«Избранное» Тауфика аль-Хакима включает в себя самые значительные, и уже известные русскому читателю, произведения крупнейшего современного египетского прозаика и драматурга — роман «Возвращение духа» (1933) и повесть «Записки провинциального следователя» (1937), а также ранее не переводившуюся у нас комическую пьесу «Милый Хасхас» (1972).
Издание рассчитано на читателей, интересующихся современной культурой стран Востока.
v.1.0 — OCR, создание fb2, вычитка — (Elena)
Уважаемый читатель, книга, которую вы держите в руках, включает в себя третье русское издание романа классика современной арабской литературы Тауфика аль-Хакима «Возвращение духа» и второе издание его же повести «Записки провинциального следователя» и впервые публикуемый перевод пьесы «Милый Хасхас». Выход книги в свет, приуроченный к столетию со дня рождения писателя (1898–1987), стал возможным благодаря спонсорской помощи египетского предпринимателя Ибрахима аль-Камиля и поддержке Посольства Арабской Республики Египет в Москве.
Роман «Возвращение духа», сыгравший исключительную роль в формировании традиций современной египетской прозы, был начат Тауфиком аль-Хакимом в 1926 г. в Париже, где молодой египтянин изучал юриспруденцию в Сорбонне и страстно увлекался французской литературой, театрами и музеями. Еще до отъезда во Францию он успел написать несколько комических пьес для одной из каирских театральных трупп и мечтал о литературном поприще. Опубликован роман был в Каире в 1933 г., а уже в 1935 г. издан в Москве на русском языке в переводе известного арабиста, переводчика «Тысяча и одной ночи» М. А. Салье. Ранее на русский язык было переведено лишь одно произведение современного египетского писателя — автобиографическая повесть Таха Хусейна «Дни» (академиком И. Ю. Крачковским). В 1962 г. вышло второе издание перевода «Возвращения духа», сегодня также уже ставшее библиографической редкостью.
Чем же привлек к себе внимание европейских арабистов, следивших за быстрым развитием арабской литературы, первый роман молодого египетского автора, и почему его поспешили перевести сначала Советском Союзе, а два года спустя во Франции? Причина в том, что автор был удивительно талантлив, а его роман стал, по определению египетских литературных критиков, первым произведением новой египетской литературы, которое с полным основанием может быть названо романом. Некоторые критики, правда, пеняли автору за то, что в его романе «слишком чувствуются французские веяния», и молодая героиня своим поведением напоминает скорее француженку, чем египтянку. Французская литература, которую Тауфик аль-Хаким как раз в это время изучал, по его выражению, «от самых ее корней», действительно подсказала ему некоторые сюжетные ходы и сам жанр семейного романа. Даже писать роман он начал было по-французски. Но заимствованное у французов послужило созданию произведения вполне оригинального и национального по своему духу и колориту, тем более что герой романа подросток Мухсин — образ автобиографический. Тауфик аль-Хаким изображает в нем самого себя таким, каким он был в годы своего учения в средней школе, в Каире, где он жил в семье родственников отца. Автобиографичны и эпизоды, происходящие в доме родителей, куда Мухсин приезжает на каникулы. В романе реалистично и с большим числом забавных подробностей описан повседневный быт средней каирской семьи, характеры и взаимоотношения ее членов, над мелкими слабостями и неудачами которых автор добродушно подтрунивает. Все это, казалось бы, говорит в пользу реалистической природы романа. Но за первым, событийным, планом скрывается второй, романтико-аллегорический, выражающий авторское видение национальной истории Египта — идею возрождения нации к новой жизни после долгого, длившегося тысячелетия, сна. Действие романа происходит в 1919 г., во время египетской национально-буржуазной революции, с которой многие египтяне поколения Тауфика аль-Хакима связывали надежды на достижение национальной независимости и на быстрый прогресс страны. Писатель в романе уподобляет свою родину Осирису, вечно возрождающемуся богу Древнего Египта, отдавая тем самым дань теории «фараонизма», согласно которой современные египтяне являются прямыми наследниками народа, населявшего Долину Нила в эпоху фараонов. Эта теория получила широкое хождение в кругах египетской интеллигенции в конце XIX — начале XX вв., чему немало способствовали проводившиеся в Египте археологические раскопки и сенсационные находки, открывшие египтянам подлинную глубину истории их страны и величие ее культуры.
