Дело в том, что этой рукописи действительно нет. Нет и никогда не было. Ты ее еще не написал.

— Я? Не написал? — Этот разговор в зимнем ночном лесу и прежде казался Кара Гэргэну немного странным. Теперь же он стал просто абсурдным.

— Никто не написал. Ни ты, ни Гоголь. Ни кто-то другой.

— Стоп! Не понимаю! Откуда известно, что Гоголь ее не писал?

— Но это же очевидно, дорогой мой, — Кай Данх обернулся к нему, и бубен огромным веером погнал легкий снег над землей. — Если бы кто-то уже написал третий том, то рукопись была бы, и ты спокойно наложил бы хэн тамган. Но ее нет, а значит, не было. Так что садись и пиши сам.

— Вместо Гоголя? — не поверил Кара Гэргэн.

— Вот это, скажу я тебе честно, — вздохнул Кай Данх, — момент деликатный. Можно было бы и вместо Гоголя, но уж очень с ним все непросто. Гоголь ведь иной раз писал для таких заказчиков, о которых нам с тобой лучше и не знать ничего. Думаешь, «Страшная месть» просто так появилась? Или «Ночь накануне Ивана Купала»? У него же в каждой повести описан путь шамана. Кто ему нашептывал все это? Какие косматые рыла? А «Мертвые души»? Это же просто инфернальный кошмар! Как хочешь, а я не удивлен, что он не дописал свою поэму. И ты к нему лучше не приближайся, а то, кто знает, на чьи судьбы может неожиданно лечь твоя печать. А потом навсегда будешь связан с какой-нибудь дремучей нечистью, отравившей ему жизнь.

— Значит, Гоголю мой третий том «Мертвых душ» лучше не приписывать. Но и свое имя я не смогу под ним поставить.

— Нет, конечно. Что за странная идея? Познакомься с окружением Гоголя последних лет и выбери кого-нибудь подходящего.

— А ему это ничем не грозит?

— Они все давно умерли. Что еще может им грозить?

Кай Данх вышел на широкую поляну, с которой была хорошо видна близкая вершина сопки с тяжелыми звездами над ней, и остановился, оглядываясь. Кара Гэргэн встал рядом с ним.

— Все, мы пришли. — Кай Данх понюхал морозный воздух, вдыхая как-то не по-человечески глубоко и часто.

— Разжечь костер?

Кай Данх посмотрел на него незнакомым, неузнающим взглядом и мотнул головой: «Зачем костер? Помоги мне снять бубен и отойди лучше в сторону».

Кай Данх готовил камлание быстро и привычно. Так, почти не глядя, сортирует карты перед началом торговли старый преферансист, так расставляет камни в ожидании первого хода опытный игрок в маджонг. Они еще не включились в игру, они лишь настраиваются на нее, пытаются прочувствовать заранее, будут ли благосклонны к ним в этот раз духи игры, поддержат ли нужным прикупом или вовремя сделанным сносом партнера. Установить эту связь важнее всего, важнее даже самой игры, и потому так сосредоточены они на простых, повторяющихся раз за разом движениях.

Вот и Кай Данх, утаптывая на поляне снег, не принял помощь Кара Гэргэна, но весь погрузился в быстрый, решительный танец, однообразные па которого напоминали о вечной и бескомпромиссной, не знающей жалости борьбе с гадами земными. Он яростно вколачивал правую ногу в снег, словно метил в голову змее, оказавшейся под ногами. Потом вбивал рядом левую и дважды притаптывал на месте, после чего снова делал шаг правой, и все повторялось.

Бурча что-то яростное, Кай Данх шел по расширяющейся спирали, оставляя за собой ровную и хорошо утоптанную снежную площадку.

Он едва не дошел до Кара Гэргэна, но вдруг остановился, оглядел уже немаленькое пятно утоптанного снега с бубном, лежащим посредине, и тяжелой рысью посеменил назад раскручивать «пружину». Старое правило запрещало шаманам начинать камлание, не сравняв количество кругов, замкнутых ими по часовой стрелке и против нее.

Зрелище приземистого шамана, бегущего зимней ночью по кругу к огромному бубну, что-то уже напевающего, и слегка раскачивающегося на бегу, при других обстоятельствах могло бы насмешить Кара Гэргэна — бегущий Кай Данх был похож на невысокую, толстую и невозможно деловитую обезьяну. Но напряжение, вызванное волей Кай Данха, уже сгустилось над лесной поляной. И Кара Гэргэн мог лишь стоять на краю круга, вытоптанного Кай Данхом, и молча наблюдать за ним.

Наконец пружина была раскручена, и Кай Данх с бубном в руках встал в центре круга. В его камлании не было обжигающей ярости Тэн, не было и расслабленного разгильдяйства Кара Гэргэна. Кай Данх камлал так же, как когда-то читал доклады на отчетно-выборных собраниях; он бил в бубен часто, но отрывисто, не давая звукам на ночной поляне слиться в единый поток.

Деловито и четко он сообщил духам, что ему, медведю Кай Данху, и его другу лосю Кара Гэргэну нужна помощь, и об этой помощи они пришли просить сюда, на место постоянной встречи духов и шаманов леса. Кай Данх объяснил, что шаманы степи опять готовятся напасть, и это нападение может быть опаснее предыдущих, потому что теперь в нем участвуют и люди. Это грозит им всем: лесным шаманам, духам леса, всему лесу, наконец, и, чтобы помешать степи объединиться с людьми в войне против леса, Кай Данху и Кара Гэргэну сейчас нужно встретиться с одним человеком, но встреча эта без помощи духов леса невозможна.

