От Ирины Алдан — Люсе Климовой. Ленинград, 25 марта 194… года.

Дорогая Люся!

Сегодня 25 марта, я запомню этот день на всю жизнь. В этот день сбылась моя мечта. Я нашла друга. Я говорю себе: поздравляю тебя, Ирина Алдан, у тебя есть друг, ты получила письмо от друга. Сначала я расскажу тебе, как всё было. Сейчас ведь каникулы, и я решила побольше играть на рояле, а то я совсем рояль запустила. Сижу и играю гаммы. Звонок. Почта. Письмо из радиокомитета. Ага, думаю, опять выступать. Я не очень люблю играть по радио, неприятно, когда публики нет, играешь, как в пустоте, только свои да дикторша. Мне всё кажется, что меня никто не слушает, а где-нибудь говорят: выключи радио — надоело!

Разрываю конверт, а там ещё один, и в нём — письмо от тебя! Прочла и сразу поняла, что ты будешь мой настоящий друг. Хотела сразу же тебе отвечать, даже начала уже писать, но не могла усидеть на месте. Стала почему-то носиться по комнате, такая дура! А Шерхан бегал за мной и хватал меня за ноги.

Значит, тебе понравилась «Поэма?» Я её один раз в концертном зале играла. И когда кончила, не сразу стали хлопать. Это такая коротенькая тишина, я её люблю больше аплодисментов. Вот не терплю, когда кашляют, — значит, плохо играла. Не всегда ведь удаётся хорошо сыграть. Иногда какая-нибудь глупость помешает, вроде платья. У меня есть только одно концертное, из маминого эстрадного, чёрное бархатное с гипюровым воротником. Но я из него выросла, и если чулки не очень длинные, нехорошо получается: играешь, руки высоко держишь, и платье вздёргивается, видны голые коленки. Не могу же я играть и думать о чулках! Неужели непонятно? А мама говорит, не нужно шить. Они все — и папа, и мама, и Андрей Никандрыч — это мой профессор, — вообще не любят, когда я выступаю. Другим можно, им «эстрада не противопоказана», даже уговаривают. Это тех, кто трусит, боится публики. А если я не трушу, значит, мне нельзя! Меня, видите ли, портит! А я люблю выступать. Люблю горящие прожекторы с двух сторон, люблю, когда меня слушают, и люблю, да, да люблю, когда хлопают. И ничего в этом плохого нет. В блокаду мы где только не выступали: и в госпиталях, и в жактах, и даже в землянках у бойцов. И как нам все были рады! Как нас все любили! А теперь — здравствуйте! — чуть не за преступление считают, если хочешь выступать. И ты думаешь, только взрослые так рассуждают? В том-то и дело, что нет. У нас одна девочка — председатель отряда — прямо на собрании заявила: Алдан слишком увлекается концертной деятельностью. А Никандрыч, профессор мой, говорит: научись думать пальцами, а аплодисменты — дело десятое.

Тебе смешно — «думать пальцами»? Я-то понимаю, но ещё не совсем научилась.

Ну, хватит про меня. Напиши, что у тебя с ногой? Это меня страшно беспокоит. Надо хорошему врачу показаться. И ещё не понимаю, ты пишешь, что в школу не ходишь, а потом «наш класс», как же это? Какая ты милочка, что связала мне рукавички! Понимаешь, в блокаду везде было очень холодно, и как я ни берегла пальцы, а всё-таки чуточку их поморозила. Теперь их надо очень кутать. Мама сшила мне рукавицы, они тёплые, но ужасно некрасивые, мальчишки берут их для бокса. Моя мама очень хорошо поёт, а шьёт плохо. А я сама ничего не успеваю.

Люся, пусть о нашей дружбе никто не знает. Это будет наша тайна. И знай, что у меня никакой подруги нет, а есть враг.

Ну, до свиданья! Целую тебя тысячу раз. Скорей напиши письмо, такое же огромное, как моё.

Твоя Ирина АЛДАН.

Да, насчёт карточки: не могу прислать, у меня нет похожей.

31 марта.

Ой, не знаю прямо, как и писать! Случилось такое, и уж лучше я тебе сразу сознаюсь. Феликс всё выведал у меня. Вот как это было. Только я собралась тебе утром писать, он и является. Между прочим, говорит, это какая Алдан тебе пишет, не та, что по радио выступает? Я и глаза вытаращила. Нет, говорю, не та совсем. А ты откуда знаешь? — А обратный-то адрес — И. М. Алдан. — Я молчу, и он молчит. После говорит: — Я эту Ирину Алдан хорошо запомнил, она «Скерцо» Чайковского играла. — Вот тут я и попалась! Какое скерцо? «Поэму» она играла! Он и давай меня отчитывать: нечего, говорит, врать, если не умеешь. А я и верно не умею. Ты теперь на меня рассердишься, что тайну не сохранила, боюсь, и писать больше не будешь.

У Феликса настоящая фамилия — Климов, как и моя. У нас в Марьине полдеревни Климовы, и у некоторых есть ещё какая-нибудь фамилия, чтобы не путать. Их уже давно Гармошкины зовут. У них дедушка был первый гармонист на деревне, а отец Феликса — гитарный мастер. Они все к музыке способные. Феликс на всём играет: и на гитаре, и на балалайке, и на домре. Он тебя два раза слышал. В тот раз был концерт школы-десятилетки при Ленинградской консерватории, это когда мы с дедушкой слушали. А ещё до этого передавали выступления ребят, награждённых медалью «За оборону Ленинграда». Это мне всё Феликс рассказал. Значит, и ты медаль получила?

Я писем твоих ему не давала читать, только сама прочитала ему то место, где ты про врага пишешь. Спрашиваю: что ты думаешь, кто этот враг? А он, знаешь, что говорит: что это шпион и что ты будто его выслеживаешь. Я перепугалась и говорю: не может быть, она же девочка! Ну и что, говорит, она особенная, ленинградская. Феликс говорит, это раньше была кровная месть из-за наследства, а теперь, если уж враг, значит, общий.

Теперь у меня две тревоги: первое — кто твой враг; второе — что ты рассердишься и писать перестанешь. И пока не напишешь, покою мне не будет.

ЛЮСЯ.

От Ирины Алдан — Люсе Климовой. 5 апреля 194… года.

Люсенька моя родная!