Описываемая в романе семья не вполне обычна в том смысле, что состоит она не из отца, матери и детей, а из троих братьев, их незамужней сестры, племянника и преданного слуги, фактически тоже члена семьи. Члены семьи шутливо именуют себя «народом». Тем самым образ единой, дружной, несмотря на ежедневные ссоры и препирательства, семьи раздвигает свои рамки, включая в себя весь народ Египта, семья становится олицетворением нации. А вся история Египта видится Тауфику аль-Хакиму сохранением и продолжением его древней сути, хранимой «памятью сердца» египетских феллахов, издревле в поте лица возделывающих плодородную землю нильской долины. Именно феллах, это «мудрое сердцем дитя природы» является, в глазах автора, носителем вечных национальных духовных ценностей. И подобно тому как древние египтяне поклонялись кумиру — богу, фараону, — возводя в его честь великие пирамиды, так и современные египтяне сплочены вокруг кумира-родины — все братья и подросток Мухсин влюблены в прелестную юную соседку Саннию, в которой многие писавшие о романе египетские критики видят аллегорию молодого Египта, — и вокруг кумира-вождя — имеется в виду лидер революции 1919 г. Саад Заглул, все готовы пожертвовать личным ради лучшего будущего страны. Начальная и заключительная сцены романа, обрамляющие собою повествование, символизируют единство семьи-нации. Будущее же страны связано, в представлении писателя, с развитием промышленности, предпринимательства, частной инициативы. Поэтому Санния усиленно побуждает своего жениха, молодого фабриканта Мустафу, не проводить время праздно в кафе под ее окнами, а заняться своей фабрикой, служить тем самым обществу и стране.
Выступая в романе певцом египетского национализма, строя свою философию нации на основе мифа, Тауфик аль-Хаким предлагает романтико-идеалистическое истолкование исторического процесса национального пробуждения. Но его обращение к древнему, домусульманскому культурному наследию Египта служило и утверждению светского понимания национального единства египтян, независимо от исповедуемой ими религии, способствовало высвобождению общественного сознания из-под власти панисламистской идеи религиозной общности мусульман.
Реалистическое бытописательство и романтическое мироощущение создают, в своем сочетании, удивительно светлый образ родины, какой она виделась молодому писателю из прекрасного парижского далека.
По возвращении в Египет Тауфик аль-Хаким в течение нескольких лет работает в провинциальных судебных органах и в 1937 г. публикует еще одно, не менее известное и также в значительной мере автобиографическое, произведение, повесть «Записки провинциального следователя». За прошедшие годы существенно изменилось и его настроение, и представление о египетском феллахе. В форме дневниковых записей, фиксирующих ход расследования загадочного убийства крестьянской девушки и рассмотрение текущих дел на судебных заседаниях, автор с не изменяющим ему чувством юмора раскрывает бессмысленность египетской, скопированной с французской, системы судопроизводства и нелепость законов, регулирующих правовое положение феллаха и совершенно не учитывающих условий его жизни, не понятных самому феллаху. Феллах же предстает на этот раз темным, пассивным и загадочным существом, живущим по своим неписанным законам. Поэтому и дело об убийстве остается нераскрытым и, как и большинство подобных дел, сдается в архив. Единство нации — залог успешного движения вперед, в светлое будущее — оказывается фикцией, крестьяне и судейские чиновники разделены непреодолимой пропастью взаимного непонимания. «Записки провинциального следователя» непосредственно подготовили собой появление в египетской прозе реалистического, социально-критического направления, создавшего многогранный и глубоко человечный образ египетского феллаха.
