Борис Алексеевич Смысловский появился на свет 21 ноября (3 декабря по новому стилю) 1897 г. в поселке Териоки (шведское название Terijoki происходит от искаженного финского Tervajoki — «Смоляная река»). В конце XIX в. этот населенный пункт, расположенный в живописном месте, на побережье Финского залива, всего в 50 км северо-западнее Санкт-Петербурга, входил в состав Выборгской губернии Великого княжества Финляндского, которое являлось частью Российской империи. После того как в 1870 г. открылась Финляндская железная дорога, в Териоки началось строительство дачных участков, и многие петербуржцы стали покупать здесь землю. В начале XX в. население Териоки достигало 3500 жителей, а в летнее время сюда приезжало до 40 тыс. дачников[6].

Родители Бориса Алексеевича происходили из дворянского сословия. Отец, Алексей Константинович Смысловский, родился 20 февраля 1874 г. в Киеве, в многодетной семье Константина Павловича Смысловского — воспитателя Полоцкой и Московской военных гимназий, а в последующем — директора Петровско-Александровского пансиона-приюта Московского дворянства[7].

Алексей Константинович и все его братья (два старших и два младших — Павел, Евгений, Михаил и Всеволод) служили офицерами в артиллерийских частях. Авторам удалось разыскать только некоторые их научные работы, написанные в дореволюционное время. Но и они свидетельствуют о немалых талантах и дарованиях рода Смысловских, обогативших своими исследованиями русскую армию в области практической организации и боевого применения артиллерии[8].

Родители Б. А. Смысловского — Алексей Константинович и Елена Николаевна. Начало XX в.

Матушка Бориса Алексеевича — Елена Николаевна — была дочерью видного русского военного деятеля, генерала от инфантерии Николая Николаевича Малахова. Генерал Малахов был приближен к императорскому двору: первого его сына — Александра Николаевича — крестил Александр II, а первого внука — Бориса Алексеевича Смысловского — крестила сестра императрицы Елизавета Федоровна[9].

Будучи командующим войсками Московского военного округа (с 4 февраля 1905 г. по 17 января 1906 г.), H. H. Малахов командовал воинскими частями, которые участвовали в подавлении мятежа и массовых беспорядков, происходивших в Москве в период с 7 по 18 декабря 1905 г. Много лет спустя Борис Алексеевич так вспоминал эти нелегкие дни: «Для меня этот год был трагизмом моих юных лет, глубоко ранивший мою юношескую душу и, по всей вероятности, предопределивший всю мою дальнейшую жизненную карьеру Москва стояла в самом центре революционной бури. На улицах шли настоящие бои. Батареи 1-й Гренадерской артиллерийской бригады громили "Пресню", т. е. центр рабочего восстания…

…В это тяжелое историческое время Государь Император соизволил назначить моего деда, Георгиевского кавалера Турецкой кампании — генерала от инфантерии Малахова на высокий пост — Командующего войсками Московского военного округа. Мой отец в это время уходит с батареей 1-й гренадерской бригады на Дальний Восток, и мы переезжаем на жительство к моему деду, то есть в здание Штаба Московского военного округа на Пречистенке.

Тяжесть сохранения государственного порядка в губернии и городе ложится полностью на плечи моего деда. Он постоянно выезжает на всякого рода совещания, а главное — в волнующиеся полки.

Два раза покушаются на деда. Первый раз его спасает присутствие духа его личного адъютанта, ротмистра Сумского гусарского полка князя Меньшикова-Корейши, а второй раз — самоотверженность конвойного казака урядника Золотухина. Страх царствует в доме — террор революции захватил и штабы. Образ бабушки, молящейся перед иконой святого Серафима Саровского за жизнь дедушки, на всю жизнь врезался в мое сердце»[10].

Благородное происхождение предопределило выбор жизненного пути Бориса Смысловского. С детства ему прививался воинский дух, соответствующие ценности, необходимые будущему защитнику Отечества. Даже крещен он был в церкви Михайловской артиллерийской академии в Санкт-Петербурге, где его отец состоял в это время слушателем.

Чтобы понять, в какой атмосфере проходило формирование сыновей русских офицеров, уместно, на наш взгляд, привести слова известного военного педагога конца XIX — начала XX в., генерал-лейтенанта Н. Д. Бутовского: «Что такое сын офицера? В большинстве это человек, который с детских пеленок проникается оригинальной прелестью военной жизни. В младенческом возрасте он уже бывает счастлив, когда ему импровизируют военный мундир. Едва он начинает лепетать, как уже учат его военной молитве за Царя, и образ Государя, столь обаятельный в военном мире, чудно рисуется в его детском воображении. Он засыпает под звуки военной зари и далеко уносится в своих мечтах в область героизма, слушая солдатские песни, исполненные военной поэзии. Учения, маневры, стрельбы, стройные линии солдат, военная музыка, знамя, окруженное своими защитниками, — все это становится ему близким, родным, он тоскует по этой обстановке, если отрывается от нее, и его совсем не тянет в какой-нибудь иной мир; он мечтает о кадетском корпусе. Там он получает удовлетворение, чувствует себя как бы на службе и привыкает гордиться этим»[11].

В 1907 г. Борис был принят в 1-й Московский Императрицы Екатерины II кадетский корпус. Кадеты получали серьезное образование. Помимо военных дисциплин, в обязательном порядке изучались Закон Божий, русский язык и литература, немецкий и французский языки, математика, история, география, естественные науки, статистика, законоведение, чистописание, рисование и черчение. К моменту выпуска из корпуса молодые люди имели разносторонние знания и неплохую подготовку в рамках выбранной специализации[12]. Из кадетского корпуса Борис Смысловский был выпущен фельдфебелем в ряду лучших учеников[13].

Следуя семейной традиции, Борис поступил в Михайловское артиллерийское училище в Санкт-Петербурге. Это же учебное заведение в разное время окончили братья Смысловские, в том числе и отец Бориса. Но этот выбор накладывал на юношу большую ответственность. Он должен был очень хорошо учиться и оправдать доверие родных, желавших видеть в нем достойного продолжателя семейных традиций.

Михайловское артиллерийское училище являлось элитарным военно-учебным заведением. Учиться здесь получали право лучшие воспитанники кадетских корпусов. Как вспоминали бывшие «михайловцы», русские офицеры-эмигранты, «в этом училище очень умело соединялось широкое научное образование, главным образом, на математической основе, со стремлением расширить путем самообразования горизонт юнкеров и во всех других отношениях. Основательно были поставлены в училище и строевые занятия, так как необходимо было не только уметь обращаться с оружием, но и ездить верхом, управлять орудийными запряжками, быть хорошим гимнастом… Перегруженность и учебными, и строевыми занятиями оставляла мало досуга для забав. В этом обстоятельстве, с одной стороны, и серьезной постановке образования, с другой, кроется причина того, что в этом училище совершенно не было необходимости поддерживать ту, подчас суровую дисциплину, которая была необходима в других училищах. Дисциплина здесь поддерживалась как-то сама собой…»[14]

Борис Смысловский — кадет 1-го Московского Императрицы Екатерины II кадетского корпуса. 1908 г.

Жизнь училища подчинялась строгому распорядку дня, который сохранялся до самого его расформирования 6 ноября 1917 г. По окончании распределения молодых юнкеров по отделениям и по двум батареям, в каждом подразделении определялся учащийся, ответственный за календарь. Этот юнкер ежедневно сообщал, сколько дней осталось до производства. Каждый день назначались дежурные по батарее и дневальные. В помощь дежурному офицеру назначался старший портупей-юнкер[15].

Учебная программа Михайловского артиллерийского училища была сложна. Юнкерам необходимо было приложить немало сил, чтобы успешно овладеть всеми дисциплинами (артиллерия, интегральное исчисление, дифференциальное исчисление, аналитическая геометрия, механика, тактика, фортификация, топография, физика, химия, иностранные языки и т. д.). Уровень подготовки в училище был высокий; недаром из его стен вышло немало выдающихся русских офицеров и военных ученых (генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов, оружейные конструкторы генерал-лейтенант В. Г. Федоров и генерал-майор С. И. Мосин, военный авиатор штабс-капитан П. Н. Нестеров и др.)[16].

Борис Смысловский учился хорошо, уверенно овладевал нелегкой военной наукой. При этом у него сложились теплые отношения с командирами, которых он впоследствии никогда не забывал. Так, в 1949 г., когда Смысловский уже перебрался в Аргентину, к нему с просьбой о помощи обратился его курсовой офицер по училищу, Н. М. Попов, проживавший в Австрии. Виза для него была открыта в короткие сроки, и он переехал в Латинскую Америку[17].

Учебные будни Бориса Смысловского проходили в неспокойное время. 1 августа 1914 г. Германия объявила России войну, и страна вступила в тяжелый и роковой период. Была объявлена мобилизация, программы военно-учебных заведений претерпели изменения, перейдя на ускоренную подготовку офицеров. Борис Алексеевич завершил обучение в 1915 г. и в чине прапорщика был направлен в войска, с 1 ноября 1915 г. числясь в действующей армии.

К моменту выпуска из училища многие родственники Бориса Смысловского уже находились на фронте. В августе 1914 г. русская армия еще не была до конца отмобилизованной. Но Ставка Верховного Главнокомандующего (генерал-адъютанта великого князя Николая Николаевича-младшего) с первых же дней боевых действий стремилась всячески продемонстрировать верность союзническим обязательствам перед Францией.

Как известно, Главнокомандующий Северо-Западным фронтом, генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский пытался воплотить в жизнь план по уничтожению живой силы 8-й германской армии на территории Восточной Пруссии, с тем, чтобы в ходе дальнейших наступательных операций продвигаться в направлении на Берлин. В состав фронта входили две армии: 1-я «Неманская» под командованием генерал-адъютанта П. К. Ренненкампфа, и 2-я «Наревская» под командованием генерала от кавалерии A. B. Самсонова. События разворачивались, увы, самым неблагоприятным образом. В ходе кампании были полностью уничтожены основные силы 2-й армии — XIII, XV корпуса и 2-я пехотная дивизия XXIII корпуса, а 1-я армия вынуждена была с потерями отступить с территории Восточной Пруссии.

Отец Бориса Алексеевича воевал в составе 2-й армии генерала A. B. Самсонова. В сентябре 1914 г., в сражении под Танненбергом, он командовал артиллерийским дивизионом, был ранен и попал в немецкий плен, где пробыл до осени 1918 г.[18]

Последний раз в жизни Смысловский видел своего отца в августе 1914 г., перед тем, как Алексей Константинович уехал на фронт. В последующем они поддерживали между собой переписку, пока она не прервалась в конце 1920-х гг. Нужно также отметить, что под началом Алексея Константиновича, когда он командовал батареей в артиллерийской бригаде, служил подпоручик Солженицын — отец писателя А. И. Солженицына. Позже Александр Исаевич в ярких и запоминающихся тонах расскажет об отце Бориса Алексеевича и его братьях на страницах своего романа-эпопеи «Красное колесо. Узел I. Август четырнадцатого»[19].

Пока Алексей Константинович находился в плену, за Борисом Алексеевичем присматривал его дядя — генерал-лейтенант Евгений Константинович Смысловский. Благодарный племянник не раз его вспоминал добрыми словами: «Я хорошо знаю этот период войны… Старший брат моего отца, генерал-лейтенант Евгений Смысловский, инспектор артиллерии Войск императорской Гвардии — Особой армии… был в это время, т. е. к началу войны — помощником начальника Главного Артиллерийского Управления у генерала Кузьмина-Караваева»[20].

Перед глазами ровесников Бориса Смысловского было множество достойных примеров мужества на передовой, показанных детьми великих князей. Так, в конце сентября 1914 г. в бою у Самбора погиб князь императорской крови, корнет Лейб-гвардии Гусарского полка Олег Константинович, сын великого князя Константина Константиновича. В том же 1914 г. получил орден Св. Георгия и великий князь, флигель-адъютант, поручик Лейб-гвардии 2-го Стрелкового Царскосельского полка Дмитрий Павлович. Зная о примерах такого рода, молодые дворяне-офицеры считали немыслимым отсиживаться в тылу И не случайно, когда Борис Алексеевич прибыл в войска, он не остался в штабе, а получил командную должность в Лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригаде, в составе которой участвовал в боевых действиях[21].

Увы, клеветнические измышления некоторых недостойных бывших соратников Смысловского несколько оттенили правду о его личности. Особенно на этой ниве «потрудился» бывший генерального штаба полковник Сергей Николаевич Ряснянский, с которым Смысловскому довелось служить в конце Второй мировой войны. Ряснянский не жалел грязи, пытаясь унизить Бориса Алексеевича: «Во время Первой мировой войны он был на фронте очень мало и быстро “устроился” в штаб Гвардейского корпуса при своем дяде инспекторе артиллерии…»[22].

На самом деле Смысловский доблестно воевал на фронте в составе 2-й батареи Лейб-гвардии 3-й артиллерийской бригады. За участие в боях он был награжден орденом Св. Анны 4-й степени «За храбрость». Особенностью этой награды являлось то, что офицеры носили ее на эфесе своего холодного оружия. Награжденные получали право носить на своей сабле и темляк из ленты ордена Св. Анны. Смысловский был также награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, орденом Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом и орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Конечно же, награды достались молодому подпоручику непросто: он был несколько раз контужен[23].

Доблестно воевали и другие Смысловские. Так, дядя Бориса Алексеевича, полковник Михаил Константинович Смысловский, был награжден орденами Св. Анны 2-й (с мечами), 3-й (с мечами и бантом) и 4-й степени («За храбрость»), орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами, орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Другой дядя Бориса Алексеевича — командир дивизиона 33-й артиллерийской бригады полковник Всеволод Константинович Смысловский был кавалером ордена Св. Георгия 4-й степени, Георгиевского оружия и орденов Св. Владимира 3-й и 4-й (с мечами и бантом) степени, ордена Св. Анны 2-й степени (с мечами), ордена Св. Станислава 2-й степени[24].

Надо сказать, что очень многие заслуженные кадровые офицеры погибли или выбыли из строя уже к концу первого года войны. Как вспоминал генерал-лейтенант А. И. Деникин, «роты выступали в поход иногда с 5–6 офицерами. Так как неизменно при всех обстоятельствах кадровое офицерство (потом и большая часть прочих офицеров) в массе своей, служило личным примером доблести, бесстрашия и самоотвержения, то, естественно, оно было в большинстве перебито»[25]. Поэтому офицерский корпус стал активно пополняться простолюдинами — выходцами из крестьян и мещан.

Смысловский был молодым офицером, получившим производство уже в ходе военных действий, что, однако, не означает, что он был плохим командиром. Он знал, как доблестно воюют братья его отца, и брал с них пример. Кроме того, Борис Алексеевич принадлежал к дворянскому сословию. Хотя доля дворян среди выпускников военных училищ и школ прапорщиков в период Первой мировой войны была очень невелика (по подсчетам историка С. В. Волкова, она не достигала и 10 %[26]), Смысловский ощущал себя офицером, принадлежащим к воинской касте, что накладывало на него дополнительную ответственность, чтобы не уронить честь мундира и не опорочить доброе имя своего рода.

Во второй половине 1916 г. Борис Алексеевич, хорошо проявивший себя в ходе боевых действий, был переведен на штабную должность. На штабной работе он находился несколько месяцев, и зарекомендовав себя с самой положительной стороны, получил направление на ускоренные курсы штабных работников, открытые при Николаевской академии Генерального штаба в Петрограде. Именно в столице Смысловского застала Февральская революция, которая и помешала ему завершить обучение[27].

Февральские события 1917 г. представляли очередной этап в борьбе деструктивных революционных сил с российской государственностью. Это был поистине трагический момент, повлекший за собой прорыв на политическую арену элементов, чьи цели и задачи были связаны с уничтожением традиционных ценностей и, в конечном итоге, всей европейской цивилизации. Процесс распада одной из великих мировых держав вошел в финальную стадию, а его печальным итогом стала грандиозная катастрофа, постигшая русский народ в XX в.

К началу 1917 г. огромные людские потери на русско-германском фронте, материальное истощение страны вызывали все большее недовольство войной, нарастание революционных настроений в массах. Не миновали эти настроения и офицерский корпус, который утерял свою кастовость. В офицерское сословие проникли случайные лица, а также совершенно чуждые и враждебные ей люди. В 1917 г. среди почти трехсоттысячной офицерской массы оказались многие сотни членов различных революционных партий, проводивших в армии свою предательскую работу.

Поэтому многие офицеры (не говоря уже о солдатской массе) воспринимали Февральскую революцию как естественную реакцию народа на ошибочную политику Николая II. Разочарование и отрезвление от революционной пропаганды пришли слишком поздно…

Болезненным ударом по армии и ее офицерскому корпусу был приказ № 1 Петроградского совета от 1 марта 1917 г., согласно которому вся власть в армии переходила к солдатским комитетам, производилась выборность командного состава, запрещалась выдача офицерам оружия.

После Февральской революции старое военное руководство во главе с Главнокомандующим, генералом от инфантерии М. В. Алексеевым не сумело противостоять демократизации армии, созданию солдатских комитетов всех уровней. Решительным толчком к дальнейшему понижению боеспособности русской армии явились реформы первого военного министра Временного правительства А. И. Гучкова. Главной из них — по своей губительности — была смена командного состава. Было уволено большое количество высших военачальников. За несколько недель было снято с должностей 143 старших начальника, в том числе 70 командиров дивизий. Военное руководство было запугано. Многие из оставшихся на постах не решались противодействовать развалу армии. К середине мая 1917 г., после окончания гучковской «чистки», из 40 командующих фронтами и флотами 14 имели мужество открыто бороться с «демократизацией», тогда как 15 ее поощряли и 11 оставались нейтральными[28].

Огромное воздействие на судьбы офицерства, его взгляды и идейные воззрения также оказала двусмысленная и предательская позиция Временного правительства по отношению к армии. Как вспоминал генерал-лейтенант М. Д. Бонч-Бруевич, А. Ф. Керенский «одной рукой побуждал офицерство агитировать в пользу верности союзникам, другой охотно указывал на “военщину” как на главных виновников затяжки кровопролития… Понятно, к чему это приводило»[29].

Сильным ударом по армии явился и провал июньского наступления войск Юго-Западного и Западного фронтов. Многие части самовольно, не подчиняясь командирам, откатывались в полном беспорядке, даже не дожидаясь подхода противника. Наконец, последним ударом для патриотов старой армии явились издевательства плебейско-солдатских масс над офицерами. В начале сентября 1917 г. по войскам прокатилась волна линчевания командиров. Нижние чины вешали, расстреливали, топили своих начальников. Такая армия уже не могла сражаться. Единственной мечтой и целью солдат стал конец войны и полная демобилизация.

Однако в этой крайне сложной и трагической ситуации еще оставались надежды, что здоровые русские силы, особенно офицеры, смогут переломить ситуацию. Такой надеждой можно считать выступление генерала Л. Г. Корнилова. «Движение генерала Л. Г. Корнилова было в тот момент единственной в России силой, способной предотвратить катастрофу, — отмечает историк С. В. Волков, — и закономерно вызвало воодушевление и подъем духа в офицерской среде. Временное правительство идет за шайкой германских наймитов, он лишь выражал то, что и так чувствовали и в чем успели убедиться на своей участи офицеры»[30].

Но корниловское выступление оказалось неудачным. Последовали многочисленные перемещения среди командного состава, аресты и бесчисленные расправы над офицерами. Все это еще более отторгло офицерский корпус от Временного правительства.

С победой большевиков только незначительная часть офицеров сразу выступила против советской власти (впоследствии они составили ядро Белого движения). Остальные либо поддержали октябрьский переворот, либо заняли выжидательную позицию. Однако факт остается фактом: офицерство Русской армии своим бездействием в той или иной мере способствовало распространению власти большевиков.

Зимой 1917–1918 гг. армия окончательно развалилась, и в тыл потянулись эшелоны покинувших фронт солдат, сопровождая свое продвижение беспорядками и грабежами. Множество офицеров — и оставшихся на фронтах, и пробиравшихся к своим семьям — были безжалостно убиты в эти месяцы. Сколько тысяч таких офицеров погибло, сегодня подсчитать невозможно.

С течением времени среди офицеров начало расти недовольство большевиками, чья деструктивная деятельность начала однозначно восприниматься как «удар в спину». Все это привело к тому, что значительная часть офицерства со временем выступила против советской власти[31].

Став свидетелем Февральской революции, Борис Алексеевич Смысловский оставил охваченный беспорядками Петроград и убыл на фронт. Однако долго воевать не пришлось: армия стремительно разлагалась, солдатский террор против офицеров усиливался. Не желая стать его очередной жертвой, поручик Смысловский, как и многие другие офицеры, был вынужден покинуть войска. Смысловскому удалось перебраться в Москву. Здесь, в конце октября — начале ноября 1917 г., он принял участие в восстании юнкеров. В боях на Арбате 1 ноября 1917 г. Борис Алексеевич получил контузию и ранение в ногу. Раненый, он скрывался некоторое время на квартире у своего двоюродного дяди — известного хирурга Григория Евгеньевича Стеблин-Каминского (1876–1959), который прооперировал его в домашних условиях[32].

Далее в биографии Бориса Алексеевича встречается много неясного. Согласно одной из версий, подлечившись, он покинул Москву, вернулся в Петроград, откуда бежал в Финляндию — в армию Маннергейма, у которого он якобы был офицером связи. По другой версии, озвученной самим Смысловским летом 1945 г. в интервью журналисту Генри Винсенту Новаку, в 1918–1919 годах он успел послужить в рядах Рабоче-крестьянской Красной армии, куда был принят на службу и его знаменитый дядя — Евгений Константинович Смысловский[33].

Единственное, в чем не возникает сомнений, что дядя Смысловского действительно служил в РККА. Об этом факте упоминал, в частности, известный публицист Иван Лукьянович Солоневич в статье «От побед к поражению» («Наша страна», 1952, № 145–146): «Генерал Б. Хольмстон… — отпрыск очень старой и традиционно артиллерийской русской семьи. Его дядя ввел ряд усовершенствований в русскую артиллерию, а другой его дядя — профессор Михайловской артиллерийской академии, а затем, при советах, — Академии Генерального штаба имени Фрунзе. (Скончался в 1936 году в чине комдива и был похоронен в Москве с большими почестями)»[34].

Евгений Константинович Смысловский был уволен с военной службы летом 1917 г. Но уже в начале 1918 г., по рекомендации наркома военных дел М. И. Подвойского, он вступил в РККА — конечно же, далеко не от хорошей жизни. Декрет Совнаркома от 16 (29) декабря 1917 г. приравнял бывших офицеров и генералов по материальному положению к солдатам, упразднил знаки различия, лишил пенсий и сделал нищими многих военных специалистов Русской императорской армии. Чтобы хоть как-то выжить, Евгений Константинович, ратовавший за конституционную монархию, принял тяжелое решение — пойти на службу к советской власти. В конце 1918 г. он стал инспектором артиллерии Высшей военной инспекции, начальником 2-го отделения артиллерийского комитета Главного артиллерийского управления (ГАУ). С 1920 г. дядя Смысловского был назначен преподавателем Военной академии РККА (позднее — старшим преподавателем общей тактики). С 1922 г. он исполнял должность главного руководителя всех военных академий по артиллерии, а с 1927 г. — продолжил преподавательскую деятельность в высших военно-учебных заведениях РККА[35]. Евгений Константинович активно занимался научной работой, подготовил к печати ряд учебных изданий, которые немало помогли будущим красным командирам[36].

Однако какой бы удачной ни была карьера Е. К. Смысловского в РККА, он был для большевиков представителем русского офицерства, «бывшим человеком», аристократом с чуждой ментальностью. Всерьез Евгению Константиновичу не доверяли никогда, и его дважды арестовывали чекисты. Первый раз это произошло в августе 1920 г. Как отмечает украинский историк Ярослав Тинченко, «несмотря на значительное усиление хорошо подготовленным кадровым составом, в августе 1920 г. РККА потерпела тяжелое поражение под Варшавой. Вновь, как и год назад, начались массовые аресты военспецов, на сей раз — с польскими фамилиями. Самое интересное, что хватали всех без разбора, не особо считаясь с тем, поляк ли данный задержанный по происхождению, или нет. Еще более странно это выглядело, если учесть, что в русской армии поляки-католики не принимались в Академию Генерального штаба. Те же поляки, которые окончили академию, были либо православными, либо лютеранами, и уже поляками не считались… Но для большевиков такое понятие, как вероисповедание, не существовало.

В результате в течение августа 1920 г. были схвачены бывший генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, помощники начальника Всероглавштаба бывшие генералы К. И. Рыльский и А. И. Мочульский, начальник оперативного управления генерал В. И. Левитский, сотрудник Артиллерийского управления генерал Е. К. Смысловский. Дошло до абсурда: был схвачен инспектор инженеров РККА, прославленный генерал К. И. Величко, происходивший из старинного украинского рода. Всем им предъявили традиционные обвинения: вредительство, предательство и шпионаж в пользу противника. Причем на плечи перечисленных генералов была переложена еще и неудача похода войск Тухачевского в Польшу»[37].

Для Евгения Константиновича (как и для К. И. Величко) все завершилось благополучно. Но остальные фигуранты «липового» дела были расстреляны.

26 ноября 1930 г. Е. К. Смысловского арестовали второй раз — по делу контрреволюционной офицерской организации «Весна», а 18 июля 1931 г. — приговорили к высшей мере наказания с заменой на 10 лет исправительно-трудовых лагерей. 14 февраля 1932 г. его досрочно освободили по состоянию здоровья. Чекисты жестоко избивали прославленного военного ученого, в результате у него наступил паралич правой половины тела и расстройство речи на почве артериосклероза головного мозга. После освобождения генерал прожил недолго (умер 4 ноября 1933 г.), и до сих пор неизвестно, где он похоронен. Таким образом, И. Л. Солоневич несколько приукрасил действительность: никто Евгения Константиновича в последний путь с почестями не провожал[38].

В РККА также оказались Михаил и Всеволод Смысловские. Михаил Константинович в марте 1920 г. стал первым руководителем Высшей химической школы РККА. От репрессий его спасло только то, что 2 мая 1922 г. он скончался[39]. Всеволод Константинович после уговоров своего брата Михаила поступил в июне 1918 г. на службу в Главное управление высших учебных заведений Красной армии (ГУВУЗ РККА) на должность начальника отделения артиллерийских курсов. В сентябре 1918 г. он был назначен редактором артиллерийских изданий артиллерийского комитета ГАУ, преподавал тактику в Высшей артиллерийской школе и в Военно-артиллерийской академии, являлся до середины 1922 г. постоянным членом технической комиссии Управления снабжения РККА. С июля 1922 до декабря 1923 г. В. К. Смысловский был постоянным членом артиллерийского комитета ГАУ Уволившись из армии, Всеволод Константинович работал старшим инженером отдела промышленности Мобилизационно-планового управления ВСНХ СССР. 26 января 1930 г. его арестовали. Коллегией ОГПУ от 20 мая 1931 г. он был приговорен к высшей мере наказания за контрреволюционную деятельность. На основании Указа президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 г. В. К. Смысловский был посмертно реабилитирован[40].

Отец Бориса Алексеевича тоже работал в системе, осуществлявшей подготовку кадров для Красной армии. Вернувшись из плена, Алексей Константинович работал делопроизводителем и начальником автоотдела Управления Тоцкого артиллерийского полигона, делопроизводителем учебного отдела, а затем — делопроизводителем Высшей военно-химической школы. 5 июля 1921 г. он стал штатным преподавателем и главным руководителем артиллерии 1-й советской объединенной военной школы (Кремлевской) РККА им. ВЦИК. После этого Алексей Константинович работал инженером-электриком на «Каширстрое». В мае 1925 г. его назначили на должность заведующего техническим делопроизводством строительного отдела Мосздравотдела.

Разумеется, советские карательные органы внимательно наблюдали за Алексеем Смысловским и дважды его арестовывали. 1 июля 1927 г. Особым совещанием при коллегии ОГПУ он был осужден на три года исправительно-трудовых лагерей (срок отбывал в Кеми). Смысловский вышел на свободу в мае 1930 г. и, согласно предписанию, убыл в город Сормово Нижегородской области. Около двух лет он преподавал в Сормовском машиностроительном техникуме. Решением коллегии ОГПУ от 2 сентября 1932 г. Алексей Константинович получил право проживать по всей территории СССР. Но Нижегородскую область он не покинул, преподавал в металлургическом техникуме города Выска, и там же, в Выске, по всей видимости, умер после 1934 г.[41]

Несмотря на то что братья Смысловские стояли у истоков Красной армии, их судьба в советском государстве оказалась весьма трагической. Советскую власть они, скорее всего, так и не приняли, ибо воспитывались совершенно на других ценностях, не имевших ничего общего с тем, что жестоко насаждали большевики. Наиболее показательны в этом смысле слова, сказанные дядей Бориса Алексеевича — Всеволодом Константиновичем на допросе в ОГПУ:

«Я, Смысловский Всеволод Константинович, в момент Октябрьской революции формировал минометные артиллерийские батареи в г. Луге. Я было с радостью встретил февральский переворот, так как прямо ненавидел Николая II, его политику, но к большевикам относился враждебно, ввиду проведения ими в жизнь отрицания частной собственности и национализма, а также уничтожения класса, из которого я происходил. Как военный, я сразу возненавидел большевиков и за проведение в армии принципов, противоречивших моим представлениям об армии»[42].

Таких же взглядов, вероятнее всего, придерживался и Борис Алексеевич. Но в отличие от своих родственников он не пошел в Красную армию, а, по одной из версий, примкнул к организации Бориса Савинкова — Союзу Защиты Родины и Свободы (СЗРиС) и стал членом конспиративной группы Лейб-гвардии капитана Преображенского полка Смирнова. Некоторые историки сомневаются в данной версии, ссылаясь на то, что в списке офицеров российской гвардии, опубликованном доктором наук С. В. Волковым, фамилии Смирнова нет. Но, по-нашему мнению, подобный факт сам по себе еще не опровергает возможности того, что Смысловский мог состоять в СЗРиС (добавим также, что «Смирнов» в данном случае, скорее всего, псевдоним). Тем более, он находился в Москве после ранения. В это время ему, видимо, пришлось постоянно прятаться, так как в конце 1917 г. в городе начались репрессии против участников октябрьских боев[43].

Борис Викторович Савинков, несмотря на свое революционно-террористическое прошлое, в конце 1917 — в начале 1918 г. очень хорошо прочувствовал политическую ситуацию и гибельность для страны большевистского режима. И не видя иной силы, кроме той, что концентрировалась на Дону вокруг генералов Л. Г. Корнилова, М. В. Алексеева, A. M. Каледина и А. И. Деникина, Савинков поспешил на юг России, где шло формирование Добровольческой армии. С января 1918 г. он занялся организацией «боевых дружин» (общей численностью до 500 человек), целью которых был вооруженный террор против большевиков в Петрограде и Москве, и в частности — убийство Ленина. Однако усилия Савинкова не увенчались успехом. Он не смог найти общего языка с командованием Добровольческой армии и, покинув Дон, взял себе поручение генерала М. В. Алексеева «организовать демократическое сопротивление большевикам в Москве»[44].

В феврале 1918 г. Савинков тайно приехал в Москву и взялся за создание подпольной боевой организации, куда вступали представители партии эсеров, кадетов, а также офицеры-монархисты, у которых за плечами были годы, проведенные на фронтах великой войны. В апреле 1918 г. организация оформилась в СЗРиС. В ее рядах состояло около 5000 добровольцев, отделения находились в Рязани, Ярославле, Рыбинске, Казани, Калуге, Костроме, Челябинске, Муроме. В каждом из этих городов создавались склады оружия на случай выступления. Штаб СЗРиС находился в самом центре Москвы и существовал под видом лечебницы для приходящих больных[45].

Б. В. Савинков. Дореволюционный снимок

Организация Савинкова имела сугубо военную структуру и была построена на принципах строгой конспирации. Как вспоминал эмиссар СЗРиС и начальник связи между чинами штаба, В. Ф. Клементьев (в последующем один из ближайших соратников Б. А. Смысловского по Зондерштабу «Р»)[46], «много концов было у тех организационных нитей. Самым неожиданным образом сходились они и переплетались, может быть, даже запутывались в конспиративном клубке нашей тогда еще безымянной организации»[47].

Смысловский находился в Москве до октября 1918 г. и вполне мог состоять в организации Савинкова. Кроме того, позднее, в эмиграции он неоднократно встречался с Борисом Викторовичем, а некоторые бывшие члены СЗРиС в годы Второй мировой войны служили под началом Смысловского в особом штабе «Россия».

К осени 1918 г. в Москве началась основная волна репрессий. 5 сентября СНК РСФСР принял Постановление «О красном терроре». В тот же день в Петровском парке состоялся расстрел бывших царских министров H. A. Маклакова, И. Г. Щегловитова, А. Н. Хвостова, директора департамента полиции СП. Белецкого и протоиерея Иоанна Восторгова, известного своими монархическими взглядами. Став свидетелем кровавых злодеяний, организованных большевиками, Борис Алексеевич принял решение бежать на юг России, в Добровольческую армию. В сентябре 1918 г. он последний раз в жизни видел свою мать (Елена Николаевна скончалась 24 января 1968 г. и похоронена на Востряковском кладбище в Москве) и, не взяв с собой почти ничего, даже личных фотографий, отправился в трудную и опасную дорогу[48].

Приблизительно через полтора месяца Смысловский достигнул своей цели — 24 октября 1918 г. он был зачислен в 3-ю батарею 1-го отдельного легко-артиллерийского дивизиона (командир — полковник Д. Т. Миончинский, убит в бою 16 декабря 1918 г.) Добровольческой армии, сформированного 8 июля 1918 г. из 1-й Офицерской батареи. 28 ноября 1918 г. он был переведен в распоряжение начальника гвардейской артиллерии, а в декабре — назначен младшим офицером в расчет батареи Лейб-гвардии 3-й артиллерийский бригады, возрожденной в Вооруженных силах юга России (ВСЮР) в составе сформированной 1 января 1919 г. Сводной гвардейской артиллерийской бригады под командованием генерал-майора М. Н. Без-Корниловича. Сводная гвардейская артиллерийская бригада отдельными частями и подразделениями входила в состав 5-й пехотной дивизии[49].

Необходимо сказать, что к концу 1918 г. Добровольческая армия имела в своем составе «5 дивизий пехоты (из них две в периоде формирования), 4 пластунские бригады, 6 конных дивизий, 2 отдельные конные бригады, армейскую группу артиллерии, запасные, технические части и гарнизоны городов. Численность армии простиралась до 40 тысяч штыков и сабель, при 193 орудиях, 621 пулемете, 8 бронеавтомобилях, 7 бронепоездах и 29 самолетах»[50].

В составе 2-го дивизиона Сводной гвардейской артиллерийской бригады Борис Алексеевич участвовал в боях в районе населенных пунктов Волноваха, Розовка, Кальчино и Мариуполь. 4 апреля 1919 г. последовал официальный приказ главнокомандующего ВСЮР А. И. Деникина о формировании Сводно-гвардейской бригады как отдельного соединения в составе 4 артиллерийских дивизионов. Смысловский был произведен в штабс-капитаны и назначен начальником штаба 4-го артиллерийского дивизиона, командиром которого был Георгиевский кавалер и лейб-гвардии полковник Георгий Владимирович Сакс[51]. Дивизионы дивизии с приданными им частями действовали раздельно на Киевском и Черниговском направлениях. Вспоминая в эмиграции это время, Смысловский писал, что был тогда «молодым гв. капитаном», исполнявшим должность начальника штаба сводно-гвардейского отряда.

Полковника Сакса Смысловский в своих воспоминаниях назвал своим «первым учителем "науки побеждать"», «действительно талантливым командиром и действительно доблестным» (после Второй мировой войны Г. В. Сакс стал членом Суворовского союза)[52]. Данные воспоминания относятся, по-видимому к периоду весны 1919 г., когда Г. В. Сакс с 30 марта по 22 мая временно исполнял должность командира Сводно-гвардейского полка, действовавшего в составе отряда генерал-майора М. Н. Виноградова[53] в составе Крымско-Азовской добровольческой армии.

Смысловский воевал храбро, принимал участие во многих боях, в том числе десантной операции в Крыму, участвовал во всех боях от Таврии до Киева, от пуль не прятался, был ранен. Летом 1919 года он оказался в госпитале в Ялте, но затем вернулся в строй[54]. Об одной из встреч в этот период Борис Алексеевич оставил крайне любопытное свидетельство: «В 1919 году, проходя курс лечения в Ялте, мне пришлось принять участие с группой гвардейских офицеров в чествовании известного правого депутата В. М. Пуришкевича. Вечером, после торжественного обеда, мы долго сидели в небольшой группе, и он очень интересно рассказывал о причинах и о закулисной работе некоторых петербургских кругов, приведших нас к этим роковым историческим событиям [революции 1917 г. и Гражданской войне. — Примеч. авт.]. И между прочим, он сказал: "Я никогда себе не прощу, что я стрелял в Распутина. Этим я сделал "первый выстрел революции". История мне этого никогда не простит. Это была вода на мельницу революции. Я этим невольно подтвердил страшное обвинение проф. Милюкова, когда он в Думе сказал роковые слова: "Что это — глупость или измена?'' Его надо было убрать, тихо и секретно и, если можно, то только "криминальными" руками, а не "политическими". Вот вам и другая сторона революционной медали "»[55].

В звании капитана Смысловский, в отсутствие Г. В. Сакса, неоднократно принимал командование 4-м дивизионом (7-я и 8-я батареи) Сводной гвардейской артиллерийской бригады. Через 30 лет после окончания Гражданской войны Борис Алексеевич, проживавший к тому времени в Аргентине, получил от одного из бывших фронтовых товарищей письмо, где были такие строки:

«…Во время Добровольческой кампании 1919 года много раз встречался под огнем с капитаном 3 Гв. арт. бригады Смысловским. Если этот самый доблестный капитан Смысловский, ныне в генеральских чинах, возглавляет Суворовское движение, не откажите передать ему привет от когда-то поручика Л. Гв. Кексгольмского полка Малюги, столько раз служившим прикрытием для его орудий.

Примите уверение в совершеннейшем почтении.

Александр Малюга»[56].

Несмотря на успешные действия ВСЮР в течение всего 1919 г. (от советской власти были освобождены города Царицын, Киев, Курск, Воронеж, Чернигов, Орел и др.), к ноябрю положение русских добровольцев ухудшилось. Большевики, мобилизовав все силы, сначала остановили Добровольческую армию, наступавшую на Москву, а затем отбросили ее назад, на Дон и на Украину (в марте 1920 г. отступление ВСЮР завершилось «новороссийской катастрофой»). Смысловский был свидетелем этих трагических событий и впоследствии вспоминал:

«В гражданскую войну со стороны белых была проявлена высокая офицерская доблесть и большое умение воевать. Мы шли от одной тактической победы к другой. Врангели, Кутеповы, Туркулы, Дроздовские и Саксы рвали из рук красных инициативу действия и талантливо ковали ту непрерывную цепь тактических побед, которая и привела дивизии генерала Деникина из кубанских степей к оперативному предполью Москвы. Кавалерия подошла к Туле — а потом?.. Потом, благодаря полному непониманию главным командованием духа времени, процесса революции, психологии воюющей Российской Нации, стратегическо-государственных целей войны и политических задач, начался оперативный отход… Генерал Деникин… привел свои армии в окончательном расчете к полному стратегическому поражению. Армия заплатила за это своею кровью и пошла в изгнание»[57].

В сентябре — октябре 1919 г. был завершен процесс сведения гвардейских частей в отдельное соединение. 14 октября из состава 5-й пехотной дивизии была выделена отдельная Сводно-гвардейская пехотная дивизия, развернутая из Сводно-гвардейской бригады. В состав дивизии, помимо Сводной гвардейской артиллерийской бригады (4 дивизиона), вошли Сводный полк 1-й гвардейской пехотной дивизии, Сводный полк 2-й гвардейской пехотной дивизии, Сводный полк 3-й гвардейской пехотной дивизии, Сводный полк гвардейской стрелковой дивизии, запасной батальон, отдельный артиллерийский дивизион, отдельная гвардейская тяжелая гаубичная батарея, гвардейская отдельная инженерная рота. Командиром дивизии стал генерал-майор барон Н. И. Штакельберг[58].Однако единое гвардейское соединение просуществовало недолго: элитные гвардейские части по-прежнему продолжали использовать разрозненно в составе боевых групп для удержания разваливающегося фронта. Одной из таких групп некоторое время командовал полковник Г. В. Сакс, который назначил Б. А. Смысловского командиром артиллерийского дивизиона при группе.

В декабре 1919 г. Добровольческая армия оказалась в тяжелейшем положении. О широком сопротивлении большевикам по всему фронту никто не думал. Армия с боями отходила из района Киев — Фастов — Белая Церковь — Николаев. Значительные силы, в том числе и гвардейские части, направлялись для обороны Одесского укрепленного района, но эффективных мер для его защиты предпринято не было. Об эвакуации в Крым, куда так стремились попасть тысячи добровольцев и беженцев, речь не шла. Ситуация была настолько серьезной, что части и соединения отходили в сторону Румынии[59].

24 января 1920 г., согласно директиве командующего войсками Новороссийской области генерал-лейтенанта H. H. Шиллинга, все русские воинские формирования правобережной Украины, кроме гарнизона Одессы, были подчинены командующему одной из групп войск области генерал-лейтенанту Н. Э. Бредову (начальник штаба — генерал-майор Б. А. Штейфон). К этому времени наконец-то объединившиеся подразделения Сводно-гвардейской дивизии, понесшей тяжелые потери, насчитывали в строю около 1000 чел. Главные силы Бредова стягивались к Тирасполю, откуда должны были перейти в Румынию, где, соединившись в Тульче, ждать эвакуации в Крым. Но Румыния отказалась пропустить русские войска, и тем самым поставила борцов за Россию на грань уничтожения. Не теряя надежды, Бредов в ночь на 30 января отдал приказ о выдвижении войск на север вдоль Днестра (между железной дорогой Одесса — Жмеринка и Днестром), чтобы прорваться в Польшу. Среди отходивших в Польшу солдат и офицеров оказался и Борис Алексеевич, который совершал марш в составе гвардейских артиллерийских частей[60].

Войска генерала Бредова (общая численность до 30 тыс. человек) состояли из 4-й стрелковой, 4-й пехотной, гвардейской дивизий, 42-го пехотного Якутского полка, 2-го конного генерала Дроздовского полка, саперного батальона и различных вспомогательных частей. С ними вместе совершали марш части 2-го армейского корпуса, отряды пограничной и государственной стражи, а также беженцы. По воспоминаниям генерала Бориса Штейфона, войска генерала Бредова «двигались четырьмя колоннами: на правом фланге, составляя боковой авангард, шли конные части; в середине, по двум дорогам — пехотные дивизии и слева, непосредственно вдоль Днестра — обозы. Подобный порядок соблюдался в течение всего похода»[61].

Бредовский поход осуществлялся в тяжелых условиях. Стояли морозы. Личный состав частей и соединений изнемогал от постоянных переходов, недоедания, истощения, свирепствовал тиф, находивший, как писал один из участников похода, «благоприятную почву среди людей, лишенных элементарных гигиенических условий»[62]. Иногда военнослужащим приходилось ночевать в разрушенных домах или под открытым небом, в результате чего солдаты и офицеры получали обморожения. Велико было число и тех, кто имел простудные заболевания.

Уже упоминавшийся полковник С. Н. Ряснянский, то ли опиравшийся на слухи, то ли на собственные фантазии, через десять лет после Второй мировой войны утверждал, что во время Бредовского похода Смысловский с двумя приятелями был якобы арестован за нарушение воинской дисциплины, а затем и вовсе сбежал с ними в Польшу (иначе говоря, дезертировал)[63].

Подобные заявления представляются авторам надуманными. Во-первых, нет никаких убедительных доказательств, что Борис Алексеевич вел себя недостойно. И во-вторых, бежать в то время из войск генерала Бредова было довольно проблематично. Ведь, как отмечал Б. А. Штейфон, помимо большевиков врагами русских добровольцев являлись «украинские банды, как пришлые из Галиции, так и местные. Они не рисковали, конечно, нападать на отряд, но охотились за отставшими людьми и повозками. Участникам нашего движения, вероятно, памятен печальный эпизод, имевший место в середине похода.

Помню мы подходили к месту ночлега. Несмотря на воспрещение, несколько офицеров и чиновников какого-то уездного казначейства опередили авангард и пойти вперед в надежде заблаговременно занять себе квартиры. Когда авангард подошел к ночлегу, то нашел только изуродованные трупы неосторожных. Трупы были раздеты, оружие унесено»[64].

Другой участник похода, подполковник В. В. Альмендингер, также вспоминал:

«Местное население по пути прохода армии относилось весьма недружелюбно: выражалось это в нежелании продавать хлеб и другие предметы питания, в нежелании давать подводы под больных и раненых и т. п.»[65].

Кроме того, попытки неорганизованного перехода Днестра жестко пресекались румынскими пограничниками и жандармами, охранявшими границы Бессарабии, присоединенной к Румынии в 1918 году. Как правило, румыны встречали подобные группы беженцев огнем.

Одним словом, тот, кто собирался бежать из войск генерала Бредова, фактически обрекал себя на гибель. Смысловский как опытный офицер прекрасно это осознавал, как и то, что единственной возможностью сохранить себе жизнь являлось строгое выполнение приказов старших начальников, и следование в составе своей колонны.

Бредовский поход длился 14 суток. За это время русский отряд, по словам Б. А. Штейфона, преодолел около 400 верст, «прошел суровую зимнюю пору, окруженный постоянно врагами и везя с собой до двух тысяч больных и несколько тысяч беженцев». 12 февраля 1920 г. конная разведка повстречала польские войска. К полудню того же дня авангард отряда подошел к населенному пункту Новая Ушица, где и завершился марш. Правда, до конца февраля добровольцы занимали, по согласованию с польским командованием, самостоятельный участок фронта (Женишковцы — Дашковцы — Колюшки — Ломоченцы — Заборозновцы), однако затем были разоружены и размещены в четырех лагерях — в Стржалково около Познани, в Пикулице под Перемышлем, Дембия под Краковом и в Александрово. В немалой степени на это решение повлияло то, что среди русских военнослужащих бушевала эпидемия тифа, которая перекинулась на польских солдат и местное население. К концу февраля 1920 г. во многих частях генерала Бредова более половины личного состава было поражено различными инфекционными заболеваниями. Путем изоляции больных и введения карантина поляки пытались бороться с эпидемией, но они располагали ограниченными возможностями и поэтому не могли создать соответствующие гигиенические условия и остановить смертность, которая в марте 1920 г. приняла угрожающие размеры[66].

Тогда же, в марте 1920 года была проведена реорганизация бредовских частей. Сводно-гвардейская пехотная дивизия была 2 марта сведена в Отдельную гвардейскую бригаду[67]: 1-й и 2-й сводные гвардейские полки и Сводный гвардейский артиллерийский дивизион (3 батареи; командир — полковник Г. В. Сакс, начальник штаба — капитан Б. А. Смысловский).

Неизвестно, болел ли Смысловский тифом, но он прошел через крайне грубую процедуру сдачи личного оружия и размещения в одном из лагерей, где содержались интернированные украинцы и пленные красноармейцы. Фактически подчиненные генерала Бредова находились в этих лагерях на правах военнопленных, жили в грязных бараках, за забором с колючей проволокой, под охраной часовых. Затем поляки отделили нижних чинов от офицеров и начали проводить среди военнослужащих пропаганду, призывая вступать в армию Украинской народной республики (УНР) под командованием С. В. Петлюры. Как известно, в соответствии с военной конвенцией, заключенной 24 апреля 1920 г. между польским правительством и Директорией УНР, армия УНР была включена в состав польского Юго-Восточного фронта и вместе с польскими войсками участвовала в наступлении на Киев[68].

Думается, Борис Алексеевич на всю жизнь запомнил Бредовский поход и содержание в польских лагерях. Забегая вперед, скажем, что этот опыт оказался бесценным и помог ему в конце Второй мировой войны удачно интернироваться в Лихтенштейне и не попасть в руки советской репатриационной комиссии.

Весной 1920 г. генерал Н. Э. Бредов вел переговоры с польскими военными и правительственными чинами о том, чтобы переправить свои войска в Крым, однако диалог затянулся. Определенный прорыв в переговорах произошел летом 1920 г., и только после того, как польская армия, потерпев поражение под Киевом, отошла к Висле. По совету французских дипломатов поляки помогли Бредову отправить его войска в Крым, преследуя при этом цель, чтобы генерал-лейтенант П. Н. Врангель, командующий Русской армией, оттянул на себя силы РККА и таким образом ослабил натиск большевиков на Польшу. Румыния, встретившая в январе части Бредова пулеметами у Тирасполя, охотно согласилась пропустить русские соединения через свою территорию, и в августе — сентябре 1920 г. состоялась их переброска[69].

Тем не менее не все чины успели выехать в Крым, часть из них оставалась в Польше. К началу осени 1920 г. они вошли в состав формировавшейся 3-й Русской армии (ее основой служили остатки Северо-Западной армии, выведенные летом 1920 г. генерал-лейтенантом П. В. фон Глазенапом). Смысловский, оказавшийся в числе тех, кто находился в Польше, поступил на службу в 3-ю Русскую армию, где стал сотрудником оперативного отдела в армейском штабе. Борис Алексеевич вспоминал: «Несколько лет спустя, а именно в года 1920—21 [речь идет о 1920 годе. — Примеч. авт.], я служил в оперативном отделе штаба 3-й Русской армии. Армия стояла в Польше в городке Скальмержицы и формировалась из остатков армии Юденича и того, что осталось в Польше от пришедшей сюда армии генерала Бредова»[70].

3-я Русская армия была тесно связана с Русским политическим комитетом (РПК), председателем которого являлся Б. В. Савинков. Приехав в начале 1920 г. в Польшу по приглашению Юзефа Пилсудского (1867–1935), он приступил к формированию антибольшевистских военных отрядов — Русской Народной Добровольческой Армии, (РНДА) под командованием генерал-майора С. Н. Булак-Балаховича (общая численность до 12 тыс. человек). Финансирование отрядов осуществлялось за счет казны Польской республики. Командование 3-й Русской армии установило контакты с Савинковым и пользовалось его поддержкой при подготовке к боевым действиям[71].

По словам Смысловского, 3-я Русская армия «политически и финансово зависела от Русского политического комитета в Варшаве, который возглавлял Борис Савинков. Сначала армией командовал генерал Глазенап, потом генерал Бабошко, а потом, когда все эти генералы окончательно поссорились с Б. Савинковым, то армию принял генерал Пермикин»[72].

Еще при генерале Глазенапе Борис Алексеевич был назначен офицером связи от штаба армии к комитету Б. В. Савинкова. Логика этого назначения понятна. Если допустить, что Смысловский ранее состоял в СЗРиС, то его появление на этой должности вполне объяснимо. Борис Алексеевич тесно контактировал с секретарем РПК адвокатом С. Сочивко, отвечавшим за связь с армией. «Мы с ним совместно работали, — писал генерал Хольмстон, — узнали друг друга и подружились». Через некоторое время Смысловского назначили на должность начальника разведывательного отделения[73].

Нет никаких сомнений в том, что Борис Алексеевич лично встречался с Савинковым (а также с руководителем политического отделения РПК Г. Дикгоф-Деренталем) и беседовал с ним на военные и политические темы, в том числе о будущем России. Именно у Савинкова Смысловский, скорее всего, позаимствовал идею борьбы за «Третью Россию», которую он пропагандировал и не раз поднимал в публикациях аргентинского периода. К примеру, статью «Война и политика», напечатанную в газете «Суворовец» (1950, № 16–23, апрель — май), он подытожил так:

«Пройдя на своем историческом пути первое и второе испытание, Россия выйдет на дорогу мирового равновесия между духом и материей. Между стремлением к идеалу и силой реализации. По формуле Geist und Tat — дух и деяние, она, найдя первой свою историческую правду и динамизируя ее морем пролитой крови, понесет ее в мир и тем выполнит свою Великую Историческую Миссию. Миссию Третьей России, России мировой совести и мирового равновесия»[74].

Следует, однако, сказать, что общаясь с Савинковым, Смысловский все-таки действовал в интересах генерала Пермикина, который был согласен выступить на фронт только для соединения с войсками генерала Врангеля. Борису Алексеевичу приходилось учитывать позицию своего командования, несмотря на симпатии к главе РПК. Но главным, пожалуй, было другое: Смысловский был связующим звеном между Савинковым и Пермикиным. Возможно, благодаря его совету командующий армией принял решение об участии в походе против большевиков, но не вместе с генералом Булак-Балаховичем, на чем настаивал Савинков, а самостоятельно.

Впрочем, три десятка лет спустя Б. С. Пермикин, видимо, попав под «очарование» сплетен и небылиц, распускаемых завистниками и недругами о Смысловском, также решил «блеснуть красноречием»: «Назначенный [мной] полковник X. [Смысловский на тот момент был штабс-капитаном, а не полковником, и не носил псевдоним «Хольмстон», который он получил в вермахте; по этим фразам уже видно, что свои воспоминания Пермикин писал после Второй мировой войны, в 1950-х гг., когда Смысловского обильно поливали грязью некоторые опустившиеся в эмиграции индивиды. — Примеч. авт.] начальником нашей контрразведки на мой вопрос: каких результатов он достиг? дал мне очень подробные сведения о красных частях нашего района. Я эти сведения имел от начальника польского Генерального штаба генерала Розвадовского. Сведения начальника нашей контрразведки со сведениями Розвадовского не совпадали [заметим, что в военной разведке вообще нередко бывает, что сведения, предоставленные агентами, часто бывают субъективными, даже дезинформативными, и далеко не всегда совпадают. — Примеч. авт.]. На мой вопрос, откуда у него эти сведения, он мне сообщил, что он их получил от целой сети агентов, оставленных у красных еще при Деникине, и что он с ними связался. На мое желание переговорить хотя бы с одним из его агентов, после целого ряда моих вопросов, мой начальник контрразведки скрылся [желание Пермикина встретиться хотя бы с одним агентом весьма наивно, поскольку агентура находилась на территории, занятой РККА; также непонятно, куда мог «скрыться» Смысловский. — Примеч. авт.]»[75].

В октябре 1920 г. части 3-й Русской армии были переброшены на Украину, где действовали вместе с УНА (около 10 тыс. человек). Поначалу армиям Пермикина и Петлюры сопутствовал успех, они захватили значительную территорию и путем жестоких методов начали очищать ее от советской власти. Однако вскоре им пришлось столкнуться с частями 4-й и 16-й армий РККА. Понеся немалые потери (до 25 % личного состава), «пермикинцам» пришлось отойти в Польшу (в составе до 10 тыс. штыков и сабель), где по решению правительства Юзефа Пилсудского они были интернированы в лагерях (Торн, Остров-Ломжский, Тухоль и др.)[76].

Хотя русские солдаты и офицеры находились в изоляции, они жаждали продолжения борьбы. Савинков, возглавивший к тому моменту новую организацию — Русский эвакуационный комитет (РЭК), оказывал им материальную помощь, отмечая в письмах к представителям французского правительства совершенно ужасные условия, в которых держали интернированных: в лагерях началась эпидемия тифа, катастрофически не хватало чистого белья, обуви, мыла. Температура в бараках доходила до нуля градусов, обеспечение продуктами было недостаточным и неравномерным.

Вместе с тем, Савинков не отказался от идеи объединить все антибольшевистские силы под своим началом, с чем генералы 3-й Русской армии не соглашались. В январе — феврале 1921 г. Савинков устроил чистку кругов высшего командования. Со своих постов были сняты генерал-лейтенант Б. С. Пермикин, генерал-лейтенант граф А. П. Пален, генерал-майор Л. А. Бобошко, полковники Рогожинский и Саулевич, а также офицеры штаба. Объясняя причины, толкнувшие его на увольнение указанных офицеров, Савинков, дававший отчет руководству польского генштаба, обвинял высший командный состав в германофильских и антипольских настроениях, в незаконной растрате подотчетных денежных средств. Среди причин Борис Викторович также указывал на расхождение во взглядах с армейским генералитетом, нежелание последнего действовать совместно с войсками генерала Булак-Балаховича, неподчинение РЭК, что в конечном итоге привело к срыву всех намеченных мероприятий.

Весной 1921 г. началось расформирование 3-й Русской армии. Штабс-капитан Смысловский, как и другие офицеры, был уволен. Гражданская война для Бориса Алексеевича закончилась. Пытаясь разобраться в том, почему Белое движение потерпело неудачу, Смысловский позже пришел к таким выводам:

«Армия шла без идеологическо-политической души, а главное командование воевало без конкретной формулировки государственно-стратегических целей войны. Забыт был масштаб всеобъемлющей государственной стратегии. Был оперативный расчет на количество полков и дивизий, орудий и пулеметов. Был разработан план операций. Была идея маневра. Была военная подготовка, но не было расчета на психологию бойца, пробивающегося к Москве сквозь революционную гущу красноармейских масс своего же народа. Не было расчета на усталость несменяемого на фронте офицера, на пропаганду по разложению казаков и мобилизационного солдата, на шпионаж, диверсию, партизанщину, а главное — не приняты были во внимание законы бушующей революции»[77].

После окончания Гражданской войны Борис Алексеевич остался в Польше, где получил гражданство. Находясь в Варшаве, он познакомился с Александрой Федоровной Ивановой (дочерью полковника Федора Георгиевича Иванова) и в 1921 г. сочетался с ней законным браком. 4 июня 1922 г. у них родилась дочь Мария. До конца своих дней Б. А. Смысловский трепетно ее любил. Мария Борисовна Смысловская основную часть жизни провела в Польше. Во время Второй мировой войны она вышла замуж за бывшего рядового РККА Семена Яковлевича Шаронова, попавшего в немецкий плен под Харьковом в 1942 г. Шаронов, завербованный немецкой разведкой, служил переводчиком (зондерфюрером) в одном из специальных подразделений, подчинявшихся Зондерштабу «Р», которым в 1942–1943 гг. руководил Смысловский. Обстоятельства разлучили Марию и Семена: она осталась в Польше (умерла 21 сентября 1998 г.), а он, пройдя советские лагеря, вернулся на хутор Атамановский (до революции — Хоперский округ области войска Донского; в СССР — Даниловский р-н Волгоградской области), где скончался 18 января 1959 г. От брака с Семеном Шароновым у Марии Борисовны родилась дочь (21.2.1945 г., Краков) — Екатерина Семеновна Смысловская[78].

Надо сказать, что Борис Алексеевич Смысловский был женат трижды. Второй его супругой в конце 1930-х гг. стала Евгения Микке, происходившая из богатой мещанской семьи с немецкими корнями. Брак этот, по-видимому, был заключен по расчету и долгим не был. Возможно, как офицеру абвера, Смысловскому была нужна жена «фольксдойче», чтобы избежать подозрений, если разведывательные и политические органы нацистов проявят интерес к его личной жизни. Третьей супругой Смысловского стала Ирина Николаева Кочанович (позже — графиня Хольмстон-Смысловская; 16.11.1911 — 24.2.2000 г.), молодая польская художница. Третий брак оказался прочным и счастливым. Разумеется, недруги Бориса Алексеевича никогда не упускали случая, чтобы обвинить его чуть ли не в двоеженстве[79].

Б. А. Смысловский с женой и дочерью. Польша. 1920-е гг.

В 1920-х гг. Смысловский обосновался в Варшаве, где между двумя мировыми войнами проживало несколько десятков тысяч русских эмигрантов. Материальное положение семьи Бориса Алексеевича было тяжелым. Ему постоянно приходилось искать работу, чтобы прокормить жену и маленькую дочь. В середине 1920-х гг. он отправился в вольный город Данциг, где окончил немецкий Политехнический институт по специальности «механическая обработка дерева», получив диплом инженера-практика, после чего возвратился в Варшаву и стал работать торговым агентом и предпринимателем в области деревообрабатывающей индустрии, трудился на одной из мебельных фабрик в пригороде польской столицы[80].

Конечно, положение обывателя-бизнесмена тяготило Бориса Алексеевича, так как он считал себя военным человеком, принадлежащим к аристократической офицерской касте. Кроме того, трагедия, постигшая его Отечество, захват власти большевиками, которые превратили страну в плацдарм для осуществления идеи мировой революции, не могла не волновать Смысловского. Как и многие офицеры, познавшие горечь жизни на чужбине, он жил надеждой на новый «весенний поход», следил за новостями, ожидая наступления часа, когда снова появится возможность вступить в борьбу. Многим было ясно, что война с большевиками рано или поздно произойдет. К началу 1930-х гг. взоры эмигрантов все чаще стали обращаться в сторону Германии, где происходили процессы, которые при стечении определенных обстоятельств могли поспособствовать осуществлению давних чаяний российских изгнанников.

Первые контакты Б. А. Смысловского с немецкой военной разведкой начались с середины 1920-х гг. По одной из версий, высказанной В. Ф. Климентьевым, Смысловский вступил в контакт с абвером во время обучения в Политехническом институте в Данциге. Уже тогда, по всей видимости, он стал агентом, исправно снабжавшим конфиденциальной информацией своих немецких друзей, живо интересовавшихся политической обстановкой внутри Польши[81]. Кроме того, известно, что в это время он окончил специальные курсы для агентов в Кенигсберге[82].

Надо сказать, что ориентация на Германию со стороны русских эмигрантов была вызвана не только надеждой на будущую помощь немцев в борьбе с советской властью, но и с весьма жесткими мерами, которые принимало польское правительство в отношении русских военных. Так, после высылки в октябре 1921 г. Савинкова, в конце года в Варшаву прибыл генерал-майор В. М. Новиков. Главнокомандующий Русской армией П. Н. Врангель возложил на него обязанности объединения русских военных контингентов в Польше. Генерал Новиков должен был находиться в подчинении неофициального военного представителя Русской армии в Польше генерал-лейтенанта П. С. Махрова. Однако Новиков предпринимал самостоятельные шаги: создавал военные формирования в лагерях интернированных, отдавал приказы, издавал инструкции и т. д. Результатом этой деятельности стала высылка всей русской военной верхушки из Польши в Данциг и ужесточение режима в лагерях[83].

В апреле 1922 г. по обвинению в антипольской и прогерманской деятельности в Данциг были высланы сотрудники русской военной и дипломатической миссий, а также деятели русского Красного Креста во главе с Л. И. Любимовой. Среди них были Б. Р. Гершельман, генерал В. М. Новиков, генерал П. С. Махров и другие. Несколько десятков человек было арестовано по подозрению в монархической деятельности и в связях с Германией. Десятки человек находились под наблюдением[84].

Весной 1927 г. произошли события, существенно осложнившие положение русских в Польше, предельно обострились и отношения Польши с СССР. В мае 1927 г. советский агент ОГПУ А. Э. Опперпут-Упелинец дал показания в финском генеральном штабе об операции «Трест», в которую были втянуты II отдел польского генштаба и почти все военные атташе Польши. 7 июля 1927 г. Борис Коверда убил полномочного представителя СССР П. Л. Войкова. Все русские организации в Польше были поставлены под гласный (со стороны польской полиции) и негласный (со стороны Экспозитуры) контроль на предмет их связи с монархическими прогерманскими кругами[85].

Убийца советского полпреда П. Войкова Борис Коверда. В годы Второй мировой войны — сотрудник Зондерштаба «Р»

Наряду с этим специалистами реферата «Восток» II отдела польского генштаба была создана разветвленная и многофункциональная организация «Прометей». Ее цели и задачи сводились к тому, чтобы, поддерживая националистически настроенные группы эмигрантов (украинские, татарские, туркестанские, грузинские, кавказские), особенно по части проведения ими подрывной и разведывательно-диверсионной работы, добиться раздувания среди народов СССР межэтнических конфликтов и развала Советского Союза изнутри. Среди дальнейших планов польского правительства было расчленение СССР на ряд отдельных национальных государств, которые были бы в той или иной мере зависимы от Польши и вовлечены в ее антисоветскую деятельность[86].

Безусловно, при таком характере секретной работы со стороны польских спецслужб русские эмигранты, нацеленные бороться «За Великую, Единую и Неделимую Россию», воспринимались как враги, подлежащие изгнанию и устранению. С другой стороны, своими действиями поляки невольно подталкивали русских к сотрудничеству с немецкой разведкой, представители которой охотно привлекали дополнительные источники информации.

В 1920-е гг., как известно, отношения между Германией и Польшей были очень напряженными и натянутыми. Положение немецкого меньшинства в польском государстве было по-настоящему плачевным. Немцы подвергались гонениям и погромам, в результате чего только в 1919–1925 гг. Познань и Восточную Пруссию покинули и переехали в Германию 1,25 млн человек. На западных землях, населенных преимущественно немцами, поляки основали первые концлагеря в Центральной Европе. Немецкий рейхстаг в ноте, направленной правительству Польши 20 ноября 1920 г., привел множество конкретных примеров, когда польских немцев лишали имущества, мучили, пытали, насиловали, убивали. Вывод был очевиден: «Немцы в Польше не пользуются торжественно обещанным равенством. Они практически, официально изъяты из-под защиты законов».

В итоге Веймарская республика 16 апреля 1922 г. в Рапалло заключила с правительством большевиков договор о сотрудничестве, а затем, 24 апреля 1926 г., договор о мире, который носил откровенно антипольский характер. После его подписания, как вспоминал личный помощник адмирала В. Канариса Оскар Райле, сотрудничество между Германией и СССР усилилось не только в экономической, но и в военной сфере. Офицеры рейхсвера периодически выезжали в Советский Союз, чтобы ознакомить командный состав РККА с военно-техническими инновациями, а также для проведения испытаний вооружения, запрещенного в Германии по Версальскому договору[87].

Разумеется, германо-советские военно-экономические контакты не мешали немецкой разведке привлекать к своей деятельности русских эмигрантов, отрицательно настроенных к «первому государству рабочих и крестьян». Никто не брался предсказать, сколько продлится взаимовыгодное партнерство с СССР. Политика могла измениться, а потому отвергать услуги русских, готовых послужить интересам Германии, было не очень разумно, тем более что именно это направление в деятельности абвера со временем вышло на первый план.

В 1928 г. Борис Алексеевич Смысловский получил возможность поступить на разведывательные курсы при Войсковом управлении рейхсвера (Truppenamt) — именно под этим названием в 1920-е и в первой половине 1930-х гг. действовал немецкий генштаб, а, собственно, курсы «были закамуфлированной формой академии Генерального штаба» (Kriegsakademie) германской армии[88].

По одной из версий, устроиться на курсы Смысловскому помог барон Каульбарс[89], русский офицер-кавалерист, адъютант шефа абвера — адмирала Канариса[90] («Переехал в Германию и там кончил разведывательные курсы германской армии в городе Кенигсберге (Курсы абвера). После чего начал службу в рядах германской армии в разведывательном отделе Штаба армии в Кенигсберге в звании зондерфюрера К, равнозначном чину капитана. Для усовершенствования в военных знаниях был командирован и кончил курсы Генерального штаба (Труппенамт)»[91]. Однако при анализе различных материалов авторы пришли к выводу, что знакомство Смысловского с Каульбарсом произошло позднее. Думается, на курсы в Truppenamt Борис Алексеевич смог устроиться благодаря протекции сотрудников разведки из Войскового управления, а точнее — из отдела по изучению иностранных армий. Кроме того, право поступить на курсы Смысловский, вероятно, получил не просто так, а за результативную работу в качестве агента (а потом и резидента), собиравшего сведения о польской армии под видом предпринимателя, связанного с деревообрабатывающей промышленностью.

Здесь нужно остановиться на том, что представлял собой германский генштаб в те годы, и какое образование давалось на курсах, на которые поступил Смысловский.

Организация сухопутной армии Германии была детально определена Версальским мирным договором. Численность личного состава была ограничена 100 тыс. человек, включая 4 тыс. офицеров (в том числе 400 офицеров санитарной и ветеринарной служб). Комплектование войск производилось за счет добровольцев. Для рядовых был установлен срок службы 12 лет, а для офицеров — 25 лет. Версальский договор также предписывал роспуск Генерального штаба[92].

Но несмотря на то что от Германии потребовали распустить Генеральный штаб, его удалось сохранить в виде Войскового управления, которое возглавил талантливый военачальник и политик, генерал-полковник Ганс фон Сект. В 1920 г. он был назначен начальником управления сухопутных войск (Chef der Heeresleitung), став фактически главнокомандующим рейхсвера, и приступил к работе по организации новой германской армии. Армия нового типа, по Секту, должна была стать высокопрофессиональным ядром, вокруг которого впоследствии можно было бы развернуть вооруженные силы нормальных размеров. Строго придерживаясь линии сведения к минимуму последствий Версальского договора, фон Сект значительное внимание уделял реформированию и укреплению органов войскового управления, подготовке высококлассных офицеров-специалистов, как командного, так и штабного профиля. Поэтому генерал прилагал огромные усилия к тому, чтобы сохранить такой орган, как генштаб[93].

Войсковое управление (т. е. Генеральный штаб рейхсвера) состояло в то время из четырех отделов. Первый отдел под названием «Внутренняя оборона» выполнял функции прежних отделов генштаба, оперативного и развертывания. Вторым был организационный отдел, третий занимался иностранными армиями (разведывательно-аналитический орган), четвертый — учебный отдел (позже — отдел боевой подготовки). В начале 1930-х гг. структура Войскового управления почти не претерпела существенных изменений, кроме появления внутри Truppenamt отдела Лиги Наций[94].

Программа подготовки офицерских кадров рейхсвера была одной из наиболее напряженных. Обучение офицеров генштаба полностью находилось в руках Т-4, учебного отдела (Truppenamt-4) Войскового управления. В 1922 г. Т-4 организовал для рейхсвера полноценный курс Генерального штаба. Отбор для обучения на этом курсе во время военно-окружных экзаменов был чрезвычайно строгим. Например, в 6-м военном округе (Мюнстер, Вестфалия) в 1922 г. из 162 офицеров, сдавших экзамены, только 20 отобрали для прохождения курса. Из 300 лейтенантов, ежегодно сдававших экзамены в 1920-е гг., в среднем отбиралось от 32 до 36 офицеров[95].

Офицеры, отобранные для подготовки по программе генштаба, проходили четырехлетний курс обучения — три года длились академические занятия, и один год уходил на практическую подготовку в войсках. Первые два года курса отводились на академическую подготовку в штабах военных округов. С октября по апрель кандидат в офицеры Генерального штаба — как правило, молодой капитан — посещал 53-дневный учебный курс в военном округе. В мае проводилась 16-дневная штабная поездка на маневры. С мая по сентябрь кандидат проводил в частях, относившихся к другим родам войск. Далее, в период с октября по апрель, слушатели курса продолжали программу обучения по месту службы в своем гарнизоне. На третий год, который слушатели должны были проводить в войсках, они прикреплялись в качестве стажеров к одному из высших штабов, как правило, штабу пехотной или кавалерийской дивизии. В течение последнего года по программе обучения кандидат направлялся в Министерство рейхсвера в Берлин для прохождения годового курса интенсивной академической подготовки, проводимой специально отобранными офицерами отдела Т-4 и высшего армейского командования. Лишь часть из небольшой группы офицеров, отобранных для прохождения курса Генерального штаба, заканчивала полную четырехлетнюю программу и зачислялась в качестве полноправных членов в корпус офицеров генштаба. Из примерно 30 офицеров, начинавших учиться по программе, около 20 заканчивали первые два или три года и отсеивались с записью «годен в случае необходимости». И только 10 офицеров попадали в Берлин для прохождения финального года академического обучения[96].

Обучение в рамках курса акцентировалось на стратегии и оперативном искусстве. В ходе первого учебного года упор делался на изучение действий усиленного пехотного полка и его взаимодействие с различными родами войск. Второй учебный год посвящался дивизионной тактике, а третий год — оперативному искусству корпусного и армейского уровней, включая изучение иностранных армий и взаимодействие с военно-морскими силами. Как и курс имперского Генерального штаба, курс Генерального штаба рейхсвера включал военную историю. В первый учебный год на шесть часов тактики в неделю на эту дисциплину приходилось четыре часа. На второй год на военную историю и тактику отводилось по четыре часа в неделю на каждый. В отличие от старого курса Генерального штаба, во всех учебных программах генштаба рейхсвера подчеркивалась важность технологий. Преподавателям предписывалось выделять технические разработки в немецкой и иностранных армиях, а также поощрялось посещение слушателями технических институтов[97].

Программа разведывательных курсов, на которых учился Смысловский, во многом была схожа с той, по которой готовили офицеров генштаба, и отличалась от нее тем, что отработка практических вопросов происходила на базе органов абвера, закрепленных за соединениями и штабами различного уровня. Все органы абвера тогда замыкались на группу военной контрразведки, которая была связана с Т-3, отделом иностранных армий Войскового управления (Gruppe Abwehr der Abteilung Truppenamt-3). Этот нюанс указывает на то, что с момента своего создания абвер никогда не ограничивался контрразведывательной работой. Сбор разведывательных сведений также входил в круг его первоочередных задач[98].

Учиться на курсах было тяжело. Обучение было интенсивным и акцентировалось на том, чтобы офицер не только в совершенстве овладел знаниями в положенных дисциплинах, но и внутренне оформился как офицер генштаба. Он должен был стать решительным, готовым брать ответственность, уметь сохранять спокойствие в критической обстановке и быть лидером для своих подчиненных. Борис Алексеевич вспоминал:

«Работали согласно девизу великого ф. Мольтке: "Офицер генерального штаба имени не имеет, и от него требуется "мэр зейн альс гиейн", что в вольном переводе на русский язык означает: надо быть кем-то, а не блистать пустотой. Все-таки, чтобы понять эту большую школу глубоких военных знаний, целеустремленной и полной метода работы, школу, воспитывающую волю и решение в духе лучших военных традиций, надо было самому посидеть на ее скамьях и поработать в ее штабах, чтобы понять и почувствовать всю красоту той военной атмосферы, в которой ковался тип "генштаблера", знающего всегда, чего он хочет и к чему он стремится»[99].

Среди преподавателей Смысловского были известные военачальники Первой мировой войны. Так, оперативное искусство на курсах преподавал бывший начальник оперативного отдела штаба 8-й германской армии и обер-квартирмейстер генерал-майор Грюнерт. «…Генерал-квартирмейстер Грюнерт, — писал Борис Алексеевич, — участник всех операций "Танненберга", на германских курсах генштаба нам читал, что сама операция с точки зрения оперативного искусства была совсем несложной, но выполнение идеи, управление, маневры и передвижения были из рук вон плохи»[100].

Смысловский основательно овладел теми военными знаниями, которые давались на курсах, что позволило ему в дальнейшем стать разведчиком-аналитиком, прекрасно разбирающимся не только в вопросах оперативного искусства и стратегии, но также в политике. Борис Алексеевич отмечал: «В военной академии учили, что плохая политика исправляется хорошей стратегией. Плохая стратегия — хорошей тактикой, а скверная тактика — доблестью, т. е. кровью действующей армии. История последних войн слишком часто подтверждает это положение»[101].

На склоне лет Борис Алексеевич не без гордости говорил о немецком Генштабе. Учеба и работа в самом сердце рейхсвера и вермахта сформировали его как личность: «Я, как солдат, родился в рядах Российской императорской гвардии, но созревал в Германском генеральном штабе. Этому штабу я благодарен за большую военную школу, которую мне пришлось пройти в моей жизни»[102].

К слову, некоторые недоброжелатели Смысловского отказывались признавать, что он учился на курсах в Truppenamt. Так, в 1953 г. некий чин РОВС, подполковник А. Н. Лавров, якобы наводил справки у бывших офицеров из отдела «Иностранные армии Востока» и категорически опроверг все «вымыслы» Бориса Алексеевича об учебе на курсах при немецком генштабе[103]. Однако где и у кого мог наводить эти справки Лавров, неизвестно, не говоря уже о том, что подобная информация имеет секретный характер. Кроме того, заявления Лаврова опровергаются известным фактом: во время Второй мировой войны Смысловский служил в отделе 1 C при штабе группы армий «Север», попасть в который без надлежащей подготовки и опыта работы в германских штабных структурах разного уровня было просто невозможно. Поэтому все «категорические опровержения» Лаврова являются типичной инсинуацией.

В 1932 г. Смысловский окончил обучение на разведывательных курсах и был взят на службу в отдел иностранных армий Войскового управления. Об этом он вспоминал так: «Прошло много лет. Кончилась Первая мировая и Белая страда. Я оказался в Германии, где после окончания курсов Труппенамт, я начал военную карьеру службой в разведывательном отделении германского генерального штаба»[104].

В то же время Смысловский как сотрудник отдела иностранных армий довольно много времени проводил в отделах «1 C» при воинских соединениях и штабах, где получил основательную практику разведывательной и контрразведывательной работы. «Штабной стаж я начал в дивизии, — писал Борис Алексеевич, — и, пройдя сквозь штабы армий и группы, кончил таковой службой в генеральном штабе германской главной квартиры. В течение этих долгих лет, работая также в разведывательном отделении германского генерального штаба, мне пришлось, по долгу службы, глубоко ознакомиться с духом и организацией многих иностранных армий»[105].

В первой половине 1930-х гг. Смысловский служил в разведорганах Войскового управления, которое 16 марта 1935 г. — в день создания вермахта и введения всеобщей воинской повинности — стало открыто называться Генеральным штабом сухопутных войск. К этому времени Борис Алексеевич оброс связями в отделе иностранных армий (его возглавлял генерал-майор К. Шпальке) и в абвере. Он отмечал: «Мы были в тесной связи с абвером, и там я познакомился с будущим адъютантом будущего шефа абвера. Ротмистр барон К. [Каульбарс. — Примеч. авт.] был в своем прошлом офицером русской гвардейской конницы, и мы часто говорили на так называемые "русские темы"»[106].

Насколько известно, официально барон Каульбарс считался только другом семьи Канарисов, хотя они были знакомы еще с 1920 г. Барон давал адмиралу уроки русского языка, иногда использовался абвером как переводчик. Но перед войной против СССР Канарис пригласил Каульбарса на работу в свое ведомство. По некоторым данным, именно Каульбарс посоветовал шефу абвера наладить переговоры с кем-либо из противников Рейха — с Великобританией или Советским Союзом[107]. Канарис искал контактов с британской разведкой. Но произошло это не перед тем, как Германия начала свой поход на Восток, а еще до Второй мировой войны. Причем задание установить связь с англичанами Канарис поручил Смысловскому. «Перед самой войной, в июне 1939 года, — рассказывал Борис Алексеевич, — адмирал выслал меня с заданием к Парижу. Я был для него подходящим лицом. Был русским по происхождению и не бросался в глаза. Хорошо знал язык. В задачу не входила работа против Франции. Мы искали связей с английской военной разведкой. И я встретился, среди иных, с полковником английской службы Шарпом. Шли нити и в Мадрид. Разговоры дали глубокую информацию. Было ясно, что готовится грандиозная мировая война. Что Америка не останется нейтральной. Что цель мировой политики — полная ликвидация не только гитлеризма, но и существования самой Германии. Но здесь было большое НО: великая англо-саксонская империя имела далеко и глубоко идущие оперативно-политические планы. Перед тем как покончить с Германией, решено было ''натравить" Германию на СССР. И, так сказать, германскими руками ликвидировать мировой коммунизм»[108].