Тут Кара Гэргэн вдруг увидел, что Кай Данх давно уже не просто похож на медведя. Да и в нем самом разглядеть лося теперь мог бы не только внимательный взгляд Тэн. Любой случайный наблюдатель увидел бы в эти минуты на поляне невысокого, но мощного бурого медведя, уверенно ведущего разговор с духами леса, и лося, мирно стоящего неподалеку. И то, что он не заметил, как стал лосем, как поднялись у него рога, а вместо полноценных ступней с пятками и пятью пальцами выросли копыта, значило лишь, что он был лосем и прежде. Конечно, Кара Гэргэн знал, что он лось, ему это говорили все и не раз. Но он воспринимал это скорее как метафору, а вот так, в прямом смысле, он почувствовал себя лосем только теперь, стоя в снегу и слушая камлания Кай Данха.

А Кай Данх между тем закончил общение с духами и подошел к Кара Гэргэну:

— Все. Сейчас он будет здесь.

— Кто будет здесь? — Кара Гэргэн не сразу смог отвлечься от мыслей о своей лосиной природе.

— Да приятель твой, — раздраженно буркнул медведь. — Счастливый обладатель Агриппы, с которым ему скоро предстоит расстаться.

Кара Гэргэн начал всматриваться в густо — темные очертания леса, обступавшего поляну, и вдруг подумал, что не может даже представить себе Регаме, бредущего по этому снегу навстречу к ним. «Как вообще он может появиться здесь?» — вяло размышлял Кара Гэргэн, разглядывая ночную поляну, когда неожиданная вспышка ужаса обожгла его лосиное тело.

— Волк, — просипел он, увидев, как на краю поляны хищно вспыхнула пара волчьих глаз. — Волк! — взревел лось и рванулся в лес.

— Да стой ты! — рявкнул на него медведь. — Стой! Кого ты хотел увидеть? Мамонта? — И когда лось опомнился, коротко велел: — Становись рядом. И не давай воли своей звериной природе. А то однажды так лосем и останешься.

Между тем волк приближался к ним, но вел себя при этом странно. Он двигался необычным, не волчьим аллюром. Он бежал мелким шагом, высоко поднимая передние лапы.

— Что он себе вообразил, интересно? — проворчал медведь. — Что он конь маршала Жукова?

Только теперь, приходя понемногу в себя, Кара Гэргэн подумал, что этот волк, наверное, и есть Регаме.

— Почему он так странно бежит?

— Он спит, — ответил Кай Данх. — Ему снится, что он волк. Такой вот необычный волк. И мы ему снимся.

Волк выбежал на участок поляны, вытоптанный Кай Данхом, покрутил головой и сел посредине:

— Здорово, лесные жители, — довольно ухмыльнулся Регаме. — Еле вас нашел.

— Привет, — поднял лапу медведь.

— Привет, волк, — повторил за ним и лось.

Конечно, это был Регаме. Теперь Кара Гэргэн отчетливо увидел это и почувствовал себя спокойнее, хотя, если бы ему дали волю, то он ушел бы в лес немедленно. Подальше от этих хищников.

— Забавный маскарад. Никогда не был волком, — Регаме ударил несколько раз хвостом по снегу. — Самочувствие отличное.

— Рад, что тебе нравится, — вежливо оскалился медведь. — У нас не так много времени.

— Да пустяки, — волк Регаме был бодр и говорить о делах не желал. — Я бы, например, сейчас поохотился бы с удовольствием.

— Может, как-нибудь в другой раз? — осторожно предложил лось.

— Вы, травоядные, такие заторможенные. Все у вас «завтра» и «в другой раз». Давайте загоним зайца! Сейчас, а? Я пока шел к вам, одного учуял. Мы быстренько!

— Нет, сейчас мы никуда не пойдем, — решительно поднялся медведь. — Но в следующий раз можно. Сегодня договариваемся по нашим делам, в следующий раз — охота. Обещаю!

— Скучные вы какие, — огорчился волк. — «Следующий раз» звучит как «следующая жизнь». Ладно. Так что вам от меня надо?

— Надо, чтоб ты встретился с твоим другом Батюшеком.

— Я буду волком? И что, мне опять тащиться в Семипалатинск?

— Нет, не волком и не в Семипалатинске. К чему этот риск?.. Встретитесь в Москве, например. Продашь ему своего Агриппу. Все равно больше, чем Батюшек, тебе за него никто не даст.

— Идея неплохая. Только я пока не собирался его продавать.

— Собирался, — подал голос лось.

— Нет, не собирался. Только думал, что если будет подходящий случай, то, может быть, стоит подумать.

— Так это и есть подходящий случай, — в один голос ответили медведь и лось.

— А вам-то это зачем? — удивился их единодушию волк.

— Ты ему продашь Агриппу, только если он добьется запрета на охоту в этом лесу. Такое непременное условие.

— Но волкам-то можно будет здесь охотиться?

— Волкам можно, — кивнул медведь. — Медведям тоже.

— Ладно, я подумаю.

— Подумай, конечно. Батюшек тебе позвонит послезавтра.

Возвращались молча. Кай Данх был измучен, шел тяжело, и казалось, едва тащит свой бубен. Кара Гэргэн, хоть и не камлал этой ночью, но после всех трансформаций, после обращения в лося, тоже был сильно вымотан.

Теперь, думая над словами Кай Данха о том, что отрывки третьего тома «Мертвых душ» ему предстоит написать самому, Кара Гэргэн уже не испытывал прежней растерянности. Он знал и что напишет, и как это сделает. Надо только не ошибиться с выбором «автора». Сперва Кара Гэргэн хотел отдать третий том славянофилам — Хомякову, братьям Аксаковым, но потом подумал, что тут нужен кто-то менее заметный, фигура скромная и никому не известная.