Ну, могу ли я сердиться на тебя? Могу ли не написать тебе? А что Феликс знает, так и пусть себе знает. Только, чтобы уж больше никому. Феликс думает, мой враг — шпион! Смешной человек, это было бы хоть интересно, а у меня даже не враг, а врагиня, девочка, пианистка, Лена. Учится со мной в одном классе, председатель совета отряда.

Живёт она у нас, недавно только из эвакуации вернулась. Её мама — школьная подруга моей мамы, она доктор, папа тоже доктор, хирург. Они ещё не демобилизовались из армии.

Ты бы знала, как я ждала эту Лену, когда узнала, что она из Сибири едет прямо к нам! Вот, думала, будет у меня друг. Потом, она ведь пианистка, играть можно вместе, она мне будет аккомпанировать. Это, знаешь, как сближает?

И вот, здравствуйте, приехала. И ничего не получилось. Мне теперь ни в школе, ни дома покою нет. Ну вот тебе пример. У нас есть такое занятие — ансамбль скрипачей. Вообрази: пятнадцать человек играют в унисон, тянут все вместе одно и то же. Говорят, это дисциплинирует и нужно для чистоты интонаций. А мне всё это ни к чему. Я ведь уже в большом симфоническом оркестре играю, в нашем, консерваторском. Сам Никандрыч как-то сказал (не мне, конечно, я случайно узнала), что у меня на редкость чистая интонация. Ну вот я и отменила для себя эти занятия. Это же специальный предмет, и на успеваемость класса мои пропуски повлиять не могут. Никак я не думала, что Лена и тут вмешается. Она же не скрипачка, какое ей дело! А ведь вмешалась. Сначала прочла мне нотацию: сознательность, дисциплина, всякие слова. Я сказала, что у меня на это есть свои причины и даже постаралась объяснить ей. Да разве она способна понять!

Ох, простить себе не могу, что я, да, я сама выбирала её в председатели! Правда, мы выбирали её за железный характер, мальчишки её побаиваются, а это очень важно. Вот и выбрали. Но это совсем не значит, что я во всём должна с ней соглашаться! Я, например, считаю так: артист, музыкант, художник должен отдавать своё искусство народу. Иначе зачем нужна музыка? И для чего нас учат? Конечно, мы ещё не настоящие артисты, знаю прекрасно. Ну и что же? Ведь и нас слушают с удовольствием. А нам радость.

Я вот выхожу на эстраду, поднимаю смычок, играю. Если это, например, Осенняя песнь Чайковского, люди сидят задумчивые, печальные, думают про что-то своё. А вот я исполняю что-нибудь светлое, радостное, и лица веселеют, люди забывают свои огорчения. Это я очень хорошо поняла, когда выступала у раненых. И потом, по-моему, наша, музыкантов, обязанность уже сейчас помогать всем людям, как тимуровцы помогают старикам и больным. Ну, а Лена рассуждает иначе. Для неё главное — её план работы, мероприятия, сборы.

Ты не думай, что я против пионерских сборов, я даже сама придумала тему: «Композитор и море». Это про Римского-Корсакова. Я бы рассказала, как он был моряком, как попадал и в штиль и в шторм, как потом написал музыку, передал море в своих сочинениях. Помнишь Шехеразаду? И вообще это замечательно — быть моряком и композитором! Я, конечно, об этом своём замысле никому не говорю. Зачем? Чтобы испортили всё? Ведь у нас как? Сейчас Ваня Королёв сделает доклад про детские годы Чайковского! Вот выходит и начинает «излагать», как на экзамене. Потом Лидочка Мельникова, робея и спотыкаясь, пробормочет про «Времена года». Сестрички Валя и Ляля отбарабанят вальс из «Щелкунчика», совсем как на уроке, хуже, чем на уроке. И так далее. Очень содержательный сбор! А Лена сияет: «мероприятие выполнено». Можно там где-то галочку поставить. А что скука, — это её мало беспокоит. Вот только Ира, видите ли, «играла хуже, чем на концерте». Это она мне каждый раз преподносит. А как же, она думает, я могу играть, если меня тошнит от таких «мероприятий»?

Ох, сколько написала, и всё о Лене. Хватит!

Про медаль Феликс правильно сказал: мы все ребята из концертной бригады Дворца пионеров награждены за выступления на фронте. Только никакие мы не особенные: ведь тогда фронт очень близко был, на трамвае доедешь. Жили мы все в детском доме. С Консерваторией я не уехала, потому что мама заболела.

В детском доме хорошо жилось, дружно. Мы заботились друг о друге. А теперь и учиться стало труднее и вообще всё не клеится. Мама часто уезжает в гастрольные поездки, папа всё старается из меня человека сделать. А главное — Лена. Я по папиному лицу вижу, что он уже знает про ансамбль: успела доложить. Я сегодня так на всё это разозлилась, что, когда скрипку настраивала, квинту перетянула, она и лопнула. Всё из-за Лены.

Дорогая Люсенька! Какое счастье, что ты у меня есть! Ты одна меня понимаешь. Целую тебя. Привет Феликсу.

Я прочла «Аэлиту» Алексея Толстого. Ух, как интересно! Непременно достань и прочти.

Твоя ИРИНА.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. Марьино, 10 апреля 194… года.

Дорогая Ирочка! Просто сказать не могу, как мне тебя жалко, что ты так расстраиваешься из-за Лены. Только, может, ты напрасно очень уж переживаешь. Я ведь к Феликсу тоже прицепляюсь, что ноги не вытирает, когда в избу входит. Или другой раз понапрасну на братишку налетит, вот я его и ругаю. Он иногда и поворчит, а по-настоящему не обижается.

Я если, бывает, рассержусь, сейчас — за вязанье, вот и успокоюсь. А Феликс, тот за молоток хватается; в хозяйстве всегда нужно прибить чего-нибудь, вот он и давай колотить, сердце и отойдёт.

Я всё думаю, как бы это вас с Леной помирить? Может, если бы ты её поучила, как интересно сборы проводить, она бы тебя послушала. Ты это так хорошо написала про музыку и море. Вот бы ей и сказала, так сбор бы и провели.

Ты, Ирочка, не расстраивайся, из сердца выброси это и будешь счастливая.

А я так рада, что ты из-за Феликса не обиделась на меня, что будешь писать. До чего ж бы я хотела с тобой по Ленинграду погулять!

Твой поклон я Феликсу передала, так он даже красный весь стал. Ничего не сказал, а сразу видно — очень обрадовался.