Какие решения принял Канарис после возвращения Смысловского из Парижа, сказать сложно, но связь с британской разведкой он продолжал поддерживать и дальше.

1 сентября 1939 г. началась Вторая мировая война. Германский вермахт за считанные недели подавил сопротивление польских вооруженных сил и занял, согласно пакту Молотова— Риббентропа, значительную часть территории восточного соседа. Теперь внимание немецкой разведки переключилось на СССР, вероятность войны с которым становилась все более очевидной. На территории Генерал-губернаторства (бывшей Польши) появились стационарные органы абвера. Здесь же работал и Смысловский. По заявлению ветеранов советских органов госбезопасности, он «был сотрудником «Абвернебенштелле — Варшава» («АНСТ-Варшава»)[109].

Руководитель абвера Вильгельм Канарис. Снимок 1920-х гг.

Необходимо сказать, что «АНСТ-Варшава» был организован в ноябре 1939 г. и проводил разведывательную деятельность на территории Западной Украины и Западной Белоруссии. В декабре 1939 г. «АНСТ-Варшава» был подчинен Абверштелле-Краков (АСТ-Краков), органу, который активно занимался подготовкой членов ОУН С. Бандеры и А. Мельника к выполнению разведывательных и диверсионных задач[110].

Находясь в Варшаве, Смысловский, до этого не состоявший в военных организациях русских эмигрантов, осенью 1939 г. вступил в РОВС (точнее — Объединение русских воинских союзов, чьи филиалы располагались на территории Рейха и в захваченных немцами европейских странах)[111].

Разумеется, такой шаг Борис Алексеевич сделал неспроста: приближалась война против Советского Союза, сбывались давние чаяния русских изгнанников, мечтавших о возвращении в Россию и ликвидации большевизма. Нетрудно было догадаться, что с началом военных действий наиболее активная часть эмиграции, представленная офицерами, будет стремиться попасть в действующую немецкую армию или ратовать за создание русских вооруженных формирований, готовых вести борьбу совместно с Рейхом. У Смысловского появлялась возможность привлечь добровольцев к сотрудничеству с германскими спецслужбами.

Вопросам привлечения русских эмигрантов органы военной разведки Третьего рейха начали уделять серьезное внимание задолго до начала войны с Советским Союзом[112].

Следует напомнить читателю, что после 1935 г., когда абвер возглавил Фридрих Вильгельм Канарис, относительно небольшой отдел контрразведки рейхсвера начал быстро превращаться в разветвленный и действенный аппарат секретной службы германских вооруженных сил. Руководствуясь целью превращения абвера в важнейшую разведслужбу Германии, Канарис реорганизовал агентурную сеть за рубежом и предпринял ряд мер по улучшению отношений с коллегами из СС — руководителями гестапо и СД. К началу Второй мировой войны абвер состоял из центрального отдела, отделов абвер I (разведка и сбор информации), абвер II (организация диверсий и саботажа) и абвер III (контрразведывательные мероприятия), а также управленческой группы «Заграница».

При этом Канарис не был национал-социалистом, а в годы войны дискредитировал себя перед руководством Рейха участием в различных авантюрах. С конца 1930-х гг. он начал устанавливать связи с западными спецслужбами. Все это усугублялось едва ли не открытой оппозиционностью по отношению к режиму. В результате в начале 1944 г. адмирал был отрешен от должности, а затем арестован и в апреле 1945 г. повешен как предатель. Еще в феврале 1944 г. большая часть абвера была передана в СС, в Главное управление имперской безопасности (РСХА).

Но вернемся в середину 1930-х гг. В это время, по образному высказыванию известного публициста, генерала в отставке КГБ СССР Николая Губернаторова, «фашистские вербовщики рыщут по Европе, выискивая "благонадежных", белогвардейских эмигрантов»[113]. Действительно, с определенного времени представители эмиграции стали рассматриваться немецкими разведчиками в качестве более перспективных агентов, чем, например, перевербованные подпольно действующие коммунистические функционеры. Как авторитетно заявляет бывший помощник главы абвера Оскар Райле, с помощью последних германская служба контршпионажа в 1930-е гг. «не добилась сколько-нибудь значительных успехов»[114].

Конечно, и эмигранты не всегда оправдывали ожидания гитлеровских «рыцарей плаща и кинжала». Так, одна из эмигрантских групп, тесно связанных с абвером и разбросанная по различным европейским крупным городам, долгое время получала деньги лишь за то, что умело обрабатывала все доступные открытые публикации для фабрикации «секретных» отчетов, якобы полученных от «групп сопротивления в Красной армии»[115]. В Югославии в 1930-х гг. на абвер работал бывший белогвардейский офицер Петр Петрович Дурново (в годы войны он был задействован в операциях отдела абвер III). По некоторым сведениям, Дурново был замечен в том, что выдавал своему начальству за «секретные фотоснимки военных кораблей» почтовые открытки[116].

Тем не менее, пишет Райле, «сотрудники абвера, работавшие против Советского Союза, постоянно использовали эмигрантов», руководствуясь тем соображением, что «среди них… находились люди, знавшие Россию и в совершенстве владевшие русским языком»[117].

Заместитель начальника отдела абвер II полковник Эрвин Штольце также свидетельствует, что подчиненные Канариса активно вербовали агентов «в среде белогвардейской эмиграции». Более того, «русские политэмигранты сами искали контакты с представителями разведок европейских стран»[118].

Советские пропагандисты пытались доказать, что немцы хотят возродить монархию. Плакат 1941 г.

В июне 1941 г. при управленческой группе абвера «Заграница» был создан особый орган для руководства всеми видами разведывательной и диверсионной деятельности на Восточном фронте — так называемый штаб «Валли», возглавил который полковник Г. Шмальшлегер (псевдонимы: «директор Геллер», «инженер Доцлер», «директор Гельмрайх», «директор Шмидт»). Именно при «Валли» были сконцентрированы многие белоэмигранты, часть которых являлись давними агентами абвера.

Органы управления «Валли» дислоцировались в городе Сувалки (Сулевюек), в Генерал-губернаторстве[119]. Отдел «Валли I» (начальник — майор В. Баун) отвечал за военную и экономическую разведку. Отдел «Валли II» (начальник — майор Зелигер) занимался подготовкой и проведением диверсионных операций и террористических актов в тылу Красной армии, организацией пропагандистских кампаний, направленных на разложение и деморализацию войск противника. Отдел «Валли III» руководил контрразведывательной работой, включавшей в себя борьбу с советской разведкой, партизанским движением и антифашистским подпольем[120]. Специализированное подразделение штаба вело экономическую разведку, и в его подчинении находился ряд команд и групп экономической разведки.

Штабу «Валли» подчинялись все разведывательные (нумеровались от 101 и выше), диверсионные (номера от 201 и выше) и контрразведывательные (номера от 301 и выше) подразделения — абверкоманды (АК) и абвергруппы (АГ). Каждой армейской группировке («Север», «Центр», «Юг») в мае 1941 г. было придано по три АК. В составе каждой абверкоманды находилось от трех до шести абвергрупп и целая сеть разведывательных и диверсионных школ[121].

Все АК и АГ взаимодействовали с разведотделами «I С», которые действовали при штабах дивизий, корпусов, армий и групп армий. Отделы «I С» контактировали с АК и АГ, получали от них развединформацию. Одновременно с этим отделы «I С» — как через АК и АГ, так и самостоятельно — поддерживали связь с территориальными органами абвера — абверштелле (АСТ) и абвернебенштелле (АНСТ), которые располагались в крупных городах и в стратегически важных районах. Кроме этого, отделы I С — по линии контрразведки — тесно сотрудничали с группами тайной полевой полиции (ГФП), а также полицией безопасности и СД[122].

Ниже мы затронем вопрос о мотивации русских изгнанников, пошедших на сотрудничество с различными ведомствами Рейха, в том числе секретными службами.

Не секрет, что будущая война с Советским Союзом воспринималась многими белыми эмигрантами как шанс с помощью иноземной силы положить конец коммунизму в России[123]. Годы, проведенные в Европе после неудачного исхода Гражданской войны, были для них, по образному выражению подполковника С. К. Каширина (соратника Смысловского), «мучительным периодом ожидания возобновления борьбы с большевизмом»[124].

Руководитель «Бюро по защите интересов русских эмигрантов в Сербии» и один из организаторов Русского охранного корпуса на Балканах (в 1941 г.), генерал-майор М. Ф. Скородумов придерживался аналогичной точки зрения. Еще в 1936 г. на страницах «Царского вестника» он вступил в жаркую полемику с военным историком A. A. Керсновским по поводу того, воевать ли русским или нет в Испании на стороне Франко. «Русский офицер, — отвечал Скородумов оппоненту, — должен быть рыцарем всегда и всюду, и, будучи убежденным антибольшевиком, должен уничтожать большевиков в любой — испанской, французской, немецкой и других территориях». В листовке «Что такое большевизм?» генерал развивал свою мысль: «Не все ли равно, по какому месту бить большевиков: по морде, по затылку или просто по пятке, т. е. бить ли в России, в Испании или в Японии? Главное — бить и не дать опомниться!»[125].

В русской правоэмигрантской среде, пропитанной германофильскими настроениями, бытовало убеждение об особой роли немецкой нации в современном мире, чье предназначение связывалось и со спасением России. Гитлер казался лидером, способным осуществить несбывшиеся мечты русских изгнанников о той непобедимой силе, которая сможет уничтожить Совдепию и восстановить в России национальное государство. Сам же национал-социализм, несмотря на заносчивость некоторых его идеологов, воспринимался в целом положительным образом.

Историк С. В. Волков замечает, что «тезиса об извечной враждебности и противоположности интересов России и Германии большинство эмиграции не принимало, к чему имело все основания. Ведь объективно на протяжении всей предшествующей истории до Первой мировой войны Германия была все-таки наиболее дружественным России государством в Европе»[126].

Один из самых ярких публицистов российской эмиграции, Иван Лукьянович Солоневич, переменивший в послевоенное время свои политические взгляды в отношении европейского ультраправого сообщества, в конце 1930-х гг. с большой симпатией отзывался о немецком аналоге фашизма и вовсе не чурался самых превосходных эпитетов в адрес последнего: «Национал-социализм — это не угроза культуры, а это защита этой культуры от большевистского варварства. Это передовой участок общемирового антикоммунистического фронта»[127]. Эти идеи подкреплялись неплохим, в целом, отношением к русской эмиграции со стороны немецкого государства.

Среди мыслителей, значительно повлиявших на мировоззрение радикальных кругов российской эмиграции, следует назвать философа и крупнейшего правого идеолога Ивана Александровича Ильина. Его идейные разработки использовались Русским общевоинским союзом (РОВС) и Национально-трудовым союзом нового поколения (НТСНП), а сочинение «О сопротивлении злу силой» (1925 г.) создало идеологическую платформу для практической борьбы с большевизмом. Интересно, что Зинаида Гиппиус назвала эту работу «военно-полевым богословием», а Николай Бердяев — «кошмаром злого добра»; вместе с тем, мыслителя поддержали митрополит Антоний Храповицкий, архиепископ Анастасий Грибановский, известные философы и публицисты П. Б. Струве, Н. О. Лосский, А. Д. Билимович и др. «В кругах НТСНП, — пишет М. В. Назаров, — был популярен "Русский колокол" — "журнал волевой идеи", в котором статьи на эти темы писал под псевдонимом "Старый политик" не кто иной, как сам редактор, философ И. А. Ильин, что говорит о его серьезном внимании к практической стороне борьбы». Ильин также оказал НТСНП помощь своими брошюрами «Творческая идея нашего будущего. Об основах духовного характера» (1937) и «Основы борьбы за национальную Россию» (1938)[128].

Известно, что Ильин продолжительное время симпатизировал итальянскому фашизму и германскому национал-социализму, и написал об этих движениях ряд статей (о чем современные его апологеты не очень любят вспоминать)[129].

Министр народного просвещения и пропаганды Й. Геббельс предлагал философу работу, искал с ним контактов. Однако, будучи монархистом, Ильин к этому времени изменил свое отношение к праворадикальным течениям Италии и Германии на прямо противоположное, в результате чего гестапо запретило ему заниматься общественной деятельностью, читать лекции и печататься. В 1938 г. он выехал в Швейцарию, где и оставался до конца своих дней[130]. В 1945 г., очевидно, позабыв о своих собственных былых симпатиях к коричневому движению, Ильин написал: «Я никогда не мог понять, как русские люди могли сочувствовать национал-социалистам»[131].

О своей приверженности фашистской идеологии часто говорили и военные лидеры эмиграции. Генерал A. B. Туркул (руководитель Русского национального союза участников войны, РНСУВ) заявлял, что «наш идеал — фашистская монархия». Глава Русского общевоинского союза (РОВС), генерал Е. К. Миллер, в приказе от 2 января 1937 г. указывал, что «мы, чины РОВСа, являемся как бы естественными, идейными фашистами. Ознакомление с теорией и практикой фашизма для нас обязательно»[132].

Можно согласиться с мнением историка Леонида Решетникова, который констатирует, что «большинство эмигрантов все годы между двумя мировыми войнами жили с мыслью, что им еще придется с оружием в руках бороться с большевизмом. Понимая, что самим с советской властью им не справиться… эмиграция строила планы в расчете на "возрождающуюся" после Версаля Германию»[133].

Исходя из этого, будущий удар вермахта по советскому государству — «царству тьмы и дьявола» — представлялся скорее «освободительной миссией» против «преступного террористического режима», чем агрессией, направленной на захват новых территорий, в соответствии с расовой политикой нацистов. По крайней мере, как считали идеологи и активные представители монархо-фашистских и националистических кругов, от немецкого присутствия России хуже бы не было, так как все самое ужасное и чудовищное уже произошло — русский народ изнывал под игом коммунизма. Так, редактор печатного органа Русского национального союза участников войны (РНСУВ), журнала «Сигнал», полковник Н. В. Пятницкий писал: «Всякое худшее будет хотя и злом, но все же неизмеримо меньшим, чем иудо-сталинизм… Поэтому мы полагаем, что всякая внешняя война кого бы то ни было против СССР — это удар по стенам и проволоке советской каторги»[134].

Наряду с этим существовали и наивные надежды на то, что, каким бы ни оказался грядущий «крестовый поход», в итоге восторжествуют лучшие качества немцев, и станет возможна подлинная германо-русская дружба. Интересное мнение на этот счет высказал известный военный теоретик генерал-лейтенант H. H. Головин: «Мы верим в могучие силы русского народа и знаем, что Россия создана не случайным капризом кого-то или чего-то, но непреложной совокупностью этнических, экономических, географических и духовных условий нашей тысячелетней истории… Придут немецкие врачи, инженеры, архитекторы, агрономы… Что же, такой период Россия уже однажды пережила, сумев переварить своей культурой иностранцев, делая из них таких же русских, как и мы»[135].

Б. А. Смысловский со своими коллегами по абверу. 1942 г.

Б. А. Смысловский также воспринимал вторжение Германии на территорию СССР как неизбежное, закономерное и оправданное явление. Разумеется, работая продолжительное время в разведке, он не мог не знать, какие цели преследовало военно-политическое руководство Третьего рейха, идя на широкомасштабный вооруженный конфликт с Советским Союзом: идея завоевания «жизненного пространства» на Востоке со всеми вытекающими отсюда последствиями, думается, не являлась для него тайной за семью печатями. Смысловский, однако, не изменил свою принципиальную мировоззренческую позицию, которая заключалась в следующем:

«Русский народ не может сбросить с себя коммунистического ига без посторонней внешней помощи. Каждый русский военный эмигрант должен принять участие в вооруженном столкновении Германии с СССР, несмотря на цели, преследуемые германской политикой.

Германская армия на своих штыках не несет России национального правительства, но зато несет уничтожение советской власти, которая уже 24 года убивает тело и дух русского народа. Биологическая сила русского народа, по сравнению с тою же силой германского народа, настолько велика, что нам, русским, не приходится опасаться, что немцы нас проглотят и переварят»[136].

Исходя из соображений подобного рода, многие эмигранты охотно предоставляли свои услуги абверу и СД. Отечественный исследователь Л. Ф. Соцков в этой связи отмечает, что «многие эмигрантские организации связывали надежды на свое политическое будущее» с Германией и Японией, «как неизбежными противниками СССР в будущей войне. Совпадение интересов не могло не привести к обоюдному желанию установления более тесных контактов»[137].

Вместе с тем, вопрос степени сотрудничества со спецслужбами враждебных по отношению к СССР государств каждый эмигрант, пошедший на коллаборацию, часто решал сам. Большинство эмигрантских организаций стремилось не афишировать свои контакты с разведкой.

Наиболее активной организацией правого тока, поставлявшей эмигрантские кадры для вооруженной, идеологической и разведывательно-диверсионной борьбы с советской властью, являлся уже упомянутый Национально-трудовой союз нового поколения (его членов именовали «новопоколенцами» или «солидаристами»). Американский историк А. Даллин охарактеризовал «новопоколенцев» как «решительную и хорошо организованную группу», которая «смогла внедриться практически во все германские структуры, связанные с русским вопросом… Но русские национальные интересы, как их видел НТС, взяли вверх над приспособленчеством, что привело к конфликту с гестапо и аресту руководителей НТС»[138].

Это мнение в целом пересекается с официальной позицией «новопоколенцев»: «Национально-трудовой союз (солидаристы) сыграли в этом периоде исключительно важную роль. Эта организация, как и все эмигрантские организации в гитлеровской Европе, сохранила, уйдя в подполье, свою структуру… Почти все руководство солидаристов было брошено в тюрьмы и концлагеря, многие там и погибли»[139].

И. Л. Солоневич в 1948 г. попытался оспорить это заявление: «Здесь в каждой строчке по вранью: а) никакие эмигрантские организации не были запрещены — ни РНСД полковника Скалона, ни РОВС генерала Лампе, ни РНСУВ генерала Туркула; не были запрещены и солидаристы… Солидаристы ни в какое подполье не уходили: статьи их вождей под их, вождей, полными именами печатались в берлинском "Новом слове" — тоже, подумаешь, подполье! Солидаристы просто-напросто были единственной партией, которая с немцами пошла… Таким образом, солидаристам удалось закрепить за собою монополию немецкой поддержки, каковой монополией они попытались воспользоваться для того, чтобы устранить всех конкурентов»[140].

Поскольку очень значительное число членов НТСНП оказалось в военные годы в подчинении Б. А. Хольмстон-Смысловского, будет уместно остановиться на истории этой организации подробнее.

Б. А. Смысловский на восточном фронте. 1943 г.

К середине 1920-х гг. вокруг лидеров российской эмигрантской молодежи начали активно создаваться целые объединения радикально настроенных молодых граждан, не желающих пассивно взирать на происходящие в СССР события. Юные эмигранты ставили перед собой цель принять непосредственное участие в борьбе с «красной чумой». В 1924 г. в Югославии образовался Союз русской национальной молодежи. Осенью 1928 г. председателем его правления был избран казачий офицер В. М. Байдалаков (председатель НТС в 1934–1954 гг.). Параллельно с этим в Болгарии в 1927 г. возник Национальный союз русской молодежи (НСРМ), за три года объединивший большую часть русских центров в этой стране[141].

1 июля 1930 г. представители молодежных организаций съехались на свой первый учредительный съезд в Белграде. Туда прибыли идеологи и руководители русской молодежи из Франции (герцог С. Н. Лейхтенбергский и Ф. Бострем), Болгарии (A. A. Браунер), Голландии (B. C. Трегубов), Югославии (В. М. Байдалаков, Б. Соколов, А. И. Занкевич, М. Н. Хлопин). В ходе работы съезда было принято единодушное решение об объединении всех молодежных групп в единую организацию под названием Национальный союз русской молодежи, а результаты заседаний нашли отражение в «Идеологических положениях», где были обобщены мысли и взгляды участников съезда[142].

Вспоминая этот период, соратник Хольмстон-Смысловского Ю. В. Сербин отмечал, что руководители НТС «сумели поддерживать у русской молодежи, этой искательницы вечной правды, активный дух, любовь к России, мечту об изменении политической структуры своей Родины и даже объективное участие в низвержении коммунистической головки. "Игра в солдатики" их интересовала мало»[143].

С 25 по 28 декабря 1931 г. в Белграде прошел II съезд НСРМ. В нем приняли участие председатель Исполнительно бюро В. М. Байдалаков, члены Исполнительно бюро А. И. Занкевич и М. Н. Хлопин, а также делегаты от отделов НСРМ из семи стран: Бельгии (М. Д. Каратаев), Югославии (М. А. Георгиевский), Болгарии (Ф. А. Мельник), Польши (А. Э. Вюрглер), Литвы (Я. Федоров), Чехословакии (К. Д. Вергун); Францию представлял председатель Совета герцог С. Н. Лейхтенбергский. На съезде была принята политическая программа организации (изменившей, исходя из новых политических задач, свое название на Национальный союз нового поколения — НСНП), а одним из важнейших стал вопрос ведения на территории СССР повстанческой борьбы для свержения советской власти и установления политического строя на основе «солидаризма». Как пишет историк М. В. Назаров, в 1931 г. была сформулирована цель НСНП — «Национальная Революция, которая может быть организована лишь силами народа изнутри России, а не извне. Для этого Союз должен утвердиться на родине, создав сеть подпольных групп»[144].

По воспоминаниям В. М. Байдалакова, «новопоколенцы» установили контакты со всеми эмигрантскими объединениями, проводившими активную борьбу с большевиками, независимо от их общественно-политических воззрений. Рабочие связи, в частности, были установлены с Русским общевоинским союзом, Братством русской правды, «Крестьянской Россией»[145].

Однако, как показали дальнейшие события, контакты с организациями, напрямую занимавшимися переброской людей в Россию, оказались малоэффективными. У лидеров НСНП возникли обоснованные сомнения в способности старшего поколения эмигрантов вести борьбу в этом направлении. Гибель на границе первых членов союза П. И. Ирошникова и М. М. Флоровского подвигла руководство НСНП к тому, чтобы самим искать нелегальные пути в СССР[146].

Как и другие правые организации русского зарубежья, НСНП в 1930-х гг. считал террор одним из успешных методов борьбы с коммунистами. О том, как следовало бороться в России, давались указания в «Страничке агитатора-инструктора № 5», служившие руководством к действию для членов боевой организации НСНП:

«1. Организацией — система разрозненных пятерок и троек, цепь незнакомых друг с другом бойцов.

2. Пропагандой — показать другим, что народ — сила.

3. Террором — система казней должна убрать наиболее вредных для Национальной Революции людей.

Все виды работы должны вестись отдельно, совершенно самостоятельными группами. Этого требует конспирация»[147].

Как утверждают авторы брошюры «НТС: Мысль и дело 1930–2000», члены союза никаких террористических актов не совершали, кроме одной диверсии — подрыва в 1937 г. на аэродроме Ле Бурже под Парижем ангара, где стояли боевые самолеты, предназначенные для отправки республиканцам во время гражданской войны в Испании[148].

Вполне возможно, что именно так и было, однако не стоит в этой связи исключать факты планирования «активных акций революционного порядка». К примеру, в приговоре Военной коллегии Верховного суда Союза ССР по делу М. А. Георгиевского (секретаря Исполнительного бюро НСНП (НТСНП) в 1932–1941 гг., арестованного сотрудниками «СМЕРШ») говорилось, что союз готовил террористический акт во время первомайской демонстрации в Москве в 1937 г. Террористы-смертники Г. С. Околович и А. Г. Колков должны были, проникнув на Красную площадь, забросать боевыми гранатами первых лиц советского государства. Идеолог НТСНП обвинялся и в подготовке теракта в отношении представителей СССР в Лиге Наций, для чего он в 1936 г. якобы выезжал во Францию, где знакомился с подобранными исполнителями акции. По-видимому, подобные обвинения являются плодом воображения чекистов. В то же время полностью отбрасывать версию о разработке данной операции в недрах НСНП не следует, учитывая непримиримый антисоветский характер организации (заявлявшей в 1933 г., что «в борьбе с большевиками — цель оправдывает средства»)[149].

15 апреля 1934 г. в Белграде открылся III съезд НСНП, продолжавшийся пять дней. На съезд прибыли делегаты из Бельгии, Болгарии, Польши, Франции, Чехословакии, Эстонии и Югославии. В Совет съезда входили: председатель Совета и Исполнительного бюро В. М. Байдалаков, A. A. Браунер, К. Д. Вергун, А. Э. Вюрглер, генеральный секретарь Исполнительного бюро М. А. Георгиевский, Д. М. Завжалов, К. И. Коновалов, М. Н. Хлопин и М. Д. Пепескул. По мнению исследователя A. B. Окорокова, одним из важных моментов работы съезда было принятие нового Устава, «носившего явно авторитарный характер и сближавшего организацию с популярными в то время фашистскими… движениями»[150].

Впрочем, в одной из статей главного редактора журнала «Посев» Льва Papa отмечалось, что «в Союзе никогда не было ни форменных рубах, ни специальных приветствий, ни чеканных возгласов. На открытых выступлениях союзные ораторы старались убедить логикой, задушевным подходом». Вместе с тем, Pap обращает внимание на идеологическое воздействие фашизма на НТС. Хотя он и влиял на организацию, пишет автор, но глубинной сути ее мировоззрения не затрагивал[151].

Русский эмигрант, беллетрист и эссеист Владимир Варшавский, изучавший этот вопрос, высказывался по поводу данной проблемы следующим образом. Он заострил внимание на увлеченности членов НТС «фашистской романтикой», предопределившей, на его взгляд, на чьей стороне будут солидаристы в случае войны Западной Европы против Советского Союза. «Солидаризм есть фашизм. Так думали до войны и сами солидаристы, их друзья и их противники — подчеркивает Варшавский. — «Идеологические искания раннего НТС, особенно в области социальной и экономической, не могли не проходить и проходили под влиянием фашизма, казавшегося тогда многим "новым словом" в общественном строительстве». Тем не менее, писатель пришел к выводу, что НТС не стал фашистской организацией, так как внутри него «царила искренняя любовь к свободе», указывавшая на христианское направление, лежащее в основе идеологии «новопоколенцев»[152].

В книге «Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение», написанной бывшим сотрудником отдела «1 C» штаба группы армий «Центр» капитаном вермахта В. К. Штрик-Штрикфельдтом, мы находим такую сентенцию: «НТС следовал политическому курсу, среднему между либерализмом и умеренным дирижизмом. Руководство НТС, мировоззренчески принимая взгляды русских философов Бердяева, Лосского[153] и Франка и опираясь также на разработанный Генрихом Пешем (он исходил из католического социального учения) солидаризм, искало новых форм организации общественного и экономического порядка, отвечавших политическим требованиям новой, свободной России»[154].

Подобное суждение нам представляется несколько ошибочным. Не отрицая того, что идеи русских философов наложили отпечаток на идеологическую программу НТС и существовали внутри организации в качестве тенденций, принимаемых одними членами и отвергаемых другими, все-таки центральный политический вектор тогдашних энтээсовцев лежал ближе к праворадикальной плоскости, чем к либеральной (не надо забывать, что либерализм в Европе 1930-х — первой половине 1940-х гг. казался абсолютно архаичной, вымирающей идеологией).

Екатерина Андреева, сравнив фашистскую идеологию и программу НТС, обнаружила у них ряд схожих черт: «И та, и другая критически настроены к либеральной демократии и капитализму, обе отвергают коммунизм. Обе стоят за авторитарную власть, цель которой — национальная и социальная интеграция через посредство единой партии и правящей группы». Есть лишь один нюанс, в котором НТС расходился с «фашистским мироощущением» — это антиклерикальный, атеистический характер фашизма, в то время как программа энтээсовцев не лишена нравственных начал христианства, придавала большое значение личной свободе человека[155].

Однако, вопреки распространенному мнению, фашизм вовсе не был враждебен христианству[156]. Более того, ряд праворадикальных течений, которых принято именовать «фашистскими», прямо называли себя христианскими (например партия бельгийских нацистов Леона Дегрелля именовалась «Христос-Царь» — «Christos-Rex»). Историк М. В. Назаров, интервьюируя в 1990 г. председателя НТС Е. Р. Романова, коснулся вопроса о корпоративных государствах Европы в 1930-х гг., применительно к тому, каких взглядов в то время придерживались солидаристы. В ходе беседы Назаров высказал мысль о том, что «одни корпоративные государства строились на христианском нравственном фундаменте — как в Испании и Португалии, другие — на языческом, как в Италии, а в Германии — и на расистском»[157].

Андреева, к слову, отмечает, что на НТС «оказал влияние португальский фашизм» (который, как известно, опирался на католицизм)[158]. Аналогичного мнения придерживается болгарский специалист Цветана Кесева. Идеология НТС, по ее мнению, оформилась под сильным влиянием португальского лидера Салазара[159].

В небесспорных, но весьма информативных воспоминаниях бывшего члена совета и Исполнительного бюро НТС Д. В. Брунста отмечается: «В период 1936–1937 гг. в НТС начинается увлечение фашизмом, который в то время начинает играть в Европе все большую роль… У фашизма было много слов, заманчивых для НТС, и этими словами НТС все сильнее увлекался… Издавались специальные брошюры о фашизме итальянском, о португальском Салазаре, о гитлеровских организациях. Хотя мы и не называли себя фашистами (а в эмиграции были и такие) и многие из нас относились к нему все-таки настороженно, налет фашизма в НТС был очень силен, — идеологически мы себя считали в одном лагере с этим новым национально-социальным движением, так мы понимали фашизм тогда.

Увлечение фашизмом в НТС носило отнюдь не только идеологический характер. Центр НТС давно уже пытался завязать сношения с фашистами разных стран — для получения средств на антисоветскую борьбу. Особенно активную деятельность в этом развил М. А. Георгиевский, секретарь Исполнительного бюро.

Как крупный успех расценивалось то, что агенты НТС проникли в Испанию и начали переговоры с представителями франкистских властей. Такие же попытки делались с итальянскими фашистами»[160].

Однако эти переговоры оказались неудачными, и руководству НТСНП пришлось искать себе новых покровителей.

Отметим и такой примечательный факт. В январе 1939 г. в Харбине прошел IV съезд Всероссийской фашистской партии. Имя В. М. Байдалакова встречалось в списке почетных членов съезда, входивших в состав президиума. Помимо председателя НТСНП, в президиум входили Мицуру Тоиями, капитан Онозаки, Ю. Штрейхер, маркиз Паулучи, Р. Дуйос, К. Рибера, атаман Г. М. Семенов, генерал В. Кислицын, генерал A. B. Туркул[161].

Все это, на наш взгляд, позволяет отнести довоенную организацию «новопоколенцев» к числу организаций профашистского толка.

Во второй половине 1930-х гг. союз (сменивший в 1936 г. свое название на «Национально-Трудовой Союз Нового Поколения» — НТСНП) все активней нацеливался на переброску своих людей в СССР. Несмотря на потери (летом 1935 г. трое членов НТС — И. Кобылкин, Е. Перелядов и Б. Олейников — по каналам Братства русской правды нелегально пересекли советско-маньчжурскую границу, были арестованы и позднее расстреляны в Иркутске), организация настойчиво искала пути проникновения «за чертополох». В 1937 г. глава отдела НТСНП в Польше А. Э. Вюрглер, по согласованию с М. А. Георгиевским, наладил связи с представителями русского отделения II разведывательного отдела Генерального штаба Войска Польского Р. Врагой и Б. Н. Ильяшевичем[162].

По договоренности с польской разведкой, члены НТСНП обязаны были собирать и предоставлять интересующую информацию об обстановке в Советском Союзе. В свою очередь, польская сторона брала на себя вопросы, связанные с подготовкой разведчиков. Как вспоминал бывший член НТС Е. И. Дивнич, «у нас появился альянс с враждебными Советскому Союзу польскими правительственными кругами и польским генеральным штабом. Они милостиво согласились подготавливать членов НТС к начальному переходу советской границы, снабжать поддельными документами и паспортами»[163].

Для подготовки энтээсовцев было создано несколько школ, где они обучались разведывательному ремеслу. Одна из них находилась под Варшавой, и там, по словам члена НТС М. Н. Бржестовского, занятия проводили бывшие царские офицеры. В школе изучалась топография, советская терминология, разные приемы, позволяющие разведчику не навлечь на себя подозрение, проводились переходы на 60–80 км. При школе находился «штаб похода союза на родину», который возглавлял Г. С. Околович. Ему помогали два консультанта — В. В. Бранд (бывший член НСЗРиС и Братства русской правды, редактор еженедельника «Меч») и А. Э. Вюрглер[164].

Первая оперативная команда в составе трех групп попыталась пересечь польско-советскую границу в конце августа 1938 г. Но пройти по «зеленой дорожке» удалось не всем: советские пограничники убили В. Н. Бабкина, СА. Спицу и Н. Гурского. Успешно миновали кордон только А. Г. Колков и Г. С. Околович, которые, проведя в РСФСР четыре месяца, вернулись обратно в Польшу[165].

В последующем НТСНП продолжил засылку других групп. Всего же с 1932 по 1940 гг. в СССР были заброшены около 50 человек[166] (по данным K. M. Александрова, Исполнительное бюро совета союза пыталось перебросить через границу до 15 групп, насчитывавших более 30 человек[167]).

Надо сказать, что советские органы госбезопасности были неплохо осведомлены о деятельности НТСНП и его контактах с организациями, которые занимались засылкой агентуры. К примеру, в ориентировке 3-го и 10-го отделов ГУГБ НКВД СССР № 3/10306/29053 о подрывной деятельности Российского фашистского союза (от 19 апреля 1939 г.) говорилось: «Последнее время среди фашистской белой эмиграции и фашистских разведок ряда стран наблюдается стремление к организованному объединению белой эмиграции в целях активизации и согласования их действий, направленных против Советского Союза. В этом направлении РФС ведет значительную работу, стремясь объединить основные белоэмигрантские организации (НТСНП, РОВС и др.)»[168].

В директиве НКВД СССР № 136 об активизации агентурно-оперативной работы по пресечению подрывной деятельности зарубежной антисоветской организации НТСНП (от 19 марта 1943 г.) приводились любопытные факты разведывательной работы «новопоколенцев» в довоенное время. В директиве, в частности, шла речь о функционировании при Исполнительном бюро союза отдела «закрытой работы», который возглавлял Г. С. Околович. Этот отдел, указывал в директиве заместитель народного комиссара внутренних дел СССР В. Н. Меркулов, «занимался подготовкой и переброской на территорию Советского Союза террористов, диверсантов и шпионов, которые проходили соответствующую подготовку в специальных школах, существовавших в Варшаве и в Бухаресте». В 1939 г., отмечал далее В. Н. Меркулов, «НТСНП совместно с бывшим 2-м отделом Польского генерального штаба было подготовлено и переброшено в СССР шесть эмиссаров-террористов, впоследствии арестованных нашими органами в городах Воронеже, Днепропетровске и Петрозаводске. Все они были снабжены оружием (револьверами и гранатами), фальшивыми документами и большими суммами денег.

В 1940 г. было арестовано еще тринадцать террористов, переброшенных при помощи румынской разведки и имевших явки к эмиссарам, направленным к нам в 1939 г. Эта группа террористов располагала специальными кодами для связи с иностранными разведками, шифром для переписки с Испол-бюро НТСНП и радиостанцией. Задачей обеих групп являлась организация террористических актов, создание из антисоветского элемента ячеек НТСНП на территории Советского Союза. От польской и румынской разведок, оказывавших им помощь в переходе границы и снабдивших террористов оружием, документами и деньгами, они имели задания по шпионажу»[169].

Однако вернемся к нюансам первого перехода. Финансирование его, как замечает A. B. Окороков, взяла на себя японская разведка через военного атташе в Польше генерала Савада (А. Э. Вюрглер, установивший контакты с польским генштабом, одновременно откликнулся и на предложение японских спецслужб; вместе со своей женой он устроился на работу в бюро печати японского консульства в Варшаве). Направляя молодых соратников в СССР, Вюрглер, по всей видимости, давал им задания «двойного назначения»[170].

О связях НТСНП с японцами рассказал в воспоминаниях и В. М. Байдалаков. Он, например, упоминает о том, что, благодаря представителям Японии в Европе, оказавшим дипломатическую защиту и материально-техническую помощь, энтээсовцы к январю 1938 г. открыли (после того как отдел союза в Третьем рейхе был формально распущен решением Исполнительного бюро) в окрестностях Берлина (местечко Фалькензее) пропагандистский штаб, получивший в целях конспирации название «Льдина». В штабе жили и работали три члена организации: С. А. Зезин, A. C. Казанцев и Б. В. Прянишников. За короткий срок они наладили выпуск подрывной литературы — листовок и брошюр, предназначавшихся для переправки в СССР[171].

Занимаясь антисоветской деятельностью, члены НТСНП охотно шли на контакт со спецслужбами разных европейских государств, пытаясь использовать предоставляемые им возможности в своих интересах. Так, В. Д. Поремский поставлял сведения об СССР во французский генштаб. В августе 1939 г. Аркадий Столыпин, один из руководителей НТСНП во Франции, предложил генералу М. Вейгану проект переправки агентов союза в советские среднеазиатские республики через территорию, находившуюся под контролем Франции на Ближнем Востоке. Данный проект также предусматривал радиопередачи из Парижа на СССР. Предложение Столыпина было принято, но война помешала реализации этих планов[172]. Известно также, что представитель организации в Сирии, журналистка Новаковская, сотрудничала с британскими спецслужбами[173].

Особого внимания заслуживают контакты НТСНП с немецкой разведкой. Шаги к сотрудничеству были сделаны еще в 1938 г., когда состоялись переговоры между генеральным секретарем и постоянным членом Исполнительного бюро НТСНП М. А. Георгиевским, специально выехавшим в Германию, чтобы «прозондировать почву», и представителями германского вермахта (по-видимому, с работниками отдела германского Генерального штаба «Иностранные армии Востока», либо сотрудниками первого отдела абвера). Переговоры продолжались две недели. Немецкая сторона проявила заинтересованность в том, чтобы организация предоставляла Рейху информацию военного плана о Советском Союзе. Георгиевский на переговорах отстаивал мнение, что Россия должна освободиться от коммунизма своими силами, и в этом отношении ей можно помочь, ища союза с народами, населяющими ее, против Сталина. Любая другая политика приведет к трагическим последствиям[174].

По воспоминаниям члена НТС В. А. Нерсесяна, переговоры прошли в деловой атмосфере. Немцы ознакомились с меморандумом, якобы подготовленным берлинской группой союза при участии «большого друга НТС», профессора И. А. Ильина, заявившего в ходе составления документа, что пока не будет внесено изменений во вторую главу «Mein Kampf», ни один русский не будет сотрудничать с национал-социалистической Германией.

Честно говоря, свидетельство Нерсесяна ни малейшего доверия не вызывает. Так, явно сомнительными представляются его утверждения, что переговоры между германским генштабом и М. А. Георгиевским оказались тщетными, поскольку тайному сотрудничеству помешало то, что на должность референта (?!) по «восточным делам» (в каком ведомстве, автор не уточняет) получил назначение Альфред Розенберг. Спрашивается, какое он имел отношение к работе разведывательных структур генштаба? Розенберг представлял другие ветви власти, являясь рейхсляйтером и главой внешнеполитического управления НСДАП и одновременно занимая пост уполномоченного фюрера по контролю за духовным и мировоззренческим воспитанием нацистской партии. Нерсесян, возможно, имел в виду назначение Розенберга на должность министра занятых восточных областей, но это произошло в 1941 г.

Мнение Георгиевского о том, каким он видел «крестовый поход» против СССР, являлось обычной репликой, не имевшей отношения к сути затрагивавшихся вопросов. А они, как можно предположить, касались деталей того, каким образом ОКХ может получить информацию о военном потенциале Советского Союза, его вооруженных силах и мобилизационных ресурсах.

Думается, вряд ли сотрудники генштаба стали бы тратить две недели своего драгоценного времени, чтобы ознакомиться с позицией русских эмигрантов в лице НТС (нацистам и так были прекрасно известны настроения в русской диаспоре). Военную разведку интересовало другое — сведения о вероятном противнике и возможности НТСНП в их сборе и получении.

Нерсесян также пишет, что уже в 1938 г. военное ведомство Германии отпечатало тиражом 1,5 млн экземпляров брошюру «Поведение немецкого солдата на Востоке», где говорилось о необходимости проводить в отношении советских граждан массовые карательные меры. Русских уже в этой брошюре именовали «унтерменшами».

Это заявление является типичной фальсификацией. Агитку с названием «Поведение немецкого солдата на Востоке», где бы фигурировал термин «унтерменш», — военное ведомство Рейха никогда не выпускало. Нерсесян смешал в кучу приказ командующего 6-й армией вермахта генерал-фельдмаршала В. Рейхенау «О поведении немецких войск на Востоке» от 10 октября 1941 г., эсэсовскую брошюру «Унтерменш», вышедшую в 1942 г. (к слову, и там «недочеловеками» именовались отнюдь не русские, а евреи и большевики[175]), и реальные стратегические планы ОКВ, о которых стало известно только после войны. В 1938 г. НТСНП не мог знать об этих планах, как и о том, какой в 1941 г. будет утвержден «пакет документов» («Инструкция об особых областях к директиве № 21», приказ «О военной подсудности в районе "Барбаросса" и об особых полномочиях войск», приказ о комиссарах), оправдывающий проведение истребительной политики.

Итак, переговоры между немцами и НТС состоялись. Они выявили взаимное желание сотрудничать. Руководители НТСНП почувствовали, какие выгоды сулит такое сотрудничество. В последующем часть членов организации, среди которых был Георгиевский, не питая никаких иллюзий в отношении дальнейшей германской политики, отказались взаимодействовать с бюро союза, избравшим пронацистскую линию. Основная часть членов НТСНП во главе с В. М. Байдалаковым, приняв для прикрытия идею, получившую позже название «третьей силы» («… ни со Сталиным, ни с иноземными завоевателями, а со всем русским народом»), решила двигаться в немецком фарватере[176].

Переговоры, состоявшиеся летом 1938 г., свидетельствовали о том, что бюро НТСНП уже тогда начало ориентироваться на Германию. Новая ориентация совпала с интересами немецкой военной разведки, которая накапливала материалы о Советском Союзе. Солидаристы, разумеется, пришли не с пустыми руками. Они, по всей видимости, предложили свои кадры, пропагандистский опыт, практику подбора и подготовки агентов. Это и нужно было немцам, наверняка обещавшим НТСНП материальную и техническую поддержку.

Летом 1941 г. был подписан «тройственный договор» между ОКВ, НТСНП в лице Байдалакова и Комитетом русских эмигрантов в Польше С. Л. Войцеховского. Один экземпляр этого договора, отмечает A. B. Окороков, «находился длительное время у одного из руководителей НТСНП и был изъят гестапо во время арестов руководителей союза в 1944 г.»[177].

Сами энтээсовцы объясняют разногласия внутри союза так: Исполнительное бюро в начале 1941 г., на случай если СССР окажется временно в коалиции с Англией и США, продумало вариант отправки на Запад делегации во главе с М. А. Георгиевским, а в это время основная масса членов организации двинется на оккупированную территорию. Председатель НТС Е. Р. Романов также вспоминал, что Георгиевский, несмотря на свои антинемецкие взгляды, был отнюдь не против того, если союз использует немцев, чтобы попасть в СССР, так как другого выхода не было[178].

В мае 1941 г. в Белград приехал редактор и издатель берлинской газеты «Новое Слово» В. М. Деспотули. Встретившись с членами Исполнительного бюро, он рассказал, что скоро будет война с Советским Союзом. В Германии, поделился он, не все разделяют расово-колониальные устремления Гитлера. Есть круги, предлагающие негласное сотрудничество «в деле решения русского вопроса», а НТСНП — единственная политическая организация, с которой эти круги считаются[179].

Как позже выяснилось, визит редактора «Нового Слова» в Белград санкционировал глава политического отдела ведомства Розенберга — Георг Лейббрандт. Как только Исполнительное бюро НТСНП переехало в Берлин (июнь — август 1941 г.), он установил личный контакт с Байдалаковым, чтобы выяснить его позицию. Байдалаков в мрачных красках обрисовал перспективы Рейха в войне с СССР. Лейббрандт отреагировал сдержанно. Он решил использовать солидаристов в своих целях, предоставив им возможность организовать при газете «Новое Слово» «редакционное совещание», которое бы выполняло функции центра по координации и взаимному обмену информацией, а затем привлек их к другим мероприятиям, уже связанным с выездом на захваченную территорию. Так открылся один из каналов проникновения в СССР[180].

В это время союзом заинтересовались и эсэсовские разведчики. В странах, где организация имела отделы, сотрудники полиции безопасности и СД пригласили на конфиденциальный разговор отдельных членов союза (в агентурных материалах НКВД, относящихся к началу 1941 г., сообщалось, что «сразу же после поражения Франции немцы стали проводить энергичную работу по мобилизации кадров НТСНП с перспективой их использования против СССР»[181]). Немцы встретились с председателем французского отдела В. Д. Поремским, членом союза в Чехословакии Д. В. Брунстом и др. В СС, видимо, обсуждали вопросы, в каких проектах предпочтительнее задействовать «новопоколенцев». Бывший сотрудник гестапо и Зондерштаба «Р» Владимиров (настоящее имя — Сергей Гаврик) пишет, что, по словам А. Э. Вюрглера, в июне 1941 г. Байдалаков, Поремский, Брунст и Вергун вели переговоры с представителями РСХА. О чем они договаривались, председатель польского отдела НТС промолчал, но якобы обронил в разговоре фразу: «С той поры каждый из нас и вся организация идем в ногу с гестапо»[182].

В итоге значительное число членов союза попало на работу в немецкие органы, связанные с проведением оккупационной политики в оккупированных областях Советского Союза. Околович, Редлих, Трегубов, Ольгский, Евреинов, Поремский, Брунст и многие другие участвовали в этом процессе. Брунст после войны писал, что летом 1941 г. Исполнительное бюро приняло официальное решение «ограничить членов НТС в деле их поступления на фашистскую службу строгими рамками, которые никто не имел права переступать под угрозой исключения. Ни в коем случае члены НТС не имели права поступать в немецкую разведку, полицию, армию, СД, чтобы, так сказать, не обагрить русской кровью свои "чистые'' руки…». Но реальность оказалась несколько другой, нежели это декларировалось во внутрисоюзных документах. «С течением времени, — с сожалением констатировал Брунст, — все более и более стиралась та ранее установленная граница между дозволенным и недозволенным для членов НТС в отношении работы у гитлеровцев»[183].

Член совета НТС Г. С. Околович

Сколько членов союза находилось в годы войны на оккупированной территории Советского Союза, до сих пор установить трудно. Данные приводятся разные. Например, авторский коллектив брошюры «НТС: Мысль и дело 1930–2000» отмечает, что к 1943 г. «союзной работой» было охвачено 54 населенных пункта, где действовало до 120 групп. Группы состояли из 2–3 человек, а некоторые — до 15. Самую большую группу якобы удалось создать Р. Н. Редлиху — до 200 членов, но эта цифра вызывает сомнение[184].

Б. В. Прянишников утверждает, что группы НТСНП работали в 72 русских городах[185]. По воспоминаниям Д. В. Брунста, в СССР действовало всего лишь от 50 до 60 человек[186]. Известный американский исследователь А. Даллин отмечал присутствие членов НТСНП на постах бургомистров, начальников полиции и редакторов оккупационной прессы в 40 больших и маленьких городах[187].

Исходя из этих сведений, можно сказать, что «новопоколенцы», по сравнению с другими русскими эмигрантскими организациями, были весьма неплохо представлены в захваченных регионах Советского Союза.

Вслед за переехавшим в Германию Исполнительным бюро НТСНП, туда же потянулись из разных стран — Болгарии, Югославии, Франции, Бельгии — и другие члены союза. Из Германии они отправлялись в польское Генерал-губернаторство, а оттуда — в СССР. Для переправки людей в рейхскомиссариаты «Остланд» и «Украина» была создана целая система. Отвечал за ее функционирование глава польского отдела НТСНП А. Э. Вюрглер. Именно он решал, каким путем двинется дальше тот или иной член организации (не исключено, что после консультаций с немецкими разведчиками). Для некоторых солидаристов ему удавалось достать контракты с фирмами, работавшими на оккупированной территории, и они уезжали с подлинными документами. Использовались также нелегальные каналы и другие незаконные способы. К примеру, председатель Русского комитета в Варшаве С. Л. Войцеховский, хотя и не верил в деятельность НТС, оказывал организации помощь в переходе ее членов на оккупированную территорию. Удостоверения, выданные Русским комитетом, заменяли энтээсовцам пропуска. «По просьбе А. Э. Вюрглера, совмещавшего принадлежность к правлению комитета с возглавлением НТС в Польше, — вспоминал Войцеховский, — я подписал не менее 230 таких фиктивных удостоверений»[188].

Вюрглеру удалось переправить ряд членов своего отдела в СССР уже в июле и начале августа 1941 г. Кроме того, до осени 1941 г. он организовал несколько точек перехода границы в районе Брест-Литовска и Катовиц. Совершенно очевидно, что человек, не знакомый с разведывательной работой, никогда бы не смог сам создать пункты перехода[189].

Первая группа НТСНП (так называемые «квартирьеры») была отправлена союзом из Варшавы в середине июля 1941 г. В группу входили Н. Алферчик, В. Кашников и Г. Соловьев. Вначале солидаристы добрались до Бреста, после этого до Барановичей, а затем приехали в Минск. В октябре 1941 г. тройка перебралась в Смоленск. После того как к ним прибыло пополнение (члены Чехословацкого отдела В. Хасапов, братья Кандины, О. Лопуховский), группа направилась в Брянск[190].

Николай Алферчик, прокладывавший дорогу для НТСНП на оккупированную территорию, ревностно служил германской военной администрации. При его участии в Смоленске удалось сформировать подразделения службы порядка (Ordnungsdienst; OD), он получил назначение на должность начальника политотдела городской стражи, позже — начальника окружной полиции, боролся с партизанами и подпольщиками, уничтожал еврейское население. По указанию СД заместитель бургомистра города Г. С. Гандзюк (также член НТСНП) и приданное последнему подразделение городской стражи 15 июля 1942 г. провели большую акцию по истреблению смоленских евреев, убив различными способами около 2000 человек. Алферчик, кроме того, озвучивал и снимался в пропагандистском фильме «Наши друзья», расписывавшем преимущества службы в русской вспомогательной полиции; получил чин оберштурмфюрера СС, работал на СД. К концу 1943 г. он перебрался в Минск, где вступил в БКА, став одним из активистов движения белорусских националистов[191].

Соратник Алферчика, Владимир Кашников, который, по словам члена НТС Р. В. Полчанинова, возглавлял группу «квартирьеров», — занимался антикоммунистической агитацией, распространял листовки и плакаты. В 1942 г. Кашников стал сотрудником Зондерштаба «Р». Пользуясь этим, он, находясь осенью 1943 г. в Лепеле, безуспешно пытался вести «союзную пропаганду» в бригаде РОНА Б. В. Каминского. Когда начались аресты членов НТС, Кашников убыл в Минск, а потом в Молодечно. В конце июня 1944 г. он эвакуировался в Варшаву, откуда перебрался в Австрию, где оказался в лагере СС Санкт-Йоганн-ам-Вальде (там занимались подготовкой диверсантов). В марте 1945 г. Кашников вступил во 2-ю дивизию ВС КОНР, и находился в ее рядах до окончания войны[192].

В 1941 г. также пересекли границу Г. С. Околович и В. В. Бранд. Добравшись до Смоленска, они устроились на службу в городском управлении. Пользуясь служебным положением, Околович принялся за создание союзной группы, добившись того, что к середине 1942 г. она составила 20 человек. Помимо этого, он контролировал процесс создания таких же групп и в других оккупированных городах. В итоге, примерно в первой половине 1942 г., Околович осуществлял руководство над группами НТС в Порхове, Гатчине, Орше, Вязьме, Орле, Гомеле, Могилеве, Полоцке, Борисове, Минске, Барановичах, Слониме, Брянске, Слуцке[193].

То, что активистам НТСНП удалось оказаться на оккупированной территории и там негласно развить свою деятельность, стало возможным благодаря тесным контактам с немецкими спецслужбами, в том числе с абвером и СД. В противном случае было бы проблематично закрепиться в тыловых районах групп армий, где был серьезный контрольно-пропускной и контрразведывательный режим.

Брунст вспоминал: «Связь с немецкой разведкой, с немецкими военными органами начала устанавливаться почти сразу после переброски кадров НТС в Германию и на оккупированную гитлеровцами территорию Советского Союза. С течением времени эта связь крепла, все увеличивались мероприятия НТС по обслуживанию разных органов разведки. Некоторые из этих мероприятий шли под непосредственным руководством Исполнительного бюро, другие возникали, так сказать, стихийно, на местах. Исполнительное бюро узнавало об этих делах уже задним числом и должно было только санкционировать такую работу»[194].

Контакты с немецкой разведкой, вероятно, не доставляли солидаристам большого удовольствия, но другого пути не было, и поэтому им приходилось вести двойную игру. «Работая с немцами, иногда даже с гестапо, — писал бывший председатель Белградского отдела Е. И. Дивнич, — никто из энтээсовцев, я это утверждаю, не любил их. Мы не прочь были даже позабавиться анекдотцем и похихикать над немцами за их спиной. Многих энтээсовцев не раз арестовывали. Но это была строгость к "своим"»[195].

В связи с этим ясно становится одно: чтобы иметь возможность для пропаганды своих идей, члены НТСНП, в виде некой мзды, параллельно оказывали услуги военной разведке и СС.

В мае 1941 г. Б. А. Смысловский, возглавлявший штаб Варшавского подотдела РОВСа, вместе со своим начальником, генерал-майором В. А. Трусовым прибыл в Берлин для обсуждения с председателем Объединения русских воинских союзов (ОРВС) генерал-майором A. A. фон Лампе вопроса об участии русских эмигрантов в войне на стороне Гитлера. Встреча, как считает историк С. И. Дробязко, побудила фон Лампе подготовить 21 мая 1941 г. обращение на имя генерал-фельдмаршала фон Браухича о предоставлении в распоряжение германского командования всех сил ОРВС. Немцы ответили отказом, однако фон Лампе не опустил руки: им был выпущен приказ по объединению, разрешавший членам организаций действовать в сложившейся обстановке самостоятельно, «поддерживая… с ним регулярную связь». Глава ОРВС также поручил Смысловскому ведение переговоров с представителями генштаба сухопутных сил вермахта о привлечении белоэмигрантов в немецкую армию[196].

Существует точка зрения, согласно которой приказ генерала фон Лампе, разрешавший эмигрантам воевать на стороне Германии, многие чины ОРВС якобы проигнорировали, и на службу к немцам пошло меньшинство[197]. Данная позиция, на наш взгляд, не совсем объективно отражает реальную картину Большинство членов ОРВС четко представляли, какая приближается война, и многие вполне искренне желали поскорее оказаться на Восточном фронте, чтобы бороться против большевиков.

Процесс подключения белогвардейцев к войне на Востоке оказался непростым. Многие нацистские чиновники об этом не хотели и слышать. Так, 30 июня 1941 г. состоялось совещание представителей министерства иностранных дел, отдела верховного командования вермахта по зарубежным проблемам, главного управления войск СС и управления внешнеполитических связей НСДАП. Обсуждались вопросы, касавшиеся разработки общих директив относительно рассмотрения заявлений иностранных добровольцев, желающих воевать против Советского Союза. В итоге было принято решение не принимать заявлений от чехов и русских[198].

Участники совещания считали помощь вермахту со стороны русских нецелесообразной. Утверждалось также, что СССР мог использовать факт присутствия белоэмигрантов в германских вооруженных силах в пропагандистских целях — якобы немцы собираются восстановить в России старые порядки, — а это, по мнению партийных и государственных чиновников, могло только усилить сопротивление Красной армии[199].

Тем не менее, в НСДАП, в Министерстве занятых восточных областей и в германском военном ведомстве нашлось немало сотрудников, видевших в сотрудничестве с эмигрантами пользу. В ряде случаев сами немцы первыми шли на контакт. По утверждению американского исследователя Альберта Ситона, в мае 1941 г. начальник отдела «Иностранные армии Востока» (Fremde Heere Ost) полковник В. Кинцель, отвечавший за сбор разведывательной информации для ОКХ, пригласил бывших русских офицеров, чтобы обсудить вопрос об обеспечении вермахта переводчиками с русского, и большая часть приглашенных ответила на предложение согласием[200].

Действительно, если вопрос вооруженного участия эмигрантов в войне на Восточном фронте первое время встречал возражения со стороны нацистов, то немецкие разведывательные органы, уже давно и плодотворно использовавшие эмигрантов в своих целях, непосредственно перед началом войны с СССР еще более активно стали привлекать русские кадры (а также и представителей других народов, населявших Советский Союз).

В любом случае, вопреки распространенному мнению, русские эмигранты без особого труда могли включиться в работу (пропагандистскую, разведывательную, диверсионную и т. п.) на оккупированных территориях, разумеется, при условии изъявления лояльности в отношении нацистских властей. Исследователь С. Г. Чуев справедливо отмечает по этому поводу: «Все измышления и указания гитлеровского руководства о недопущении эмигрантов к борьбе на Восточном фронте попросту игнорировались инстанциями на местах. Армейские структуры, органы абвера и СД активно использовали белоэмигрантов в своих целях»[201].

Вербовку эмигрантов для работы в интересах СС и абвера осуществляли, в частности, Управление русских беженцев (Vertrauenstelle für Russische Fluchtinge) генерала В. В. Бискупского и созданное по его «образу и подобию» Управление делами русских эмигрантов во Франции (Vertrauensstelle der Russischen Emigranten in Frankreich)[202]. К выполнению этой задачи подключился и ряд эмигрантских организаций, в первую очередь — НТСНП, о чем уже говорилось выше.

С началом войны Б. А. Смысловского под псевдонимом фон Регенау направили в отдел «1 C» при штабе группы армий «Север». Поначалу он занимался сбором развединформации, а также выполнял обязанности переводчика в звании зондерфюрер «К» (соответствовало чину капитана)[203]. По другой версии, Смысловский имел чин майора вермахта уже в июне 1941 г.[204] После войны бывший начальник штаба 1-й Русской национальной армии полковник С. Н. Ряснянский по этому поводу злорадно замечал, что Смысловский якобы «сумел убедить немецких коллег, что чин гвардии штабс-капитана русской службы соответствует чину майора вермахта»[205]. По мнению авторов, свидетельство Ряснянского является инсинуацией: если бы Смысловский стал бы столь топорно дурачить немцев, его бы отстранили от дел, а это совершенно не входило в планы энергичного и настойчивого эмигранта.

Зима 1941–1942 гг., Эстония. Майор Хольмстон и водитель обер-ефрейтор Вебер

Исследователь В. И. Голдин считает, что Смысловский был произведен в майоры после того как добился разрешения на формирование русского учебно-разведывательного батальона (о чем мы расскажем ниже)[206]. Согласно еще одной версии, майорское звание Смысловский получил, когда возглавил зондерштаб «Р» (март 1942 г.)[207].

Оказавшись в войсках, Смысловский активно включился в борьбу на невидимом фронте. На Бориса Алексеевича замыкались различные агентурные каналы. Должность, которую он занимал, по-видимому, позволяла ему играть серьезную роль при штабе командующего группой армий «Север» генерал-фельмаршала фон Лееба. Недаром, в чекистских документах подчеркивалось: «Всей разведывательной работой Северного фронта до июля 1942 г. руководил фон Регенау, который затем якобы уехал в германский штаб, в Берлин»[208].

Отдел «1 C» штаба группы армий «Север», в котором служил Смысловский, с августа 1941 г. дислоцировался во Пскове (ул. Лазаретная, дом № 2). Подразделение возглавлял полковник Кипп. Сотрудники Киппа руководили отделами «1 C» соединений и объединений, располагали разветвленной сетью агентов, добывавших информацию. Проводилась целенаправленная и системная вербовка среди всех слоев населения, но в первую очередь среди пленных бойцов и командиров РККА[209].

Отдел контролировал заброску агентуры и радиофицированных групп на советскую территорию, в зависимости от обстановки мог напрямую ставить задачи разведчикам и диверсантам. В функции подразделения входило создание негласных агентур и резидентур, особенно в местах расположения объектов военной значимости, чтобы своевременно обезвреживать террористов и саботажников и обеспечивать бесперебойное снабжение и связь армейских соединений и объединений. На подчиненных Киппа, помимо всего прочего, возлагались обязанности по выявлению и ликвидации подпольных групп и партизанских отрядов, по проведению радиоигр и пеленгации, сохранению военной тайны и противодействию большевистской пропаганде.

В оперативном подчинении у отдела находились 104-я, 204-я и 304-я абверкоманды, которые развернули свою деятельность против соединений и частей Ленинградского, Волховского, Северо-Западного и Калининского фронтов. Тесное взаимодействие сложилось между отделом и абверкомандой-104 (начальник — майор Гемприх, позывной — «Марс»; команда прибыла в г. Псков в сентябре 1941 г.). Это подразделение вело разведку в прифронтовой полосе и в тылах советских войск, используя агентов, подготовленных в разведшколах Варшавы, Валги, Стренчи, Мыза-Кумны, Летсе, Кейла-Юа, Пскова и др. К слову, в составе абверкоманды-104 находилась абвергруппа-111, более чем на три четверти укомплектованная русскими эмигрантами, подготовленными в Мишенской и Брайтенфуртской разведшколах (русские там составляли большинство до января 1944 г., затем ставка была сделана на литовцев)[210].

Через некоторое время Смысловский пришел к выводу, что есть реальная возможность сформировать из эмигрантов специальное подразделение, которое бы занималось сбором дополнительной разведывательной информации о противнике. По сути, речь велась о школе по подготовке разведчиков и диверсантов для действий в советском тылу[211]. На базе школы должны были в последующем развертываться другие русские национальные части. «Основная мысль при создании этих батальонов заключалась в том, — объяснял читателям газеты «Суворовец» С. К. Каширин, — что под предлогом организации специальных учебных разведывательных батальонов майор фон Регенау приобретал возможность создания первичного ядра русской вооруженной силы»[212].

Предложения Смысловского заинтересовали вышестоящее командование, и вскоре он был командирован в Генеральный штаб сухопутных сил. В ходе прямых переговоров с представителями ОКХ офицер добился положительного решения — ему позволили создать учебный разведывательный батальон (Lehrbataillon für Feind-Abwehr und Nachrichtendienst). При этом Смысловский заявил: «Мы — русские, и нас интересует только борьба с СССР»[213].

24 сентября 1941 г. при штабе группы армий «Север» завершилось формирование первой русской добровольческой части на Восточном фронте. В этот день на торжественном построении личного состава на территории Валгской разведшколы майор Регенау обратился к солдатам и офицерам со словами: «Каждый, кто сюда пришел, должен работать для России. Я работаю в штабе фронта, вы будете работать на передовой, и, работая, вы должны понимать, что служите России, и ваша победа принесет возрождение Великой Национальной России»[214].

Спустя годы Хольмстон-Смысловский вспоминал: «Почти десять лет тому назад под небом прекрасно-суровой Эстонии с трехцветным национальным флагом был выстроен первый, сформированный во время Второй мировой войны, русский батальон и мною была брошена ему идея и приказ — после почти двадцатидвухлетнего перерыва начать снова с оружием в руках борьбу за освобождение и восстановление великой, национальной Третьей России»[215].

Организация батальона осуществлялась в тылу 18-й армии вермахта (583-й тыловой район). Основу части составили эмигранты, а точнее — «…кадры РОВСа, т. е. кадры российских офицеров и солдат, бывших участников Первой мировой и Гражданских войн…»[216], а также члены РОНДа и РНСД[217]. На все командные должности Смысловский поставил лично преданных ему людей, преимущественно из Генерал-губернаторства и протектората Богемия и Моравия. Среди них были и офицеры, привлеченные им на работу в абвер после 22 июня 1941 г. (от 10 до 20 человек[218]).

В это же время Смысловскому, вероятно, стало известно о провалах некоторых агентов-эмигрантов, заброшенных в советский тыл по другим каналам немецкой военной разведки. Исследователь Д. П. Каров (настоящее имя — Д. П. Кандауров; в годы войны — сотрудник абвера, служивший в разведорганах группы армий «Север») отмечал: уже на первом этапе войны выяснилось, что эмигранты «в областях СССР работать не могут»[219].

Это свидетельство подтверждается некоторыми фактами. Так, посланные в качестве агентов в сентябре 1941 г. трое русских эмигрантов были обнаружены и ликвидированы в окрестностях г. Луга советской контрразведкой так как, пойдя в баню, они забыли снять свои нательные золотые кресты. По аналогичным причинам из 11 агентов, направленных в начале сентября 1941 г. в район Нарвы, в течение месяца погибло восемь человек[220].

Учитывая данные факты, Смысловский, по всей видимости, взялся за подготовку «своего войска» с удвоенной силой. Кроме того, он сосредоточил внимание на отборе подходящих кадров из числа пленных бойцов и командиров РККА, и за счет них пополнил свой батальон.

Следует подчеркнуть, что сотрудники абвера и СД с самого начала войны посещали лагеря для военнопленных и там отбирали подходящих кандидатов. В основном это были лица, согласившиеся сотрудничать с немецкой разведкой, негативно настроенные к советской власти, перебежчики, не желавшие воевать в Красной армии, и те, кто дал ценные показания при пленении. Все кандидаты проверялись, причем предварительное «прощупывание» людей могло осуществляться еще в лагере, где красноармейцы пребывали в самых жутких условиях. Вербовщики принимали в расчет и то, кем был человек по профессии в довоенное время, каковы его морально-психологические и волевые качества. Приоритет чаще всего отдавался радистам, связистам и саперам и вообще тем, кто обладал достаточным кругозором[221].

Стоит отметить и то, что подбором кадров занимался лично Хольмстон. После войны он вспоминал, что «через мои руки прошло 4 генерала, несколько сот командного офицерского состава и более 60 000 рядовых бойцов советской армии»[222].

Отобранных кандидатов изолировали от остальных военнопленных, и под охраной немецких солдат или вербовщиков направляли в специальные проверочные лагеря или непосредственно в разведывательно-диверсионные школы.

Методы при вербовке, как пишет специалист по германским спецслужбам С. Г. Чуев, применялись самые разнообразные, начиная от подкупа и заканчивая провокациями и угрозами. Кандидата, например, могли подвергнуть аресту за действительные или мнимые проступки, а затем предлагали «искупить свою вину» добросовестной работой против большевиков. Часть кандидатов, вызывавшая подозрения у вербовщиков, проходила дополнительную проверку на «благонадежность» — в качестве агентов-контрразведчиков, карателей и полицейских. Те, кто успешно ее проходил, подписывали бумаги о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой, давали о себе исчерпывающую биографическую информацию и приводились к присяге на верность Рейху. Завербованные лица получали псевдонимы, под которыми они числились в разведшколах[223].

«Смысловцы» проходили подготовку в школах, подконтрольных штабу «Валли» и его периферийных структур, представленных на оккупированной территории СССР абверкомандами и абвергруппами. Параллельно с этим, при АСТ «Остланд» («АНСТ-Ревал», «АНСТ-Ковно», «АНСТ-Минск»), звене абвера, независимом от штаба «Валли», действовали свои разведшколы, где также обучались русские. Так, «АНСТ-Ревал», формально подчинявшийся АСТ «Остланд», вел работу самостоятельно, контактируя с военными разведчиками из группы армий «Север», и предоставлял для них подходящих агентов[224].

«Крупнейшим поставщиком кадров для воинства Смысловского, — отмечает С. Г. Чуев, — являлась Варшавская разведшкола абвера, бывшая в то время своеобразной "академией" по подготовке русскоязычной агентуры и радистов для работы в советском тылу». Школа подчинялась штабу «Валли» и до середины лета 1943 г. размещалась в Сувалках, около станции Милостна (21 км восточнее Варшавы, номер полевой почты — 57219). Школа располагала мощной материальной базой, двумя учебно-тренировочными лагерями. Учебная программа была насыщенной, включала в себя массу практических и теоретических занятий, опиравшихся на передовые разработки в области шпионажа и диверсии. Поэтому в Сувалки часто приезжали для ознакомления с опытом представители немецких спецслужб. Штат инструкторов и преподавателей был подобран из кадровых разведчиков и контрразведчиков, в большинстве своем немцев. Впрочем, в школе также преподавали белоэмигранты и коллаборационисты из числа советских военнопленных, в частности — бывший генерал-майор РККА Борис Стефанович Рихтер (псевдонимы «Рудаев», «Мусин Иван Иванович»)[225].

В Варшавской разведшколе на двух отделениях (разведка ближнего и глубокого тыла, т. е. тактическая и оперативная), могло обучаться до 350 человек. Обучение велось от 2 до 6 месяцев, в зависимости от потребностей в агентуре и способностей учащихся. Курсантов отбирали в лагерях для военнопленных в гг. Хаммельбурге, Данциге, Седлеце, Замостье, Кельцах, Холме, Ковеле, Виннице и Ченстохове. Комплектованием учебных групп занимался начальник школы, майор абвера Моос (псевдоним «Марвиц»)[226].

Формирования Смысловского также пополнялись из разведшкол, находившихся в городах Валга и Стренчи. Значительное количество русских разведчиков, например, готовила Валгская школа (находилась на границе Латвии и Эстонии, номер полевой почты — 18232), ее организовали в сентябре 1941 г. начальник абверкоманды-104 майор (затем — подполковник) Гемприх и капитан Шеллер. В целях прикрытия школа, имевшая два отделения — разведчиков и радистов, действовала под видом курсов по подготовке служащих вспомогательной полиции для оккупированных районов СССР и условно именовалась «Русская колонна», или Учебный лагерь-104 (Schullager-104). Руководил школой подполковник фон Ризе (псевдоним «Рудольф»).

В августе 1942 г. в Стренчи организовали новое отделение школы. Из Валги туда перевели часть преподавателей и всех разведчиков, прошедших предварительное обучение, радистов, завершивших учебу в местечке Белое озеро, и разведчиков из школ АСТ «Остланд», дислоцировавшихся в Кейла-Юа, Мыза-Кумна и Летсе[227].

В первые месяцы существования Валгской школы в ней обучались агенты из русской эмигрантской молодежи, завербованные в Польше представителем Русского фашистского союза (РФС) В. М. Бондаровским (в дальнейшем он являлся сотрудником Зондерштаба «Р»), постоянно проживавшим в Варшаве.

Часть агентов, подготовленных в школе, после обучения была оставлена в Валге в качестве преподавателей, остальные в составе групп переброшены в тыл Красной армии. Затем в школе обучались агенты из военнопленных, успевшие послужить в лагерной полиции, а также из коллаборационистов и репрессированных коммунистами лиц[228].

В Валгской школе был установлен следующий распорядок дня.

Подъем — 7.00

Физическая зарядка — 7.05—7.20

Туалет —7.20—7.45

Завтрак — 8.00—8.30

Начало занятий — 9.00–12.45

Обед и отдых — 13.00–15.00

Продолжение занятий — 15.00–17.00

Свободное время — 17.00–19.00

Ужин — 19.00–19.45

Отбой — 23.00

Курсантам предоставлялись увольнения в город в четверг, субботу и воскресенье до 22.00. Кроме того, по субботам курсанты увольнялись на целые сутки, последние в эти дни заводили обширные знакомства с гражданским населением, преимущественно с женщинами[229].

В школе поддерживалась строгая дисциплина. Разведчики находились на казарменном положении, проживая по 4—10 человек в комнате или в отдельном доме. За проступки применялись различные меры наказания — например, иногда провинившиеся должны были преодолеть искусственное препятствие, в то время как по ним вел огонь из пистолета немецкий солдат.

При школе работала библиотека, большинство книг было антисоветского и нацистского содержания, но были также произведения Толстого, Тургенева, Некрасова и других классиков русской литературы. В свободное время устраивались коллективные чтения книги И. Л. Солоневича «Россия в концлагере», пропагандистской литературы и прессы.

Разведчиков в обязательном порядке заставляли исполнять популярные советские песни, предписывалось называть друг друга товарищами. Все это прививалось курсантам, чтобы они не отвыкали от условий и быта военнослужащих РККА.

Периодически в школу приезжали армейские пропагандисты и делали доклады о международном положении и непобедимости вермахта. Для закрепления этой информации демонстрировались выпуски германского еженедельного кинообозрения (Die Deutsche Wochenschau). Практиковались также православные богослужения, обычно завершавшиеся призывами к восстановлению государственности России.

Весь личный состав разведшколы был обмундирован в форму латышской армии (после обучения бойцов и командиров батальона переодевали в немецкую полевую форму). На левых рукавах кителей и шинелей курсанты носили нашивки с изображением российского триколора, к головному убору (летом пилотка, зимой — шапка-ушанка) крепилась кокарда бывшей русской армии[230].

После войны о жизни Валгской школы в идиллических тонах рассказывал капитан Георгий Петрович Неронов на страницах «Суворовца»:

«Я впервые в командировке в городе В., находящемся на границе Латвии и Эстонии. Здесь недавно открыта наша первая школа особого назначения.

Школа находится на латвийской стороне и расположена вдоль пограничной улицы по обеим ее сторонам. Курсанты в группах по несколько человек расквартированы в отдельных домиках. Всюду чистота и порядок. Вот перерыв от занятий. Курсанты вываливают на улицу подымить махорку и поделиться впечатлениями.

Видна дисциплина и подтянутость. В глаза бросается и ласкает сердце трехцветный бело-сине-красный значок на левом рукаве мундира курсантов. В центральной части расположения на плацу четко раздаемся команда курсовых офицеров, проводящих строевые занятия. То здесь, то там быстро проходит дежурный с повязкой на рукаве или вестовой с бумагами. Слышно, как где-то работает аппарат Морзе.

Жизнь бьет ключом. Откуда-то издали доносится залихватская солдатская песня. Это третья рота возвращается с полевых занятий. Песнь чарует. Невольно останавливаешься. Наконец, выходит из-за поворота. Впереди запыленной роты идут запевалы, по обеим сторонам улицы бегут толпы детишек, пытаясь шагать в ногу.

Смотришь и не веришь. Неужели это возможно было создать в такое короткое время? Неужели это не сон?»[231]

В программу обучения разведчиков Валгской школы входило изучение следующих дисциплин.

1. Агентурная разведка.

2. Контрразведка и ее деятельность.

3. Организация и структура Красной армии.

4. Топография.

5. Политинформация.

Агенты, готовившиеся к переброске, под руководством преподавателей теоретически и практически — выходом в поле — изучали организацию сбора сведений о частях противника, наблюдение за передвигающимися войсками, методы преодоления переднего края обороны, способы обхода сторожевых постов, секретов, ухода от погони.

Занятия по контрразведке сводились к ознакомлению с методами деятельности органов НКВД — НКГБ.

Курсанты самостоятельно разрабатывали легенды по даваемым им заданиям. В результате к выпуску из школы каждый агент умел разрабатывать свою легенду, причем освоение этих предметов в значительной степени облегчалось тем, что преподавательский состав школы в большинстве своем состоял из бывших командиров РККА[232].

Перед выходом на задание каждая труппа уточняла легенду, разрабатывала содержание ответов в случае задержания советскими контрразведчиками, и определяла, что необходимо для успешного выполнения поставленной задачи:

а) что нужно узнать об армии противника для немецкого командования;

б) какие нужны документы;

в) должность и звание;

г) какое потребуется снаряжение;

д) как объясняться при задержании на передовой, в 1–2, 4–5, 15–20 км от линии фронта и в глубоком тылу;

е) какие методы и способы нужно применить, чтобы выполнить задание.

Подготовленные к заброске разведчики и диверсанты получали усиленное питание, спиртные напитки, имели возможность отлучаться из школы и общаться с гражданским населением. Перед самой заброской на советскую сторону устраивались банкеты, на которых произносились хвалебные речи в честь Гитлера и Третьего рейха. На такие банкеты приглашались женщины из близлежащих населенных пунктов, однако их круг был очень ограничен.

Агенты, успешно выполнившие задания, награждались медалями «За храбрость» и «За заслуги» для восточных добровольцев или Железными крестами. Был также установлен порядок: за выполнение двух заданий агент получал возможность поступить вольноопределяющимся в одну из немецких частей, с правом проживания на частной квартире. Кроме того, удачливым разведчикам и диверсантам разрешалось жениться, при этом свадебные процедуры субсидировались руководством школы. Так, было разрешено поступить в немецкую часть агенту Лобовскому (Лобанов Николай Николаевич, 1919 года рождения, уроженец Орловской области), дважды побывавшему за линией фронта. Лобанов остался жить в Валге, женился на местной жительнице Жуйкиной, причем на свадьбе присутствовали ряд агентов, начальник школы капитан Шеллер, лейтенант Шиллинг, комендант школы Гофман и др. Аналогичное право получили агенты Л. Л. Павлов и Каине (псевдоним «Каин»)[233].

Осенью 1941 г. благодаря инициативе Смысловского было организовано от двух до четырех батальонов. Их личный состав был поставлен на все виды довольствия, отправлен на обучение и вооружен. Батальоны вошли в состав подчинявшейся штабу «Валли««Северной группы», которая вела тактическую и оперативную разведку в тылу РККА. Каширин замечал: «… разведка велась этими частями лишь для удовлетворения немецкой амбиции, основная же деятельность была — сколачивание кадров для будущих российских Вооруженных сил»[234].

В конце 1941 г., по утверждению K. M. Александрова, Смысловского назначили инспектором шести учебно-разведывательных русских батальонов (russisches Lehrbataillon)[235]. По мнению С. И. Дробязко и Ю. С. Цурганова, до начала 1942 г. майор фон Регенау организовал 12 батальонов, находившихся на разных участках Восточного фронта[236].

Но, думается, процесс формирования такого количества частей занял бы больше времени, так как речь шла о личном составе разведывательных школ. «Первый школьный батальон, — отмечал Каширин, — в течение 1941—42 гг. развернулся в 12 школьных батальонов, охватывая постепенно своей системой весь германский Восточный фронт»[237]. И. А. Дугас и Ф. Я. Черон, рассматривая данный вопрос, отмечают, что создание 12 батальонов Смысловский завершил к зиме 1942–1943 гг.[238] Доктор наук П. М. Полян, также касавшийся этой темы, пишет: «в 1943 году Хольмстон-Смысловский завершил формирование… дивизии»[239].

Численность соединения достигала 10 тыс., а по другим данным, — даже 20 тыс. человек. По некоторым оценкам, 85 % военнослужащих составляли военнопленные солдаты и офицеры РККА, а 15 % — эмигранты[240]. «Конец 1941 г., как и последующие годы войны, — подчеркивал Каширин, — вызвали большой прилив в эти батальоны русских, украинцев, татар, кавказцев и многих других из СССР. Новая эмиграция представляла 85 % нашего наличного состава»[241].

Среди «смысловцев» сложились товарищеские отношения. Эмигранты быстро наладили контакт с «бывшими подсоветскими бойцами» (среди которых даже встречались бывшие сотрудники НКВД), и все они, объединенные общей идеей «освобождения Матери Родины», горели желанием бороться за нее до конца. «Здесь развивался русский национальный флаг, — не без гордости вспоминал Каширин, — возрождались традиции старой Русской императорской армии, преподавались русская история, пелись старые русские и добровольческие песни, и на каждом шагу подчеркивалось красота и величие русской культуры»[242]. Батальоны Смысловского «явились местом встречи военно-национальных кадров старой эмиграции с военными кадрами новой эмиграции из Советского Союза и служили объединяющими центрами русского военного национального единства. Политически эти батальоны были очагами, перевоспитывающими свои кадры в едином русском национальном духе»[243].