Автора еще предстояло поискать, и найти его, возможно, окажется не так просто. И все же ощущение скорого конца большого дела, близкого успеха, не оставляло Кара Гэргэна. Он уже видел свою печать постоянства. Она лежала перед его мысленным взглядом величественная и прекрасная, закрывая сложным трехцветным узором часть его жизни, заметно превосходящую размерами одну лишь последнюю неделю. Ее ответвления дотягивались не только до первой его встречи с Рудокоповой, но и до каких-то давних, незначительных событий, забытых им давно и, казалось, навсегда.

— А если Регаме вдруг все забудет? — спросил Кара Гэргэн, когда они уже вышли из леса.

— Все не забудет, — уверенно ответил Кай Данх. — Что-то, конечно, в голове у него спутается, что-то выпадет из памяти, но главное он запомнит.

— Что за странная публика собралась сегодня в «Ольжином», — окинул взглядом зал Старик Качалов. — Такое впечатление, что здесь открыли гей-клуб, а нам забыли сказать.

Действительно, все столики в зале были заняты мужчинами, демонстративно сосредоточенными на своих партнерах.

— Двоих, положим, я немного знаю и точно тебе скажу, что они не геи ни разу, — не согласился Толстый Барселона. — Те, что бумажки перекладывают, это Борик с Петровки и еще один довольно известный библиофил, не помню, как его зовут. Но две другие пары — действительно странные типы. Кстати, Сонечка, будь добра, передай мне правила.

— Барсик, не убивай меня, — взмолился Старик Качалов. — Если даже ты затеял Большую игру, значит, мир совсем съехал с панциря гигантской черепахи, и мне придется срочно пересматривать свои взгляды на мироустройство. К тому же три Большие игры подряд — это вообще нечто небывалое в нашей достаточно долгой практике, тебе не кажется? Против этой сомнительной затеи восстает не только здравый смысл, но и теория вероятностей. Не гневи судьбу, Барселона, играй по-человечески.

— На самом деле, Качалов, все просто, — хрустнул пальцами и потянулся Толстый Барселона. — От меня уже ничего не зависит. Если ты или кто-то другой снесет Западный ветер или я возьму его из Стены, то у меня будет Большая игра, а если никто его не снесет и Стена не будет ко мне благосклонна, то и Большой игры не будет.

— Ты не должен был этого говорить, — возмутился Старик Качалов. — Ты пытаешься повлиять на наши решения. Теперь я должен брать в расчет не только свои планы в игре, но и твои слова. А они наверняка лукавы. Ты ведь понимаешь, что после них я ни за что не снесу Западный ветер, даже если он будет стоять у меня поперек горла, не давая вздохнуть. А раз ты это понимаешь, то, наверное, хочешь вынудить меня сделать какой-то другой снос. Хорошо, что я не знаю какой. Черт возьми, Барселона, я не желаю думать на эту тему!.. Сношу три иероглифа!

Все выжидающе посмотрели на Толстого Барселону.

— Вы что? — Барселона невинно похлопал глазами. — Ходите, ходите.

Зеленый Фирштейн снес шестерку дотов.

Все опять выжидающе глянули на Толстого Барселону, но тот сделал вид, что не замечает этих взглядов.

Сонечка снесла три бамбука.

Игроки привычно уткнулись взглядами в Толстого Барселону.

— Да что вы прямо!.. Вы теперь всю игру будете на меня таращиться?

— Нет, — ответила Сонечка. — Просто сейчас твой ход.

— Извините.

Барселона взял камень из Стены и тут же его снес:

— Тоже три бамбука. Камни плохо перемешаны.

Старик Качалов надолго задумался. Потом с ненавистью посмотрел на Толстого Барселону:

— Мне наплевать, что там тебе нужно для Маджонга. Сношу Восточный ветер.

Сонечка, Зеленый Фирштейн и Старик Качалов дружно посмотрели на Толстого Барселону. Он ласково улыбнулся им, взял Восточный ветер, поставил его рядом со своими камнями и объявил:

— Маджонг.

— Вот гад, — стукнул кулаком по столу Старик Качалов. — Убить тебя за эти фокусы. Показывай.

— Тринадцать чудесных фонарей.

— Три ветра, четыре дракона, панг на единицах, панг на девятках и твой Восточный ветер, — перечислил Старик Качалов состав комбинации. — Тысяча шестьсот очков, как у Сонечки.

— Да-а, — протянул расстроенный Зеленый Фирштейн, — вот это игра.

— Вот ты ж гад, — еще раз возмутился Старик Качалов, читая описание Большой игры. — Так тебе было неважно, какой ветер. Тебе было все равно — Западный, Восточный или, там, Южный. Тебе был нужен любой благородный камень, и все. Ты заставил меня выбирать между Восточным и Западным, когда выбора уже не было.

— Старик, это мастерство. Учись, пока я жив, — скромно улыбнулся Барселона Старику Качалову.

Регаме проснулся от звука собственного голоса. Что-то снилось ему, что-то яркое и важное. Что-то очень необычное. И конечно же, он все забыл.

Как-то странно устроены наши сны. Вот только что мы это видели — все было так естественно, живо, неотличимо от реальности: жесты, интонации, какие-то намеки, слова, то легкие, то неприятные. И даже мысль успела проскользнуть: уж на этот раз точно не сон… Игра какая-то была. Было мгновенное счастье, был ужас. Ведь было же! И где все это? Куда девается вместе с легким или горьким вздохом: приснилось?.. Что это такое? Рутинная работа астроцитов? Пара капель аденозина на рецепторах нейронов? Хорошо, допустим. Допустим, это лишь биохимия, процессы, укладывающиеся в строчки формул. Но почему наши сны, забытые в первые минуты после пробуждения, забытые, казалось, надежно и навсегда, вдруг опять откуда-то возникают, всплывают тихими, тяжелыми рыбинами из глухих инфернальных глубин? Из каких подводных нор поднимаются они? И еще одно: почему наши сны иногда сбываются?..