В Египте Тауфика аль-Хакима нередко называют «мятущимся писателем». Это определение приложимо ко многим литераторам первой половины века, времени, когда египетская литература, стремясь к созданию художественных ценностей, раскрывающих и подтверждающих творческий потенциал нации, жадно осваивала весь огромный идейный и эстетический багаж, накопленный за несколько веков общественно-научной мыслью и художественной литературой Запада. Уже развеялись просветительские иллюзии относительно того, что историческое отставание Востока от Запада может быть преодолено путем перенесения на отечественную почву достижений западной науки и культуры. Более близкое знакомство с Западом уже породило сомнение в абсолютной пользе самого научно-технического прогресса, боязнь того, что он несет с собой дегуманизацию личности, утрату человеком естественных чувств и духовных идеалов. Взаимоотношения между Западом и Востоком, наукой и верой, прогрессом и человеком постоянно служили предметом напряженных раздумий Тауфика аль-Хакима. Более всего его тревожила проблема утраченной миром гармонии, равновесия материального и духовного начал, разума и сердца. Преклоняясь перед европейским искусством и перед искусством вообще, он видит в нем путь к постижению мира, объединяющий рациональное и интуитивное, ведущий к восстановлению спасительной гармонии. Но в то же время никогда не отрывается от почвы, от насущных вопросов быстро меняющейся египетской действительности. Быть может, поэтому основной сферой его творчества стала драматургия, искусство диалогическое, обращенное к зрителю и призывающее его к соучастию, к совместному поиску ответов и решений. Тауфик аль-Хаким фактически создал египетскую драматургию во всем разнообразии ее жанров, от интеллектуальной философской драмы до политической комедии на злобу дня. Будучи прекрасным знатоком европейской драматургии, он использовал в своем творчестве все современные театральные формы, руководствуясь при этом целью максимально обогатить национальное искусство, обеспечить ему полноту и свободу выбора собственного пути. Он даже предпринял смелый эксперимент создания жанрового гибрида — романо-пьесы, в которой повествовательные эпизоды сочетаются с драматическими сценами. Экспериментировал он и в области арабского языка, пытаясь выработать более простой — средний между литературным и разговорным — драматургический язык, наиболее соответствующий задачам театра и уровню театрального зрителя. В настоящее издание включена небольшая комическая пьеса Тауфика аль-Хакима «Милый Хасхас», герой которой, осел, выглядит на фоне персонажей-людей самым приятным и безобидным существом. Это одна из четырех пьес, посвященных ослам. Осел является также постоянным собеседником писателя в публицистических статьях на актуальные общественно-политические темы и нередко высказывает очень здравые мысли.
Свою долгую жизнь в литературе Тауфик аль-Хаким прожил в состоянии непрерывного поиска, его в равной степени волновали вечные, глобальные философские и метафизические вопросы, злободневные проблемы общественной жизни и проблемы взаимоотношений жизни и искусства. В его многоплановом творчестве, включающем в себя, помимо нескольких романов и множества пьес, новеллистику, эссеистику и литературную критику, ярко проявился художественный гений египетского народа, его национальный характер, мировосприятие, присущий ему неиссякаемый, жизнеутверждающий юмор.
На русский язык переведены шесть пьес и ряд рассказов Тауфика аль-Хакима, а пьеса «Смущенный султан» ставилась в 70-е гг. на сцене Московского областного драматического театра.
Перевод с арабского М. Салье
Когда время перейдет в вечность, мы снова тебя увидим, ибо ты направляешься туда, где все сливается воедино.
Все они одновременно заболели «испанкой», и к ним пришел врач. Увидев своих пациентов, он остановился, пораженный: в комнате, выстроившись в ряд, одна возле другой стояло пять кроватей, а напротив возвышался большой шкаф с оторванной дверцей. В шкафу висела одежда всех цветов и размеров, в том числе несколько полицейских мундиров с медными пуговицами. На стене красовался старый музыкальный инструмент с мехами — гармоника.
Что это? Казарма?
Но врач хорошо помнил адрес и знал, что это жилой дом. Подойдя к пятой кровати, он невольно улыбнулся: то был простой обеденный стол, превращенный в ложе для одного из больных.
Доктор постоял, молча глядя на всех. Наконец он пробормотал:
— Нет, это не квартира… Настоящий лазарет.
Осмотрев всех и назначив лечение, он пошел к двери, но вернулся и снова с удивлением посмотрел на этих людей, лежавших впятером в одной комнате.
Что заставляет их так жить? Ведь в квартире, вероятно, есть и другая комната — хотя бы гостиная? Он спросил об этом, и голос с дальней кровати ответил: — Нам и так хорошо!
Это прозвучало просто, правдиво, очень искренне. В словах говорившего чувствовалось глубокое удовлетворение такой совместной жизнью. Бледные лица этих людей словно светились радостью от того, что они вместе болеют, подчиняются одному режиму, принимают те же лекарства, получают одинаковую пищу, что у них общая судьба.