Касаясь данного вопроса, авторы пришли к следующим выводам. Под батальонами, о которых ведется речь в статьях соратников Хольмстона по Суворовскому союзу, надо понимать разведывательные школы абвера, действовавшие на оккупированной территории Прибалтики, а также в других областях СССР, занятых немецкими войсками. Первоначально, о чем не раз говорил Смысловский в своих публикациях, речь шла о школах «Северной группы», куда входили Валга и Стренчи, Вихула, Балдона, Вано-Нурси, Мыза-Кумна, Летсе, Вяцати, Приедайне, Кейла-Юа. В последующем к ним добавились разведшколы, действовавшие в тыловых районах групп армий «Центр» и «Юг». Цифры, отражающие численность личного состава, находившегося под началом Смысловского, начиная с осени 1941 г., вероятно, отражают количественные данные по разведчикам и диверсантам, подготовленным в разведшколах, а затем привлеченных к разведывательной деятельности на Восточном фронте. Какие отношения сложились в разведшколах между эмигрантами и бывшими пленными красноармейцами, сказать трудно. Однако если Смысловскому удалось наладить механизм подготовки агентов, то внутренний климат в разведывательных школах вполне мог быть именно тем, каким он представлен в воспоминаниях С. К. Каширина.

Немецкие разведчики, безусловно, знали, какие идеи распространяются среди «смысловцев», но, видимо, закрывали на это глаза, считая данный вопрос не столь существенным в тот момент, когда перед абвером стояли другие, куда более важные задачи, которые требовали своего решения. Одна из них — участившиеся нападения партизан на тыловые коммуникации германских войск, и особенно группы армий «Север».

Надо сказать, что в Ленинградской области, на территории которой в течение 33 месяцев вела боевые действия северная группировка вермахта, почти с самого начала войны развернулось сильное подпольное и партизанское движение. С конца июня и до середины июля 1941 г. главное командование Северо-Западного направления и Ленинградский горком партии взяли на себя подготовку командных и политических руководителей, формирование партизанских отрядов и определение задач для них в масштабах Северного и Северо-Западного фронтов.

24—28 июня первыми были сформированы 12 диверсионных групп из студентов и преподавателей Ленинградского института им. Лесгафта. К сентябрю 1941 г. обкомы и райкомы партии и комсомола сформировали, ввели в действие и продолжали руководить операциями 227 партизанских отрядов и небольших диверсионных групп из обученных добровольцев общим числом 9000 человек. В августе и сентябре два фронта забросили в германский тыл 67 таких отрядов общей численностью 2886 человек и расформировали оставшиеся, пополнив их участниками только что созданные истребительные отряды и дивизии народного ополчения[244].

Всего в Ленинградской области в 1941 г. было создано и вступило в борьбу шесть партизанских бригад, шесть полков, четыре батальона и 200 отдельных отрядов (общее число отрядов составило около 400). Партизанские силы области, созданные в начальный период войны, насчитывали около 14 тыс. человек (по данным В. Хаупта — 18 тыс.)[245].

Ленинградский обком партии назначил тройку во главе с областным секретарем Г. Х. Бумагиным для руководства партизанскими операциями. Позже, 27 сентября, Ленинградский фронт и партия издали совместную директиву, учредив Ленинградский штаб партизанского движения (ЛШПД) — первый региональный орган такого типа в РСФСР — в составе М. Н. Никитина (начальник штаба), П. Н. Кубаткина, М. Ф. Алексеева и П. П. Евстигнеева[246].

Первые партизанские отряды совершили ряд акций саботажа и диверсий в июне и июле. Так, диверсионные группы студентов института им. Лесгафта в июле взорвали железнодорожную насыпь на участке Луга — Сиверская. В конце июля и в августе 5-й Ленинградский партизанский полк уничтожил 40 грузовиков и автомобилей на шоссе Псков — Луга, взорвал Псковско-Покровскую железнодорожную ветку, нанес ущерб станции Локоть и подготовил много ограниченных засад. В июле отряд студентов Ленинградского университета разрушил железнодорожный мост через реку Игольная на участке Шапки — Тосно и нанес урон нескольким составам[247].

Наиболее значительные партизанские действия в конце июля — начале августа 1941 г. происходили на южных подступах к Ленинграду. Здесь 2-я партизанская бригада под командованием Н. Г. Васильева заняла и удерживала Белебелку, Ашевск и Дедовичи, которые вместе с прилегающими районами стали одним из первых «партизанских краев». Второй бригадой была занята территория протяженностью 120 км с севера на юг и 90 км с востока на запад, непосредственно граничащая с окрестностями населенных пунктов Дно, Старая Русса, Бежаницы и Холм (общая площадь около 11 тыс. кв. км). На протяжении августа партизаны успешно отражали попытки немцев прорвать оборону и оккупировать край, в октябре и ноябре были восстановлены сельсоветы, колхозы, 53 школы и многие пункты медицинской помощи в районе[248].

Советские партизаны создали большие проблемы для 18-й и 16-й армий. Почти все дороги, находившиеся в их тылу, подвергались налетам и нападениям. Действия партизан затрудняли и управление войсками. Генерал-фельдмаршал фон Лееб, который ранее часто совершал поездки в штабы армий, корпусов и даже дивизий, для того, чтобы на месте решать неотложные вопросы, счел за благо, опасаясь партизан, прекратить эти поездки, несмотря на то, что обычно его сопровождал большой вооруженный эскорт[249].

Командование сухопутных сил Германии, обеспокоенное действиями партизан в тылу группы армий «Север», особенно 16-й армии, потребовало от Лееба принять все зависящие от него меры по уничтожению «бандитов». Одновременно оно направило на северный участок германо-советского фронта новые охранные войска. Фельдмаршал фон Лееб провел совещание и подписал план по подавлению партизанского движения. Во всех штабах — от дивизии и выше — выделялись специальные офицеры-контрразведчики. В штабах полков и батальонов тоже появились офицеры контрразведки, ответственные за организацию борьбы с народными мстителями. Войскам предлагалось в случае нападения партизан немедленно прочесывать окружающую местность, привлекая для этого поисковые команды с собаками. Приказ обязывал выявлять и арестовывать коммунистов, комсомольцев, советских служащих, их родственников[250].

Поздней осенью 1941 г. в объединениях группы армий «Север» (так же как и в группах армий «Центр» и «Юг») стала налаживаться система проведения крупных антипартизанских мероприятий. Разработка операций возлагалась на оперативные отделы («1 А») армейских штабов. В своей деятельности они опирались на информацию, добытую отделами «1 C», которые к тому моменту представляли собой одну из важнейших штабных структур, уделявшей все больше и больше внимания контрразведывательной работе.

Выделение офицеров-контрразведчиков (абвер-офицеров) привело к усилению системы обмена развединформацией по антипартизанским вопросам. При штабе армии находился офицер из отдела «1 C». Он был связан со всеми разведывательными структурами, в частности — с диверсионными и контрразведывательными группами, с офицерами отделов «1 C» корпусов, дивизий и полков, абвер-офицер отдела «1 C» армии также контактировал с тайной полевой полицией (ГФП), полицией безопасности и СД, с абвер-офицером тылового района армии и лицами, отвечавшими за борьбу с партизанами в полевых и гарнизонных комендатурах[251].

Офицеры абвера, служившие в отделах «1 C» подчинялись начальнику отдела «1 C» армии и получали от него приказы. Отдел «1 C» состоял из начальника, его заместителя, 3–4 офицеров, 5–6 зондерфюреров в офицерском звании, знавших русский язык, 14–20 писарей, радистов, делопроизводителей и т. д.

Отдел «1 C» армии обычно находился в нескольких километрах от штаба армии в небольшом населенном пункте, охрана которого не представляла больших сложностей. К примеру, в октябре 1941 г. офицер отдела «1 C» 18-й армии находился в Сиверской. А после того, как советской разведке удалось установить регулярное наблюдение за ним, он был переведен в село Лампово, находившееся в 6 км от Сиверской[252].

Отдел «1 C» располагал значительной агентурой — не менее 100 человек. Все агенты были сведены в резидентуры. В распоряжении резидента обычно находилось от 10 до 20 агентов, а также некоторое число завербованных осведомителей. Еженедельно резидент предоставлял в отдел «1 C», через курирующего офицера абвера, сводку о проделанной работе. Проверку резидентов осуществляли агенты-контролеры и офицеры абвера из других подразделений.

Резидентуры, как правило, были приписаны к местным и полевым комендатурам или какой-либо воинской части. Там резидент получал для себя и своих агентов вещевое имущество и продовольствие, дрова, табак и другие необходимые вещи. Резидент отчитывался о расходе средств своему офицеру-куратору из отдела «1 C». Если резиденту требовалась провести какую-либо небольшую операцию или арест, то комендатура предоставляла в его распоряжение отделение или взвод немецких солдат[253]. При необходимости резидентам выдавалось оружие — пистолеты, автоматы, гранаты.

С конца 1941 г. при отделах «1 C» стали формироваться боевые роты разведчиков, в основном из бывших советских военнопленных, а также, в соответствии с «Основными положениями по борьбе с партизанами», подписанными 25 октября 1941 г. командующим сухопутными силами Германии генерал-фельдмаршалом фон Браухичем, истребительные и охотничьи команды (zerstörungskommandos; jagdkommandos). Численность русских рот составляла от 100 до 200 человек, и принимались туда исключительно добровольцы. Эти роты быстро превратились в спецподразделения по борьбе с партизанами[254].

В конце декабря 1941 г. при штабе 18-й армии, в селе Лампово, дислоцировалась русская рота численностью 200 человек. Подразделением командовали бывший старший лейтенант РККА Полетаев и бывший лейтенант РККА Сушко. В дальнейшем масштаб использования русских коллаборационистов в операциях против «народных мстителей» все более возрастал. В 1943 г. при отделах «1 C» корпусов 18-й армии (I, XXVIII и XXXVIII) действовали русские антипартизанские роты (четыре взвода по 25 человек в каждом). Как отмечал начальник Управления НКГБ СССР по Ленинградской области, комиссар госбезопасности 3-го ранга П. Н. Кубаткин, «в задачу "русских" групп корпусов входит ведение негласной агентурной работы среди местного населения, проживающего в районе дислокации корпусов, а также выявление и физическое уничтожение групп партизан и разведчиков»[255].

Русские роты находились под общим командованием немецких офицеров или зондерфюреров, но при выполнении боевых задач подразделениями командовали русские (бывшие советские) офицеры. С 1942 г.[256] русских офицеров абвера зачисляли в 1001-й гренадерский разведывательный полк, в котором они числились независимо от того, где проходили службу[257].

Убедившись, что эпизодическими мерами подавить партизанское движение невозможно, командование группы армий «Север» отдало приказ о проведении крупных антипартизанских экспедиций. Первая такая операция была проведена в начале декабря 1941 г. в тылу 16-й полевой армии (584-й тыловой район). Возглавлял группировку сил и средств комендант тылового района генерал-лейтенант Курт Шпейман. Задача сводилась к тому, чтобы полностью ликвидировать Ашевско-Белебелковский «партизанский край», откуда постоянно исходила угроза для немецких коммуникаций[258].

Группировка Шпеймана формировалась из самых разных частей, зачастую мало подготовленных к ведению антипартизанских действий. Так, группа «А» (наступала из Локни) состояла из двух рот — одна из 281-й охранной дивизии и вторая (обеспечения) из 572-го моторизованного батальона. В группу «В» (наступала из Холма) входили: 101-я рота химзащиты, рота 869-го стрелкового батальона, рота 561-го батальона полевой жандармерии, рота 87-го строительного батальона и часть роты обеспечения из 572-го моторизованного батальона. Группу «С» (наступала из Старой Руссы) составляли две роты 615-го охранного батальона, две роты 87-го строительного батальона, полроты 561-го полевой жандармерии, рота оперативного назначения, рота эстонской вспомогательной полиции, рота обеспечения 573-го моторизованного батальона, а также рота СС «Шпицки». Группа «D» (наступала из района Старой Руссы) комплектовалась из следующих подразделений: двух рот 281-й охранной дивизии, роты 2-го резервного полицейского батальона, роты латышской вспомогательной полиции, строительной роты базы Люфтваффе в г. Дно, кавалерийского эскадрона (парк армейских лошадей № 561)[259] и роты охраны армейского склада в городе Старая Русса. С воздуха группировка поддерживалась бомбардировочной авиацией. Численность немецких сил составляла 4 тыс. человек. Им противостояло примерно 1500 «народных мстителей»[260].

30 ноября 1941 г. немцы с четырех направлений начали наступление на партизан. В последующие дни ими были заняты важные населенные пункты и перекрыты все дороги, идущие из края. «Народные мстители» уклонялись от открытого боя ввиду явного превосходства противника. К 7 декабря группировка Шпеймана, зачистив несколько районов, операцию завершила. Основная часть войск была выведена в места постоянной дислокации, а в деревнях, где, по данным разведки, происходила концентрация «бандитов», были оставлены сильные гарнизоны. Однако с 9 декабря 1941 г. партизаны стали наносить удары по этим гарнизонам и к середине месяца восстановили свой контроль над краем[261].

Примерно в это же самое время (конец ноября — начало декабря 1941 г.), когда проводились оперативные мероприятия по уничтожению партизан в тыловом районе 16-й армии, к борьбе с народными мстителями были привлечены и «смысловцы». Решение об их использовании принималось в штабе группы армий «Север». Немцы хотели привлечь к зачисткам всех подчиненных Смысловского, но поскольку некоторые еще проходили обучение, а некоторые — только прибыли в разведывательные школы, боевые задачи ставились только перед курсантами, уже не один месяц обучавшимися в разведшколах. Они вошли в состав 1-го учебно-разведывательного батальона. В своей книге «Война и политика» Борис Алексеевич вспоминал:

«Поздняя осень 1941 года. Первые "партизанские шалости" в тылу Германского Восточного фронта. Мы формируемся на далеком севере. В тылу Германской северной группы армейских войск. Партизаны начали организовываться в глубоких лесах Эстонии, Латвии и Белоруссии. И в то время когда они начали выходить из своих тактических очагов, напряжение боев германских армий на всем Восточном фронте начало доходить до зенита. От Балтийского до Черного моря динамика германского стратегического наступления поглощает все оперативные и тактические резервы. В распоряжении тыловых комендатур находятся только слабые части этапных команд, полиция и полевая жандармерия.

Партизаны начинают наносить удары. Загорается тыл. Портятся дороги. Идут первые нападения на текущие к фронту боевые снабжения.

И вот оперативная разведка Германского генерального штаба Северной группы армейских войск — обращается к нам с острожным вопросом: нельзя ли использовать против партизан формирующиеся русские национальные батальоны?

Вопрос в исторической перспективе совершенно ясен.

От того, как сдадут боевой экзамен русские батальоны, будет зависеть их будущая организационная судьба. Быть может, судьба будущей Российской национальной освободительной армии, а вместе с нею, как нам тогда казалось, и вопрос освобождения российской нации от революционной коммунистической идеологии.

Долго раздумывать не приходилось.

1-й Русский национальный батальон был выдвинут на линию партизанского огня.

…В слегка морозную ночь северной осени батальон силою 400 штыков вышел из своих казарм и потянулся к месту боевой операции.

На рассвете, развернувшись в боевой порядок двумя ротами, оставляя третью в резерве, батальон начал входить в высокий лес.

…Командир батальона, прихрамывая от раны 1-го Кубанского похода [очевидно, речь идет о С. К. Каширине. — Примеч. авт.], скрылся в лесу со своим штабом»[262].

Первая боевая операция батальона, по словам Смысловского, прошла успешно. Все ограничилось перестрелкой. Как впоследствии выяснилось, «смысловцы», находясь на линии огня, умело провели агитацию среди партизан, убедив последних в том, что нет смысла попусту проливать русскую кровь. Партизанам предложили сдать оружие, влиться в ряды русских добровольцев и вести борьбу с большевиками. Предложение было принято. К месту дислокации русская часть вернулась вместе с бывшими «бандитами».

«400 солдат Северного батальона, потеряв двух убитыми и четырнадцать ранеными, — подытоживал Смысловский, — маршировали в свои казармы, ведя, вернее, идя совместно с 844 партизанами.

Боевой, вернее, политический экзамен был выдержан блестяще. В лесу, через линию боевого огня, русские сговорились с русскими. Воевать им было нечего. Впереди их ждало общее — Российское Национальное Освободительное Дело.

Так была проведена первая национальная боевая и политическая операция, когда германский военный союзник не мешал, а, вернее, помогал русским национальным воинским соединениям»[263].

Насколько информация Смысловского соответствует действительности?

По нашему мнению, такой случай вполне мог произойти. В 1941 г. советское партизанское движение еще не представляло собой того монолитного и грозного явления, каким оно стало в 1943–1944 гг. В начале войны в рядах партизан было множество людей, сомневавшихся в способности советского государства выдержать удар немецкой военной машины. Некоторые партизанские отряды быстро разваливались, ни разу не вступив в бой. В большинстве отрядов разведывательная, контрразведывательная и контрпропагандистская работа была поставлена неудовлетворительно, а в некоторых она вообще отсутствовала. Бойцы и командиры зачастую отсиживались в лесах, пока были продукты, а потом расходились по домам. Периодически имели место случаи измены, выдачи руководителей подполья и партизан, тайников с оружием, баз с продовольствием и медикаментами, партизанских лагерей и стоянок. Некоторые «окруженцы» — солдаты и офицеры РККА, избежавшие плена, — порою считали бессмысленным дальнейшее сопротивление вермахту. Не справившись с психологическим шоком, после разгрома своих частей и соединений они уходили из леса, вступали во вспомогательную полицию или «восточные» батальоны, и воевали в последующем в составе германских войск.

Укажем и на то, что в оккупированных районах Ленинградской области, где подчиненные Смысловского боролись с «народными мстителями», потери партизан оказались самыми тяжелыми по сравнению с другими областями РСФСР. Если в сентябре 1941 г. в области формально действовало 400 отрядов, то на 10 июня 1942 г. осталось 72. Все это свидетельствует об эффективной деятельности немецкой контрразведки и результативности при проведении антипартизанских операций[264].

Личный состав батальонов Смысловского принимал участие в боях против Красной армии в январе — апреле 1942 г. В этот период контрнаступление РККА под Москвой переросло в общее наступление на большей части германо-советского фронта. 9 января 1942 г. перешли в наступление войска левого крыла Северо-Западного фронта — 3-я и 4-я ударные армии под командованием генерал-лейтенанта М. А. Пуркаева и генерал-полковника А. И. Еременко. Армия Пуркаева нанесла удар из района озера Селигер в направлении на Холм, Великие Луки, армия Еременко — из района Осташкова на Торопец и Велиж. За 10–12 дней боев советские войска продвинулись на главных направлениях до 90—120 км и глубоко обошли демянскую группировку 16-й армии вермахта. В ходе наступления они окружили Холм, где находилась 218-я пехотная дивизия немцев, во взаимодействии с партизанами освободили город Торопец и на широком участке фронта подошли к железной дороге Ржев — Великие Луки, важной коммуникации группы армий «Центр»[265].

2 февраля 1942 г. 3-я ударная армия генерал-лейтенанта М. А. Пуркаева вышла на ближние окрестности Великих Лук. Германское командование полагало, что Красная армия после сосредоточения крупной воинской группировки начнет здесь наступление на Новосокольники и далее в направлении Прибалтики. Немцам нужно было, прежде всего, сохранить железную дорогу Ленинград — Дно — Новосокольники — Витебск и далее на юг (Брянск и Киев), чтобы обеспечить железнодорожное сообщение между группами армий «Север», «Центр» и «Юг».

Фронт перед 3-й ударной армией на линии Великие Луки — Поречье обороняла 83-я пехотная дивизия со штабом в поселке Опухлики. Дивизия, срочно переброшенная из Франции, в течение нескольких месяцев отбивала атаки советских частей и соединений, удерживая этот стратегически важный «город на болоте»[266].

Чтобы не дать РККА захватить Великие Луки, командование группы армий «Центр», и в первую очередь — 3-й танковой армии, перебрасывало в данный район дополнительные силы, в том числе и формирования из русских коллаборационистов. По инициативе командира одной из дивизий вермахта в тыловом районе группы армий «Центр» началась организация «особого восточного батальона». Костяк части, по согласованию со Смысловским, составили офицеры и унтер-офицеры, обучавшиеся в разведшколах «Северной группы» (заведения и курсы, подчинявшиеся абверкоманде-104, а также АСТ «Остланд»). Батальон направили под Великие Луки.

Сотрудник Зондерштаба «Р», личный водитель Смысловского Г. Клименко

Капитан Г. В. Клименко, воевавший в составе этого батальона, рассказал в очерке «Три месяца без смены», как «смысловцы» вели оборонительные бои:

«Наш особый батальон находился на левом крыле гигантского клина в районе Великих Лук. Здесь советское командование начало свое контрнаступление. Дело было зимой. Непривычные и не приспособленные к морозам немецкие части не выдержали. Возникла угроза прорыва. Наш батальон был брошен в бой. Мы закрепились между двумя немецкими батальонами и приготовились встретить советскую атаку. Она не заставила себя долго ждать. Никогда не забуду того яркого впечатления, когда в ответ на "ура!" атакующей советской части, им прозвучало русское "ypa!". Атака следовала за атакой, стрекотанье пулеметов перемешивалось со свистом минометов. Все советские атаки были отбиты. В моменты затишья боя выступали наши громкоговорители. Мы призывали наших братьев из советских рядов переходить к нам. Действительно, в ночной темноте к нам стали переходить перебежчики. Психология "советского" бойца дала трещину при первом соприкосновении с русскими антикоммунистами. Это заставило советское командование сменить части, стоявшие против нас, и поставить сюда отобранных чекистов [возможно, имеются в виду части войск НКВД. — Примеч. авт.]. Эти уже шли на нас в атаку без крика "ура!", но с бранью и с угрозой "изменникам".

Тут дело разгоралось жарко. Пулеметы стреляли с такой интенсивностью, что их приходилось обкладывать снегом, чтобы не кипела вода. Доходило до рукопашных схваток. Мы знали, что на нас идут отобранные коммунистами их прихвостни, и наши пулеметы с ними говорили языком вражды. Не один и не два ярых коммуниста остались лежать на подступах к нашим позициям. Бои шли с непрекращающейся силой. Оттепель сменила морозы, мы стояли в окопах по колено в талой воде. Описать лишения и труды — нет слов. И, несмотря на все наши трудности, ни один из наших русских солдат не сдал. Дух храбрости, жертвенности оставался сильным с первого дня до последнего, когда наконец после трех месяцев беспрерывных боев наш батальон был отведен для отдыха, а что значит провести три месяца под огнем, может понимать только тот, кто сам это пережил.

И мы не дрогнули. Мы знали, за что и против чего мы боремся»[267].

Были и другие случаи непосредственного участия «смысловцев» в боях. Полковник К. Истомин вспоминал: «Помню в Сочельник ночью 1941-го года, не в Парижах, Брюсселях или Нью-Йорках, а где-то на окраине маленького городка в 44 километрах от Москвы, с оружием в руках отражали мы прорыв Красной армии…»[268]. Широкий круг обязанностей, возложенных на Смысловского, не позволял ему постоянно находиться со своими батальонами. Тем не менее, как только появлялась возможность, фон Регенау инспектировал русские части. На страницах «Суворовца» Клименко рассказал о случае, произошедшем в 1942 г. Смысловский приехал под Псков проверять недавно сформированный батальон. Тем же вечером он хотел побывать и в соседнем батальоне, а дорога, ведущая к месту его дислокации, шла через лес, где действовали партизаны. Смысловский обратился к немецкому коменданту с просьбой о выделении ему охраны, но личный состав комендатуры был задействован в оперативных мероприятиях. Оказавшийся рядом командир русского батальона предложил своих людей — четырех бойцов, только недавно перешедших на немецкую сторону. Все они в прошлом были военнослужащими конвойных войск НКВД. Не видя другого выхода, Смысловский решил ехать. Желая показать, что он доверяет «конвоирам», фон Регенау снял кобуру с пистолетом и бросил ее на заднее сиденье служебного автомобиля. В пути офицера не раз одолевали мысли: «Либо довезут, либо к партизанам на расправу доставят». Поездка, однако, завершилась удачно[269].

Как уже говорилось, работа Смысловского в первые месяцы войны была связана с получением оперативных данных от агентов (по информации чекистов, фон Регенау даже курировал в абверкоманде-104 агентурное направление). Какое-то время он контролировал процесс обучения курсантов, выступал на лекциях, делился опытом, подбадривал тех, кому предстояло выполнять спецзадание. Однако подготовка курсантов не всегда была удовлетворительной. Интенсивный курс обучения иногда шел в ущерб качеству подготовки агентов, а отсюда возрастала вероятность их провала. Конечно, для немцев «человеческий материал», используемый для заброски в советский тыл, был не так уж и важен: под рукой находились лагеря для военнопленных, где можно было набрать новых кандидатов[270].

Выше уже отмечалось, что в одном из первых потоков Валгской разведшколы проходили подготовку молодые русские эмигранты, завербованные в Варшаве представителем РФС В. М. Бондаровским в конце августа 1941 г. Пройдя обучение, в январе 1942 г. они были переброшены в тыл Волховского фронта. Переброска прошла неудачно, разведчиков задержали.

3 января 1942 г. патруль доставил к особистам 25-й кавалерийской дивизии трех подозрительных граждан, появившихся в расположении соединения. В ходе допросов, проводимых оперативным уполномоченным особого отдела дивизии старшим лейтенантом A. M. Нестеровым, выяснилось, что все задержанные являлись агентами, переброшенными по указанию начальника абверкоманды-104 майора Гемприха и его помощника — капитана фон Регенау (именно так было зафиксировано в показаниях). Разведчики — белоэмигранты Г. Н. Лобачевский (псевдоним «Янковский»), Н. И. Гурамишвили («Ибрагимов») и бывший военнослужащий РККА Г. М. Афиногенов («Ершов») — получили задание «установить в г. Ярославле наличие воинских частей и военной промышленности, собрать сведения о концентрации войск Красной армии в районе Валдай — Волочек — Торжок, а также разузнать, не готовится ли СССР к химической войне». Задержанные назвали ряд других агентов, переброшенных и подготовленных к переброске в советский тыл, благодаря чему их также обезвредили (секреты, выставленные особым отделом 305-й стрелковой дивизии, арестовали еще двух разведчиков)[271].

После войны A. M. Нестеров опубликовал свои воспоминания в сборнике очерков о буднях контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов — «Армейские чекисты» (Лениздат, 1985. 368 с). Ветеран госбезопасности представил на суд читателей довольно типичную картину «работы» с захваченными агентами. Вначале, как и положено по правилам жанра, шпионы упираются, отказываются давать показания. Но потом их «раскалывают» на мелочевке. Все это дополняется весьма нелестными характеристиками: «неужели разведка противника могла направить в разведывательный рейд это убогое существо, невольно вызывающее чувство жалости к себе?». Шпионы-эмигранты предстают какими-то ущербными персонажами. Их в два счета завербовали коварные «соотечественники-фашисты», а они — наивные аполитичные юноши из семей русских изгнанников, даже не догадывались, с чем будет связана их деятельность на Восточном фронте. Разумеется, написанная отставным чекистом картина не соответствует действительности. Добровольцы, согласившиеся сотрудничать с абвером, прекрасно понимали, для чего их отбирают. К тому же пройти специальную подготовку соглашались чаще всего те, кто считал себя убежденными антибольшевиками, готовыми расстаться с жизнью за свои идеалы.

Забавно, что мнение Нестерова в чем-то пересекается со словами бывшего начальника оперативного отдела 1-й РНА, полковника Е. Э. Месснера (после войны он был с позором изгнан Смысловским из Суворовского союза за разложенческую деятельность, и в дальнейшем не уставал лить на своего бывшего командира целые ушаты грязи): «Набрав некоторое количество русских юношей-варшавян и наскоро обучив их разведывательному ремеслу, он [Смысловский. — Примеч. авт.] отправлял их через линию фронта, и они все погибли, вследствие неопытности, незнания советского жаргона и вообще плохой организации этого дела немцами»[272].

Злопыхательская критика Месснера вызывает вопросы. Во-первых, провалы агентуры в январе 1942 г., произошедшие по объективным причинам, вовсе не дают повода голословно утверждать, что абсолютно все «смысловцы» оказались в руках советской контрразведки и погибли. Неужели Евгений Эдуардович был посвящен во все нюансы работы Смысловского? Ведь он не служил с ним в отделе «1 C» штаба группы армий «Север», не инспектировал разведшколы, не контактировал с абверкомандой-104. Почти всю войну Месснер просидел в Югославии[273]. Конечно, какие-то детали он мог узнать после окончания войны, когда перебрался в Аргентину вместе с другими чинами 1-й РНА и вошел в состав Суворовского союза. Однако уровень осведомленности Месснера в этом вопросе явно далек от того, чтобы делать подобные умозаключения. Только Смысловский и очень близкие ему люди могли знать, сколько молодых эмигрантов погибло, а сколько выжило. Кроме того, значительная часть привлеченной Смысловским эмигрантской молодежи была членами НТС, которые как раз очень хорошо были знакомы с советскими реалиями, бытом, языком (подобной практической подготовке руководство НТС уделяло очень большое внимание). Именно поэтому «энтээсовцы» и были столь ценными кадрами, массово привлекавшимися к работе.

В очерке Нестерова фигурирует и сам Смысловский. Борис Алексеевич предстает перед читателями в качестве угодливой и подобострастной фигуры. Он и шагу не может ступить без майора Гемприха, а все его проверки Валгской школы, как можно заключить из текста, сводились к выполнению пропагандистских функций. Но такого рода упрощенная картина не имеет с действительностью ничего общего. Смысловский, контактировавший с Гемприхом, не был его подчиненным, так как представлял разведывательную инстанцию, обладавшую приоритетом в плане получения оперативной информации и правом контроля над специальными подразделениями абвера. Курируя подготовку разведчиков, он действовал как представитель отдела «1 C» штаба группы армий «Север».

Рассказывает Нестеров и об эпизоде, когда некоторые курсанты-радисты разведшколы в Валге саботировали выброску в советский тыл под предлогом внезапно появившейся у них болезни. Саботаж раскрыли, а виновных, по приказу Гемприха, передали в военно-полевой суд. Смысловский, если верить словам Нестерова, выступил перед строем курсантов с речью, заявив: «Такая же позорная участь постигнет каждого, кто откажется идти в разведку за линию фронта»[274].

Эпизод с саботажем, вероятно, действительно имел место, однако он вряд ли мог внести серьезный разлад в дело, организованное Смысловским. На карьере офицера это ЧП не отразилось, в противном случае немцы лишили бы его полномочий инспектора учебно-разведывательных батальонов, а затем, в марте 1942 г., не назначали бы на более ответственную должность — начальника Зондерштаба «Р». Следовательно, деятельность Смысловского, несмотря на случаи «не должного поведения» некоторых его подопечных, в целом оказалась для абвера полезной.

Партизанская проблема на оккупированных территориях Советского Союза далеко не сразу начала вызывать озабоченность у германского руководства. В течение первого года войны вермахту удавалось вполне успешно подавлять деятельность (там, где таковая вообще была) «бандитов», «грабителей», «налетчиков» и «убийц-поджигателей» (именно такая терминология использовалась в официальной документации и военной прессе). Приказ ОКВ «О борьбе с коммунистическим повстанческим движением» от 16 сентября 1941 г. и приказ рейхсфюрера СС Г. Гиммлера «О мероприятиях по борьбе с советскими партизанами» от 18 ноября 1941 г. предписывали частям и подразделениям действовать против партизан бескомпромиссно и жестко, пуская «в ход самые крутые меры для подавления в кратчайший срок этого движения»[275].

При этом, по замечанию британских военных специалистов Ч. Диксона и О. Гейльбруна, поначалу высшее германское командование продолжало придерживаться вполне традиционных взглядов на «малую войну»[276].

Со временем тактика борьбы с партизанами начала меняться. И неудивительно: в январе — марте 1942 г. число партизанских налетов и диверсий заметно возросло (о чем с нескрываемой тревогой писал в запросе от 16 апреля 1942 г. командующий охранными войсками тыла группы армий «Центр» генерал пехоты Макс фон Шенкендорф)[277]. Если летом — осенью 1941 г. части по охране тыла и полиция, сообразуясь с оперативными данными, стремились немедленно блокировать и уничтожить «бандитов», то зимой 1941–1942 гг. значительное внимание стало уделяться сбору информации о партизанах и засылке к ним агентуры, и только потом — проведению боевых операций. Агентам вменялось в обязанность устанавливать численность и вооружение отрядов «народных мстителей», источники их снабжения, выявлять основные места их дислокации и каналы связи с частями Красной армии и населением, сообщать о планах и намерениях партизан. Использовались самые разнообразные способы по агентурному проникновению, — в частности, под видом беженцев, военнопленных, якобы совершивших побег из лагеря, погорельцев, бродячих нищих, перебежчиков из полиции, горожан, прибывших в сельскую местность для обмена вещей на продукты и т. д. Некоторые агенты получали задание совершать акты террора в отношении командного и политического состава отрядов, вести другую подрывную работу[278]. К широкому внедрению агентуры в ряды «народных мстителей» был активно подключен и абвер[279].

Помимо этого, с 1942 г. германская контрразведка начала создавать антипартизанские части из бывших советских военнопленных. По замечанию исследователей И. А. Дугаса и Ф. Я. Черона, «первые добровольческие батальоны из пленных были сформированы именно для борьбы с партизанами…»[280]. Так, например, под эгидой абвера в поселке Осинторф (Оршанский район Витебской области) была сформирована Русская национальная народная армия (РННА), по немецким документам — 203-е подразделение абвера или соединение «Седая голова» (Abweher Abteilung 203, Verband «Graukopf»). Первоначально это был батальон, насчитывавший от 350 до 400 человек. В мае 1942 г. часть участвовала в войсковой операции «Ганновер» (Hannover), получив задачу — уничтожить штаб 1-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта П. А. Белова. И хотя выполнить задание «осинторфовцам» не удалось, немцы все равно сочли их действия довольно полезными[281].

В январе 1942 г. руководство абвера потребовало от начальников абверкоманд всемерно активизировать разведывательную и контрразведывательную работу. Немалое внимание было уделено и партизанскому вопросу. Настоятельно предлагалось усилить меры в этом направлении, теснее сотрудничать с полицией безопасности и СД (историк Н. Ломагин, ссылаясь на Д. Карова, отмечает, что в 1941 г. абвергруппы, действовавшие при объединениях группы армий «Север», редко делились сведениями с СД, равно как и наоборот)[282].

Рост советского партизанского движения привел к тому, что в абвере созрело решение о создании специального разведывательного органа, который бы занимался агентурной разработкой, выявлением и ликвидацией партизан, контактируя по этой линии со всеми структурами немецкой контрразведки на оккупированной территории СССР. В результате в марте 1942 г., при IX реферате I отдела штаба «Валли» (начальник — майор, а затем подполковник В. Баун), появился Особый штаб «Россия», известный как Зондерштаб «Р» (Sonderstab «Rußland»; полевая почта — 06100 В). Штаб дислоцировался в Варшаве и был законспирирован под вывеской «Восточная строительная кампания "Гильген"» (сначала размещался по ул. Хмельная, дом № 7, затем по ул. Новый Свят, дом № 5). Возглавил организацию майор Б. А. Смысловский, которому по оперативным соображениям был присвоен псевдоним «фон Регенау»[283]. Исследователь В. И. Голдин полагает, что именно Смысловский подал немцам мысль о создании Зондерштаба[284].

Информация о том, какие задачи ставились руководством абвера перед Зондерштабом, встречается в ориентировке НКГБ УССР областным управлениям НКГБ о структуре и деятельности Особого штаба «Россия» от 25 сентября 1944 г.:

«7. Агентурная разработка партизанских отрядов, действующих в немецком тылу, — выявление мест их дислокации, руководящего состава, численности, национального состава и партийной прослойки, наличия работников НКВД-НКГБ, морального состояния, баз снабжения, средств связи с центром, района действия и первоочередных задач.

2. Проведение через внедренную агентуру разложенческой работы среди партизанских отрядов и склонение их к переходу на сторону немцев.

3. Создание из проверенной агентуры лжепартизанских отрядов и засылка их в действующие партизанские формирования с задачей объединения и ликвидации последних.

4. Ведение разведработы в тылу Красной Армии на оставленной немецкими войсками территории при их отступлении»[285].

В структурном отношении Зондерштаб включал в себя четыре отдела. Первые три занимались оперативной деятельностью, четвертый — отвечал за административно-хозяйственное обеспечение.

1-й отдел был призван вести разведывательную работу. Сотрудники отдела руководили резидентурами, собирая информацию о партизанах, и после ее анализа направляли все данные в штаб «Валли». В числе руководителей отдела часто называется фамилия бывшего генерал-майора РККА Михаила Михайловича Шаповалова (псевдоним «Раевский»)[286]. Назначение его на эту должность последовало, однако, в начале 1943 г., когда состоялся его перевод в абвер после вполне удачной деятельности в отделе пропаганды штаба 1-й танковой армии вермахта. Кто до Шаповалова возглавлял 1-й отдел Зондерштаба, авторам установить не удалось.

Схема Зондерштаба «Р», составленная сотрудниками Смерш

Шаповалов также являлся начальником штаба Особого штаба «Россия». Будучи одно время заместителем и «правой рукой» Смысловского, он, по словам историка K. M. Александрова, «…участвовал в разработке и планировании операций по инфильтрации агентурой Зондерштаба советских и антисоветских партизанских отрядов, действовавших на оккупированной территории Польши, Западной Белоруссии и Западной Украины»[287].

2-й отдел отвечал за контрразведывательную работу, выполняя функции службы собственной безопасности. Члены отдела занимались проверкой, приемом и увольнением сотрудников Зондерштаба «Р», проводили среди личного состава мероприятия, используя осведомителей. Возглавлял отдел эмиссар РФС В. М. Бондаровский, наладивший довольно эффективную систему контроля и наружного наблюдения. При его непосредственном участии была пресечена попытка разложения охранного подразделения Зондерштаба, где по заданию белорусских партизан действовал завербованный охранник Козлов[288].

3-й отдел занимался пропагандой, нацеленной на разложение партизанских формирований. Главой отдела был начальник Польского отдела НТСНП Александр Эмильевич Вюрглер. После того как М. М. Шаповалова утвердили на должности начальника штаба Зондерштаба «Р», Вюрглер стал выполнять обязанности помощника по политической части. В июле 1943 г., во время проведения реорганизации Особого штаба, отдел пропаганды ликвидировали. Вюрглер был переведен во 2-й отдел, где руководил работой недавно созданного осведомительного сектора. К слову сказать, в том же секторе работал и легендарный Борис Сафронович Коверда (застреливший 7 июня 1927 г. в Варшаве советского полпреда П. Л. Войкова, одного из участников убийства последнего российского императора Николая II)[289].

4-й отдел — административно-хозяйственный — обеспечивал сотрудников штаба денежными средствами, вещевым имуществом и продовольствием. В июле 1943 г., после сокращения отдела агитации и пропаганды, отдел получил цифру 3 (вообще, за время своего существования Зондерштаб «Р» неоднократно менял структуру). Начальником отдела являлся некто Плотников[290].

Советская разведка периодически пыталась внедрять в Зондерштаб свою агентуру, пыталась парализовать работу всего органа. Однако попытки такого рода оказались в основном неудачными. Так, сохранился приказ № 00188 от 8 сентября 1943 г., подписанный Смысловским: «Всем сотрудникам 2-го отдела Зондерштаба "Р", принимавшим участие в раскрытии и ликвидации коммунистической ячейки в системе Зондерштаба "Р", от лица службы объявляю благодарность…». Немалую роль в разоблачении советских агентов сыграл белоэмигрант, фельдфебель вермахта Георгий Нипанич (псевдонимы «Никон» и «Славкин»), опытный оперативник, обучавшийся в разведшколах Валги и Белого озера (после войны проживал в США, сотрудничал с ЦРУ). Смысловский лично отметил заслуги Нипанича[291].

Разделив оккупированную территорию СССР на пять областей (такое деление сохранялось примерно до осени 1943 г., после чего осталось четыре области), Зондерштаб «Р» вел разведку и заброску агентуры в партизанские отряды и подпольные группы. Вся работа штаба строилась через межобластные резидентуры (или «Разведывательно-резидентские области»), которые охватывали своей деятельностью сразу несколько регионов[292].

Работу Разведывательно-резидентской области «А» возглавлял бывший офицер Русской армии, майор (затем — подполковник) вермахта Г. Г. Бобриков (псевдоним «Бибиков»). Штаб дислоцировался в Симферополе, по ул. Крестьянская, дом № 1. Агенты Бобрикова действовали в Николаевской, Запорожской, Сталинской (ныне — Донецкая), Кировоградской, Одесской, Каменец-Подольской (ныне — Хмельницкая) областях и Крымской АССР. Районные резидентуры органа находились в Симферополе, Севастополе, Феодосии и других городах. В начале 1943 г. Бобриков, являясь главным резидентом, был переведен в Киев, откуда позже убыл в Варшаву (поскольку к столице Украины подходила Красная армия). Затем Смысловский добился его назначения на должность начальника Вайгельсдорфской разведшколы. В конце войны Бобриков стал командиром 2-го полка 1-й РНА[293].

Разведывательно-резидентской областью «В» руководил бывший поручик Русской армии и полковник армии Украинской народной республики Н. М. Рыбачук (Ребарчук, Рибачук, род. 6.12.1890 г.) С 1928 г. он служил в Войске Польском, участвовал в боях в сентябре — октябре 1939 г., затем контактировал с немецкой разведкой, сотрудник 205-й абвергруппы, далее — главный резидент области «В» (его заместителем был лейтенант вермахта И. И. Гресс). Подчиненные Рыбачука действовали в Киеве, Днепропетровске, Черкассах, Полтаве, Виннице, Умани, Белой Церкви, Николаеве, Пирятине, Фастове и Иванкове[294].

Во главе Разведывательно-резидентской области «С» стоял главный резидент П. Н. Павленко (псевдонимы «Мартынов», «Арский», «Отрожко»; до 1942 г. — сотрудник 103-й абверкоманды). Штаб размещался в Чернигове. Районные резидентуры располагались в Бобруйске, Гомеле, Нежине, Полоцке, Лоеве, Ковеле, Калинковичах, Овруче, Слуцке, Козельце, Новозыбкове, Клинцах, Стародубе и местечке Куликовка. Таким образом, агенты Павленко действовали в северных районах УССР, на юге БССР, в Орловской области РСФСР. В сентябре 1943 г. в связи с реорганизационными мероприятиями резидентуры, находившиеся в Бобруйске, Полоцке и Слуцке, перевели в разведывательно-резидентскую область «С 1»[295].

К слову, под фамилиями «Арский» и «Отрожко» в Зондерштабе «Р» действовало еще два человека. Первый — «Острешко», «Арский» Андрей Николаевич (клички «Доктор» и «Тарасов»), областной резидент в Днепропетровске, Бобруйске, Житомире и Умани. Второй — некто «Отрожко», «Арский» Константин Николаевич (полковник) — до сентября 1943 г. исполнял обязанности помощника начальника резидентской области «С» по оперативной работе, затем — обязанности помощника начальника по внешней разведке в резидентской области «А»[296].

Основным регионом деятельности Разведывательно-резидентской области «С 1» была оккупированная территория Белоруссии и районы северо-запада РСФСР. Поначалу штаб дислоцировался в Могилеве, а затем, с 15 октября 1943 г., переведен в Минск. Резидентуры органа находились в Орше, Могилеве и Себеже, с осени 1943 г. — в Слуцке, Бобруйске и Жлобине. Поступление информации шло через главного резидента А. Ф. Хоментовского (позже находившегося в составе 1-й РНА и интернированного вместе с женой в Лихтенштейне)[297].

Приказ Регенау с объявлением благодарности начальнику разведывательно-резидентской области «D», подполковнику Ливотову (Леготову). 1943 г.

Разведывательно-резидентская область «D» охватывала оккупированную территорию Прибалтики, северные и северозападные районы РСФСР. Штаб области дислоцировался в первое время во Пскове, позже был переведен в эстонский город Выру. Резидентуры органа находились во Пскове, Острове, Луге, Гдове, Порхове, Нарве, Себеже, Опочке, Выре и Таллине. Главным резидентом области был подполковник вермахта А. Н. Леготов (он же Ливотов)[298].

Общая численность сотрудников Зондерштаба «Р» составляла более 1000 человек (по другим данным, от 300 до 500 человек).

В распоряжении начальника каждой резидентской области был штаб, состоявший из помощника по агентурно-оперативной работе, главного резидента и его помощника, переводчика и машинистки. Переводчик помимо выполнения своих непосредственных обязанностей являлся также официальным представителем германских спецслужб и поддерживал связь между своим начальником и местным органом немецкой контрразведки[299].

На руководящие должности в межрегиональных и областных резидентурах — а это, заметим, были весьма ответственные посты, — назначались белоэмигранты (русские, украинцы и белорусы), имевшие опыт разведывательно-подрывной работы, полученный ими в предвоенные годы. Среди них, как видно из структуры Зондерштаба, были бывшие офицеры русской армии, УНР и Войска Польского, члены различных националистических и эмигрантских организаций (НСЗРиС, РОВСа, НТСНП, РФС, УВО — ОУН). Командующий охранными войсками тыла группы армий «Ю», генерал от инфантерии Карл фон Рок отмечал:

«Большинство сотрудников Зондерштаба "Р" — россияне и украинцы. В основном это эмигранты и бывшие офицеры царской армии. Речь идет про специально выбранных и проверенных лиц, подготовленных… для выполнения заданий…»[300]

Резидентуры районного уровня возглавляли, как правило, лица, согласившиеся сотрудничать с абвером и СД, доказавшие на практике свою преданность «новому порядку».

Контакты руководителей разведывательно-резидентских областей с резидентурами осуществлялись через специальных курьеров, не менее двух раз в месяц доставлявших собранную информацию. «Разведданные высылаются в Зондерштаб "Р", — писал генерал фон Рок, — а также в разведотделы охранных дивизий и полевых комендатур… Информация о деятельности агентуры Зондерштаба "Р" передается войсковой контрразведке, тайной полевой полиции, службе безопасности, чтобы агенты могли действовать спокойно»[301].

Агентурная сеть состояла из штатных сотрудников, разъездных агентов-разведчиков и информаторов по населенным пунктам. Разведчики и агенты находились на связи у резидентов, а информаторы — у штатных агентов. Вербовка агентуры проводилась среди бывших членов ВКП(б) и комсомола, советских активистов, партизан, граждан, которые повергались репрессиям, представительниц слабого пола, связанных с командным и политическим составом партизанских отрядов. При вербовке использовались методы шантажа, угроз, компрометирующие материалы, собиравшиеся путем специально организованных устроенных провокаций. В ряде случаев лицам, в которых были заинтересованы «Зондерштабисты», обещалось вознаграждение или хороший продовольственный паек. С завербованным лицом Зондерштаб оформлял подписку о сотрудничестве. Псевдонимы агентуре, за редким исключением, не присваивались[302].

Сотрудники резидентур также активно привлекали к разведывательной работе представителей гражданской администрации — бургомистров, старшин, старост, лесников, полицейских, а также их знакомых и близких родственников. Можно сказать, что в своей деятельности подчиненные Смысловского пытались использовать всех, кто мог быть полезен для сбора информации о партизанах и связях последних с подпольными группами и местным населением.

Нарукавный щиток, носившийся в частях Смысловского

Зондерштаб «Р» также использовал в работе агентов, ранее завербованных и находившихся на связи с СД, группами тайной полевой полиции (ГФП), отделами «1 C» воинских соединений, полевыми и местными комендатурами, благодаря чему у Смысловского сложилось взаимодействие со всеми германскими контрразведывательными органами, отвечавшими за борьбу с партизанами и подпольем.

В связи со значительной ролью, отводившейся агентурному способу получения информации, Смысловский и его ближайшее окружение уделяли повышенное внимание подготовке разведчиков. В Варшаве (улица Хмельная, дом № 7) были организованы «курсы внутренней разведки». Непосредственным куратором курсов был сам Б. А. Смысловский.

Одним из лекторов был бывший полковник РККА А. И. Старунин (псевдонимы «Зудков», «Зуев»). Назначение Старунина на должность преподавателя не было случайным. С ноября 1937 по май 1939 г. он в звании майора возглавлял (временно исполнял должность) 1-й отдел (западный агентурный) Разведывательного управления Генерального штаба Красной армии, который занимался сбором стратегической и оперативной информации военного значения. Некоторое время Старунин даже был врид (временно исполняющим должность) помощника начальника Разведывательного управления. После увольнения из вооруженных сил Старунин преподавал тактику в Куйбышевской военно-медицинской академии РККА, откуда в августе 1941 г. его призвали в действующую армию, назначив начальником разведывательного отдела штаба 311-й дивизии. В апреле 1942 г. Старунин (побывавший уже к тому времени в окружении, под трибуналом, под арестом и успевший повоевать на разных командных должностях) стал командиром 191-й стрелковой дивизии в составе 2-й Ударной армии генерал-лейтенанта A. A. Власова, разгромленной в июле 1942 г. Так полковник оказался в немецком плену. Вербовщики абвера, вероятно, нашли его в одном из «офлагов» (Offizierslager) и предложили сотрудничество. Старунин согласился и попал в подчинение Смысловского[303].

На этих же курсах, по ряду сведений, какое-то время читал лекции и бывший командир 1-й маневренной воздушно-десантной бригады, бывший подполковник РККА (по другим данным — майор) Н. Е. Тарасов (псевдоним «Соболев»). Он попал в плен 8 апреля 1942 г., когда его соединение участвовало в безуспешной попытке ликвидации Демянского котла. В последующем Н. Е. Тарасов был начальником контрразведки 1-й РНА, а затем — командиром 1-го полка армии Смысловского[304].

На курсах внутренней разведки будущим агентам читались лекции о способах установления дислокации партизанских формирований, их численности и вооружении, о методах подбора, заброски и проникновения агентуры в ряды народных мстителей. На практических занятиях учащиеся разрабатывали легенды и задания, учились правильно составлять донесения, изучали топографию, слушали лекции о политическом устройстве Третьего рейха[305].

Подготовка необходимой Зондерштабу агентуры для выполнения разведывательных и диверсионных заданий проводилась не только в Варшаве, но и в других школах абвера, функционировавших на территории рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина», в тыловых районах групп армий «Север», «Центр» и «Юг». Так, о поездке в разведшколу в местечке Кейла-Юа (подчинялась «АНСТ-Ревал») вспоминал капитан Г. П. Неронов (переводчик Зондерштаба «Р»):

«Март 1942. Командировка в Ревель. Здесь наша школа расположена вдали от города и жилых мест [школа в Кейла-Юа была организована в марте 1942 г. и располагалась в 30 км от Таллина, условно именовалась «Лагерь № 2». — Примеч. авт.], в большом, стоящем особняком, имении. Первое впечатление — колоссальное. Чувствуется одна и та же твердая рука и железная воля. Здесь та же работа, так же кипит жизнь, та же дисциплина и подтянутость, хотя замечается некоторая медвежатостъ в походке и осанке курсантов. Объясняется это просто. Здесь сосредоточены почти исключительно моряки балтийского флота. Тут мне пришлось увидеть, как некоторые из них упражнялись пудовой гирей, как теннисным мячиком»[306].

Из воспоминаний Г. П. Неронова также следует, что подбор нужных кадров осуществлялся и на Северном Кавказе. В частности, Неронов упоминает разведшколу в Пятигорске, где в июне 1942 г. обучались пленные из числа азербайджанцев, грузин, осетин, лезгин, чеченцев, армян и русских. Их отбирали в лагерях для военнопленных в Моздоке, Кисловодске и Пятигорске[307].

Впрочем, речь может идти не о разведшколе, а об учебном подразделении соединения особого назначения «Горец» (Sonderverband «Bergmann»)» Основу соединения составляли кавказские добровольцы, прошедшие пехотную и горнострелковую (егерскую) подготовку на территории рейха осенью 1941 — весной 1942 г. (формирование спецподразделений проходило в лагере «Штранс», в 5 км от города Нойхаммера, а учебный процесс — в Миттельвальде, в Баварских Альпах). Первоначально был сформирован батальон (1500 человек) в составе штаба с группой пропаганды и пяти стрелковых рот. Подготовкой легионеров занимался II отдел абвера, готовивший диверсантов. В августе 1942 г. разведывательно-диверсионные группы из «Бергманна» были переброшены для осуществления террористических акций в тылу Красной армии и установления связи с отрядами повстанцев в рамках операции «Шамиль». Несмотря на вполне удачное начало, операция завершилась провалом.

В сентябре 1942 г. батальон «Бергманн» участвовал в борьбе с партизанами в районе Моздок — Нальчик — Минеральные Воды, а в октябре был направлен на фронт, где проявил неплохие боевые качества. Во время отступления германской армии с Кавказа подразделения «Бергманна» вели арьергардные бои и выполняли специальные задачи — к примеру, уничтожали промышленные предприятия и объекты военного значения. В январе — феврале 1943 г. личный состав «Бергманна» был выведен в Крым (Неронов отмечал: «Часть курсантов с моим братом отходит на Ростов и по льду Азовского моря переходит на соединение с нашей группой на Украине. Остальная часть со мною уходит на Тамань — Керчь на соединение в Крым»)[308].

Итак, хотя напрямую Зондерштаб «Р» не имел отношения к деятельности особого соединения «Горец», русские коллаборационисты, работавшие в абвере и ранее служившие под началом Смысловского (до его перевода к новому месту службы в Варшаву), вполне могли оказаться на Северном Кавказе для выполнения спецзаданий немецкой разведки. Также возможно, что сотрудников штаба могли откомандировывать, в зависимости от поставленных задач, в различные регионы захваченной территории СССР для ведения разведывательной работы и организации борьбы с партизанами.

Затрагивая тему отбора агентуры для Зондерштаба, надо сказать и о том, что кадры также могли подбираться и на курсах по подготовке административного персонала для оккупированных территорий Советского Союза. Как известно, в 1942 г. германское командование выдвинуло новую долгосрочную программу «совместной борьбы с большевизмом», основой которой являлось увеличение сотрудников административных органов в областях и районах СССР и проведение через них агитации и пропаганды в пользу «нового порядка». Для этой цели летом 1942 г. был организован отборочный лагерь в Вустрау Этот лагерь был создан по инициативе чиновников Министерства занятых восточных областей — руководителя главного политического отдела Георга Лейббрандта, докторов Кнюпфера и Паллона, а за техническое обеспечение отвечал Френцель[309].

Будущих работников оккупационной администрации подбирали из советских военнопленных. Общая численность лагеря Вустрау, разделенного на национальные секции, составляла около 1000 человек. Русскую секцию, не превышавшую 150 человек, возглавляли члены НТСНП Д. Брунст, Р. Редлих, Н. Бевад, Ю. Трегубов, В. Поремский и К. Евреинов. В лагере преподавались следующие дисциплины: пропаганда, национал-социализм и история Германии, мировоззрение солидаризма, основы философии, расовая теория и курс по «еврейскому вопросу». Темы лекций не утверждались немцами, а потому их направленность часто варьировалась, в зависимости от положения на военном и политическом фронте. Всего на оккупированную территорию СССР состоялось четыре отправки руководителей и специалистов различного уровня, по 100–150 человек в каждом эшелоне[310].

Безусловно, подготовка германских помощников не могла остаться без внимания военной разведки и СС. Должности бургомистров, старост, сотрудников оккупационных периодических изданий, хозяйственных, строительных и заготовительных контор и фирм подходили для того, чтобы под их прикрытием выполнять задания немецких спецслужб. И в большинстве случаев, как видно из партизанских мемуаров и документов органов госбезопасности СССР, члены гражданской администрации, тесно связанные с абвером, ГФП и СД, — собирали информацию о подпольщиках и народных мстителях, явочных квартирах и маяках, партизанских базах, помогали арестовывать и уничтожать советских патриотов, участвовали в боевых и карательных операциях.

Подчиненные Смысловского также подыскивали себе подходящие кадры в Вустрау. К примеру, при А. Э. Вюрглере, который, напомним, возглавлял 3-й отдел Особого штаба «Россия», находилось несколько членов НТСНП и шесть человек из бывших военнопленных, завербованных в Вустрау, в их числе Алексеев, Попов и Шевчук. Один из преподавателей лагеря, Кирилл Евреинов (после войны — заведующий отделом объявлений энтээсовской газеты «Эхо»), служил в Зондерштабе «Р». В этом, собственно, нет ничего удивительного, поскольку одним из направлений деятельности «смысловцев» являлось информационно-психологическое воздействие на партизан и подпольщиков[311].

В начале 1943 г. Смысловский завершил формирование Особой дивизии «Россия» (Sonder-Division R.), куда, по словам C. K. Каширина, были включены 12 учебно-разведывательных батальонов. Это соединение представляло собой диверсионное формирование, личный состав которого прошел подготовку в разведшколах абвера, а затем перешел в подчинение Зондерштаба «Р» и использовался в составе специальных групп и подразделений для выполнения заданий особой важности. На наш взгляд, речь в данном случае идет не столько о дивизии, сколько о том, что Смысловский получил полномочия, позволявшие ему отбирать людей для особых операций, формировать из них в учебно-тренировочных лагерях и на войсковых полигонах разведывательно-диверсионные, истребительные, «охотничьи», лжепартизанские команды и отряды. Процесс отбора и слаживания таких подразделений возлагался на сотрудников Зондерштаба, которые занимались этими вопросами совместно с инструкторами из штаба «Валли».

По мнению ряда историков (СИ. Дробязко, A. B. Окороков, Ю. С. Цурганов, В. И. Голдин), численность дивизии Смысловского определялась в 10 тыс. человек. Скорее всего, именно такое количество людей было подготовлено в 1943 г. в Зондерштабе «Р» для выполнения особых заданий. Сам Борис Алексеевич писал о соединении следующее: «Это была русская дивизия специального назначения, входившая в состав Германского вермахта, которой я командовал в 1942–1943 гг. на Восточном фронте. В задачу работы штаба дивизии входило: военно-оперативная разведка на Восточном фронте, освещение диверсионной деятельности советских партизанских соединений и организация… антисоветского партизанского движения в тылу советских регулярных армий».

Зондерштаб «Р» никогда полностью не замыкался на контрразведывательной работе (хотя он и задумывался как орган для противодействия партизанам), но был вовлечен и в зафронтовую разведывательную деятельность, о чем говорят как советские, так и немецкие документы. Так, B. C. Христофоров, опираясь на материалы секретного делопроизводства центрального аппарата НКВД — НКГБ СССР, в своем исследовании отмечает, что с 1943 г. Зондерштаб «Р» «развернул активную разведывательную работу против войск Красной армии и НКВД». Агентура, состоявшая из бывших пленных красноармейцев, получала задачи выявлять новые формирования РККА, распространять провокационные слухи, чтобы подорвать боеспособность воинских частей, склонять советских военнослужащих к переходу через линию фронта, совершать диверсионные акты в войсках и в их тылу[312].

Акцент на разведывательной деятельности Зондерштаба стал проявляться еще сильнее после того, как вермахт потерял стратегическую инициативу на Восточном фронте. Одна неудача следовала за другой, и для успешного продолжения войны требовались более точные и объективные данные о противнике, о его планах, оперативных и стратегических резервах, мобилизационных ресурсах, экономических возможностях, политическом и морально-психологическом состоянии. Для сбора этой информации были задействованы все каналы абвера, включая и структуру Смысловского.

С августа 1943 г. Зондерштаб все больше обращал внимание своих резидентур на проведение оперативной войсковой разведки. В связи с отступлением германских войск работа резидентских областей была скорректирована. 20 сентября 1943 г. полковник М. М. Шаповалов подписал директиву № 00413, адресованную областным и районным резидентам о проведении агентурной разведки в тылу Красной армии. Директива требовала неуклонного и четкого выполнения указаний, особенно в части, касающейся оставления на прежнем месте дислокации подготовленной агентуры, идейно преданной рейху и способной добывать важные сведения. Среди задач, поставленных перед агентами, были следующие:

«а) выяснить название стрелковых частей Красной армии, действующих на участке фронта, где будет работать агентура, численность этих частей и их нумерацию, где точно расположены и по состоянию на какое число;

б) наличие танковых частей и их нумерацию, количество танков, их типы (тяжелые, средние или легкие), их название и марку, где расположены и по состоянию на какое число;

в) наличие артиллерийских частей, какого калибра орудия, название частей артиллерии, их нумерацию, расположение и по состоянию на какое число;

г) количество минометных частей, калибр миномета, название и нумерацию этих частей. Особенно обращать внимание на наличие многоствольных частей PC («катюши»), где они расположены и по состоянию на какое число;

д) наличие истребительных противотанковых частей, чем вооружены, точное название частей, где расположены и по состоянию на какое число;

е) наличие инженерно-понтонных частей, санчастей и их нумерацию, название, где точно расположены и по состоянию на какое число;

ж) наличие аэродромов и самолетов на них, типы самолетов, количество самолетов на каждом аэродроме в отдельности, где точно аэродромы расположены, по состоянию на какое число даются сведения о численности самолетов и аэродромов;

з) наличие складов боеприпасов, складов горючего и продовольствия, где точно расположены, какие склады и в каких местах, как охраняются, удаление караульных помещений от объекта охраны;

и) где расположены штабы и какие по своему значению (штаб армии, корпуса, дивизии, бригады).

Кроме указанного, агент должен обратить внимание на настроение воинских частей и населения, на наличие в данном районе продовольственных запасов, на нормы продовольственного пайка для всех категорий военнослужащих Красной армии, на продовольственное снабжение населения, имеются ли недовольные в связи с продовольственным снабжением как среди военнослужащих, так и населения. Агент должен обращать внимание на злободневные разговоры, которые ведутся среди военнослужащих, а также среди населения, должен обращать внимание на проводимую агитацию как в армии, так и среди населения…

Конкретную задачу агент должен получить от соответствующих отделов «1 C» военных германских частей, которые остались после ухода разведки на занимаемом участке фронта. В этом случае резидент Зондерштаба «Р» всех агентов, которых он наметил для оставления по ту сторону фронта, представляет составу отдела «1 C» для знакомства и постановки им боевой задачи. О сроке выполнения задачи, глубине разведки, пароле для опознания резидент должен поставить в известность соответствующий отдел «1 C»[313].

Резидентам, также говорилось в документе, надлежало указать место явки агента, лицо, с которым надо встретиться в первую очередь, и установить хорошо замаскированные пункты встречи во главе с начальником. Получив разведывательный материал, начальник пункта должен был передать материал резиденту, а тот переправлял данные в Зондерштаб «Р».

Всем агентам для опознавания давалось два пароля: один — от соответствующего отдела «1 C», другой — от резидента. Перед выходом в советский тыл разведчиков требовалось тщательно инструктировать, проверять их готовность к заданию. За агентами организовывалось постоянное наблюдение (даже в момент их нахождения на территории противника, если это было возможно); уделялось внимание тому, как ведут себя разведчики в общей гражданской массе, осторожны ли они при ведении разговоров, как они держатся, если их схватили сотрудники НКВД[314].

Директивой, кроме этого, определялись сроки нахождения разведчиков в тылу Красной армии, их снабжение имуществом и денежными средствами. За успешное выполнение задания германского командования — предоставление данных о противнике — «Зондерштабистам» полагалось вознаграждение, но после их возвращения из-за линии фронта. Вторичная заброска агента на сторону противника зависела от желания самого разведчика, насильно отправлять его запрещалось.

В круг задач главных резидентов, согласно директиве, входил инструктаж агентуры о способах пересечения линии фронта. Документ указывал, что переход линии фронта днем не должен вызывать никаких затруднений. Агентам рекомендовалось сориентироваться на местности, и почувствовав, что они на немецкой стороне, найти отдел «1 C» воинской части, к которому они прикреплены. Если же переход осуществлялся на другом участке фронта, то предлагалось отыскать отдел «1 C» ближайшей армейской части, и уже через него выходить на свой отдел «1 C» и на своего резидента.

В обязанности главных резидентов также входила подача сведений о количестве оставленных агентов или группах, их задачах, способах связи с ними, паролях. Указывая на оперативный характер добывания информации и скорейшую передачу ее в центр, Шаповалов требовал от резидентов немедленно выделить из числа действующей агентуры связистов-радистов и представить в Зондерштаб все сведения о них (имя, год и место рождения, национальность, данные о службе в РККА, наличии родственников в СССР, владении иностранными языками, умении пользоваться радиоаппаратурой и т. д.).

Для подготовки радистов в местечке Миттенгайде, около города Алленштайна в Восточной Пруссии, были открыты курсы, на которых обучалось 30 человек. Начальником курсов являлся лейтенант вермахта И. И. Гресс, преподавателем разведывательного дела — немецкий специалист Лейдер. Еще одна школа располагалась в баварском городке Обераммергау, где готовили радистов для отрядов УПА. Школу возглавлял бывший полковник УНР П. Г. Дьяченко (здесь же, по неподтвержденным сведениям, скрывался после подавления Варшавского восстания командующий Армией Крайовой Тадеуш Комаровский)[315].

Для сбора сведений в тылу Красной армии Зондерштаб предписывал резидентам использовать в работе родственников и близких знакомых своих агентов, причем рекомендовалось подбирать таких людей из числа более пожилых и неспособных к труду, чтобы их не могли мобилизовать в РККА или на предприятия. Использовались и другие варианты. Помощник резидента по Полтавской области Николай Левчук, обезвреженный военными контрразведчиками 2-го Украинского фронта, на допросе показал: «Было приказано возвратиться на Украину к матери, дождаться прихода войск Красной Армии, попасть на службу в одну из советских частей и уже там выполнять задания абвера»[316].

В ноябре 1943 г. произошла реорганизация резидентур на местах. 1-й отдел органа был расширен, став оперативно-разведывательным управлением, состоявшим из трех отделов — русского, украинского (начальник — полковник П. Н. Крыжановский) и белорусского (начальник — Рискевич, одно время служивший в югославской армии). Отделы занимались оперативной войсковой разведкой, направленной на сбор информации о частях Красной армии, а также продолжали вести борьбу с партизанами. Все отделы состояли из двух отделений: внешней и партизанской разведки. В каждом отделе были введены должности офицеров-вербовщиков, отвечавших за подбор агентуры[317].

Изменения коснулись и разведывательно-резидентских областей. Теперь они подчинялись отделам по национальному признаку, а в их штатных структурах произошли преобразования. Областной аппарат состоял из главного резидента — начальника области, трех помощников, курьеров для связи с районными резидентами, вербовщика агентуры и нескольких штатных агентов, в чьи обязанности входила работа с осведомителями и выполнение различных заданий резидента. У каждой разведывательно-резидентской области находилось в подчинении от 8 до 20 районных резидентур[318].

Однако в новом виде Зондерштаб проработал недолго. В начале декабря 1943 г. из ОКХ пришло указание расформировать орган. Смысловский, заподозренный немцами в двурушничестве, оказался под домашним арестом (о причинах чего мы расскажем отдельно), а часть сотрудников и агентура были переданы штабу «Валли» и СД. Полковник М. М. Шаповалов был назначен комендантом специального лагеря в Торне (Торунь), где содержалось около 200 военнопленных, в прошлом бывшие инженеры на крупных советских предприятиях, которые предоставили абверу весьма ценные сведения о военно-промышленном комплексе СССР. Остальных сотрудников распределили по «восточным» батальонам или направили на работу в Германию[319].

С первых дней, как только Смысловский возглавил Особый штаб «Россия», он и его ближайшие соратники стали уделять значительное внимание изучению методов борьбы, которые использовали партизаны и подпольщики против германских регулярных войск и органов, ответственных за поддержание «нового порядка». Начальник Зондерштаба «Р» с удивлением обнаружил, что немцы поначалу весьма легкомысленно относились к «малой войне». В работе «Война и политика» Борис Алексеевич вспоминал:

«Германский Генеральный штаб долгое время считал эту войну тактической аномалией и с большим презрением относился к боям против зеленых банд… Германский Генеральный штаб со снисходительной улыбкой относился к доктринам Малой Войны, считая их чисто революционной фантазией и не веря, что партизанские бригады смогут оказать серьезное влияние на нормальный ход стратегических операций»[320].

Смысловский нашел сочувствие у руководства штаба «Валли». Итак, перед ним стояла задача активно заниматься борьбой с партизанами и прилагать все усилия к тому, чтобы ослабить деятельность «народных мстителей», создавая условия для их разложения и нейтрализации.

Очевидно, что работа по подавлению советского партизанского движения должна была вестись комплексно и по нескольким направлениям. Основная ставка, разумеется, делалась на внедрение агентуры в партизанские отряды и подпольные организации, проведение оперативных мероприятий с участием спецподразделений и команд. Не последнее место отводилось и пропаганде среди населения. Ее эффективность, в конечном итоге оказалась невысокой, хотя в 1942 г. были все шансы вбить клин между партизанами и населением, и склонить чашу весов на немецкую сторону, при условии, что карательный элемент оккупационной политики на Востоке будет нивелирован.

Фактически сразу в работе Особого штаба «Россия» наметилась тенденция к подготовке лжепартизанских отрядов. Необходимый для этого контингент начал подбираться еще в 1941 г., а с 1942 г. этому вопросу стало уделяться очень большое внимание. Так, в исследовании Ю. Мадера, представившего хронологию диверсионно-разведывательных операций абвера (журнал боевых действий), встречается информация, что в январе 1942 г. отдел «Валли-I» приступил к вербовке русских агентов в фильтрационных лагерях для военнопленных. Как известно, Зондерштаб «Р» подчинялся отделу «Валли-I», и вполне можно допустить, что часть агентуры, отбираемая военной разведкой, передавалась в распоряжение Смысловского[321].

Вскоре появились первые результаты деятельности «смысловцев». В указании НКВД СССР № 2218/12686 о выявлении и ликвидации групп, созданных немцами для разведки районов действий советских партизан, подписанном заместителем наркома внутренних дел СССР комиссаром госбезопасности 3 ранга В. Н. Меркуловым 8 апреля 1942 года, говорилось:

«НКВД СССР установлено, что немцы формируют из числа пленных красноармейцев и местного антисоветского элемента специальные группы для разведки районов действия наших партизан.

Разведгруппы имеют рации и маскируются под партизанские отряды.

Дайте указания всем резидентурам, агентурно-диверсионным группам и партизанским отрядам, действующим в тылу врага, о проявлении максимальной осторожности, выявлении этих групп и их ликвидации»[322].

Практика использования подставных лжепартизанских формирований хорошо была известна органам госбезопасности СССР[323]. Так, уже в ноябре — декабре 1941 г. такой отряд появился на оккупированной территории Брянщины и некоторое время очень успешно действовал в Навлинском районе (особенно в селах Гавриловка и Промыслово), дискредитируя народных мстителей и вызывая к ним ненависть мирных граждан. Задачу ликвидировать предателей поручили партизанам М. Н. Карицкого, которые уничтожили бандитов. В январе — феврале 1942 г., как видно из воспоминаний бывшего начальника УНКВД по Орловской области К. Ф. Фирсанова, чекисты уничтожили отряды лжепартизан в Севском, Суземском и других районах. Участников этих отрядов, захваченных живыми, «судили публично в тех селах, где они бесчинствовали», по законам военного времени[324].

Если первоначально абвер и СД организовывали лжепартизанские формирования, говоря словами К. Ф. Фирсанова, «из уголовников, бывших кулаков и их прихвостней», с целью очернить партизан и отторгнуть население от них, то в дальнейшем тактика изменилась. С весны 1942 г. упор делался на людей, прошедших подготовку в немецких разведшколах (в основном из военнопленных, сотрудников вспомогательной полиции), перед которыми ставились задачи по выявлению мест дислокации партизанских отрядов и бригад, внедрению туда, разложению их изнутри и уничтожению командного состава. В этом деле не обходилось без использования методов дискредитации советских «народных мстителей» (налеты на населенные пункты, убийства местных жителей, сожжение домов)[325].

Формирования и группы лжепартизан могли использоваться немецкой разведкой как самостоятельно, так и в ходе крупных боевых операций против советских патриотов. Например, в момент проведения 4-й операции против партизан Ленинградской области (с 8 августа по 7 сентября 1942 г.), рядом с районом между рекой Ловатью и железнодорожной линией Дно — Новосокольники, где в октябре 1941 г. возник Ашевско-Белебелковский «партизанский край», действовало два отряда лжепартизан. Один из них, в составе 200 человек, как отмечает историк Ю. П. Петров, «бесчинствовал в Порховском районе», другой — «работал» под Лугой, Новоржевом и Островом[326].

В своих донесениях партизанские командиры рассказывали, какие приемы против народных мстителей использует противник:

«а) устраивают засады в лесу и нападают на небольшие партизанские группы;

б) одевают партизанскую одежду, к головному убору прикалывают звездочку с красной лентой;

в) засылают фальшивки (немецкие листовки и всякого рода обращения к партизанам и их семьям) — делают попытки разложить и запугать партизанские отряды;

г) засылают отравленный хлеб через население под видом «святого хлеба» с письмами»[327].

В докладной записке батальонного комиссара Н. С. Касьяна в политическое управление Северо-Западного фронта о пребывании в 3-й Ленинградской партизанской бригаде (от 2 ноября 1942 г.) также говорилось: «Противник в целях подрыва авторитета партизан, чтобы лишить их поддержки населения, пошел на провокации. Посылаются мелкие группы полицейских под видом партизан по деревням. Они грабят население. Мы не встречали ни одного населенного пункта, где бы не побывали эти бандиты»[328].

Лжепартизанский отряд, в котором насчитывалось 90 человек, летом 1943 г. появился в зоне действия 1-й Белорусской партизанской бригады (командир — Я. З. Захаров, комиссар — Р. В. Шкредо). Отряд был сформирован в Смоленске и переброшен на машинах в Суражский район Витебской области с целью дискредитации партизан, захвата и ликвидации их командиров. С помощью радиостанции отряд, которым командовал начальник 210-й абвергруппы капитан Бухгольц, ежедневно поддерживал связь со II-м танковым корпусом вермахта, находившимся между Витебском и Городком. Чтобы замаскировать подлинную сущность формирования, немцы неоднократно инсценировали вооруженные нападения на свои же колонны, подвозившие продовольствие.

4 июля 1943 г. разведчики 1-й Белорусской бригады установили контакт с «политруком» лжепартизанского отряда, бывшим военнопленным П. М. Голокозом. Он сообщил, что они не те, за кого их принимают, и захотел встретиться с командованием бригады. На встрече он подробно рассказал о том, что собой представляет «Отдельный партизанский отряд "Свободные", и согласился взять на себя руководство операцией по переводу его личного состава на советскую сторону. В ходе операции немецких офицеров, находившихся на командных должностях, обезвредили, а половина рядового состава с вооружением и обозом перешла к партизанам, остальные сумели скрыться[329].

Собственно, случаи, когда партизанам удавалось своевременно ликвидировать немецких диверсантов, засланных к ним под видом народных мстителей, были частыми. К примеру, отряд особого назначения «Победители», которым командовал Д. Н. Медведев, в 1942 г. разоблачил и уничтожил три лжепартизанских отряда, один из них (7 человек) удалось разбить в районе Хотинска, другой (8 человек) — возле станции Куява (железная дорога, соединяющая Дядьково и Людиново)[330].

Тем не менее, не всегда партизанам сопутствовал успех в разоблачении агентов абвера, СД и действовавшего в их интересах Зондерштаба «Р». Косвенно указывают на это документы партизанских командиров, партийных работников и сотрудников НКВД, в которых велась речь о «засорении» отдельных отрядов «немецкими лазутчиками». Чтобы не допускать этого, например, в бригадах белорусских народных мстителей проводились специальные занятия на тему: «Распознавать и задерживать агентов врага». В феврале 1943 г. данный вопрос был поднят на пленуме ЦК КП(б) Б, в постановлении которого требовалось повысить «политическую и военную бдительность», шире организовывать «умелую и квалифицированную партизанскую разведку и контрразведку»[331].

Однако борьба на невидимом фронте продолжалась. Межрегиональные и районные резидентуры Зондерштаба «Р» создавались там, где наблюдалась активная деятельность партизан и подпольщиков (здесь же находились и «охотничьи» команды, подготовленные для выполнения особых заданий)[332]. О том, под каким видом действовали в этих районах подчиненные Смысловского, рассказал в мемуарах бывший старший радист Черниговско-Волынского партизанского соединения (командир — А. Ф. Федоров) Б. Д. Полищук:

«Резиденты имели широко разветвленную агентуру. В нее, кроме постоянных шпионов, входили различные провокаторы и информаторы… Эти разведывательные центры действовали под прикрытием различных организаций — дорожно-ремонтных, строительных отделов, заготовительных контор. Всяческие "переписчики животных", "опекуны бесприютных детей", "продавцы штучных товаров" сообщали Зондерштабу "Р" все, что удавалось им узнать о дислокации, численности, партийной прослойке основного состава партизанских отрядов, районах их действий, способы связи с центром, базы снабжения [в данном случае речь идет о маршрутных поездках агентуры. — Примеч. авт.]. Случалось, что такой "заготовщик" начинал с ненавистью говорить о фашистах, советовал советским людям вступать в антифашистскую подпольную организацию. Добиться успеха ему удавалось легко. Но как только патриоты начинали действовать, "наставники" сбрасывали шкуру и, угрожая репрессиями, пытались их перетянуть на службу врагу или уничтожить всех»[333].

На эти же методы работы «зондерштабистов» указывают в своих воспоминаниях ветераны-чекисты, боровшиеся с германскими спецслужбами на Севере и Северо-западе РСФСР, а также современные историки, занимающиеся изучением данной проблемы[334]. Впрочем, подчиненные Смысловского могли использовать и другие приемы. Интересное описание методов немецкой разведки, схожих с теми, которые применяли «смысловцы», оставил Герой Советского Союза И. И. Сергунин, воевавший в составе 2-й особой, 3-й и 5-й Ленинградских партизанских бригад:

«Гестапо и абверу иногда удавалось проникнуть и в партизанские отряды и соединения. Как бы ни оберегало нас от гитлеровских ищеек местное население, все же находились подонки, сообщавшие им о нашем появлении и продвижении. Агентов своих гитлеровцы подбирали тщательно, обучали в специальных школах, снабжали хорошо сработанными документами. Под видом бежавших из плена красноармейцев эти агенты свободно передвигались по оккупированной территории.

Иногда фашистской разведке удавалось заслать свою агентуру через полицейские отряды или военные формирования. Среди полицейских такие "антифашисты" сколачивали группу "патриотов", уничтожали командование и охрану и уходили с оружием в руках в партизанские отряды. Некоторым удавалось там закрепиться. Они участвовали в боях с карателями, чем завоевывали доверие партизан, а затем приступали к своей шпионской деятельности»[335].

В качестве дополнения к рассматриваемому вопросу процитируем слова из показаний уже упоминавшегося нами помощника резидента по Полтавской области Николая Левчука:

«Главные резиденты и их помощники были штатными сотрудниками Зондерштаба "Р". На них лежала обязанность подбора из местных жителей лиц, лояльно относившихся к оккупационным властям. Мы должны были вербовать их и направлять на учебу в школы. Если позволяли способности и преданность тех или иных отобранных нами людей, внедряли их в антифашистское подполье, партизанские отряды и даже создавали из таких лиц лжепартизанские отряды»[336].