Ирочка, будешь сниматься, непременно мне карточку свою пришли. Ну, до свиданья, моя родная подружка! Сейчас буду маму ждать; она в городе на селекционной станции работает. У ней много дней выходных накопилось, вот она и приедет.

Целую тебя. ЛЮСЯ.

От Ирины Алдан — Люсе Климовой. Ленинград, 16 апреля 194… года.

Люсенька, дорогая моя подружка!

Я прочла твоё письмо, подумала и знаешь, что сделала: пошла к Лене и рассказала ей мой замысел про Римского-Корсакова, как ты советовала. Думаешь, она обрадовалась, вдохновилась? Ничего подобного: помолчала, а потом говорит: «Да, можно вставить в план». Ну, видишь? Как такому человеку отдавать свои мысли, мечты?

Послушай, что было дальше. Со мной сегодня приключилась ужасная глупость: сорвалась на контрольной по геометрии. Не люблю геометрии. Ну на что она музыканту? Но не в этом дело. Словом — двойка. И, к сожалению, это не только меня касается, а то я не печалилась бы нисколько: двойка, так двойка. Но вот класс… соревнование. И я решила тут же дать классу слово, что я исправлю отметку хоть на четвёрку. И только я это решила, вдруг встаёт Лена и заявляет: «Я обещаю подтянуть Иру по геометрии». Что мне оставалось делать? Я сказала: «Спасибо Лене Корецкой, но я уж сама как-нибудь». Получилось глупо.

Теперь вот что, Люся: я тебе даю слово получить четвёрку по геометрии (пятёрка не выйдет, знаю). Ты думаешь, у меня нет воли? Есть. Если у меня какой-нибудь пассаж не получается, я могу это место повторять двадцать раз, пятьдесят, сто, и в самом медленном темпе, пока не придёт настоящая лёгкость, пока не зазвучит так, как будто это не я играю, а само играется. И я эту геометрию вызубрю, что бы там Лена ни говорила.

Люсенька, ты опять просишь у меня карточку. Я не хочу сниматься, плохо выхожу на фотографии, у меня лицо не фотогеничное.

Кончаю письмо, иду зубрить проклятую геометрию.

Целую. Твоя ИРА.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. Марьино, 22 апреля 194… года.

Дорогая Ирочка!

Вот что мы сегодня с тётей Настей надумали. Ирочка, попроси свою маму и своего папу, пускай они отпустят тебя к нам в Марьино сразу, как экзамены кончатся. Ты им скажи, у них колхоз хороший, после войны хорошо поправляемся. Тётя Настя бригадиром сейчас, ей новый дом построили. Скажи, у Настасьи Климовой свои куры и гуси, свинью резали, сала насолили. Скажи, мёд есть, дедушка наш за пчёлами ходит; а мёд, он ещё полезнее конфет. Скажи, дома у них все смирные, непьющие, никаких хулиганств не бывает, а то бы тётя Настя живо за дверь выставила. А жить мы с тобой будем в горенке, это такая пристроечка.

Ирочка, попроси, уговори, скажи, Климовы все приглашают. Они меня все жалеют, боятся, чтобы я не скучала в деревне.

Мы лошадь за тобой пошлём и в бричку много сена положим. От станции тридцать два километра. Феликс за тобой поедет. Я той дорогой уже три раза ездила. Последний раз, когда домой после операции ехала. Это уже в августе было.

Дорога сначала ровная, шоссейная, потом на просёлочную сворачивает, всё лесом и лугом, потом через речку, у моста брёвна прыгают, и опять лесочком.

Там есть одно место, как горелую пустошь проедешь, сразу лес тёмный и папоротники растут огромные. Здесь Феликс каждый раз говорит: «Куда ты завёл нас, не видно ни зги, — Сусанину с сердцем вскричали враги». Феликс нарвёт папоротников, я уж знаю.

А если дождь пойдёт, Феликс тогда из-под сиденья кожан вынет и тебя укроет, и дождь будет по тебе стучать, а не промочит.

В Марьино приедете, уж темно. Наш дом пятый от края. Ребята прибегут, скажут: — едут! А у нас уже всё готово, самовар кипит, в печке всё поспело.

Потом за стол сядем. Тётя Настя угощать начнёт, варенец подаст, знаешь, такая простокваша с коричневыми пенками? Потом свинину жареную поставит с картошкой, после чай с мёдом и ватрушками. Все едят, а тётя Настя станет у печки и смотрит. А если скажут — вкусно, она скажет: «Ну, уж какой вкус!» Потом мы пойдём спать в нашу горенку и будем разговаривать, потом заснём, а потом будет уже утро.

Я тебя, Ирочка, ещё за то люблю, что ты простая и не гордишься, и про себя даже говоришь, как ты другой раз ленишься или не так делаешь. А я знаю, что лучше у меня нет и никогда не будет подруги.

Вот ведь я ещё и не думаю, кем буду; раньше говорила, в балерины пойду — очень танцевать любила, а теперь уж какой там балет! А у тебя уже сейчас есть специальность. Я никогда ни одной такой девочки не знала во всю жизнь.

Приезжай, Ирочка, пожалуйста! Ты только сама захоти, неужели тебе папа и мака откажут?

Целую тебя. Твоя ЛЮСЯ.

От Ирины Алдан — Люсе Климовой. 22 апреля.

Дорогие друзья, Люся и Феликс! Ура! 2 мая в 19 часов 20 минут слушайте радио. Я буду играть скрипичную сонату Грига.

И пусть Феликс непременно послушает нашего виолончелиста Володю Бирюкова, это прекрасный музыкант. Лена будет играть первую часть концерта Мендельсона. Сейчас за стенкой выколачивает октавый этюд Черни — технику набивает. Её тоже стоит послушать. Остальное мало интересно. В первый раз в жизни жду с нетерпением выступления по радио, прямо себя не узнаю, волнуюсь ужасно. Это всё потому, что вы будете меня слушать. Непременно напишите мне оба, как понравилось. Честно напишите. Ну вот, Лена перестала греметь, надо скорее браться за скрипку.

До свиданья. Ваша ИРА.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. 30 апреля.

Дорогая Ирочка! Только что получила от тебя письмо, а тут Феликс с ребятами прибежал. Я им сказала. 2-го все придут тебя слушать. Ты не сердись, что опять тайны не получилось, но всем же интересно.