Дойдя до порога, врач еще раз обернулся к больным и задумчиво спросил:
— Вы, вероятно, из деревни?
Не ожидая ответа, доктор вышел. В его воображении возник образ феллаха. Ведь только феллах может выносить такую жизнь. Сколько бы у него в доме ни было места, феллах обязательно ляжет спать в одном помещении со всей семьей, теленком и осленком!
После обеда все разошлись кто куда. Слуга Мабрук помог ситти[1] Заннубе вымыть посуду и тоже отправился поболтать с торговцем фруктами на улицу Баб аль-Майда. Дома осталась только Заннуба, чуждая всему, что могло смутить ее покой и нарушить ее одиночество. Она пошла в свою комнату, села на тюфячок, обтянутый пестрым ситцем, и стала задумчиво раскладывать карты на старом выцветшем килиме[2].
Время шло. Уже прокричали аср[3], а Заннуба все еще была погружена в мечты. Она видела блондина-валета рядом с дамой-брюнеткой, видела, что их ожидает счастье, что один из них собирается в путь-дорогу… что… что… Словом, она видела все то, что можно увидеть в мире загадок и тайн.
Внезапно дверь распахнулась, и появился Мухсин с книгами, циркулем и линейкой под мышкой.
— «Народ» еще не пришел? — живо спросил он.
Погруженная в свои мечты, Заннуба не шевельнулась и не ответила. Наконец она проговорила, не поднимая глаз:
— Ты из школы?
— Да. Нас уже давно отпустили, но я зашел к портному, — ответил Мухсин.
Он осторожно откинул полы куртки и присел на край тюфячка, возле Заннубы. Через некоторое время он взглянул на нее, хотел что-то сказать, но замялся и промолчал.
Заннуба спросила, не отрывая взгляда от карт:
— Ты, наверное, голоден, Мухсин? Погрызи пока огурец, ужин еще не скоро.
Подняв глаза, чтобы показать Мухсину, где стоит корзинка, спрятанная ею от Мабрука, она взглянула на мальчика и удивленно вскрикнула:
— Аллах! Машалла[4]! Да ты в новом костюме!
Мухсин потупился.
— Вот чудеса, — продолжала удивляться Заннуба. — Никто не поверит, что это ты. Твои родные прислали тебе денег? Право, чудеса!
— Почему чудеса? — смущенно спросил мальчик. Заннуба не могла оторвать глаз от его нового костюма.
— Да потому, что это на тебя не похоже. Ведь ты — совсем как твои дядюшки — соглашаешься надеть новый костюм только в «большой праздник»[5]. Ну и чудеса! Ты стал таким франтом, таким красавчиком! Клянусь пророком, увидев тебя, каждый скажет: «Вот сын султана!» Да хранит тебя имя пророка! Я очень рада. Сегодня у нас праздник! Сегодня у нас праздник!
Мухсин покраснел. Но странно, комплименты Заннубы не радовали мальчика, наоборот, ему стало больно. Сердце его сжалось.
Он поспешил переменить разговор.
— Что сегодня на ужин?
— То же, что и на обед, — рассеянно ответила Заннуба, снова уставившись в карты.
— Опять гусиная ножка! — воскликнул Мухсин.
Заннуба быстро подняла голову и укоризненно посмотрела на него.
— А чем плоха гусиная ножка? И ты туда же, Мухсин… А ведь про тебя говорят: «Он умный!» Клянусь пророком, вы скоро увидите, к чему ведет такая Неблагодарность. Аллах не дает счастья тому, кто не довольствуется своим куском хлеба. Твои дяди, да не будешь ты таким, как они, стали совсем несносными. О хранитель! И ты тоже начинаешь ворчать.
— Но послушай, тетушка, — мягко сказал мальчик, — мы уже три дня едим гусиную ножку. Дядя Абда сегодня в полдень поклялся на Коране…
— Абда? — гневно перебила его Заннуба. — А кто он такой, скажи на милость, этот си[6] Абда? Что он, хозяин или старший в доме? С каких это пор в нашем доме имеется хозяин? Если говорить правду, глава семьи твой дядя Ханфи, храни его Аллах. Он работает, всех нас кормит, но никогда ничего не говорит и не жалуется. Аллах да сохранит и продлит его жизнь. А Абда? Только и умеет, что с раннего утра браниться, кричать и кидаться на людей.