На основании приведенных фактов, можно сказать, что агенты Зондерштаба «Р» в большинстве случаев перед выполнением заданий проходили подготовку, имели, в зависимости от поставленной задачи, соответствующую легенду и прикрытие, могли действовать автономно, мелкими группами, а также в составе лжепартизанских отрядов. С учетом этого становится ясно, какую серьезнейшую опасность представляла организация Смысловского для советских патриотов.

Анализируя деятельность Зондерштаба «Р» на оккупированной территории СССР, надо отметить, что сведения, полученные подчиненными Смысловского, оказали весомую помощь оперативному управлению генштаба ОКХ, а наряду с ним — оперативным отделам штабов групп армий, штабов командующих охранными войскам, в планировании и проведении антипартизанских операций. Действуя в тыловых районах групп армий, резиденты и агенты Особого штаба могли контактировать со всеми органами немцев, в компетенцию которых входила борьба с партизанами.

К концу весны 1942 г. стратегическая инициатива вновь перешла к немцам. Попытка РККА деблокировать Ленинград потерпела неудачу. 2-я Ударная армия Волховского фронта оказалась в «котле» и летом была разгромлена. Весеннее наступление советских войск на Харьков завершилось окружением 20 дивизий, в результате произошло обрушение Юго-Западного фронта, и вермахт повел наступление сразу по двум направлениям: на Сталинград (группа армий «В») и на Кавказ (группа армий «А»). В мае 1942 г. германские войска второй раз овладели Керченским полуостровом и сосредоточили все имевшиеся в Крыму силы для захвата Севастополя. В контексте этих событий становилось понятно, что основные сражения произойдут на юге СССР, стало быть, в тылу немецких войск, действующих на этом участке фронта, надо было ожидать усиления подпольно-партизанской борьбы.

Руководство Зондерштаба «Р» пыталось использовать все возможности, которые только были, чтобы выполнить задачу, поставленную перед ним. Для ее выполнения Смысловский, например, привлек украинских националистов. В этом деле он пошел по давно проторенному пути, опираясь на связи, существовавшие с довоенной поры между германской разведкой и борцами за независимую Украину. Не вдаваясь в историю этих отношений, заслуживающих отдельного исследования, нужно, тем не менее, подчеркнуть, что абвер контактировал с приверженцами различных фракций (ОУН (Б), ОУН (М), УПА-ПС), пользуясь ими в своих интересах. Хотя частота этих контактов была непостоянной, о чем свидетельствуют разные источники, все же точки соприкосновения с повстанцами УПА и вооруженными подпольщиками ОУН разведка немцев находила[337]. «Абвер активно использовал украинских националистов в ходе всей войны с Советским Союзом, — заявил 25 мая 1945 г. на допросе бывший начальник Второго отдела абвера полковник Э. Штольце. — Из их числа формировались отряды для борьбы с советскими партизанами, приобреталась агентура для заброски за линию фронта с целью шпионажа, диверсий и террора…»[338].

Привлечение украинских коллаборационистов к деятельности Зондерштаба «Р» представляет собой весьма любопытное явление. Среди сотрудников Смысловского было немало бывших офицеров армии УНР С. В. Петлюры. Многие из них были резидентами и агентами. Например, Петр Гаврилович Дьяченко, бывший полковник армии УНР, являлся одно время главным резидентом области «В». Иван Остапович Голуб (клички «Гольт» и «Голияд»), в прошлом полковник петлюровской армии, был областным резидентом в Житомире и одновременно резидентом «АСТ-Украина» (затем возглавлял разведшколу при 220-й абвергруппе). Можно назвать также: Архипа Кмету (полковник армии УНР), Петра Самутина (сотник армии УНР), Андрея Долуда (полковник армии УНР; с декабря 1943 г. начальник сектора внешней разведки укра инского отдела штаба), Николая Рыбачука (полковник армии УНР), главного резидента области «В», Ивана Пекарчука (сотник армии УНР), Петра Захвалинского (сотник армии УНР; бывший комендант полиции Киева, с 1942 г. командир роты 115-го шутцманншафт-батальона), Бориса Барвинского (подполковник армии УНР, помощник начальника охраны С. В. Петлюры, подполковник Войска Польского, позже — ваффен-гауптштурмфюрер дивизии СС «Галиция») и др.[339]

С помощью украинских сотрудников Зондерштабу «Р» удалось получить немало ценнейшей информации о партизанах, ликвидировать ряд отрядов народных мстителей, действовавших в немецком тылу. Так, очень активно действовала под прикрытием военно-строительной конторы межобластная резидентура в Чернигове, которую возглавлял Петр Дьяченко, и находившаяся там же областная резидентура во главе с бывшим белым офицером Подоляком (он же Алексей Навроцкий). Подчиненные Дьяченко собирали сведения о партизанских соединениях Сидора Ковпака и Алексея Федорова, засылали к ним свою агентуру. В мемуарах Б. Д. Полищука, воевавшего в бригаде А. Ф. Федорова, рассказывается, как партизанской разведке удалось обезвредить агента Зондерштаба:

«Однажды наши разведчики задержали подозрительного человека. Незнакомец рассказал, что давно разыскивает партизан, чтобы вступить в их ряды.

— Почему вы, учитель из Ленинграда, оказались в лесу возле Новозыбкова? — спросили его разведчики.

Точно ответить незнакомец не смог, но разведчики все же взяли его с собой. В отряде при допросе было установлено, что "учитель" окончил гитлеровскую шпионскую школу Он имел задание пробраться в село Дубровка Климовского района, близ которого тогда находились партизаны Черниговщины.

Своего резидента фашисты хорошо подготовили. Они придумали ему правдивую легенду "бывшего военнопленного " на основе реальной обстановки. "Учитель из Ленинграда" должен был войти в доверие местных жителей, а через них доставать сведения о партизанах.

Далее, согласно разработанному плану, ему надлежало "влюбиться" в девушку, семья которой связана с партизанами, жениться на ней и устроиться на работу писарем к немцам. Расчет был простой: скромная его должность заинтересует партизан, чтобы получать информацию о полиции, о фашистском гарнизоне. Не исключалось, что он пойдет на контакт с подпольщиками и уйдет в партизаны. Предателю удалось до встречи с разведчиками собрать немало важной информации, но передать ее он не успел»[340].

Но выявить и ликвидировать немецких агентов удавалось не всегда. Подчиненные Дьяченко проникали в партизанские ряды, собирали необходимые сведения и передавали их резидентам. Вот, например, какая характеристика дана С. А. Ковпаку в меморандуме, подготовленном Зондерштабом «Р», — весьма интересном документе, основанном на агентурных данных и случайно захваченном народными мстителями:

«…Общепризнанный среди командиров и рядовых [партизан] специалист по хождению в дальний путь. Основной вид деятельности — налеты на тыловые части и воинские учреждения, находится в постоянном движении. Диверсиями не занимается, люди его выносливые и приспособленные к маршам. Комплектуется за счет бежавших из плена и [лиц] офицерского состава, фанатиков-молодежи, оставшихся в окружении. В Москве считают его "отцом партизанского движения на Украине"… Жизнью своей он не дорожит. Сам бывает в боях и имеет подражателей из молодежи…»[341]

Помимо С. А. Ковпака, такие же характеристики были составлены и на других известных партизанских командиров — в частности, на С. В. Руднева, комиссара Сумского партизанского соединения (агенты отмечали, что он оказывал сдерживающее влияние на С. А. Ковпака[342]), командира соединения украинских кавалерийских партизанских отрядов М. И. Наумова. О последнем в одной из характеристик, изъятых партизанами у убитого немецкого офицера на шоссе Новоград-Волынский, говорилось:

«Генерал-майор Наумов — командир объединенных банд, что действуют преимущественно в Киевской области. Намеревается пробиться в южную степную часть Украины… Имеет мощный авторитет и славу смелого импровизатора бандитских методов борьбы. Преимущественно уничтожает мелкие гарнизоны и нападает на штабы. Редко когда не добивается большого успеха… Оружием и боеприпасами его обеспечивают из Москвы, оттуда же приходят инструкции. Крайне опасен умением создавать угрозу штабам, военнослужащим и чиновникам… Ему 30–32 года, среднего роста, блондин. Чисто выбрит. Всегда в мундире с золотыми генеральскими погонами, при орденах и Звезде Героя»[343].

В послевоенные годы Смысловский, вспоминая «малую войну», развернувшуюся на оккупированной территории СССР, дал высокую оценку советским партизанским военачальникам, считая их не больше и не меньше вождями, выдвинутыми вперед 200-тысячной партизанской массой (это число народных мстителей фигурировало в научных работах того периода (например, у Д. Карова[344]), хотя назывались и другие цифры; по ориентировочным подсчетам подполковника бундесвера Айке Миддельдорфа, в тылу вермахта на Восточном фронте действовало приблизительно 100 тыс. партизан[345]). Смысловский называет такие имена, как «Ковпак, Сабуров, Федоров, Клещев (правильно — А. Е. Клещеев, уполномоченный ЦШПД по Пинской области), Медведев, Гришин (С. В. Гришин — командир Отдельного партизанского соединения "13")… Науменко (правильно — М. И. Наумов], Батя (правильно — А. З. Коляда, командир партизанского объединения "Батя")…»[346] На наш взгляд, он не случайно упомянул фамилии и клички наиболее известных партизанских вожаков, ведь именно против них боролась его организация.

Но вернемся к деятельности украинцев в Зондерштабе «Р». Известно, что они оказали немалую помощь в деле раскрытия и ликвидации подпольных организаций на оккупированной территории УССР и БССР. Пройдя подготовку в немецких разведшколах, агенты порою успешно внедрялись в городское и районное подполье, использовали ошибки советских патриотов (особенно комсомольской молодежи), раскрывали явочные и конспиративные квартиры, тайники с оружием, боеприпасами и другими материально-техническими средствами. Выявив руководителей подполья, агенты наносили удар — вызывали оперативных работников военной контрразведки, ГФП или СД. Так, с помощью агента Виктора Курцына немцы разоблачили подпольные организации Чернигова и Щорса. В белорусском городе Осиповичи, куда также направили удачливого «крота», городская подпольная организация прекратила свое существование осенью 1943 г., а те, кому удалось уцелеть, вынуждены были уйти в лес[347].

По неподтвержденной информации, подчиненные Смысловского могли участвовать в июле 1942 г. в обезвреживании киевской разведывательно-диверсионной группы лейтенанта госбезопасности СССР Ивана Кудри (псевдоним «Максим»). Однако учитывая, что помимо Зондерштаба в оккупированной столице Украины действовали и другие органы немецкой разведки («АНСТ-Киев», 102-я абверкоманда («Орион») и СД), участие «смысловцев» в разоблачении резидента НКГБ представляется маловероятным. Впрочем, в книге «Война и политика» Смысловский фамилию Кудри называет[348].

Вместе с тем, о деятельности киевской резидентуры Зондерштаба сохранились не самые лестные воспоминания. Старший резидент Особого штаба в Киеве М. А. Моисеев (бывший офицер Императорской и Белой армий) в своих мемуарах сообщает о большой засоренности местного отдела советскими разведчиками и об интригах, из-за которых ему пришлось перейти в РОА. (Отметим также, что на связи с этой резидентской областью, по воспоминаниям курьера резидентуры Киевского района Г. М. Моисеева, находился «неофициальный штаб местных казачьих формирований», откуда набирались кадры для разведывательной работы.)[349]

Значительную роль украинская резидентура и агентура сыграла в период отступления вермахта с Украины, когда все более приоритетными становились задачи по ведению разведки в тылу Красной армии. Резидентуры Зондерштаба были оставлены в Черниговской, Житомирской, Киевской, Харьковской, Днепропетровской, Винницкой и Ровенской областях УССР. Чтобы сбить с толку советскую контрразведку относительного того, какой разведывательный орган выполняет эту задачу, использовалась вывеска ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht). В начале подготовка агентуры шла в Житомире, где было сформировано несколько групп для борьбы с партизанами. Позже, после передислокации базы и курсантов во Львов, агентура готовилась для ведения зафронтовой и диверсионной деятельности. Подбором кадров занимался Иван Голуб, с декабря 1943 г. являвшийся начальником курсов во Львове, организованных при 220-й абвергруппе[350].

На допросе разоблаченный агент Зондерштаба «Р» Е. Д. Стрельцова показала:

«Группы ОКВ, которыми руководил Голуб, "Юрий Горский" и другие, внешне являлись тайным немецким разведорганом, который вел работу по выявлению советско-партийного подполья и советских партизан… Как руководящий состав группы, а также большая часть агентуры были активные украинские националисты, которые, наряду с выполнением заданий немцев, проводили большую националистическую работу среди населения, и это была их основная задача. Все мероприятия немцев по борьбе с советскими партизанами и партийным подпольем они использовали в своих интересах, по оуновской работе. Помню их лозунг: "Німецькими руками знищимо все більшовицьке" Это изречение часто употреблял сам Голуб и другие националисты, работавшие в группах ОКВ»[351].

Иван Голуб организовал заброску нескольких разведывательно-диверсионных групп. В их задачу входило, во-первых, установление связи с отрядами УПА, во-вторых, проведение разведки в тылу советских войск и, в-третьих, совершение террористических актов. Сотрудники НКГБ УССР обезвредили немало агентов, подготовленных Голубом. Так, советским контрразведчикам удалось задержать В. М. Филимончука, группу которого ликвидировали на автомагистрали Ровно-Корец, и активного члена ОУН А. И. Хоменко, арестованного в Житомирской области. Из показаний задержанных выяснилось, что ранее они являлись агентами Зондерштаба «Р»[352].

Связи «Зондерштаба «Р» с ОУН пытался использовать и НТС. Ю. Луценко вспоминает: «Наши товарищи [А. И. Данилов. — Примеч. авт.] просили о встрече с руководством их Организации [ОУН] в надежде на то, что удастся все же договориться о нейтралитете и об "аренде" места в глухомани Карпатских гор, чтобы создать там временный лагерь для пары десятков вооруженных партизан на время наступления советских войск. Встреча должна была состояться на условленном месте в городе Самбор. Однако из "хозяев" никто на нее не явился»[353]. Непонятно, были ли эти контакты санкционированы Смысловским или являлись самодеятельностью местных членов НТС. В последнем случае украинцы проявили логичную предусмотрительность и осторожность, отказавшись от подобной «аренды».

Отдельного внимания заслуживает в контексте нашего исследования кооперация Смысловского с руководителем Украинской повстанческой армии (УПА), командиром «Полесской Сечи» (ПС) Тарасом Боровцом (псевдоним «Бульба»). Следует сказать, что Боровец, сотрудник разведуправления генерального штаба армии УНР в эмиграции, еще в предвоенные годы сотрудничал с абвером, контактируя с Комитетом помощи украинским беженцам, который использовался немецкой разведкой для сбора информации об СССР. В июне 1940 г. в Варшаве прошло собрание офицеров-эмигрантов армии УНР. Собрание приняло решение создавать в приграничных с рейхом районах Украинской ССР военные базы и формирования из националистов на случай большой войны с Советским Союзом. Так возникло одно из формирований, названное «Полесской Сечью»[354].

Перейдя в ночь на 1 августа 1940 г. германо-советскую границу, Боровец ушел в Полесье, где занимался подготовкой повстанческих баз, а также инспекцией боевых отрядов националистов. После начала войны между Германией и СССР Боровец начал вести открытую вооруженную борьбу на Ровенщине (район города Олевск). Отряды ПС, по договоренности с вермахтом (хотя саму «Сечь» немцы признать отказались), взрывали мосты, уничтожали связь и транспортные средства, вели разведку. Формирования УПА — ПС, кроме того, вели боевые действия против советских разведывательно-диверсионных групп и военнослужащих-окруженцев. В результате четких и хорошо продуманных акций, грамотного боевого управления Боровцу удалось взять под свой контроль значительную территорию Полесья (получившую позже наименование «Олевской республики»)[355].

Когда в Ровно появилась немецкая администрация, генерал-хорунжий Боровец объявил о демобилизации ПС, приказал повстанцам спрятать оружие и перейти на подпольное положение. В тот момент, когда демобилизация фактически завершилась, прибыл в Олевск гауптштурмфюрер СС Гичко, распорядившийся немедленно выделить людей для проведения экзекуции над евреями. С большой неохотой Боровец выполнил приказ, направив в город, как он писал в протоколе, «двох старшин і 60 демобілізованих козаків», где они участвовали в расстреле 535 человек[356].

«Бульба» требовал от германской администрации прекращения репрессий в отношении украинского населения и националистических организаций, обещая за это бороться с красными партизанами. После консультаций с правительством УНР в Варшаве, категорически запретившим поднимать восстание, Боровец дал своим последователям новые указания, сводившиеся к пресечению карательных акций оккупантов и саботажу поставок продовольствия вермахту.

В июне 1942 г. «Бульбой» заинтересовалась Москва. В сентябре с ним вышел на связь полковник Лукин из отряда специального назначения НКВД — НКГБ «Победители» (Д. Н. Медведева), предлагавший поддержку оружием, если УПА развернет диверсионную деятельность против немцев, а для начала убьет рейхскомиссара Украины Эриха Коха. Между тем, переговоры с Боровцом продолжал вести начальник полиции безопасности и СД в Ровно штурмбанфюрер СС Гюнтер Пютц. Он предлагал переформировать УПА — ПС в полицейские батальоны для борьбы с советскими партизанами. «Бульба» отказал как нацистам, так и советам, поскольку ни первые, ни вторые не соглашались с политическим требованием УПА о признании независимости Украины[357].

В течение марта — мая 1943 г. Боровец стремился добиться взаимопонимания с руководством ОУН (Б) об объединении националистических вооруженных сил в единой Украинской повстанческой армии («бульбовцев», «бандеровцев» и «мельниковцев»). Но достичь договоренности не удалось. В июле 1943 г. Боровец реорганизовал свою УПА в Украинскую народно-революционную армию (УНРА), однако ряды ее стали резко сокращаться, так как обозначился рост формирований ОУН (Б). Вскоре произошло частичное подчинение отрядов «Бульбы» командованию ОУН (Б). Оставшись с группой единомышленников, Боровец, после вступления Красной армии в Житомир, решился на переговоры с немцами об оставлении ими оружия для украинских частей. Одновременно с этим «Бульба» поставил вопрос об освобождении украинских политзаключенных, в том числе С. Бандеры и его соратников. Во время переговоров немцы арестовали Боровца и заключили в концлагерь Заксенхаузен[358].

В последующем украинский атаман пошел на контакт с разведкой СС. Возглавлял украинскую подгруппу (размещалась в городе Альтбургунде), входившую в состав общерусской группы (командир — штурмбаннфюрер СС Хайнц Эберхард) истребительного соединения СС «Восток».

Пути Смысловского и Боровца пересеклись еще до ареста известного украинского националиста. В агентурной сети Зондерштаба «Р» работало немало повстанцев из УПА, многие из них, как нами отмечалось, в прошлом являлись офицерами армии УНР (в этой же сети работала и определенная часть «мельниковцев»). У Смысловского сложились с «бульбовцами» очень тесные контакты. Их результатом стала организация при штабе украинского отдела. Более того, Борис Алексеевич, как профессиональный разведчик, пытался перетянуть Боровца и его армию под немецкие знамена. Делал он это, однако, не только исходя из соображений негласной конкуренции, существовавшей между абвером и СД, но, прежде всего, чтобы включить украинских повстанцев в ряды своих диверсионных формирований, входивших в состав Особой дивизии «Р».

Затрагивая столь интересный вопрос, приведем пространный отрывок из труда Смысловского «Война и политика», в котором он дает свою версию того, как проходило его общение с командованием УПА и Боровцом:

«Летом 1943 года одному из полков, входящих в состав Русской Дивизии Специального Назначения, удалось войти в непосредственный политический контакт с командованием партизанских бригад, действовавших в тылу германских войск Южной армейской группы…

В это время русский полк силою около 1000 штыков оперировал в лесном районе Киевской области [на самом деле эти события могли разворачиваться в Житомирской области. — Примеч. авт.] против смешанных русско-украинских партизанских бригад, общею силою доходящих до 6 тыс. бойцов».

Русские националисты в германских «фельдграу» быстро сговорились с русско-украинскими националистами в советских мундирах.

Язык и политические цели оказались общими.

Партизаны решили выйти из своих очагов, чтобы, соединившись с националистами, продолжить свою вооруженную борьбу против общего врага, т. е. коммунистического ига.

Это был сравнительно крупный военно-политический успех, а потому было решено, в полном согласии с германским командованием, организовать местное национальное торжество.

Впоследствии германская пропаганда смогла бы полностью использовать вышеуказанный факт и этим добиться, мирным путем, решающих военно-политических успехов на тяжелом антипартизанском фронте.

В день самого перехода для торжественной встречи партизан полк выслал оркестр музыки. Были приготовлены полевые кухни, праздничное угощение, квартиры и даже вечером предполагался полевой концерт.

Так как это был первый случай добровольного массового перехода партизан, то из Германской главной квартиры специально прилетел генерал, ведающий делами восточных войск, чтобы своим высоким присутствием подчеркнуть важность и торжественность вышеуказанного события.

Все было готово, и в лес для встречи и препровождения партизанских бригад вышла от национального полка русско-украинская делегация.

Но тут произошло нечто, совершенно не предусмотренное и никакими оперативными расчетами не предвиденное. Вмешалась штатская высшая политика. Кого-то или чего-то испугавшись, по совершенно не понятным для нас причинам, политическое управление III Рейха спешно вызвало батальоны Ваффен-СС, которые и сосредоточились в тылу нашего полка.

Партизанская разведка через агентуру местных жителей, конечно, обнаружила концентрацию батальонов Ваффен-СС — и, подозревая возможность провокации, партизаны отказались выйти из своих лесных очагов.

К чести партизанского командования будет сказано, что оно поверило в невиновность своих национальных товарищей и без всяких разговоров выпустило находящуюся у них в лесу русско-украинскую полковую делегацию.

Политический конфуз получился полный. Военный результат — конечно, трагический. Национальные русские и украинские воинские соединения «потеряли сердце» к борьбе против партизан, и их пришлось снять с данного участка фронта, а партизаны… партизаны вскоре разрослись в 30-тысячную массу и сделались уже не тактическим, а оперативным фактором военно-политической диверсии в тылу данного участка Германского фронта.

…Партизанские бригады получили мобилизационное пополнение. Антипартизанские отряды, потеряв веру в своих политических, т. е. германских, союзников, пережили долгий моральный, психологический и организационный кризис.

Пишущему эти строки пришлось самому заплатить, на некоторое время, личной карьерой за вышеуказанную пробу военно-политического эксперимента.

Так как штаб дивизии, ведший переговоры с партизанами, находился в городе Варшаве, то смелый партизанский украинский атаман, охраняемый специальными грамотами вермахта, приехал для ведения переговоров в город Варшаву.

Гестапо потребовало выдачи партизанского атамана.

Командир дивизии, т. е. автор этого скромного труда, опираясь на политический авторитет адмирала Канариса, начальника Германской военной разведки, а также и шефа Отдела иностранных войск [речь идет о начальнике отдела «Иностранные армии Востока» полковнике Рейнхарде Гелене. — Примеч. авт.] Генерального штаба Германской главной квартиры, наотрез отказался выполнить требование Германской политической полиции. Разгорелась борьба за голову украинского атамана. В конце концов, по личному приказу адмирала Канариса, офицерам вермахта удалось вывести из несчастной Варшавы украинского атамана, но автор был отрешен от командования указанной дивизией и арестован домашним арестом впредь до "выяснения обстоятельств"»[359].

Что же произошло на самом деле?

Т. Бульба-Боровец (справа). Снимок 1945 г.

Из воспоминаний Смысловского следует, что переговоры с Боровцом и людьми из его окружения он начал вести летом 1943 г. До этого, в мае, «Бульба», если верить словам американского исследователя Джона Армстронга, «резко отклонил предложение СД присоединиться к немецкой полиции в борьбе против бандеровских лидеров»[360]. То есть время для переговоров Смысловский постарался выбрать подходящее (после того как завершится очередная встреча между Боровцом и разведкой СС). Фон Регенау не агитировал лидера УНРА вступать в конфронтацию с ОУН (Б), а, по-видимому, предлагал ему перейти к боевым действиям, под началом Зондерштаба, против советских партизан (в чем особенно нуждался вермахт в период проведения операции «Цитадель»). Боровцу, безусловно, давались обещания, что его формирования получат немецкую поддержку и оружие. Возможно, фон Регенау, действуя от лица руководства абвера, сделал то, чего не сделало СД — признал, исходя из тактических соображений, «самостийность» Украины, чем и расположил к себе Боровца.

Переговорный процесс имел несколько стадий. Боровец не торопился принимать решение, поставив перед Смысловским ряд условий. Одно из них, по всей видимости, сводилось к тому, чтобы сформировать внутри Зондерштаба «Р» украинское отделение или отдел. Если это было так, то условие Боровца выполнили — был создан отдел, а на должность начальника утвержден бывший полковник армии УНР П. Н. Крыжановский.

Вместе с тем, по ряду вопросов соглашения достигнуто не было. Это, в первую очередь, касается перевода формирований УНРА в состав Особой дивизии «Р». Может, Боровец и согласился бы войти в соединение Смысловского. Однако ему как одному из вождей украинских националистов, организатору и лидеру УПА претило находиться под началом русского полковника вермахта, который мог получить контроль над УНРА, а его оттеснить на задний план.

В то же время разрывать связь со Смысловским Боровцу тоже не хотелось. К тому времени было ясно, что война для Германии складывается не в лучшую сторону, и немецкая разведка заинтересована в украинских повстанцах. Рано или поздно вермахт уйдет из Украины, и на ее землю возвратятся большевики, с которыми придется воевать, а для этого нужно оружие. Оружие могли предоставить немцы, но при условии, что в их пользу будет вестись разведка. Такую помощь Боровец мог оказать (и оказал: его люди собирали разведданные о РККА, вели бои с партизанами, содействовали оккупантам в пресечении деятельности советских десантных групп), но заручившись гарантией, что абвер обеспечит членов УНРА и ОУН оружием и боеприпасами. Смысловский, судя по всему, принял это условие, но с поставкой вооружения не спешил. Тогда Боровец приехал в Варшаву для последнего раунда переговоров. Но теперь, кроме оружия, он потребовал освобождения из-под стражи деятелей националистического движения Украины. Какая реакция была у Смысловского, сказать трудно. Неизвестно также, каких договоренностей удалось достичь, так как участников неформальной встречи арестовало гестапо.

По другой версии, переговоры не состоялись, и фон Регенау укрывал Боровца у себя, отказался выдать его сотрудникам полиции безопасности и СД, в связи с чем и был взят под стражу.

Переговоры между начальником Зондерштаба «Р» и лидером УНРА, конечно же, не могли остаться без внимания эсэсовской разведки. Найдя подход к Боровцу, чего не удавалось сделать СД, Смысловский явно переходил дорогу подопечным В. Шелленберга, оставляя их в стороне в деле, имевшем немалое значение для немецких спецслужб. Кроме того, своими эффективными действиями Смысловский укреплял изрядно пошатнувшееся положение адмирала Канариса, а это создавало дополнительные трудности для начальника VI управления РСХА, пытавшегося прибрать абвер к своим рукам (а затем, по словам Р. Гелена, «заполучить себе и службу «1 C», и «войсковую разведку»[361]). СД никак не могло допустить, чтобы переговоры с Боровцом прошли удачно, и решило действовать.

Наконец, Служба безопасности интересовалась работой, проводимой штабом «Валли» и Зондерштабом «Р». Обрести над ними контроль — означало вывести шефа абвера из игры, затеянной Гиммлером и Шелленбергом (чего они и добились: 12 февраля 1944 г. Гитлер подписал приказ 1/44 о создании единой разведывательной службы Рейха, возложив общее руководство на рейхсфюрера СС[362]). Фон Регенау, как думается, давно находился под наблюдением СД. Невероятно пестрый состав организации Смысловского, его связи с людьми разной политической ориентации давали СД повод обвинить начальника Зондерштаба «Р» в двурушничестве, и поэтому последовал арест, а в деятельности фон Регенау наступил вынужденный перерыв.

Впрочем, к этому эпизоду мы еще вернемся, поскольку в этом деле сыграли свою роль и другие причины.

Борьба Зондерштаба «Р» с советскими «народными мстителями» имела как свои победы, так и поражения. Успехом организации Смысловского можно считать то, что благодаря его агентам немцы выявили практически всех руководителей партизанского движения и места подготовки личного состава. Некоторые партизанские отряды и группы подпольщиков были разгромлены, а их лидеры либо уничтожены, либо завербованы германской разведкой. На основании агентурных сведений, полученных подчиненными фон Регенау, в 1943 г. отдел ОКВ «Иностранные армии Востока» полковника Р. Гелена опубликовал секретный сборник «Ведомости партизанской войны», в котором достаточно подробно излагалась организационно-штатная структура партизанского движения СССР, его тактика, вооружение и пропаганда. Кроме того, в этом сборнике обобщался боевой опыт немецких войск в борьбе с партизанами, который учитывался при подготовке в ОКВ знаменитых наставлений «Боевые действия против партизан», введенных в действие в вермахте с 1 апреля 1944 г.[363]

Эффективную деятельность сотрудников Смысловского отмечали и конкуренты абвера — эсэсовские разведчики. В июне 1943 г. начальник полиции безопасности и СД генерального округа «Белоруссия» оберштурмбаннфюрер СС Эдуард Штраух писал в Берлин:

«…В обнаружении и ликвидации партизанской группировки, действовавшей западнее автострады Минск — Слуцк, принимали непосредственное участие работники резидентур Зондерштаба "Р". Результаты проведения операции: убито 415 человек, взято заложников — 617, сожжено деревень — 57, выселено 215 семей. Обезврежено коммунистов, партизан и сочувствующих им — 1050 человек, из них 175 расстреляно на месте, остальные находятся под стражей…».

Касаясь зафронтовой работы «Зондерштабистов», нужно сказать, что она не имела такого успеха, как антипартизанская деятельность. Советская контрразведка оказалась очень серьезным противником. Многие агенты, заброшенные в тыл Красной армии, были обезврежены. В частности, только на южном крыле германо-советского фронта органы армейской контрразведки выявили более 700 разведчиков Смысловского. Ленинградским чекистам удалось проникнуть в разведывательно-диверсионные школы Вихула, Валга, Стренчи, Вано Нурси, Кейла-Юа, Кумна и Летсе, где, как известно, готовился личный состав для подразделений и частей фон Регенау. Тем не менее, не всегда сотрудники особых отделов могли вовремя распознать замыслы врага и нейтрализовать его агентов. По некоторым данным, подчиненные Смысловского летом 1942 г. сумели добыть план оборонительных укреплений в районе Сталинграда, который был представлен в ОКВ[364].

Беспощадная борьба с партизанским движением на оккупированной территории Советского Союза потребовала от руководства Зондерштаба «Р» внедрения своих агентов не только в отряды «народных мстителей», но и в различные формирования, ответственные за их ликвидацию. Смысловский везде хотел иметь свои глаза и уши, и это, в сущности, ему удалось. Так, его подчиненные находились на службе в 1-й русской национальной бригаде СС «Дружина», в РННА и в бригаде РОНА Б. В. Каминского. Воспользовавшись переходом соединения В. В. Гиль-Родионова на сторону партизан, агентура фон Регенау какое-то время действовала внутри 1-й Антифашистской бригады, пока не была выявлена сотрудниками госбезопасности СССР. В докладной записке НКГБ БССР об итогах агентурно-оперативной работы в тылу противника в 1943 г. отмечалось, что оперативная группа «Август», направленная в соединение Гиль-Родионова 20 августа 1943 г., разоблачила 23 агента противника, «засланных из Варшавы Зондерштабом "Р", полицией и другими разведорганами. Среди разоблаченных бывший помощник резидента Зондерштаба "Р" в г. Опочка, белоэмигрант, капитан царской службы Леваковский и члены "Национально-трудового союза нового поколения" агенты гестапо Скрижалин, Мороз, Былинский и др.»[365]

8 декабря 1943 г. оперативная группа «Август» также доложила, что в Острошицкий городок Минской области направлено 250 агентов для экипировки и последующего внедрения в партизанские отряды Логойского и Плещеницкого районов. В радиограмме говорилось, что «все они получили оружие, 100 из них одеты в гражданскую одежду, остальные — в военную форму, 150 агентов — бывшие военнопленные»[366].

Кроме засылки агентуры к народным мстителям, штаб Смысловского занимался созданием собственных партизанских отрядов, в чью задачу входило осуществление разведывательно-диверсионных мероприятий и организация повстанческого движения на территории, освобожденной Красной армией. Например, такой отряд действовал летом 1944 г. на западе Брянских лесов. Руководил им резидент Зондерштаба Роздымаха[367]. По-видимому, с похожими (разведывательно-диверсионными и пропагандистскими) целями в район Брянских лесов был летом 1943 г. отправлен отряд из 12 человек во главе с членом НТС Олегом Поляковым[368].

Еще один отряд подобного рода выполнял разведывательно-диверсионные задачи в Смоленской области. Свои воспоминания об этом подразделении оставил Г. В. Клименко, находившийся в его составе:

«Осенью 1943 г., во время отхода немцев в районе Смоленска, в советском тылу был оставлен антикоммунистический партизанский отряд имени A. B. Суворова. Штаб дивизии особого назначения "Р" уже задолго до этого подбирал соответствующих людей, вел подготовку, и отряд около 150 человек находился при штабе среднего участка Восточного фронта в Минске. Но вот пришло время. Отряд спешно перебрасывается в оставляемый немцами район. В смоленских лесах спешно приготавливается лагерь. Вот уже прогремел фронт. Партизаны подготавливаются к действию. Ведется разведка, в которой особо выделяются девушки-партизанки. Их со временем собрался целый взвод, около 40 человек. Все они были жительницы здешних мест. Отряд пополняется новыми партизанами из местного населения, из пленных и из людей, преследуемых органами советской власти. Отряд выделяет ударные группы, которые на расстоянии от лагеря вступают в боевые действия. Они нападают на эшелоны, на малые гарнизоны, закладывают мины и ведут разведывательные операции. Разведка ведется для себя и для "большой земли", т. е. для нашего штаба в Варшаве. Связь со штабом ведется по радио, а иногда через фронт посылаются курьеры. Работа кипит, но вот "товарищи" нащупали наш лагерь. Приходится менять место. Приказано придвинуться ближе к фронту… Это обстоятельство внесло некоторое смущение в штаб отряда. Ведь раньше говорилось о глубоких действиях. О событиях в главном штабе ничего не известно, и тем не менее, чувствуется что-то неладное. Связь приказано держать с "Эйнс-Ц" штаба участка фронта.

В боевой и разведывательной деятельности проходит и весна 1944 г.

Наступает лето. Советские войска готовятся к наступлению, которое и начинается 22-го июня 1944 г. Получается последний приказ штаба фронта: выходить и идти на соединение с немецкими частями. Связь прерывается. Советские войска прорвали фронт в нескольких местах. Немцы отступают. Партизанскому антисоветскому отряду им. Суворова с трудом удается выскользнуть из советских рук. Около Витебска он соединяется с немецкими частями»[369].

Давая общую оценку деятельности Зондерштаба «Р», необходимо подчеркнуть, что организация Смысловского занимала важное место в структуре немецкой разведки на Восточном фронте. Многофункциональный характер ее работы, обусловленный решением разведывательных, диверсионных и контрразведывательных задач, позволяет говорить об Особом штабе, как об органе унифицированного плана, особенно на последнем этапе его существования. Эффективность работы Зондерштаба «Р» зависела от того, насколько в целом абверу удавалось вести незримую войну против советских спецслужб. По степени привлечения коллаборационистов к практической реализации замыслов германской военной разведки данное предприятие абвера представляло собой значительное явление.

В рамках затрагиваемой проблемы следует остановиться на той роли, которую сыграли в Зондерштабе «Р» члены Национально-трудового союза нового поколения, на довоенной истории которого мы подробно останавливались в предыдущей главе. Само появление «солидаристов» в Особом штабе, как нам представляется, не было случайным, а являлось частью плана НТС по продвижению своих идей и кадров в Россию, что в конечном итоге привело к обострению отношений со Смысловским. Однако обо всем по порядку.

В 1941–1942 гг. «новопоколенцы», заручившись поддержкой германских спецслужб, смогли организовать заброску своих членов на оккупированные территории СССР. Однако первоначальные надежды организации этот «десант» не вполне оправдал: политическая деятельность в условиях оккупации была чрезвычайно затруднена, приток новых соратников из числа бывших советских граждан был невелик.

Советский плакат, призывающий выслеживать диверсантов

Тем не менее, руководство НТСНП искало все новые и новые способы увеличить свое присутствие в захваченных областях СССР. Поэтому, как только солидаристы узнали о формировании в рамках абвера Зондерштаба «Р», было решено внедрить в него свои кадры. Идя на это, Байдалаков и его сторонники не могли не знать, что членам НТС будет предложено участвовать в различных мероприятиях нацистских властей, вплоть до проведения карательных операций. Но игра стоила свеч, и упустить такой шанс «солидаристы» не собирались.

Что давало союзу вхождение его членов в состав Особого штаба «Россия»?

Во-первых, как писал член совета НТС А. П. Столыпин, «для НТС открываются, благодаря этому, возможности посещения ранее почти недоступных районов России»[370]. Во-вторых, «солидаристы» могли легально пересекать границу Генерал-губернаторства. И, в-третьих, открывалась возможность полного подчинения Зондерштаба и его руководителей организации НТС.

Бывший следователь гестапо С. Гаврик (псевдоним — Владимиров) вспоминал, как он в 1944 г. допрашивал Байдалакова. Последний рассказал ему об особом поручении, возложенном на него Исполнительным бюро. Суть поручения сводилась к тому, чтобы председатель союза, проведя переговоры с РСХА, сумел бы договориться с эсэсовцами о создании разведывательной группы из членов НТС для борьбы с советскими партизанами. Эти переговоры, пишет Гаврик, состоялись в июле 1942 г., и Байдалаков получил принципиальное согласие. Так как к тому моменту Зондерштаб уже действовал, то можно предположить, что этих солидаристов, разумеется, завербованных СД, специально направили в распоряжение фон Регенау. Работая у Смысловского, они, скорее всего, выполняли, с одной стороны, задания абвера и тайком занимались «союзной работой», а с другой — информировали СД о деятельности штаба[371].

По некоторым сведениям, кадры для Зондерштаба «Р» подбирали немцы и члены НТС — в частности, Околович, Поремский, Брунст, Редлих и др. Используя контакты в абвере, о чем прямо говорит А. П. Столыпин, «новопоколенцам» удалось продвинуть на одну из важных должностей своего человека — А. Э. Вюрглера. В Зондерштабе он стал начальником 3-го отдела (пропаганда). Назначение его на столь ответственный пост не было случайным. Вюрглер был кадровым разведчиком и обладал немалыми связями, приобретенными им в пору сотрудничества с польской, японской и германской разведками. Несколько лет он занимался переброской членов союза в СССР, пользовался уважением среди «новопоколенцев». Вюрглер был ключевой фигурой, через которую НТСНП строил свою деятельность в военное время[372].

Советские органы госбезопасности наблюдали за главой польского отдела НТС давно. По оперативной информации НКВД СССР, вокруг Вюрглера (кличка «Эмилич»), который, вероятней всего, находился на связи с СД, стали объединяться кадры союза, прибывавшие в Польшу. Чекисты также отмечали, что во время советско-финской войны Вюрглер направлялся «центром НТСНП в Финляндию, а затем, побывав в прибалтийских странах перед их присоединением к СССР, вернулся в польское генерал-губернаторство. По возвращении Вюрглер при содействии немцев развил активную деятельность в приграничной полосе по переброске… террористов и диверсантов». Источники НКВД, близкие к бюро НТСНП, сообщали, что в апреле 1941 г., в связи со вторжением вермахта на Балканы, Байдалаков передал «руководство организацией Вюрглеру с перемещением ее центра из Белграда в Варшаву. С приходом к руководству Вюрглера отделы и подотделы НТСНП в Германии, Франции, Чехословакии и Бельгии были объединены в один общий отдел, во главе которого встали Брунст, а также Поремский и Юрий Трегубов»[373].

В данном пункте агентура НКВД ошибалась, так как Исполнительное бюро устроилось в Берлине, откуда занималось управлением Союза. Что касается Вюрглера, то он получил особые полномочия. Так как НТСНП стремился работать в захваченных районах СССР, акцент в деятельности «новопоколенцев» сместился в сторону Польши. Тем не менее, без контроля Вюрглер оставлен не был, для чего и появился «общий отдел».

Историк Ю. С. Цурганов утверждает, что в начале 1942 г. Смысловский начал устанавливать связь с НТС в лице Вюрглера. Однако, судя по всему, все было наоборот — это «энтээсовцы» вышли на фон Регенау, чтобы попасть в Зондерштаб «Р». Смысловский располагал собственными кадрами, и он мог обойтись без «новопоколенцев», но Вюрглер предложил ему быстро наладить систему антипартизанской борьбы, а также использовать в работе каналы НТС. Смысловский согласился, а Вюрглера назначил начальником отдела пропаганды, хотя уже тогда было ясно, что одной пропагандой дело не ограничится[374].

Знал ли фон Регенау, что глава польской секции НТС и его люди работают на СД? Конечно, всего Смысловский знать не мог, но ему точно было известно о связях «новопоколенцев» с абвером, так как кандидатуру Вюрглера рекомендовали «сверху».

Включение Вюрглера в состав Зондерштаба позволило ему привлечь и других членов союза. По словам Б. В. Прянишникова, НТС направил в штаб К. А. Евреинова, И. И. Виноградова, Б. Б. Мартино[375]. «Новопоколенцы», уже закрепившиеся на оккупированной территории, также подключались к работе. Их группы, организованные в захваченных городах, послужили базой для низовых органов разведывательно-резидентских областей.

Сведения о том, сколько служило в Зондерштабе «новопоколенцев», встречаются разные. Смысловский говорил о 200 членах союза[376]. Гаврик, имевший возможность ознакомиться с рапортом Вюрглера (осень 1943 г.) в Исполнительное бюро в Берлине, подчеркивает, что «в четырех резидентурах на оккупированной территории России» действовало «около трехсот человек, связанных с НТС»[377]. По оценкам историков В. Голдина и С. Дробязко, общая численность штаба составляла более 1000 сотрудников[378]. Следовательно, «солидаристы» представляли в нем треть или четверть сотрудников. Поэтому, на наш взгляд, ошибочным является утверждение, что Зондерштаб фактически слился со структурой НТС[379]. Впрочем, это не отменяет попыток НТС «захватить» штаб изнутри.

Солидаристы становились резидентами и агентами полковника фон Регенау. Так, опираясь на документы органов госбезопасности СССР, историк С. Г. Чуев приводит в своем исследовании следующие фамилии членов Союза:

«Брандт В. В. — член совета НТС в польском отделе;

Врангель Б. Г. — помощник резидента в городе Острове;

Евреинов К. А. — начальник разведывательных курсов Зондерштаба "Р", с ноября 1943 г. — резидент в городе Молодечно;

Кашников В. Н. — резидент в городе Лепеле, затем в Лиде;

Мамуков Е. И. — резидент в Днепропетровске, затем в Первомайске;

Ольгский М. Л. — резидент в городе Борисове;

Тенсон A. A. — резидент в городе Порхове, с ноября 1943 г. — в городе Гдове;

Юнг (он же Востоков или Афанасьев) Игорь Леонидович — помощник резидента в Слуцке, затем в Минске, участник формирования Русской Национальной Народной Армии (РННА) в Осинторфе, затем сотрудник "Предприятия Цеппелин";

Полчанинов Р. В. — курьер резидентской области "D" в городе Выру, затем в Минске;

Ширинкина А. Е. — сотрудник органа в Могилеве;

Попов Г. И. — сотрудник органа в Порхове;

Арский (он же Отрожко) — возглавлял Могилевскую резидентуру;

Родзевич или Радзевич Алексей, он же Николай или Константин, Александр Николаевич, или Дмитриевич, — капитан РОА, сотрудник 1-го отдела органа…»[380]

Это далеко не все члены НТС, работавшие в Зондерштабе. По некоторым данным, в деятельности организации Смысловского очень серьезную роль сыграл член совета НТС с 1942 по 1972 гг. Георгий Сергеевич Околович. Из материалов, находящихся в открытом доступе, можно заключить, что Околович еще в предвоенный период сотрудничал с польской, румынской, японской и немецкой разведками, возглавлял отдел «закрытой работы», был одним из организаторов переброски членов НТСНП в СССР. По указанию председателя союза В. М. Байдалакова, он возглавлял разведывательную школу под Варшавой, где готовились разведывательные и диверсионные группы. Околович (скрывался под псевдонимами «Ежи Перич», «Станислав Муха») дважды нелегально пересекал границу Советского Союза с целью выполнения разведывательно-террористических заданий. Руководитель НТСНП принимал самое активное участие в создании групп и ячеек союза на оккупированной территории СССР. Эти подразделения союза и послужили основой для формирования разведывательно-резидентских областей[381].

В оперативных материалах органов госбезопасности Советского Союза Околович рисуется весьма опасным субъектом. В частности, в директиве НКВД СССР № 136 от 19 марта 1943 г. о нем говорится следующее: «В ноябре 1941 г. во временно занятый немцами г. Витебск прибыл один из руководителей НТСНП Околович Георгий Сергеевич в сопровождении целой группы членов НТСНП, где приступил к проведению агитационной работы среди местного населения, направленной против Советской власти, за создание "независимой национальной России". В настоящее время Околович с указанной группой членов НТСНП находится в г. Смоленске»[382].

В дальнейшем, наблюдая за деятельностью Околовича, чекисты, отслеживавшие его работу в оккупированном Смоленске, отмечали: «Получен материал о работе партии НТСНП в Смоленске и сведения о том, что эта антисоветская организация ведет работу в тылу Красной армии. По Смоленской организации НТСНП агент представил материал на 19 активных членов — белоэмигрантов, состоявших на службе в немецких оккупационных органах г. Смоленска. Руководителем партии НТСНП в Смоленске является белоэмигрант Георгий Сергеевич, фамилия источнику неизвестна, но, видимо, он является белоэмигрантом Околодец [так в тексте. — Примеч. авт.], жена и дети которого проживают за границей»[383].

Агенты НКВД установили, что Околович, контактируя с СД (иногда в материалах встречается слово «гестапо»; но это не совсем верно, поскольку гестапо действовало на территории рейха, а в оккупированных областях СССР работало СД, хотя сотрудники тайной государственной полиции могли присутствовать в стационарных органах полиции безопасности и СД, в оперативных группах и командах), возглавлял группы провокаторов в Смоленске, Витебске, Орше, Минске, Борисове, Бобруйске. Деятельность в пользу эсэсовской разведки не помешала одному из ведущих организационных работников НТСНП оказаться в Зондерштабе, в котором он, по словам бывшего «каминца» и члена НТС К. К. Черезова, «занимал пост резидента» и весьма хорошо себя проявил в борьбе с партизанским и подпольным движением[384].

Эта информация также нашла свое отражение в расследовании, проводившемся весной 1943 г. по линии РСХА относительно работы Околовича и его подчиненных, заподозренных в двурушничестве. Гаврик вел протокол допроса Околовича, проводившегося в Смоленске сотрудниками абвера и СД. На основании протокола Гаврик составил доклад в РСХА:

«Представитель Зондерштаба "Р" Околович прибыл в Смоленск с группой русских эмигрантов — членов Национально-трудового союза (НТС). Как сам Околович, так и его люди, используя свое положение, организуют доносы на жителей с тем расчетом, чтобы после репрессий завладеть их имуществом… По сведениям смоленского гестапо, Околовичем реализовано вещей от расстрелянных более чем на 200 тысяч марок. Открытое мародерство резидента Зондерштаба "Р" усугубляет вред германскому командованию, и без того наносимый эксцессами со стороны многих чинов вермахта и СС Полковник Вольф предложил расстрелять Околовича на глазах населения… Гестапо воздерживается от такой меры, ссылаясь на то, что Околович и его люди раскрыли в городе Орле партизанское подполье под названием "Ревком". Агент Зондерштаба Шестаков, став во главе "Ревкома", выявил всех членов организации и сочувствующих, их оказалось около 100 человек. Орловский отдел гестапо ликвидировал партизанское подполье "Ревком" и просит отметить заслуги Околовича в этом деле. В свою очередь, смоленское гестапо отмечает активную работу начальника полиции г. Рудня Красовского, агента Зондерштаба Ширинкиной, начальника отдела полиции Смоленска Алферчика — все они являются членами указанного союза и действуют под контролем Околовича»[385].

Гаврик заявляет о причастности Околовича к актам мародерства, хищения чужого имущества под видом ложных обвинений людей в связях с подпольем и партизанами. Сложно сказать, были такие случаи или нет, но исключать их возможность е следует. Вероятно, проведение репрессивно-карательных мер, организованных с подачи Околовича, осуществлялось в отношении определенных групп граждан — например евреев, ведь именно еврейское имущество становилось предметом изъятия со стороны оккупационных органов, и в том числе — полиции безопасности и СД. То, что Околович мог присваивать себе вещи и ценности, принадлежавшие представителям избранного народа, представляется вполне допустимым.

Можно добавить, что Брунст вспоминал, как в 1944 г. в организацию поступали немалые денежные суммы из Белоруссии, где в тот момент работал Околович: «…член Исполнительного бюро Околович, назначенный в это время начальником всех групп НТС на Востоке… поступил с разрешения Исполнительного бюро на работу в минское гестапо и вместе с Юнгом, Широбоковым, Пелипец и другими членами НТС работал в немецких полицейских органах вплоть до бегства из России.

Роль Околовича в гестапо не уточнялась, она оставалась довольно темной и неясной даже для членов Исполнительного бюро. Но эта его постыдная работа дала группам НТС в Минске не только легализацию, возможность спокойно жить и "работать", но и деньги. Я не знаю, как оплачивалась работа Околовича в минском гестапо, но средства получались достаточно крупные для перевода в Исполнительное бюро, так как именно Околович начал интенсивно снабжать Исполнительное бюро деньгами…»[386]

Еще одно свидетельство оставил К. К. Черезов, заявлявший, что Околович проводил борьбу «против партизанского движения на территории Белорусской ССР и занимался выявлением евреев, которым удалось избегнуть физического уничтожения во время массовых расстрелов»[387].

Однако вернемся к докладу Гаврика в РСХА. Согласно этому документу, Околович и его подчиненные находились на хорошем счету в Зондерштабе «Р» и в СД, подтверждением чему служит факт уничтожения орловской подпольной организации «Ревком».

В середине лета 1942 г. группа просоветски настроенных граждан приступила к созданию в Орле подпольной организации, основу которой составили рабочие железнодорожного узла и местных заводов. В сентябре был утвержден штаб подполья. В него вошли начальник гальванического цеха завода им. Медведева Б. М. Бахарев, инженер котлонадзора В. М. Кирпичев, помощник мастера вагонного депо С. Я. Якунин, комсомолец Л. Ковалев, работница отделения госбанка А. И. Гаврута (все — большевики). Формальной целью организации, названной «Ревком», стала «подготовка вооруженного восстания», которое якобы должно было начаться в момент наступления Красной армии. Кроме того, планировалось осуществление диверсий на транспорте. После объединения с подпольной группой из пригородной деревни Овсянниково «Ревком» стал насчитывать около 180 человек. Хотя подпольщики запасались оружием, главным направлением их «деятельности» стало распространение сводок Совинформбюро.

Показательно, что за все время существования организации состоялось всего лишь пять заседаний штаба «Ревкома». 7 февраля 1943 г., через день после проведения последнего заседания, сотрудники полиции безопасности и СД арестовали руководство «Ревкома», уверенно изъяв из тайника документы о составе, планах и деятельности подпольщиков. В течение дня по городу и его пригородам прокатилась волна арестов участников организации. Допросы подпольщиков лично проводил сотрудник СД оберштурмфюрер СС Ганс Герман Кох. Часть арестованных были расстреляны, остальные оказались в концлагерях.

Кох направил в РСХА доклад о ликвидации в Орле «крупной банды числом около 200 человек, готовившей удар в спину германских войск…». Подчеркивалось, что успех в операции был обеспечен усилиями тайного агента — сотрудника Зондерштаба «Р» — Василия Федоровича Арсенова. Он являлся бывшим военнослужащим РККА, завербованным в лагере для военнопленных начальником 107-й абвергруппы, капитаном вермахта Гербертом (он же Декорт). Пройдя подготовку в разведывательной школе, Арсенов выполнял задания в качестве агента. В доверие к подпольщикам он вошел как разведчик Брянского фронта Дмитрий Михайлович Шестаков. Участвуя в работе «Ревкома», ему удалось выявить весь актив организации.

За успешное выполнение задания Арсенов получил звание обер-лейтенанта вермахта и должность заместителя начальника следственного отдела в составе одной из специальных команд по борьбе с партизанами. В апреле 1943 г. он был переведен в Локотское отделение 107-й абвергруппы, где возглавил оперативно-следственное подразделение по борьбе с партизанами и советской разведкой. После отступления германских войск с Брянщины Арсенов находился со своим отделением возле Бобруйска, откуда его направили в разведывательную школу в Померании. Окончив ее, он стал заместителем начальника одного из отделов штаба XV казачьего кавалерийского корпуса СС.

Капитуляция Германии вынудила Арсенова перейти на нелегальное положение и скрываться в Австрии. Однако вскоре он был задержан британскими военнослужащими, оказался в лагере, откуда его выдали советской стороне. 16 декабря 1947 г. трибуналом Южной группы войск Арсенов был осужден к 10 годам лишения свободы, но органы МГБ добились пересмотра судебного решения ввиду открывшихся новых документов. Значительную роль в этом сыграл бывший начальник оперативно-чекистского отдела южной группы партизанских бригад В. А. Засухин, долгое время собиравший информацию о следователе Шестакове. 14 марта 1952 г. военным трибуналом Московского военного округа Арсенов был приговорен к высшей мере наказания[388].

В докладе Гаврика также упоминаются фамилии наиболее активных членов НТС, положительно зарекомендовавших себя в работе на немцев. Среди перечисленных лиц внимания заслуживает агент Зондерштаба «Р» Ариадна Евгеньевна Ширинкина, действовавшая по указанию Околовича. Из воспоминаний Ширинкиной следует, что весной 1942 г. она приехала на оккупированную территорию СССР и с июня по октябрь 1942 г. занималась «союзной работой» в Смоленске. Затем ее направили в Орел, где она попала на несколько месяцев в городскую тюрьму. В орловской тюрьме Ширинкина просидела до августа 1943 г., откуда переехала в Смоленск, к Околовичу, благодаря которому ей, как отмечал член НТС А. П. Столыпин, удалось «зацепиться» в России, а конкретнее — в Зондерштабе «Р». Далее Ширинкина штрихами описывает свою работу в этом органе. После расформирования Зондерштаба «Р» она вместе со многими другими своими соратниками устроилась в фирму «Эрбауэр»[389].

Конечно, Ширинкина о многом умолчала. В 1937 г. она вступила в белградское отделение НТСНП. Сначала она в нем находилась на технических должностях, а потом занималась вербовкой новых членов союза из числа русских эмигрантов. Ее инициативность заметили. 30 августа 1941 г. в IV отдел управленческой группы D РСХА было направлено краткое письмо: «Прошу Вашу белградскую службу распорядиться о препровождении в Берлин нижеуказанного лица: Ширинкина Ариадна Евгеньевна, проживающая в Белграде, улица Стояна Протиса, 41. Профессия: студентка; возраст 23 года, незамужняя»[390].

В Берлине Ширинкину включили в группу членов НТС, которым предстояло работать на оккупированной территории в пользу немецкой разведки, а точнее — полиции безопасности и СД. Предварительную подготовку она проходила в Генерал-губернаторстве.

При содействии Вюрглера Ширинкина попала в группу НТС (куда входили В. Молчанов и Ю. Жедилягин), убывающую на Восток. Так как отправка этой группы проходила в середине весны 1942 г., то очень вероятно, что все ее члены уже тогда являлись и агентами Зондерштаба «Р». У каждого выезжающего, вероятней всего, был на руках Marschbefehl — командировочное предписание, позволявшее его обладателю следовать в конкретный пункт назначения. По ходу движения в документе следовало делать контрольные отметки, поэтому Ширинкина и ее товарищи вначале остановились в Бресте, прежде чем отправиться дальше. После войны члены НТС с иронией вспоминали о своих поездках, называя Зондерштаб «Р» unser Reisebüro — «нашим бюро путешествий»[391].

О характере работы Ширинкой в Смоленске, куда она прибыла в июне 1942 г., информация почти отсутствует. Известно только то, что в октябре она получила задание выехать с Сергеем Тарасовым в Орел для создания группы НТС. Судя по всему, дело касалось не только организации новой ячейки организации, но и расширения агентурной сети Зондерштаба.

В Орле члены НТС сразу обратились в роту пропаганды, действующую при 2-й танковой армии вермахта. Вскоре Тарасов оказался на работе в местном театре Bunte Bühne («Пестрая сцена»), при ансамбле русской народной песни и пляски под руководством А. Боголюбского и Г. Черенкова, а Ширинкина — в газете «Речь» у Михаила Октана (настоящая фамилия — Ильинич), агента СД. Ширинкина пишет о Михаиле Октане без энтузиазма, с долей осадка на душе, поскольку он оказался кадровым «немецким разведчиком», о чем она якобы узнала «слишком поздно». У читателя невольно возникает мысль, будто НТС никогда бы не пошел по пути с такими сомнительными личностями, как Октан. Но вот что интересно: в газете «Речь» трудился будущий член североамериканского отдела НТС В. Д. Самарин (настоящая фамилия — Соколов). Кроме того, Октан, отступив с немцами из Орла, переехал в оккупированную Белоруссию, где создал «Союз борьбы против большевизма» (СБПБ), куда входили и члены НТС[392].

Далее в воспоминаниях Ширинкиной встречается эпизод, как она оказалась в орловской городской тюрьме. Причем попала она в отделение, где содержались люди, якобы схваченные по сфабрикованному делу, организованному гестаповским провокатором. «Этот провокатор, — пишет она, — создал фиктивную партизанскую ячейку, куда самыми разными, зачастую отвратительными, методами вербовал людей, а затем выдавал их. Таким образом, было арестовано около ста человек»[393].

В повествовании Ширинкиной улавливаются контуры дела разгромленной в Орле подпольной организации «Ревком». Сегодня хорошо известно, что в центральной городской тюрьме был лагерь для военнопленных и гражданского населения. Первое время он назывался «Армейским сборным пунктом № 20 2-й танковой армии», но позже, когда полиция безопасности и СД присмотрелись к лагерю, он несколько изменил первоначальное назначение, превратившись в место, где содержались также бандиты и преступники. В лагере находилось 10 блоков, в том числе № 4 «А» БОН (блок особого назначения) и № 9 «А», где осуществлялись следственные действия. Есть надежные основания полагать, что Ширинкина попала в тюрьму с заданием выявлять сочувствующих «Ревкому» граждан. Поскольку организация была ликвидирована, а Ширинкина была отмечена сотрудниками СД, со своими задачами она, несомненно, справилась.

В дальнейшем Ширинкина работала в могилевской резидентуре Зондерштаба «Р». По некоторым данным, полиция безопасности и СД продолжала ее использовать в качестве «подсадной утки», бросая в камеры к арестованным. Ее также посылали по городам и селам выявлять подпольщиков и их связи с партизанами. «Успехи гестаповского агента были оценены, — отмечали журналисты, изучавшие биографию Ширинкиной. — Осенью 1944 года ее направили на курсы усовершенствования в разведывательную школу, находившуюся в австрийском местечке Санкт-Иоганн [правильно — Санкт-Иоганн-ам-Вальде, учебный лагерь СС, где проходили подготовку диверсанты и разведчики. — Примеч. авт.], где Ширинкина, превратившаяся в Выхову (такую дали ей там кличку), постигала премудрости работы провокатора вплоть до февраля 1945 года. Она еще успела до разгрома гитлеровцев применить полученные знания на практике, осуществляя негласный надзор за некоторыми "подозрительными" с точки зрения гестапо личностями из окружения» генерала Власова[394].

Надо ли говорить, что сама Ширинкина всегда категорически отрицала свою связь с гестапо и германской разведкой в целом, считая все обвинения, выдвинутые против нее, клеветой, наговором со стороны КГБ СССР. По мнению авторов, ее позиция представляется не совсем убедительной.

Генерал-лейтенант A.A. Власов

Деятельность «новопоколенцев» в Зондерштабе «Р» напрямую касалась проникновения в подполье и партизанские отряды, поэтому члены союза устраивались на работу в дорожно-ремонтные, строительные, хозяйственные конторы. В одном из очерков Я. Трушновича встречается информация, как при участии солидаристов в захваченной Вязьме функционировало отделение Центрального торгового общества «Восток» по сбыту и потребностям сельскохозяйственных продуктов с ограниченной ответственностью (Zentral-Handelsgesellschaft Ost für landwirtschaftlichen Absatz und Bedarf m.b. H.). Сотрудники организации внешне занимались сбором, закупками и сбытом сельхозпродукции. Но этим круг их обязанностей не ограничивался. Гражданские и военные оккупационные органы пользовались услугами общества, когда возникали вопросы с вывозом имущества расстрелянных евреев, изъятием продуктов в фонд вермахта и войск СС, с проведением эвакуационных мероприятий. Кроме того, общество использовалось абвером, ГФП, полицией безопасности и СД в разведывательных целях. Трушнович сообщает, что энтээсовцы «налаживали связь с партизанами, переправляли» к ним свою «литературу». Партизаны, пишет он, состояли тогда из «окруженцев», и с ними удалось наладить кое-какие контакты. Но об этом узнали немцы, которые помешали «союзной работе»[395].

«Союзной деятельности» немцы могли помешать, но вряд ли они в чем-то ограничивали «новопоколенцев», если те занимались разложением партизанских формирований и добыванием нужных сведений. Кроме того, воспоминания Трушновича относятся уже к осени 1942 г., когда в Смоленской области, особенно в районах, примыкающих к Вязьме, активизировалось партизанское движение. Весьма сомнительно, чтобы члены НТС могли открыто встречаться с партизанами и вести среди них свою агитацию. Если прямая агитация и проводилась, то едва ли она имела большой успех[396].

В том же очерке Трушновича находим упоминание о члене НТС Андрее Былинском, выехавшем из Югославии в Берлин, а из Берлина — в оккупированную Белоруссию, где он «поддерживал связь с партизанами». Былинский, по версии Трушновича, стал жертвой засланных к народным мстителям сотрудников НКВД, имевших приказ захватывать членов Союза, налаживавших связь с партизанами, живьем и переправлять их с лесных аэродромов на «Большую землю». Именно такая участь и постигла Былинского[397].

Изучение нюансов данного вопроса позволяет усомниться в словах Трушновича. Былинский являлся агентом Зондерштаба и СД, служил в составе 1-й русской национальной бригады СС «Дружина». Когда бригада перешла на сторону партизан, внутри нее начались фильтрационные мероприятия, организованные оперативно-чекистской группой НКГБ БССР «Август». Во время этих мероприятий Былинский, наряду с другими агентами Зондерштаба, был разоблачен. Учитывая, что к разложению формирования В. В. Гиль-Родионова приложили руку бойцы и командиры партизанской бригады «Железняк», где служило немало сотрудников НКГБ, то утверждение Трушновича ничего общего с реальностью не имеет. Былинский занимался сбором информации о «железняковцах», на чем и попался советским контрразведчикам[398].

Из воспоминаний А. П. Столыпина можно узнать, чем руководствовались «новопоколенцы», пытаясь донести свою идеологию до «народных мстителей» и переманить их под свои знамена:

«В 1942—43 г. увеличиваются попытки внедрения НТС в среду партизан. По мере развития в оккупированных районах партизанского движения становится очевидным, что партизаны партизанам рознь. Одни отряды находятся под контролем представителей НКВД. В других чекисты отсутствуют. Нередко между различно настроенными отрядами происходят в лесах бои. Поэтому с некоторыми отрядами связь возможна. Этому способствует рост кадров НТС из местного населения. Непроходимой грани нет, и в ночную пору люди переходят из леса в лес, из леса в село. В этих условиях члены организации идут для работы в партизанские отряды. В лесах рождается еще одна разновидность "третьей силы"»[399].

Действительно, с появлением Зондерштаба члены Союза, до этого не особо обращавшие внимание на «лесных солдат», начали проникать к партизанам, и в отдельных случаях небезуспешно, что позволяло снабжать оперативной информацией немецкую контрразведку. Помимо этого, какое-то время существовал шанс перетянуть на свою сторону партизан (там, где отсутствовал контроль со стороны оперативно-чекистских органов), но, как уже говорилось, пропаганда «солидаризма» в этой среде в конечном итоге практически ничего не дала.

Здесь уместно привести несколько выводов, сделанных Д. В. Брунстом, знавшим, какая сложилась ситуация внутри союза к середине войны:

«…Чем дальше шло время, тем яснее становилось, что члены НТС существуют в оккупированных областях только в той степени, в которой их терпят или поддерживают гитлеровские захватчики…

…То, к чему НТС готовился и стремился все годы эмиграции, — к встрече с народом, — не дало никакого результата. Члены НТС вынуждены были все крепче держаться за немцев, чтобы не быть сметенными и уничтоженными, сначала партизанами, а потом наступающей Советской Армией. Этот итог становился все яснее с каждым днем работы на Востоке, с каждым полученным письмом, с каждым приехавшим оттуда человеком»[400].

В 1942 г. в Берлин стала поступать информация о положении членов Союза на оккупированной территории. Член Исполнительного бюро К. Д. Вергун пришел к мысли, что солидаристы в России немцам не только не нужны, но и вредны; вести, приходившие от «новопоколенцев», казались ему ужасными и неописуемыми[401].

Однако это была субъективная точка зрения. Солидаристы неплохо «вписались» в Зондерштаб «Р» и на некоторых направлениях его работы добились успехов, так что Смысловский издал приказ, отметив деятельность энтээсовцев. Летом 1943 г. Вюрглер сообщил руководителям союза в Берлин: «… Нам объявили, что немцы с большой похвалой отзываются о работниках Зондерштаба "Р" в деле разгрома партизанских очагов и о том, что 27 членов НТС награждены немецкими орденами и медалями…»[402]

Таким образом, члены союза оказались вполне полезными агентами германской разведки. О степени этой полезности говорил в 1944 г. на допросе в гестапо Байдалаков. Чтобы оправдаться в глазах тайной государственной полиции, он ссылался на приказы РСХА, в которых отмечались деятельность солидаристов с «похвальной стороны»[403].

Награды за службу в немецкой разведке были лишь промежуточным этапом в планах «новопоколенцев». НТС всегда смотрел несколько дальше, чем принято считать. Связи руководства союза с СС имели, по всей видимости, далеко идущие перспективы. Допрашивая лидеров НТС, Гаврик, по его словам, выяснил, что Байдалаков, Околович, Поремский добивались у немцев разрешения преобразовать союз в политическую партию, чтобы на ее основе создать политическое руководство будущей армией из русских коллаборационистов, которая должна вместе с Рейхом бороться против Советского Союза. Обсуждался также вопрос о формировании русского национального правительства, способного подписать с Германией мирный договор на основе территориальных уступок[404].

Солидаристы не могли не знать, насколько сильным политическим игроком является Гиммлер, чья организация шла от одной победы к другой в непрерывной схватке между различными ведомствами нацистского государства и партийными инстанциями. И было вполне логично, видя это, стремиться войти в лагерь сильнейшего игрока, чьи перспективы обрести большую полноту власти были самыми предпочтительными. Власть СС никем не ограничивалась, кроме Гитлера, и сотрудничество с «Черным орденом» имело шансы на успех. Вопросы русского коллаборационизма также находились на контроле у Гиммлера, который, исходя из практических соображений, спокойно относился к тому, что специально отобранные русские послужат делу СС и будущей Германии.

Разумеется, от НТС требовалось подчинить всех лидеров русского коллаборационизма. Далее, видимо, планировалось объединить лучшие кадры антибольшевистского сопротивления под началом какого-нибудь «комкора Сидорчука», управляемого не только немцами, но также Исполнительным бюро. Затем под эту, лишенную подлинной самостоятельности, фигуру можно было выбивать оружие, вещевое имущество, деньги, вызволять из концентрационных лагерей граждан, желающих пополнить ряды борцов со сталинским режимом.

Как известно, всем этим планам не суждено было сбыться. Так, в бригаде РОНА пропаганда союза, вопреки распространенному мнению, фактически провалилась. Б. В. Каминский отказался войти в подчинение «власовскому движению» (на которое сделал ставку НТС). Тогда, по словам В. Д. Поремского, было решено ликвидировать «хозяина брянских лесов»[405], — ведь он потенциально мог быть альтернативой генерал-лейтенанту A. A. Власову. Во время Варшавского восстания 1944 г. Каминский погиб при весьма загадочных обстоятельствах[406]. Бойцы расформированной дивизии Каминского были переданы в Вооруженные силы власовского КОНР.

Попытки «новопоколенцев» развернуть свою работу в соединении СС «Дружина» В. В. Гиль-Родионова также потерпели неудачу. Бригада ушла к советским партизанам, а вся агентура, верная немцам, была разоблачена и уничтожена.

Казалось бы, более благоприятная ситуация сложилась для солидаристов в Зондерштабе (куда их привел А. Э. Вюрглер). Однако твердый стиль управления фон Регенау, который стал последовательно подчинять своей воле структуры НТС, подключенные к деятельности его разведывательного органа, вряд ли мог понравиться «новопоколенцам», желавшим действовать иначе. Байдалаков прямо пишет, что Смысловский и глава Русского комитета в Варшаве Войцеховский попытались «овладеть ценными молодыми кадрами союза, отрезав их от руководства НТС»[407].

Настойчивость Смысловского также грозила энтээсовцам тем, что они попадут под постоянный жесткий контроль, способный расстроить их работу и не дать им превалировать в рамках организации, которую «солидаристы» собирались прибрать к своим рукам. На это косвенно указывают слова Байдалакова, сказанные им на допросе в гестапо. Председатель НТС считал ошибочной ликвидацию Зондерштаба. Можно видеть в этом вынужденное лицемерие Байдалакова, но тогда почему под началом фон Регенау служило от 200 до 300 членов НТС (как пишут Л. Pap и В. Оболенский, в Зондерштаб «были брошены крупные союзные силы»)? Зачем в штаб внедрили Вюрглера?[408]

А. Э. Вюрглер

Отметим и то, что Смысловский не признавал идеи «третьей силы». Она не вписывалась в его представления о подчиненности русских добровольцев исключительно германскому командованию (именно эта причина, считает историк Ю. С. Цурганов, легла в основу конфликта между Смысловским и НТС)[409].

Среди ряда исследователей бытует версия о попытках эмигрантов организовать русское правительство в составе генерала В. В. Бискупского — главы Бюро русских беженцев (Vertrauenstelle für Russische Fluchtlinge) в Берлине, его соратника С. В. Таборицкого и Войцеховского. Определенное место в этом правительстве, предполагает A. B. Окороков, отводилось и Смысловскому. Если немцы планировали поддержать такое начинание, — а к этому, бесспорно, было бы причастно СС, поскольку Бискупский активно сотрудничал с «Черным орденом», — то у союза появлялись конкуренты в борьбе за власть при «новом порядке», соперники, также имевшие покровителей в структурах Гиммлера. В этой связи напрашивается вывод о том, что Смысловский в этом случае превращался в опасного противника НТС — самой успешной русской эмигрантской организации[410].

Как и любой профессиональный разведчик, Смысловский никогда полностью не доверял Вюрглеру и членам НТС. Их могли связывать только прагматические отношения, временные, обусловленные рядом общих задач. Как начальник Смысловский требовал от подчиненных выполнения своих приказов, не терпел вмешательства в его дела со стороны низших по должности и званию чинов. И уж тем более он бы не потерпел действий, способных негативным образом отразиться на его положении и карьере.

Когда конкретно и при каких обстоятельствах Смысловский узнал, что Вюрглер и солидаристы ведут двойную игру, сказать сложно. Прянишников пишет, что фон Регенау «мало-помалу узнавал об этой стороне деятельности НТС». Чтобы проверить, не слухи ли распространяются об НТС, Смысловский приказал В. М. Бондаровскому установить наблюдение за членами союза, и в первую очередь за Вюрглером (за которым слежка началась с апреля 1943 г.). К осени 1943 г. начальник Зондерштаба «Р» располагал документами о деятельности Союза внутри его организации[411].

Двойная игра Вюрглера и «новопоколенцев» открылась во время визита Байдалакова в Варшаву. Смысловский потребовал встречи с председателем НТС. Встреча состоялась в кабинете главы Русского комитета С. Л. Войцеховского. На ней, кроме начальника Зондерштаба «Р», Байдалакова, Вюрглера и руководителя русских эмигрантов в Генерал-губернаторстве, присутствовали начальник службы собственной безопасности В. М. Бондаровский, офицер абвера и сотрудник полиции безопасности и СД. Вначале было зачитано письмо из Берлина от члена правления болгарского отдела НТС В. Ф. Заприева, одного из ближайших соратников Байдалакова. В письме прямо говорилось о создании внутри Зондерштаба «Р» тайной организации НТС и установлении контроля над Смысловским. Затем приводились данные беседы, состоявшейся в спальном вагоне поезда Берлин — Варшава между Байдалаковым и капитаном японской разведки Накагавой, в которой председатель НТС неосмотрительно рассказал об участии членов союза в работе Зондерштаба и о том, что они проводят «свою, независимую от Регенау линию»[412].

Далее Бондаровский ознакомил собравшихся с результатами негласного наблюдения за Вюрглером. Согласно результатам слежки, начальник осведомительного сектора регулярно встречался на конспиративных квартирах на Светокриженской и Фабричной улицах с подозрительными людьми, не имевшими отношения ни к НТС, ни к Русскому комитету. Отмечалось, что во время встреч предпринимались меры предосторожности, чтобы избежать наблюдения, а неизвестными людьми были лица, связанные с польскими подпольщиками и даже с советской разведкой[413].

Потом слово взял С. Л. Войцеховский, который рассказал о том, что Вюрглер использовал его комитет как прикрытие, для получения удостоверений, предназначенных для нелегальной работы членов НТС в захваченных районах Советского Союза. В своем выступлении, если верить Байдалакову, глава русских эмигрантов в Генерал-губернаторстве обвинил Вюрглера «в связи с польской подпольной организацией» и в том что через нее он установил для председателя НТС связь с британскими спецслужбами[414].

К слову сказать, Войцеховскому не в первый раз приходилось заниматься делом Вюрглера. Летом 1943 г. на собрании в Русском комитете, где присутствовали члены правления, В. М. Бондаровский и представитель Варшавского отдела СД Хампель, он уже говорил о сомнительном и недостойном поведении Вюрглера. Итогом собрания стало исключение видного деятеля НТС из числа членов правления Русского комитета. Причем когда энтээсовца удалили из зала заседания, Хампель высказывался за то, чтобы его арестовать. Однако за неимением достаточных улик этого сделано не было. Версия о том, что аресту помешало швейцарское гражданство Вюрглера (по данным К. Александрова, главе польского отдела было запрещено выезжать в Швейцарию), кажется маловероятной, ведь для СС не существовало подобных запретов[415].

На все предъявленные обвинения ни Байдалаков, ни Вюрглер не смогли дать убедительного опровержения. Протест председателя НТС не сыграл никакой роли. Ему приказали немедленно покинуть Варшаву и запретили встречаться с Вюрглером, которого отстранили от должности начальника осведомительного сектора на офицерском собрании Зондерштаба, где было зачитано письмо В. Ф. Заприева. По воспоминаниям бывшего сотрудника Смысловского, майора В. Ф. Клементьева, Вюрглер в разговоре с ним назвал данное письмо «просто провокационным», так как во время посещения Заприевым Варшавы с фон Регенау обговаривались детали сотрудничества между Зондерштабом «Р» и НТС. Вюрглер недоумевал, каким образом письмо, адресованное ему, попало в руки к Смысловскому[416].

Письмо Заприева, скорее всего, просто выкрали агенты Смысловского, благодаря чему стало известно, что затевают против него «солидаристы». Переговоры между Заприевым и фон Регенау, по-видимому, сводились к обсуждению общих деталей сотрудничества. Ни о какой «союзной работе» и «проповеди третьей силы» не могло быть и речи. От энтээсовцев, вероятно, требовалось только одно — добывать информацию для абвера и вести борьбу с партизанами. Союз в лице Заприева дал согласие выполнять эту работу, надеясь через некоторое время получить контроль над Смысловским, а в последующем — либо перетянуть его на свою сторону, либо удалить от руководства, не исключая, возможно, и вариант физической ликвидации. Но фон Регенау узнал о планах «новопоколенцев» и предпринял шаги, помешавшие «солидаристам» захватить власть в Зондерштабе.

В последующие дни Вюрглер спокойно жил в Варшаве (и это в то время, когда уже начались аресты некоторых членов союза в Европе и на оккупированной территории СССР). В это время Вюрглер встретился в ресторане с сотрудником гестапо Гавриком. Последний вспоминал: «Октябрь 1943 года. Вюрглер гордился, что РСХА ему доверяет. Бюро, которым он руководил, придавалось особое значение. От него зависит действие тайного канала проникновения агентуры через линию фронта на Востоке. Варшава как бы служила отстойником, где завершалась проверка диверсантов перед заброской»[417].

Можно предположить, что Вюрглера не арестовали, так как СД, скорее всего, захотело проверить, насколько достоверна информация, собранная агентами Бондаровского. У «великого подпольщика» (как именуют его члены союза) появилось время, чтобы снять с себя подозрения, однако сделать это оказалось непросто. Не видя выхода из создавшегося положения, он, по-видимому, пошел ва-банк: передал имевшийся у него компромат на Смысловского в гестапо и сказал, что его шеф поручил ему наладить связь с польским подпольем. Затем Вюрглер мог добавить, что фон Регенау не подписал «Смоленское воззвание», в котором русских, между прочим, призывали бороться вместе с немцами не только против коммунистов, но и западных плутократов. Путем нехитрого сопоставления этих фактов можно было ознакомить эсэсовцев со «своим видением проблемы»: начальник Зондерштаба «Р» давно не верит в победу Рейха и через польское подполье ищет контактов с англичанами…

1 декабря 1943 г. гестапо арестовало Смысловского. Сам Борис Алексеевич утверждал, что причиной ареста якобы послужили его контакты с Боровцом: фон Регенау «перешел дорогу» СД и перехватил на время у эсэсовской разведки инициативу в использовании украинских повстанцев. Такой дерзости Служба безопасности простить не могла, тем более в тот момент, когда стараниями Гиммлера и Шелленберга готовилась унификация разведывательных органов Рейха, а руководство абвера стремительно теряло авторитет в глазах фюрера[418].

Во-вторых, Смысловский не доглядел за «солидаристами», которые развернули у него под носом свою деятельность. Это ставило вопрос о способности начальника Зондерштаба контролировать подчиненных и навести в своей организации порядок.

В-третьих, недоброжелатели Смысловского из эшелонов эсэсовской разведки могли формально обвинить его в плохой организации разведывательной работы (что косвенно затрагивало не только Смысловского, но и его начальников из штаба «Валли» и руководства абвером — соперников гиммлеровского «Черного ордена»), тщательно подобрав все факты провалов агентуры, утечки оперативной информации, и неудачных операций против «лесных бандитов».