Завтра 1 Мая. Наши все готовятся, школу уже украсили, и везде разноцветные лампочки повесили. Ребята пойдут к сельсовету, там у нас всегда по Праздникам собираются. Они мне расскажут, как всё было. Почему ты не пишешь, приедешь или нет? Неужели тебя не пускают? Уговори, Ирочка, чтобы пустили. А может, ты сама не хочешь приехать, боишься — скучать будешь?

Больше писать нет времени, надо ещё дошить одной девочке костюм. Она будет выступать китаянкой.

Целую тебя. Твоя ЛЮСЯ.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. 2 мая.

Дорогая Ирочка! Что же это случилось? Почему ты не играла? Мы все собрались: тётя, Настя, тётя Дуня, дедушка и мы с Феликсом. Его ребята из оркестра пришли и ещё две девочки. Полная изба набилась. Объявили, что учащиеся школы-десятилетки Ленинградской консерватории. После каждого номера Феликс говорит: «Сейчас Ирину Алдан объявят». И всё нет и нет. Феликс, тот всё равно слушает, ему всякая музыка интересна, а я и слушаю, да не слышу. Жду и жду. А тут ещё ребята пристают: «Где же твоя Ира?» А мне и сказать нечего. Вышло, будто я нахвалилась, что у меня такая подруга. Уж не захворала ли? И на мое письмо не ответила, где в Марьино зову, и нынче по радио не играла.

У нас всё благополучно. Выступали вчера ребята хорошо. Я-то не видела, а наши рассказывали, им здорово хлопали. Завтра ещё праздник, а потом начнут к экзаменам готовиться. Меня освободили. Ребята мне завидуют, а я им. Дали бы костыли, я бы и думать не стала, пришла бы в школу и за парту села — спрашивайте.

Напиши скорей, здорова ли и приедешь ли в Марьино?

Твоя ЛЮСЯ.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. 6 мая.

Дорогая Ирочка! От тебя всё нет письма. А у меня такая радость! Мне дали костыли! Приехала к нам в Марьино новая докторша, молодая и очень хорошая. Долго меня осматривала, потом говорит: «Согни ногу». А мне никак. Докторша сама взяла да стала мне ногу сгибать в коленке. Тётя Настя растревожилась, говорит: «Ой, не нужно, повредит она себе!» А докторша смеётся: «Не повредит». Потом встать велела, под руку меня взяла и давай со мной по комнате ходить. А ногу мне всё равно не согнуть, ставлю её, будто деревянную. Потом докторша меня оставила и отошла. Я и села прямо на пол. Смеху было! Она говорит: «Ты трусиха, тебе давно ходить пора». Я бы рада, говорю, да костылей не дают. «Будут тебе костыли». С тем и ушла.

Тётя Настя сердится. Я, говорит, отступаюсь, пусть мать решает, когда приедет.

И вдруг приходит Маруся — санитарка — и приносит мне костыли, хорошенькие такие, жёлтенькие. Я схватила и давай вышагивать. Дедушка кричит: «Ты ступай, ступай на ногу-то!» А тётя Настя рукой махнула и в сени пошла.

Вот я теперь с костылями. И на экзамен со всеми пойду, пусть как хотят.

Теперь слушай, что дальше было. Ты любишь грозу? Я люблю. Ну вот. Дедушка ещё утром сказал: «Парит, гроза будет». И верно! Только отобедали, она и началась. Сперва ветер поднялся, всё погнал по улице: пыль, солому, у кур перья дыбом, собаки как-то боком бегут. Тётя Дуня кинулась окна закрывать, причитает чего-то; тётя Настя побежала бельё снимать. Вот, пока все суетились, я со своими костылями вышла и на зады пошла, где огород, грозу глядеть. Только до бани дотащилась, как громыхнёт! Я — в баню. Дверь из предбанника открыла, сижу, смотрю. Туча поползла, молнии проскакивают. А потом дождь полил, да такой проливной, что сразу ручьи потекли. А баня у нас низко врыта, и вода хлынула. Ну, я дверь закрыла, и на крючок, а то она отходит, и в самую баню пошла. Там окошечко маленькое, насовсем вделано: его дождём заливает, не видно ничего. Вдруг слышу — в дверь барабанят. Ну, думаю, тётя Настя за мной. Открываю, а это Феликс. Он сразу за костыли схватился — как да что, да чтобы встала, да чтобы пошла. А потом он мне, знаешь, что рассказал?

Нет, не буду писать, скоро ты сама всё узнаешь. Очень интересный секрет.

Целую тебя. Твоя ЛЮСЯ.

От Ирины Алдан — Люсе Климовой. 2 мая.

Дорогая моя далёкая подружка!

Сейчас пятнадцать минут восьмого. Через пять минут начнётся радиопередача. Вы с Феликсом уже приготовились слушать Ирину Алдан. А она, эта самая Ирина, сидит в скверике и как попало строчит тебе письмо. Я не играю сегодня: меня сняли с выступления. Виноват в этом мой враг. Теперь ты понимаешь, как это серьёзно? Разве такое выбросишь из сердца?

Я убежала сюда, подальше от всяких радиоприёмников и репродукторов, чтобы ничего и никого не слышать. А вот сейчас вдруг больше всего захотела быть там, в радиостудии, в этой тихой комнате, где стены и пол затянуты сукном, где люди, уже входя, говорят тихонечко, а когда включён микрофон, всё замирает и объясняться можно только знаками. И спокойный, ровный голос диктора. Какое это всё-таки чудо — радио! Мы привыкли и не думаем. Я поняла это по-настоящему только сегодня, когда меня этого чуда лишили.

Ну, а теперь другое. Люсенька, родная моя! Я не поеду в Марьино.

Так надо. Наша дружба должна остаться такой же далёкой, какой была до сих пор. Только не думай, что меня не пускают. Нет, мама и папа были бы даже рады, сказали бы: — вот такой друг и нужен Ирине. Потому что ты ведь чудесная девочка, Люся, и они это сразу увидели бы, если бы прочли хоть одно твоё письмо. Но они ничего не знают! Во всём Ленинграде ни один человек не знает о нашей переписке. Так что мама и папа тут ни при чём. Это я сама отнимаю у себя огромную радость, потому что знаю, чувствую — иначе не сберечь нашу дружбу. Береги и ты её. Не спрашивай ни о чём, не огорчайся, не жди меня. А если можешь, пиши мне по-прежнему и хоть немножко люби свою далёкую

ИРУ.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. Письмо, привезённое Феликсом собственноручно.