Промучившись все утро, но так и не вспомнив, что же ему снилось, Регаме поехал на Петровку.

В былые времена Петровка встречала его, как большая провинциальная семья встречает любимого столичного родственника, в меру успешного, но не забывшего своих родных, оставленных в глубинке, не зазнавшегося и готового помочь, если что. Из-за каждого второго прилавка продавцы тянули Регаме руки и на вопрос «что нового?» следовало не обычное у людей не близких «все нормально», а получал он полный комплект местных слухов, в аккуратном умозрительном переплете. Ему были рады и Семен Савельич, державший семь точек с эзотерикой, провонявший своими ароматическими палочками все окрестности так, что даже в железнодорожных отстойниках пахло не креозотом, а горелым сандалом; и Толичек, первым приспособившийся покупать рано утром, в дикой части Петровки — «на камнях» — всяческий книжный хлам, а уже после обеда выставлявший его вычищенным, по ценам набережной Монтебелло; и Кот с сестрой его Наташей, взявшиеся в незапамятные времена продавать мою первую книжку; и местный рецензент Тортилла, которой каждую субботу продавцы передавали стопку свежих книг для прочтения — надо же хоть приблизительно знать, чем торгуешь и что хвалить покупателю; и Матвей Рваный Гастрит, у которого всегда можно было найти любое издание о Киеве; и Георгий Иванович «Полковник», продавший нам когда-то свою библиотеку по пушкинистике, ее опись он сделал в книге учета личного состава по форме номер один; и Валера — главный по письмам и рукописям; и еще один Валера, речь о котором впереди; и Саша Морозов, скупающий сюрреалистов с дадаистами на всех языках мира, даже таких, о которых никто, кроме авторов, не подозревает; да и сам я не раз видел там Константина Рудольфовича, легкой походкой скользившего от лотка к лотку, от контейнера к контейнеру, от одних знакомых к другим.

Прежде так все и было, но теперь Петровка уже не та. Книги отступают, сдавая ряд за рядом цифре: компьютерным играм, фильмам, скачанным с торрентов, альбомам с аудиотреками, взятым оттуда же и подвергнутым беспощадной вивисекции форматом mp3. Пропадают из-за прилавков знакомые лица, а среди покупателей тихо снуют, шмыгая вечно текущими носами, мелкорослые невыразительные личности, предлагающие сиплой скороговоркой: бдсм?.. зоофилия?.. нет?.. тогда обычная порнушка?..

Регаме прошел почти половину рынка, прежде чем увидел первого знакомого. Это был Валера, но не Валера Валидол, которому Регаме продал когда-то письма Демьяна Бедного к сестре его в Александрию Кировоградской области, а потом два года выслушивал вздохи и стоны — письма оказались никому не нужны и не интересны, — можно подумать, Регаме их сам писал. Нет, это был Валера Переплет, поднявшийся на продаже реставрированных им Брокгаузов. Прежде он, как и многие здесь, бегал за советом к Регаме и по пустякам, и по серьезным покупкам, но очень быстро, едва не прежде всех, сообразил и где брать информацию, и как работать. Недавно Переплет открыл на Петровке небольшой с виду, но вместительный двухэтажный магазинчик, а Регаме теперь и сам временами заглядывает к нему — то цену на редкую книжку уточнить, то спросить, не попадалось ли тому нужное издание.

Валера Переплет был рад видеть Регаме, но в магазине томился ожидающий покупатель, и потому он попросил Константина Рудольфовича подождать минуту-другую. Регаме и сам толком не знал, зачем ему нужен Валера, а потому готов был ждать сколько потребуется.

Он пошел вдоль полок, рассеянно разглядывая корешки собранных в магазине книг и думая, что, конечно же, Переплет — это не Бидон. У Переплета все предельно рационально, все логично и разумно, все продумано, а потому уже на пятой минуте даже самый случайный покупатель найдет здесь именно то, что ищет. Если он вообще что-то ищет. У Бидона же было иначе, но и в его хаотичном мире, несомненно, была своя прелесть — разыскивая нужную книгу, можно было захватить и пять ненужных, но оттого не менее интересных. Взять того же Петрония, купленного у Бидона в последнюю их встречу… Тут Регаме хлопнул себя по лбу — ведь накануне он брал с собой Петрония, чтобы показать его Стоуну, но совершенно забыл о книге, и с тех пор она лежала у него в портфеле. Так вот, у Переплета он никогда бы не купил ее за бесценок, а у Бидона — запросто. Тут Регаме огорчился, что все у него свелось к меркантильным рассуждениям. А ведь главная прелесть Бидона была в том, что в нем так необычно и так ярко реализовался божественный творческий замысел. Бидон был уникален. Без него, конечно, мир стал беднее и потускнел.

Регаме поднялся на второй, еще не полностью заполненный книгами этаж магазина. Тут было пусто и тихо. Удивительно тихо для вечно шумной в это время Петровки. Здесь Переплет собрал специальную литературу: физику, химию, биологию. «Способы повышения яйценоскости домашней птицы в Приморье». «Основы кормления свиней по интенсивной технологии». «Чем мы только не занимаемся, — мелькнула мысль, пока Регаме продолжал не спеша разглядывать обложки, — и сколько же существует проблем, мыслями о которых нам так важно поделиться».

С платформы «Петровка» донесся невнятный голос диспетчера, и вскоре послышался нарастающий шум приближающегося состава. Поезд шел быстро, рассекая тишину и пространство, но Регаме вдруг показалось, что время неожиданно сгустилось вокруг него. Замедлилось все — и движение поезда, и течение слабых воздушных потоков сквозь ненадежные стены магазина. Замедлились и его реакции. А когда, наконец, грохот пустых вагонов обрушился на сооружение Переплета, рука Регаме, снимавшая с полки очередную книгу, мелко и часто задрожала. Конечно, дело было только в том, что завибрировало все хлипкое строение, собранное Переплетом бог знает из каких строительных отходов. Взяв книгу в руки, Регаме прочитал: «Ю.П. Язан «Охота на копытных. Лось, косуля, кабан».