Кроме того, Смысловский придерживался точки зрения, что русские должны воевать исключительно с большевиками, на Восточном фронте, а борьба Третьего рейха против Великобритании и США — немецкое дело, в котором русские участвовать не могут. Такая позиция могла вызывать подозрение, что Смысловский тайно устанавливает контакты со спецслужбами союзников СССР по антигитлеровской коалиции.

Но все же главной причиной ареста главы Зондерштаба, по мнению авторов, были интриги НТС (в первую очередь, Вюрглера), ведь он разозлил «новопоколенцев»: не позволил им захватить власть в организации и убрал Вюрглера из Зондерштаба, из-за чего союз потерял возможность переправлять своих людей в СССР.

По одной из распространенных версий, фон Регенау якобы содержался шесть месяцев в Торнской крепости. Но Смысловский этого категорически не утверждал. Напротив, он писал, что полгода провел под домашним арестом. Следствие велось четыре месяца, а он какое-то время «сидел в Торнской крепости»[419]. То есть он был в Торне, потом находился под домашним арестом, а параллельно шло следствие. Неронов вспоминал: «Март 1944 года. Варшава. Дивизия расформирована. Командир дивизии под домашним арестом. Ближайшие его офицеры круглые сутки посменно дежурят на квартире Командира. Настроение у нас подавленное…»[420]

Также возможно, что Смысловский, просидев недолгое время в крепости, мог вернуться в Варшаву и пустить слух о своем дальнейшем в ней пребывании, чтобы сбить с толку членов НТС. Нельзя исключать, что до и во время заключения к Смысловскому поступали сведения о готовящемся на него покушении.

Находясь под следствием, Смысловский понимал, что его дело, оказавшееся на контроле у фельдмаршала В. Кейтеля, может получить не тот поворот, какой ему выгоден, если на поверхность всплывут некоторые факты его деятельности. Среди них, по словам бывшего сотрудника Зондерштаба полковника A. A. Денисенко, были, видимо, махинации с громадными денежными средствами, выделяемыми штабом «Валли» для подготовки разведчиков. Используя эти деньги, Смысловский скупал на них валюту и драгоценности у евреев и поляков и наживал большие сверхприбыли на валютных операциях, пользуясь разницей в официальном и черном курсе немецкой марки. В этих махинациях, утверждал A. A. Денисенко, вместе с ним участвовали Шаповалов, Вюрглер и другие руководители организации[421].

Гаврик также сообщает, что при нем в Варшаве произошло убийство сотрудника Зондерштаба «Р» — немецкого лейтенанта фон Фрейгата. Загадочность убийства заинтересовала Берлин, и русскому следователю гестапо дали задание выявить, чьих рук это дело. Занимаясь этим вопросом, Гаврик выяснил, что «Фрейгат знал о Регенау много такого, что последнего компрометировало в глазах гестапо. Об этом лейтенант проболтался Вюрглеру», который по-тихому собирал компромат на Смысловского[422]. Гаврик отправил в Берлин подробный доклад. К убийству Фрейгата, заявлял он, приложили руку фон Регенау и Войцеховский.

Итак, везде, где вопрос касался нелицеприятных сторон деятельности Смысловского, рядом оказывался Вюрглер. Такой свидетель (к тому же, вероятно, связанный с РСХА) мог вполне поспособствовать тому, чтобы подвести фон Регенау под смертный приговор.

Надо сказать, что кроме фон Регенау гестапо также арестовало полковника М. М. Шаповалова и ряд других руководителей Зондерштаба, а саму организацию распустили. Под стражей офицеров держали недолго — несколько недель. Так, Шаповалов в декабре 1943 г. получил назначение на должность коменданта особого лагеря в Торне (лагерь находился на территории шталага XX A, подчинялся отделу I B штаба «Валли»)[423].

Нельзя исключать того, что аресты некоторых членов союза, начавшиеся в конце 1943 г., были вызваны желанием полиции безопасности и СД внимательно разобраться во всех деталях дела, имевшего отношение к Смысловскому. Вместе с тем, далеко не все «новопоколенцы» стали узниками тюремной империи СС. Те, кто хорошо зарекомендовал себя в разведке и способствовал получению оперативной информации, продолжали оставаться на своих местах. Поэтому утверждение Прянишникова, что «члены союза рассыпались, кто куда», представляется очень сомнительным.

Процессы, связанные с роспуском Зондерштаба, отрицательно сказались на антипартизанской деятельности немцев, они лишись значительного потока разведывательной информации. Так, комендант 585-го армейского тылового района сообщал в штаб 4-й танковой армии про ослабление агентурной работы в связи с роспуском Зондерштаба «Р»[424].

23 декабря 1943 г., в 10 часов утра в узком переулке, идущем с площади Старе Място, А. Э. Вюрглер был убит двумя выстрелами в затылок. Деятель НТС скончался, прежде чем появился немецкий патруль. Оказавшиеся на месте немногочисленные свидетели не смогли ничего рассказать, кроме того, что убийца быстро нырнул в калитку проходного двора и скрылся[425].

Исследователи высказывают разные предположения, кто мог совершить данное преступление. Сами члены НТС тоже далеко не едины во мнении. Например, Трушнович в статье «Первый год войны» («Посев», № 5, 2000) предполагает: «Есть подозрения, что убийцы были засланы в гестапо энкаведистами: в гестапо во время войны их было заброшено немало; но прямых доказательств этому нет»[426].

В работе Л. Papa и В. Оболенского встречается следующая версия: «В "Организацию по борьбе с партизанами" [так авторы называют Зондерштаб «Р». — Примеч. авт.] просачивается советская агентура, доносившая в гестапо о масштабах и истинном характере работы А. Э. Вюрглера. Ликвидацию Александра Эмильевича гестапо поручило официальному представительству русской эмиграции в Варшаве, так называемому "Фертрауенсштелле" [правильно — Russische Vertrauenstelle, Русский комитет в Варшаве С. Л. Войцеховского. — Примеч. авт.] Последнее организует убийство под "польский вариант" — выстрелом из револьвера на одной из варшавских улиц, утром 23 декабря 1943 года. Официальная расправа немцам не была выгодна, так как А. Э. Вюрглер был швейцарским гражданином»[427].

Председатель НТС Байдалаков, со слов Гаврика, эмоционально заявлял, что «организаторами и вдохновителями убийства Вюрглера были Войцеховский и Смысловский, которые якобы действовали с согласия начальника "Валли-I" — военной разведки, — майора Бауна. По этому поводу Байдалаков писал доклад в РСХА с просьбой расследовать обстоятельства убийства Вюрглера и привлечь виновных к ответственности»[428].

Историк K. M. Александров пишет, что А. Э. Вюрглера «группа неизвестных лиц расстреляла в упор на одной из варшавских улиц 23 декабря 1943 г. По очень убедительной версии, Вюрглера ликвидировали именно с подачи Регенау, небезосновательно опасавшегося ответственности за политическую активность большой группы членов НТС, использовавших Зондерштаб "Р" в качестве прикрытия. Вместе с тем, прямых доказательств участия Регенау-Смысловского в убийстве А. Э. Вюрглера нет. Вскоре после его гибели Зондерштаб "Р" был распущен, фон Регенау арестован и посажен в Торунскую крепость, где находился 6 месяцев под следствием»[429].

Еще по одной версии, которую приводит С. Гаврик, убийство Вюрглера совершили сами члены НТС: «Меня больше заинтересовало письмо неизвестного автора, о котором Байдалаков не знал. В этом письме говорилось о давней вражде Вюрглера и Околовича, приведшей, по мнению автора, в конечном итоге к печальной развязке.

Судя по тому, как подробно излагал автор письма историю отношений между Вюрглером и Околовичем, можно было предположить, что по крайней мере с одним из них он находился в дружбе. Вначале письмо оказалось в варшавском гестапо, откуда поступило в Берлин без каких-либо комментариев.

Последнее обстоятельство навело меня на мысль, что автор письма — агент варшавского гестапо, который по своей инициативе сообщил известные ему факты в связи с убийством Вюрглера. Однако в планы гестапо, очевидно, не входило вести расследование по пути, указанному в этом письме. Я это принял к личному сведению»[430].

Первые две версии, приведенные Я. Трушновичем, Л. Раром и В. Оболенским, внешне схожи. Основное их содержание — Вюрглера убили советские диверсанты из НКВД, проникшие в ряды варшавского гестапо. Они так люто ненавидели Вюрглера, что пошли по самому запутанному и трудному пути, решив ликвидировать его через гестапо (версия Трушновича) и через Русский комитет С. Л. Войцеховского (версия Papa и Оболенского). Но эти утверждения доверия не вызывают. Сотрудники НКВД, если их посылали с таким заданием, могли убить Вюрглера и без помощи гестапо. И сделать это было намного проще, чем в случае, например, с террористическим актом в отношении генерального комиссара Белоруссии В. Кубе. Вряд ли гестапо нужно было использовать Русский комитет, чтобы уничтожить Вюрглера. Кроме того, Войцеховский советовал Вюрглеру уехать из Генерал-губернаторства, передав свою просьбу через В. Ф. Клементьева[431].

Рассуждения о том, что Вюрглер являлся швейцарским гражданином и поэтому «официальная расправа» над ним была невыгодна, представляются по-детски наивными. Гестапо было абсолютно все равно, гражданином какой страны был Вюрглер. Если бы тайная полиция хотела его убить, то сделала бы это, ни на кого не обращая внимания. Для гестапо он был всего лишь резидентом германской разведки, уличенным в двурушничестве, и убрать его могли любыми способами (тайно или явно — не имеет значения).

Несколько другая содержательная основа встречается в версиях, представленных С. Гавриком и историком K. M. Александровым. Суть их такова: к ликвидации Вюрглера приложили руку Смысловский с Войцеховским, и осуществлялось это дело с подачи начальника I отдела штаба «Валли» подполковника В. Бауна. В этих версиях вновь возникает фигура главы Русского комитета. В мемуарах Байдалакова встречается эпизод, когда Войцеховский, приехавший в ноябре 1943 г. в Берлин, встретился с редактором газеты «Новое слово» В. М. Деспотули и в беседе с ним сказал: «Вюрглер собирается уехать в Швейцарию. Мы его туда живым не выпустим»[432]. Подтверждение этим словам находим у Гаврика. Он цитирует отрывок из письма А. Э. Вюрглера председателю НТС: «…Предчувствую, что Смысловский и Войцеховский меня уберут, не в том смысле, что меня снимут с работы в Зондерштабе "Р", этот вопрос уже решен, а физически, — я стою на их пути»[433].

По нашему мнению, самые веские мотивы для ликвидации Вюрглера были у Смысловского. Историк A. B. Окороков выдвигает версию, что убийство могли совершить личные телохранители Смысловского, выполнявшие, помимо своих прямых обязанностей, поручения особой важности. «Из-за своих псевдонимов (Белов, Краснов, Чернов, Желтов и др.), — пишет исследователь, — они получили прозвище "Шестерка цветных". Среди них был и младший брат лейтенанта Г. Нипанича — адъютант Смысловского по хозяйственной части. Есть предположение, что он и исполнил приказ по ликвидации А. Э. Вюрглера»[434].

В то же время возможен и другой вариант: председателя польского отдела НТС могли уничтожить сотрудники Зондерштаба, ранее бывшие советскими военнопленными. Видимо, отсюда могла получить развитие версия, что Вюрглера убили сотрудники НКВД, сумевшие проникнуть на работу в варшавское гестапо.

Вместе с тем, прямых доказательств участия Смысловского в убийстве А. Э. Вюрглера по-прежнему нет.

Разумеется, были мотивы и у гестапо. Полиция безопасности и СД могли убрать Вюрглера за его двурушничество, за то, что он, работая на РСХА, был связан с польским подпольем и вел через него переговоры с противниками Германии, в первую очередь с англичанами.

Наконец, утверждение Гаврика, что ликвидация руководителя польских «новопоколенцев» стала предметом серьезных разногласий внутри самого НТС, и к этому делу приложил руку Г. С. Околович, представляется маловероятной. Даже если между Вюрглером и Околовичем существовали враждебные отношения, в которых немалое место занимала борьба за власть в Союзе, они явно меркнут на фоне сложной и невероятно запутанной игры, развернувшейся вокруг Зондерштаба «Р». В конечном итоге, не склоки и драки за награбленное добро и барыши от спекуляции определяли вектор деятельности НТС. В основе у союза всегда лежали властные мотивы. Именно они, на наш взгляд, и послужили главной причиной убийства видного деятеля солидаристов.

В первой половине декабря 1943 г. из ОКХ поступило указание расформировать Зондерштаб «Р». К концу 1943 г. часть сотрудников организации и агентура были переданы штабу «Валли», а остальные поступили в распоряжение СД[435]. На службе в эсэсовской разведке оказалось и большое количество «солидаристов», работавших ранее у Смысловского. Эти силы использовались в новом проекте по борьбе с советскими партизанами: под эгидой Службы безопасности в начале 1944 г. был организован контрразведывательный орган — штаб «Ингвар», появившийся на свет не без влияния НТС, руководство которого старалось всячески реабилитироваться.

На допросе в гестапо В. М. Байдалаков рассказал: «В декабре 1943 года Гиммлером было разрешено создать разведывательно-диверсионную организацию под условным названием "Ингвар", что-то вроде "иностранной гвардии". "Ингвар" вошла в подчинение СД на правах отдела "1-С" и действовала главным образом в Белоруссии. Таким решением мы остались довольны, и уже в январе 1944 года "Ингвар" была укомплектована. Возглавил организацию член НТС Юнг, фольксдойче из России. Юнг до этого служил в Зондерштабе "Р" под началом Вюрглера [Игорь Юнг принимал участие в формировании РННА, служил в СД, являлся сотрудником «Предприятия "Цеппелин", одно время был резидентом Зондерштаба «Р» в Минске. — Примеч. авт.]»[436].

В структурном отношении «Ингвар» состоял из пяти отделов.

1-й отдел занимался разведывательной работой, являлся аналогом 1-го отдела Зондерштаба «Р», и в нем трудились в основном члены НТС;

2-й отдел выполнял контрразведывательные функции, занимался сбором данных о настроениях местного населения и деятельности националистических партий.

3-й отдел — хозяйственный — отвечал за материально-техническое обеспечение сотрудников органа, в его рамках работало торговое отделение, занимавшееся денежной поддержкой «Ингвара».

4-й отдел возглавлял бывший начальник отделения внешней разведки русского отдела Зондерштаба «Р» Цуканов.

5-й отдел — кадровый[437].

Штаб «Ингвар» дислоцировался в Минске под прикрытием строительной фирмы «Строитель» (Erbauer) и тщательно конспирировал свою работу. В своей деятельности организация использовала агентуру Зондерштаба «Р», действовавшую на оккупированной территории Белоруссии. Сотрудники «Ингвара» направлялись в районы, охваченные партизанским движением, с целью создания разведывательных резидентур. Все работники имели псевдонимы или номера. Штаб обозначался номером «0», минская резидентура — номером «1», борисовская имела номер «2»[438].

Спецсообщение Смерш об обнаружении документов Зондерштаба «Р»

В записках Гаврика рассказывается, как действовали члены НТС в составе «Ингвара»: «Заняв помещение в Минске по улице Берсона, строительная фирма "Эрбауэр" объявила по радио и в печати о наборе рабочей силы. Некоторые изголодавшиеся минчане откликнулись на объявление. Люди обращались к лицу, ведающему кадрами, — Зеленскому [имеется в виду П. Н. Зеленский, технический директор фирмы «Строитель». — Примеч. авт.]. Последний в процессе беседы выяснял все, что нужно, и если человек оказывался интересным, приводил его к начальнику, разведки (помню лишь псевдоним — "Гончаров") или к Околовичу ("Полозову"). Отобранным таким образом людям, обычно из числа "обиженных" Советской властью и уголовникам, предлагалось вступить в народно-революционную партию. Это была еще одна "ширма", за которой скрывал свое лицо НТС»[439].

История с созданием НРП — «Народно-революционной партии» заслуживает особого рассмотрения. Выше уже упоминалась идея немецкой разведки о развертывании в тылу наступающей Красной армии повстанческого движения, но актуальность данный проект приобрел летом 1943 г., когда реальностью стала перспектива потери немцами большей части оккупированных территорий. Именно в это время активизируются связи с находящимися в подполье украинскими националистами и попытки «переориентации» части партизанских отрядов. Практически вся акция изначально находилась в руках членов НТС, общее руководство которыми на Украине осуществлял Е. И. Мамуков. Непосредственными руководителями были члены НТС, сотрудники немецких спецслужб Александр Ипполитович Данилов и Николай Федорович Шитц (Шиц). В начале мая 1943 г. они, вернувшись в Киев из командировки в Берлин, сообщили о «реорганизации» местного отдела НТС. Член НТС — НРП Ю. Луценко вспоминает: «Они привезли большую и радостную весть… Центр дал нам право формального выхода и разрешил отправиться в свободное плавание — с другим наименованием, новой программой, на свой страх и риск… Срочно были созданы первая Программа и Устав, выпущены в своей "типографии" несколько вариантов листовок — призывов к разным слоям населения России. В них уже открыто, без всяких недомолвок новая программа была названа политической основой "Третьей силы", а основными противниками ее — врагами народа — как коммунисты, так и фашисты в равной степени»[440].

Ю. Луценко не указывает, что являлся участником мощной пропагандистской акции, направленной на разложение просоветских партизанских отрядов, советских войск и их тыла. Одновременно с пропагандой идей НРП на Украине в Харькове в августе 1943 г. начала выходить газета «Набат» (с подзаголовком «Орган независимой русской мысли»), материалы которой были практически идентичны листовкам «независимой и подпольной» НРП. Газета была создана на базе недолговечной газеты «Набат» (с подзаголовком «Вестник русских добровольческих отрядов»), которая издавалась ротой пропаганды 4-й танковой армии[441]. «Подпольная» газета полностью сохранила свой внешний вид, лишь изменив содержание и подзаголовок. В частности, в одной из программных статей говорилось: «Эта газета выпущена для распространения в Красной армии тайной русской национальной организацией, борющейся с одной стороны против немцев, а с другой стороны против сталинского режима… Советско-германская война неминуемо превратится в гражданскую войну русского народа против Сталина и его грузинско-еврейско-армянской клики… Мы держим курс на создание в России своего русского правительства, целью которого будет прежде всего благо Русского Народа… Наша организация имеет много своих надежных людей как по ту, так и по эту линию фронта»[442].

Однако развитие военных действий делало дорогостоящую пропагандистскую акцию практически бесполезной. Фактически к концу 1943 г. поддержка НРП со стороны немецких структур была свернута. Отдельные ячейки «организации» продолжали действовать по инерции; кроме того «вывеску» НРП активно использовал НТС. Оставшиеся пропагандистские материалы были использованы для оснащения диверсионных групп, забрасываемых в конце войны за линию фронта.

Фактически члены НТС занимались тем же самым, что и в Зондерштабе «Р»: собирали разведывательные данные для немецкой разведки и тайком вели свою «союзную работу». Насколько можно судить по воспоминаниям руководителя филиала фирмы «Строитель» в Белоруссии К. К. Болдырева, «новопоколенцы» наладили контакты в Смолевичах, Борисове и Бобруйске, где городским головой был Г. С. Ганзюк[443]. Однако, по всей видимости, работа у «солидаристов» не клеилась, поэтому к началу июня 1944 г. многие из них съехались в Минск (всего, с членами семей, их было 150 человек). В связи с начавшимся стратегическим наступлением Красной армии началась спешная эвакуация «Ингвара» из Белоруссии. Многие из членов НТС были сначала вывезены в Вену, а в середине ноября 1944 г. — в Нидерзахсверфен (Тюрингия). Другая часть «новопоколенцев» примкнула к отступающей из Белоруссии бригаде Б. В. Каминского[444].

Однако на этом работа Союза на разведку СС не закончилась. Наиболее подготовленные к специальным операциям члены НТС были отправлены в учебный лагерь в Санкт-Йоганн-ам-Вальде, где они проходили разведывательно-диверсионную подготовку. Преподавательский состав лагеря был причислен в 1945 г. к ВС КОНР, а начальником лагеря был член НТС Игорь Юнг. Для каких целей готовили «новопоколенцев», рассказал в своих воспоминаниях Д. В. Брунст:

«Одной из наиболее показательных акций НТС было так называемое дело "К", попытка организации шпионско-диверсионных групп для заброски в советский тыл… Исполнительное бюро начало переговоры с одним из представителей немецкой разведки о создании "боевых" групп для организации банд и шпионско-диверсионной работы в тылу Советской Армии. Как это всегда делалось в НТС, Байдалаков и другие члены пытались облечь эту задачу в более приемлемую форму "политической организации", "политического руководства" и прочей, обычной в НТС словесной шелухи. Однако смысл авантюры был с предельной ясностью выражен уже в предварительных разговорах. Речь шла именно об организации шпионско-диверсионных групп и банд для убийств, поджогов, взрывов и диверсий в тылу советских войск. Это было осенью 1944 года, в период наступления Советской Армии»[445].

Одну из подобных групп, заброшенную 12 декабря 1944 г., возглавил уже упоминавшийся Юрий Филиппович Луценко. Группа Луценко, летом — осенью 1944 г. занятая на строительных работах, была собрана из весьма разнородного контингента (кроме членов НРП — НТС, «народ был самый разнообразный, как по возрасту, так и по личным качествам. Были там и кадровые военные, и люди с рабочей хваткой, были даже два бывших жулика, успевших посидеть в советских тюрьмах»). Готовили группу (12 человек) почти месяц в полевом лагере в районе деревни Егендорф в Верхней Силезии. Будущих диверсантов обучали обращению с разнообразным оружием, стрельбе, рукопашному бою и ориентированию на местности. Вооружение группы составляли автоматы, по 2 пистолета «Вальтер» и «Наган», ручной пулемет Дегтярева, несколько десятков гранат. Группа была обмундирована в советские шинели, ватные телогрейки и брюки и… немецкие сапоги. Перед вылетом группе были выданы 2 млн советских рублей. Задачей группы было после выброски связаться с «зелеными» в брянских лесах и развернуть диверсионно-пропагандистскую деятельность, однако отвратительная подготовка диверсантов (большая их часть не имела представления не то что о диверсионной деятельности, но даже о воинской службе, боевых действиях и дисциплине) привела к полному провалу операции. «Мы надеялись, что приземлимся в глубоком тылу… При высоте полета более километра и очень сильном ветре нас разбросало на большие расстояния. За целый день поисков после приземления мне удалось найти только двух человек… мы уже втроем весь день 13 декабря по глубокому снегу пробродили в безуспешных поисках… Во второй половине дня на наш след пристроился вооруженный отряд… Но кто же они такие? Партизаны? "Зеленые"?.. Позицию выбрали очень удобную и притаились, надежно укрытые стволом сваленного дерева. Смогли даже немного отдышаться, дожидаясь, пока отряд преследователей вышел на поворот дороги метрах в десяти от нас… Я поднялся во весь рост, показав жестом своим товарищам, чтобы они все же оставались в укрытии и были готовы к бою. Однако мои послушные бойцы тоже поднялись вслед за мной!..»[446]

Заметим, что если заинтересованность немцев в подобных «диверсантах» более-менее оправдана, то понять мотивы руководства НТС, санкционировавшее подобную самоубийственную заброску совершенно не подготовленных групп, весьма сложно.

Одним словом, солидаристы продолжали сотрудничество с разведкой СС до конца войны. Участие членов НТС во власовском движении, которое обрело реальные формы именно благодаря помощи «Черного ордена», также приводит к соответствующим выводам.

Что касается позиции Смысловского в отношении «новопоколенцев», то ее он достаточно четко и открыто обозначил после войны, в одной из речей, произнесенных на юбилейном торжестве, посвященном созданию «Суворовского союза»:

«Между прочим, в последнее время НТС начал против нас вести ожесточенную травлю, приписывая нам действия, нами никогда не совершенные. Он старается нас выставить как группу профессиональных разведчиков. Мы не отрицаем того, что Первая Русская Национальная Армия вышла из кадров знаменитого 1001-го гренадерского разведывательного полка германского вермахта, и вот благодаря тому, что мы действительно разведчики, я и предлагаю господам из НТС быть осторожными.

Ведь мы — старые знакомые. Мы встречались не раз с господином Байдалаковым в Берлине. Около 200 членов партии НТС служили в Зондердивизионе "Р" под моей командой. Об их деятельности мы информированы лучше, чем кто-либо другой»[447].

12 февраля 1944 г. Адольф Гитлер подписал приказ 1/44 о создании единой разведывательной системы под общим руководством рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Адмирала Канариса понизили в должности, поручив ему работу в так называемом управлении торговой и экономической войны. Сам абвер расформировали. Первый и второй отделы абвера включили в РСХА. Отдел «Z», подразделения цензуры и часть третьего отдела абвера вошли в состав тайной государственной полиции (гестапо). Заграничный отдел абвера и структуры, занимавшиеся оперативной войсковой разведкой, включили в ОКВ. Был образован отдел «Шеф Труппенабвер» (Chef Truppenabwehr), подчинявшийся заместителю начальника оперативного управления ОКВ[448].

С военно-политической точки зрения унификация спецслужб Третьего рейха в чрезвычайно сложный для Германии момент была полностью оправдана. К этому Гитлера подталкивала сама логика тотальной войны: стратегические службы не могли более возглавлять нелояльные руководители (каковым был тот же Канарис). Вместе с тем, мероприятия, связанные с переустройством и функционированием новой системы разведывательных органов, в которых главная роль отводилась СС, кардинальным образом не смогли улучшить работу нацистских спецслужб. Советские «рыцари плаща и кинжала» уже прочно завладели инициативой, и РСХА так и не удалось ее перехватить.

При этом масштабы диверсионно-террористической деятельности в тылах наступающей Красной армии продолжали оставаться достаточно внушительными. В некоторых районах фронтового тыла диверсионные группы разрушили ряд объектов. Например, только на перегоне Лановцы — Котначовка, в тылу 1-го Украинского фронта, было уничтожено 10 железнодорожных мостов и на несколько дней прервано движение поездов на этом участке, что сказалось на темпах наступления советских войск[449].

Но с ухудшением положения вермахта на Восточном фронте все сильнее давали о себе знать провалы немецких структур, отвечавших за ведение оперативной и тактической разведки. Германское командование не всегда получало полные и достоверные сведения о противнике; нередко информация, собранная агентами, устаревала. Чтобы изменить это положение, предпринимались меры по усилению агентурной деятельности в советском тылу, использовались кадры и каналы абвера.

В феврале 1944 г., когда началось расформирование абвера, Смысловский находился под домашним арестом в Варшаве. Следствие продолжалось. Положение Бориса Алексеевича было непростым. По словам Георгия Неронова, все месяцы, пока шло расследование, его приближенные пребывали в напряжении. Порою, вспоминал адъютант, настроение среди офицеров, круглые сутки посменно дежуривших на квартире командира, было подавленным. Никто не знал, чем все закончится. Только Смысловский не унывал и верил в удачный исход своего дела[450].

В конце апреля — начале мая 1944 г. полковник Смысловский был полностью оправдан. Более того, учитывая заслуги Бориса Алексеевича в борьбе с советской разведкой и партизанами, его вызвали в Ставку ОКВ и наградили Орденом Германского орла II ступени с мечами (Deutscher Adlerorden, II Stufe mit Schwertern (Halsorden). Mit Band. In rotem Etui)[451].

Следует сказать, что 7 марта 1944 г. ОКВ издало определение о награждении различными классами этого ордена. В документе прописывалось, кого и каким классом ордена награждать, в соответствии со служебным положением. Второй ступенью (классом) ордена (полное название, согласно определению ОКВ от 7.03.44 г. — Крест за заслуги 2-го класса ордена Германского орла с мечами — Verdienstkreuz vom Deutschen Adlerorden. 2. Klasse mit Schwertern) награждались чины высшего офицерского состава германских вооруженных сил (генерал-лейтенанты и генерал-майоры). Хотя в довоенный период этим крестом отмечались достижения в деле национал-социализма, во время войны орден стали вручать и за военные заслуги (почему и ввели мечи). Этот крест (по своей форме — мальтийский) свидетельствовал о немалых успехах Бориса Алексеевича в вермахте. После кончины Смысловского вдова генерала, графиня Ирина Николаевна Хольмстон-Смысловская, передала орден, а также другие награды супруга в Национальный музей княжества Лихтенштейн (в музейной коллекции орден получил инвентарный номер — Е 89/72)[452].

При этом, несмотря на реабилитацию Смысловского, сотрудники полиции безопасности и СД продолжали тщательно проверять связи бывших сотрудников Зондерштаба «Р». В результате в марте 1945 г. гестапо арестовало 26 офицеров и солдат Бориса Алексеевича, в том числе четырех (по другой информации — шестерых) человек, работавших с ним с первых дней войны. Несколько недель спустя было арестовано еще три офицера, и среди них — старший преподаватель варшавской разведывательной школы Борис Стефанович Рихтер (псевдонимы «Рудаев», «Мусин Иван Иванович»). Всем, кого задержало гестапо, были предъявлены обвинения в шпионаже в пользу СССР. Смысловского в середине апреля 1945 г. не раз вызывали на допросы в Берлин. Возможно, ему удалось спасти некоторых своих подчиненных[453].

В мае 1944 г. Смысловского вызвали в ОКВ, где ему вновь предложили возглавить разведывательный орган. Последний отличался от Зондерштаба «Р» тем, что основное внимание уделялось проведению агентурной разведки в тылах советских войск.

Помимо этого, планировалось направлять усилия на то, чтобы парализовать коммуникации, по которым идет снабжение Красной армии, и путем ударов по военным и экономическим объектам заставить противника оттягивать с фронта силы, необходимые ему для наступления. Параллельно с этим следовало создавать новые агентурные каналы и сети, увеличивать потоки разведывательной информации для немецкой армии, вести пропагандистскую работу по дискредитации советского государства и его вооруженных сил, уничтожать партийных и руководящих работников, подрывать всякое доверие к советской власти у мирных граждан.

Со своей стороны, как пишет Сергей Каширин, Смысловский выдвинул четыре условия.

«1) Новые русские формирования.

2) Эти формирования должны быть утверждены не только германским военным командованием, но и Главой германского государства, чтобы охранить их от посягательств немецкой партийно-политической головки.

3) Ему должны быть предоставлены все права и средства для организации повстанческого движения на территории России.

4) Вся борьба, возглавляемая им, происходит только на Восточном фронте против Советского Союза»[454].

Возникает вопрос: насколько немцы были согласны с этими условиями?

В обсуждении выдвинутых Смысловским условий участвовали представители отдела «Иностранные армии Востока» (возможно, сам полковник Р. Гелен) и штаба «Валли-I» (вероятно, подполковник В. Баун). На тот момент, благодаря стараниям полковника Р. Гелена, удалось создать и отрегулировать новый механизм поступления и обработки оперативной информации, который, после краха Третьего рейха, лег в основу деятельности оперативного звена разведки бундесвера.

Гелен вспоминал: «Независимо от их подчиненности все подразделения войсковой разведки, проводившие операции в полосе действий армии, докладывали об их результатах в ее разведотдел (оттуда информация сразу же попадала офицеру службы "1 C") и одновременно — в разведотдел группы армий. Тот направлял ее службе "1 C" и параллельно — штабу "Валли-I". Последний передавал данные отделу "Иностранные армии Востока " ("ИАВ"), включая в них сведения, полученные по собственным каналам. Копии всех материалов, переданных в мой отдел, получал абвер… Таким образом, организуя прохождение разведывательной информации через разведотделы и службы "1 C" (в конечном счете она попадала в отдел "ИАВ"), мы достигали быстрой передачи донесений и способствовали немедленной обработке данных о противнике на всех командных уровнях»[455].

Смысловскому предлагалось возглавить разведывательный орган в рамках системы, отлаженной Геленом, и замыкавшийся на штаб «Валли-I». Условия Смысловского не были чем-то из ряда вон выходящим. Немцам была нужна оперативная информация о противнике, поэтому они охотно согласились на формирование новых разведывательных частей из советских военнопленных. Не вызвало особых возражений и то, чтобы русские разведчики использовались только на Восточном фронте. Не возникло проблем и с тем, чтобы русские разведывательные части были утверждены германским командованием. Но обезопасить русских разведчиков от «посягательств немецкой партийно-политической головки», гестапо и СД вряд ли было возможно.

К тому времени у «Черного ордена» почти не осталось серьезных конкурентов. Неудавшееся покушение армейских офицеров на Гитлера 20 июля 1944 г. привело к увеличению и без того огромных властных полномочий рейхсфюрера СС, сделав его самой мощной фигурой в нацистском государстве. «Он стал властелином охранных отрядов, представлявших собой наряду с партией самую важную организацию Третьего рейха, — пишет исследователь X. Хене. — Гиммлер контролировал полицейский аппарат и секретные службы. Он возглавлял министерство внутренних дел. В качестве рейхскомиссара по укреплению… немецкой народности следил за проведением расовой политики режима. Гиммлер присматривал также за связями рейха с национал-социалистическими движениями в пресловутых германских странах. Ему подчинялись 38 дивизий войск СС Будучи начальником вооружений и командующим резервной армией, он являлся, по сути, главнокомандующим вооруженными силами на территории самой Германии»[456].

Получив предписание, Борис Алексеевич прибыл в варшавскую разведшколу. Опираясь на ее базу, он приступил к созданию своей разведывательной структуры (штаба части особого назначения — Stab Einheit z.b. V.), используя сотрудников, работавших ранее в Зондерштабе (многие офицеры были возвращены штабом «Валли-I»). Рядовой состав отбирался среди курсантов учебных лагерей и в частях спецназначения германской армии. К примеру, некоторые кадры были взяты из сформированного 8 июня 1944 г. 1001-го гренадерского полка (как вспоминал Смысловский, «Первая Русская Национальная Армия вышла из кадров знаменитого 1001-го гренадерского разведывательного полка германского вермахта…»). Штаб располагался в Мариенбаде. I отдельный батальон дислоцировался в Обервальтерсдорфе. II отдельный батальон располагался в населенном пункте Кайзервальд, в 50 км от Граца, III отдельный батальон — в Страсбурге. Полк готовил разведчиков и диверсантов для действий в советском тылу[457].

В начале лета 1944 г. Смысловский в основном контролировал подготовку разведывательных и диверсионных групп под Варшавой, организовывал их переброску за линию фронта. В августе 1944 г. поступил приказ о передислокации штаба в город Вайгельсдорф (местечко Совиные горы — Eulengebirge), недалеко от Бреслау (Верхняя Силезия), где Борис Алексеевич возглавил «Русскую объединенную разведшколу». В его структуру вошел личный состав из 1-го, 3-го и 4-го учебно-тренировочных лагерей варшавской разведшколы, а также разведчики и радисты, эвакуированные из Восточной Пруссии и Прибалтики, до этого проходившие обучение в разведшколах Летсе, Валги и Стренчи[458].

В августе — сентябре 1944 года руководящий состав Русской объединенной разведшколы в Вайгельсдорфе выглядел следующим образом:

Рихтер Борис Стефанович (псевдонимы «Рудаев», «Мусин Иван Иванович») — старший преподаватель разведшколы, с конца августа 1944 г. начальник разведшколы;

Бобриков Георгий Георгиевич — начальник разведшколы, с конца августа 1944 года заместитель начальника разведшколы;

Гусев Евгений Леонидович (псевдоним «Тарасов») — с августа 1944 года начальник учебной части и преподаватель разведки;

Волжанин Алексей Алексеевич (псевдоним «Алексеев») — начальник учебной части;

Каширин Сергей Константинович (псевдоним «Попов») — старший преподаватель агентурной разведки;

Матвейчик Николай Ульянович (псевдонимы «Козырев», «Вашалов», прозвище «Азимут») — преподаватель агентурной разведки;

Воронкин Иван Иванович (псевдонимы «Воронин», «Воронков») — преподаватель разведки;

Гуров Анатолий Иванович (псевдоним «Шаров») — преподаватель радиодела;

Пастушкевич (псевдонимы «Жеребкевич», «Ковальский», «Телянтьев», «Вячеславцев») Вениамин Михайлович (клички «Филатьев», «Филатов», «Назаренко») — с августа 1944 г. вел политико-мировоззренческую подготовку в разведшколе;

Мирошниченко (псевдоним «Бондаренко») Иван Григорьевич (он же Афанасьевич) — с августа 1944 г. начальник строевой части разведшколы;

Лящевский (псевдонимы «Лашевский», «Лощинский») Виктор Акимович — с августа 1944 г. начальник хозяйственной части разведшколы;

Золотун Борис (он же Леонид или Владимир; псевдоним «Воронцов Анатолий») — с сентября 1944 г. комендант и начальник хозяйственной части разведшколы, преподаватель, инструктор по стрелковой подготовке;

Воробьев Алексей (он же Владимир, он же Александр Иванович, он же Александр Васильевич; псевдоним «Попов») — заведующий хозяйственной частью, начальник склада обмундирования;

Евстигнеев Иван Васильевич (он же Пирогов Анатолий) — с августа 1944 г. санинструктор разведшколы;

Муравьев Михаил Семенович (он же Алексеевич, псевдоним «Потоцкий») — с августа 1944 г. сотрудник разведшколы[459].

Разведывательная школа находилась в старом замке. Внутри него размещались классы, общежитие для офицеров и расположение для агентов. Хозяйственная часть и склад с обмундированием занимали здание местной сельской гимназии. Одновременно в школе обучалось от 200 до 400 человек. Под общим руководством Смысловского в Вайгельсдорфе готовили радистов и разведчиков. Все агенты были разбиты на группы: радисты — по 10–15 человек и разведчики — по 20–30 человек. За каждой группой был закреплен преподаватель. Лекции, предназначенные для всего курса слушателей, читали старшие преподаватели школы[460].

С августа по декабрь 1944 г. Смысловскому удалось наладить механизм по подготовке и переброске разведчиков в тыл наступавшей Красной армии. За это время через разведшколу в Вайгельсдорфе прошло несколько тысяч советских военнопленных, окончивших специальные курсы. Перед заброской агенты направлялись в Гарнекопф и Штебер (в 60–65 км от Берлина), где дислоцировались органы штаба «Валли». Здесь все разведчики проверялись, получали необходимые инструкции и снаряжение. Затем они убывали на машинах в подчиненные вайгельсдорфской школе «мельдекопфы» (пункты по переброске агентуры), где изучали свое задание, документы и район выброски[461].

Штабу и школе Смысловского подчинялись четыре «мельдекопфа», которые поочередно располагались вдоль линии германо-советского фронта. Каждый «мельдекопф» состоял из пяти сотрудников, включал в себя 2–3 передовых пункта для прохождения агентурных групп и агентов-одиночек. Одновременно с этим сотрудники «мельдекопфов» занимались вербовкой советских военнопленных и местного населения, чтобы использовать их для проведения тактической разведки[462].

В декабре 1944 г. «мельдекопфы» находились в следующих населенных пунктах:

1-й — в Зихельберге, в 70 км от города Торн. Начальник — Г. Губарев. С ним вместе работали Антон Черный (псевдоним «Шварц», унтерштурмфюрер СС, бывший резидент СД в Клинцах, Гомеле и Луцке) и зондерфюрер Бенц;

2-й — в городе Ласк, в 30 км от Литцманштадта (Лодзь). Возглавлял пункт П. Е. Крыжановский (бывший резидент Зондерштаба «Р»);

3-й — в Кракау. Начальник — Владислав Филиппов. Вместе с Филипповым работало три человека: Константин Корепанов (бывший сотрудник 2-го отдела Зондерштаба «Р»), Михаил Фурман-Шаубе (бывший сотрудник Зондерштаба «Р») и некий Иван Иванович. Мельдекопфу подчинялись 2 передовых пункта — в Тарнуве и Новы Сончи;

4-й — в городе Нова Весть (Словакия). Начальником пункта был майор Мехликс. Его основным помощником являлся обер-лейтенант Хвыля (он же: Филипов, Филинский, Леонид Хмыров, псевдонимы «Филя», «Филин», бывший сотрудник 106-й команды абвера)[463].

Смысловский прилагал усилия, чтобы повысить оперативность и качество работы своего штаба, школы и переправочных пунктов. Разумеется, осенью — зимой 1944 г. добывать разведывательную информацию стало сложно. Советская контрразведка успешно пресекала попытки немцев собирать сведения о частях и соединениях Красной армии. Борьба на невидимом фронте, тем не менее, продолжалась, и Смысловский старался выполнять все указания своих начальников. Наряду с этим он не переставал вести переговоры с ОКХ и осенью 1944 г. добился переименования Русской объединенной разведшколы в 1-ю Русскую национальную дивизию, получил право расширить отбор кадров для ведения оперативной разведки.

Штаб Смысловского трудился круглые сутки в напряженном режиме. Полковник фон Регенау требовал от своих сотрудников быстрого и точного выполнения своих приказов. Порою, недовольный тем, как продвигается работа, он устраивал офицерам разнос. Георгий Неронов вспоминал:

«Октябрь 1944 г. Вайгельсдорф. Работа по восстановлению дивизии идет полным ходом. Кадры концентрируются в большом замке. Вблизи расположился штаб в большом охотничьем доме у подножья Совьих гор. Работа кипит. Помогает в этом приобретенный опыт и навык в обращении с германскими военными учреждениями и властями. Одному Командиру дивизии кажется, что штаб работает недостаточно хорошо. Он требует большего. В канцелярию адъютанта входит начальник одного из отделов штаба. Он пришел с докладом к Командиру дивизии. Я прошу его подождать, так как у командира на докладе один из немецких офицеров связи, вернувшийся из командировки. Начальник отдела садится. Спустя несколько минут из кабинета Командира раздается его повышенный голос, затем слышен страшный разнос на немецком языке. Начальник отдела быстро встает, просит не докладывать о нем Командиру и не шумя выходит из канцелярии. В следующий момент он всему штабу разносит слух: "Командиру на глаза не попадайся!"»[464].

В конце 1944 г. Смысловский занимался организацией повстанческого движения на территории СССР и подготовкой глубокой агентурной сети, которую можно было бы впоследствии использовать в разведывательных целях. Почти не имея свободного времени, Борис Алексеевич, однако, периодически бывал в Берлине, где продолжал вести переговоры о расширении своих полномочий и создании подразделений для ведения действий партизанского характера. Смысловский сознавал, что Германия войну проиграла, но борьба против большевизма не заканчивалась. Как опытный разведчик, он знал, что «законсервированная» в Советском Союзе агентура может послужить прекрасной гарантией, если он и его подчиненные окажутся в американском или британском плену.

В контексте нашего исследования отдельного внимания заслуживает вопрос об отношении Б. А. Смысловского к Главнокомандующему ВС КОНР генерал-лейтенанту A. A. Власову. Этот вопрос неоднократно рассматривался специалистами и тем не менее, не получил, по мнению авторов, объективного освещения.

Во время войны Смысловский трижды встречался с Власовым. Окончательную оценку бывшему советскому военачальнику Борис Алексеевич сделал уже в эмиграции, в Аргентине, где в серии статей, опубликованных на страницах газеты «Суворовец», нарисовал интеллектуальный и психологический портрет генерала Власова[465]. В этих очерках, не претендовавших на полноту, Смысловский видел «небольшое повествование», рассказывающее, почему он, идя параллельно с Власовым к одной и той же цели, «не соединился с ним, а пошел отдельно»[466].

Первая встреча Бориса Алексеевича с пленным советским генералом произошла в «конце 1942 года в Охотничьем домике вблизи города Н. в Восточной Пруссии», по поручению ОКХ. Встреча проходила недалеко от города Николайкен (Nikolaiken; после войны город вошел в состав Польши и получил название Mikolajki). В ноябре 1942 г. в город из поселка Вороновица (находившегося в 15 км от Винницы, где располагалась Ставка Гитлера «Вервольф») переехал I отдел штаба «Валли», которому, как известно, подчинялся Зондерштаб «Р»[467].

В Вороновице (в бывшей усадьбе брата русского конструктора и изобретателя самолета А. Можайского) также размещался III отдел ОКХ («Иностранные армии Востока») полковника Р. Гелена. Гелен являлся одним из создателей и кураторов особого лагеря ОКХ в Виннице, где содержались взятые в плен советские генералы и полковники, и в том числе A. A. Власов. Смысловский в 1942 г. неоднократно бывал в Виннице, куда он приезжал для отчета о проделанной работе. Скорее всего, встречу с Власовым санкционировало руководство III отдела ОКХ и I отдела штаба «Валли» (причем, как замечает историк С. Г. Чуев, «Валли-I» всегда располагался в непосредственной близости от III отдела ОКХ)[468].

Как вспоминал Борис Алексеевич, встреча с Власовым носила исключительно «секретный и военный характер». Возможно, перед Смысловским ставилась задача еще раз «прощупать» бывшего командующего 2-й Ударной армией на предмет получения дополнительных сведений об РККА. Власов оказался немногословен. Он говорил сухо, кратко, старался больше слушать. Борис Алексеевич так и не нашел с ним общего языка. «Мне чрезвычайно трудно было, — признавался он, — перейти Рубикон не столько русско-немецкий, сколько бело-красный[469].

Давая оценку Власову, Смысловский, конечно, был необъективен, но, вместе с тем, его позиция была обоснованной. Перед ним сидел человек, половину жизни отдавший службе большевистскому режиму. Власов честно отдавал свои знания и навыки советской власти, и она немало ему дала. Каковы были истинные взгляды генерала, Борис Алексеевич мог только предполагать. Поэтому Смысловский серьезно задавался вопросом: «как глубоко сидит во Власове пройденная им коммунистическая школа, и где же начинается его русская душа?»[470]

27 декабря 1942 г. Власов подписал «Смоленское воззвание» — «Обращение Русского комитета к бойцам и командирам Красной армии, ко всему русскому народу и другим народам Советского Союза». Ряд специалистов высказывает мнение, что отказ Смысловского подписаться под этим, а также другими власовскими документами явился предлогом, позволившим гестапо арестовать Регенау в декабре 1943 г. Однако возникает вопрос, почему Борис Алексеевич должен был подписываться под воззванием Власова? Смысловский был полковником вермахта, начальником Зондерштаба «Р» — разведывательной структуры в составе абвера, а Власов — военнопленным, которого долгое время всего лишь использовали органы немецкой пропаганды.

К слову сказать, «Смоленское воззвание» не подписали обер-бургомистр Локотского округа Б. В. Каминский, редактор орловской газеты «Речь» М. Октан, а также другие видные фигуры русского коллаборационизма.

Вторая встреча с Власовым произошла в апреле — мае 1943 г., когда Андрей Андреевич совершил поездку в тыловой район группы армий «Север». На этот раз разговор получился неофициальным и долгим (до четырех часов утра). Власов оказался интересным собеседником, хотя его речь не отличалась изысканностью. «Там, где он не чувствовал себя компетентным, — отмечал Смысловский, — он избегал задерживаться и переходил на другую тему. Зато там, где он считал себя специалистом, он говорил весьма интересно, авторитетно и с большим знанием дела. Чувствовалась хорошая военная и политическая школа, а также навык разбираться в крупных вопросах, в особенности в вопросах организационного характера»[471]^.

Как подчеркивал Смысловский, Власов был прекрасным знатоком военного дела, общевойсковой тактики и оперативного искусства. Однако ему, считал Борис Алексеевич, не хватало знаний в высшей области военного искусства — в стратегии, а также в вопросах государственного управления и геополитики, имеющих особое значение. Смысловский не раз возвращался к этой мысли в своих работах и остался верен себе до конца. В книге «На заколдованных путях» он сказал о Власове лаконично: «Он был, конечно, хороший солдат, но до своей новой военной и политической роли никак не дорос» (Er war zweifellos ein sehr guter Soldat, aber seiner neuen militärischen und politischen Rolle keinesfalls gewachsen)[472].

Одновременно с этим Борис Алексеевич отмечал во Власове «чисто русскую способность» к глубокому анализу, огромный жизненный опыт, потрясающие знания человеческой психологии, позволявшие ему «разгрызать» людей, проникать в их души и чувствовать то, чем они живут. Власов не стеснялся указывать на недостатки тем, с кем ему приходилось общаться. Не миновал этого и Смысловский. Впоследствии, писал Борис Алексеевич, ему эта критика помогла, особенно при формировании 1-й Русской национальной армии[473].

Власов, по воспоминаниям Смысловского, критиковал его и за взгляды, касавшиеся места и роли военной службы в человеческой жизни. В этом пункте Власов и Смысловский кардинально расходились. Они стояли на разных позициях. Власов нападал на классическое понимание воинской традиции, считал неприемлемым кастовый подход в формировании современной армии. Прусский милитаризм Смысловского казался ему «развращением», неспособностью почувствовать жизнь, всегда пребывающую за пределами абстрактных формул.

Борис Алексеевич не соглашался с оппонентом. Для него, человека, воспитанного на европейских военных традициях, «жизнь» и «армия» были равнозначными понятиями, диадой, повлиявшей на его кредо и бытие. Военное сословие являлось для Смысловского незыблемой основой. Полнота жизни, о которой говорил Власов, не была для Бориса Алексеевича положительной категорией, так как она таила в себе хаос, столь близкий толпе, не знающей сути настоящего порядка[474].

Разумеется, мысли Смысловского несли на себе отпечаток идеализма, некоторой архаичности в плане восприятия действительности. Но за фасадом этих, на первый взгляд, старых представлений лежал личный военный опыт Бориса Алексеевича, накопленный им за годы службы в русской и немецкой армиях. И это был реальный опыт, позволявший ему делать выводы, соответствовавшие настоящему положению вещей. Борис Алексеевич объективно оценивал ситуацию, сложившуюся на фронте. Иллюзий он не питал, но и не страдал латентной германофобией, свойственной Власову.

В ходе беседы Смысловский высказал прогноз, что немцам придется долго воевать против англо-саксонского мира. Время будет работать на русских антибольшевиков, чье значение как союзника будет возрастать с каждым днем, и Рейх предоставит России «свободу политического действия»[475]. При этом Смысловский понимал, что в войне против всего мира Германия победить не могла («Временные победы Германии на Востоке и Западе, — подчеркивал он, — не изменили бы общего хода военных действий. Силы были слишком неравны»).

Власов отстаивал идею организации широкомасштабной национальной революции и партизанского движения, второй гражданской войны, которая должна охватить весь Советский Союз. РОА он считал исходной точкой опоры русских сил сопротивления. Осуществить такой замысел при определенных условиях было возможно, но с помощью немцев, чей потенциал следовало адекватно использовать себе во благо, а потом, когда большевики будут повержены, повернуть оружие против Рейха. Народ, измученный коммунистами и немцами, откликнется на призыв РОА и поддержит ее в борьбе за свободу и независимость России. Людям будет предложена перспективная программа по возрождению страны[476].

Смысловский отнесся к данному плану скептически, хотя впоследствии, в Аргентине, и признал некоторую возможность его осуществления, если бы сложились подходящие условия и обстоятельства, а немцы отказались бы от своих расовых воззрений. В целом он не верил в такой поворот событий. Россия, по его мнению, устала от политических, социальных, интернациональных экспериментов. Даже с частичным ослаблением большевизма выход из войны для страны был практически невозможен. На народ Борис Алексеевич надежд не возлагал: народ духовно болел, а Сталин и кучка его подручных сидели в Москве и манипулировали «двухсотмиллионной массой»[477].

Смысловский соглашался с Власовым в том, что немцев нельзя слишком глубоко допускать в Россию (графиня Ирина Николаевна Хольмстон-Смысловская в интервью радио «Свобода» в 1999 г. привела слова своего мужа: «Там, в России, если дойдет до того, что немцы выиграют войну, там нельзя допустить, чтобы немцы поставили нам своих гаулейтеров, надо, чтобы это русские были, которые стопроцентно чистые…»). Смысловский придерживался идеи накопления русских сил, в том числе и внутри оккупационных органов, что в конечном итоге должно было привести к получению статуса союзника[478]. Отсюда становится понятным, почему Борис Алексеевич остался верен клятве, данной Германии. Только в рамках Рейха и следовало добиваться статуса союзника, считал Смысловский, поскольку в любом случае формированием и обеспечением добровольцев занимались бы немцы.

Андрей Андреевич не жаловал немцев, хотя в личном общении с ними был предельно корректен. Еще во время первой встречи Смысловский заметил, что у Власова «сказывалась привычка на многое смотреть сквозь очки советского воспитания, а на немцев — как на исторических врагов России»[479].

Хотя тогда, весной 1943 г., делать какие-либо окончательные выводы было еще рано, Борис Алексеевич сделал для себя вывод: «Андрей Андреевич Власов, безусловно, большой и умный человек»[480].

Третья встреча с Власовым, по словам Смысловского, состоялась в конце 1944 г. в одной из «пригородных вилл Берлина» (в Далеме). На наш взгляд, встреча происходила в конце января — феврале 1945 г., поскольку проблемы, затронутые в ее ходе, напрямую касались формирования РОА и 1-й РНА. Подготовкой встречи занимались генерал-майор Ф. И. Трухин и генерал-майор М. М. Шаповалов[481].

С генералом Ф. И. Трухиным Смысловский познакомился еще летом 1941 г. В начале войны Федор Иванович попал в плен, и первый, кто его допрашивал, был капитан вермахта фон Регенау. В последующем Смысловский, видимо, еще не раз встречался с Трухиным. По крайней мере, известно, что в июле 1942 г. Федор Иванович две недели находился в Варшавской разведывательной школе, где занимался подготовкой конспекта лекций по ведению войсковой разведки, причем выполнить эту работу его попросил бывший генерал-майор РККА Б. С. Рихтер, один из преподавателей разведшколы[482].

С генералом М. М. Шаповаловым Борис Алексеевич был знаком еще по совместной деятельности в Зондерштабе «Р». После долгих переговоров, в декабре 1944 г. Михаил Михайлович перешел на службу в ВС КОНР. Шаповалов на некоторое время сделался противником Бориса Алексеевича — из-за его отказа примкнуть к РОА. Но затем, как пишет Смысловский, Шаповалов «переложил гнев на милость и стал упорно проситься ко мне обратно, засыпая меня "политически-любовными" письмами»[483].

М. М. Шаповалов

Власов, по словам Смысловского, находился «в зените своей славы», являлся Главнокомандующим русскими вооруженными силами и всеми русскими вооруженными формированиями. Андрей Андреевич уже встречался с генералом от кавалерии П. Н. Красновым и начальником штаба Главного управления казачьих войск, генерал-майором С. Н. Красновым, чтобы найти общие точки для сотрудничества, а также с командиром Русского охранного корпуса (Russisches Schutzkorps) генерал-лейтенантом Б. А. Штейфоном, согласившимся перейти в подчинение командованию войск КОНР только по одной причине, — кадры РОКа несли очень большие потери, ведя боевые действия в горах Югославии. Чтобы совсем не потерять людей, Штейфон пошел на сближение с Власовым, надеясь тем самым вывести соединение из боев и предоставить личному составу необходимую передышку.

Беседа Бориса Алексеевича с Власовым длилась около четырех часов. Разговор шел о слиянии его формирований с РОА. Смысловскому предложили должность начальника штаба ВС КОНР (по версии С. И. Дробязко — должность начальника военной разведки РОА). Планировалось, писал Борис Алексеевич, что на базе его частей будет развернут 1-й корпус РОА под командованием генерала Трухина. В состав 2-го корпуса войдет личный состав 1-й и 2-й дивизий РОА (по немецкой номенклатуре — 600-я и 650-я), в состав 3-го корпуса — солдаты и офицеры Русского охранного корпуса и 3-й дивизии РОА (700-я)[484].

Однако конструктивного диалога не получилось. Борис Алексеевич вспоминал:

«Мы не сговорились и расстались очень сухо с оттенком неприязненности. Не сговорились мы по трем следующим вопросам.

По вопросу политическому — я не разделял его взглядов и выдвинутой им программы в так называемом Пражском манифесте. Мне казалось, что с этим идти в Россию нельзя. Она сильно устала от всяких социалистических экспериментов, и что лучше всего вести исключительно военную акцию, не предрешая никаких политических вопросов и не навязывая народу приготовленных в эмиграции программ и форм.

Второе. Я считал, что мы должны воевать только на Востоке. Беречь русскую кровь. Поэтому я был против того, чтобы генерал Власов написал воззвание, призывающее русских солдат бороться не только против коммунистического, но и против западно-капиталистического мира. Я считал, что этим он сжигал мосты к будущим разговорам с англо-саксонцами.

Третий вопрос, на котором мы кардинально расходились, — это было отношение РОА к Германии. Конечно, германская восточная политика была самоубийством. Это историческая правда, благодаря чему Германия проиграла войну. Наряду с этим я считал, что германская армия была нашим союзником, снабжавшим нас оружием, деньгами и военным снаряжением. Мне казалось, и я твердо стоял на той точке зрения, что мы, русские офицеры, должны быть лояльными по отношению к германской армии до конца. И вот тут наш разговор перешел в ту драматическую стадию, которая, как оказалось потом, сделалась "началом всех начал", то есть привела генерала к тем оперативным решениям, эпилогом коих был удар — совместно с чешскими партизанами — по отступающим немецким дивизиям и результат — освобождение Праги»[485].

Итак, ни о какой командной должности в составе РОА Борис Алексеевич не помышлял. Война была проиграна. Присоединение к Власову ничего бы ему не дало, кроме разрыва отношений с немцами, его личной гибели и гибели его подчиненных.

Во-вторых, Борис Алексеевич знал, благодаря кому Власов и его окружение сумели создать ВС КОНР (как он отмечал, «…я знаю закулисную сторону политического рождения генерала Власова»). За этими мероприятиями, позволившими бывшему советскому генералу обрести реальную власть и войсковые соединения, стояла тень рейхсфюрера СС. Смысловский не желал связывать себя какими-либо узами с ведомством Гиммлера. Он понимал, почему Власов пошел на контакт с «Черным орденом», но выбора его не одобрял.

В-третьих, Бориса Алексеевича раздражало окружение генерала, куда входили члены НТС (например, генерал-майор Ф. И. Трухин). В очередной раз бороться с «новопоколенцами», терять на это время ему не хотелось.

Наконец, Смысловскому не удалось преодолеть в отношениях с Власовым ряд «стереотипов», хотя, возможно, Борис Алексеевич и пытался от них освободиться. На страницах «Суворовца» он отчасти постарался рассказать о той непроходимой пропасти, отделявшей его от Власова: «Мы были разные люди и по характеру, и по воспитанию. Военное образование получили в диаметрально противоположных школах». Но разумеется, этим проблема не исчерпывается, и ее корни следует искать еще глубже. На этот аспект, в частности, указал лихтенштейнский публицист Хеннинг фон Фогельзанг, отметивший, что Смысловский и Власов представляли собой «два мира, которые тогда не могли найти друг друга»[486].

Следует добавить, что хотя количество российских эмигрантов, желающих вступить в ВС КОНР, было велико, они очень часто подвергались во власовской армии фактическому третированию со стороны бывших советских военнослужащих. «В политических и бытовых вопросах, — считает историк Е. Г. Кривошеева, — было слишком много разногласий, тем более что возрастные критерии в РОА были сильно размыты»[487].

Эмигранты обвиняли Власова в «советскости», считая генерала типичным представителем большевистской военно-государственной номенклатуры, который оказался на стороне Рейха лишь в силу сложившихся обстоятельств. Они не принимали политических установок власовского движения, отрицающих возможность восстановления дореволюционных порядков в России.

Сам Смысловский лишь много позже, в Аргентине, формально признал значение личности генерала Власова для русских борцов с большевизмом в годы Второй мировой войны. Он указал, что Андрей Андреевич, бывший для советский власти «свой, по плоти и крови», «явился продолжателем Белой Идеи в борьбе за национальную Россию!.. Сложись политическая обстановка иначе и пойми немцы Власова, РОА одним только своим появлением, одной пропагандой, без боя могла потрясти до самых основ всю сложную систему советского государственного аппарата»[488].

Трагедия Власова, полагал Смысловский, заключалась в том, что его личность возникла на политическом небосклоне слишком поздно и при неблагоприятных условиях, когда война была безнадежно проиграна. Отдавая дань уважения казненному генералу, Борис Алексеевич, тем не менее, оценивал его скорее критически.

Больше Смысловский с Власовым не встречался. Впрочем, в самом конце войны между ними состоялся еще один разговор по телефону.

Катастрофа Третьего рейха неумолимо приближалась. Немецкий Восточный фронт представлял собой «карточный домик», который вот-вот должен был рассыпаться. Советские армии сосредоточились к середине января 1945 г. в Польше, готовясь к проведению Висло-Одерской наступательной операции. Несмотря на серьезные трудности, германской разведке удалось в определенной мере вскрыть численность и замыслы противника. Сведения, полученные от агентуры, свидетельствовали об огромной мощи Красной армии. По оценке начальника отдела «Иностранные армии Востока» генерал-майора Р. Гелена, советские войска имели подавляющее преимущество, — их силы составляли более 4 млн человек, во что Гитлер отказывался верить[489].

В это время Смысловский командовал 1-й Русской национальной дивизией, а точнее — штабом части особого назначения (Stab Einheit z.b. V.). По словам C. K. Каширина, штаб Бориса Алексеевича из-за постоянных бомбардировок, «очень часто лишенный связи со своими передовыми частями» (имеются в виду «мельдекопфы»), «терпит большие недостатки и трудности в работе»[490].

К 20 января 1945 г. советские войска почти заняли Силезский промышленный район, а в начале февраля вышли к Одеру, захватив плацдармы на его западном берегу в районах Бреслау, Ратибора и Оппельна. 22–23 января штаб Смысловского вынужден был спешно покинуть Вайгельсдорф и отойти в район Дрездена, а затем — в Маркнойкирхен (недалеко от Плауэна) и далее в Бад-Эльстер, где дислоцировался штаб «Валли-I» и управление оперативной фронтовой разведки ОКХ на Востоке[491].

В феврале 1945 г. формирование Бориса Алексеевича стало именоваться 1-й восточной группой фронтовой разведки особого назначения ОКХ (Einheit z.b. V. OKH-Generalstabes. Frontaufklärungstrupp 1, Ost)[492]. С недавних пор в научных кругах появилась точка зрения, согласно которой Смысловский возглавил это формирование не благодаря своим заслугам, а потому что во время печально знаменитой бомбардировки Дрездена погиб с семьей и большей частью сотрудников первый командир это специального подразделения — П. П. Дурново.

Схема передвижения 1-й РНА в 1945 г.

Однако подобная трактовка событий некорректна. Штаб особого назначения Смысловского был преобразован в 1-ю восточную группу фронтовой разведки, замыкавшуюся на управление оперативной фронтовой разведки ОКХ на Востоке. Смысловский никогда не подчинялся П. П. Дурново, и это видно из того, что его штаб не задержался в Дрездене, а проследовал далее — через Хайнцдорф в Бад-Эльстер (в 130 км от Дрездена).

2 февраля 1945 г. в Бад-Эльстере Борис Алексеевич получил приказ о переименовании своих частей — из 1-й Русской национальной дивизии в «Зеленую армию особого назначения» (Die Grüne Armee z.b. V.). К этому времени псевдоним «фон Регенау» был хорошо известен советской разведке, и Борис Алексеевич, по согласованию с генштабом ОКХ, взял себе новый псевдоним — «Артур Хольмстон», под которым он был утвержден командующим «Зеленой армии»[493]. В то время П. П. Дурново был еще жив, на должность начальника 1-й восточной группы фронтовой разведки его никто не назначал. И погиб он не в Дрездене 13–14 февраля 1945 г., а во Франкфурте-на-Майне.

1-ю восточную группу фронтовой разведки зашифровали под названием «Зеленой армии». В марте 1945 г. части «Зеленой армии» дислоцировались в следующих населенных пунктах: штаб и подразделения 2-го полка — в Маркнойкирхене (Markneukirchen), школа по подготовке агентов и подразделения 2-го полка — в Эшенбахе (Eschenbach), 1-й полк — в Вольхаузене (Wohlhausen)[494].

Что касается вопроса, насколько заслуженным было назначение Смысловского на должность командира 1-й восточной группы фронтовой разведки, то у авторов никаких сомнений не возникло. Профессиональный уровень, организаторские способности, очень богатый опыт проведения разведывательной работы на Восточном фронте указывают на вполне обоснованное назначение Бориса Алексеевича на эту должность.

А вот Петр Петрович Дурново, чья биография весьма любопытна и заслуживает отдельной книги, не имел опыта организации фронтовой разведки на Восточном фронте. Большую часть войны он провел в Югославии, куда эмигрировал еще в 1921 г.

Удостоверение служебного передвижения армии Смысловского, выданное Управлением оперативной фронтовой разведки на Востоке. 28 апреля 1945 г.

В 1930-е гг. Дурново (бывший полковник русской армии) являлся агентом абвера. Работал он под прикрытием — в качестве официального представителя германских металлургических фирм (в частности, завода «Штольберг», Рейнская область). В марте 1941 г. он, будучи резидентом, возглавлял сеть агентов в Югославии. После оккупации Югославии Дурново был арестован органами немецкой контрразведки, так как возникли серьезные подозрения, что он сотрудничал с югославскими и британскими спецслужбами. Летом 1941 г. его освободили, и он стал сотрудником «АСТ-Белград». Осенью 1944 г. Дурново, скопивший огромное денежное состояние, находившееся на счетах в швейцарских банках, бежал в Германию. Вместе с семьей он нашел приют во Франкфурте-на-Майне, где и нашел свою смерть при бомбардировке города. Его жена, чудом оставшаяся в живых, пыталась найти останки мужа под руинами центрального городского отеля, где они жили[495].

Итак, Смысловский вполне заслужил назначение на должность командира 1-й восточной группы фронтовой разведки особого назначения. Кроме того, большую роль в рамках управления оперативной фронтовой разведки ОКХ на Востоке играл знакомый Смысловского — подполковник Вильгельм Баун (из семьи немецких колонистов, родился в Одессе). Этот человек знал Бориса Алексеевича еще по деятельности в Зондерштабе «Р», оказывал ему поддержку (возможно, и в деле с А. Э. Вюрглером). Гелен, посетивший штаб «Валли-I» в марте 1945 г. в Бад-Эльстере, вспоминал:

«Баун был изобретательным "доставалой" и хорошим организатором, умевшим не только толково использовать своих подчиненных и связников, но и обеспечивать их всем необходимым. До конца войны он работал в основном с русскими добровольцами и ухитрялся поддерживать агентурные связи вплоть до Москвы»[496].

По всей вероятности, в этом отрывке речь идет об агентах Смысловского, ведь именно с Борисом Алексеевичем Баун тесно контактировал всю войну, а в самом ее конце помог русским разведчикам уйти в Лихтенштейн.

4 апреля 1945 г., после непростых и длительных переговоров в генштабе ОКХ, Смысловский получил приказ о переименовании «Зеленой армии особого назначения» в 1-ю Русскую национальную армию (формально — части особого назначения 1-й восточной группы фронтовой разведки Генерального штаба ОКХ), а сам получил чин генерал-майора и был утвержден командиром (командующим) этого формирования[497].

Название «1-я Русская национальная армия» было пропагандистским (так же, как и, к примеру, власовская РОА, которая, по словам И. Хоффмана, была «бессодержательным понятием»). Вместе с тем, 1-я РНА являлась разведывательным соединением, чья цель заключалась в развертывании в тылу Красной армии партизанских действий, в проведении разведывательной деятельности и создании агентурных сетей.

Согласно воспоминаниям Бориса Алексеевича, 1-я РНА была «союзной армией» вермахта, обладала правом нейтралитета по отношению к «англо-саксонцам» и правом пользоваться на территории Германии русским национальным флагом[498].

Формирование частей 1-й Русской национальной армии проходило в невероятно тяжелой обстановке. Борис Алексеевич оказался в очень сложной ситуации. Во-первых, ему следовало продолжать готовить агентов. Во-вторых, ему была поставлена задача готовить кадры для ведения повстанческих действий в тылу Красной армии, для чего создавались диверсионные группы. Кроме того, Борис Алексеевич занимался подготовкой разведывательных кадров для послевоенной деятельности в Европе. Наконец, армия Смысловского также создавалась с целью вывода на Запад некоторых разведчиков и сохранения секретной документации, которую впоследствии можно было бы передать спецслужбам Великобритании и США, и тем самым получить право на продолжение борьбы с большевизмом.

Временное удостоверение личности генерал-майора Б. А. Смысловского

Отход на Запад готовился Смысловским заблаговременно. Уже в начале 1943 г., после немецкого поражения в Сталинграде, он стал продумывать варианты, где можно найти убежище в том случае, если Германия проиграет войну. В Варшаве Борис Алексеевич познакомился со швейцарским журналистом Генрихом Блюмером, и это знакомство во многом определило его дальнейшие действия.

Иностранный паспорт Б. А. Смысловского

Генрих Блюмер родился в 1907 г. в Пензе и происходил из семьи обрусевших швейцарцев. Его отец, Иоганн Якоб Блюмер, управлявший графским имением, был убит большевиками в ноябре 1918 г. Мать Генриха, Адель, бежала с ним и его старшим братом на юг России. В 1920 г. семья оказалась в Константинополе, откуда переехала в Европу, а затем в Латвию. Генрих учился в гимназии в Риге, а его брат сумел найти работу журналиста в Варшаве, являлся зарубежным корреспондентом швейцарской газеты «Союз Берна». В 1929 г. старший брат Блюмера скончался, и Генрих занял его место. С 1927 по 1944 гг. он ежегодно бывал в Швейцарии и, как полагают исследователи, был связан со швейцарскими спецслужбами[499].

Блюмер познакомился со Смысловским летом 1942 г. Прекрасно владея русским, польским и немецким языками, Генрих выполнял поручения для Зондерштаба «Р», присутствовал в качестве переводчика на допросах военнопленных, готовил доклады в штаб «Валли-I» и в ОКХ. Окончательно Блюмер присоединился к штабу Смысловского в октябре 1944 г., в Вайгельсдорфе, куда он прибыл после подавления войсками СС польского национального восстания в Варшаве[500].

Насколько известно, Борис Алексеевич часто и конфиденциально беседовал с Блюмером о том, куда следует уходить в случае тотального поражения стран Оси. Блюмер посоветовал Смысловскому, пишет Н. Д. Толстой, «попытать счастья в Лихтенштейне, крошечной стране, связанной со Швейцарией таможенным союзом, но совершенно независимой»[501].

В одиночку Смысловский, безусловно, не смог бы подготовить и организовать отход в Лихтенштейн. Сделать это без помощи немцев было невозможно. Поэтому авторы склонны считать, что о намерениях Бориса Алексеевича заранее знали начальник отдела «Иностранные армии Востока» генерал-майор Р. Гелен, начальник штаба «Валли-I» — подполковник В. Баун, а также еще ряд старших офицеров военной разведки, обладавших серьезными связями в ОКХ. Именно помощь с их стороны позволила осуществить Борису Алексеевичу намеченные мероприятия.

Готовясь отходить в Лихтенштейн, Смысловский просчитывал все варианты. Им продумывалась возможность быстрого налаживания связей с западными союзниками. Для этой цели, через Блюмера, Борис Алексеевич еще в 1944 г. установил контакты с представителями правого фланга польского подполья — «Национальными вооруженными силами» (Narodowe siły zbrojne; NSZ). Организация НСЗ возникла осенью 1942 г., после того как боевая часть правой партии «Stronnictwo Narodowe» (Национальная партия) — «Национальная военная организация» (около 70 тыс. бойцов и командиров) влилась в Армию Крайову (АК). НСЗ, насчитывавшие в 1944 г. приблизительно 35 тыс. человек, создавались, главным образом, для борьбы с коммунистами, советскими партизанами и леворадикальными деятелями крестьянского движения, хотя первоначально польские националисты вели бои с немцами. Но в феврале 1943 г., когда внутри организации была принята Декларация и определены новые приоритеты, вектор деятельности НСЗ изменился. Часть формирований НСЗ сотрудничала с немцами и ушла с ними в Рейх. Оставшиеся в Польше отряды НСЗ не вышли из подполья после вступления Красной армии и оказывали ей сопротивление[502].

Выбор Смысловским самых радикальных представителей польского движения сопротивления был не случаен. Известно, что 17 мая 1944 г. на него было совершено неудачное покушение в Варшаве, подготовленное диверсионным управлением АК «Кедив» (Kedyw). Польские патриоты, скорее всего, хотели рассчитаться со Смысловским за его успешную борьбу с местным подпольем. После этого Борису Алексеевичу, конечно же, не имело смысла завязывать контакты с АК. Однако в целях выхода на союзников он продолжал искать связи с польскими группами, наиболее подходящими для его операции. Блюмер посодействовал в этом вопросе, благодаря чему при штабе Бориса Алексеевича появилось два офицера из НСЗ — лейтенант Лебински (получивший поддельные документы на имя Юзефа Долажа) и капитан Рафаэль Ольбромский (он же «Ольбранский», «Альбронский»). С их помощью Смысловский установил контакт с офицером британских ВВС Альфредом Таллетом, который оказался в рядах польских националистов, бежав из лагеря военнопленных, куда он попал в 1942 г., после того как его самолет сбили германские части ПВО над Голландией. Борис Алексеевич держал этих людей при себе[503].

Одновременно с этим велась работа по вербовке и привлечению в ряды армии советских военнопленных и остарбайтеров. По замыслу Смысловского, им отводилась двоякая роль: с одной стороны, из них готовили агентов, которых предполагалось затем перебросить в советский тыл, а с другой — этих людей, прошедших через лагеря Рейха, хотели использовать в качестве прикрытия, чтобы показать, что в русских формированиях есть военнослужащие, побывавшие в нацистских застенках, и тем самым вызвать ко всему личному составу 1-й РНА снисхождение, если он окажется в плену. Отбор военнопленных и остарбайтеров начался еще в Вайгельсдорфе. Проводил его полковник Тарасов-Соболев, посещавший индустриальные предприятия Циттау (для агентурной подготовки подобрали 200 человек). Затем отбор продолжился на фабриках Эшенбаха и Карлсбада[504].

Генерал Хольмстон позирует у своего автомобиля. Лихтенштейн, 1945 г.

По воспоминаниям Смысловского, 80 % его формирований составили бывшие «подсоветские» граждане, 20 % — белоэмигранты, в основном офицеры[505].

Разумеется, создавая свою армию, Борис Алексеевич нуждался в офицерских кадрах. Бывших советских офицеров он не спешил назначать на командные должности. Пример с ВС КОНР был перед глазами. Смысловский знал, какое место там отвели белой эмиграции и как в целом относились к ней во власовском движении, несмотря на все попытки сгладить острые углы противоречий.

В то же время Борис Алексеевич не был в восторге и от некоторых офицеров-эмигрантов, многие из которых безнадежно отстали в профессиональной подготовке, хотя и посещали всевозможные курсы по повышению квалификации (в основном ротные и батальонные). Высшие военно-научные курсы в Белграде и Париже, в силу объективных причин, не были в состоянии целенаправленно работать на поток и выпускать офицеров, прошедших всестороннюю практическую и теоретическую подготовку, актуально бы отвечавшую высоким требованиям квалифицированных специалистов германского Генштаба[506].

Белоэмигранты также не всегда обладали полноценным фронтовым опытом современной войны, не говоря уже о разведывательной деятельности оперативного значения, направленной на обеспечение достоверной информацией различных родов войск, и действиях в составе частей специального назначения в интересах Верховного главнокомандования, чем и занимался Смысловский. Положение у Бориса Алексеевича было тяжелым. Выбора у него не было. Он стал принимать бывших царских офицеров в свою армию, добиваясь для них соответствующих должностей и званий.

В 1-й РНА назначение на командные должности сразу получили офицеры, ранее работавшие со Смысловским в Зондерштабе «Р». Но командирских кадров все равно не хватало. Еще в марте 1945 г., когда шло формирование «Зеленой армии», на Бориса Алексеевича вышел с предложением председатель Объединения русских воинских союзов (ОРВС) генерал-майор A. A. фон Лампе. Суть его инициативы заключалась в том, чтобы спасти членов своей организации (около 2500 чел.) и пополнить ими ряды разведывательных частей Смысловского[507].

Необходимо подчеркнуть, что еще зимой 1945 г. для ОРВС наступили очень трудные дни. «Я к февралю 1945 года ясно увидел, — вспоминал фон Лампе, — что оставаться в Берлине далее невозможно, так как поток различных повторных мобилизаций начал уже приближаться и к нам, иностранцам, и передо мною стояла определенная угроза попасть в ряды германского фольксштурма, на который должна была быть возложена оборона города. Такое применение меня и находившихся под моим руководством русских военных организаций было для нас совершенно неприемлемо, и потому я дал сигнал всем, кто к моим решениям прислушивался, начать уход на юг и запад…»[508]

Прошение фон Лампе о помощи, адресованное Смысловскому, выглядит весьма симптоматично. Хотя Алексей Александрович немало сделал, чтобы эмигранты вошли в состав РОА и не чувствовали себя там на правах униженных, окончательно сделать этого не удалось. Власов, как известно, не подписал корректный вариант «Обращения к бывшим солдатам и офицерам Белых армий» (подготовленный главой ОРВС), чем оттолкнул от себя известную часть представителей русской военной эмиграции. Даже персональное вступление фон Лампе в резерв генералов РОА (что имело, конечно, пропагандистское значение) не устранило двойственности, сопровождавшей непростые отношения русского офицерского корпуса с власовцами[509].

21 марта 1945 г. председатель ОРВС, уже осведомленный о формировании 1-й PHА и проблемах, связанных с ее созданием, обратился к Смысловскому с письмом:

«Многоуважаемый Борис Алексеевич!

С. Н. Ряснянский сказал мне, что Вам, для осуществления Вашей большой работы, нужны офицеры генерального штаба.

Считая, что в настоящий, исторический для России момент каждый из нас должен напрячь все свои силы — я как офицер генерального штаба готов предоставить себя в Ваше распоряжение.

Крепко жму Вашу руку, искренне уважающий Вас…»[510]

К концу марта 1945 г. фон Лампе лично приехал в штаб Смысловского, находившийся тогда в Вольхаузене. После коротких переговоров Борис Алексеевич (располагавший связями в ОКХ) согласился помочь ОРВС. «Чинам РОВСа, — писал он, — был указан маршрут и выданы соответствующие проездные бумаги»[511]. Конечно, такая возможность предоставлялась не всем, поскольку оформление большого количества командировочных документов, тем более в одну сторону, могло привлечь лишнее внимание к Смысловскому. Очевидно, что часть членов ОРВС просто влилась в состав 1-й Русской национальной армии. Однако самое главное — свыше 2000 человек избежало принудительной мобилизации в немецкое народное ополчение — фольксштурм.

Среди офицеров, оказавшихся на командных должностях в 1-й РНА, были чины из Русского охранного корпуса, 28 января 1945 г. юридически включенного в ВС КОНР. 16 февраля 1945 г. личному составу РОК приказали нашить на форму нарукавные шевроны РОА. Уже сами по себе эти приказы приводят к мысли, что командованию корпуса вряд ли разрешалось «делиться» офицерами, которых не хватало армии Власова (особенно младших командиров). И тем не менее, чины РОКа в 1-й РНА появились, а некоторые из них даже вошли в штаб Смысловского. В связи с этим появляется повод говорить о том, что Борис Алексеевич через ОКХ подбирал для себя недостающие кадры. Очевидно, что Смысловский, преследуя свои цели, действовал в обход ВС КОНР.