Ну вот и секрет. Вот и Феликс. Это из нашего района отличников премировали поездкой в Ленинград. Он хотел к тебе неожиданно явиться, потому и просил не писать. Хорошо получилось?

Ирочка, я очень боюсь, что Феликс застесняется, и ты подумаешь, что он глупый. С ним, знаешь, как надо? Ты его спроси, будто тебе интересно, как его отец гитары делает. Феликс станет рассказывать, какое дерево берут, как его сушат, как выгибают, после он осмелеет и с ним уже про всё можно будет говорить. Узнаешь, какой он. Я будто вижу, как вы сидите в твоей комнате около рояля и разговариваете. Я всё ещё от тебя ответа не получила, но теперь я на Феликса надеюсь, что уговорит. Он даже взрослых уговаривать умеет. Только бы здоровая была.

Твоя ЛЮСЯ.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. 10 мая.

Дорогая моя Ирочка! Только Феликс уехал, как братишка его несёт мне письмо.

Ну, как мне тебя жалко, прямо сказать не могу! И до чего же вредная эта твоя Ленка! И как это она могла такую волю взять? Чего же взрослые глядели, если она по злобе не дала тебе выступить?

А почему ты не хочешь к нам ехать? Говоришь, родители пустили бы, так почему же им не сказать? Я теперь только на Феликса надеюсь. Он уговорит тебя. А может, и Лену усовестит. Ты только от него не таись, всё выскажи.

Я уже с нашими девочками говорила, как вы на речку будете ходить купаться. Мне-то нельзя, я на бережку буду сидеть, а вы вперегонки на тот берег поплывёте, там ландышей много в лесочке, место тёмное и сырое — ландыши долго, чуть не до середины лета, там растут.

А ещё, говорят, к нам скоро из Ленинграда студенты приедут, будут в деревне электричество проводить. В каждую избу проведут. А Феликс обещал в нашу пристроечку тоже проводку сделать, он это тоже умеет.

Теперь буду от него письма дожидаться, всё в точности опишет.

Целую тебя и жду непременно.

Твоя ЛЮСЯ.

От Феликса Гармошкина — Люсе Климовой. Ленинград. Гостиница, 15 мая 194… года.

Здравствуй, Люся, ничего весёлого тебе сообщить не могу, хотя мне в Ленинграде очень весело и интересно. Но с нашим делом получилось жуткое безобразие.

Иру Алдан я не видел. По адресу ходил и в квартире был, а её не застал, а с письмом и рукавичками совсем худо получилось. Я, когда в квартиру попал, слышу крик, как на базаре. Гражданин, который мне открыл, постучал туда, где крик, и ушёл. А оттуда девчонка выскочила, рыжая, трёпаная, глаза запухли, видать, ревела. — Вам кого? — спрашивает.

Ирину Алдан, говорю. Она будто испугалась и тихо говорит: дома нет. Я говорю: в таком случае извините, я после зайду, — и повернулся уходить. Тут она мне в рукав вцепилась и спрашивает, откуда я. Ну, сказал. А она: дайте, говорит, я передам письмо. Ну я, дурак, и отдал и письмо и рукавицы. Только спросил: а вы, мол, кто? Она говорит: тут живу, подруга. Я сразу так и понял, что это Лена. Хотел посылку и письмо обратно взять, да постеснялся. Иду по лестнице и думаю: наверное, она соврала, что Ирины нет дома, поди, они ругались, может, эта Ленка её побила, Ирине худо стало. Что ж, думаю, так и оставить? Решил пока что не уходить, подождать, а после опять туда пойду.

Стою на улице на другой стороне и соображаю, какие их окна на третьем этаже. Тут ведь не как в нашей деревне — домина такая, что в окошках запутаешься. Смотрю и вижу: подходит к открытому окну эта самая Лена и читает письмо, а на руках твои варежки.

Я было обратно побежал. После одумался, ну что я там буду говорить? Ругаться — некультурно. Надо хорошенько всё обдумать, как действовать. Пошёл домой в гостиницу, а по дороге письмо этой Лене сочиняю. Когда пришёл, мне от вожатой попало, что опоздал к обеду.

Потом мы все пошли в Театр оперы и балета имени Кирова. Там показывали оперу «Сказка о царе Салтане». Мы сидели в ложе в первом ярусе, и мне оттуда всё, как есть, было видно. Я одних скрипачей насчитал двенадцать человек. Видел настоящую арфу, на ней женщина играла. Пока был в театре, я про историю с Леной забыл, а как вышли, опять вспомнил. Зря я в эти ваши девчонские, дела ввязался!

Ребята спать легли, а я стал ей, Ленке, письмо писать. Посылаю тебе копию. По-моему, культурно всё высказал.

Ну, слушай, как дальше было.

Два дня жду — никто не приходит. На третий день мне портье говорит: «Молодой человек, где же это вы всё гуляете? Без вас тут барышня красивенькая приходила в беретике, вас спрашивала. Вот, пакет просила передать». И даёт мне пакет, а сам смеётся. Ну я на его глупости внимания не обратил, развернул пакет, а там все твои письма и книга А. Толстого «Аэлита» и ещё маленький пакетик. Разворачиваю — рукавицы! Опять рукавицы! Ну, прямо, как у Гоголя красная свитка. Ничего не понимаю. Зачем она всё обратно шлёт? И мне ни полслова. Да я и не очень печалюсь. И верно, что я ввязался? Теперь кончено, у меня своих дел довольно. Больше обо всём этом думать не стану.

Ну, кончаю письмо, а то оно будет превышать установленный вес.

С пионерским приветом

Феликс ГАРМОШКИН.

Последи за братишкой моим, чтобы аккуратно разносил письма, если что — поругай.

От Феликса Гармошкина — Лене. Копия — Люсе. Гостиница, 13 мая 194… года.

Лена! Я извиняюсь, что не знаю Вашей фамилии и поэтому пишу просто Лене, но у меня другого выхода нет.

Лена! Каждый культурный человек, а тем более письмоносец, знает, что чужие письма нельзя читать. Нас за такие дела под суд отдают и с работы снимают. А Вы себе это позволяете. Вы думали, я не видел, как Вы то письмо читали, а на руках у Вас в этот момент были рукавички. Я, конечно, про Вас не думаю, что Вы эти рукавички себе взяли, но я требую, чтобы вся указанная корреспонденция была доставлена по назначению. И пусть адресат мне сообщит об этом. Я живу в гостинице Англетер, номер 318, возвращаюсь поздно, потому что мы каждый день ходим в театр или на концерт. А если утром ей слишком рано, то пусть Ирина Алдан оставит мне записку у портье внизу, что всё получила, и дело с концом.