Меньше всего думая в этот момент о книге, Регаме раскрыл ее и глянул введение:

«К началу XX в. во многих лесах России лоси исчезли полностью, в других — встречались в небольшом количестве или находились под угрозой уничтожения. По этой причине Советское правительство предприняло ряд мер для сохранения и восстановления численности этих ценных зверей. Прошли годы, и лоси стали одними из самых многочисленных обитателей наших лесов.» — читал Регаме, едва понимая смысл прочитанного. Мысль ускользала, слова едва читались, но Регаме и не пытался их понять. Детали и подробности ночного сна вдруг начали подниматься из тайников его памяти. Сон всплывал частями, обрывками, но память и сознание немедленно находили нужные стыковочные узлы, соединяли части в целое, выстраивая их в хронологической последовательности.

Он был волком. Старым, но сильным, крупным хищным зверем. Он шел по ночному лесу, по свежему снегу, обходя вырубки и буреломы, и удивительное ощущение полноты сил и власти над этим лесом и этой ночью наполняли его. Он все знал, он все чувствовал: зайца, затаившегося в яме под корнями ели, поваленной бурей, старого лиса в норе, семейство белок и куницу, собравшуюся на охоту. И еще он знал, что недалеко от безлесой вершины небольшой сопки, под яркими, пронзительными звездами зимней ночи его ждут лось и медведь.

— Шиклдр ба, — увидел его медведь и мотнул мордой, не то здороваясь, не то приглашая Регаме подойти ближе.

— Шиклдр ба, волк, — повторил за ним лось.

— Вау-ту гаа, — ответил им волк Регаме старым волчьим приветствием.

— Каратуча, тангра кара? — спросил его лось.

— Кара, — не стал вдаваться в подробности Регаме, — тол кара, лось. — Он выбрал место на равном удалении от медведя и лося, с которого оба они были хорошо видны. Инстинкты не позволяли ему подойти ближе, чувство достоинства не давало сесть дальше от них.

— М-м… Танграча, волк, — перешел к делу медведь, — тарды кермез. Ба кермез олды тарханча. Контаргар ина гарда шар дешган. Тол дешган.

— Ина гарда шар тол дешган, волк, — подтвердил лось.

— Рын та гарда вар дешган?

— Ин тангран кама, лось де вар. Тер кама тангра.

— Лось — кама тангран, — сухо пролаял Регаме. Это действительно было смешно. Всего несколько дней назад Женя Львов не был ни лосем, ни шаманом, а теперь он «кама тангран».

— Ин тангран кама, лось де вар, — повторил медведь и сделал паузу, чтобы Регаме понял, что он не отказывается от своих слов. На этот раз Регаме промолчал. — Тер кама тангра тангран, — продолжал медведь. — Тер кама мор, тер кама мор карату. Тер кама растерда.

Видимо, медведь ждал вопроса Регаме, но Регаме ни о чем спрашивать не собирался. Его хотели втянуть в чужую войну. Степь, лес и вода всегда если не враждовали открыто, то старались усилить власть друг над другом. Возможно, в их войне наступило очередное обострение. Но его это не касается.

— Тер хардаж людей таш, — продолжил медведь, не дождавшись реплики Регаме. — Людей тангран. Ба ширда люди харада. Те хардаж людей мор.

— Ин кермез ат кама? Ин кермез люди? — наконец понял Регаме.

— Ба кермез бир человек. Ба шкил мандара человек.

— Ина шкил мандара человек? — удивился Регаме. — Ину хар?

— Батюшек. Семипалатинск.

— Вау-туу! — не сдержался Регаме. — Батюшек.

— Батюшек тангран человек, тор дешорба. Кама растерда харадж орба. Ин хиждер тор нерендар. Ба хеждер тор нерендар.

— But how can I do it? — от удивления Регаме забыл нужные слова на кама и перешел на английский.

— Ба редараш черодара Батюшек. Тер каротошар ба, дез. ба шараш тер Агрипа.

— Ага, Агрипа, — наконец понял, в чем дело, Регаме. — Ба курма, Батюшек хар Агрипа харадж орба кама растерда?

— Та деш курма. Та ру ташкурман. Ба курман, волк. Ина гарда шар тол дешган.

— Кара, — ответил волк Регаме, — та курман.

— Спасибо, Константин Рудольфович, — прощаясь, поблагодарил лось.

— Шиклдр ба, — сказал на прощанье медведь, и несколько мгновений спустя они скрылись в лесу.

Волк Регаме поднялся и медленно направился в противоположную сторону. Луна уже побледнела и ушла далеко на юг. Зимнее небо на востоке наливалось багровым и алым. Регаме подумал, что не может упустить такой шанс. Он встал мордой к луне и завыл протяжно и громко:

— Вааааааааау-туууууу гааааааааааааа!

Магазин еще трясло, но товарняк уже миновал Петровку, и грохот пустых вагонов уносился вслед за ним.

— Константин Рудольфович, вы тут? — снизу показалась физиономия Переплета. — Извините, совсем замучил этот. Что? Что с вами? Что-то случилось? Принести воды? — испугался Переплет, увидев Регаме. Он сидел на нижней ступеньке стремянки, положив портфель на пол.

— Нет, Валера, со мной все хорошо. Хотя стакан воды, пожалуй, не повредит.

— Сейчас, секунду, — Переплет на мгновение исчез и появился с водой. — Так что все-таки случилось?

— Вдруг вспомнил сон. Утром забыл его напрочь, а тут… словно заново увидел. Представляешь, я был волком, а медведь и лось просили меня продать моего Агриппу одному казахскому коллекционеру, чтобы остановить войну алтайских шаманов степи и леса. Как тебе такое, а?