К концу марта 1945 г. более-менее обозначились контуры армии Смысловского, хотя процесс формирования 1-й РНА был еще только в начальной стадии, и до его окончания было слишком далеко, а времени уже совсем не оставалось. Примерно в это время произошло очень неприятное событие — в марте 1945 г. гестапо арестовало 26 солдат и офицеров Смысловского. В их числе, как уже нами отмечалось, был Б. С. Рихтер, заподозренный спецслужбами СС в шпионаже в пользу СССР. Можно только гадать, сколько усилий пришлось приложить Борису Алексеевичу, чтобы добиться освобождения своих сотрудников и отвести от себя новые подозрения в двурушничестве. Несмотря на крайне сложную ситуацию и неоднократные допросы в гестапо, Смысловский вновь удачно вышел из довольного тяжелого положения[512].

В конце первой декады апреля 1945 г. некоторая часть мероприятий по формированию штаба и частей 1-й РНА была завершена. Управление армии Смысловского выглядело так:

командир (командующий) частей особого назначения 1-й восточной группы фронтовой разведки Генерального штаба ОКХ — генерального штаба генерал-майор вермахта Артур Хольмстон;

начальник штаба — Генерального штаба полковник С. Н. Ряснянский;

начальник оперативного отдела (I А) — Генерального штаба майор (затем — Генерального штаба подполковник) Е. Э. Месснер;

начальник отдела материально-технического обеспечения (I В) — майор вермахта В. Ф. Климентьев;

начальник разведывательного отдела (I С) — подполковник К. Е. Истомин;

начальник контрразведывательного отдела — майор С. К. Каширин;

комендант штаба — подполковник И. А. Колюбакин;

командир охранного батальона штаба — полковник Манакин;

заместитель командира охранного батальона и начальник личного конвоя командира (командующего) — майор Г. А. Теславский;

1-й адъютант командира — обер-лейтенант А. И. Рогожников;

2-й адъютант командира — лейтенант Г. П. Неронов;

начальник отдела снабжения — подполковник Н. К. Кондырев;

командир 1-го полка особого назначения — полковник Тарасов-Соболев;

командир 2-го полка особого назначения — полковник Г. Г. Бобриков[513].

Кроме русских военнослужащих, в штабе и частях Смысловского служило 20 немцев: 1 майор, 2 капитана, 2 лейтенанта, 3 унтер-офицера и 11 ефрейторов (причем нижние чины являлись водителями грузовых автомашин). Общая численность армии Бориса Алексеевича, по словам Генриха Блюмера, находившегося при штабе 1-й PHА, в конце марта 1945 г. составляла около 3 тыс. человек[514]. Смысловский приводил другие данные — 6000 человек[515]. Вместе с тем, он обращал внимание на то, что в начале апреля 1945 г. его формирующиеся части попали под бомбардировку и понесли потери[516].

Б. А. Смысловский со своими адъютантами Г. П. Нероновым (слева) и А. И. Рогожниковым (справа). Руггель, май 1945 г.

Армия Бориса Алексеевича, конечно, была достаточно пестрой. Здесь были представители разных национальностей, русские эмигранты и «подсоветские» граждане. Кроме того, у некоторых офицеров были жены и дети, которые наравне со всеми терпели тяготы и лишения последних недель войны. Однако несмотря на это, формирование Смысловского было и оставалось сугубо разведывательным. Безусловно, личному составу 1-й РНА не хватало оружия, специальных средств, обмундирования и продовольствия. Но Смысловский постарался обеспечить своих людей всем необходимым, что в той ситуации было очень непросто.

Несомненно, морально-психологическое состояние военнослужащих 1-й РНА оставляло желать лучшего. Огромное нервное напряжение, стресс, страх, сомнение и в некоторых случаях отчаяние были заметны на человеческих лицах. Все прекрасно понимали: война идет к концу, советские части и соединения ведут бои на подступах к Берлину, с запада к столице рейха приближаются войска англо-американских союзников. И все-таки, даже в такой тяжелейшей ситуации, офицеры пытались сохранять выдержку, поддерживать дисциплину у личного состава и не поддаваться панике. Заброска агентов в советский тыл продолжалась практически до самого отхода в Лихтенштейн, о котором, кроме Смысловского и его адъютантов, в штабе 1-й РНА никто ничего не знал, включая начальника штаба.

В первой декаде апреля 1945 г. Борис Алексеевич отдал приказ по армии об отходе на юг Германии. Первыми свое место дислокации покинули части, находившиеся в населенных пунктах Бад-Эльстер и Вольхаузен (подразделения 1-го и 2-го полков особого назначения). Путь их лежал в направлении баварского города Ландсхут, где они должны были соединиться и продолжать идти — через Мюнхен — на юго-запад[517]. 16 апреля 1945 г. первые подразделения «смысловцев» достигли деревни Энгентрит, в районе города Мемминген, где остановились, ожидая подхода других частей и новых указаний[518].

18 апреля 1945 г. Смысловский провел совещание с некоторыми офицерами штаба и командирами 2-го полка. На совещании также присутствовало руководство разведшколы в Эшенбахе. Не скрывая, какая сложилась обстановка (танковые части армии США находились в 10 км от Эшенбаха и в 20 км от Нюрнберга, а советские войска 16 апреля начали Берлинскую наступательную операцию), он сказал:

«Капитуляция Германии неизбежна. Нам нельзя пассивно ждать развязки. При данном положении необходимо выиграть время. Приказываю продвигаться к нейтральной швейцарской границе. Местом концентрации назначаю г. Мемминген»[519].

В тот же день Смысловский выступил перед офицерским составом разведшколы в Эшенбахе. Бывший лейтенант вермахта Михаил Рогачевский вспоминал короткую речь, произнесенную Борисом Алексеевичем:

«Германия гибнет. И мы, русские националисты, остаемся без помощи. Мы должны пробиваться на юг Германии, должны объединиться с другими войсками, и если это удастся, мы скажем, в чем мы нуждаемся. Дорога каждая минута. Вы слышите канонаду. В 2 часа вы должны выступить… Вы смелые и стойкие. С нами Бог»[520].

По словам Рогачевского, личный состав разведшколы в Эшенбахе (прекратившей свою деятельность) выступил ночью. Была сформирована колона приблизительно из 500 человек, куда, помимо солдат и офицеров, также входили женщины и дети. Колонна очень медленно двигалась на юг Германии. Транспортных средств не было. Смысловский отдал приказ офицерам, чтобы военнослужащие двигались только по проселочным дорогам, так как шоссейные магистрали постоянно подвергались налетам с воздуха[521].

В 1-ю РНА, как писал С. К. Каширин, должны были войти Русский охранный корпус в Сербии (более 5000 человек) генерал-лейтенанта Б. А. Штейфона и 3-я дивизия ВС КОНР генерал-майора М. М. Шаповалова (около 10 000 военнослужащих-новобранцев)[522]. Некоторые историки считают эти действия Бориса Алексеевича вымыслом, поскольку он никогда не объяснял, кто и когда ему отдал такой приказ, и что подобное предприятие, якобы согласованное с ОКХ, представляется необоснованным и не имеющим юридического смысла, так как эти соединения входили в состав ВС КОНР[523].

Вместе с тем, Смысловский, как уже отмечалось, в марте 1945 г. совершенно не обращал внимания на ВС КОНР, и подбирал для своей армии необходимые кадры. Действовал он с согласия начальника III отдела ОКХ «Иностранные армии Востока» генерал-майора Р. Гелена и при поддержке начальника штаба «Валли-I» подполковника В. Бауна. Благодаря их связям и влиянию в ОКХ, Борис Алексеевич получил разрешение переподчинить себе эти соединения. Более того, именно Гелен и Баун, как замечают лихтенштейнские исследователи, санкционировали выход армии Смысловского к границе нейтральной Швейцарии, обеспечив для нее надежное прикрытие[524].

Вопрос о том, насколько решение ОКХ о переподчинении РОКа и 3-й дивизии ВС КОНР Смысловскому было юридически обосновано, особой трудности не вызывает. Не следует забывать, что Третий рейх до самых последний дней своего существования был государством компетенций, в котором шла постоянная борьба за приобретение властных полномочий, как между различными инстанциями, так и внутри самих этих инстанций. В одном и том же ведомстве могли приниматься диаметрально противоположные решения, входящие друг с другом в противоречие, однако каждое из этих решений, тем не менее, формально имело юридическую силу. Поэтому переподчинение Смысловскому корпуса Штейфона и дивизии Шаповалова было вполне «законно» с точки зрения ОКХ.

Разумеется, возникает другой вопрос: на каком основании немцы могли так поступать, ведь армия Власова, получив статус союзнической, вроде бы целиком и полностью была отделена от вермахта, а если и была связана с ним, то только в порядке оперативного подчинения? Однако оперативное подчинение ВС КОНР вермахту было явлением формальным. Соединения ВС КОНР, как отмечает историк С. И. Дробязко, «располагали лишь внутренней автономией, в то время как вопросы, связанные с обеспечением их вооружением, боеприпасами, горючим и всеми видами довольствия, пополнением личным составом и использованием, оставались в сфере компетенции германского командования»[525]. То есть реально речь идет почти о полном подчинении ВС КОНР немцам, за исключением идеологии. Но ОКХ взгляды власовцев к этому времени абсолютно не волновали (как и возможные протесты Власова по поводу боевого применения его дивизий). Именно немцы определяли, куда и какие соединения направлять, кому их передавать и где использовать.

Можно говорить, что приказ ОКХ о переподчинении двух соединений ВС КОНР Смысловскому был необоснованным и ошибочным. Но дальнейшие события, произошедшие с генералом Власовым и его подчиненными, свидетельствуют как раз об обратном.

Зачем Борису Алексеевичу понадобилось подчинять себе корпус Штейфона и соединение Шаповалова? Видимо, Смысловский возлагал некоторые надежды на то, что примкнувшие к нему РОК и 3-я дивизия ВС КОНР несколько увеличат шансы личного состава соединения, если дело дойдет до прямого боевого столкновения с войсками союзников. И он, зная всю шаткость своего положения, приложил все усилия, чтобы включить соединения в состав своей армии, и формально этого добился.

Смысловский вспоминал: «Апрель 1945 года. Трагические дни Германской Ставки. Я приехал получать последние распоряжения… Я получил приказы о передаче в мою армию Русского корпуса (Шутцкора) и 3-й дивизии РОА[526] генерала Шаповалова. Надо было спасать все, что еще можно было спасти. Положение было критическое.

Я принял решение пробиваться на запад и уходить в нейтральную Швейцарию.

Выполняя мои директивы, мой начальник штаба, генерального штаба полковник Ряснянский повел кадры Первой русской национальной армии в направлении на Мемминген. Туда же я решил направить и переданный мне Русский корпус.

Установить телефонную связь с немецким штабом того района, где находился Русский корпус, не было никакой возможности, а поэтому я, по совету Ставки, выслал нарочного курьера. Капитан С. выехал, снабженный приказом и специальным предписанием немецким штабам не препятствовать движению Корпуса и дать ему возможность выйти из боя, если он находится на линии огня»[527].

Смысловский далее пишет, что генерал-лейтенант Б. А. Штейфон (скончавшийся 30 апреля 1945 г.) унес с собой в могилу тайну, получил ли он или не получил приказ ОКХ о присоединении к 1-й РНА. Борис Алексеевич не случайно заостряет внимание на этом моменте, поскольку некоторые подразделения 1-го и 2-го полков особого назначения, первыми покинувшие свое место дислокации в первой декаде апреля 1945 г., с 16 по 25 апреля, около 10 дней ждали подхода соединения Штейфона в районе города Мемминген. Однако ожидание оказалось тщетным. Корпус в назначенный район не вышел[528].

Возможность того, что командование РОКа знало о подчинении 1-й РНА, исключать нельзя, так как Смысловскому еще в марте 1945 г. удалось наладить связь с соединением Штейфона. Как уже отмечалось, некоторые офицеры прибыли в 1-ю РНА из РОКа. Это, в частности, И. А. Колюбакин, Е. Э. Месснер, граф Н. А. Коновницын, А. И. Войнаховский, С. Л. Донсков, В. Ф. Жуков, Г. Симон-Томин, работавший в корпусной газете «Борьба» и выходивший на соединение с армией Смысловского с редакционной группой (10 человек). Данные фамилии были выявлены на основе сравнительного анализа имен и фамилий чинов РОКа со списком военнослужащих 1-й РНА и гражданских лиц, интернированных в Лихтенштейне, а также со списком членов Суворовского союза. Нужно сказать, что «лихтенштейнский список» содержит в себе информацию только об интернированных лицах и, следовательно, не дает полной картины того, сколько корпусников могло находиться в 1-й РНА. В любом случае исследование в этом направлении должно быть продолжено, так как есть основания полагать, что в формировании Бориса Алексеевича были и другие военнослужащие корпуса генерал-лейтенанта Б. А. Штейфона[529].

Однако вернемся к драматическим дням апреля 1945 г. Отход 1-й РНА к швейцарской границе осуществлялся в невероятно тяжелых условиях. Колонны частей и подразделений Смысловского неоднократно попадали под удары американской авиации, от чего росли боевые и санитарные потери. Оказать какую-либо помощь раненым, быстро эвакуировать их в ближайший госпиталь не было никакой возможности. Весь грузовой автотранспорт изначально был отдан подразделениям 1-го полка особого назначения. Но в скором времени многие машины были уничтожены в результате бомбардировок, и тем, кому удалось выжить, пришлось вторую половину пути преодолевать в пешем порядке.

В еще более ужасных условиях совершала марш колонна, в которой двигался личный состав из бывшей разведшколы в Эшенбахе. Михаил Рогачевский, находившийся в этой колоне, рассказывал о весьма печальных эпизодах, происходивших на его глазах:

«… С первого дня пути были отставшие, с кровоточащими ранами на ногах они садились на краю дороги и смотрели безразличными взглядами вослед колоне, которая двигалась дальше. Звук канонады был слышен где-то рядом… На горизонте были видны большие пожары, которые лизали небо огненными языками… Мы шли молча»[530].

По воспоминаниям В. Ф. Климентьева, армия Смысловского представляла собой некое подобие сброда, и весь марш был «очень похож на кинематографическую картину необычных приключений». Своим «бурным поведением» эшелон «смысловцев» якобы стяжал себе такую «славу», что немецкие железнодорожники нигде его не задерживали, а «станции хотели поскорее его пропустить»[531].

Но, во-первых, части 1-й РНА, за исключением редакционной группы газеты «Борьба», двигались на машинах или в пешем строю. Во-вторых, на железных дорогах Рейха, постоянно подвергавшихся ударам бомбардировочной авиации США, постоянно случались заторы, некоторые станции и магистрали были уничтожены. О быстрой переброске по железной дороге можно было только мечтать, хотя попытки преодолеть часть пути до Меммингена на поезде со стороны офицеров и солдат Смысловского предпринимались. Лейтенант вермахта Г. Симон-Томин, группу которого совершенно случайно подобрал полковник Тарасов-Соболев, 24 апреля 1945 г. сделал в дневнике следующую запись:

«С утра бомбят станцию, которая совсем близко от нас. Трещат тяжелые и сверхтяжелые аэропланные пулеметы, от взрывов бомб и зенитки трясется земля. Когда прекращается шум моторов и бомбежки, слышна глухая канонада артиллерии с близкого фронта. Выступим дальше, очевидно, не раньше вечера из-за обстрела…»[532]

К слову, сам Василий Федорович Климентьев в ходе марша почти всю дорогу просидел в грузовой штабной машине, и вместе с полковником Ряснянским бросил на произвол судьбы личный состав, о чем пишет Г. Симон-Томин[533].

Климентьев также писал, что создание Смысловским армии представляло собой «самый грубый блеф, нужный для интернирования в Лихтенштейне»[534]. Но создание 1-й РНА, санкционированное органами немецкой разведки, являлось секретной операцией по выводу разведывательных кадров Рейха, о чем Климентьев знал и чему совершенно не противился, поскольку сам хотел уйти на Запад (ведь его давно разыскивали органы госбезопасности СССР). Помимо Климентьева (который в 1920—30-е гг. работал на польскую разведку — «Дефизиву», а во время войны стал сотрудником персонального сектора во 2-м отделе Зондерштаба «Р»), трудности этого последнего марша преодолели еще немало интересных людей. Вот лишь некоторые из них.

Иван Мясоедов (известен был как профессор Е. Зотов), сотрудник абвер-II и РСХА. Считал себя противником большевиков, но, вместе с тем, и капиталистического мира, разрушить который, как он думал, можно с помощью распространения поддельных денежных знаков. Разведка СС поручила ему как талантливому живописцу и графику «изготовление фунтов стерлингов». Мясоедов выполнил задачу: поддельные фунты ничем не отличались от настоящих, и Великобритании, как утверждал С. Л. Войцеховский, «пришлось изменить их рисунок»[535]. Хотя Мясоедов не любил «западных плутократов», попасть в руки НКГБ СССР ему вовсе не хотелось. И когда немецкая военная разведка и СД занялись подготовкой к выводу своих кадров в Западную Европу, Мясоедов оказался в числе тех, кого следовало спасти. То, как он попал в армию Смысловского, до сих пор остается загадкой. Но само его появление в 1-й РНА, а затем в числе интернированных в Лихтенштейне лиц, говорит о многом.

Александр Бутенко (он же Масловский Василий Иванович), капитан вермахта, бывший преподаватель в Летценской контрразведывательной школе.

Александр фон Шуберт (клички «Шуберт» и «Александров», прозвище «Доктор») — бывший преподаватель в разведывательных школах Валга и Стренчи.

Алексей Хоментовский — бывший главный резидент Зондершатаба «Р» в резидентской области «С 1».

Анатолий Юркин (он же Леонид Васильевич Соболевский, он же Кравцов) — бывший резидент Зондерштаба «Р» в городе Дубно.

Антонина Челищева — бывшая сотрудница 2-го отдела Зондерштаба «Р».

Борис Золотун — бывший преподаватель стрелковой подготовки в разведшколах Валга, Стренчи, Мыза-Кумна, бывший начальник хозяйственной части в Вайгельсдорфе.

Борис Коверда (клички «Сергеев», «Василенко», «Сафонов»), знаменитый мститель, ликвидировавший убийцу Николая II — советского полпреда в Варшаве П. Л. Войкова. Бывший сотрудник осведомительного сектора 2-го отдела Зондерштаба «Р».

Василий Кукрицкий — бывший курьер украинского отдела Зондерштаба «Р».

Георгий Моисеев — бывший курьер резидентуры Зондерштаба «Р» в Киевском районе Киевской области.

Иван Смирнов — бывший начальник учебной части в разведывательных школах Валга и Стренчи.

Константин Подгорный — бывший штатный агент резидентуры Зондерштаба «Р» в городе Пинске.

Луциан Майборода — настоящее имя и фамилия Алексей Литвин, бывший изготовитель фиктивных документов Полтавской диверсионной школы.

Муса Юсупов (псевдоним «Низами»), лейтенант вермахта, бывший следователь и вербовщик в абвергруппе-101.

Петр Холявка — бывший курьер Зондерштаба «Р» в резидентской области «С».

Рихард Бенц — бывший сотрудник 104-й команды абвера, отвечавший за переброску агентуры в 1941–1943 гг., один из руководителей «мельдекопфа» в Зихельберге, переправлявшего агентов Вайгельсдорфской разведшколы[536].

Даже этот небольшой перечень показывает, какие люди собрались под началом Смысловского. Чтобы вывести разведчиков и агентов такого уровня на Запад, требовалось прикрытие. Да, 1-я РНА была пропагандистским названием, тем самым прикрытием, «блефом», который помог спастись многим коллаборационистам, в том числе и Климентьеву. Причем Смысловский всегда использовал это название именно в пропагандистских целях, так как с его стороны было бы глупо афишировать то, чем он занимался во время войны. В итоге тайная армия Смысловского оказалась более живучей, чем ВС КОНР, которые рассыпались в мае 1945 г.

К 23 апреля 1945 г. части 1-й РНА, сильно поредевшие за несколько предыдущих недель, вышли в район Меммингена, а некоторые подразделения — в район Кемптена. На отдых времени отводилось мало. 24 апреля колонны «смысловцев» продолжили путь к швейцарской границе. Г. Симон-Томин записал в дневнике:

«Днем, в 5 ч., выходим пешим порядком дальше на юг. Не отошли и одного километра от Кемптена, налетают на колонну самолеты и жестоко обстреливают. Несколько автомобилей горят. У нас в колонне двое убитых и больше десятка раненых. Через полчаса идем дальше. Всюду по дороге горящие автомобили, раненые и убитые. Идем всю ночь и к утру останавливаемся у городка Штауфен. Спим в сарае»[537].

Приблизительно в эти дни формирования Смысловского встретились с частями генерал-майора М. М. Шаповалова (всего 1,5 тыс. человек, остальные части соединения — численностью до 8,5 тыс. военнослужащих — были расформированы). По словам Бориса Алексеевича, Шаповалов получил два противоположных приказа — один из Ставки ВС КОНР, а другой — от командира русских разведчиков. Первый приказ требовал, чтобы генерал следовал в район Вангена — через Фюссен — в Чехословакию. А второй — чтобы он шел в Фельдкирх, на соединение с 1-й РНА. Попав в затруднительное положение, Шаповалов, не имевший на руках приказа, что он поступает в распоряжение Смысловского, продолжил выполнять директиву Власова и ушел в Чехию, где его взяли в плен и расстреляли просоветски настроенные партизаны[538].

Этого эпизода Борис Алексеевич касался в своих воспоминаниях дважды, и оба раза в рамках очерков, посвященных личности главнокомандующего ВС КОНР. Именно случай с 3-й дивизией ВС КОНР стал предметом последнего разговора, произошедшего между Власовым и Смысловским. Разговор состоялся по телефону, за несколько дней до того как части генерала Шаповалова повстречали колонны 1-й РНА. Беседа оказалась весьма показательной, поскольку в ней обнажился не только печальный итог личных отношений двух деятелей русского коллаборационизма, но и грядущий трагический финал всех сил русского сопротивления, вступивших в борьбу с большевизмом в годы Второй мировой войны. Смысловский воспроизводил этот разговор на основании личных записок:

«— У аппарата ген. X. [Хольмстон. — Примеч. авт.]. Хочу спешно говорить с ген. В. [Власовым. — Примеч. авт.].

— Здесь ген. Т. [Трухин. — Примеч. авт.]. Я вас слушаю. Здравствуйте. Ген. В. подойти к аппарату не может. У него важное совещание.

— Здравствуйте. Скажите, вам известна обстановка? Если известна, то что вы намерены делать?

— Да. Мы двигаемся, согласно приказа Главнокомандующего, в Чехословакию. Предполагаем совместно с чехами организовать фронт и ждать подхода американцев.

— Это безрассудство. Вспомните Колчака. Вы должны знать, что на Западном фронте были взяты тысячи пленных в форме РОА.

— Хорошо. А что вы предполагаете делать?

— Я иду на юго-запад, к нейтральной границе. Буду пытаться перейти швейцарскую границу. Мне переданы Русский корпус и Шаповалов.

— Шаповалову приказано идти на соединение с нами.

— Моя директива прямо противоположна.

— Подождите, я доложу Главнокомандующему.

— У аппарата ген. В. Т. передал мне разговор с вами. Кто отдал приказ о передаче вам 3-й дивизии?

— Германская главная квартира.

— Поздно. Я командую сейчас всеми русскими частями, и в этот исторический момент они должны выполнять только мои приказы.

— Разрешите доложить, что обстановка требует изменения ваших директив. Идти на восток — это безумие. Я, во всяком случае, иду на запад.

— Вы генерал вермахта и можете делать, что вам угодно. До свидания…»[539]^.

Попробуем разобраться в деталях этого разговора.

Видя большие потери среди личного состава, Смысловский прекрасно осознавал, в каком положении он находился. Силы его формирований были слишком малы, чтобы выдержать бой с регулярными войсками 1-й французской армии, которые уже перешли к операции по блокированию границы нейтральной Швейцарии. Насколько можно судить по обстановке, 1-я РНА нуждалась в поддержке, и включение 1,5 тыс. человек из 3-й дивизии ВС КОНР в состав армии Бориса Алексеевича увеличивало (хотя и ненамного) его шансы на прорыв. Формальное право на то, чтобы подчинить остатки дивизии, у Смысловского было. Но, столкнувшись с жесткой позицией Шаповалова, который отказался выполнять приказ ОКХ, Борис Алексеевич обратился в Ставку ВС КОНР.

Из разговора с генералом Ф. И. Трухиным Смысловскому стало известно, какие шаги намеревался предпринять Власов: «с чехами организовать фронт и ждать подхода американцев». Такой план показался Борису Алексеевичу безрассудством. И он поделился с Трухиным оперативной информацией о «тысячах пленных в форме» с нашивками РОА, захваченных американскими солдатами. Конечно, Смысловский мог преувеличивать количество пленных добровольцев, но суть вопроса заключалась в другом — надежды Власова и его окружения на мгновенный раскол в лагере союзников оказались тщетны[540]. Власов неоднократно пытался связаться с союзниками (первые попытки относятся еще к лету 1943 г.), посылал к ним своих представителей. Но ничего серьезного из этого не вышло. Академик М. И. Семиряга, ссылаясь на слова командующего 7-й американской армии генерал-лейтенанта А. Пэтча, отмечал: «если Власов воюет не за Гитлера, а против сталинского большевизма, то что же русские добровольцы делали на Атлантическом побережье и как можно оправдать жертвы, понесенные американской армией в сражениях с этими добровольцами»[541].

Кроме того, авторы склоняются к версии, что Смысловский, контактировавший с Геленом, получил от него информацию, какая судьба ожидает послевоенную Европу. Как известно, в конце января 1945 г., в последние дни наступления в Арденнах, органы немецкой военной разведки выкрали у британцев копию совершенно секретного плана операции «Затмение» (Eclips). Копия содержала сведения о новом устройстве Европы, причем на картах, прилагавшихся к ней, были обозначены страны и оккупационные зоны, остававшиеся под контролем союзников и СССР. В марте 1945 г. Гелен, прибывший на совещание в Пренцлау, ознакомил с документами командующего группы армий «Висла» генерал-полковника Готтхарда Хайнрици — вдумчивого и педантичного стратега, реакция которого была краткой: «Это смертельный приговор». По плану операции «Затмение» восточные и северо-восточные районы Германии, значительная часть Восточной Европы отходили Советскому Союзу[542]. А это означало одно: никакой войны против СССР союзники пока вести не собираются. Видимо, поэтому Смысловский постарался переубедить Трухина. Фраза «я иду на юго-запад» была попыткой указать на другой выход в сложившейся обстановке.

Борис Алексеевич также поставил в известность Трухина о передаче ему РОКа и 3-й дивизии ВС КОНР. Это сообщение, скорее всего, оказалось неожиданным, почему Трухин и позвал к телефону Главнокомандующего ВС КОНР. Власов, по-видимому, был в шоке, узнав такие известия, ведь он только-только подчинил себе формирования генерал-майора Т. Н. Доманова и XV казачий кавалерийский корпус СС и готовил приказ о сосредоточении всех войск КОНР в районе западнее австрийского города Линца.

Борис Алексеевич говорил о необходимости изменения планов Ставки ВС КОНР. Но Власов остался глух к его предложению и произнес слова, исполненные трагического пафоса: «Поздно. Я командую сейчас всеми русскими частями, и в этот исторический момент они должны выполнять только мои приказы».

Смысловский посчитал решение Власова безумием, которое приведет к гибели не только его, но и людей, идущих за ним. Дальше вести дискуссию не имело смысла. Власов остался непреклонен. Борис Алексеевич сказал, куда он собирается уходить, и прекратил разговор…

Что касается действий генерал-майора М. М. Шаповалова, то, возможно, он и хотел перейти к Смысловскому, однако пожелал сохранить верность Власову и вскоре заплатил за это своей жизнью.

К концу апреля 1945 г. ситуация для 1-й РНА стала еще более угрожающей. Части 6-го армейского корпуса США появились недалеко от Кемптена, а части 1-й французской армии вышли к Брегенцу. Французскому командованию скоро стало известно о находившихся в этом районе «немецких» войсках. Для их уничтожения были выделены подразделения, состоявшие из марокканских солдат. Смысловскому пришлось воспользоваться горными проходами и пересечь знаменитый по суворовскому походу «Чертов мост», чтобы оторваться от преследователей[543].

30 апреля личный состав 1-й РНА (до 1000 человек) вступил в город Фельдкирх. Здесь к армии Смысловского присоединились глава Дома Романовых — великий князь Владимир Кириллович со свитой, эрцгерцог Альбрехт Габсбург-Лотарингский, председатель Русского комитета в Варшаве С. Л. Войцеховский, первые лица вишистской Франции — маршал Анри Петэн и премьер-министр Пьер Лаваль, а также небольшая группа беженцев. Борис Алексеевич согласился взять под свою защиту всех титулованных особ после того, как к нему с просьбой обратился великий князь Владимир Кириллович: «Французы за мной охотятся. Не возьмете ли Вы меня с собой?». Майор вермахта Вениамин Пастушкевич (бывший преподаватель идеологической подготовки в разведшколах Валги, Стренчи и Вайгельсдорфе), пораженный тем, что вместе с армией идет великий князь, обращался к нему «царь» и целовал его руку[544].

30 апреля Смысловский провел в Фельдкирхе совещание, поставив перед штабом задачу — разработать операцию по переходу швейцарской границы. Как отмечает Фогельзанг, в этот день офицеры, наконец, узнали, что «должны были идти в Лихтенштейн»[545]. 1 мая части 1-й РНА были переведены в село Нофельс, где ожидали приказа. В течение суток проводилась тщательная разведка приграничной зоны. К концу 2 мая план перехода границы был подготовлен. В памяти 2-го адъютанта Смысловского, Георгия Неронова, этот день запомнился таким:

«2 мая 1945 г. Части Армии подошли к Швейцарской границе и расположились в селе Нофельс. Ночью намечен переход границы княжества Лихтенштейн. Вечереет. По частям отдан приказ не отлучаться. Командующий Армии выходит с двумя адъютантами из штаба отдохнуть и направляется в расположение частей. В автопарке кипит работа. Все машины должны быть на ходу. Идем вдоль расположений частей. Все заняты пересмотром и упаковкой своего скудного багажа. Настроение невеселое. Выходим на окраину села к берегу Рейна. Нас обгоняет машина с офицером для поручений, отправляющимся в Фельдкирх за Великим Князем. Германский офицер, занимающий оборону на данном участке, увидев издали генеральские красные отвороты, спешит навстречу с рапортом. Генерал обменивается с ним несколькими фразами, затем, взглянув на часы, быстро возвращается в штаб. Там уже ожидают с докладом офицеры, производившие днем разведку границы. Вызывается Начальник штаба. Через несколько минут выходит Нач. Штаба и приказывает собрать гг. офицеров. Значит, окончательное решение принято. Завтра прекращается наша вооруженная борьба»[546].

Рассказывая о последнем дне перед выходом в Лихтенштейн, Г. П. Неронов, по личным соображениям, не говорил о неприятных инцидентах, происходивших в 1-й РНА в течение всего марша, а также о том, какие отношения сложились у Смысловского с начальником штаба и некоторыми офицерами. Позволим себе остановиться на этих моментах, так как они имеют большое значение в деле объективного освещения истории 1-й РНА.

Коснемся, в первую очередь, личности Генерального штаба полковника Сергея Николаевича Ряснянского. Скажем сразу: мы выносим за скобки все предыдущие заслуги этого офицера Русской императорской армии и участника Белого движения на Юге России, так как к указанной теме они не имеют ни малейшего отношения[547]. К тому моменту, когда Ряснянский поступил на службу в 1-ю Русскую национальную армию германского вермахта, ни о какой доблести речь уже не шла. Во время Второй мировой войны этот человек ничем особенным себя не проявил, настоящего фронтового опыта (не говоря уже о разведывательном) он не имел. Уровень профессиональной подготовки Ряснянского (с 1939 г. гражданина Венгрии) давно оставлял желать лучшего. От того прославленного офицера, каким его рисуют некоторые историки, мало что осталось. Только благодаря Смысловскому Сергей Николаевич получил должность начальника штаба в 1-й восточной группе фронтовой разведки.

Слева направо: Г. Неронов, И. Смысловская, Б. Смысловский, В. Бюхель, А. Рогожников, Г. Клименко, А. Руссов. Лихтенштейн, пансион «Вальдек». 1945 г.

Борис Алексеевич возлагал немалые надежды на Ряснянского, как на известного генштабиста, знакомого с разведывательной работой, рассчитывал на его знания и опыт. Однако все вышло иначе.

Так называемые критические свидетельства Ряснянского, написанные им через 10 лет после войны, представляют собой набор необъективных и порою лживых измышлений, основанных на личной неприязни и зависти Сергея Николаевича к Смысловскому.

Например, утверждения Ряснянского, что армия Бориса Алексеевича состояла из «полуодетых и полуободранных людей», в количественном отношении не превышала 500–600 человек, присланных немцами в качестве парашютистов (а также группы остарбайтеров, штаба из 30 военнослужащих, запасной части из 50 человек, женщин и детей)[548], далеки от действительности. Из воспоминаний Генриха Блюмера — доверенного лица Смысловского — известно, что части 1-й восточной группы фронтовой разведки в численном отношении составляли около 3 тыс. человек (те же самые данные приводят лихтенштейнские историки Клаус Гримм и Петер Гайгер)[549].

Сомневаться в данных, приведенных Блюмером, нет смысла. Многие германские соединения образца марта — апреля 1945 г. имели примерно такую же численность. Так, в составе XI танкового корпуса СС, представленного в последние недели войны самыми разношерстными формированиями, действовали танковая дивизия «Мюнхеберг» в составе 2867 человек и панцергренадерская дивизия «Курмарк» численностью 2375 человек[550]. Смысловский же, когда создавал свою армию, находился в относительно выгодных условиях: численность личного состава его соединения на конец марта вполне могла достигать 6000 человек[551].

Солдаты и офицеры 1-й РНА, несмотря на множество проблем с вооружением, обмундированием и продовольствием, были неплохо подготовлены к маршу. Такой вывод можно сделать из воспоминаний лейтенанта Михаила Сохина. Он отмечал: «Мы были в высшей степени хорошо вооружены…»[552].

Слева направо: Г. Неронов, сотрудник лихтенштейнской полиции, Г. Клименко, И. Смысловская, Б. Смысловский, А. Рогожников, А. Руссов. Гемпин, Лихтенштейн, 3 мая 1945 г.

Разумеется, когда 1-я РНА готовилась войти в Лихтенштейн, внешний вид и морально-психологическое состояние военнослужащих были далеки от идеального. Но подобный вид имели тогда многие немецкие формирования, причем некоторые из них и вовсе представляли убогое зрелище. Например, историк Р. Кросс дает потрясающую картину разложения вермахта в апреле — мае 1945 г.: «Дороги были забиты немецкими войсками, готовыми сдаться первому попавшемуся американскому солдату. А в тылу поднимали пыль длинные колонны военнопленных, зачастую под командованием своих же собственных офицеров. Пар поднимался от их взмокших от пота шинелей. Никто не обращал на этих людей внимания, и никто из них далее не пытался бежать»[553].

В армии Смысловского, действительно, были полуодетые и полуободранные люди, но это после того как личный состав завершил тяжелейший марш и пересек границу княжества.

Пристрастными являются утверждения Ряснянского о полной неспособности подчиненных Смысловского к боевым действиям[554]. На основании чего Сергей Николаевич пришел к таким выводам, из его записок понять сложно. Для определения боеспособности — особенно разведывательных частей, имеющих свою специфику, — ему следовало, по меньшей мере, подробно сказать, имели ли офицеры и солдаты опыт боевых действий, насколько хорошо они знали свое вооружение, специальные средства и т. д. Но Ряснянский ограничился обобщением, рассказом о неких людях, присланных в качестве будущих парашютистов. Между тем, в 1-й РНА были военнослужащие, прошедшие специальную подготовку, принимавшие участие в боевых действиях в составе особых подразделений и команд, выполнявшие специальные задания.

К примеру, весьма показательна в этом смысле биография Георгия Клименко, начавшего карьеру разведчика с должности переводчика при местной комендатуре. За годы войны Георгий Владиславович не раз выполнял задания СД и абвера, участвовал в антипартизанских операциях, когда служил в 1-й Русской национальной бригаде СС «Дружина», получил несколько тяжелых ранений (в частности, в одном из боев осколками танкового снаряда ему раздробило кость правой ноги, от чего он до конца жизни хромал)[555]. В 1945 г. обер-лейтенанту Клименко исполнилось 23 года, а боевого разведывательного опыта у него было куда больше, чем у Ряснянского.

Более того, костяк офицерского состава 1-й РНА составляли бывшие сотрудники Зондерштаба «Р», давно работавшие со Смысловским. Здесь можно вспомнить таких специалистов, как Борис Золотун, Алексей Хоментовский, Рихард Бенц, Сергей Каширин, Георгий Неронов и др. Опыт их подготовки был высокий, и они им делились с рядовыми и унтер-офицерами, проходившими интенсивные разведывательные курсы.

Говоря о личном составе частей Бориса Алексеевича, обратим внимание на то, что основу его армии составили те военнослужащие, которые еще до создания 1-й PHА обучались в Вайгельсдорфе и Эшенбахе. С августа 1944 г. по январь 1945 г. через одну Вайгельсдорфскую разведывательную школу прошло от 1,5 до 2,5 тыс. человек. И это не считая разведывательных подразделений и диверсионных групп, обучавшихся по отдельной программе или уже действовавших на Восточном фронте.

Еще в Вайгельсдорфе Смысловский приступил к подготовке кадров для ведения повстанческих действий на территории Восточной Европы и СССР. В Эшенбахе эта работа продолжилась. Для ведения партизанской войны, как и положено в таких случаях, отбирались люди, имевшие боевой опыт и ходившие за линию фронта. В апреле 1945 г., когда проходило формирование 1-й РНА, у Смысловского, безусловно, имелись подготовленные боевые кадры, в противном случае запланированный отход в Лихтенштейн не имел бы шансов на успех.

Откровенно лживыми являются заявления Ряснянского о том, что в течение второй половины апреля Смысловский дважды хотел избавиться от подчиненных. В первый раз, когда он якобы сообщил о желании германского командования отправить строевой состав в чешские горы для партизанских действий, а второй — когда он якобы пытался убедить офицеров в необходимости сдаться французским войскам в Западной Баварии. Обе «инициативы» якобы отвергли офицеры штаба ввиду их несуразности[556].

Во-первых, возмущение Ряснянского по поводу желания германского командования направить части 1-й PHА в чешские горы для ведения партизанских действий может только удивлять. Возникает ощущение, что Сергей Николаевич так и не понял, где он оказался. Ведь это была не служба в пограничной страже в Королевстве СХС, не работа в должности преподавателя военных наук в Николаевском кавалерийском училище в Белой Церкви, а служба в должности начальника штаба 1-й восточной группы фронтовой разведки особого назначения Генерального штаба ОКХ, часть личного состава которой как раз готовили для повстанческих действий. Сам Ряснянский носил псевдоним «Репнин» и обязан был выполнять указания, поступавшие от органов немецкой разведки и своего командира[557].

Во-вторых, Смысловский совершенно не собирался сдаваться в плен. Как пишет Фогельзанг, «Хольмстон не хотел капитулировать перед американцами или французами так как была слишком велика вероятность, что его сдадут Красной армии»[558].

Помимо этого, Борис Алексеевич, державший при себе двух польских и одного английского офицеров, продумывал варианты, как их лучше использовать, чтобы найти для своей армии убежище. Смысловский планировал отправить их вместе с Блюмером в Швейцарию для установления контакта с англичанами. Но в Меммингене он отказался от этого плана, так как возникли трудности с переходом границы. К тому же, как вспоминал Генрих Блюмер, если бы не удалось проскочить в Лихтенштейн, три иностранных офицера могли бы выступить посредниками в переговорах с американцами или французами[559].

Словом, Борис Алексеевич о плене даже не помышлял. В отличие от Власова, он знал о договоренности союзников выдавать русских коллаборационистов советской стороне.

Генерал Б. А. Смысловский в Лихтенштейне. 1945 г.

И, в-третьих, нелепыми выглядят заявления Ряснянского о том, что офицеры штаба могли отвергать какие-либо инициативы Смысловского, считать их несуразными. Исходя из этой абсурдной логики, следует, что именно штаб во главе с Ряснянским принял решение идти в Лихтенштейн. Однако это было не так.

Борис Алексеевич прочно держал власть в своих руках и никому не давал спуску, о чем свидетельствует такой факт. Во время марша в некоторых подразделениях 1-й РНА появились тенденции к разложению. Крайне изнурительные переходы, постоянные удары авиации по колоннам негативно отражались на моральном состоянии военнослужащих. Наряду с этим, в самые трудные дни марша, за несколько дней до подхода к нейтральной границе Швейцарии обострились отношения между офицерами-эмигрантами и группой, состоявшей из бывших советских офицеров и солдат. Эмигранты стали подозревать, что в частях действуют «коммунистические шпионы и комиссары». Вскоре поступили сведения о дезертирстве восьми человек, еще 20 готовились к побегу, но сбежать так и не сумели. Борис Алексеевич приказал штабу исключить этих людей из списков части и расстрелять. Еще два человека было расстреляно в Оберштауфене. Приговор привели в исполнение перед строем. Эти карательные меры достигли цели: больше желающих нарушать порядок и дисциплину не было[560].

Надо сказать, что в последние месяцы войны, когда в германской армии все чаще отмечались случаи деморализации и дезертирства, расстрелы стали частым явлением. Подразделения полевой жандармерии и отряды СС беспощадно вешали на деревьях солдат и офицеров, покинувших свои части[561]. Смертные приговоры, отмечает историк П. Гайгер, выносились и в войсках КОНР, где также боролись с «советскими шпионами» и «разложенцами», которых становилось все больше[562]. Немецкий исследователь Роланд Кальтенэггер, в частности, приводит факт деморализации военнослужащих частей 1-й дивизии ВС КОНР генерал-майора C. K. Буняченко. «В подразделениях дивизии, — пишет он, — отмечался упадок сил и недостаток дисциплины. Солдаты грабили население, уходя к баварско-чешской границе. Части их удалось даже просочиться в Баварию»[563].

Собственно говоря, на этом фоне эксцессы, произошедшие в 1-й РНА, выглядят обычным явлением, с той лишь существенной разницей, что Смысловскому удалось железной рукой восстановить порядок и двигаться дальше.

А вот о том, как себя проявил полковник Ряснянский во время марша, знают немногие. Борис Алексеевич, доверив ему командование частями своей армии (о чем он, кстати, пишет прямо: «Выполняя мои директивы, мой начальник штаба, ген. штаба полковник Ряснянский, повел кадры Первой Русской Национальной Армии в направлении Меммингена»[564]), надеялся, что пока он будет решать последние вопросы в ОКХ, Сергей Николаевич выведет людей в назначенный район и будет строго и точно выполнять все поступающие приказы. Но на деле все вышло иначе. В дневнике лейтенанта Г. Симона-Томина, шедшего на соединение с 1-й РНА, встречаем запись от 19 апреля 1945 г.:

«…Штаб сматывается и уезжает, а с нами как-то потом разыгрывается "Венская" история. Наконец, обещают сегодня автомобиль в 1 ч. дня, но этому ни я, ни другие не верят.

А вот как уедет начальник штаба, то пропадет и последняя надежда на чью-либо помощь, и тогда опять надо будет действовать только по собственной инициативе.

…5 ч. вечера. Штаб уезжает маленьким грузовиком. О нас не думают, спасая свою шкуру. Теперь ясно, что о нашей шкуре нам надо самим заботиться»[565].

Может быть, полковник Ряснянский потом прислал автомобиль, чтобы подобрать группу Г. Симона-Томина? Находим в дневнике запись от 21 апреля 1945 г.:

«Мы окончательно брошены. Перекрестились и сели в поезд, который идет только до Фрайзинга, а там будем пробираться путями, указанными нам Богом…»[566].

Следующая запись — от 23 апреля 1945 г.:

«Случайно встречаю полковника Соболева и получаю приказ немедленно включиться в его колонну, идущую на юг»[567] (т. е. на четвертые сутки после того, как Ряснянский и некоторые офицеры штаба бросили группу из газеты «Борьба», Г. Симон-Томин случайно встретил командира 1-го полка особого назначения полковника Тарасова-Соболева).

Такими же лживыми следует признать утверждения Ряснянского (а вместе с ним и В. Ф. Климентьева), что подчиненные Смысловского носили на немецким мундирах шевроны РОА, и даже (как заявляет Климентьев) срывали их накануне перехода границы, заменяя спешно нашитыми трехцветными ленточками[568].

Против заявлений Ряснянского и Климентьева свидетельствуют фотографии, сделанные в Лихтенштейне Эмилем Брунером, Оскаром Брунхартом и Эдуардом фон Фальц-Фейном. На этих снимках очень хорошо видно, что офицеры и солдаты армии Смысловского на левом рукаве кителей носили тканый шеврон с цветами национального флага России («смысловцы» носили его еще осенью 1941 г., например, в Валгской разведшколе, что подтверждается данными оперативной группы Управления контрразведки «СМЕРШ» 2-го Прибалтийского фронта; Ряснянский тоже носил шеврон с российским триколором, и это запечатлено на снимке, где Борис Алексеевич приветствует митрофорного протоиерея Давида Чубова). Ефрейторы и обер-ефрейторы пришивали шеврон с российским триколором выше шеврона, обозначавшего их ранг. Выбор такого шеврона был очевиден: Смысловский совершенно не хотел, чтобы возникали какие-либо ассоциации с ВС КОНР.

В телефонном разговоре с Ф. И. Трухиным он не случайно сказал: «…на Западном фронте были взяты тысячи пленных в форме РОА»[569]. Понятно, речь идет не о форме, так как у всех она была стандартная — полевая униформа (цвет — Feldgrau), а именно о шевронах.

Разумеется, никакие трехцветные ленточки никто не пришивал. Личному составу 1-й РНА было не до ленточек: люди настолько вымотались во время переходов по горной местности, что валились с ног от усталости. Кроме того, будь у военнослужащих 1-й РНА ленты на рукавах, это непременно бы зафиксировали лихтенштейнцы, для которых война началась и окончилась в ночь со 2 на 3 мая 1945 г. и которые с интересом наблюдали за каждым шагом интернированных.

«Смысловцы» могли срывать символы вермахта — орлов со свастиками, которые пришивались над правым нагрудным карманом кителя. И это, кстати, подтверждают лихтенштейнские фотографии.

Ряснянский также писал, что Смысловский объявил о переименовании «Зеленой армии» в 1-ю Русскую национальную армию накануне перехода в Лихтенштейн, на совещании в штабе, приблизительно в период с 30 апреля по 2 мая[570]. Однако в дневнике Г. Симона-Томина, на который мы уже ссылались, есть запись, относящаяся к 25–27 апреля 1945 г., где офицер прямо называет Смысловского командующим Первой русской армией[571]. Получается весьма забавная ситуация: лейтенант Г. Симон-Томин, только 2 дня назад присоединившийся к 1-й РНА, знает, как называется соединение, а начальник штаба — не знает.

И, наконец, Ряснянский «честно пояснял», что «Борис Алексеевич стал "генералом", вероятно, по собственному производству, так как надел форму накануне перехода границы, но, правда, за 3–4 дня до этого он сказал, что его произвели»[572].

И здесь Сергей Николаевич снова говорит неправду. Смысловский стал генерал-майором вермахта 4 апреля 1945 г. После длительных и непростых переговоров в ОКХ, о чем неоднократно писал С. К. Каширин в материалах «Суворовца», Борис Алексеевич добился, что его части (1-я восточная группа фронтовой разведки особого назначения) обрели дивизионный статус («Зеленая армия» сменила наименование на 1-ю РНА). Следовательно, как командиру этих формирований, ему присвоили звание генерал-майора.

Значительную роль в судьбе Смысловского на этом этапе сыграл генерал-майор Р. Гелен, убедивший руководство Генерального штаба ОКХ в необходимости повышения статуса 1-й восточной группы фронтовой разведки. Гелен не только оказывал покровительство Борису Алексеевичу, но и способствовал реализации его планов. Несмотря на приближавшийся крах Рейха, был отдан приказ о формировании 1-й РНА, которое завершить не удалось. Тем не менее, были приложены все усилия, чтобы обеспечить армию оружием, боеприпасами, обмундированием и т. д.

Нередко можно встретить такую мифологему: в конце войны немцы якобы никого в генералы не производили, и Смысловский чин присвоил себе сам. Но эти слова не имеют ничего общего с реальностью. Как раз наоборот, в конце войны очень многие старшие офицеры, как в вермахте, так и в добровольческих формированиях, получали генеральские звания. Так, в конце февраля 1945 г. Власов, согласовав вопрос с ОКХ, произвел в генерал-майоры ВС КОНР В. Г. Ассберга, В. И. Боярского (Баерского), С. К. Буняченко, ГА. Зверева, М. А. Меандрова. Немало генеральских чинов получали и старшие офицеры вермахта. Например, Эрнст Кениг (генерал-майор с 30.1.1945), Гельмут Мадэр (январь 1945), Герман Оппельн-Брониковски (30.1.1945), Отто Эрнст Ремер (31.1.1945). Были и те, кто получил красные генеральские петлицы в апреле 1945 года: Эрих Бэренсрэнгер (8.4.1945), Герман Генрих Беренд (17.4.1945), а Теодор Тольсдорф 20 апреля 1945 г. стал генерал-лейтенантом. Фердинанд Шернер был произведен в генерал-фельдмаршалы 5 апреля 1945 г. И это еще далеко не полный список офицеров, кому посчастливилось стать генералом или получить очередное высшее офицерское звание.

Вступив в должность, Борис Алексеевич, на период оформления постоянного удостоверения личности, имел на руках временный «зольдбух», который еще в начале апреля 1945 г. лично, как начальник штаба, подписал Ряснянский (в тексте — Chef Stabes der I. Russ. Armee Oberst i. G.), а также подполковник К. Е. Истомин, исполнявший тогда должность начальника отдела кадров (Chef der II Abt. Oberstltn.)[573]. Приведем этот документ:

«Удостоверение

Личные документы ген. гит. генерал-майора Бориса Смысловского, рожд. 3.12.1897 г. переданы для оформления в 1-ю Русскую Армию.

Настоящий документ является временным удостоверением личности. Всем военным, служебно-партийным и гражданским властям предлагается оказывать, в случае необходимости, предъявителю сего документа покровительство и помощь»[574].

Через несколько дней Борис Алексеевич получил постоянное — генеральское — удостоверение личности № 1024 а. Номер этого удостоверения в обязательном порядке вносился во все служебные документы, к каким только имел отношение Смысловский. В частности, для вывода своих частей в направлении Лихтенштейна Борис Алексеевич получил на руки несколько удостоверений служебного передвижения (свидетельств на передвижение), которые выписывались вышестоящим командованием и заверялись потом по ходу следования. Одно из таких удостоверений, заранее выписанное генерал-майором Р. Геленом и заверенное в последующем подполковником В. Бауном, Смысловский в свое время опубликовал в газете «Суворовец», чтобы умерить пыл некоторых клеветников. Текст документа следующий.

«Удостоверение служебного передвижения

Настоящее удостоверение действительно только с предъявлением удостоверения личности № 1024 а.

Спешное служебное передвижение в секретных целях, gem. Vfg. Mil. A 1 Br. В. Nr. 245/12.44.

Генерал-майор Хольмстон (Борис Смысловский) с частями Особого Назначения (1-я Русская Армия) Генерального Штаба Главного Командования Действующей Армии (ОКХ).

Продвижение от 2.5.45 до 26.5.45. Обратное продвижение не состоится.

Предназначенные стоянки по линии продвижения: Альтенштадт, Нофелъс, Блуденц.

Замечания и удостоверения воинской части

Особые замечания.

Вышеуказанные принадлежат к Фронтовым Разведывательным Войскам и, согласно секретного приказа Главного Командования Вооруженных сил (ОКВ) WFSt. Chef 1 C Br. B. Nr. 757/44 g. К dos от 5.9.44, не имеют права быть постоянно или временно привлеченными к выполнению других заданий (маршевые батальоны, сборные по тревоге и т. д.).

Утверждено генерал-майором Геленом — начальником Отдела «Иностранные армии Востока» в Генеральном Штабе Главного Командования Действующей Армии (ОКХ).

28.4.1945. Управление Оперативной Фронтовой Разведки на Востоке.

Подпись: Баун, подполковник и командир»[575].

Как видно из документа, части Бориса Алексеевича не случайно выходили к швейцарской границе. Последние стоянки армия намеревалась провести в пунктах Альтенштадт, Нофельс и Блуденц. В воспоминаниях Смысловского встречается только село Нофельс, куда 1-я РНА вступила 1 мая 1945 г.[576] Нофельс, заметим, являлся административной единицей земли Форарльберг, куда также входили Фельдкирх, Блуденц и Альтенштадт. Поэтому в свидетельстве на передвижение речь идет о последнем районе сосредоточения сил 1-й РНА перед границей с Лихтенштейном.

Где Баун подписал Смысловскому последнее удостоверение?

В своих воспоминаниях Р. Гелен отмечал: «Штаб «Валли-I» находился с начала апреля в Алъгое, через который в конце апреля прошли американские войска. Позднее этот район вошел во французскую оккупационную зону»[577]. Альгой — это юго-западный регион Баварии. Во времена Третьего рейха эта территория входила в состав гау Швабия. В составе гау находились такие административные округа, как Кемптен, Марктобердорф-Фюссен и Мемминген[578]. Мемминген, как известно, Смысловский определил местом первоначальной концентрации сил 1-й РНА[579]. Ясно, что маршрут, по которому двигалась его армия, заранее оговаривался с руководителями немецкой разведки. И вероятней всего, в районе Кемптена произошла последняя встреча Бориса Алексеевича с начальником штаба «Валли-I» подполковником В. Бауном, после чего 1-я РНА, пройдя «через горные проходы Тироля, занятые частями СС» (здесь, по утверждению историка Клауса Гримма, находилось около 400 человек из индийского легиона СС), в ночь с 29 на 30 апреля 1945 г. продвинулась к городу Фельдкирху[580].

Смысловский, таким образом, не терял контакта с органами немецкой разведки до самого выхода в Лихтенштейн, постоянно находился с ними на связи. Не потерял он эти связи и в Лихтенштейне, позднее передав свои агентурные каналы организации генерала Гелена в американской зоне оккупации Германии[581].

Стоит обратить внимание еще на одну деталь. По немецким документам, Сергей Николаевич Ряснянский проходил как генерального штаба полковник[582]. К его званию были добавлены две буквы «i. G.», т. е. «im Generalstab». Добавление этих букв означало, что офицер занимает должность в штабе от дивизии и выше. Следовательно, его прямой и непосредственный начальник должен был находиться в звании генерал-майора. Разумеется, Сергей Николаевич об этом знал. В связи с этим его нападки на Смысловского приобретают личный оттенок, показывающий Ряснянского с самой худшей и несимпатичной стороны.

Коснемся еще одного немаловажного аспекта. Относится он к ряду фотографий, сделанных в Лихтенштейне. На некоторых из них Смысловский запечатлен без генеральских петлиц на воротнике. Для кого-то это является доказательством того, что он не был генералом и самостоятельно произвел себя в этот чин. Однако с таким же успехом можно сказать, что перед тем, как перейти границу Лихтенштейна, Борис Алексеевич сорвал орла со свастикой над правым клапаном кителя и красные петлицы генерала.

Обратимся к другим деталям, в частности, к известной фотографии (снимок сделан Эмилем Брунером в мае 1945 г. в Руггеле), где Смысловский стоит со своими адъютантами (слева — лейтенант Г. П. Неронов, справа — обер-лейтенант А. И. Рогожников[583]). Встречаются разные точки зрения, но мало кто обращает внимание на адъютантов Бориса Алексеевича, а ведь именно они являются лучшим подтверждением, что Смысловский — генерал.

Одним словом, звание генерального штаба генерал-майора Хольмстон-Смысловский получил законно. Также вполне законно Смысловский именовал себя в Аргентине «дивизионным генералом», так как его части имели дивизионный статус. То, что Борис Алексеевич был генерал-майором вермахта, подтверждают лихтенштейнские исследователи Клаус Гримм, Хенниг фон Фогельзанг и Петер Гайгер, работавшие с материалами из личного архива Смысловского[584].

Что касается С. Н. Ряснянского, то в конце Второй мировой войны он не имел должных военных знаний, должной квалификации и опыта, в чем ему очень не хотелось признаваться. Хотя раньше, когда Ряснянский был действительно доблестным русским офицером, у него хватало смелости и совести признавать ошибки. Как отмечает историк Н. С. Кирмель, «в начале декабря 1917 г. С. Н. Ряснянский возглавил разведывательный отдел штаба донского походного атамана генерал-майора A. M. Назарова. После своей неудачной поездки в Киев в конце мая 1918 г. полковник честно признал свои недостатки: «Если бы я знал самого себя лучше и знал, что я никчемный конспиратор, то я бы не согласился ехать в эту, казавшуюся мне столь заманчивой, командировку…". В июле 1918 г. Сергей Николаевич был отстранен от должности начальника разведывательного отделения, а в октябре назначен вновь. В Крыму, в армии генерала П. Н. Врангеля, он командовал полком, а затем бригадой»[585].

Военнослужащие 1-й РНА в Лихтенштейне. Май 1945 г.

Остановимся еще на одной примечательной личности — Евгении Эдуардовиче Месснере. Продолжительное время он находился в дружеских отношениях с Борисом Алексеевичем, но впоследствии, не получив удовлетворения своим личным амбициям в Суворовском союзе[586], перешел в лагерь клеветников Смысловского. И что самое противное — делал он это не открыто, а за спиной генерала.

Когда-то Евгений Эдуардович был таким же доблестным русским офицером, как и Ряснянский. Одно время он был даже исполняющим обязанности начальника штаба в знаменитой Корниловской ударной дивизии (правда, около месяца), благо подготовка позволяла ему занимать эту должность. Гражданскую войну Месснер завершил в звании Генерального штаба полковника. В эмиграции Евгений Эдуардович активно публиковался в периодических изданиях русского Зарубежья, написал ряд исследований, посвященных различным военным вопросам, начиная от службы и работы штабов и заканчивая тактическим применением полевой артиллерии в ходе Первой мировой войны. Однако в основном за Месснером закрепилась репутация публициста и писателя, чья темпераментная натура этому вполне соответствовала[587].

В годы Второй мировой войны Евгений Эдуардович занимался пропагандистской и преподавательской деятельностью (на Высших военно-научных курсах в Белграде, где в 1942 г. защитил диссертацию «Маневренная война»; правда, есть сомнения, что защита этой работы проходила объективно). Месснер являлся одним из идеологов РОКа, принял активное участие в его формировании и числился в запасной роте. Состоял на службе в военно-пропагандистском отделении вермахта «Юго-Восток», редактировал печатные издания — «Ведомости Русской Охранной Группы», «Русское дело» (с 1943 по 1944 гг.). С октября 1944 г. в Вене редактировал корпусную газету «Борьба»[588].

Одним словом, в течение всей войны Евгений Эдуардович занимался в основном пропагандой, публицистической и научной деятельностью (хотя о последней можно вести речь в самой меньшей степени). Боевого разведывательного опыта, как, впрочем, даже и командного, у Евгения Эдуардовича не было. И это особенно важно подчеркнуть, чтобы понять, кем был Месснер до прихода в 1-ю РНА.

Работая в газете «Борьба», Евгений Эдуардович имел чин унтер-офицера — фельдфебеля[589], об этом прямо пишет его коллега по редакции Г. Симон-Томин[590]. Только в марте 1945 г., когда Месснер прибыл в 1-ю РНА, ему присвоили звание Генерального штаба майора, а затем — звание Генерального штаба подполковника[591].

Некоторые исследователи утверждают, что в 1-й РНА Евгений Эдуардович стоял во главе отдела пропаганды. Но эта информация является ошибочной. Смысловский взял к себе Месснера на должность начальника оперативного отдела (I А)[592]. Пропагандой уже заниматься было поздно, войну Рейх проиграл. Месснера брали в 1-ю РНА потому, что он был причислен к офицерам Генштаба русской службы, имел когда-то опыт штабной и оперативной работы, публиковал по данной теме научные статьи. Евгений Эдуардович не противился этому назначению. Напротив, охотно согласился. Желание распрощаться с пропагандой было у него настолько сильным, что он бросил газету «Борьба» и уехал в 1-ю РНА, пообещав пристроить сотрудников издания в армии Бориса Алексеевича (и, надо сказать, добился этого: некоторые сотрудники газеты получили офицерские звания, но опять же, благодаря Смысловскому). Г. Симон-Томин отмечал в дневнике: «Приключения в Вене в связи с выездом… Если бы знал Месснер, на какие мучения он нас бросил здесь!»[593].

По тем немногим критически-пристрастным отрывкам, в которых Евгений Эдуардович изображает армию русских разведчиков, трудно составить объективное представление, каково было его место и роль в штабе. Однако обратим внимание на другие моменты. Вчитаемся в то, о чем пишет Месснер. Вот оценка, данная им 1-й РНА и лично Борису Алексеевичу:

«Вообще, и штаб армии, и полк не имели ни внешне ни тем более внутренних качеств, присущих войску, как я понимаю войско. Хольмстон был всегда в разъездах по разведывательным делам и поэтому не участвовал в формировании полка и штаба. А если бы и участвовал, пользы не было бы: он не имел никакого командного стажа… И полк, и штаб были сконструированы по принципу: с бору да по сосенке»[594].

Возникает вопрос: как Евгений Эдуардович понимал войско? Под войском, если использовать этот устаревший термин, понимают ополчение, полчище, рать, дружину, орду, сонмище и т. д. Разумеется, такой термин не пригоден для выражения сущности формирований Смысловского, так как он в корне ошибочен и не соответствовал действительности. Возможно, под этим термином скрывается другой — «войска». Но этот термин означает, чаще всего, вооруженные силы государства. Именно так Месснер и понимал его. Занимаясь в Аргентине разработкой своей в высшей степени сомнительной теории «мятежевойны» (не оставившей никакого заметного следа в истории мировой военно-научной мысли), он, например, писал: «По марксизму, главный фактор в государстве есть войско. Кто хочет власти, должен иметь крепкое войско»[595].

Увы, но и такое понимание 1-й РНА неправильно. В связи с этим напрашивается вывод: Месснер, по-видимому, не понимал или делал вид, что не понимал, в каком формировании он получил возможность завершить войну и спастись от выдачи Красной армии. Он был начальником оперативного отдела в разведывательно-диверсионном соединении, упор в котором делался на ведении оперативной разведки с помощью агентурного способа добывания информации о противнике. Поэтому попытка приравнять армию Смысловского к обычной боевой части, что очень неуклюже делает Месснер, показывает его либо как человека не вполне грамотного в военной области (что к нему не относится), либо как человека, намеренно искажающего реальную картину.

Не иначе как лживыми можно назвать слова Евгения Эдуардовича, в которых он отрицает какое-либо участие Бориса Алексеевича в формировании своих частей и штаба. Именно благодаря прямому участию Смысловского в создании штаба 1-й РНА Месснер и получил должность начальника оперативного отдела. Офицерские кадры для штаба Борис Алексеевич подбирал сам, он нуждался в них, на что указывает письмо A. A. фон Лампе от 21 марта 1945 г.[596]

Кроме того, лживость слов Месснера изобличается еще и тем, что Смысловский являлся штабным работником и имел в этой области богатый опыт, как раз связанный с формированием, обеспечением, обучением, инспекцией разведывательных частей. Да, Борис Алексеевич не имел в вермахте командного стажа, так как этот стаж представляет время прохождения офицером военной службы на командных должностях. Но командный стаж не имеет никакого отношения к вопросам формирования воинских частей. А в этой сфере — штабной — Смысловский был специалистом. Следовательно, утверждения Месснера, что если бы Борис Алексеевич и участвовал в формировании 1-й РНА, то «пользы не было бы», являются ложью.

У самого Месснера до его появления у Смысловского не было ни командного стажа, ни опыта штабной работы в немецкой армии. И был он обыкновенным фельдфебелем, состоявшим на службе у германских органов пропаганды[597].

Читая «откровения» Месснера, удивляешься тому, как человек самозабвенно оплевывает самого себя. «И полк, и штаб были сконструированы по принципу: с бору да по сосенке», «вспоминал» он, и оперативный отдел, возглавляемый им, «фактически» не существовал[598]. Стоит тогда задаться вопросом: если все так было плохо с самого начала, почему Евгений Эдуардович пошел к Смысловскому? Попробовал бы устроиться в штаб ВС КОНР, тем более что РОК с 28 января 1945 г. находился в составе войск Власова. Но Месснер не устраивался туда, поскольку, наверное, знал, как там относятся к офицерам-белогвардейцам. Хорошо в этом смысле ситуацию с власовцами прочувствовал Г. Симон-Томин. 13 апреля 1945 г. он записал в дневнике: «Вчера в Зальцбурге. В штабе P.O.А. церберы, толку, кажется, немного»[599].

В наряде по кухне

А на самом деле Смысловскому долго «конструировать» свою армию не пришлось, так как половину должностей, например в том же штабе 1-й РНА, занимали его люди (В. Ф. Климентьев, C. K. Каширин, Н. К. Кондырев, Г. А. Теславский). На командных должностях также стояли его офицеры (Г. Г. Бобриков и Тарасов-Соболев). Из прибывших на службу в штаб были С. Н. Ряснянский (первым начальником штаба был К. Е. Истомин, носивший псевдоним «Мусатов»[600]), Е. Э. Месснер и И. А. Колюбакин.

Часть офицеров, служивших у Бориса Алексеевича, прибыли из РОКа. Отсюда заявления Евгения Эдуардовича выглядят крайне оскорбительными в отношении этих людей, например, подполковника Ивана Алексеевича Колюбакина. В Русском корпусе он находился на командной должности в 3-м полку, тогда как Месснер ничем не командовал[601].

Но если бы дело касалось только оскорблений! Ситуация в данном случае вообще принимает весьма комичный оборот, так как позволяя себе подобные суждения, Месснер, возможно, сам того не желая, поливал грязью тех же Ряснянского и Климентьева, ведь они были с ним в одном штабе.

Абсурдными следует признать заявления Месснера, что четвертая часть личного состава подразделений полковника Г. Г. Бобрикова была вооружена винтовками[602]. Тогда непонятно, откуда у этих военнослужащих, помимо винтовок различной модификации, в Лихтенштейне появились еще автоматы МР-40 и ППШ-41 с дисковыми магазинами, более 40 единых пулеметов MG-42.

Все сведения о вооружении армии Смысловского в основном содержатся в лихтенштейнских источниках, а они полнотой не отличаются и фиксируют только конечный результат, после сдачи оружия. Как были вооружены части 1-й РНА на момент выхода из Бад-Эльстера, Вольхаузена и Эшенбаха, объективной информации нет. Но по тому, чем вооружали «смысловцев», становится ясно, к чему их интенсивно готовили. А готовили их к разведывательно-диверсионной и повстанческой деятельности. Это, кстати, объясняет и то, почему в частях Бобрикова и Тарасова-Соболева встречались люди в гражданской одежде — агентура, предназначенная для оседания в Восточной Европе.

Нельзя, впрочем, забывать и о чисто военной стороне формирований Бориса Алексеевича — ведь как командир частей особого назначения он обладал правом выделять из состава своего соединения разведывательные отряды, дозоры и группы, подразделения для проведения поисков и засад и т. д.

Смысловский оказался гораздо выше своих критиков. Несмотря на разрыв отношений с Месснером, Борис Алексеевич отдавал ему дань уважения и даже поблагодарил в предисловии к своей книге «Война и политика» (1957 г.), указав на его работу в должности начальника оперативного отдела 1-й РНА[603].

Авторы отказываются давать моральную оценку Евгению Эдуардовичу Месснеру, предлагая это сделать читателям. А чтобы картина не показалась однобокой, приведем одну из его заметок, посвященных армии Бориса Алексеевича:

«В ночь со 2-го на 3-е мая 1945 года. Холодно, перепадает снег. Кадры Первой Русской Национальной Армии совершают тяжелый переход — в долинах грязь, в горах глубокий снег — к границе Лихтенштейна. Армия эта, к формированию которой было недавно приступлено, выполнила, благодаря искусному политическому и оперативному маневрированию генерала Хольмстона, труднейший марш, уходя от надвигавшегося с востока врага и минуя линии заградительных отрядов, а теперь уходит в Швейцарию.

С нею идут и беженцы разных национальностей, в том числе эрцгерцог Альбрехт, отдавшийся под ее покровительство. Присоединился к колонне и великий князь Владимир Кириллович со свитою.

Подходим к границе. С немцами генерал договорился — пограничные посты убраны. Как нас встретят швейцарцы, один Бог знает.

Головная рота быстрыми скачками оттесняет швейцарскую и лихтенштейнскую стражу. Еще полчаса — и мы глубоко на территории Лихтенштейна. Немного погодя подходят швейцарские войска под командованием полковника Вайса. Начинаются дипломатические переговоры о нашем интернировании.

В это время к генералу подбегает офицер:

— Ваше превосходительство! Автомобиль великого князя застрял в снегу.

Командующий армией обращается ко мне:

— Распорядитесь, чтобы помогли. И на ухо добавляет:

— Вы нашим "подсоветским" растолкуйте, что великому князю нельзя не подсобить.

Шутка сказать — растолкуйте! Ведь ребята наши никогда о великом князе не слыхали, а с детства воспитывались в неуважении к носителям высоких титулов.

Подхожу к одной из рот.

— Ребята, надо вытащить из снега автомобиль великого князя. Кто со мною?

Вся рота выступает вперед. Идем к автомобилю, и солдаты дружно берутся за него — мотор испортился, и автомобиль беспомощен. Солдаты с напряжением толкают его в гору целых 2 километра и довозят великого князя до лихтенштейнского села Шелленберг.

Гляжу на их старания и думаю: вот с таким же точно воодушевлением полтора века назад такие же русские солдаты на тех же альпийских дорогах выручали великого князя Константина, бывшего при армии Суворова. Тот же девиз — Вера и Верность — глубоко врезан в сердцах русских солдат тех времен, и нынешних, и будущих»[604].

1-я Русская национальная армия перешла границу Рейха и оказалась на территории княжества Лихтенштейн в ночь со 2 на 3 мая 1945 г. Как отмечает Петер Гайгер, «воинская часть, частично на автомашинах, частично пешим порядком, в немецкой униформе, с заряженными пулеметами и карабинами, выбрала второстепенную объездную дорогу от Нофельса близ Фельдкирха через Эшнерберг в Шелленберг и благополучно пересекла границу нейтрального Лихтенштейна»[605].

Надо сказать, что Смысловский и его штаб обсуждали два варианта перехода германо-лихтенштейнской границы: первый Фельдкирх — Шаанвальд, второй — Нофельс — Шелленберг[606]. Второй маршрут был выбран Борисом Алексеевичем после переговоров с немецкой пограничной охраной. Для успешного проведения операции на одном из участков границы также пришлось организовать небольшую демонстрацию с целью отвлечь швейцарских пограничников от действительного места перехода[607].

Охрана границы княжества возлагалась на 11 полицейских и таможенников. Им оказывали помощь 52 человека, спешно мобилизованных во вспомогательную полицию. Командовал этими очень скромными силами начальник корпуса безопасности княжества вахтмайстер Йозеф Брунхарт.

23 апреля для усиления охраны из Швейцарии прибыло дополнительно 100 человек, остававшихся на границе до 10 мая. Такой шаг был своевременным: еще до перехода 1-й РНА в Лихтенштейн хлынул поток беженцев. По данным К. Гримма и X. фон Фогельзанга, картина с беженцами выглядела так. С 25 апреля по 2 мая через пограничный пункт Шаанвальд прошло 7369 человек 29 национальностей. Наиболее напряженными оказались 1 и 2 мая — в эти дни границу пересекло 4088 беженцев, в том числе 1254 русских. Например, 2 мая пограничная охрана зафиксировала переход 2950 человек: 33 швейцарцев, 21 лихтенштейнца, 1667 французов, 279 поляков, 57 голландцев, 114 бельгийцев, 633 русских, 27 греков, 6 хорватов, 32 сербов, 1 румына, 60 итальянцев, 1 чехословака, 2 люксембуржцев, 9 канадцев, одного болгарина и одного черногорца[608].

Лихтенштейн, чье собственное население составляло более 12 тыс. человек, мгновенно ощутил социально-экономическую напряженность[609]. Еще до того как 1-я РНА вошла на территорию княжества, в стране сложилась очень непростая обстановка. Например, на пограничном пункте Шаанвальд каждый день получало бесплатное питание от 800 до 1000 беженцев. Вскоре это повлекло за собой большие трудности с продовольствием[610].

Нельзя также сказать, что лихтенштейнцы совершенно не знали о готовящемся переходе армии Смысловского. По словам Петера Гайгера, за несколько дней до «вторжения» «смысловцев» в княжество подполковник пограничного караула доктор Висе имел информацию об ожидаемом переходе русских войск[611].

Разумеется, пересечение 1-й РНА границы Лихтенштейна добавило немало проблем местным властям, поскольку речь уже шла не просто о беженцах, а о воинском формировании, в отношении которого следовало проводить совсем другие политические меры — интернирование (чего и добивался Смысловский). Уже однажды прошедший через эту процедуру, Борис Алексеевич отчетливо представлял себе, как надо действовать. Не случайно весь личный состав армии тщательно проинструктировали — ни при каких условиях, даже если пограничная охрана будет стрелять, в ответ огня не открывать, так как если оказать сопротивление, в праве на получение убежища будет отказано. Смысловский, утверждал Н. Д. Толстой, хорошо все просчитал. По его расчетам, потери от огня пограничников представлялись небольшими: «самое большее, человек 10 убитых и 20 раненых, а увидев, что нарушители не отвечают, они вообще прекратят стрельбу»[612].

Расчеты Бориса Алексеевича оказались более чем верными. Лихтенштейнские таможенники и швейцарские пограничники были вызваны по тревоге, когда на границе появилась войсковая колонна, упрямо продвигавшаяся вглубь княжества. Непрошенных гостей попытались задержать, но безуспешно. Только после нескольких выстрелов из машины генерала выскочил один из адъютантов и закричал по-немецки: «Nicht schiessen! Hier ist ein russischer General!» («Не стреляйте! Здесь русский генерал!»). А вот как описывал прорыв в Лихтенштейн один из бывших военнослужащих 1-й РНА: «Горная тропа. По ней в полной темноте с трудом продвигаются наши люди. Рядом пропасть — малейший неосторожный шаг и… конец. Туда срывается несколько повозок. Вот полетела та, на которой ехал полковник Каширин [тогда C. K. Каширин был майором. — Примеч. авт.]. В последний миг ему удалось зацепиться, а он инвалид, ходит на протезе, первопроходник…

Полночь. В снежной ряби маячит броневая машина. Непосредственно за нею выдвинувшийся за наступающую цепь автомобиль командующего армией ген. Хольмстона. Впереди пограничный столб Княжества Лихтенштейн. Сзади… последние судороги битвы, агония Германии.

Броневику приказано пробить пограничную преграду, а у него заело стартер, и он ни с места… Слышны громовые раскаты генеральского голоса. Его автомобиль пробует обойти броневик, но… чудо! — мотор заводится и броневик, набирая скорость, таранит преграду, открывает дорогу и влетает на нейтральную территорию. Следом идет автомобиль командующего. Выстрел!.. Стреляет пограничник. Бронебойная пуля проходит под сидящими в броневике офицерами конвоя: ротм. Руссовым [на тот момент обер-лейтенант. — Примеч. авт.], кап. Нероновым [лейтенант. — Примеч. авт.] и кап. Клименко [обер-лейтенант. — Примеч. авт.].

В селении паника, слышен тревожный набат…

Армия в полном боевом порядке, при оружии, за нею обозы с семьями, переходит границу… На границе стоит ген. Хольмстон, пропуская перед собой своих солдат»[613].

Пограничники связались по телефону со своим ведомством в столице княжества Вадуце. Тем временем генерала и офицеров из его окружения проводили в таверну «У льва» («Wirtschaft zum Löwen»), где должны были пройти переговоры с главой правительства доктором Йозефом Хоопом, председателем правительства — доктором Алоизом Вогтом и начальником корпуса безопасности Йозефом Брунхартом. Личный состав 1-й РНА остался ожидать своей судьбы под открытым небом[614].

Военнослужащие 1-й РНА после интернирования

В ту же ночь, со 2 на 3 мая 1945 г., под прикрытием подразделений 1-й РНА, в Лихтенштейн «проникли эмигранты, не участвовавшие в войне. Великий князь Владимир Кириллович, эрцгерцог Альбрехт» и члены Русского комитета в Варшаве[615]. Но после переговоров, замечает С. Л. Войцеховский, утром 3 мая, все они «обманным путем были переброшены через границу в Австрию»[616].

Представители правительства согласились на интернирование только 1-й РНА. Всех остальных, кто следовал вместе с армией, решили не пропускать, отправив их во французскую зону оккупации. Причины такого решения объясняются, прежде всего, тем, что командование 1-й французской армии потребовало выдачи коллаборационистов, в первую очередь А. Пэтэна и П. Лаваля, искавших защиты в княжестве. Со стороны французов последовали угрозы: если руководителей вишистского режима не передадут в руки военных, в Лихтенштейн вступят воинские части. Не желая с кем-либо конфликтовать, Хооп и Вогт выдали коллаборационистов. Великий князь Владимир Кириллович бежал на территорию Австрии, откуда по счастливой случайности ему удалось улететь на самолете в Испанию[617].

По другой версии, Лаваля и Пэтэна сдал французам сам великий князь Владимир Кириллович. Не получив убежища в Лихтенштейне, он и сопровождавшие его лица убыли в Инсбрук, где тогда и скрывались сотрудничавшие с немцами деятели Франции. Выдав их в руки французских войск, великий князь получил разрешение вылететь на самолете в Испанию. Трудно сказать, насколько эта версия соответствует действительности[618].

На этом переговоры не закончились. У Смысловского и его офицеров существовали опасения, что коммунисты из числа «маки», действовавшие под прикрытием французских войск, могут пересечь границу княжества и захватить командный состав 1-й PHА. Но вскоре угроза похищения отпала, так как командование 1-й французской армии запретило проведение подобной акции[619].

Согласно материалам Государственного архива Лихтенштейна, в ночь со 2 на 3 мая 1945 г. границу княжества пересекло 494 человека. Из них 462 военнослужащих 1-й PHА (в том числе 73 офицера), 30 женщин и 2 детей[620]. Надо, однако, сказать, что эти сведения, подготовленные сотрудниками корпуса безопасности княжества и внесенные в отдельный список, датированы 8 марта 1948 г., когда Лихтенштейн покинули последние лица, находившиеся более двух лет на положении интернированных. Несмотря на дотошность, с которой проводился учет, не все люди Смысловского были внесены в список. (Так, в документе отсутствуют сведения об Иване Мясоедове, а ведь он скрывался в Лихтенштейне под псевдонимом «профессор Е. Зотов»).