— Ведь он тоже скоро будет зарабатывать, тетя. К концу года он получит диплом и станет инженером.
Заннуба промолчала. Ее лицо было мрачно. Она снова принялась тасовать и раскладывать карты.
— Абда воображает, что я его боюсь, этого плюгавого хвастуна! — вдруг крикнула она. — Нервный, вспыльчивый! Подумаешь! Нет, клянусь Аллахом, я никого не боюсь!
— А ему самому ты это скажешь? — спросил Мухсин, насмешливо улыбаясь.
Заннуба резко повернулась к нему.
— Что ты говоришь?
Но Мухсину не хотелось с нею спорить, особенно в такой день. Ему даже стало досадно, что он затеял этот разговор. Он засмеялся, стараясь показать тетке, что пошутил и хотел только немного позабавиться.
— Хочешь знать правду, тетя? — серьезно спросил он. — У дяди Абды сердце благородное и чистое.
Заннуба ничего не ответила и молча склонилась над картами, внимательно их разглядывая. Скоро она опять совсем ушла в свои мечты и думы. Мухсин смотрел на тетку, следя за движениями ее рук, раскладывавших карты, и, вглядываясь в ее лицо, словно старался разгадать тайну старой девы. В его глазах искрилась лукавая детская насмешка. Наконец он вплотную придвинулся к Заннубе и спросил, улыбаясь:
— На кого ты гадаешь? На жениха?
Как только Заннуба услышала заветное слово, ее накрашенные сурьмой ресницы дрогнули. Она растерянно подняла руку, поправляя на выкрашенных хной волосах покрывало, и, смущенно потупившись, пробормотала:
— Нет, клянусь пророком, я не о том думаю!
— А о чем же? — продолжал Мухсин все с той же скрытой насмешкой. — Разве я тебе чужой, что ты от меня скрываешь? Знаешь, тетя, клянусь великим Аллахом, никто так не отпугивает женихов, как дядя Ханфи. Все дело в дяде Ханфи. Это он их разогнал.
— Нет, клянусь пророком, я не о том думаю! — повторила Заннуба и стыдливо опустила глаза, словно молоденькая девушка. Мухсин молчал, украдкой разглядывая ее некрасивое увядшее лицо. Что означает это смущение? Притворство или оно искренне? Ему стало грустно, и он почувствовал сострадание к тетке.
Заннуба росла в деревне, невежественная, всеми заброшенная. Она прислуживала жене своего отца и ухаживала за ее курами. Когда ее братья, Ханфи и Абда, поехали учиться в Каир, Заннуба и сын садовника Мабрук, их товарищ по сельской школе, не преуспевший в науках, отправились туда же, чтобы вести их хозяйство и править домом. Жизнь в столице мало изменила Заннубу. Она усвоила только внешние признаки культуры: манеру одеваться и говорить, да и то ограничивалась слепым подражанием своим каирским приятельницам, не понимая смысла того, что делает. Мухсин рассказывал, что не раз слышал, как она встречала своих гостей словами: «Bonsoir mesdames»[7], хотя было раннее утро. Как и большинство некрасивых женщин, Заннуба замечала все на свете, кроме своей непривлекательности. Она очень удивлялась, что то одна, то другая ее знакомая или соседка выходит замуж и лишь она — такая интересная, такая хорошая хозяйка, госпожа в своем доме, остается в девушках, и никто не просит ее руки. Приписывала она это только одной причине:
— Судьба! Несчастная судьба, Аллах да избавит вас от нее! Судьба, и больше ничего!
Так она постоянно твердила и себе и другим.
Между тем свахи не раз приходили к Заннубе, но стоило им взглянуть на бедную девушку, как они старались поскорее закончить переговоры, поднимались, закутывались в изар[8] и поспешно уходили. А Заннуба была уверена, что сваха очень довольна и сейчас же отправится расхваливать ее жениху. Она угодливо провожала посредницу до дверей и шептала ей на ухо: «Распиши меня получше». Улыбаясь под покрывалом, сваха лукаво, со скрытой насмешкой отвечала: «Как же, как же, сестрица, кого же и расписывать, как не тебя!» — и уходила, чтобы никогда не возвращаться.