— Интересно, кому же это понадобился Агриппа, — тут же стал прикидывать Переплет. — Их ведь не так много. — Жизнь алтайской фауны Переплета не интересовала. — Не знал, что у вас есть Агриппа.

— Есть один. И, думаю, действительно пришло время его продать. Что-то слишком много вокруг него начинает завязываться.

Регаме тут только понял, что зашел к Валере именно ради разговора об Агриппе. Кто же лучше него знает, за сколько уходила на европейских аукционах последних месяцев «Истинная оккультная философия». Но теперь могло оказаться так, что деньги будут не главной платой за книгу. Во всяком случае — не единственной. А если так, то справляться о ценах пока не имело смысла.

— Считается, что такие книги сами притягивают своего покупателя. Хотя я во всю эту ерунду не верю.

— Да я тоже не верил, — поднялся Регаме. — До недавнего времени.

Обгоревший остов павильона милиция огородила, обтянув красно-белой сигнальной лентой, но пройти к нему все равно было несложно. Впрочем, Регаме не собирался бродить среди останков обугленных стеллажей — унылая картина пожарища отлично была видна и с дороги. Он вспомнил, как всего две недели назад валял здесь дурака, демонстрируя Бидону новый плащ, и поразился, до чего изменилась его собственная жизнь за эти две недели. Сейчас ему сложно было определить, в чем же состояла странность его новой жизни. Возможно, в том, что как раз тогда, после первого звонка Чаблова, его вдруг сорвало с места и понесло со стремительно нарастающей скоростью, и теперь изменить что-то, выбраться из этого потока, выйти на берег он уже не в силах. Остается лавировать кое-как, уворачиваясь от подводных камней, предательски возникающих то тут, то там, пытаться грести, отталкиваться, наживать синяки, ушибы. Хотя ребро как прошло раз, так и не болело больше. И колено в порядке, тьфу-тьфу.

Неожиданно из-под ленты вынырнула знакомая бородатая физиономия, и Регаме, увидев ее, тут же сообразил, что это именно тот человек, который нужен ему сейчас, как никто.

«Как вообще я мог о нем забыть, — подумал Регаме, — если с него нужно было начинать?»

— Борик, — окликнул он, — Борис Константинович! Здравствуй, дорогой.

Борик закрутил головой, щурясь и поправляя очки, увидел Регаме и помахал ему рукой.

— Привет, Костя. Что-то давно ты у нас не появлялся. А тут, видишь, такая беда.

— Тебя, что же, этот пожар тоже задел? — думая в эту минуту о том, чем может пригодиться ему Борик, спросил Регаме и тут же пожалел об этом вопросе.

— Да меня-то как раз больше других, — грустно ответил тот и удивленно посмотрел на Регаме, дескать, и сам бы мог догадаться.

— Ах, да… — Регаме стало стыдно. Он вспомнил, что Бидон для Борика был не просто соседом по рынку. — Прости, я ляпнул, не подумав. Голова совсем другим занята.

Они зашли в ближайшую наливайку и взяли бутылку коньяка.

— Давай, Костя, помянем ребят. Жорку и Кирилла. — Борик разлил коньяк по стаканам.

— Как, и Жора?.. — поразился Регаме.

— Ты что ж, не знал?

— Меня не было в городе все это время. На днях вернулся, да ведь никто толком ничего рассказать не может. По частям все собирал. А в газетах чепуху пишут.

— А никто тебе, Константин Рудольфович, ничего и не расскажет, — криво усмехнулся Борик и снова взялся за бутылку. — Одни ничего не знают, но много говорят, а другие знают, но говорить не станут. Хотя, по-моему, нечего тут скрывать, и вся эта история с рукописью — глупость одна. Ну, то есть. Это не то, что они думают.

— Ты о Гоголе? — решил напрямик спросить Регаме.

— Ну вот, а говоришь, что ничего знаешь.

— Борик, я действительно только третий день в городе. Но о рукописи я знаю достаточно, занимаюсь ею с самого начала этой истории, и у меня есть копии трех из четырех ее частей.

— А у меня есть копия четвертой части, — улыбнулся Борик.

— А оригинал где? У Рудокоповой?

— Конечно. Сразу же и отдал. Мы с ней так договорились.

И он рассказал Регаме все, что тот уже знал, но добавляя новые детали и неожиданные подробности.

— Ты сказал, что это не то, что они думают? — напомнил Регаме, выслушав Борика.

— До конца я не уверен, но среди других бумаг есть фрагменты нескольких писем или одного письма. Наводят на размышления, одним словом.

— Давай, Борик, вот что, — предложил Регаме. — Сегодня вечером я возьму свои бумаги, ты — свои, и мы попытаемся сложить эту мозаику.

— Мне сегодня вечером нужно быть на Десятинной. Но до этого, часов, скажем, в пять-шесть, мы могли бы встретиться где-нибудь в том районе.

— Отлично, — согласился Регаме. — Ты в «Ольжином двире» бываешь?

— Есть такое кафе.

— В пять часов вечера я тебя буду там ждать. И вот еще что. — Регаме достал из портфеля «Сатирикон». — Я у Бидона, у Кирилла, купил на днях этого Петрония. Мы с ним последний раз тогда виделись. Возьми книгу, Борик. Продавать я ее уже не могу, а тебе все же память, а?

— Спасибо, Костя, — Борик потер покрасневший правый глаз. И поднял рюмку с коньяком, приглашая Регаме выпить с ним. Потом взял «Сатирикон» и машинально перелистал его. — Состояние отличное. А скажи честно, Костя, за сколько ты его у Кирилла взял? Гривен, наверное, за пятнадцать — двадцать?