Во время интернирования. На переднем плане — подполковник Н. Кондярев с супругой

Персональные данные об интернированных полнотой не отличаются. Некоторые отказались назвать день и место рождения. Есть в списке и пустые графы, где нет никаких сведений о человеке. По мнению авторов, очень велика вероятность, что «смысловцы» использовали «легенды», разработанные в разведшколе, чтобы скрыть свою биографию. И, наконец, лихтенштейнские историки указывают на интернированных как на людей, носивших в основном военную форму. Но ведь среди личного состава 1-й РНА были и те, кто совершал марш в гражданской одежде. Куда они делись? Может, они были среди тех 1254 русских, прошедших 1 и 2 мая через пограничный пункт в Шаанвальде? Такую возможность нельзя исключать, так как в статье С. К. Каширина, посвященной истории 1-й РНА и «суворовского движения», встречается информация, что 30 апреля 1945 г., в Фельдкирхе, армия Смысловского насчитывала около 1000 человек[621].

Среди интернированных были люди разных национальностей: 322 русских, 4 белоруса, 118 украинцев, 4 казака, 6 татар, 3 армянина, 3 чуваша, 1 чеченец, 1 коми, 1 таджик, 1 лезгин, 1 турок, 2 узбека, 2 калмыка, 1 мордвин, 1 башкир, 1 мариец, 20 немцев, 1 британец, 1 швейцарец и 2 поляка. Большинство чинов 1-й РНА являлись в прошлом советскими гражданами, и только незначительную часть составляли старые эмигранты (подданные Германии, Польши, Югославии, Румынии, Латвии и Эстонии, а также лица, не имевшие гражданства). Рядовой и унтер-офицерский состав был первоначально размещен в двух школах: в Шелленберге (около 250 человек) и Руггелле (168 человек). Для генерала и офицеров выделили гостиницу «Вальдек» в Гамприне. Женщин с детьми разместили в общине городка Маурен и в гостинице «Корона» в Шелленберге (всего 29 человек)[622].

Прежде чем рядовой и офицерский состав получил возможность расположиться в школах и гостинице, ему пришлось расстаться с оружием и материально-техническим имуществом. Согласно одному из документов, «смысловцы» сдали 10 машин, в том числе несколько грузовых и бронетранспортер, 1 мотоцикл, 17 велосипедов, 6 лошадей с повозками, 235 винтовок разной модификации, 14 карабинов, 9 автоматов (немецкого и советского производства), 42 пулемета MG-42, 75 пистолетов и револьверов, 1 саблю, 8 противогазов, 6 касок, 23 ручные гранаты, знамя и боеприпасы различного калибра. Именно такая информация зафиксирована в бумагах юридического агента Освальда Бюлера от 18 марта 1946 г.[623]

Столь незначительные данные по вооружению и материально-техническому обеспечению армии Смысловского вполне объяснимы. Во время марша в Лихтенштейн 1-й РНА, по подсчетам авторов, потеряла около 2000 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести (в это же число входят и те военнослужащие, которые убыли на выполнение разведывательных задач). Немало единиц военной техники пришлось бросить на дорогах Баварии, поскольку заниматься ее ремонтом и восстановлением не было никакой возможности. Перед тем как войти в княжество, часть «смысловцев», накануне проинструктированная офицерами, освобождалась от снаряжения, оружия и неисправного автотранспорта. По словам жителя села Нойфельс Эрнста Майера, вдоль дороги, ведущий из села в сторону границы с Лихтенштейном, валялись предметы солдатской экипировки. В лесу рядом с селом также было оставлено много вещей и брошена машина, которую один из находчивых жителей пригнал к дому Майера[624].

Переход в Лихтенштейн для 1-й РНА завершился в целом удачно, хотя огромные потери среди личного состава, неизвестное будущее продолжали тяготеть над всеми, кому посчастливилось оказаться в этом крохотном европейском государстве. 3 мая 1945 г. Г. Симон-Томин записал в своем дневнике: «Это историческая дата! После небольшого, невероятно трудного ночного марша через горный хребет Альп мы перешли швейцарскую границу и очутились в княжестве Лихтенштейн. Сдача оружия. Расквартированы в школе ближайшего к границе селения [Шелленберг. — Примеч. авт.]. Пока что отношение властей отличное, заботливое…»[625].

На некоторое время напряжение, одолевавшее солдат и офицеров Смысловского, отступило на задний план. 6 мая 1945 г. личный состав праздновал Пасху. «В 3 часа дня приезжал командующий, — отмечал Симон-Томин, — поздравил всех и офицеров угостил водкой. Обнадежил, что все будет благополучно»[626].

10 мая Смысловский отправил князю Францу-Иосифу II послание, и просил его предоставить ему и чинам 1-й РНА политическое убежище. Борис Алексеевич писал: «…апеллирую к Вашему традиционному гуманистическому гостеприимству (appelliere an Ihre traditionelle humanistische Gastfreundlichkeit). Я прошу Вас, Ваше Высочество, чтобы Вы оказывали нам Ваше гостеприимство и дальше, как было до сих пор»[627].

Князь и правительство Лихтенштейна дали свое согласие, однако первые лица государства оставили за собой право действовать так, как подскажет ситуация, поскольку кормить и содержать армию из русских коллаборационистов оказалось очень накладно (правительство ежемесячно выделяло по 30 тыс. швейцарских франков). Хотя для интернированных были созданы более-менее сносные условия (о них заботился Красный Крест княжества, генерала с офицерами разместили в одной из гостиниц Вадуца, а солдат и женщин перевели в лагерь в Руггелле, где первым комендантом был полковник С. Н. Ряснянский) и в целом среди военнослужащих конфликтов не наблюдалось, ощущение безопасности, как отмечает П. М. Полян, было «недостаточно прочным». Поэтому уже в середине мая 1945 г. появились первые желающие покинуть Лихтенштейн[628].

Местные власти этому вовсе не противились. До конца мая Лихтенштейн покинуло 165 человек, в том числе ближайшие спутники Смысловского — Блюмер, Лебински, Ольбромский и Таллет. Но если швейцарец, британец и два поляка остались в Европе, то остальные просили их возвратить на Родину. Такое поведение не могло не вызывать вопросы. Понятно, среди личного состава 1-й РНА были бывшие военнопленные и остарбайтеры. За годы войны они немало натерпелись и мечтали возвратиться в СССР в надежде найти там родных и близких. Но были среди них и те, кто возвращался в Советский Союз совсем по другим причинам. Это были агенты Бориса Алексеевича, которые направлялись на Родину с разведывательным заданием[629].

Как позже удалось выяснить советским органам госбезопасности, в руггелльском лагере Смысловский и его офицеры проводили с личным составом занятия по военным и разведывательным дисциплинам. Очень большое внимание уделялось и пропагандистской обработке. Военнослужащим внушали, что скоро будет новая война против СССР, и вести ее будут США и Великобритания. Особенно интенсивно занятия стали проводиться после того, как Лихтенштейн посетил глава американской разведки в Европе, будущий директор ЦРУ Аллен Даллес и другие западные военные эксперты. На встрече со Смысловским, произошедшей в Вадуце, заокеанские гости, по-видимому, серьезно интересовались агентурными каналами Бориса Алексеевича в Советском Союзе. Приближалась «холодная война», и бывшие агенты абвера как нельзя лучше подходили для того, чтобы снабжать американскую разведку секретной информацией.

За оказание подобных услуг Борису Алексеевичу, вероятно, обещали надежное политическое убежище. Смысловский, думается, не отказался от такого предложения, сулившего ему немалые выгоды, а потому еще в Руггелле им была налажена работа по подготовке агентуры для засылки в СССР. По некоторым данным, часть чинов 1-й РНА была перевербована сотрудниками американской военной разведки и отправлена в числе репатриантов в Советский Союз с заданием: вести разведывательную деятельность, создавать разведывательно-диверсионные группы и вести антисоветскую агитацию[630].

Тем временем лихтенштейнское правительство, обещавшее не выдавать военнослужащих, искало возможность, как бы скорее от них избавиться. 13 мая 1945 г. Йозеф Хооп имел конфиденциальную беседу с капитаном штаба 1-й французской армии Легри в австрийском Форарльберге. Офицер, действовавший по поручению коменданта американского лагеря по репатриации в Германии, заверил собеседника, что интернированным в Лихтенштейне чинам 1-й РНА ничего не угрожает. В Германии таких, как они, содержат в лагерях и не высылают в СССР, который расстреливает только тех, кто раньше служил в РККА и затем перешел на сторону немцев. Остальным якобы бояться нечего. Бывшие солдаты и офицеры вермахта могут свободно выехать, например, в США. Французский капитан заявил о готовности принять русских на границе[631].

Подполковник Н. Бобриков с сослуживцами и подчиненными. Шелленберг, май 1945 г.

В конце июня 1945 г. князь Франц-Иосиф II поручил правительству скорее вывезти русских из страны, так как в противном случае имелись опасения, что против граждан Лихтенштейна, находящихся в советской зоне оккупации, могут последовать репрессии. Подобный шаг был оправдан, поскольку государство уже стало подвергаться политическому давлению со стороны союзников. Ситуацию усугубляло еще и то, что Швейцария отказала княжеству в просьбе взять русских военнослужащих к себе, а также запретила «смысловцам» следовать через свою территорию в зону американской оккупации в северной Италии. Ответственный за интернированных член правительства Лихтенштейна, священник, доктор Антон Фроммельт рекомендовал Смысловскому, чтобы он «вручил свою судьбу французам». 27 июня 1945 г. (отметим, что в течение этого месяца страну покинуло еще 59 человек) канцелярия Франца-Иосифа II дала поручение правительству, чтобы оно оказало воздействие на русских и вынудило их покинуть княжество[632].

Политика «двойных стандартов», продемонстрированная представителями из лихтенштейнского правительства, весьма возмутила Смысловского. Особенно его поразила настойчивость, с которой Фроммельт убеждал его перейти в оккупационную зону французов. Но Борис Алексеевич не соглашался. Смысловский, как отмечает Петер Гайгер, вынашивал идею покушения на Фроммельта, который, как думал генерал, намеревался выдать его командованию 1-й французской армии[633].

Чиновники из правительства продолжали гнуть свою линию. И скоро было принято решение пригласить в Вадуц находящуюся в Швейцарии советскую комиссию по репатриации, чтобы совместно с ней снять все накопившиеся вопросы. 14 августа 1945 г. в Лихтенштейн приехала советская группа по репатриации из Берна в составе подполковника Н. В. Новикова, подполковника Каминского, майора Смиренина и переводчика П. Астахова. Их сопровождал представитель и переводчик Федерального политического департамента Раймонд Пробст. В ходе диалога между советскими офицерами и Алоизом Фогтом сотрудники репатриационной группы проинформировали председателя правительства о готовности начать репатриацию советских граждан. К таковым относились те, кто на 22 июня 1941 г. находился на территории СССР, включая районы Западной Украины, Западной Белоруссии, а также Прибалтики. По словам Н. В. Новикова, Советский Союз рассматривал военнопленных, которые были привлечены Германией к военной службе, как невиновных и обещал им предоставить «полную амнистию». Те же, кто вызывал недоверие и не желал возвращаться, должны были быть репатриированы, в том числе и с помощью силы, если возникнет в том необходимость[634].

Князь Лихтенштейна Франц-Иосиф II с невестой графиней Джиной фон Вильчек

16 августа в городской ратуше Вадуца, куда заранее собрали всех оставшихся солдат и офицеров 1-й РНА, состоялась первая встреча с советской репатриационной комиссией. Смысловский принципиально отказался говорить по-русски с сотрудниками репатриационной группы, поэтому обязанности переводчика исполнял уполномоченный князем русский эмигрант барон Эдуард фон Фальц-Фейн. Контакт с комиссией более-менее поддерживал второй комендант лагеря в Руггелле подполковник К. Е. Истомин, но его роль была незначительной, скорее чисто внешней, чтобы соблюсти протокол[635].

Представители советской репатриационной комиссии беседуют с К. Истоминым. Август, 1945 г.

Советские офицеры обратились к интернированным с речью. Они убеждали их, что в СССР им будем предоставлена полная амнистия, никаких уголовных дел на них заводить не станут, в том числе и на тех, кто воевал против Советского Союза в вермахте, исключая, однако, лиц, участвовавших в военных преступлениях. После этой речи, пишет Петер Гайгер, еще 80 человек заявили о своем возвращении[636].

По воспоминаниям переводчика П. Астахова, интернированные встретили советских военных холодно, репликами типа: «Кончайте агитировать, господа!», «Добровольцев ищите в другом месте». А один из рядовых чинов прямо заявил: «Знайте, мы служили в Красной армии, мы любим свою Родину — Россию, свой народ и оставленных там близких. Но знайте и то, что до тех пор, пока в Советском Союзе будет существовать Сталин и клика его приспешников, наш возврат на Родину не состоится». Были и другие взгляды. Военнослужащий Петр Анкудинов высказался за возращение домой. «Пусть нам будет трудно, — сказал он, — нас ожидает разоренная страна, но мы ее граждане, мы вернемся на родную землю, где все близко и дорого. Так думаю не только я»[637].

Вспоминая через много лет этот эпизод, Смысловский в разговоре с историком Н. Д. Толстым попытался ответить на вопрос, какие причины побудили многих солдат его армии вернуться в СССР. На некоторых, говорил он, оказало почти гипнотическое действие «появление тех, от кого еще недавно они полностью зависели, другие боялись, что их в любом случае вышлют силой [к тому времени в Лихтенштейне уже стало известно о трагических событиях, произошедших с русскими добровольцами в Лиенце и Кемптене. — Примеч. авт.], третьи поверили в обещание амнистии, а четвертые просто изнывали от ностальгии»[638]. Следует привести мнение и с другой стороны. Ветераны КГБ СССР, боровшиеся в 1941–1943 гг. с разведчиками и диверсантами фон Регенау, отмечали, что часть «смысловцев» попросилась в Советский Союз, «ибо как человек не в силах уйти от самого себя, так он и не в силах уйти от своей Родины, если он еще человек»[639].

Конечно же, среди подчиненных Бориса Алексеевича были те, кто хотел возвратиться на Родину. Но далеко не все из них руководствовались этим желанием, ведь были и те, кто хотел попасть в страну для ведения разведывательной деятельности. Видимо, поэтому, по одной из версий, добровольцы (Симон-Томин называл таких военнослужащих в дневнике «добровольцами смерти»; среди них был и он сам[640]), отправившиеся в советскую оккупационную зону в Австрии, в 1946 г. были вывезены на территорию Венгрии и там расстреляны[641].

Митинг репатриантов

Между тем, ситуация в Лихтенштейне подходила к критической точке. 18 августа на заседании ландтага (парламента княжества) рассматривался «русский вопрос». Алоиз Фогт заявил о необходимости как можно скорее выдворить всех русских из страны. Парламентарии такую постановку вопроса поддержали, и никто за солдат Смысловского не вступился. 21 августа 69 добровольцев вместе с советской репатриационной комиссией покинули пределы Лихтенштейна. 25 августа состоялся еще один, «последний разговор» с военнослужащими в городской ратуше Вадуца, после чего еще 50 человек согласились вернуться в СССР. 28 августа подполковник Н. В. Новиков, снова приехавший в Вадуц, в грубой форме потребовал, чтобы 80 советских граждан, которые отказались вернуться (в их число не входили эмигранты), были возвращены в принудительном порядке. Ландтаг Лихтенштейна выразил готовность прибегнуть к самым жестким действиям, чтобы снять и этот вопрос. В результате 29 августа княжество покинуло еще 24 человека[642].

30 августа правительство Лихтенштейна попыталось окончательно разрешить проблему с интернированными. В одном из спортивных залов Вадуца, куда пригласили всех оставшихся чинов 1-й РНА, должна была состояться самая последняя встреча. При этом солдат и офицеров предупредили, что те, кто откажется прийти добровольно, будут доставлены полицией. Однако Смысловскому и его людям удалось привлечь внимание местной общественности к своему положению, и в стране стало нарастать недовольство возможностью насильственной репатриации[643].

На следующий день председатель правительства Алоиз Фогт срочно выехал в Берн для переговоров с советскими представителями и швейцарскими чиновниками. Советская сторона настойчиво требовала, чтобы Швейцария оказала Лихтенштейну самое настоящее «вооруженное содействие» и помогла репатриировать советских граждан. Со стороны швейцарских представителей последовал отказ, но было дано обещание взять на себя транспортировку транзитом тех, кто добровольно согласится вернуться, но не тех, кого полиция Лихтенштейна передаст путем принуждения. Таким образом, образовалась юридическая «лазейка», оставлявшая армии Смысловского шанс на спасение[644].

Учитывая переговоры в Берне, правительство Лихтенштейна 3 сентября 1945 г. выпустило постановление, запрещавшее насильственную репатриацию русских. Но вместе с тем вводились крайне жесткие меры в отношении интернированных. Решением парламента страны все военнослужащие 1-й РНА разделялись по трем местам. Так, всех эмигрантов, не являвшихся гражданами СССР, оставили в лагере Руггелля, и особенных изменений для них не вводилось. В другом лагере — в спортивном зале в Вадуце — были размещены только советские граждане. Из них было арестовано более десятка человек, наиболее непримиримых, отговаривавших остальных возвращаться в Советский Союз. Этих людей отправили под конвоем в местную тюрьму (в их числе, например, оказался Г. В. Клименко), пригрозив им, что неподчинение с их стороны повлечет за собой отказ в праве на убежище, и они будут переданы французам на границе. Всем, кто находился в спортивном зале, запрещалось его покидать и поддерживать контакты с населением[645].

В тот же день ландтаг произвел смену правительства. Возглавил его Александр Фрик, председателем правительства стал Фердинанд Нигг, наиболее важные посты в нем также заняли Франц Хооп, Алоиз Вилле, Александр Зеле и Рудольф Марксер. Видимо, изменения, произошедшие во властных кругах княжества, были связаны с тем, чтобы погасить недовольство граждан страны, разгневанных негуманными мерами предыдущего кабинета. А это означало, что Смысловскому удалось привлечь внимание общественности к своим солдатам и не дать их репатриировать насильственными методами[646].

Разумеется, чтобы приковать к себе взгляды как можно большего числа людей, Борис Алексеевич использовал все возможные в тех условиях методы. Конечно, в его положении было бы безумием представлять себя националистом и бывшим верным сторонником Рейха. Смысловский выбрал имидж военного с либерально-демократическими взглядами, борца с большевизмом и сталинской тиранией, который был вынужден пойти на сотрудничество с Германией, чтобы воевать за освобождение России. Не желая афишировать свою связь с немецкой разведкой, Смысловский не скупился на громкие слова и мастерски пускал пыль в глаза мало осведомленным в тонкостях его карьеры швейцарским журналистам. Представляя себя оппозиционером гитлеровскому режиму, он делился своими «прогрессивными» сентенциями. Как профессиональный разведчик и опытный пропагандист, он искусно соединял в своих напыщенных речах вымысел и правду и оставлял в душах интервьюировавших его корреспондентов интригу, которая не позволяла оставаться безучастным к проблеме русских в Лихтенштейне. Вот, например, фрагменты из интервью Бориса Алексеевича, которое он дал бернской газете «Свободный мир» (Die freie Welt), (опубликовано 28 сентября 1945 г.):

«Военное движение, которое я организовал в Германии, никогда не было националистическим. Мы не хотели воевать против русского народа или Советов, а только за демократическое государство. Мы никакие не реакционеры! Мы считаем царизм таким же ложным строем, как и русский коммунизм… Но поскольку англичане и американцы заключили союз с Советами, мне ничего не оставалось другого, как пойти на службу Германии. По договоренности со штабом Верховного командования вермахта я был обязан создать Первую русскую национальную армию. Однако я постоянно подчеркивал, что эта армия ни при каких условиях не будет воевать против англичан или французов. За это меня посадили в тюрьму на 8 месяцев.

Несмотря на неоднократные требования нацистов, я всегда отказывался поставить свою подпись под Пражским обращением [Пражский манифест. — Примеч. авт.], в котором военнопленные и рабочие с восточных территорий призывались к борьбе против союзников на стороне Германии. Различие между мной и Власовым состоит в том, что генерал заключил пакт с СС и Гиммлером и поставил свою подпись под Обращением. Я знал, что в Германии было 14 миллионов рабочих с Востока и военнопленных. Я пришел к выводу, что мы должны в первую очередь вооружать себя (русских) с помощью Германии. Если бы эта идея осуществилась, тогда мы знали бы, против кого направить это оружие… Немцы никогда не испытывали ко мне полного доверия»[647].

Советская сторона продолжала оказывать давление на правительство княжества, настойчиво требуя выдачи уже не только граждан Советского Союза, но и белоэмигрантов (Смысловского и 59 офицеров), которых она обвинила в военных преступлениях (С. К. Каширин вспоминал: «Советы пробовали сделать нас "военными преступниками", но это им не удалось!»). Глава правительства Александр Фрик попросил советских офицеров представить конкретные доказательства участия «смысловцев» в преступлениях и предъявить положенные в таких случаях документы. Такое заявление вызвало у репатриационной группы негодование. Подполковник Каминский прервал переговоры и перешел к угрозам, заявив в конце, что Лихтенштейн должен быть рад, что войска Красной армии не стоят на его границе, иначе он, Лихтенштейн, проявил бы заботу об обеспечении должного порядка[648].

На повышенных тонах, вспоминал Фрик, у него проходила встреча в Берне и с главой военной комиссии по русским, интернированным в Швейцарии и Лихтенштейне, генерал-майором А. И. Вихоревым. Генерал, подчеркивал глава правительства, «требовал выдачи интернированных в Шаане… Уговаривал и грозил. Утверждал, что если они не будут выданы, Советский Союз… не установит ни дипломатических, ни экономических отношений с Лихтенштейном… Я ему ответил: "Ну что же, это дело ваше, но я не хочу, чтобы мои внуки когда-либо могли сказать, что их дед был убийцей"»[649].

Всю осень 1945 г. советская репатриационная комиссия оказывала давление на княжество, настойчиво добиваясь выдачи чинов 1-й РНА. Но правительство Фрика, избрав жесткую позицию, стояло на своем. Отношение населения к советским офицерам, периодически приезжавшим в Лихтенштейн, заметно ухудшилось. А люди Смысловского и вовсе выдворили советских представителей, когда те посетили лагерь в Руггелле. За русских добровольцев вступился епископ из Кура и члены Красного Креста. В результате сотрудничество с советской комиссией было приостановлено[650].

В конце 1945 г. на территории Лихтенштейна осталось 144 человека, из них — 11 немцев и 133 русских (60 эмигрантов периода Гражданской войны и 73 гражданина СССР). С 28 декабря 1945 г. всех интернированных разместили во вновь сооруженном барачном лагере в Шаане, а Хольмстона и двух офицеров с женами — на вилле «Зентис» в Вадуце[651].

Лагерь в Руггеле

16 января 1946 г. кабинет Александра Фрика подготовил постановление. В нем говорилось, что все русские, находящиеся на территории княжества, должны его покинуть до 1 мая 1946 г. Если кто-либо из них не сделает этого добровольно к 15 апреля, то «будет выдворен принудительно» (wird zwangsweise ausgeschafft). То есть, несмотря на внешне благожелательное отношение к интернированным, правительство продолжало придерживаться линии, направленной на скорейший выезд «армии» Смысловского из страны. Правда, заявления чиновников ни к чему не привели. В 1946 г. княжество покинуло всего 22 человека, в том числе — полковник С. Н. Ряснянский с женой (19 мая, Бельгия), Б. С. Коверда (8 июля, Франция), А. И. Рогожников (15 сентября, Африка), К. Е. Истомин (30 октября, Франция), капитан Василий Данич (13 ноября, Бразилия)[652].

В самом конце 1946 г. в княжестве оставалось 122 человека (98 мужчин, 19 женщин и 5 детей). Тяжба с ними продолжалась до лета 1947 г. 6 июня Александр Фрик сообщит ландтагу о решении президента Аргентины, генерала Хуана Перона предоставить Хольмстону и его подчиненным аргентинские визы. В конце лета княжество покинуло сразу две большие группы: первая 9 августа (54 человека) и вторая 28 августа (30 человек)[653].

1 октября выехал из Лихтенштейна и Смысловский. Следует сказать, что на руках у Бориса Алексеевича, помимо аргентинской визы, было еще три — швейцарская, испанская и португальская. Следовательно, он мог не уезжать из Европы. Но ситуация на континенте была неспокойная, и не желая еще раз испытывать судьбу, генерал решил отплыть на корабле в Латинскую Америку[654].

20 февраля 1948 г. из Лихтенштейна выехала последняя группа «смысловцев». В общей сложности вместе с Борисом Алексеевичем в Аргентину убыло 100 человек, включая женщин и детей. За это время страна потратила на содержание военнослужащих 1-й РНА около полумиллиона швейцарских франков. Несколько лет спустя Федеративная Республика Германии возместила княжеству Лихтенштейн расходы за интернирование русских в размере 450 000 франков[655].

Генерал Смысловский и чины 1-й РНА перед богослужением

Таким образом, операция по выводу немецких разведывательных кадров завершилась удачно, хотя Смысловский сильно рисковал, ища приюта в крошечной европейской стране, у которой даже не было серьезных полицейских сил. Вопреки распространенному мнению (в частности, высказанному историком Н. Д. Толстым), княжество Лихтенштейн отнюдь не горело желанием давать убежище 1-й РНА и неоднократно пыталось выдворить солдат и офицеров за пределы своего государства. Фактически Смысловского и его людей спасла двойственная позиция швейцарских властей, которые не хотели идти на поводу у советских органов репатриации, а также довольно твердая по этому вопросу точка зрения правительства Александра Фрика, отказавшегося выдать всех интернированных.

Конечно же, «смысловцы» обязаны своей жизнью и своей свободой княжеству Лихтенштейн, заступившемуся за них в тот момент, когда, по словам одного из бывших чинов 1-й РНА, «вакханалия мести победителей» была в самом разгаре. Однако нельзя, на наш взгляд, забывать и о том, что стойкая позиция правительства Александра Фрика появилась после того, как Смысловский и его офицеры привлекли к своей проблеме внимание местной общественности. Не прояви Смысловский активности в этом вопросе, вполне возможно, что его бы выдали в руки СССР. Вместе с тем, Борис Алексеевич был не один, когда вел борьбу за право остаться на свободе. Совсем не исключено, что в этом ему помогли представители американской разведки, оказавшие влияние на правительство Лихтенштейна. Смена правящего кабинета, отход Фрика от политики колебаний в деле с интернированными, по всей вероятности, проводились по указанию американцев, весьма заинтересованных в фигуре Смысловского. «Холодная война» фактически уже началась, и отдавать ценного разведчика Советам представители США не хотели.

Военнослужащие 1-й РНА. Шелленберг, май 1945 г.

Люди Смысловского до конца жизни вспоминали, сколько тяжких и нервных дней им пришлось пережить в Лихтенштейне. Но при всем при этом они никогда не забывали благодарить жителей княжества, которые действительно гуманно отнеслись к ним. Надо сказать, что у лихтенштейнцев остались о русских в основном хорошие воспоминания. В одном из номеров «Суворовца» некто А. Андреев, побывавший в княжестве, поделился с читателями газеты своими впечатлениями от поездки:

«…Прошел к тому месту, где в свое время был русский лагерь, столь хорошо известный всем Суворовцам.

От лагеря уже ничего не осталось. Бараки давно снесены, и лишь остатки кухонных труб возвышаются над заросшей травой площадью. Нет ни ограды, ни протоптанных дорожек. Сюда уже больше никто не заходит, если не считать одиноких коров, которые мирно пощипывают траву на том месте, где было столько пережито и передумано нашими беженцами.

Но если лагеря самого нет, то память о русских еще жива среди жителей Лихтенштейна.

Нельзя побывать в Вадуце и не посетить милейшего начальника лихтенштейнской полиции господина Брунхардта. Он все продолжает заниматься своим скромным делом и всегда бывает рад дружескому посещению. Вспоминаем с ним те времена, когда грозные тучи с советскими молниями нависли над горстью отважных русских людей. Вспоминаем отъезд этих беженцев в заокеанские страны…»[656].

В первой половине XX в. Аргентинская Республика по праву считалась одним из центров российской эмиграции. Еще в 1876 г. в Аргентине было принято новое, чрезвычайно либеральное иммиграционное законодательство, и в страну хлынул поток переселенцев из Европы. К 1914 г. в страну приехало 45 000 немцев и около 100 000 евреев. Значительным было количество сербов, болгар, черногорцев, украинцев и белорусов. Из России в Аргентину только в 1906–1911 гг. выехало более 120 000 человек[657].

Важнейшую роль в жизни русских аргентинцев играла православная церковь. Первая церковь в стране была открыта 14 июня 1888 г. и размещалась в частном доме, но в 1891 г. настоятелем Русской православной церкви в Буэнос-Айресе был назначен молодой священник, отец Константин Изразцов. Благодаря его деятельным стараниям в аргентинской столице в 1901 г. был построен и освящен храм Святой Троицы.

В 1920-е гг. в Аргентину прибыло небольшое количество бывших белогвардейцев (500—1000 человек), которые объединились вокруг многочисленных политических кружков, Южноамериканского отдела РОВС, гимнастического общества «Сокол» и газеты «Русский в Аргентине»[658]. Незначительная белая эмиграция, тем не менее, заняла здесь весьма влиятельные позиции, так как, обладая неплохим образованием и солидными профессиональными навыками, получила доступ к высокостатусным и хорошо оплачиваемым должностям (офицеров, преподавателей военных училищ, инженеров, банковских служащих и т. п.).

В начале 1930-х гг. в Аргентине появились 58-я и 135-я ячейки Союза младороссов (напомним, «младороссы» внешне копировали «фашистский стиль», но называли себя при этом «второй советской партией»[659]). В целом, к середине 1940-х гг. в Аргентине проживало около 300 000 выходцев из бывшей Российской империи, большинство из которых придерживалось пассивных просоветских симпатий[660], которые, тем не менее, не перерастали в политическую активность. Подобная позиция объяснялась составом приезжих, среди которых было очень сильно влияние разнообразных дореволюционных социалистических движений и партий, младоросских идей и ностальгических воспоминаний.

Небольшая часть политически активной антисоветской эмиграции объединилась вокруг прихода отца Константина Изразцова, который «неизменно стоял на позиции абсолютной непримиримости к коммунистической власти в России… Храм Святой Троицы был всегда украшен русским трехцветным флагом». Противостояние о. Константина с просоветским крылом эмиграции обострилось в 1941 г., когда группа эмигрантов во главе с профессором A. B. фон Шварцем потребовала отслужить молебен за победу русского оружия, но отец Константин, открыто поддержавший немецкое вторжение, отказался, завив, что «служить молебен о даровании победы большевикам, разрушившим церкви, нельзя»[661].

Новый этап в жизни Аргентины и русской эмиграции в этой стране наступил с приходом к власти полковника Хуана Доминго Перона, который взял курс на экономическое, социальное и политическое обновление страны. Аргентина активно принимала эмигрантов из Европы, в том числе многочисленных беженцев из Германии и Восточной Европы.

Здесь уместно кратко рассказать читателю о перонистском (или «юстициалистском») режиме в Аргентине, поскольку значительная часть жизни Б. А. Хольмстон-Смысловского и его сподвижников оказалась тесно связанной с диктатурой Перона.

Хуан Перон родился 8 октября 1895 г. и в возрасте 16 лет поступил в военную школу. После ее окончания он быстро продвинулся по служебной лестнице, а в конце 1930-х гг. получил должность военного атташе в фашистской Италии. Перон весьма заинтересовался социальными теориями европейских правоавторитарных и тоталитарных режимов, и впоследствии попытался перенести этот опыт на свое отечество.

Президент Аргентинской Республики Хуан Доминго Перон

В начале 1943 г. в Аргентине сформировалась тайная организация националистически настроенных военных, получившая название «Группа объединенных офицеров». 4 июня того же года эта группа подняла восстание и свергла президента Кастильо, замаравшего себя фальсификациями выборов и рядом непопулярных решений. Пришедшая к власти хунта носила откровенно антидемократический характер, не имея при этом конкретной программы действий[662]. При этом США и Великобритания признали новое военное правительство, так как надеялись, что Аргентина изменит свою нейтральную внешнеполитическую позицию и выступит против стран «Оси» на стороне союзников. Несмотря на это, Аргентина формально объявила войну Японии и Германии лишь 27 марта 1945 г.

Пожалуй, единственным успешным человеком в правительстве был X. Перон, назначенный в ноябре 1943 г. министром труда. Он очень быстро приобрел широкую популярность, проведя целый ряд важных законов социального характера (например, законы «о справедливом труде», об оплачиваемом отпуске, «о тринадцатой зарплате» и т. д.) и очистил профсоюзы от коммунистов. Перон рассматривал промышленный подъем 1930—40-х гг. в качестве основы будущей державной мощи Аргентины и ее гегемонии в Южной Америке на путях создания корпоративного государства и достижения страной политической независимости.

Тем не менее, в 1945 г. военное правительство под давлением демократической оппозиции было вынуждено «пожертвовать» Пероном, так как провозглашаемая им политика противоречила экспансионистским планам США. Арест популярного лидера рабочие массы восприняли как угрозу своему социальному положению. Всеобщая политическая забастовка привела к освобождению Перона, который выиграл президентские выборы 1946 г., несмотря на открытое противодействие США.

Обещанная Пероном «Новая Аргентина» должна была основываться на социальной справедливости, политическом суверенитете и экономической независимости. Новый режим получил поддержку многоклассовой коалиции, в первую очередь — национальной промышленной буржуазии и рабочих. На смену либерально-олигархическому режиму пришло национал-реформистское, или «юстициалистское» государство — «государство юридически организованной нации» с единственной Партией национальной революции (в 1947 г. переименована в Перонистскую партию) и централизованным партийным и государственным руководством.

В основе идеологии перонизма лежала теория «третьего пути». В мире, разделенном на две социальные системы, Перон провозгласил третий путь — между индивидуализмом капитала и коллективизмом социализма[663]. Несмотря на сугубо националистическую сущность своего режима, Перон выступал за всемерную поддержку европейских, в том числе русских, беженцев. Образованные и активные иммигранты должны были принять самое живое участие в деле построения экономически процветающей державы. Кроме того, руководство Аргентины надеялось получить в лице эмигрантов силу, противостоящую коммунистической идеологии и просоветским симпатиям[664].

Положительное отношение властей и населения Аргентины к многочисленным иммигрантам отметил даже такой критически настроенный наблюдатель, как И. Л. Солоневич, прибывший в Аргентину в 1948 г.: «Два наиболее крупных преимуществ Аргентины сводятся к следующему: первое — никто не смотрит на вас как нежелательного иностранца, съедающего туземный хлеб. Втрое — никто не остается без работы. Особенно легко и быстро устраивается новая эмиграция, которая почти сплошь имеет техническое образование и, кроме того, располагает тем, чего так не хватает нашему «интеллигентному» поколению: практичностью… Всякий эмигрант, имеющий хоть какие бы то ни было практические навыки, устраивается быстро и во всяком случае сносно… "предприимчивость" имеет здесь куда больший простор, чем где бы то ни было: в стране нехватка технических сил, а страна индустриализируется… Квартиры находят все»[665].

На отношение президента Аргентины к русским эмигрантам, вероятно, повлияли и личные причины. Большое влияние на Перона в период его обучения на Высших курсах Военной академии оказал преподаватель генерал-лейтенант Алексей Владимирович фон Шварц[666], выпускник и бывший преподаватель Николаевской инженерной академии. Жена президента, Ева Перон, в свою очередь, оказывала покровительство нуждающимся русским офицерам-инвалидам.

Известия о массовых выдачах союзниками бывших советских граждан в СССР всколыхнули белую русскую эмиграцию в Аргентине. Пользуясь благосклонностью аргентинских властей, отец Константин Изразцов добился личной аудиенции у X.Д. Перона, которому вручил свое ходатайство о «помощи русским беженцам»[667]. Благодаря усилиям отца Константина в 1948 г. был издан специальный указ о приеме в Аргентину 10 000 русских, независимо от их возраста и семейного положения[668]. Одними из первых въездные, а потом и постоянные аргентинские визы по этому указу получили около 200 офицеров и солдат бывшей 1-й РНА из Лихтенштейна и других европейских стран.

Заметим здесь, что известный историк A. B. Окороков называет другую версию переезда в Аргентину чинов армии Хольмстон-Смысловского: «После переговоров с представи телями американской разведки кадры РНА были вывезены за океан (главным образом в Аргентину). В обмен на это американцы получили все интересующие их сведения, а также агентуру Зондерштаба "Р", действовавшую в годы войны на территориях СССР»[669]. Следует отвергнуть возможность того, что на выбор Смысловским Аргентины как-либо повлияли именно американцы (как известно, Перон последовательно придерживался антиамериканского курса). С другой стороны, Смысловский действительно поддерживал контакты с американскими спецслужбами, что и обусловило его последующий — уже в 1956 г. — переезд в США.

Б. А. Смысловский в Буэнос-Айресе. Конец 1940-х гг.

Прибывшие в Аргентину беженцы размещались в специальных иммиграционных домах в порту, где после проверки документов и медицинского осмотра получали право на минимальное питание и новые документы. Социальные службы не справлялись с большим потоком беженцев, поэтому условия размещения были чрезвычайно тяжелыми. Газета «Суворовец» отмечала, что беженцы размещены в общежитии на Облигадо, 2150 «без кроватей и постельных принадлежностей»[670].

Беженцы испытывали не только материальные трудности. С подачи советского посольства в среде эмиграции распространялись негативные настроения к вновь прибывшим. «Хуже было со второй эмиграцией. Встреченная особым взрывом ненависти со стороны многочисленной просоветской части многотысячной старороссийской эмиграции, она весьма холодно была принята и первой белой российской эмиграцией, за малым исключением относившейся к ней далеко не лояльно. Отчужденность, непонимание, подозрения, проявившиеся со стороны белой русской колонии в Буэнос-Айресе, сохранились в продолжении ряда лет… всячески подстегивали эту борьбу провокаторы, засылаемые советскими органами, мощный просоветский актив не особенно грамотных старожилов», — вспоминал об этом времени отец Дмитрий Константинов (в 1950-е гг. — помощник настоятеля кафедрального собора в Буэнос-Айресе)[671]. С другой стороны, как свидетельствует И. Солоневич, «отсутствие официальной помощи русским новоприбывшим эмигрантам с лихвой окупается всякими видами личной помощи»[672].

Знак Суворовского союза

В первые месяцы жизни в Аргентине Б. А. Хольмстон был занят обустройством беженцев и их семей. Благодаря его связям и при непосредственном содействии аргентинских властей «смысловцам» были переданы несколько выгодных строительных заказов на юге страны. Все рабочие были размещены в гостинице с бесплатным питанием, а доставка к месту работы осуществлялась специальным транспортом[673]. Для детей от 6 до 15 (для девочек — до 16) лет были организованы специальные лагеря, поездка и проживание в которых обеспечивались за счет местных властей. Сам Б. А. Хольмстон-Смысловский после нескольких месяцев обустройства занял большую двухэтажную квартиру в частной гостинице в престижном районе Бельграно, в которой, кроме него, проживали его семья и адъютанты. По некоторым свидетельствам, у квартиры Смысловского некоторое время дежурил специально выделенный для охраны полицейский[674].

В это же время Б. А. Смысловский впервые заявил о себе в качестве военного теоретика. В январе 1948 г. в Буэнос-Айресе вышла написанная еще в Лихтенштейне книга «На заколдованных путях: Восточный поход. Философия войны» («Auf magischen Wegen: der Ostfeldzug. Philosophie des Krieges»). Книга имела чрезвычайный успех, выдержала в течение последующих двух лет три издания и получила положительные отзывы в военно-политических кругах США, Великобритании, Германии и Франции. Генерал вспоминал, что основные тезисы этой книги были разработаны на основании лекций курсов германского Генерального штаба и лекций генерала H. H. Головина[675].

Через некоторое время после прибытия Б. А. Хольмстон-Смысловский был принят президентом Х. Д. Пероном, который очень благосклонно отнесся к деятельности генерала, рассчитывая использовать его богатый опыт для борьбы с оппозицией и политическими экстремистами, которых поддерживали в то время не только СССР, но и США. Покровительство Перона позволило Смысловскому занять в скором времени должность советника президента по антипартизанским операциям и борьбе с терроризмом, а также основать несколько успешных коммерческих предприятий[676]. Наиболее успешными были строительные подряды, руководство которыми осуществляли капитан Б. Золотун и лейтенант Н. Ворон с привлечением инженерно-технических кадров «второй эмиграции». Кроме того, Смысловский по предложению Перона был приглашен читать лекции по антипартизанским действиям в Военную академию.

В 2009 г. бывший руководитель Национальной организации русских скаутов в Аргентине Н. М. Седляревич в интервью редактору газеты «Наша страна» Н. Л. Казанцеву рассказал о своих встречах с Хольмстон-Смысловским. К сожалению, Седляревич не погнушался изложить ряд неточных сведений и просто сплетен: «Я как-то навестил его [Смысловского. — Примеч. авт.] здесь, дома, в Буэнос-Айресе — он жил на Колегиалес, недалеко от станции. На первом этаже жила одна его жена, на втором другая — молодая, интересная женщина, полька, очень хорошая художница [к тому моменту Смысловский уже был женат на Ирине Николаевне Кочанович, а Александра Федоровна, его бывшая жена, проживала в отдельной комнате, и Борис Алексеевич ей материально помогал; заявление Седляревича выглядит так, будто Смысловский двоеженец. — Примеч. авт.]. Когда зашел в столовую, то между двух окон, в просвете висел большой портрет Хольмстона с красными отворотами, то есть генеральскими петлицами, а на шее красовался "Риттеркройц" — Железный крест с дубовыми листьями [на самом деле — Орден Германского Орла 2-го класса; это был портрет кисти Ирины Николаевны Хольмстон-Смысловской. — Примеч. авт.]… Как-то у нас было большое собрание в театре Касаль де Каталунья. Его пригласили, но он выставил условие: чтобы его в дверях встретил Седляревич и сказал: "Господа! Генерал Хольмстон!". Я сказал, что могу проводить его в ложу, но такие вещи говорить не могу, потому что знаю, что он не генерал… Между прочим, он хотел преподавать в Академии Генерального штаба в Аргентине. Местный Генеральный штаб запросил Германию о "генерале Хольмстоне" [кому отправлялся запрос, Седляревич не говорит; заметим также, что речь идет о конце 1940-х — начале 1950-х гг., когда бундесвера еще не существовало, поэтому история с запросом — плод буйной фантазии Седляревича. — Примеч. авт.], а оттуда ответили, что такого не знают. Аргентинцы попросили его забрать свое заявление, и тогда он уехал обратно в Европу [в Европу Смысловский вернулся не из Аргентины, а из США, где он жил с 1956 по 1966 г. — Примеч. авт.]»[677].

Итак, практически все сообщенное Седляревичем является ложью, не говоря уже о том, что генерал Хольмстон покинул Аргентину при совершенно других обстоятельствах, о чем речь пойдет ниже.

В декабре 1949 г. при поддержке аргентинских военных кругов труд Смысловского был опубликован на испанском языке («La Guerra Nazi-Soviética: como se perdió y cómo se gáno»). Публичные отзывы на книгу дали ведущие военные руководители Аргентины: министр обороны генерал Соса-Молино, начальник Объединенного генерального штаба генерал Мажо, командующий сухопутными войсками генерал Сангиунетти, начальник Генерального штаба генерал Авалес, командующий танковыми частями генерал Раттенбах, начальник информационного отдела Генштаба полковник Санчес-Таранса. Ознакомившись с испаноязычным трудом, письмо Смысловскому прислал диктатор Португалии Антониу ди Оливейра Салазар. Но наиболее значимым для Б. А. Смысловского стало мнение президента Перона: «Книга Ваша займет специальное место в моей личной библиотеке»[678].

Представители русского военного зарубежья также не обошли вниманием эту работу. В частности, в личном письме Б. А. Хольмстону свои поздравления и высокую оценку выразил генерал A. A. фон Лампе. Кроме того, в начале 1950 г. книга была переведена на английский язык и издана в военном издательстве Великобритании. Все это позволило Б. А. Смысловскому завоевать авторитет в военных кругах Аргентины и быть принятым в высшее общество. «Перон нас держит под своим крылом», — часто говорил генерал своим соратникам. В период расцвета деятельности Суворовского союза при нем находился специальный офицер связи от Военного министерства Аргентины[679]. В газете союза «Суворовец» периодически появлялись апологетические публикации в отношении Перона и его режима[680].

p383

Б. А. Смысловский произносит речь на банкете по случаю трехлетней годовщины Суворовского союза. 1951 г.

Связи и возможности Смысловского позволили ему наладить контакты со многими известными политиками, местными промышленниками и бывшими сторонниками Третьего рейха, прибывшими после войны в Аргентину. Наиболее тесными были контакты с хорватской и немецкой диаспорами и послевоенной болгарской эмиграцией. Генерал вспоминал, что в середине 1948 г. «будучи в Буэнос-Айресе, я два раза встречался с бывшим Главой Хорватской Республики президентом Анте Павеличем. Свидание было организовано секретно в одном из поместий богатого немецкого промышленника. Не место в этой статье подробно описывать встречу и разговор. Но скажу, что Анте Павелич был безусловно интеллигентным человеком, хорошо разбирающимся в обстановке политиком, большим поклонником Гитлера, ярким антикоммунистом, но также исполненным ненависти к православным сербам»[681].

Вероятнее всего, «встреча и разговор» с А. Павеличем касались координации усилий по борьбе с просоветскими симпатиями в Аргентине, а также совместному противодействию попыткам репатриации в Европу.

Данное направление деятельности в первые годы существования Суворовского союза, безусловно, было одним из приоритетных. Управление уполномоченного СНК (Совета Министров) СССР по делам репатриаций в своих отчетах описывало аргентинскую эмиграцию в предельно жестких тонах, которые, тем не менее, дают представление о ситуации в Аргентине: «Контингент перемещенных советских граждан, осевших в Аргентине, в подавляющем большинстве представляет собой политически разложившуюся массу, состоящую во время войны на службе гитлеровского режима. Часть перемещенных лиц примкнула к антисоветским организациям, действующим в Аргентине, и оказывает отрицательное влияние на остальных перемещенных советских граждан, насильно угнанных в фашистскую Германию, а затем обманным путем вывезенных в страны Южной Америки. Сравнительно небольшая часть перемещенных советских граждан разложилась и находит утешение в пьянстве и разврате или погрязла в мелкобуржуазном быте… значительная часть перемещенных советских граждан боится ответственности за совершенные перед Родиной преступления как во время войны, так и после ее, поэтому ни при каких условиях возвращаться на Родину не желает»[682].

В этом же отчете зафиксировано, что общее число репатриированных из Аргентины, «несмотря на кропотливую и всестороннюю работу», составило в 1950 г. — 15 человек, в 1951 г. — 10 человек, из которых 6 сбежали «в пути следования на Родину». По другим данным, из учтенных в Аргентине на 1 января 1952 г. 7085 репатриантов за июль 1947 — июнь 1952 г. удалось репатриировать 22 человека[683].

Борьба с просоветскими настроениями в эмиграции продолжилась и в дальнейшем. При непосредственном участии Суворовского союза, газет «Суворовец» и «Наша страна» была организована кампания по дискредитации «Славянского союза в Аргентине», объединявшего около 150 различных организаций просоветского крыла эмиграции и возглавляемого П. П. Шостаковским. Сам «Славянский союз» небезосновательно считался в Аргентине «дочерней организацией» Всеславянского комитета в Москве. Усилия «суворовцев» и лично Б. Хольмстон-Смысловского привели к тому, что 25 апреля 1949 г. указом президента Перона «Славянский союз» был запрещен[684], а ряд его членов арестовали по подозрению в прокоммунистической деятельности.

5 сентября 1948 г. прошло торжественное Учредительное собрание (председатель — генерал-майор Хольмстон, секретарь — поручик Георгий Неронов), на котором было принято решение об образовании «Союза русских бывших участников войны имени фельдмаршала A. B. Суворова». С приветственными словами новому объединению обратились известный писатель и журналист И. Л. Солоневич, подполковник Г. З. Трошин, присяжный поверенный д-р Д. М. Петров, д-р Б. Загарский, граф Шереметьев. Однако официальной датой создания союза позже будет считаться 24 сентября — день официального оформления организации.

В своем выступлении Смысловский сформулировал основные цели и политическую позицию союза: «Суворовский союз не является политической организацией и не преследует никаких политических целей. Он хочет объединить всю старую и вновь прибывшую русскую национальную эмиграцию. Помочь ей морально и экономически… научить ее быть полезными, честными гражданами приютившей ее страны… работать для России, оставаясь лояльными гражданами Аргентинской Республики.

Суворовский союз принимает всех россиян, без различия вероисповедания, национальности, класса, сословия и пола.

Суворовский союз будет учить любить красоту и стиль русского слова; изучать и работать в военной истории; хранить и развивать блеск старых традиций и рыцарских взаимоотношений среди своих членов»[685].

Суворовский союз изначально обозначил себя как организация, объединяющая не только и не столько чинов бывшей 1-й Русской национальной армии. В момент создания в союз на автономных началах вошли НОРР — Национальная организация русских разведчиков (руководитель — генерального штаба полковник П. Н. Богданович), Корниловская группа РОВСа (подполковник Г. З. Трошин), бывшие чины РОА. На собрании были также приняты решения о немедленной организации общедоступной русской библиотеки, курсов для воинских кадров.

На Учредительном собрании было избрано Управление союза, в состав которого вошли: председатель — генерального штаба генерал-майор Хольмстон, вице-председатели — генерального штаба полковники П. Н. Богданович и Е. Э. Месснер, казначей — д-р Б. Загарский, адъютант по делам Управления — поручик Г. П. Неронов, личный адъютант председателя — поручик Г. В. Клименко. В состав Управления на правах постоянных членов вошли также капитаны А. Г. Мирошников, Б. Золотун, П. Н. Бутков, поручик Коровин, суворовцы Дубко, Лобанов, Маркин, а в качестве запасных — суворовцы Поддубный и В. И. Храмко.

Торжественное построение соратников Суворовского союза

Также были сформированы административные органы Союза:

1) Приемная комиссия: майор C. K. Каширин (председатель), поручики Барановский, А. И. Туляков, Ш. Юсупов, суворовец Беляйкин.

2) Ревизионная комиссия: подполковник Г. З. Трошин (председатель), унтер-офицер Горлин, суворовец Дьяконов.

3) Лекционная комиссия: поручики Конопатов, Лобанов и М. С. Сохин.

4) Суд чести Суворовского союза: майор C. K. Каширин (председатель), капитан Невзоров, поручик Руссов, унтер-офицер Лисенко, суворовцы Пискунов, Уралов и Хамраев.

Суворовский союз устами генерала Б. А. Хольмстон-Смысловского провозгласил принципиальный отказ от политической деятельности: «Мы не мешаем политическим партиям. И мы требуем, чтобы они не мешали нам. Я не намерен играть политическую роль. Никаких постов во всяких объединениях и разъединениях я не принимал и не приму. Мы не партия. Ни с какой партией мы не воюем. Не вступим в федерацию ни с какой партией. Мы будем идти своей дорогой даже в блестящем одиночестве»[686].

Под эгидой Суворовского союза на базе кадров НОРР был создан «Союз российской молодежи». Первое организационное собрание, на котором присутствовало около 1000 человек, состоялось 12 сентября 1948 г. Главной кандидатурой был выдвинутый и поддержанный союзом инструктор НОРР капитан П. Н. Бутков. Его оппонентом стал сын белого офицера, воевавший в рядах Русского корпуса. По итогам голосования П. Бутков, набрав более 900 голосов, был избран председателем организации[687]. Также была сформирована инициативная группа молодежи, главная задача которой («пресечь дробление среди молодежи на мелкие организации, зачастую попадающие под влияние отдельных партийных группировок») недвусмысленно копировала цели Суворовского союза. Первоначально предполагалось, что в СРМ войдут также Разведчики, Витязи и Скауты, но последние позже отказались от вступления в организацию, выразив при этом готовность к сотрудничеству и совместной работе. Целями «единой организации, в которой вся российская молодежь сможет работать вместе», определялись «духовное и физическое развитие молодежи, ее воспитание в православно-национальном духе, чтобы, работая на благо приютившей нас Аргентины, достойно представлять честь русского имени за рубежом и быть готовым отдать свои силы делу освобождения нашего Отечества от коммунизма»[688].

Членский билет соратника Суворовского союза М. Сохина

Создание и активная деятельность Суворовского союза активизировали белую эмиграцию в Аргентине. В 1948 г. был создан Союз русских белых инвалидов, который получил покровительство жены президента Евы Перон. Объединительные процессы в среде довоенной и послевоенной антикоммунистической эмиграции зачастую напрямую инициировались союзом. В июле 1949 г. и. д. редактора «Суворовца» Г. Симон-Томин совместно с редактором газеты «Новое слово» отцом Д. Константиновым выступили с идеей создания «Русского литературного кружка», который в перспективе должен был быть преобразован в «Союз русских писателей и журналистов в Аргентине»[689]. Учредительное собрание этой организации состоялось 31 июля 1949 г.

Новая военно-политическая организация, по мнению Б. А. Хольмстон-Смысловского, не должна была превратиться в очередное объединение «бывших чинов», поэтому уже в 1949 г. Центральные органы союза были реорганизованы, а пост председателя Управления союза был переименован в командора союза. Заместителем (впоследствии — первым заместителем) командора стал подполковник Григорий Захарович Трошин, Участник Первой мировой войны и 1-го Кубанского (Ледяного) похода. В 1919—20 гг. Г. З. Трошин командовал ротой и батальоном во 2-м Корниловском ударном полку. В эмиграции с 1936 г. являлся главой объединения полка во Франции.

Начальником Штаба союза стал майор Сергей Константинович Каширин, сохранивший при этом должности председателя Суда чести и Приемной комиссии. C. K. Каширин, являясь членом Екатеринодарской офицерской добровольческой организации, также принимал участие в 1-м Кубанском походе. Гражданскую войну окончил в чине подполковника, но в германскую армию был принят майором. В 1941 г. C. K. Каширин был одним из первых соратников майора фон Регенау и участвовал в формировании 1-го русского батальона, который позже и возглавил.

Помощниками заместителя командора стали:

— по хозяйственной части — гвардии полковник Н. Л. Неелов;

— по историко-политической части — гвардии полковник А. Н. Дегай;

— по культурно-просветительской части — гвардии полковник Г. А. Бенуа;

— по личному составу — капитан А. Г. Мирошников.

В составе штаба получили назначения:

— инспектор учебной части — полковник Е. Э. Месснер;

— председатель научно-технической комиссии — инженер д-р Б. А. Богоявленский;

— начальник автотранспортного отдела — гвардии майор Шумилин;

— казначей союза — старший лейтенант д-р Б. Загарский.

Личным адъютантом командора стал капитан Г. В. Клименко, адъютантом союза — Г. П. Неронов[690]. При Суворовском союзе были открыты специальные Суворовские курсы для переподготовки личного состава и изучения языка, а также создан Дамский комитет в составе М. В. и К. А. Дегай, Натальи Нероновой, Ольги Мирошниковой, Е. Ю. Троепольской[691]. Почетным духовником союза стал протоиерей о. Давид Чубов, но так как он проживал в Швейцарии, вторым духовником стал местный священник о. Тимофей Сонин.

Суворовский союз, получивший с 1950 г. название «Русское Военно-Национальное Движение (с середины 1952 г. — Российское Военно-Национальное Освободительное Движение) им. Генералиссимуса A. B. Суворова», должен был развернуть национальную борьбу и стать базовой организацией для «сговора всех воинских организаций. Это задача первостепенной важности. Российское воинство должно объединиться и взять на себя роль осуществителя и руководителя борьбы»[692].

Союз сформулировал четкую позицию по церковному вопросу: «Единственной законной воспреемницей традиционной, истинной Православной церкви является церковь Архиерейского синода за рубежом, возглавляемая Высокопреосвященнейшим митрополитом Анастасием»[693]. По вопросу политического устройства посткоммунистической России союз свою позицию не формулировал, но в случае, «если во главе Русского освободительного движения станет потомок наших императоров», выражал готовность немедленного и беспрекословного подчинения[694].

В марте — апреле 1950 г. была проведена ревизия, переаттестация и упорядочивание воинских званий членов союза. В результате некоторые наиболее отличившиеся офицеры получили повышение на один чин. Данное решение вызвало большое количество критики и обвинений Смысловского в самовольной раздаче чинов[695]. Заметим, что во многом подобные заявления, в том числе и современных исследователей, базируются на слухах, распускавшихся противниками Суворовского союза. Данная акция была необходима, так как в составе союза были люди, получившие свои чины в императорской и белых армиях, вермахте, Советском Союзе, и это разнообразие необходимо было ликвидировать. Кроме того, знакомство с биографиями членов союза позволяют сделать вывод о справедливости ряда подобных повышений. Например, подполковник Белой армии и майор вермахта С. К. Каширин официально стал подполковником. Восстанавливались в чинах эмигранты и бывшие советские офицеры, получившие в вермахте чины ниже. Лишь крайне незначительное количество офицеров (поручики Г. В. Клименко, Г. П. Неронов, И. Тупикин, А. И. Туляков, капитаны А. Г. Мирошников и Б. Золотун) были повышены «за заслуги и отличия». Таким образом, заявления о «массовой раздаче чинов и званий» являются домыслами. Подобный случай чинопроизводства был разовой и единовременной акцией и был во многом обоснованным.

В это же время был выдвинут план строительства «Суворовского поселка» — русского поселения на 18 га земли близ Буэнос-Айреса[696], но из-за отсутствия средств эта идея осталась нереализованной.

В 1949—50 гг. Б. А. Хольмстон-Смысловский тесно сошелся с другим видным эмигрантом — Иваном Лукьяновичем Солоневичем. Человек весьма оригинальных, во многом спорных взглядов, Солоневич писал о генерале в 1950 г.: «Единственным исключением является генерал Хольмстон, книги и статьи которого оставят какой-то след в истории реальной, а не выпивочной антикоммунистической борьбы». Он также именовал Хольмстона «наиболее выдающимся военным специалистом русской белой эмиграции»[697]. Впрочем, в том же году Солоневич написал и следующие строки: «Вероятно, усилия генерала Б. А. Хольмстона приведут к прежним результатам: в эмиграции станет больше еще одной беспокойной личностью. И ничьего покоя это не нарушит»[698].

Смысловский, в свою очередь, вспоминал, что «изредка Иван Солоневич забегал в районе Белграно в мой скромный кабинет. Мы вели долгие беседы. Иногда спорили… набрасывали планы на ближайшее будущее… Иван Солоневич, как журналист, предпочитал чертить политические планы, а я, как генштабист, носился в сфере стратегии»[699]. При этом Смысловский достаточно критично относился к идее «народной монархии», надеясь на возрождение власти Романовых.

Иван Солоневич

Хольмстон-Смысловский и «суворовцы» резко выступали (по крайней мере, внешне) против идеи американской оккупации, атомной бомбардировки СССР, считая, что это будет уже не война против коммунизма, а война на уничтожение России и русского народа. В газете «Суворовец» также критиковалась деятельность Американского комитета освобождения от большевизма: «Американский комитет, по виду столь доброжелательный, упорно, всеми способами ведет дело так, чтобы после свержения советской власти Россия была расчленена… Это самое расчленительное действо проводится в жизнь детищем Американского комитета, так называемым Координационным центром»[700]. Интересно, что исследователь С. Нечаев пишет, что на основании этих публикаций Смысловский некоторое время даже рассматривался в качестве объекта вербовки со стороны советской разведки[701].

Журналист Н. Никандров приписывает Б. А. Смысловскому участие в высылке И. Л. Солоневича из Аргентины[702]. По его версии, генерал мог повлиять на аргентинские власти и опровергнуть многочисленные и разнообразные доносы на Солоневича со стороны эмиграции, но не сделал этого. «Основаниями» для такой позиции якобы были встречи Солоневича с людьми, ушедшими из Суворовского союза. На наш взгляд, автор чересчур преувеличивает возможности влияния Б. Смысловского на аргентинские власти. Скорее всего, виной высылки Солоневича была чрезвычайная конфликтность последнего и некорректные отзывы о политическом режиме Аргентины. А некоторое охлаждение Смысловского к Солоневичу было вызвано тем, что тот начал критиковать Суворовский союз за «военщину», а самого Смысловского назвал «пропитанным прусской казармой»[703]. Заметим, что такую позицию не поддерживали даже соратники Солоневича по редакции «Нашей страны».

Б. А. Смысловский активно использовал свои личные связи для помощи русским эмигрантам, оставшимся в Европе. Большую известность получил случай с известным художником Иваном Зотовым (Мясоедовым), который, проживая в Лихтенштейне, бедствовал и нуждался в лечении. Правительство Лихтенштейна обратилось к Смысловскому, и тот ходатайствовал перед президентом Пероном о предоставлении визы для Зотова и его семьи[704].

В 1949 г. к Смысловскому с просьбой о помощи в переезде в Аргентину обратился проживавший в Австрии бывший курсовой офицер Командора в Михайловском училище — генерал-майор Н. М. Попов. Учитывая «особые обстоятельства», виза для него была предоставлена в самые кратчайшие сроки. Прибывшего генерала, вступившего в союз, встречали торжественно и наградили званием Почетного члена союза[705].

В ноябре 1948 г. Управлением союза был утвержден проект знака членов союза для ношения в петлице. Историк A. B. Окороков пишет, что знак представлял собой «прямоугольный крест белого цвета на круглом терновом венце. В центре креста — щит, поверхность которого раскрашена в русские национальные цвета (бело-сине-красные полосы). На горизонтальных крыльях креста даты "1799" и "1945"… На вертикальных крыльях креста помещен меч рукоятью вниз»[706]. Меч, цифры и оборот креста были посеребрены. Сам значок крепился на винте. Первое массовое вручение членских значков состоялось 24 сентября 1949 г. на празднестве в честь годовщины образования союза[707].

Большинство исследователей полагает, что это был единственный вариант значка, но по нашим данным, для особо отличившихся членов союза и для людей, сыгравших выдающуюся роль в жизни союза, был учрежден специальный Знак почетного члена (Почетный значок) Суворовского союза с отдельной нумерацией. Почетным значком одновременно с присвоением звания Почетного члена Суворовского союза были награждены супруга командора Ирина Николаевна Хольмстон (№ 1), митрофорный протоиерей о. Давид Чубов (№ 9), генерал-майор Б. Н. Полозов, гвардии полковник Г. В. Сакс, председатель Дамского комитета Кира Дегай.

Начало Корейской войны породило надежды на скорый конфликт между странами НАТО во главе с США и коммунистическим блоком. Для ведущих сил военной эмиграции было ясно, что возможный конфликт станет последней возможностью проявить себя в деле. В связи с этим в руководстве Суворовского союза созрел дерзкий план создания в случае войны антикоммунистической Русской Национальной Освободительной Армии, которая при поддержке американцев начнет боевые действия на Дальнем Востоке. План получил одобрение у верхушки монархической эмиграции и Императорского Дома и части американских военных. Предполагалось, что план будет предложен генералу Д. Маккартуру, но в связи с затиханием корейского конфликта американцы не поддержали данную идею[708]. В процессе подготовки этого плана в руководство союза выдвинулся подпоручик Николай Павлович Кусаков (настоящая фамилия — Чурилов), который в 1942–1943 гг. был резидентом «Зондерштаба-Р» в Мариуполе и редактором местной «Мариупольской газеты».

Предполагавшаяся мобилизация требовала структурных изменений в союзе. В ноябре 1950 г. Б. А. Хольмстон-Смысловский издает недвусмысленный приказ: «В целях создания единого военно-национального фронта и в связи с надвигающимися политическими событиями командором союза были отданы новые приказания и распоряжения организационного характера, дабы грядущие события не застали русское национальное зарубежное воинство врасплох, как застали его неподготовленным исторические события 1941–1944 гг.

На основании вышеуказанного с 1-го декабря 1950 г. при Суворовском союзе открыты два новых отдела.

1. Отдел кадров воинских чинов Русского Освободительного Движения, возглавляемого генерал-лейтенантом Власовым в период войны 1941–1945 гг. против СССР.

2. Отдел кадров всех казачьих войск, находящихся за рубежом и входивших в свое время в состав Российской императорской армии.

Начальником обоих Отделов кадров назначен генерал-майор Полозов.

Генерал-майор Полозов подчинен непосредственно командору»[709].

Генерал-майор Борис Николаевич Полозов был достаточно известной фигурой в казачьей послевоенной эмиграции. Участник Первой мировой войны он был одним из последних кавалеров ордена Святого Георгия 4-й степени (с серебряной ветвью, введенной Временным правительством). Участвовал в Гражданской войне, в эмиграции был членом корпуса Императорской Армии и Флота. С 1943 г. состоял при 1-й Казачьей дивизии, а 3 октября 1944 г. был назначен начальником учебных и военно-учебных школ Казачьего стана (Юнкерское училище, Школа переподготовки офицеров, Школа урядников, гимназия, 14 начальных школ). Был активным сторонником генерала A. A. Власова, из-за чего перешел в Вооруженные силы КОНР, где был назначен инспектором Казачьих войск и заместителем начальника управления Казачьих войск при Штабе КОНР. Чудом избежал репатриации, получив в мае 1945 г. в результате автокатастрофы тяжелейшие травмы. Начальником штаба Казачьего отдела стал войсковой старшина Белоусов (в 1952 г. возглавил отдел), делопроизводителем — есаул Аксеновский. На местах создавались штабы кадров РОА.

11 апреля 1953 г. в помещении штаба Суворовского движения в присутствии членов штаба Главного Военного Управления, Особого Совещания, Буэнос-Айресского сектора было торжественно освящено Знамя Движения[710]. Торжественный чин был совершен протоиереем Иоанном Грамолиным.

Интерес представляет небольшая корреспонденция о деятельности союза, опубликованная 13 апреля 1953 г. в американском журнале «Тайм»:

«На прошлой неделе в тихом пригороде Буэнос-Айреса один из заслуженных генералов Адольфа Гитлера созвал конференцию с участием своих высших офицеров. В то же самое время, в другом месте в городе, около 200 других бывших офицеров и солдат Специальной дивизии R вермахта (в которой служили русские) собрались в учебных группах и корпели над военными учебниками.

Днем они — обычные клерки, инженеры-железнодорожники или работники текстильной промышленности, но к вечеру они вновь превращаются в верных солдат своего генерала, который называет себя Артур Хольмстон. Хотя генерал и его люди фактически были частью гитлеровской армии, они претенциозно предпочитают считать себя кадрами будущей русской освободительной армии. Все они — русские эмигранты.

Генерал Хольмстон, урожденный Борис Смысловский, появился на свет под Санкт-Петербургом, 55 лет назад. Он был произведен в чин лейтенанта царской армии и впервые начал борьбу с красными в 1917 году. После победы большевиков он бежал в Германию, принял имя фон Регенау и зарабатывал на жизнь как подрядчик-лесозаготовитель.

Во время Второй мировой войны нацисты послали его на Балканский фронт, где он командовал специальным соединением, состоявшим из 4000 русских антикоммунистов. Когда вермахт потерпел поражение, генерал привел часть своих подчиненных в нейтральный Лихтенштейн. Его люди рассеялись. Под давлением Кремля княжество вынуждено было просить генерала покинуть территорию Лихтенштейна. С помощью русского православного архиепископа Аргентины, друга Хуана Перона, генерал получил разрешение приехать со своими подчиненными в Буэнос-Айрес.

На прошлой неделе в своей квартире на третьем этаже, в компании своей прекрасной польской жены и экстравагантных соратников, он был занят планированием своего будущего похода против Красной армии. "В настоящее время мир должен знать, что иностранные армии никогда не победят Россию", — сказал он. "Только национальная русская армия, борьба с коммунизмом, но не против России, может принести успех. Кадры этой армии собираются в этой комнате каждую субботу. Однажды нам позвонят…"»[711].

Собрания, о которых идет речь в вышеприведенной корреспонденции, проводились в рамках объединенного военного семинара. Здесь обсуждались практические и военно-теоретические задачи и вопросы. В семинаре, открывшемся осенью 1951 г., принимали участие все военно-политические организации Буэнос-Айреса: Суворовский союз, РОВС, РВНД, СВОД, Союз им. Святого благоверного князя Александра Невского (бывшие чины Русского корпуса), Союз Святого Андрея Первозванного (местное отделение Союза Андреевского флага).

Серьезная организационная перестройка в Суворовском движении произошла в 1952 г. Для координации деятельности многочисленных представительств и кадров было создано Главное военное управление во главе с заместителем командора полковником Г. З. Трошиным (начальник штаба — майор Шумилин, адъютант Управления — старший лейтенант В. П. Неронов). В отдельную структуру был выделен Аргентинский отдел союза (начальник — капитан А. И. Туляков). Для реализации «дальневосточного плана» из наиболее близких командору людей было сформировано Особое совещание при командоре (председатель — подпоручик Н. П. Кусаков).

В этот же период наблюдается частичный отход от принципа аполитичности Движения. Во Франции местные структуры Движения вошли в Российский антикоммунистический фронт (вместе с Демократическим союзом российских солидаристов, Патриотическим союзом, САФ, Союзом монархистов-конституционалистов)[712]. Сам Хольмстон встал во главе Эмигрантского объединения в Аргентине.

Деятельность и жесткая позиция Суворовского союза не могли не привести к конфликтам, как со старой, так и с новой эмиграцией. Молодые члены союза с одобрения Хольмстон-Смысловского допускали чрезвычайно жесткие и нелицеприятные заявления в адрес «старой» эмиграции: «За 30 лет российская эмиграция как военно-политический фактор перестала существовать… Появились бесконечные общества "взаимного обожания и чашек чая" в составе: правление, трое сочувствующих, причем один из сочувствующих обыкновенно председатель другого общества, которого сочувствующий, в свою очередь, является членом данного правления»[713].

Одним из главных объектов критики «суворовцев» был Русский общевоинский союз (РОВС), который, по оценке историка В. Ф. Ершова, после войны «сосредоточился на решении социально-бытовых и историко-мемориальных задач… изменил свое сущностное содержание, что, в частности, выразилось в отказе от планов подготовки военно-политического реванша в СССР, в определенной деполитизации деятельности»[714]. Б. А. Смысловский считал политику РОВСа в годы войны причиной неудач эмиграции, заявляя, что «его политика… во время войны провалилась между двух стульев: англо-американским и немецким. Управление, отрекшись от ясности и военной прямоты, не выявив своего лица, осталось без войска»[715].

При этом Суворовский союз оставался последовательным противником сепаратизма и непримиримой эмиграции и идей о победе над СССР «любой ценой». Смысловский заявлял: «Мы… не можем допустить, чтобы из Москвы в Стольный город Киев русские люди ездили с заграничным паспортом по разрешению сидящего в Киеве какого-нибудь галицийского "доктора". Чтобы в Крыму сидел губернатором "секим-башка"; чтобы горные ископаемые богатства Кавказа эксплуатировались иностранным капиталом под охраной турецких штыков. Чтобы в Смоленске за неимением "своего" языка, перестали говорить языком Пушкина и Лермонтова, а начали бы говорить языком Мицкевича и Словацкого»[716]. Нелишним здесь будет добавить, что Б. С. Пермикин называет Б. А. Хольмстон-Смысловского «единственным из всех старших начальников, не понимающим боевой необходимости сотрудничества с украинцами [частями армии УНР С. Петлюры. — Примеч. авт.]»[717].

Не менее серьезная полемика развернулась с НТС. Идейные разногласия с солидаристами у Б. А. Хольмстон-Смысловского существовали еще со времен войны, так как в то время он считал идею «третьей силы» абсурдной и вредной[718]. Резкую критику вызвала и послевоенная деятельность НТС, особенно попытка заброски агентов в СССР: «Свержение советской власти может быть достигнуто только при вооруженном участии иностранных держав… смешно подумать, что буквы "НТС", написанные на заборе, могли оказать какое-то впечатление»[719]. Отношения обострились в 1952 г., когда со стороны Суворовского союза последовали обвинения в коррупции, а НТС организовал «обращение к общественности» с претензиями к «суворовцам»[720].

Создание Отдела кадров РОА, претендовавшего на лидерство во «власовской» эмиграции, также приводило к конфликтам. Одним из наиболее жестких было противостояние в Венесуэле, где местный Штаб отдела кадров РОА противостоял местному отделению союза воинов освободительного движения (СВОД) [721].

Претензии Б. А. Смысловского на лидерство в эмиграции нельзя однозначно признать необоснованными. В 1949 г. глава Гвардейского объединения великий князь Андрей Владимирович выступил с заявлением, что «объединение совершенно необходимо, и что работу по объединению должны начать воинские организации, как старой, так и новой эмиграции, без всякого различия». Результатом этих предложений стало создание СЗРВ — Совета российского зарубежного воинства, в состав которого должны были войти представители всех воинских организаций Зарубежья. Однако четких целей и задач выдвинуто не было, а также было подчеркнуто, что все организации сохранят «свою полную независимость, как в смысле внутренней организации, так и идеологии». Главная задача «междусоюзной организации» была обозначена так: «обмениваться мнениями по всем вопросам, касающимся оказания помощи своим членам, обсуждать все те вопросы, которые ставит сама жизнь»[722]. В СЗРВ первоначально вошли восемь представителей организаций (Гвардейское объединение, РОВС, Войсковой атаман Кубанского казачьего войска генерал-майор Науменко, Войсковой атаман Всевеликого войска Донского генерал-майор Поляков, Зарубежный союз русских военных инвалидов, Корпус императорской армии и флота, Союз воинов освободительного движения, представители Русского охранного корпуса). В декабре 1950 г. генерал-лейтенант А. П. Архангельский от имени Совета Российского зарубежного воинства обратился к Б. А. Смысловскому с предложением войти в Совет. Однако Смысловский отказался. Генерал так видел проблему русского военного зарубежья того времени: «у нас за рубежом нет ни одного хоть сколько-нибудь авторитетного политического центра, ни одной большой национальной газеты или серьезного периодического органа. Нет ни одной мало-мальски сильной военной организации…». В связи с этим Смысловский выдвинул встречное предложение Совету:

— преобразовать СЗРВ в «Российский государственный военный совет» и очистить его от «чайных» организаций;

— создать Главное командование и штаб Главного командования;

— подготовить кадры для нескольких дивизий из членов существующих воинских союзов;

— ввести единоначалие[723].

СЗРВ оставил это предложение без ответа. При этом «суворовцы» весьма высоко оценивали качество членов военной эмиграции и считали подобные проекты выполнимыми: «Среди российской эмиграции… можно, несомненно, сформировать несколько дивизий… наш русский комсостав не только равен любому западному, но превосходит его во много раз, конечно, после соответствующей технической переподготовки»[724].

Предлагая объединить воинские кадры эмиграции под своим руководством, Б. А. Смысловский опирался не только на свое желание и поддержку своих соратников. В 1955 г. в письме члена правления Парижского отдела Народного монархического движения В. М. Михайлова от имени организации подчеркивалось, что «генерала Хольмстон-Смысловского мы считаем единственным возможным возглавителем Русской акции»[725]. Аналогичные письма присылались от различных организаций и отдельных эмигрантов из Парижа, Цюриха, Мюнхена, Зальцбурга, Келлерберга и Нью-Йорка.

То, что Смысловский был одной из немногих фигур, могущих реально претендовать на лидерство в военной эмиграции, признавали самые разные люди. Высоко оценивавший личные качества Смысловского И. Солоневич писал: «В эмиграции военная пустота. Конечно, мы имеем одного подходящего кандидата на этот высокий пост, но я боюсь, что это не была бы русская диктатура…»[726]. Историк K. M. Александров приводит письмо генерал-майора A. A. фон Лампе Ю. И. Лодыженскому от 31 марта 1951 г.: «Что касается популярности генерала Туркула, то я был бы рад ее росту, потому что никого, кроме него, кроме генерала Шинкаренко, генерала Хольмстона, которые сами себя предлагают, не вижу»[727]. Даже крайне критично относящийся к Смысловскому Н. М. Седляревич отмечал: «Он был человек довольно умный, талантливый, и если бы не был столь театральным, мог бы быть русским белым представителем во всем мире»[728].

Активная «объединительная» деятельность «суворовцев» принесла свои плоды. В конце 1952 г. в состав Суворовского движения во главе со своими руководителями переходят несколько крупных отделов расколовшегося союза Андреевского флага: в Бельгии (майор В. И. Книрша-Стрельников), Ирландии (майор Васильев), Италии (штабс-капитан Б. Н. Ширяев) Великобритании (капитан П. П. Иваницкас) и Канаде (капитан С. М. Москаленко)[729].

Ряд организаций в 1951—53 гг., не входя напрямую в Суворовское движение, практически полностью следовали в русле политики Движения, в том числе Российский национальный военный союз в Бразилии (руководитель — полковник Зубакин), Общество русских белых в Парагвае (председатель — Н. Корсаков, секретарь — Е. Оже де Мервиль), Общеказачий округ в Великобритании (атаман — капитан Помераненко), Донская имени атамана генерала П. Н. Краснова станица в Аргентине. Поддержку Движению в большей или меньшей степени выражали практически все военно-политические и воинские организации в Аргентине, а также ряд эмигрантских организаций Европы и США (например, Российское антикоммунистическое общество в Мюнхене).

Одновременно с притоком новых кадров Суворовский союз покидала часть кадров, в том числе достаточно известные личности. В конце 1952 г. Суворовский союз покинул полковник Е. Э. Месснер, состоявший помимо Суворовского союза в многочисленных организациях эмиграции. В распоряжении по Главному военному управлению № 11 от 3 ноября 1952 г., подписанному полковником Г. З. Трошиным, указана следующая причина этому: «§ 1. За неисполнение политических директив командора Российского военно-национального освободительного движения, за халатное отношение к своим моральным и служебным обязанностям, связанным с работой в Движении, и за неуплату членских взносов в течение долгого периода времени, числящийся в резерве чинов при ГВУ Движения полк. Месснер Евгений исключается сего числа из списков действительных чинов Р. В. -Н. О. Движения»[730].

Евгений Месснер

Евгений Эдуардович Месснер в 1948—50 гг. занимал серьезные позиции в Суворовском союзе, хотя едва ли уместно преувеличивать его роль, как это делают некоторые исследователи. При создании союза Месснер занял должность вице-председателя Управления, редактировал газету союза, а в январе 1949 г. даже временно исполнял обязанности председателя союза. Однако в период реорганизации Месснер не получил значимой должности, весной 1950 г. был назначен на менее существенную должность инспектора учебной части, а позже редактора военно-исторического раздела газеты. Отметим, что именно Е. Месснер в этот период был одним из наиболее активных защитников Б. А. Хольмстон-Смысловского и Суворовского союза от многочисленных нападок со стороны газеты «Новое русское слово» и автором ряда апологетических статей про «воинов-богатырей генералов Власова, Хольмстона, Штейфона»[731]. Отметим также, что, несмотря на многочисленные «сомнения», приписываемые Месснеру, он очень высоко оценивал военно-теоретические труды Хольмстон-Смысловского и активно использовал практический опыт и теоретические наработки последнего в своих работах.

По решению Суда чести Суворовский союз покинули еще два видных его члена. В ноябре 1949 г. «за несоответствующее поведение» был отдан под следствие бывший редактор «Суворовца» поручик Г. Симон-Томин, которому позволили написать рапорт о выходе из рядов союза[732]. В июле 1952 г. был лишен всех отличий и исключен генерал-майор Н. М. Попов. Расследование, проведенное полковником Н. Л. Нееловым, показало, что Н. М. Попов, будучи Почетным членом союза, распространял провокационные слухи, конфликтовал с другими членами союза, клеветал на генерал-майора Б. Н. Полозова[733]. Итогом подобной деятельности стала его подпись под обращением, которое было организовано членами НТС против Суворовского союза[734].