Феликс ГАРМОШКИН.

Лена, сделай всё, как я говорю, а то будут у всех неприятности.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. Марьино, 20 мая.

Дорогая моя Ирочка!

Вот этого я и боялась, что скоро всё кончится. Наверное, всё хорошее скоро кончается. Сначала я письмо от Феликса получила, он там всё рассказал, как Лена моё письмо прочитала и как у вас там с ней что-то было, дрались, что ли. И что тебя он не видал. А вот теперь сам приехал, привёз мне все мои письма и рукавички. На что ты, Ирочка, рассердилась? Почему больше дружить не хочешь? Ведь сама писала: храни нашу дружбу, пиши. А теперь и вовсе дружить не хочешь. Что же я такое сделала? Я все свои письма перечитала, всё думала, что я там такое написала, что ты рассердилась? Я ведь пишу, что хочется, очень-то не думаю, что на душе, то и выкладываю: про варенец да про ватрушки, всякие глупости. И как я теперь нашим скажу? Они за меня расстроятся, тебя винить будут, а я этого не хочу. И что мне теперь делать, просто не знаю.

И Феликс тоже со мной больше дружить не хочет, говорит, зачем ввязался. Я это письмо ему не дам на почту везти. Он меня ругать будет, зачем пишу, тебе, а я не могу, чтобы не высказать. Я дождусь, когда кто-нибудь на станцию поедет, и отдам письмо. А больше уж писать не буду.

Прощай, дорогая моя бывшая подружка.

ЛЮСЯ.

24 мая.

Пока я ждала, когда кто-нибудь на станцию поедет, Феликс получил от Лены письмо. Она ему написала в гостиницу, а оттуда переслали в Марьино. Феликс говорил, им там известно, откуда экскурсия. Лена так Феликса ругает, так ругает! А я теперь уж совсем ничего не понимаю. Лена пишет, что письма не читала и рукавиц не надевала и что будто Феликса она в глаза не видела. И зачем ей надо врать? Ну, созналась бы, что тут такого, что рукавицы примерила? Да хоть бы и письмо прочитала, не убьют же её за это! Ведь потом-то она тебе всё передала, ты же в гостиницу сама Феликсу принесла. А может, это тоже была Лена? Да нет, отчего бы она стала мне «Аэлиту» присылать? Ведь она же не знает про «Аэлиту»? Сама ото всего отпирается, и ещё Феликс у неё виноватым остался. Он это Ленино письмо не сам мне принёс, а с Юркой прислал, братишкой. И записку. По записке вижу — больше не придёт.

Ирочка, поговори с Леной, может, всё разъяснится, может, всё ещё можно поправить. Ой, как у меня в голове всё запуталось!

«Аэлиту» я прочитала. Читала и плакала: мне и их жалко было и себя. Помнишь, как они расстались, до него её голос доносился? А до меня и голос твой не знаю когда донесётся. Я теперь радио и вовсе не выключаю, всё жду, может, сыграешь. Меня уж и костыли не радуют, так я горюю от всего этого.

Твоя ЛЮСЯ.

Записка от Феликса — Люсе.

Вот, читай, что я получил. Так мне и надо: не дружи с девчонками, в какое дело впутали. И я же нахальным грубияном оказался. Если я ещё не сумасшедший, то сойду с ума окончательно.

От Лены Корецкой — Феликсу Гармошкину. Ленинград, 16 мая.

Феликс Гармошкин!

Вы называете себя культурным человеком, а поступаете, как последний грубиян или сумасшедший. Это недостойное поведение. Сначала я подумала, что тут какая-то ошибка: я вас в глаза не видела и никаких рукавичек не брала и не надевала: я-то ещё не сошла с ума, чтобы летом ходить в рукавичках, а читать чужие письма я вообще не привыкла. Но, вероятно, это не ошибка, а глупая и грубая шутка. Если вы знаете Ирину Алдан, значит, это вы с ней вместе впутали меня в какое-то скверное дело. Вчера она оскорбила меня, а потом подослала какого-то письмоносца с идиотскими обвинениями и угрозами. Передать Ирине можете сами всё, что вам угодно, а от меня прошу добавить, что на этот раз я этого не прощу.

Елена КОРЕЦКАЯ.

От Лены Корецкой — Екатерине Филипповне Алдан. 5 июня.

Дорогая Екатерина Филипповна!

Перед отъездом Вы просили меня написать Вам непременно, если у нас что-нибудь будет неладно. Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, ничего особенно страшного пока не случилось, но может случиться. Вы должны узнать: по-моему, Ира попала в дурную компанию.

Началось это так: около месяца тому назад я получила письмо от какого-то почтальона по фамилии Гармошкин. Даже нет, началось раньше. Ира пропустила ансамбль скрипачей. Я, как председатель отряда, сделала ей замечание. Ведь она срывает дисциплину, а мы соревнуемся с шестым «А». Ира стала разводить свои теории, что для неё это пустая трата времени, что у неё и так чистая интонация, что она сумеет с большей пользой провести эти часы.

Я тогда ещё ничего не подозревала, думала, что это обычная Иринина недисциплинированность. Разговор не помог. Ира пропустила ещё и ещё. Тогда я сделала ей серьёзное предупреждение. Не помогло. Пришлось посоветоваться с ребятами, с вожатой. Поговорили с педагогами и постановили — снять Иру с выступления по радио в майские дни. Мы решили, что для неё это самое чувствительное наказание. Вызвали Иру в совет отряда и сообщили ей.

Вы знаете, Екатерина Филипповна, я даже не думала, что из этого получится такая трагедия: ведь Ира не очень любила радио — там нет аплодисментов. По-моему, она сначала просто не поверила. Приняла гордый вид и спросила: «Меня?» Ребят это «меня» взорвало. Миша Барышев так прямо и сказал: «Не воображай, что если ты первая по специальности, то можешь срывать дисциплину. Тебя, говорит, сняли с концерта за то, что ты плохой член коллектива!» Ира как-то растерялась и совсем уж другим тоном переспросила: «Меня сняли с выступления?» И побледнела так, что все заметили.