— Не помню уже. За восемь, кажется, — честно ответил Регаме.

— Хороший он был парень, — резюмировал Борик, заталкивая книгу в карман куртки. — Но в нашем деле ничего не смыслил. Ее раз в двадцать дороже можно было продать. Ну что, до вечера?..

— Да, Борик, до встречи.

На исходе дня, когда ранние предзимние сумерки уже размыли контуры домов и деревьев, но фонари еще не зажглись, вдруг пошел снег. Большие тяжелые хлопья в считанные минуты скрыли подмерзшую осеннюю грязь тротуаров. Они ложились уверенно и плотно; в их полете не было робости и обреченности первого снега. В Киев пришла зима.

Регаме шел на встречу с Бориком от Золотых ворот, и за те недолгие четверть часа, что заняла у него дорога, город изменился до неузнаваемости. Он немного опаздывал, спешил и всю дорогу пытался найти разрешение складывавшейся ситуации. Ему не нравилось настроение Чаблова, не понравился разговор с Рудокоповой, он почти физически чувствовал, как неудержимо затягивается опасный узел вражды двух могущественных и властных людей.

Он шел быстро, почти не глядя по сторонам, как обычно ходят путем, известным давно и в самых мелких деталях. Но, свернув с Владимирской улицы в Десятинный переулок, Константин Рудольфович на какую-то секунду вдруг остановился и замер. Такой неожиданной и удивительно красивой была открывшаяся картина. В переулке стояла тишина, снег шел плотно, казалось, что в воздухе его больше, чем самого воздуха. И хотя он чертовски не любил опаздывать, Регаме все же прошел мимо «Ольжиного», чтобы несколько минут постоять возле Исторического музея, глядя, как в стремительно сгущающихся сумерках на Гончары и Кожемяки, на Замковую гору, на Андреевский спуск и Подол валит и валит снег.

Тут Регаме вспомнил, как ночью во сне был волком, как громко выл на луну, стоя на вершине сопки. И немедленно, стремительно и мощно, накатило желание завыть еще раз, прямо здесь, на краю Старокиевской горы. Это случилось так неожиданно, что Регаме сперва огляделся, не увидит ли кто его воющим, но тут же пришел в себя и, мгновенно развернувшись, поспешил в «Ольжин».

«Хорош бы я был, воющий посреди города, — вернулось к нему чувство юмора. — Ладно хоть луны нет, а то ведь точно не сдержался бы».

В «Ольжином» его уже ждал Борик.

В дальнем углу небольшого зала несколько человек играли в маджонг. Регаме не раз уже встречал здесь эту компанию. Борик занял стол рядом с ними. За столиком напротив изучали меню два угрюмых парня. Следом за Регаме в небольшой зал вошли еще двое и, осмотревшись, сели у входа. На какое-то мгновение Регаме показалось, что одного из этих двоих он где-то видел, но они не обращали на него внимания, и Регаме понял, что ошибся. На столе перед Бориком были разложены копии рукописных страниц.

— Вот, Костя, — Борик подвинул их к Регаме, — тут все, что у меня есть.

— Отлично! Давай попробуем объединить их с моими.

Счета столетней давности; короткие записки на французском и немецком; опять счета; картонный прямоугольник билета на поезд из Женевы в Цюрих. Они начали с копий документов, которые принес Борик.

— Вот это интересно, — Борик выдернул из стопки страничку на русском и положил ее на середину стола. — Это часть письма, которое мне уже встречалось. Конца нет, автор неизвестен.

— Очень интересно, — согласился Регаме, глянув текст. — И ты знаешь. Мне кажется, конец этого письма у меня есть. Что-то очень похожее мне встречалось. Сейчас я его отыщу, и попробуем восстановить хотя бы это письмо. Вдруг нам повезет и оно здесь целиком.

Им повезло. После недолгих поисков удалось отобрать десять страниц, которые сложились в письмо.

— Знаешь, Борик, — засмеялся Регаме, — это первый документ во всей этой истории, который я вижу целиком. До сих пор у нас в руках были только фрагменты. И ведь шанс собрать его был небольшой, так что это удача.

— Да-да, — согласился Борик. Он слушал Регаме вполуха. Он его почти не слушал. Борик читал письмо.

На обороте последнего листа другой рукой была сделана приписка: «Посмотри, mon amie, письмо и рукопись старого чудака. Чего только не бывает в этой жизни».

— Я бы сказал, что и этот документ разъясняет нам хоть и многое, но не все. — побарабанил пальцами по столу Регаме, прочитав письмо.

— А я бы сказал, что за нами следят, — тихо ответил ему Борик. — Видишь двоих у входа?

— У меня было ощущение, что одного из них я где-то видел.

— Ты видел его утром. На Петровке. Когда мы пили коньяк.

— Точно. Он там был. Ну и что с этим делать?

— А что мы можем сделать? Пока они не предлагают выпить на брудершафт, большого вреда от них нет. Мы же не коксом здесь торгуем.

— Как тебе сказать. Рудокопова знает, что у тебя есть копия рукописи?

— Нет. Думаешь, ей это не понравится?

— Думаю, ей не понравится даже то, что мы вдвоем сейчас тут сидим и пьем чай с лимоном. Я говорил с ней вчера. Это очень нервная и мнительная девушка.

— Да нормальная она. Просто ты из другой команды.

— Хорошо. Попробуй поговорить с ней сам. Дай почитать это письмо, объясни, что это не Гоголь… Вот знаешь, Борик, — засмеялся Регаме, — я сказал «объясни, что это не Гоголь» и представил, как она это примет. Не поверит ни за что. Сомневаешься? Раньше — может быть, а сейчас решит, что ее разводят, что это Чаблов ей подбросил, и все такое.

— Конечно, поговорю.