Первый номер журнала «Суворовец». Нью-Йорк, США, 1957 г.

Но даже без сопутствующих организаций Суворовское движение в 1953–1955 гг. представляло из себя весьма многочисленную масштабную и влиятельную организацию. Подполковник С. К. Каширин мог обоснованно писать, что «Суворовский союз имеет почти во всех странах русского рассеяния своих представителей и организованные группы. Газета союза "Суворовец" проникла во все уголки земного шара, где находится русская эмиграция»[735]. Сторонники и члены Суворовского союза в странах Европы и Америки были объединены в самостоятельные структуры — представительства, которые подчинялись напрямую командору и руководящим органам союза. Кроме того, в 1949 г. для координации деятельности представительств, отдельных «суворовцев» и представителей газеты «Суворовец» в ключевых регионах мира были созданы два генеральных представительства — на Европу и на США. В структуре Европейского генерального представительства был выделен автономный Южно-Европейский отдел (капитан Синопский).

С ростом числа «суворовцев» структура союза в мире росла и усложнялась. В 1952—56 гг. представители «суворовцев» были почти во всех регионах мира. Генеральное представительство на Европу (Париж; начальник — полковник К. Е. Истомин, начальник штаба — капитан A. A. Сионский) включало следующие представительства и отделы в Австрии (полковник князь И. И. Максутов), Бельгии (майор В. И. Книрша-Стрельников), Великобритании (капитан П. П. Иваникас, начальник штаба — капитан Помераненко), Ирландии (майор Васильев), Испании, Италии (профессор, капитан Б. Н. Ширяев), Норвегии (полковник В. Талонов), Франции (капитан A. A. Сионский), ФРГ (генерал С. К. Бородин), Швейцарии (протоиерей о. Давид Чубов), Швеции (старший лейтенант Г. В. Иванов). Французское представительство осуществляло руководство представительствами в Восточных французских колониях (старший лейтенант А. И. Рогожников), Марокко (капитан М. П. Кузьменко), Тунисе (старший лейтенант A. B. Иванов).

Соратники Суворовского союза. Буэнос-Айрес, 1950 г.

Генеральное представительство в США и Канаде (Лос-Анжелес; начальник — полковник И. А. Колюбакин) включало представительства на Западные штаты (капитан Веселаго), в Канаде (М. Санковский, с 1952 г. — капитан С. М. Москаленко) и Нью-Йорке (войсковой старшина Ф. Ф. Тишков).

Отдельные самостоятельные представительства и отделы существовали в Австралии (капитан К. П. Коваль), Бразилии (Л. С. Рубанов), Венесуэле, Израиле (с 1956 г.; капитан А. Ф. Крамаровский), Иране (капитан Л. А. Попов), Парагвае (есаул Д. А. Персиянов), Турции, Уругвае, Чили, ЮАР (мичман И. С. Володимиров) и на Дальнем Востоке.

Достаточно сложно определить общую численность союза. Предположение ряда исследователей (основывающееся на тезисе, что организация состояла преимущественно из бывших чинов 1-й РНА) об общей численности Суворовского союза в 100–200 человек, является неверным. В Пасхальном обращении весной 1952 г. Б. А. Хольмстон-Смысловский заявил, что «на территории Аргентины располагаются только Штаб движения и центральные кадры. Остальные, более тысячи членов… разбросаны на всех частях света»[736]. По нашим подсчетам, «центральные кадры» насчитывали не менее 250 человек в Аргентине и около 100 в других странах Южной Америки. В данном обращении Смысловский, скорее всего, имеет в виду списочную численность союза. Количество активных членов было значительно меньшим. Так, уже в конце жизни он напишет, что в указанный период, «в разгар своей военно-политической деятельности» союз насчитывал 4 генерала, 22 штаб-офицера и около 600 младших офицеров, юнкеров, кадет и вольноопределяющихся[737], т. е. около 650 человек. Укажем также, что в это число не входят рядовые казаки и несколько десятков женщин — членов союза и, по-видимому, члены союза, не имевшие воинских званий. 1952—53 гг. стали периодом бурного роста численности Суворовского союза. В новогодней речи-обращении Б. А. Смысловский упомянул, что в декабре 1955 г. последний членский билет имел № 3100[738], но при этом надо учесть, что члены РВНОД как минимум 2 раза проходили перерегистрацию с заменой членских билетов. Таким образом, с учетом перерегистраций и текучки кадров через ряды Суворовского союза в 1948–1955 гг. прошло не менее 4 тыс. человек. Таким образом высказывания ряда историков, что Суворовский союз «не получил развития» являются на наш взгляд не правомерными.

Бессменным главным и практически единственным «рупором» Суворовского союза являлась газета «Суворовец», выходившая в Буэнос-Айресе еженедельно по субботам, а с осени 1952 г. — раз в 2 недели. В 1949 г. газета имела один лист (две полосы) и выходила с подзаголовком «Еженедельник связи и информации». В 1950—51 гг. газета печаталась уже на 4 листах с подзаголовком «Орган Русского военно-национального движения», а позднее ее объем увеличился до 6–8 страниц большого формата. Печаталась газета, первоначальный тираж которой составлял 1000–1500 экземпляров, в типографии старого эмигранта Алексея Ольсевича на ул. Доррего, 1102. Постепенно тираж издания увеличивался и к 1953—54 гг. достиг 5000–6000 экз. Менялся и формат издания. В сентябре 1951 — декабре 1953 г. газета выходил большим форматом на 4–6 полосах. «Суворовцам» удалось создать широкую распространительную сеть, поэтому газета появлялась даже в отдаленных местах жизни русских эмигрантов, в том числе в Африке, Иране, Малой Азии.

Газету издавала редколлегия, которой руководил первоначально напрямую Б. А. Хольмстон-Смысловский, а с 1952 г. — начальник Отдела печати Н. П. Кусаков. Ответственными редакторами газеты были последовательно: полковник Е. Э. Месснер, поручик Г. Л. Симон-Томин (и. д., июль 1949 г.), капитан А. Л. Попов (с августа 1949 г.), поручик (капитан) Г. В. Клименко (с мая 1950 г.), капитан Б. Н. Машталер (ноябрь — декабрь 1955 г.).

Кроме того, по нашим данным, с осени 1952 г. до 1955 г. выходил «Бюллетень Российского военно-национального освободительного движения», предназначавшийся исключительно для руководителей союза в разных странах мира.

Тем временем, к середине 1950-х гг. обстановка в Аргентине весьма накалилась. При явном вмешательстве США (которые еще с 1947 г. осуществляли скрытый экономический бойкот страны) летом — осенью 1955 г. против Перона выступили армейские части в Кордове во главе с генералом Леонарди и военно-морской флот под командованием адмирала Рохаса. Активизировалась «либеральная оппозиция». Не желая развязывать гражданскую войну, 21 сентября Перон передал власть военной хунте и покинул страну[739].

Протоиерей Д. Константинов в этой связи вспоминает: «Весьма странное и неожиданное свержение режима генерала Перона, носившее явные следы иностранного вмешательства, замена умеренного авторитарного режима достаточно кровавой "демократической диктатурой" вызвало восторг у зажиточных слоев аргентинского общества, но отнюдь не у аргентинского рабочего класса, а особенно у тех, кто недавно попал в Аргентину после войны. Во всяком случае, Перон не проливал крови своих соотечественников и добровольно отказался от власти, не желая вызывать кровопролитие. Но пришедший ему на смену адмирал Рохас, видимо, не случайно заслужил кличку — "кровавый Рохас". В экономическом отношении смена власти привела к совершенно дикому поднятию цен… Наше положение во второй половине пятидесятых годов несколько изменилось. Мы, естественно, потеряли государственную дотацию…»[740].

Аргентинский историк Феликс Луна отмечает, что в 1955— 56 гг. «активизировалась работа комиссий, расследовавших деятельность перонистского режима для осуществления суда над виновными, было запрещено использование перонистской символики, подверглись аресту многие политические и профсоюзные лидеры». Впервые за более чем сто лет начались расстрелы по политическим мотивам[741]. Падение режима X. Перона привело к экономическому кризису в Аргентине, который в первую очередь отразился на эмиграции. Пропагандистско-информационный секретариат при правительстве Аргентины, который выдавал субсидии эмигрантской печати, был закрыт[742].

Разумеется, деятельность Суворовского союза в этих условиях оказалась значительно затруднена. Генерал лишился и основных средств заработка: его коммерческие предприятия конфисковывались, строительные подряды аннулировались. В начале 1956 г. Б. А. Хольмстон-Смысловский вместе с женой был вынужден покинуть Аргентину и переехать в США, поселившись в Нью-Йорке. Должность адъютанта при командоре занял поручик М. С. Сохин. 31 декабря 1955 г. вышел последний № 279 газеты «Суворовец». В начале 1956 г. было официально объявлено и о закрытии издательства «по некоторым обстоятельствам»[743].

Надо думать, что выбор Соединенных Штатов в качестве нового места дислокации союза был сделан Хольмстон-Смысловским отнюдь не случайно. Следует указать, что еще в 1948 г. Советом национальной безопасности США были приняты секретные директивы NSC 10/2 и NSC 20/1, которые определяли доктрину в отношении противостояния СССР и намечали действия ЦРУ в плане подготовки и проведения широкого спектра «специальных операций». В составе ЦРУ для ведения подрывной работы учреждался специальный отдел по координации политических действий (с августа 1952 г. был преобразован в Управление планов, УП). В директиве NSC 10/2, в частности, разъяснялось: «Под термином "тайные операции"… следует иметь в виду все виды деятельности… которые проводятся или одобряются правительством США против враждебных иностранных государств или групп. Однако эта деятельность планируется и проводится так, что внешне никак не проявляется ее источник — правительство США, а в случае ее разоблачения правительство США может правдоподобно отрицать до конца всю ответственность за нее. Эти тайные операции включают: пропаганду, экономическую войну; превентивные действия, включая саботаж, противодействие саботажу, разрушения и эвакуацию; подрывную работу против иностранных государств, включая помощь подпольному движению Сопротивления, партизанам и эмигрантским группам освобождения, поддержку антикоммунистических групп в странах свободного мира»[744].

В директиве NSC 20/1 («Цели США в отношении России»), между прочим, указывалось, что «перспективными задачами политики США в данном направлении… являются подбор новых элит, которые будут править на постсоветском пространстве, его "декоммунизация" и "территориальное расчленение"»[745]. В качестве кандидатов для этих элит предполагалось использование кадров ряда «интересных и сильных русских эмигрантских группировок… Любая из них… подходит, с нашей точки зрения, в качестве правителей России»[746].

Очевидно, учитывая негативный опыт нацистской оккупации, авторы директивы предусматривали «разрешить расправиться с коммунистическими бандами до конца традиционными методами русский гражданской войны… Это дело любой русской власти, которая придет на смену коммунистическому режиму. Мы можем быть уверены, что такая власть сможет много лучше судить об опасностях бывших коммунистов для безопасности нового режима и расправиться с ними так, чтобы они в будущем не наносили вреда… Мы должны неизменно помнить: репрессии руками иностранцев неизбежно создают местных мучеников… Мы не должны ставить своей целью проведение нашими войсками на территории, освобожденной от коммунизма, широкой программы декоммунизации и в целом должны оставить это на долю любых местных властей, которые придут на смену советской власти»[747].

30 сентября 1950 г. президент США Гарри Трумэн утвердил новую секретную директиву NSC 68 «Задачи и программы национальной безопасности США». Главной целью США, говорилось в документе, является многократное усиление военных приготовлений. 10 октября 1951 г. был подписан Закон 165 «О взаимном обеспечении безопасности». Здесь оговаривалась статья об официальном ежегодном ассигновании 100 млн долларов на подрывную деятельность против СССР и других соцстран, конкретно для оплаты «любых отобранных лиц, проживающих в Советском Союзе» и его сателлитах, «или лиц, бежавших из этих стран». В 1953 г. новая администрация Белого дома во главе с Д. Эйзенхауэром[748] взяла еще более агрессивный курс — и приняла доктрину «стратегического сдерживания» СССР. Новым директором ЦРУ был назначен Ален Даллес, резко активизировавший «тайную войну» против «коммунистических режимов в Европе и Азии».

В мае 1953 г. Эйзенхауэр выдвинул идею создания на базе антисоветской эмиграции «парамилитарных сил», что нашло отражение в директиве NSC 143/2. Весной 1955 г. эксперты СНБ США разработали директивный «Новый план нанесения поражения коммунизму». Помимо ведения информационно-психологической войны план предусматривал создание широкой сети специальных центров и школ, целью которых являлись не только подрывная пропаганда, но также шпионаж и диверсии[749].

Исходя из всего вышесказанного, а также с учетом того, что генерал Хольмстон-Смысловский и многие его подчиненные были профессиональными разведчиками, специализировавшимися на борьбе против большевизма еще с довоенных времен, нам представляется весьма вероятной возможность использования кадров Суворовского союза в «тайной войне» против СССР (таким же образом, как использовался, например, НТС[750]). Конечно, говорить об этом совершенно определенно можно будет лишь после того как будут рассекречены соответствующие документы американских спецслужб. Здесь же можно ограничиться лишь упоминанием того факта, что целый ряд высокопоставленных американских и британских военных и политиков были знакомы с теоретическим творчеством Хольмстон-Смысловского. Личные отзывы на свою книгу «На заколдованных путях» генерал получил от Д. Эйзенхауэра, Г. Вильсона[751], О. Брэдли[752]. Капитан П. Н. Бутков вспоминал, что при первой встрече командор «показал письма от американского генерала Грэдли [так в тексте. — Примеч. авт.], из которых следовало, что американцы поняли "красную опасность" и готовы с ней бороться. И поэтому… мы им будем очень нужны, и мы должны быть готовы к этому»[753].

Здесь нелишне привести мнение историка A. B. Окорокова по поводу мотивов русских эмигрантов, которые согласились участвовать в подобных операциях западных спецслужб: «Многие из них, втянутые в психологическую войну против России "втемную", искренне верили, что борются против коммунистического режима за свободу народов СССР, а не против России… Сотрудничество российской эмиграции… со спецслужбами было связано не только со стремлением заработать "на хлеб с маслом", как это преподносилось ранее советской историографией, но и часто совпадением взглядов эмигрантских политических групп по ряду вопросов с линией, проводимой западными разведками… Некоторым эмигрантским группам эта поддержка США и их союзников в борьбе против Советского союза далась нелегко, хотя ее итог и был очевиден»[754].

Переезд в США вынудил в очередной раз изменить структуру Суворовского движения. Главное военное управление, Особое совещание при командоре и Штаб движения были объединены в Главный штаб, который возглавил полковник Г. З. Трошин (в течение 1956–1957 гг. Главный штаб формально оставался в Буэнос-Айресе).

В Нью-Йорке было возобновлено издание «Суворовца». Вместо газеты теперь издавался ежемесячный журнал, который печатался в типографии «Всеславянского издательства». Тираж журнала составлял 5000 экземпляров. В течение 1957 г. удалось выпустить семь номеров журнала. В августе 1957 г. вышел единственный номер журнала «Сигнал» («ежемесячный независимый военно-политический орган» под редакцией С. Завалишина)[755]. В этот период Б. А. Хольмстон-Смысловский предпринимает последнюю попытку призвать к объединению русской военной эмиграции.

В передовице «Суворовца», озаглавленной «Россия ждет ответа» отмечалось: «Наш командор заново, веско и решительно ставит самый основной и наболевший вопрос о чисто воинском объединении, т. е. о слиянии всех существующих сейчас в эмиграции воинских организаций в единую организацию кадров будущей Российской национальной освободительной армии. Командор предупреждает, что решение этого вопроса не терпит дальнейших промедлений и напоминает о том, что события 1941 года застали русскую военную эмиграцию врасплох и что сейчас мы находимся в еще худшем военно-политическом положении».

Хольмстон-Смысловский обратился с этим предложением напрямую к генерал-лейтенанту А. П. Архангельскому. Но «Старый РОВС остался верен самому себе. Мертвой организацией формалистики, панихид, молебнов и исторических полковых воспоминаний». «Все это временами трогательно, но главное в том, что оно поистине бывшее — быльем поросло. И дело тут вовсе не в возрастном составе, а прежде всего в собственном сознании какого-то давным-давно и раз и навсегда исполненного долга». Генерал Архангельский не ответил на призыв Смысловского (в это время он уже был смертельно болен), также не последовало внятной реакции от РОВС и СЗРВ[756]. Отметим, что, по-видимому, немалую роль в срыве контактов Суворовского движения и СЗРВ сыграла фигура генерального штаба полковника С. Н. Ряснянского, занимавшего в этой структуре ключевые позиции (редактор «Вестника СЗРВ» и представитель Совета в США). Неспособность СЗРВ к реальной практической деятельности была очевидна в то время не только «суворовцам», но и всем действующим военным организациям. Из «центральных русских воинских организаций» в СЗРВ также не были представлены СВОД — Союз воинов Освободительного движения (в 1950 г. СВОД вошел в Совет, но позже из-за бездеятельности последнего отозвал своего представителя) и КОВ — Комитет объединенных власовцев, заинтересованные в идее объединения[757]. Однако сам Смысловский уже понял, что для объединительных проектов время безнадежно упущено[758].

К этому же периоду относится новый этап конфронтации с НТС. В февральском номере «Суворовца» за 1957 год была опубликована статья «Очередная провокация», в которой резкой критике были подвергнуты «пресловутые фигуры из НТС и редакции "Посева" с их более чем сомнительной идеологией». Автор материала приходит к несколько парадоксальному (и, на наш взгляд, не вполне оправданному) выводу о том, что «солидаристы» опираются «преимущественно на людей, полностью стоящих на платформе "невмешательства" и добрососедского сосуществования с Советами». «Активисты из НТС и "Посева", рассчитывая, по-видимому, на какую-то сверхнаивность широких кругов российской эмиграции, слишком распоясались в своих безапелляционных утверждениях, и это выдает их с головой. От широко употребимых выражений, вроде "наша страна!", "наш народ" и, уже более сомнительного: "наша армия" (о Красной армии), они перешли к понятиям абсолютно не приемлемым для всей антибольшевистской эмиграции. Например: "наше правительство", вместо — советское правительство. И, наконец, даже: "наши органы безопасности", то есть — органы КГБ».

Все это, по мнению автора, «приоткрывает подлинное лицо активистов из НТС и "Посева". Оно вызывает естественное негодование у каждого честного эмигранта, а у нас — обретших свое новое отечество в Америке — возникает еще и насущная потребность настойчиво разъяснять своим новым соотечественникам — американцам, что злонамеренный посев плевел на взрыхленной подхалимажем почве, начинает уже явно колоситься солидарностью не только с бывшими, но и сегодняшними чекистами»[759].

Итак, РВНОД продолжило свою деятельность. Более того, выезд кадров из Аргентины позволил существенно укрепить представительства в других государствах и даже создать новые. Например, инженер капитан Александр Федорович Крамаровский после переезда в конце 1956 г. создал и возглавил представительство Движения в Израиле. Однако общую ситуацию исправить уже не удалось, и к концу 1950-х гг. деятельность Движения стала угасать. В начале 1960-х гг. в США (Лос-Анжелес) еще продолжало активную деятельность представительство в Северной Америке, которым руководил новый первый заместитель командора полковник И. А. Колюбакин[760].

Угасание деятельности Суворовского движения совпало с общей тенденцией в среде военно-политической эмиграции. Исследователь В. Ф. Ершов справедливо характеризует сложившуюся в тот период ситуацию: «Начиная с 1950-х гг. русская военная эмиграция замыкается на изучении собственной истории, уже не претендуя на роль эксперта по исследованию внутреннего положения в СССР… В 1960-е гг. российская военная эмиграция оставила малейшие надежды на возможность возвращения на родину в роли сколько-нибудь значимых политических акторов»[761]. На этом фоне Суворовское движение можно охарактеризовать как последнюю активно действующую массовую организацию русского военно-политического зарубежья.

Следует также отметить, что покровители военно-политической эмиграции в американском правительстве и спецслужбах к этому времени были вынуждены несколько скорректировать стратегию по противодействию СССР. Известный советский исследователь H. H. Яковлев писал: «Первоначально, особенно имея в виду предстоявшую вскоре войну против СССР, в ЦРУ были преисполнены самых радужных надежд, засылая агентуру в СССР. В какой-то степени эти надежды питались тем, что ЦРУ получило в наследие материалы гитлеровских спецслужб». Однако эти надежды не принесли желаемых результатов, и «прямые провокации» (в том числе заброска агентов с радиопередатчиками) практически пре кратились: «На служебном жаргоне ЦРУ СССР во всевозрастающей степени определялся как "твердая цель"… Задача, как рассудили в ЦРУ, состоит в том, чтобы размягчить ту самую "твердую цель" — Советский Союз, взявшись за дело изнутри»[762]. Как нам довелось убедиться, подобная методика впоследствии вполне оправдалась.

В 1966 г. по приглашению руководителя службы внешней разведки ФРГ, генерала Рейнхарда Гелена Б. А. Хольмстон-Смысловский выехал в ФРГ, где занял должность советника при Генеральном штабе бундесвера. Одновременно он читал лекции в военных учебных заведениях ФРГ. Безусловно, русский генерал и опытный разведчик был весьма полезной фигурой для ведомства Гелена.

Здесь уместно привести мнение известного современного политолога-германиста С. Сумленного: «Одним из самых распространенных в России мифов о ФРГ является миф о немедленной послевоенной денацификации Германии… Исключительно из нацистов состояло руководство службы внешней разведки ФРГ — BND. Ее под руководством американской администрации создал из бывших высших офицеров СС, СД и гестапо генерал абвера Рейнхард Гелен. Американское руководство предпочитало закрывать глаза на прошлое новых немецких спецслужбистов — в конце концов, у всех у них был огромный опыт борьбы с Советским Союзом, и этот опыт был для американцев гораздо важнее, чем желание наказать нацистских преступников»[763].

Следует, однако, добавить, что было бы явной ошибкой считать абсолютно всех сотрудников Гелена фанатичными национал-социалистами, сохранившими свои убеждения. Во-первых, многие из «силовиков» ФРГ уже в период Третьего рейха были настроены по отношению к режиму оппозиционно. Во-вторых, послевоенные реалии и позиция западных держав все же нивелировали возможность нацистского реванша. Поэтому руководители бундесвера и западногерманских спецслужб с 1950-х гг. уже прочно ассоциировали свою деятельность с общей борьбой «свободного мира» против коммунизма, о чем говорил и сам Гелен: «Совместная деятельность западных разведслужб может сыграть решающую роль, чтобы воспрепятствовать выполнению коварных планов Советов и обеспечить надежное будущее свободного мира, а вместе с тем и нашу личную свободу и безопасность»[764].

Вместе с командором и его супругой в Германию выехал поручик М. С. Сохин, который вплоть до смерти Б. А. Смысловского исполнял при нем обязанности секретаря.

В 1973 г. генерал-майор Б. А. Хольмстон-Смысловский вышел в отставку по возрасту и состоянию здоровья. Окончательно отойдя от активной военно-политической деятельности, он по приглашению князя Франца-Иосифа II вместе с супругой переехал в 1975 г. в Лихтенштейн, поселившись в небольшом собственном доме на склоне одной из гор недалеко от Вадуца[765]. Генерал, будучи личным другом правящей династии, был благосклонно принят в высших кругах Лихтенштейна и пользовался большим авторитетом и уважением. Вложенные средства и хорошая пенсия делали его достаточно обеспеченным человеком, что позволяло ему за свой счет принимать гостей, обеспечивая их местами в гостинице и транспортом, и оказывать помощь соратникам по всему миру.

Б. А. Смысловский со своей супругой

В декабре 1984 г. генерала посетил П. Н. Бутков, описавший обстановку, окружавшую Б. А. Хольмстон-Смысловского: «Главный зал был круглый, с огромными окнами, которые выходили на противоположную высокую гору, на откосе которой стоял роскошный замок принца Лихтенштейнского. На потолке зала была изображена императрица Екатерина Вторая, а в кабинете генерала за его письменным столом во весь рост стояла фигура нашего генералиссимуса Суворова в фельдмаршальской форме времен Екатерины Второй»[766].

В 1975 г. Б. А. Смысловского посетил приехавший из Цюриха в Вадуц А. И. Солженицын, с которым у генерала состоялся обстоятельный многочасовой разговор в присутствии д-ра А. Фрика и директора княжеской канцелярии. Узнав, что у генерала не осталось фотографий родных, писатель передал ему из своего личного архива фотографии семьи Смысловских[767]. А. И. Солженицын очень высоко оценивал позицию, проявленную Лихтенштейном в 1945 г., и передал князю специальное письмо, в котором благодарил Франца-Иосифа и правительство за смелость, благородство и принципиальность.

Даже в последние годы жизни, несмотря на серьезные проблемы со здоровьем, Б. А. Смысловский активно следил за мировыми событиями, прежде всего связанными с Советским Союзом. Существенные беспокойства генерала вызвала начавшаяся в декабре 1979 г. война в Афганистане, результаты которой, как он небезосновательно полагал, могли привести к геополитической катастрофе, так как эта война позволяла США объединить против СССР значительное количество разнородных сил, включая Китай и исламский мир.

К тому времени Смысловский не испытывал иллюзий по поводу истинных целей США в «холодной войне» и пророчески утверждал: «СССР имеет много недоброжелателей, но историческая Россия — еще больше врагов. Стратегическое окружение не грозит коммунистическому правительству, не грозит международной революции, но оно смертельно грозит всему комплексу географической, исторической России»[768]. Кроме того, Смысловский утверждал, что, имея ядерный паритет с НАТО и превосходя его в обычных вооружениях, Советский Союз будет побежден в результате «перманентной холодной войны — войны политического, морального шантажа. Промышленного соревнования. Финансовой провокации. Аграрного убийства и самоубийства, а главное — бешеного вооружения». В связи с этим, по его мнению, абсолютно бессмысленны надежды советских диссидентов и части эмиграции на помощь в возрождении России «демократического мира», который «принципиально враждебный исторической России… ведет жестокую пропаганду против нашего прошлого и заранее ненавидит наше возможное возрождение»[769].

Б. А. Смысловский со своей супругой. Вадуц, Лихтенштейн, 1970-е гг.

В 1980 г. в Лихтенштейне прошли торжественные мероприятия в честь 35-летия интернирования частей 1-й РНА. Было официально подтверждено, что отказ от принудительной репатриации «смысловцев» является поводом для гордости народа этого небольшого государства. На открытии памятника было зачитано обращение князя Франца-Иосифа II: «Я искренне рад и горд тем, что в 1945 г. Лихтенштейн предоставил убежище русским во главе с генерал-майором Б. А. Хольмстон-Смысловским. Я особенно рад тому, что, несмотря на оказывавшееся давление и вопреки дурным примерам других государств, эти вызывающие сочувствие беженцы не были переданы их палачам»[770].

В рамках этих мероприятий 3 мая в деревне Шелленберг рядом с таверной «Wirtschaft Zum Löwen» и в 100 метрах от границы с Австрией был установлен новый монумент (в 1975 г. здесь был установлен памятный камень) с надписью: «Здесь, в Хинтершелленберге, в ночь на 2 мая 1945 года в поисках убежища пересекли границу между Великим Германским рейхом и Лихтенштейном остатки 1-й Русской национальной армии германского вермахта под началом генерал-майора А. Хольмстон-Смысловского в количестве около 500 человек с полным вооружением. Первые переговоры состоялись в трактире «Wirtschaft Zum Löwen», приведшие к предоставлению убежища в Княжестве Лихтенштейн. Тем самым Лихтенштейн стал единственным государством, противостоявшим советским требованиям об экстрадиции. Спустя два с половиной года русским была предоставлена возможность выезда в страны по собственному выбору»[771]. На торжественном открытии присутствовали наследный принц Ганс-Адам[772] и сам генерал-майор Б. А. Хольмстон-Смысловский, который подчеркнул, что княжество в то время было «единственным пунктом в Европе, где еще было возможно спасение».

Могила Б. А. Смысловского и его супруги. Вадуц, Лихтенштейн

Своеобразный итог своей борьбы не только с коммунистической идеологией, но также с пассивностью «чайной» и «мемориальной» эмиграции, Б. А. Смысловский в свойственных ему коротких, жестких выражениях подвел в 1981 г. итоги в небольшом письме в газету «Наша страна»: «Меня спрашивают, что происходит с Суворовским союзом? Отвечаю: Суворовский союз биологически умирает. В разгар своей военно-политической деятельности союз насчитывал в своем составе: 4-х генералов, 22-х штаб-офицеров и около 600 младших офицеров, юнкеров, кадет и вольноопределяющихся. Союз имел 18 представителей в государствах Европы, Америки, Африки и Малой Азии. Сегодня союз умер — биологически. Из генералов остался один командор. Но ему 84 года. Из штаб-офицеров — никого. Из членского состава около 65 процентов ушло в "лучший мир". Остальные, лишившись регулярного руководства, меняя места жительства, по болезни, из-за старости, теряя силы, — рассеялись, уходя в скромный материальный быт. Да и просто ушли, не видя возможности в теперешней политической обстановке вести какую-нибудь активную работу. Играть в солдатики не приходится. Это никому не нужно. Ни России, ни эмиграции. Одно осталось — просить: Господи, отпусти рабов твоих с миром!»[773]. Однако этими горькими словами можно подвести итог деятельности не только Суворовского союза, но и всех военно-политической русской эмиграции.

Борис Алексеевич скончался 5 сентября 1988 г., однако на могиле «Генерала Артура Хольмстона, Графа Бориса Смысловского», похороненного у церкви на кладбище Лихтенштейна, по неизвестной причине указана ошибочная дата «5. VIII. 1988». Позже рядом с ним была похоронена и его супруга Ирина Николаевна Хольмстон, графиня Смысловская, скончавшаяся 24 ноября 2000 г.

Знамя Суворовского союза в последние годы его деятельности хранилось сначала в помещении Главного штаба в Буэнос-Айресе, а позже у руководителя союза в Аргентине. Последний раз торжественный вынос знамени союза, хранившегося у проживавшей в Буэнос-Айресе Светланы Клименко, состоялся 28 мая 1995 г. на праздновании 50-летия перехода 1-й Русской национальной армией границы Лихтенштейна. Тогда же состоялся последний съезд ветеранов армии генерала Хольмстона и членов Суворовского союза. Утром 28 мая была отслужена Божественная литургия, в которой принимал участие архимандрит Анастасий из Сан-Франциско (бывший старший лейтенант Борис Загарский, принявший в 1955 г. монашеский постриг). Среди присутствовавших были официальные лица, представители общественности, вдова генерала И. Н. Хольмстон, В. В. Гранитов (руководитель РОВСа и Союза чинов Русского корпуса), соратники командора из Европы, США и Латинской Америки, а Терский атаман в зарубежье H. H. Протопопов произнес большую речь от имени «суворовцев в Аргентине»[774].

В России имя генерал-майора Б. А. Хольмстон-Смысловского было выбито на небольшом памятном обелиске во дворе Церкви Всех Святых на Соколе в 1994 г. Однако 8 мая 2007 г. памятник был разрушен. Было заведено уголовное дело, однако расследование пока не дало никаких результатов.

Holmston А. Auf magischen Wegen: der Ostfeldzug (Philosophie des Krieges). Buenos Aires, 1948. 150 s.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Личные воспоминания о генерале Власове / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. №№ 32 (47) 38 (53).

Хольмстон-Смысловский Б. А. Предупреждение господам Розенбергам / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 26 (91). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Что нам делать? / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 43 (108). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Демократия в военно-политическом лабиринте / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 9 (126). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Христос Воскресе! Мои родные суворовцы! / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 15–16 (184–185). С. 1.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Суворовцы! / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1953. № 1 (213). С. 1.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Избранные статьи и речи. Буэнос-Айрес, 1953. 225 с.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Политическая ночь / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1955. № 21 (279). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Суворовцы! / «Суворовец» (Нью-Йорк), 1957. № 1. С. 1–5.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Война и политика. Часть первая: Партизанское движение. Часть вторая: Мысли солдата. New York: «Всеславянское издательство», 1957. 240 с.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Военная корректура. К «Открытому письму» Алексея Ростова / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1972. № 1169 (18 июля). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Военная корректура. К «Открытому письму» Алексея Ростова. Младотурки / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1972. № 1173 (15 августа). С. 1–2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Военная корректура. К «Открытому письму» Алексея Ростова. Накануне роковых дней / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1972. № 1176 (5 сентября). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Военная корректура. К «Открытому письму» Алексея Ростова. О полковнике Христинине / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1972. № 1180 (3 октября). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Иом Кипурская война (Окончание). Разбор маневра // «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1974. № 1245 (1 января). С. 2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Всеволод Константинович Дубровский / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1976. № 1397 (7 декабря). С. 1.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Господство над волею противника / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1977. № 1440 (4 октября). С. 1.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Потенциальные очаги назревающих конфликтов: 1. «Нейтральная Югославия» / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1978. № 1458 (7 февраля). С. 1.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Реализация мечты Ивана Солоневича / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1979. № 1515 (16 марта). С. 1.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Против коммунизма или против нации? / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1980. № 1566 (7 марта). С. 1–2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Планы стратегического окружения СССР / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1980. № 1605 (5 декабря). С. 1–2.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Смертен / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1981. № 1656 (25 декабря). С. 4.

Хольмстон-Смысловский Б. А. Военно-политическое оружие будущего / Грозное оружие: Малая война, партизанство и другие виды асимметричного воевания в свете наследия русских военных мыслителей. М.: Военный университет, «Русский путь», 2007. С. 533–558.

Андреев А. Страничка минувшего / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 49 (114). С. 2.

Б-в Г. Молодежь / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. № 3 (18). С. 3.

Вниманию русских писателей и журналистов! / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. № 27 (42). С. 4.

Войцеховский С. Л. Генерал А. Хольмстон / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1974. № 1281 (17 сентября). С. 3.

Встреча Солженицына с генералом Хольмстоном / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1976. № 1352 (27 января). С. 3.

В. Ш. Так было так будет! / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 18 (187). С. 1.

Выдержка из распоряжения по Главному Управлению Российского военно-национального освободительного движения имени генералиссимуса A. B. Суворова от 3 ноября 1952 г. / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1953. № 3 (215). С. 3.

Вынужденное заявление / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 40 (105). С. 3.

Г. К. Памяти протопресвитера о. Константина (Изразцова) / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1953. № 2 (214). С. 1.

Дамский комитет Суворовского союза / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 18 (83). С. 3.

Дулгов И., иер. Фильм о генерале Хольмстоне / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1993. № 2230 (1 мая). С. 2.

Из Рождественской и новогодней почты / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1953. № 2 (214). С. 3.

Интервью «Нашей страны»: Генерал Хольмстон / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1979. № 1535 (3 августа). С. 2.

Исторический очерк зарождения и развития Российского военно-национального освободительного движения имени генералиссимуса A. B. Суворова / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1954. № 11 (223). С. 3.

Казанцев Н. Достойная романа жизнь старшего русского скаута / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 2009. № 2880 (21 ноября). С. 3–6.

Каширин C. K. Второй ли год? / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 40 (105). С. 2.

Каширин C. K. Исторический очерк зарождения и развития Российского военно-национального освободительного движения имени генералиссимуса A. B. Суворова / «Суворовец» (Нью-Йорк), 1957. № 1 (280). С. 6—13.

Каширин C. K. Краткий исторический очерк зарождения и развития Российского военно-национального движения имени генералиссимуса A. B. Суворова / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 18 (187). С. 2.

Каширин C. K. О «Суворовце» / «Суворовец» (Нью-Йорк), 1957. № 1 (280). С. 13–15.

Каширин C. K. Штрихи истории / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 18 (83). С. 3.

Клименко Г. В. Наша борьба / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 18 (187). С. 3–4.

Климов М. Памяти генерала Хольмстон-Смысловского / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1989. № 2014 (11 марта). С. 3.

Криштановский А. Михайловское артиллерийское училище / «Часовой» (Брюссель), 1956. № 363 (3). С. 12–13.

Кублицкая М. А. Русская периодическая печать в Аргентине в XX веке / Кадетская перекличка (Буэнос-Айрес), 2007. № 78. С. 142–151.

Листов. Деятельность? / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 46 (163). С. 4.

Машталер Б. Н. Освобождение, а не расчленение! / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 14 (131). С. 2.

Месснер Е. Э. Вера и верность / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. № 2 (17). С. 2.

Месснер Е. Э. Воины без мундиров / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 25 (90). С. 3.

Месснер Е. Э. Врагу, исцелися сам! / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 36 (101). С. 2.

Месснер Е. Э. Штаб национальной революции / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 25 (142). С. 2.

Моисеев. Еще раз о Российской национальной армии / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1954. № 12 (249). С. 3.

«Мы орден воинской чести и долга» / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. № 12 (27). С. 2.

Наша жизнь / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1948. № 1 (24 сентября). С. 2.

Наша общая радость. Б. Коверда в С.А.С.Ш. / «Часовой» (Брюссель), 1956. № 368 (8). С. 14.

Неронов Г. П. Картинки прошлого / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 18 (187). С. 3.

Неронов Г. П. Мысли и факты / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. № 47 (62). С. 1–2.

Неронов Г. П. Наше Credo / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 49 (114). С. 2.

Нерсесян В. А. Переговоры с руководством немецкой армии в 1938 году / «Посев» (Frankfurt-am-Mein), 1981. № 6 (1289). С. 56–57.

Обращение к общественности / «Новое слово» (Буэнос-Айрес), 1952. № 119 (29 мая). С. 1–2.

Обращение к общественности / «Новое слово» (Буэнос-Айрес), 1952. № 120 (5 июня). С. 1–2.

От Суворовского союза / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 5 (70). С. 4.

От Суворовского союза / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 1 (118). С. 4.

Очередная провокация / «Суворовец» (Нью-Йорк), 1957. № 2. С. 5.

Письмо в редакцию / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1955. № 17 (275). С. 4.

По следам Розенберга / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 25 (90). С. 2.

Постриг в монашество / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1955. № 7 (265). С. 3.

Пушкарев С. М. В этом году исполняется 20 лет со дня смерти Олега Полякова / «За Россию», 2009. № 53 (385). С. 28.

Пушкарев С. М. Константин Васильевич Болдырев. К столетию со дня рождения / «За Россию», 2009. № 54 (386). С. 38.

Разъяснение / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 24 (193). С. 2.

Pap Л. НТС до войны / «Посев» (Frankfurt-am-Mein), 1990. № 4 (1396). С. 123–138.

Ржанов Д. Когда Давид отстоял белых воинов от Голиафа / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1995. № 2352 (9 сентября). С. 3.

Романчук Л. Екатеринославский «Штирлиц» / «Днепр вечерний» (Днепропетровск), 2009. (28 августа). С. 18.

Российский Антикоммунистический Фронт / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1952. № 42 (211). С. 1.

Россия ждет ответа! / «Суворовец» (Нью-Йорк), 1957. № 2. С. 1–2.

СО. Русские в Аргентине (От соб. корреспондента «Н. Р. Слова») / «Новое русское слово» (Нью-Йорк), 1952. № 14856 (29 декабря). С. 3.

Солоневич И. Л. Об Аргентине / «Наша страна» (Буэнос-Айрес), 1948. № 7 (И декабря). С. 3.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1948. № 7 (5 ноября). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1949. № 46 (61). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 18 (83). С. 4.

Суворовский союз. Утверждаются в чинах по союзу / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 24 (89). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 41 (106). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1950. № 52 (117). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 5 (122). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1953. № 3 (215). С. 4.

Суворовский союз / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1953. № 8 (220). С. 4.

«Третья сила» генерала Смысловского / «Белое дело» (Владивосток), 2010. № 9 (25). С. 8—21.

Трушнович Я. Подготовка, первые шаги и первые потери / «Посев» (Frankfurt-am-Mein), 1990. № 4 (1396). С. 115–122.

Трушнович Я. Начало военного этапа. К истории Народно-трудового союза / «Посев» (Москва), 2000. № 6 (1473). С. 30–34.

Хазанов-Пашковский С. Вечная память! / «Монархистъ» (Санкт-Петербург), 1997. № 34. С. 2.

Цели Суворовского союза / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1948. № 1 (24 сентября). С. 1.

Чоловский Н. Эфиопская мораль / «Сеятель» (Буэнос-Айрес), 1955. № 81. С. 16–17.

Юстициалистический закон / «Суворовец» (Буэнос-Айрес), 1951. № 50 (167). С. 2.

Argentina: Last of the Wehrmacht / «Time», Monday, Apr. 13, 1953. P. 22.

Альмендингер В. Симферопольский офицерский полк / Последние бои Вооруженных сил Юга России / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д.и.н. С. В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2004. С. 276–298.

Асмолов А. Н. Фронт в тылу вермахта. 2-е изд., доп. М.: «Политиздат», 1983. 302 с.

Афанасьев Н. И. Фронт без тыла. Записки партизанского командира. Л.: «Лениздат», 1983. 300 с.

Байдалаков В. М. Да возвеличится Россия. Да погибнут наши имена… Воспоминания председателя НТС. 1930–1960 гг. М.: ООО «Авуар Консалтинг», 2002. 124 с.

Белоусов М. А. Об этом не сообщалось…: Записки армейского чекиста. 3-е изд. М.: «Воениздат», 1989. 239 с.

Богданов A. A., Власов Г. Г., Иванов Б. И., Лебин Б. Д., Павлов Н. С. В поединке с абвером. Документальный очерк о чекистах Ленинградского фронта. 1941–1945. М.: «Воениздат», 1968. 304 с.

Богданов A. A. Тропинка к «Марсу» / Армейские чекисты: Воспоминания военных контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов / Сост.: A. A. Богданов, И. Я. Леонов. Л.: «Лениздат», 1985. С. 136–165.

Брунст Д. В. Записки бывшего эмигранта. Об антисоветской деятельности НТС. Б. м.: Комитет за возвращение на Родину и развитие культурных связей с соотечественниками, 1961. 62 с.

Бугураев М. Михайловское артиллерийское училище. 150-летие основания. Б. м.: Издание Общества михайловцев-артиллеристов в США, 1971. 48 с.

Бутков П. Н. За Россию: Русские «белые» в борьбе против русских «красных», сталинского террора и коммунизма (1917–1994). СПб.: «Экополис и культура», 2001. 416 с.

Варшавский B. C. Незамеченное поколение. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1956. 387 с.

Владимиров С. (Гаврик С. В.). Записки следователя гестапо / «Москва», 1971. № 6. С. 210–219.

Владимиров С. (Гаврик С. В.). Записки следователя гестапо / «Москва», 1971. № 7. С. 174–182.

Войцеховский С. Л. Эпизоды. Лондон (Канада): «Заря», 1978. 190 с.

Войцеховский С. Л. Эпизоды / Русская эмиграция в борьбе с большевизмом /Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д.и.н. С. В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2005. С. 388–448.

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии. 1942–1971. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2004. 427 с.

Гелен Р. Служба / Пер. с нем. М.: «Терра», 1997. 284 с.

Деникин А. И. Вооруженные силы на Юге России / Сост., науч. ред., предисл. и комммент. д.и.н. С. В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2003. С. 7—34.

Деникин А. И. Очерки русской смуты: Крушение власти и армии. Февраль — сентябрь 1917. Минск: «Харвест», 2003. 464 с.

Дивнич Е. И. НТС, нам пора объясниться. Нью-Йорк: Изд-во «Соотечественник», 1968. 208 с.

Душа армии. Русская военная эмиграция о морально-психологических основах российской вооруженной силы. М.: Военный университет; Независимый военно-научный центр «Отечество и воин»; «Русский путь», 1997. Вып. 13. 624 с.

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Козицкий A. C. Ненависть, спрессованная в тол. М.: «Мысль», 1991. 331 с.

Ильин И. А. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 1. / Сост., вступит, ст. и коммент. Ю. Т. Лисицы. М.: «Русская книга», 1996. 400 с.

Клементьев В. Ф. В большевистской Москве (1918–1920). М.: «Русский путь», 1998. 446 с.

Константинов Д. В., прот. Через туннель XX столетия / Под ред. A. B. Попова. М.: ИАИ РГГУ, 1997. 592 с.

Лампе фон A. A. Пути верных. Сборник статей. Париж, 1960. 258 с.

Матасов В. 8-я конно-артиллерийская батарея в Бредовском походе / Последние бои Вооруженных сил Юга России / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д.и.н. С. В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2004. С. 309–312.

Моисеев Г. П. Страницы жизни (Ланарк, Онтарио). Perth: Printed by Edmonds Print and Copy Center, 2004. 256 с

Нестеров A. M. Горбун и его команда / Армейские чекисты: Воспоминания военных контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов / Сост.: A. A. Богданов, И. Я. Леонов. Л.: «Лениздат», 1985. С. 50–67.

Пермикин Б. С. Генерал, рожденный войной. Из записок 1912–1959 гг. / Ред. — сост. С. Г. Зирин. М.: «Посев», 2011. 284 с.

Полищук Б. Д. Вызывает «401-й»: Документальная повесть. М.: ДОСААФ, 1979. 256 с.

Полчанинов Р. В. Молодежь русского зарубежья. Воспоминания 1941–1951. М.: «Посев», 2009. 416 с.

Поремский В. Д. Стратегия антибольшевистской эмиграции. Избранные статьи 1934–1997. М.: «Посев», 1998. 288 с.

Промтов М. Из истории Бредовского похода / Последние бои Вооруженных сил Юга России / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д.и.н. С. В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2004. С. 298–300.

Прянишников Б. Новопоколенцы. Силвер Спринг, Мэриленд, 1986. 296 с.

Райле О. Секретные операции абвера. Тайная война немецкой разведки на Востоке и Западе. 1921–1945. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2010. 510 с.

Pap Л. А., Оболенский В. А. Очерк истории Национально-трудового союза (1924–1948). М.: «Посев», 2003. 192 с.

Романов Е. Р. В борьбе за Россию. Воспоминания руководителя НТС. М.: «Голос», 1999. 320 с.

Сербии Г. В. О разведке / Русская эмиграция в борьбе с большевизмом /Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д.и.н. С.В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2005. С. 313–321.

Сергунин И. И. Давали клятву партизаны. Л.: «Лениздат», Новгородское отделение, 1985. 382 с.

Солоневич И. Л. Акция генерала Власова / Коммунизм, национал-социализм и европейская демократия. М., 2003. С. 24–36.

Солоневич И. Л. Армия и право / Коммунизм, национал-социализм и европейская демократия. М., 2003. С. 323–332.

Солоневич И. Л. XX век. Так что же было?.. М.: Изд-во «ФИВ», 2009. 496 с.

Степанов А. И. Незнакомый Лихтенштейн глазами первого российского посла. М.: «Международные отношения», 2002. 484 с.

Столыпин А. П. На службе России. Очерки по истории НТС. Frankfurt-am-Mein: Possev-Verlag, 1986. 304 с.

Трушнович Я. Невдалеке от фронта / Вторая мировая: иной взгляд. Историческая публицистика журнала «Посев» / Сост. и ред. Ю. С. Цурганов. М: «Посев», 2008. С. 274–284.

Фирсанов К. Ф. Как ковалась победа / За линией фронта. Очерки. Тула: «Приокское книжное издательство», 1968. С. 5—85.

Фрелих С. Генерал Власов. Русские и немцы между Гитлером и Сталиным / Предисл. А. Хилльгрубера. Köln: Markus Verlag, 1990. 400 c.

Хаупт В. Группа армий «Север». Бои за Ленинград. 1941–1944. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2005. 382 с.

Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М.: Военный университет, «Русский путь», 2005. 696 с.

Черезов К. К. Маска НТС, или НТС без маски. М.: «Советский комитет по культурным связям с соотечественниками за рубежом», 1965. 74 с.

Ширинкина А. От Белграда до Орла / Вторая мировая: иной взгляд. Историческая публицистика журнала «Посев» / Сост. и ред. Ю. С. Цурганов. М.: «Посев», 2008. С. 285–297.

Штейфон Б. А. Бредовский поход / Белое дело: Избранные произведения в 16 книгах. Кн. 10: Бредовский поход. М.: РГГУ, 2003. С. 5—84.

Штрик-Штрикфельдт В. К. Против Сталина и Гитлера. Генерал Власов и Русское освободительное движение. М.: «Посев», 1993. 448 с.

Велик И. К., Шумилова Е. В. О борьбе советских органов госбезопасности с немецкими спецслужбами. Докладная записка начальника УНКГБ СССР по Ленинградской области П. Н. Кубаткина. 1943 г. / «Исторический архив» (Москва), 2003. № 1. С. 48–72.

Великая Отечественная война — день за днем: по материалам рассекреченных оперативных сводок Генерального штаба Красной армии. «Через новые испытания». 1 января 30 июня 1942 г. Т. 3. М.: «Воениздат», 2008. 688 с.

Венгерские события 1956 года глазами КГБ и МВД СССР. Сборник документов / Сост. A. A. Зданович, В. К. Былинин, В. К. Гасанов, В. И. Коротаев, В. Ф. Лашкул. М.: Объединенная редакция МВД России, Общество изучения истории отечественных спецслужб, 2009. 519 с.

В тылу врага. Борьба партизан и подпольщиков на оккупированной территории Ленинградской области. 1942 г. Сборник документов / Сост.: А. Р. Дзенискевич, Л. И. Ильина, В. И. Кардашое, В. М. Ковалъчук, Д. С. Кузнецова, А. П. Купайгородская, В. В. Петраш, В. П. Самухин. Л.: «Лениздат», 1981. 335 с.

Документы изобличают (Сборник документов и материалов о сотрудничестве украинских националистов со спецслужбами фашистской Германии). 3-е изд., доп. Киев: Совет организации ветеранов Украины; Центр по защите правды истории Великой Отечественной войны, 2005. 360 с.

Информация о деятельности основных органов немецких оккупационных властей, созданных ими на территории Пскова и Псковского района от 25.10.1944 г. / Псковские хроники: История Псковского края в документах и исследованиях. Псков: ООО «Издательский Дом "Стерх"», 2004. Вып. 4. С. 203–243.

Из Варшавы. Москва, товарищу Берия… Документы НКВД СССР о польском подполье. 1944–1945 гг. / Отв. ред. д.и.н. А. Ф. Носков. Новосибирск: Изд-во «Сибирский хронограф», 2001. 448 с.

Красный террор в Москве: свидетельства очевидцев / Сост., предисл., коммент. д.и.н. С. В. Волкова. М.: «Айрис-пресс», 2010. 496 с.

Недочеловек / Ковтун И. И. «Унтерменш». Технология ненависти / Пер. с нем. К. Сметанникова / Общ. ред. Д. Жукова. Харьков: ООО «Винета», 2009. 80 с.

Новгородские партизаны. Партизанское движение на Новгородской земле в 1941–1944 гг. Сборник документов и воспоминаний. Великий Новгород: ОАО «Типография «Новгород», 2001. 456 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 1. Кн. 1. Накануне (ноябрь 1938 г. декабрь 1940 г.). М.: АО «Книга и бизнес», 1995. 452 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 2. Начало (1 сентября 31 декабря 1941 года). М.: Изд-во «Русь», 2000. 700 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 3. Кн. 1. Крушение «блицкрига» (1 января 30 июня 1942 года). М.: Изд-во «Русь», 2003. 692 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 3. Кн. 2. От обороны к наступлению (1 июля 31 декабря 1942 года). М.: Изд-во «Русь», 2003. 702 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 4. Кн. 1. Секреты операции «Цитадель» (1 января 30 июня 1943 года). М.: Изд-во «Русь», 2008. 796 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 4. Кн. 2. Великий перелом (1 июля 31 декабря 1943 года). М.: Изд-во «Русь», 2008. 810 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 5. Кн. 1. Вперед на Запад (1 января 30 июня 1944 года). М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб; «Кучково поле», 2007. 728 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 5. Кн. 2. Границы СССР восстановлены (1 июля 31 декабря 1944 года). М.: Общество изучения истории отечественных спецслужб; «Кучково поле», 2007. 896 с.

Партизанская война на Украине. Дневники командиров партизанских отрядов и соединений 1941–1944 / Колл. сост.: О. В. Бажан, С. И. Власенко, A. B. Кентий, Л. В. Легасова, B. C. Лозицкий (рук.). М.: ЗАО Изд-во «Центрполиграф», 2010. 670 с.

Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг.: Документы и материалы. М.: Гуманитарный издательский центр «ВЛАДОС», 1999. 776 с.

Полицейский отчет 1948 года («Русская колония в Париже»). Публикация Гудзевича Д., Макаренковой Е., Гудзевич И. / Диаспора: новые материалы. Т. 8. СПб. Париж, 2007. С. 406, 462–463.

Русский архив: Великая Отечественная. Партизанское движение в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Документы и материалы. М.: «ТЕРРА», 1999. Т. 20 (9). 672 с.

«Совершенно секретно! Только для командования». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР. Документы и материалы / Сост. В. И. Дашичев. М.: Изд-во «Наука», 1967. 752 с.

Убийство Войкова и дело Бориса Коверды / Русская эмиграция в борьбе с большевизмом / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. д.и.н. С.В. Волкова. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2005. С. 210–273.

Чекисты на защите столицы: Документы и материалы об участии сотрудников Московского управления госбезопасности в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой: Сборник. М.: «Московский рабочий», 1982. 320 с.

Гон М. Голокост на Рівненщині (Документи та матеріали). Дніпропетровськ: Центр «Ткума»; Запоріжжя: «Прем'єр», 2004. 119 с.

Александров K. M. Офицерский корпус армии генерал-лейтенанта A. A. Власова 1944–1945. СПб.: Изд-во «Блиц», 2009. 1117 с.

Волков С. В. Белое движение. Энциклопедия гражданской войны. СПб.: Издательский Дом «Нева»; М.: Изд-во «ОЛМА-ПРЕСС», 2003. 672 с.

Волков С. В. Офицеры российской гвардии: Опыт мартиролога. М.: «Русский путь», 2002. 568 с.

Волков С. В. Русская военная эмиграция: издательская деятельность. М.: «Пашков дом», 2008. 552 с.

Волков С. В., Стрелянов (Калабухов) П. Н. Чины Русского корпуса: Биографический справочник в фотографиях. М.: Рейтар, «Форма-Т», 2009. 528 с.

Дэвис Б. Ли. Армия Германии. Униформа и знаки различия 1933–1945 гг. М.: Изд-во «Эксмо», 2003. 256 с.

Залесский К. А. НСДАП. Власть в Третьем рейхе. М.: «Яуза», «Эксмо», 2005. 672 с.

Залесский К. А. Охранные отряды нацизма. Полная энциклопедия СС. М.: «Вече», 2009. 784 с.

Круглое А. И. Энциклопедия Холокоста: Еврейская энциклопедия Украины. Киев: «Еврейский совет Украины», 2000. 224 с.

Курылев О. П. Боевые награды Третьего рейха: Иллюстрированная энциклопедия. М.: Изд-во «Эксмо», 2005. 352 с.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М.: «Изографус», Изд-во «Эксмо», 2003. 800 с.

Окороков A. B. Русская эмиграция. Политические, военно-политические и воинские организации 1920–1990 гг. М.: ООО «Авуар Консалтинг», 2003. 336 с.

Рутыч Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России (Материалы к истории Белого движения). М.: «Российский архив»; Париж: «Regnum», 1997. 296 с.

Смысловские / Дворянский календарь: Справочная родословная книга российского дворянства. Тетрадь 14 / Отв. ред. A. A. Шумков. М.: «Старая Басманная», 2008. С. 210–224.

Александров K. M. Армия генерала Власова 1944–1945. М.: Изд-во «Яуза», Изд-во «Эксмо», 2006. 576 с.

Александров K. M. Мифы о генерале Власове. М.: «Посев», 2010. 256 с.

Александров К. М. Против Сталина. Власовцы и восточные добровольцы во Второй мировой войне. Сборник статей и материалов. СПб.: «Ювента», 2003. 352 с.

Александров K. M. Русские солдаты вермахта. Герои или предатели: Сборник статей и материалов. М.: Изд-во «Яуза», Изд-во «Эксмо», 2005. 752 с.

Барков Л. В дебрях абвера. Таллин: Изд-во «Ээсти раамат», 1971. 128 с.

Боярский В. И. Диверсанты Западного фронта. Артур Спрогис и другие. Страницы памяти. М.: Издательский дом «Красная звезда», 2007. 384 с.

Былинин В. К, Зданович А. А., Коротаев В. И. Организация «Прометей» и «прометейское» движение в планах польской разведки по развалу России — СССР / Труды Общества изучения истории отечественных спецслужб. Т. 3. М.: «Кучково поле», 2007. С. 318–414.

Васильев В. Ю. Оккупационный режим и население / Жизнь в оккупации. Винницкая область. 1941–1944 гг. / Сост.: В. Ю. Васильев, Р. Ю. Подкур, С. Д. Гальчак, Д. Байрау, А. Вайнер. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2010. С. 30–47.

Волков А., Славин С. Адмирал Канарис «Железный адмирал». М.: «Олимп»; Смоленск: «Русич», 1998. 560 с.

Волков С. В. Вторая мировая война и русская эмиграция / Материалы по истории Русского освободительного движения. Сборник статей, документов и материалов / Под общ. ред. A. B. Окорокова. М.: Архив РОА, 1998. Вып. 2. С. 11–25.

Волков С. В. Почему РФ еще не Россия. Невостребованное наследие империи. М.: «Вече», 2010. 352 с.

Волков С. В. Русский офицерский корпус. М.: «Воениздат», 1993. 368 с.

Волков С. В. Сила без власти или власть без силы? / Антивоенный синдром или преданная армия? М.: «Воениздат», 1990. С. 37–60.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: «Фокус», 1999. 382 с.

Всенародная борьба в Белоруссии против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны: в 3-х т. Т. 1. / Гл. редколл.: А. Т. Кузьмин и др. Минск: «Беларусь», 1983. 591 с.

Всенародная борьба в Белоруссии против немецко-фашистских захватчиков в годы Великой Отечественной войны: в 3-х т. Т. 2. / Гл. редколл.: А. Т. Кузьмин и др. Минск: «Беларусь», 1984. 551 с.

Гиленсен В. М. В поединке с польской «двуйкой» победили советские «монархисты» / «Военно-исторический журнал» (Москва), 2001. № 6 (494). С. 71–76.

Голдин В. И. Роковой выбор. Русское военное зарубежье в годы Второй мировой войны. Архангельск — Мурманск: Изд-во «СОЛТИ», 2005. 616 с.

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. Русский общевоинский союз, Россия и Русское зарубежье в XX–XXI веках. Архангельск: Изд-во «СОЛТИ», 2006. 796 с.

Грибков И. В. Хозяин брянских лесов. Бронислав Каминский, Русская освободительная народная армия и Локотское окружное самоуправление. М.: «Московский писатель» / Библиотека журнала «Эхо войны», вып. 1, 2008. 116 с.

Губернаторов Н. В. Против абвера и «Цеппелина» / Чекисты. Сборник. М.: «Молодая гвардия», 1970. С. 238–241.

Долгополов Ю. Б. Война без линии фронта. М.: «Воениздат», 1981. 200 с.

Долинин П. В. В тылу вермахта / Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Люди. События. Факты. Материалы научно-практической конференции, посвященной 55-летию победы в Великой Отечественной войне 26–27 апреля 2000 года. Великий Новгород, 2000. С. 69–74.

Дробязко C.И., Романько О. В., Семенов К. К. Иностранные формирования Третьего рейха. М.: «АСТ»: «Астрель», 2009. 845 с.

Дробязко С. И. Вторая мировая война 1939–1945: Русская освободительная армия. М.: ООО «Издательство АСТ», 2000. 64 с.

Дробязко C.И. Под знаменами врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил 1941–1945 гг. М.: Изд-во «Эксмо», 2004. 608 с.

Дробязко C.И. Эпопея генерала Смысловского / Материалы по истории Русского освободительного движения: Сборник статей, документов и воспоминаний / Под общ. ред. A. B. Окорокова. М.: «Архив РОА», 1999. Вып. 4. С. 116–143.

Ершов В. Ф. Российское военное зарубежье в 1945—1980-е гг.: стагнация и угасание / История российского зарубежья. Эмиграция из СССР — России 1941–2001 гг. Сборник статей. М.: Институт российской истории РАН, 2007. С. 134–143.

Ершов В. Ф. Российское военно-политическое зарубежье в 1918–1945 гг. М.: Московский государственный университет сервиса, 2000. 294 с.

Ершов В. Ф., Дробязко С. И. Офицеры и командующие / Русские без Отечества: Очерки антибольшевистской эмиграции 20–40-х годов. М: РГТУ, 2000. С. 122–176.

Жуков Д. А. «Оккультный Рейх». Главный миф XX века. М: «Яуза-пресс», 2009. 352 с.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. 1-я русская бригада СС «Дружина». М: «Вече», 2010. 368 с.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. Русская полиция. М: «Вече», 2010. 304 с.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. Русские эсэсовцы. М: «Вече», 2010. 464 с.

Захаров В. В., Колунтаев С. А. Русская эмиграция в антисоветском, антисталинском движении (1930-е 1945 гг.) / Материалы по истории Русского освободительного движения. Сборник статей, документов и материалов / Под общ. ред. A. B. Окорокова. М.: «Архив РОА», 1998. Вып. 2. С. 28—135.

Земсков В. Н. «Вторая эмиграция» и отношение к ней руководства СССР, 1947–1955 / История российского зарубежья. Эмиграция из СССР — России 1941–2001 гг. Сборник статей. М: Институт российской истории РАН, 2007. С. 63–91.

История партизанского движения в Российской Федерации в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. Историческое исследование партизанского движения на временно оккупированных территориях Российской Федерации во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов / Под общ. ред. генерал-полковника Б. Т. Шумилина. М: «Атлантида XXI век»; ИздАТ, 2001. 232 с.

Кавтарадзе А. Г. Николаевская военная академия при Временном правительстве / «Военно-исторический журнал» (Москва), 2009. № 9 (509). С. 40–43.

Казаков В. П. Политическая история Аргентины. М: «Высшая школа», 2007. 168 с.

Кассис В., Колосов Л., Николаев Г., Михайлов М. Клеймо бесчестья. М: «Известия», 1981. 192 с.

Кирмель Н. С. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне. 1918–1922 гг. Монография. М.: «Кучково поле», 2008. 512 с.

Киселев В. К. Партизанская разведка. Сентябрь 1943 июль 1944. Минск: Изд-во БГУ, 1980. 128 с.

Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. М.: ООО «Издательство АСТ»: 000 «Транзиткнига», 2004. 483 с.

Ковтун ИИ. Охотники: спецподразделения вермахта по борьбе с партизанами / «Братишка» (Москва), 2009. № 2 (131). С. 56–59.

Коровин В. В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Изд-во «Русь», 2003. 312 с.

Котюков К. Л.. Российские военные эмигранты и «пораженческое» движение в период Второй мировой войны / История российского зарубежья. Эмиграция из СССР — России 1941–2001 гг. Сборник статей. М.: Институт российской истории РАН, 2007. С. 24–44.

Кошелев H. H., Лебин Б. Д. За поединком поединок / Военные контрразведчики / Сост. Ю. В. Селиванов. М.: «Воениздат», 1979. С. 191–200.

Кривошеева Е. Г. Российская эмиграция накануне и в период Второй мировой войны (1936–1945 гг.). М.: Изд-во МАДИ(ГУ),2001. 164 с.

Кулик С. В. Специфика формирования партизанских отрядов в начальный период Великой Отечественной войны / Правоохранительная деятельность в Псковской области: история и современность. Сборник научных статей и материалов восьмой Всероссийской научно-практической конференции / Сост.: И. М. Шаманов, Б. В. Зыкин, A. B. Седунов; под ред. С. Е. Матвеева, В. П. Сальникова. Псков: издательство информационного агентства «Псков-Инфопресс», 2006. С. 112–119.

Литвинов М. Ю. Подготовка кадров немецких спецслужб в спецшколах, расположенных на территории Прибалтики / Правоохранительная деятельность в Псковской области: история и современность. Сборник научных статей и материалов восьмой Всероссийской научно-практической конференции / Сост.: И. М. Шаманов, Б. В. Зыкин, A. B. Седунов; под ред. С. Е. Матвеева, В. П. Сальникова. Псков: издательство информационного агентства «Псков-Инфопресс», 2006. С. 88–96.

Ломагин H. A. Неизвестная блокада. СПб.: Издательский Дом «Нева», 2004. Кн. 1. 576 с.

Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война / Ред. колл. С. В. Карпенко, С. И. Дробязко, E. H. Евсеева, С. С. Ипполитов, Л. А. Можаева. М.: РГГУ, 2004. 346 с.

Мосейкина М. Н. Русские перемещенные лица в Венесуэле (1940—1950-е гг.) / История российского зарубежья. Эмиграция из СССР — России 1941–2001 гг. Сборник статей. М.: Институт российской истории РАН, 2007. С. 144–158.

Назаров М. В. Миссия русской эмиграции. 2-е изд., испр. М.: «Родник», 1994. Т. 1. 416 с.

Национал-социализм и христианство: Сборник / Сост.: Нуйкин В. Э. Ужгород: «Эстакада» / Межрегиональный форум противодействия попыткам фальсификации истории, 2009. 156 с.

Нечаев С. Ю. Русские в Латинской Америке. М.: «Вече», 2010. 320 с.

Никандров Н. Иван Солоневич: народный монархист. М.: «Алгоритм», 2007. 672 с.

НТС. Мысль и дело. 1930–2000. М.: Изд-во «Посев», 2000. Вып. 4. 128 с.

Окороков A. B. Ликвидация А. Э. Вюрглера / Материалы по истории Русского освободительного движения: Сборник статей, документов и воспоминаний / Под общ. ред. A. B. Окорокова. М.: «Архив РОА», 1999. Вып. 4. С. 144–151.

Окороков A. B. Особый фронт: Немецкая пропаганда на Восточном фронте в годы Второй мировой войны. М.: «Русский путь», 2007. 288 с.

Окороков A. B. Русские добровольцы. М.: «Яуза», «Эксмо», 2007. 368 с.

Окороков A. B. СССР против США. Психологическая война. М: «Вече», 2011. 320 с.

Окороков A. B. Фашизм и русская эмиграция (1920–1945 гг.) М: «РУСАКИ», 2001. 594 с.

Пережогин В. А. Вермахт и СС против партизан и населения / Партизанское движение (По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.). Жуковский; М.: «Кучково поле», 2001. С. 83—101.

Пережогин В. А. Разгоралось пламя партизанской борьбы / Партизанское движение (По опыту Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.). Жуковский; М.: «Кучково поле», 2001. С. 102–161.

Петров Ю. П. Партизанское движение в Ленинградской области 1941–1944. Л.: «Лениздат», 1973. 454 с.

Полян П. М. Жертвы двух диктатур: Жизнь, труды, унижения и смерть советских военнопленных и остарбайтеров на чужбине и на родине. 2-е изд., перераб. и доп. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2002. 896 с.

Попенко В. Н. Рельсовая война. Боевые действия советских диверсантов и саботажников на железнодорожных коммуникациях противника (1941–1944 гг.). М.: ПБОЮЛ, 2001. 96 с.

Попов А. Ю. Борьба органов госбезопасности СССР с гитлеровскими спецслужбами на оккупированной советской территории. 1941–1944 годы / Труды Института российской истории / Институт российской истории РАН. М: «Наука», 2008. Вып. 7. С. 234–251.

Попов А. Ю. Борьба с гитлеровской агентурой в партизанском движении / «Военно-исторический архив» (Москва), 2002. № 12 (36). С. 158–177.

Попов А. Ю. НКВД и партизанское движение. М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 2003. 383 с.

Псков в годы Великой Отечественной войны: Очерк. Л.: «Лениздат», 1981. 120 с.

Решетников Л. «А Родина милей…». Белая эмиграция и Великая Отечественная война / «Родина» (Москва), 2010. № 5 (май). С. 63–65.

Русский Белград / Сост.: В. А. Тесемников, В. И. Косик. М.: Изд-во Московского университета, 2008. 352 с.

Седунов A. B. Правоохранительные органы на Северо-западе России в 1941 году / Правоохранительная деятельность в Псковской области: история и современность. Сборник научных статей и материалов научно-практической конференции / Сост.: И. М. Шаманов, Б. В. Зыкин, A. B. Седунов; под ред. В. П. Сальникова, С. Е. Матвеева. Псков: издательство информационного агентства «Псков-Инфопресс», 2005. С. 54–70.

Семиряга М. И. Коллаборационизм. Природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2000. 863 с.

Семкина Т. Л. Из истории партизанского движения в полосе боевых действий войск Северо-Западного фронта / Великая Отечественная война. 1941–1945 гг. Люди. События. Факты. Материалы научных конференций. Великий Новгород: Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого, 2005. С. 30–36.

Симонова Т. М. Русская эмиграция в Польше в 20—30-е гг. XX в. Некоторые аспекты проблемы сохранения национальной идентичности / В поисках лучшей доли. Российская эмиграция в странах Центральной и Юго-Восточной Европы (вторая половина XIX первая половина XX в.). М: «Индрик», 2009. С. 207–246.

Соцков Л. Ф. Неизвестный сепаратизм: На службе СД и абвера: Из секретных досье разведки. М.: «Рипол классик», 2003. 336 с.

Спириденков В. А. Лесные солдаты. Партизанская война на Северо-Западе СССР. 1941–1944. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2007. 335 с.

Сумленный С. Немецкая система. Из чего сделана Германия и как она работает. М.: Изд-во «Эксперт», 2010. 456 с.

Урицкая Р. Л. Они любили свою страну… Судьба русской эмиграции во Франции с 1933 по 1948 гг. СПб.: «Дмитрий Буланин», 2010. 304 с.

Филимошин М. В. «Десятками стрелял людей только за то, что… выглядели как большевики» / «Военно-исторический журнал» (Москва), 2001. № 2 (490). С. 43–48.

Христофоров B. C. Сталинград: Органы НКВД накануне и в дни сражения. М.: ОАО «Московские учебники и Картолитография», 2008. 240 с.

Цурганов Ю. С. Неудавшийся реванш. Белая эмиграция во Второй мировой войне. М.: «Intrada», 2001. 288 с.

Чечерюкин-Мейнгард В. Г. Воинские организации Русского зарубежья после Второй мировой войны. М., 2008. 166 с.

Чуев С. Г. Власовцы пасынки Третьего рейха. М.: «Яуза», «Эксмо», 2006. 608 с.

Чуев С. Г. Проклятые солдаты. М.: Изд-во «Эксмо», Изд-во «Яуза», 2004. 576 с.

Чуев С. Г. Разведывательные и диверсионные школы абвера / «Военно-исторический архив» (Москва), 2002. № 9 (33). С. 94—124.

Чуев С. Г. Разведывательные и диверсионные школы абвера / «Военно-исторический архив» (Москва), 2002. № 11 (35). С. 122–146.

Чуев С. Г. Спецслужбы Третьего рейха. Книга I. СПб.: Издательский Дом «Нева», 2003. 383 с.

Чуев С. Г. Спецслужбы Третьего рейха. Книга II. СПб.: Издательский Дом «Нева», 2003. 447 с.

Чуев С. Г. Украинский легион. М.: «Яуза», 2006. 544 с.

Яковлев H. H. ЦРУ против СССР. М.: «Молодая гвардия», 1980. 287 с.

Яковлева Е. В. Польша против СССР 1939–1950 гг. М.: «Вече», 2007. 416 с.

Андреева Е. Генерал Власов и Русское освободительное движение. London: Overseas Publications Interchange Ltd., 1990. 370 c.

Армстронг Дж. Украинский национализм. Факты и исследования. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2008. 368 с.

Бивор Э. Падение Берлина. 1945. М.: ООО «Издательство ACT»: ООО «Транзиткнига», 2004. 622 с.

Герлиц В. Германский Генеральный штаб. История и структура 1657–1945. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2005. 478 с.

Герэн А. Серый генерал. М.: Изд-во «Прогресс», 1970. 364 с.

Гланц Д. Битва за Ленинград. 1941–1945. М.: «ACT»: «Астрель», 2008. 639 с.

Гофман И. Власов против Сталина. Трагедия Русской освободительной армии, 1944–1945. М.: ACT: Астрель, 2005. 539 с.

Диксон Ч. О., Гейльбрунн О. Коммунистические партизанские действия. М.: Изд-во «Иностранная литература», 1957. 292 с.

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. Советские военнопленные между Гитлером и Сталиным. Париж: «YMCA-PRESS», 1994. 434 с.

Иоффе Э. Г. абвер, полиция безопасности и СД, тайная полевая полиция, отдел «Иностранные армии Восток» в западных областях СССР. Стратегия и тактика. 1939–1945. Минск: «Харвсет», 2007. 384 с.

Кальтенэггер Р. Фердинанд Шернер. Генерал-фельдмаршал последнего часа. М.: «Яуза», «Эксмо», 2007. 384 с.

Карель П. Восточный фронт. Книга вторая. Выжженая земля. 1943–1944. М.: Изографус, «Эксмо», 2004. 432 с.

Каров Д. П. (Кандауров Д. П.). Партизанское движение в СССР в 1941–1945 гг. Мюнхен: Институт по изучению истории и культуры СССР, 1954. 120 с.

Кесева Ц. Болгария и русская эмиграция: 1920—1950-е годы. М.: Фонд «Русское зарубежье»; «Русский путь», 2008. 312 с.

Кросс Р. Последние дни рейха. Смоленск: «Русич», 2004. 384 с.

Луна Ф. Краткая история аргентинцев. М.: «Весь Мир», 2010. 280 с.

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. Ростов н/Д.: «Феникс», 1999. 320 с.

Maccun M. Истина дочь времени. Александр Казем-Бек и русская эмиграция на Западе. М.: «Языки славянских культур», 2010. 744 с.

1-я Русская национальная армия / Антипартизанская война в 1941–1945 гг. / Под общ. ред. А. Е. Тараса. Минск: «Харвест»; М.: «АСТ», 2005. С. 198–200.

Миддельдорф Э. Тактика в русской кампании. М.: «Воениздат», 1958. 366.

Райан К. Последняя битва. Штурм Берлина глазами очевидцев. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2003. 430 с.

Романько О. В. Мусульманские легионы во Второй мировой войне. М: ООО «Издательство АСТ»: 000 «Транзиткнига», 2004. 312 с.

Савченко В. А. Авантюристы гражданской войны: Историческое расследование. Харьков: «Фолио»; М: ООО «Издательство АСТ», 2000. 368 с.

Тимофеев А. Ю. Русский фактор. Вторая мировая война в Югославии. 1941–1945. М: «Вече», 2010. 400 с.

Тинченко Я. Ю. Голгофа русского офицерства в СССР, 1930–1931 годы / Московский общественный научный фонд. М., 2000. 496 с.

Ткаченко С. Н. Повстанческая армия (Тактика борьбы) / Под общ. ред. А. Е. Тараса. Минск: «Харвест»; М.: «АСТ», 2000. 512 с.

Толстой Н. Д. Жертвы Ялты. М.: «Русский путь», 1996. 544 с.

Уайнберг Г. Район Ельни и Дорогобужа Смоленской области I Армстронг Д. Партизанская война. Стратегия и тактика. 1941–1943. М.: ЗАО «Центрполиграф», 2007. С. 9—82.

Умбрайт X. Непреодоленная проблема. Партизанская война в тылу Восточного фронта / Сталинград. Событие. Воздействие. Символ. М.: «Прогресс-Академия», 1995. С. 138–160.

Хоффман Й. История Власовской армии Париж: «YMCA-PRESS», 1990. 382 с.

Шойфлер X., Тике В. Марш на Берлин 1944–1945. М.: «Эксмо», 2005. 608 с.

Arnold K. J. Die Wehrmacht und die Besatzungspolitik in den besetzten Gebieten der Sowjetunion. Kriegführung und Radikalisierung im «Unternehmen Barbarossa». In: Zeitgeschichtliche Forschungen 23. Berlin: Duncker & Humblot GmbH, 2005. 579 s.

Der Angriff auf die Sowjetunion / J. Förster, J. Hoffmann, E. Klink, R. -D. Müller, G. R. Ueberschär. Frankfurt-am-Mein: Fischer Taschenbuch Verlag, 1991. 1376 s.

Geiger F., Schlapp M. Russen in Liechtenstein. Flucht und Internierung der Wehrmacht-Armee Holmston 1945–1948. Mit der Liste der Interniert und dem russischen Tagebuch des Georgij Simon. Vaduz: Schalun Verlag; Zürich: Chronos Verlag, 1996. 370 s.

Görlitz W. Der Zweite Weltkrieg. 1939–1945. Stuttgart: Steingrüben-Verlag, 1952. Bd. II. 624 s.

Grimm C. Internierte Russen in Liechtenstein / Jahrbuch des Historisches Vereins für das Fürstentum Liechtenstein. Vaduz, 1971. Bd. 71. S. 44—100.

Hasler N. W. Liechtensteinisches Landesmuseum / Jahrbuch des Historischen Vereins für das Fürstentum Liechtenstein, 1991. Bd. 89. S. 240–255.

Hesse E. Der sowjetrussische Partisanenkrieg 1941 bis 1944 im Spiegel deutscher Kampfenweisungen und Befehle. Göttingen: Musterschmidt-Verlag, 1969. 292 s.

Höhne H. Der Orden unter dem Totenkopf. Die Geschichte der SS. Augsburg: Weltbild Verlag GmbH, 1998. 600 s.

Liechtenstein 1938–1978: Bilder und Dokumente herausgegeben von der Fürstlichen Regierung aus Anlass des 40. Regierungsjubiläums Seiner Durchlaucht Fürst Franz Josef II von und zu Liechtenstein: mit Registerband. Vaduz: Verlag der Fürstlichen Regierung, 1978. 521 s.

Fetter W. Wehrmacht und Judenverfolgung, in: Büttner U. (Hg.). Die Deutschen un die Judenverfolgung im Dritten Reich (Hamburger Beiträge zur Sozial- und Zeitgeschichte 29). Hamburg, 1992. S. 161–178.

Vogelsang H. von. Kriegsende in Liechtenstein. Das Schicksal der Ersten Russischen Nationalarmee der Deutsche Wehrmacht. Freiburg-in-Breisgau; Basel; Wien. Herder-Verlag, 1985. 125 s.

Vogelsang Н. von. Nach Liechtenstein in die Freiheit. Der abenteurliche Weg der "1. Russischen Nationalarmee der Deutschen Wehrmacht" ins Asyl Fürstentum Liechtenstein, 1980. 64 s.

Campbell St. Police Battalions of the Third Reich. Atglen, PA. Schiffler Military History, 2007. 156 p.

Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg: Hans von Seeckt and German Military Reform. Lawrence: University Press of Kansas, 1994. 276 p.

Dallin A. German Rule in Russia 1941–1945: A Study of occupation policies. London: McMillan; New York: St. Martin's Press, 1957. 695 p.

Littlejohn D. Foreign Legions of the Third Reich. Vol. 4. San Jose: R. James Benoer Publishing, 1994. 382 p.

Seaton A. The Russo-German War 1941–1945. New York: Praeger Publishers, 1971. 628 p.

Смысловский В. Кто вы? Борис Алексеевич Смысловский / http://www.proza.ru/2010/03/22/1490; http://www.grwar.ru/per-sons/persons.html? Id=2157