После этого она ходила такая мрачная, что на себя была не похожа, и не один день, а всё время, целые дни. А второго мая после выступления я пришла домой — Иры нет. Я не знаю, где она была. Вернулась поздно. И так всё шло день за днём. Наконец я решила с ней поговорить по-хорошему: ведь надо было готовиться к экзаменам, а она совсем ничего не делала. Если и возьмёт скрипку, играет не то, что нужно. Вот я пришла с самыми хорошими намерениями, а она устроила мне настоящий скандал. Вы знаете, что она мне заявила? Что я свожу личные счёты, что из меня никогда не выйдет настоящая артистка, что я сухарь и метроном.

Разве я могла стерпеть? Тут началось такое, что стыдно рассказывать. И вот на другой день я получаю письмо от этого письмоносца. Читаю и ровно ничего не могу понять. Какие рукавички? Какой Гармошкин? Я это письмо посылаю Вам. Вы сами увидите, какая чепуха. Хотела спросить Иру, тем более, что тут о ней говорится. Но Ира и слушать не стала, хлопнула дверью и закрылась на ключ. Ну, что мне было делать? Я думала, думала и приняла решение: написать по указанному адресу ответ, что чужого письма не читала, рукавичек в глаза не видела и чтобы меня оставили в покое. Послала письмо и всё равно не могу успокоиться. Надо показать Ире письмо или нет? Нужно сказать про всё Михаилу Савельевичу или нет? Решила так: сказать ему нужно, он же отец и должен знать. Но сначала всё-таки покажу письмо Ире, и пусть объяснит всё.

Вхожу и вижу: Ира сидит и что-то подчёркивает в книге. Увидела меня и живо — книгу под стол. Очень мне это странно показалось, но я виду не подала, что заметила. Кладу перед ней письмо Гармошкина и спрашиваю: «Что всё это значит? Что это за тип? Какие у тебя с ним дела?» Она ничего. Пробежала глазами письмо и даже фыркнула, ей смешно. Подаёт мне письмо обратно и заявляет: «Это же тебе письмо, а не мне, откуда же я знаю, с кем ты переписываешься?» Видали такое нахальство! Я не выдержала и закричала: «Ира! Что с тобой? Пойми: тебя могут втянуть в какую-нибудь шайку! Я тебя спасти хочу!» Она вскочила и заорала: «Иди, доложи на совете дружины!» И убежала в ванную.

Я пошла к Михаилу Савельевичу, но его не было дома. Я стала ждать. Слышу, Ира идёт в переднюю, потом хлопнула дверь — она куда-то вышла. Я побежала к окну и вижу — по тротуару идёт Ира с каким-то пакетом. Неужели, думаю, она отправилась к этому письмоносцу? А Михаила Савельевича всё нет и нет. Вы представляете себе моё состояние? Но Ира скоро вернулась, заперлась у себя.

Наконец вернулся Михаил Савельевич. Я показала ему письмо и сказала то же, что Вам: писем чужих не читала, рукавичек не надевала, Гармошкина никакого не знаю. Меня удивило, что Михаил Савельевич не очень рассердился. Он сказал: «Видали вы таких письмоносцев, которые живут в отелях, ежедневно увеселяются, назначают свидания, да ещё грозят порядочным людям!» Позвал Иру и очень спокойно просил объяснить, в чём дело. Но Ира, как только увидела, что и я тут, сразу начала кричать, что это я виновата, что я говорю гадости про её друзей и что они лучше нас всех. Михаил Савельевич крикнул: «Прекрати истерику!» Ира сразу притихла, только начала плакать и сказала, что она переписывается с одной девочкой после выступления по радио. А что почтальон этот — мальчик, пионер, гитарист, ещё кто-то, что он привёз ей подарок. А дальше уже ничего нельзя было понять, так она плакала. Что-то про друзей и про то, что теперь всё-всё испортили.

Михаил Савельевич сказал: «Вот вам и результат выступлений: талант, триумф, поклонники, подношения…» Он потребовал, чтобы Ира показала ему письма и подарки, а Ира сказала, что у неё уже ничего нет и никогда больше не будет. И ушла. На этом всё и кончилось. Михаил Савельевич сказал, чтобы я пока оставила Иру в покое. И сама не очень-то волнуйся, сказал. А я не могу не волноваться. По-моему, он зря поверил Ире. Ведь вот ещё пришло письмо из Марьина. Я посылаю его Вам в отдельном конверте.

Экзамены она сдала хорошо, ни одной тройки. Сейчас готовится к экзамену по специальности. Играет по 6–7 часов в день. Но со мной не говорит. Живём, как два врага. И почему так получилось? Ведь сначала мы дружили, а потом всё шло хуже и хуже. Наверное, мы по-разному понимаем дружбу. Я считаю, что друг должен быть требовательным и указывать недостатки. А Ира ищет таких, которые бы ей всё прощали.

У нас сейчас дома так скучно, что просто не выдержать. Екатерина Филипповна, я думаю, пока мама и папа не вернулись, мне лучше от вас переехать в интернат. Так больше продолжаться не может. Например, если я в её дежурство вымою посуду, так она в моё непременно тоже сразу бежит мыть. Назло. Так у нас и идёт теперь: я мою в её дежурство, а она в моё. А когда она со мной не разговаривает, нарочно громко говорит Шерхану то, что надо мне знать.

Дорогая Екатерина Филипповна, если можете, приезжайте скорее, я очень тревожусь за Иру.

Уважающая Вас Елена КОРЕЦКАЯ

От Ирины Алдан — Люсе Климовой (зашифрованное).

Прощай, Люся! Дружба кончена. Я наврала Феликсу, сказала — Иры нет дома. А это была я. Рыжая, зарёванная ведьма была я, Ирина Алдан. Я не хорошая, не особенная, лицо у меня не задумчивое, а злое, и волосы не чёрные, а как песок. Я думала — лицо, пусть, ничего не поделаешь, а сама исправлюсь. И не успела — Феликс приехал. Я ссорилась с Леной, кричала, гнала из комнаты, толкала, и она меня тоже толкнула, я упала, и тут позвонили, я думала — папа, побежала, а это был Феликс. Теперь ничем не поправишь. Возвращаю письма и рукавички, я их не заслужила. Ты думала, я другая. Теперь понимаешь, почему я не могла приехать? Пусть я буду совсем одна. Я и Шерхан. Мы оба злые.

Люся, если догадаешься и прочтёшь по буквам это письмо, то прошу тебя, умоляю никогда никому не говори. А главное — Феликсу, Люся, ни за что. Прощай, моя дорогая.