Борик и Регаме решили, что за ними следят двое. На самом деле следили четверо: Липа и Понты от Чаблова, Пистон и Рыба от Рудокоповой. Чабловские вели Регаме от дома, а рудокоповские, зная, когда он будет в «Ольжином», ждали его на месте. Они пришли не только раньше Регаме, но и раньше Борика, поэтому Борик и не обратил на них внимания.

Зрелище двух стариков, увлеченно разбиравших какие-то документы, конечно же, заинтересовало обе команды. И озадачило. Ни те ни другие не знали, как поступать в этой ситуации. Старшие схватились за телефоны, но «Ольжин» — такой глухой и глубокий подвал, что, попав туда, трудолюбивые мобильники деловито, но безуспешно ищут сеть, а ленивые лаконично сообщают об отсутствии связи. Мобильной связи в «Ольжином» нет, и ребятам пришлось бежать на улицу.

Первым выскочил Липа. Он вызвал начальника охраны и быстро доложил ситуацию.

— Бумаги есть и у нашего, и у второго, правильно? — уточнил командир.

— Правильно.

— Сейчас они их достали. Что они с ними делают?

— Мне не видно. Наверное, один что-то впаривает другому. Я так думаю.

— Значит, наша задача, чтобы все бумаги, все, слышишь?.. были у нас. А там уже шеф сам разберется, что ему нужно, а что нет. Поэтому сделаешь так: внимательно смотри, к кому попадут бумаги. Если к нашему, то доставите его вместе с бумагами к шефу. Если к чужому, то аккуратно их у него изымете на улице. Без стрельбы и лишнего насилия. Все понял?

— Понял.

Рудокоповский Пистон вышел парой минут позже. Он говорил, стоя недалеко от входа в кафе, и Липа, проходя мимо него, разобрал слова, смысл которых был бы непонятен случайному прохожему, но совершенно прозрачен для него.

Липа медленно спустился по лестнице и остановился у входа, прислушиваясь к разговору.

— …обмениваются бумагами… их двое… да… или продает… да люди же вокруг, — доносилось из снежного сумрака.

Пистон был возбужден, он говорил резко, громко, и от этого Липа тоже начал нервничать. Он понял, что разумные советы, только что полученные им от командира, уже можно забыть, а звонить еще раз времени нет. Появление конкурентов стало неприятной неожиданностью, и у него оставалось только одно преимущество: он знал о них, но они пока не догадывались о нем. Он выигрывал темп и обязан был это использовать.

— Доложил? — встретил его напарник.

— Слушай меня. Мы тут не одни. Видишь парня? — Липа указал взглядом на Рыбу.

— Вижу.

— Второй вышел, но сейчас придет. Это рудокоповские.

— Опа…

— Задача — не отдать им бумажки. Они о нас не знают, поэтому, пока второй не вернулся, я все забираю и ухожу. Ты держишь этого, а потом прикрываешь меня. Все ясно?

— Да.

— Пошел.

Понты взял пустую пачку из-под сигарет и подошел к Рыбе.

— Братан, не будет закурить? — спросил он, растерянно разглядывая пустую упаковку. — Наши кончились.

Рыба достал свои, но когда протянул их Понтам, на него уже был нацелен ствол.

— Благодарю, — поблагодарил его вежливый Понты. — Так и сиди. Руку не опускай, вторую держи на столе.

В это время Липа заканчивал беседу с Бориком и Регаме. Их разговор тоже прошел в лапидарном стиле и продлился недолго. Не прошло и полминуты, как все бумаги, лежавшие на столе, включая чистые и использованные салфетки, были в кармане Липы.

— Всем спасибо, мы сейчас уходим. Провожать не надо, — попрощался Липа.

На этих словах, отряхивая снег с куртки, в зал вошел Пистон. Он увидел два ствола, один из которых был нацелен на него. Липа и Понты стояли посреди зала. Липа присматривал за сидящими и уже начал двигаться к выходу, а Понты легким движением пистолета показывал Пистону, куда он должен пройти и где ему следует сесть. Потерянный Пистон вполне мирно повиновался направляющему движению ствола. Все шло к спокойной развязке.

Это гармоничное и почти бесстрастное перемещение фигур от столика к столику напоминало работу механизма, но лишь до того момента, когда в зал вошла официантка с подносом в руках. Она несла борщ, графинчик с водкой, за графином можно было разглядеть какое-то мясо и горячие овощи, аппетитно выложенные на большом блюде. Все это сочное великолепие с грохотом и звоном обрушилось на каменный пол, едва лишь официантка увидела пистолеты в руках двух мужиков, выходивших из зала.

Наверное, официантке следовало немедленно закричать, потому что Пистон, подчинившись инстинкту использовать неожиданные повороты ситуации в свою пользу, немедленно, едва не сбив официантку, бросился в ноги Понтам, свалил того и попытался разбить ему голову рукояткой своего пистолета. Липа попытался пнуть Пистона по печени, но удар не вышел.

Выстрел в небольшом замкнутом пространстве оглушил всех. Липа и Понты, Пистон и Рыба тут же вскочили на ноги и на долю секунды замерли посреди зала.

Стрелял кто-то из них, но времени выяснять, кто же именно, не было. Быстро, тихо, по одному они ушли из «Ольжиного», и их джипы тут же сорвались с мест, чтобы скрыться в черной снежной ночи.

В «Ольжином» все замерло. В наступившей тишине Регаме вдруг подумал, что если Господь, даровавший когда-то людям Слово, вдруг решил лишить их этого дара, то Он выбрал самый подходящий момент.

Тишина перерастала в глухую, сковывающую немоту и становилась невыносимой.

Кто-то должен был что-то сказать. Кто-то должен был хотя бы откашляться.

— Что там у вас? — громко спросил бармен из соседнего зала. — Упало что-то?

И словно в ответ пронзительно и противно закричала официантка.