Но однажды произошло необычайное событие, и Заннубе представилась реальная возможность выйти замуж, никогда больше не повторившаяся. Однако Ханфи-эфенди[9] все погубил своей болтливостью и наивностью.
Судьбе, видимо, надоели несправедливые обвинения и упреки Заннубы, и она послала ей одного эфенди в тюрбане, явившегося лично просить ее руки, без посредничества свахи или матери. Очевидно, у этого эфенди было доброе сердце и хорошие намерения. Очень набожный, он во всем полагался на Аллаха, и его вера была безгранична.
Придя в дом Заннубы, жених выразил желание видеть Ханфи-эфенди, учителя арифметики в медресе Халиль-Ага, главу семьи и старшего по возрасту и положению. Заговорив с Ханфи о своем деле, этот эфенди заявил, что ему нет нужды посылать кого-нибудь смотреть невесту. Он ограничится вопросом, не очень ли она уродлива? Если девушка не безобразна, ему больше ничего не нужно.
Вежливо, но настороженно посматривая на главу семьи, эфенди как бы спрашивал взглядом, каково его мнение о наружности невесты.
«Почетный председатель» семейства, как его называли дома, поднял голову и посмотрел на своего собеседника близорукими, больными, гноящимися глазами. Эфенди увидел землистую, спаленную солнцем, прыщавую физиономию, похожую на сырцовый кирпич, из которого в деревне строят дома. Ханфи сдвинул на затылок феску, обнажив некрасивый, обезображенный шрамом лоб, и пылко воскликнул:
— Нет! Нет! Будь спокоен! Она вовсе не безобразна! Не тревожься! Это так же верно, как золотая гинея. На двадцать четыре кирата[10]. Да чего там! Посмотри, эфенди, на меня! Ведь она вылитый мой портрет! Одно лицо! Она же мне родная сестра и по отцу и по матери, да и родилась сразу после меня!
Ошеломленный эфенди долго молчал. Немного опомнившись, он принялся украдкой рассматривать безобразное лицо Ханфи и наконец прошептал, стараясь скрыть досаду и отвращение:
— Невероятно!.. Невозможно!..
Однако Ханфи услышал его и поспешил успокоить.
— Почему же невозможно? Это истинная правда, все так говорят.
— Невероятно!..
— Будь спокоен, эфенди! Не тревожься, прошу тебя! Ручаюсь, она очень похожа на меня.
Как только эфенди вырвался из дома Ханфи, он скрылся, и о нем никогда больше не слыхали.
— Правда, тетя! Все дело в дяде Ханфи! — вкрадчиво повторил Мухсин.
Заннуба молча опустила голову, подавляя тяжкий вздох. Мухсин тоже помолчал. Вдруг на его губах заиграла лукавая улыбка, которую он тщетно пытался скрыть.
— Тетя! — воскликнул мальчик, стараясь говорить серьезно. — Знаешь новость? Мустафа-бек, который живет под нами, заболел.
Заннуба подняла голову. Лицо сорокалетней женщины вспыхнуло, но она притворилась равнодушной.
— Заболел? Кто тебе сказал? — спокойно спросила она.
Понимая, что происходит с теткой, Мухсин ответил:
— Утром я встретил на лестнице его слугу. Он ходил за английской солью.
Заннуба вопросительно взглянула на Мухсина, желая узнать еще что-нибудь, но сдержалась и надолго умолкла, потупившись от смущения. Мухсин украдкой наблюдал за нею с той же насмешливой улыбкой на губах.
— Что тебе говорит гаданье? — лукаво спросил он, указывая на карты.
Заннуба вздрогнула, но ничего не ответила. Мухсин посмотрел на нее:
— Чем заняты твои мысли?
Женщина встрепенулась и быстро проговорила:
— Мои мысли?.. Так, разными пустяками.
— Пустяками? Какими? Расскажи, — не отставал мальчик.
Настойчивость Мухсина еще больше смутила Заннубу, но она быстро нашлась и почти спокойно ответила:
— Я с самого утра все думаю о платке, который вчера пропал с крыши.
Мухсин вздрогнул и густо покраснел. Ничего не заметив, Заннуба продолжала:
— Да, о шелковом платке Саннии. Как ты думаешь, Мухсин, правда ли, что его унесло ветром?