ИРА.

От Люси Климовой — Ирине Алдан. 10 июня.

Дорогая моя Ирочка! Так бы сто раз и писала: Ирочка, Ирочка, Ирочка! Потому что у меня опять есть письмо от тебя, да ещё такое, что для меня лучше всех. Ведь если я не виновата и Феликс не виноват, а только ты виновата, так это ничего. Ты всё это скоро забудешь, а я никогда не поверю, что ты плохая: письма-то ведь ты мне писала, никто другой, и на скрипке ты играла, так чего ж говорить!

А что ты другой раз бываешь сердитая, так я тебе на это вот что скажу: была бы у меня жизнь, как твоя, я бы, может, ещё хуже себя вела. Так что, когда всё лежишь, хвораешь, делать ничего не велят, все тебя жалеют. А если я когда плачу, так у меня нос тоже красный и лицо всё пятнами.

Ирочка, приезжай! Наши уже всё приготовили, горенку обоями оклеили. Обои голубые, белыми цветочками. Я никому не говорю, что ты не хочешь ехать. Всё надеюсь.

Новости у нас такие: я уже с одним костылём управляюсь. Студенты приехали, столбы поставили, теперь в школе проводку делают и в Дома уже начали проводить.

Феликс больше не хочет быть почтальоном, его на лето хотят колхозным конюхом определить. Он с конями умеет, и на трудодни больше. У них в семье трое маленьких, а ему уже пятнадцатый пошёл в апреле месяце. Он теперь с утра до вечера занят будет. Я говорю: «Как же ты теперь вечера самодеятельности будешь устраивать?» — «А Ирина, говорит, Алдан на что? Ей все эти дела сдам». Вот, без тебя распорядился. Ох, Ирочка, ты рассердишься, он ведь всё узнал. А моей вины в этом почти и нет. Я тебе скажу, как у нас получилось.

Я ведь очень недогадливая, мне бы никак не догадаться, что буквы с целью подчёркнуты. А Феликс тогда ко мне не ходил. Я «Аэлиту» прочитала и с Юркой послала Феликсу. Это позавчера. А сегодня утром сижу на бережку, думаю про свою жизнь, какая она у меня переменчивая. Была у меня подруга Ирочка, был друг Феликс, а теперь никого. И так я себя растравила, до слёз. И вдруг вижу — Феликс бежит и книгой размахивает. «Ты, кричит, читала?» — Читала, говорю. — «Да буквы, кричит, буквы!» Ничего не понимаю, какие буквы?! Он мне книгу под нос суёт. «В этой книге, говорит, ключ тайны. Это, говорит, не Лена была, а она сама. Я только немного прочитал — и к тебе. А тебя дома нет, насилу разыскал». Тут он мне всё разъяснил, и стали мы читать. А как дошли до места, где ты не велишь никому, а особенно Феликсу, говорить, я испугалась и хотела бросить читать, да уж тут и конец был. Что же теперь делать?

Да ну их, всякие тайны! Лучше приезжай скорее.

Твоя любящая ЛЮСЯ.

От Ирины Алдан — Феликсу Гармошкину. 12 июня.

Здравствуй, Феликс!

Я пишу тебе потому, что Люся мне не ответила на одно моё письмо. Я надеялась, что она простит мне и напишет. Она не написала. Так и должно быть. Я сама разорвала нашу прекрасную дружбу. Но тебе я должна написать, потому что очень перед тобой виновата. И вот я делаю самое трудное в моей жизни. Это труднее этюдов Паганини, труднее геометрии, но я это сделаю.

Феликс, возьми у Люси «Аэлиту» и прочитай подчёркнутые буквы. Сначала покажи ей это письмо, тогда она даст тебе книгу. И ты всё узнаешь.

Сегодня утром у меня был экзамен по скрипке. Я очень волновалась, хотя готовилась на совесть. Играла я «Фантазию» Вьетана. И вот, когда взяла первый аккорд, — случилось чудо. Вдруг поняла, всё дело в трусости. Не в такой, когда всего боишься, а когда страшно, что тобой перестанут восхищаться. Тогда начинаешь врать, хитрить и делаешься всё хуже и хуже. И я поняла, что надо сделать.

А почему — чудо?

Вот почему: аллегро модерато идёт семь минут, и целые семь минут я не знала, как играю. У меня и раньше случалось, что какой-нибудь кусок пальцы сами играют, но так, чтобы всё целиком, ещё не бывало. И вот, когда я поняла, что надо написать тебе и всё сказать, оказалось, я кончила играть. Очень испугалась: как я играла? — Не знаю. Выдержала? Я не знаю. А вдруг провалилась? Но Никандрыч сказал: «Молодец, девочка, научилась думать и не только пальцами». А папа добавил: «Да, пожалуй, выйдет толк». И даже Лена вдруг подходит и говорит: «Я рада за тебя, Ирочка». Тут мы обе немножко заплакали, а Никандрыч закрыл нас спиной. Кажется, никто не заметил. Ох, это же тебе не интересно, Феликс! Мне показалось, что я Люсе пишу. Моя милая, ласковая, чудесная Люся! И я её потеряла!

Теперь, Феликс, когда ты прочтёшь моё письмо в «Аэлите», ты поймёшь, почему я отказалась ехать в Марьино, почему не могла прислать свою карточку, и почему спряталась от тебя в Ленинграде. Всё это трусость, глупость и эгоизм. С какой радостью поехала бы я теперь к вам! Но поздно. Завтра приезжает мама, и Лена наговорит ей всяких ужасов про меня (и не потому, что хочет мне зла, а с самыми лучшими намерениями), папа подбавит и все вместе примутся за моё воспитание. Они уж постараются совсем оторвать меня от вас. А чем я докажу, что вы хорошие? Ведь у меня не осталось ни одного Люсиного письма. Но я зря всё это пишу, Люся и сама теперь не хочет со мной дружить, она и не позовёт меня больше. Так мне и надо.

Теперь прощай. Крепко жму руку.

Ирина АЛДАН.

ТЕЛЕГРАММА

Из Ленинграда

14530

Деревня Марьино Боровичской области Колхоз «Победа» Люсе Климовой

ПРИЕХАЛА МАМА ВСЁ РАСПУТАЛА ВСТРЕЧАЙТЕ ДЕВЯТНАДЦАТОГО

СЧАСТЛИВАЯ ИРА