Мухсин ничего не ответил. Он не решался поднять головы.
— Клянусь Аллахом, это так странно. Унесло ветром!.. Разве бывает, чтобы платки уносило ветром?
— Конечно, — пролепетал Мухсин. — Почему бы и нет?..
— Никогда! — воскликнула Заннуба. — Я ведь не дура! Клянусь твоей жизнью, его украли.
Мальчик испуганно взглянул на нее и не произнес ни слова.
— Украли, клянусь пророком, — продолжала Заннуба. — И знаешь, кто украл?
Мухсин молчал.
— Его украл Абда.
— Дядя Абда? — удивленно и радостно воскликнул Мухсин.
— Клянусь Аллахом. Только один он у нас такой плохой! — злобно изрекла Заннуба.
Мухсин снова опустил голову, а Заннуба решительно заявила:
— Завтра я открою комод и посмотрю.
— Комод?.. — испуганно пробормотал Мухсин.
— Пусть меня отколотят туфлями, если платок украл кто-нибудь другой! — воскликнула Заннуба.
Вдруг ее осенила новая догадка.
— Нет. Может, и не он. Я забыла еще одного человека! — сказала она.
Мухсин в тревоге молчал. Заннуба быстро повернулась к нему и радостно спросила:
— Знаешь, кто еще мог украсть платок?
Мальчик смущенно заерзал на месте, но Заннуба ничего не замечала.
— Селим! — изрекла она.
Мухсин вздохнул с облегчением.
— Си Селим? — пробормотал он.
— Если уж говорить правду, он ведь тоже порядочный пакостник! Помнишь его постоянные истории с женщинами, бахвальство и вранье, от которых у нас голова идет кругом? Подумаешь! Наденет феску набекрень, закрутит усы и сядет играть на своей паршивой музыке! Как это тебе нравится? Воображает, что красавец, урод этакий! Он думает, мы забыли, из-за чего его прогнали со службы, знаменитую историю с той сирийской особой в Порт-Саиде? Пусть Аллах разобьет сердце моего двоюродного брата Селима. Да не случится этого с тобой! Он совсем запутался и заврался.
Мухсин успокоился, у него отлегло от сердца. Он улыбнулся и, придвинувшись к Заннубе, спросил слегка дрожащим голосом:
— Ты ее сегодня видела, тетя?.. На крыше?..
— Кого? Саннию?
Мальчик утвердительно кивнул и задал еще один вопрос, стараясь говорить спокойно и естественно:
— Что она тебе говорила?
— Насчет платка? — спросила Заннуба, не замечая его смущения. — Санния засмеялась и сказала, что, если платок украли, вора надо повесить.
Лицо Мухсина стало багровым, он уныло повесил голову и уставился в пол.
К ужину все собрались в столовой вокруг простого некрашеного, покрытого клеенкой стола. Клеенка эта была стара как мир. Казалось, само время пользовалось ею, как пользовались эти люди. По ночам стол служил Мабруку ложем, и он клал на него свой тюфяк и одеяло, вместе с блохами. А утром эта кровать снова превращалась в стол, и на нем появлялась миска печеных бобов с белыми лепешками, а к обеду и ужину — блюдо поджаренной пшеницы или тех же бобов, но уже вареных.
На столе, как всегда в этот час, стояла дымящаяся миска, но сидящие за столом были необычайно молчаливы и бездеятельны. Они не начинали есть, словно кого-то ждали. И в самом деле, место Ханфи пустовало. Но разве, ожидая кого-нибудь, полагается молчать?
Заннуба сидит, подперев рукой щеку, погруженная в свои мечты; Мабрук в конце стола жадно втягивает запах поднимающегося от миски пара и смотрит на пустой стул Ханфи-эфенди с видом человека, который теряет терпение, но не осмеливается нарушить тишину. Время от времен он уныло поглядывает на новый костюм Мухсина, сидящего напротив него.
Мабрук не простой слуга. Он играл с Ханфи, Абдой и Селимом, когда все они были еще мальчишками, и поэтому находится в этой семье на положении «почетного слуги», как Ханфи является ее «почетным председателем».
Сидя на своем месте за столом, Мухсин поглядывает на Абду и Селима, стараясь разгадать причину их загадочного молчания. Именно они были виновниками царившего в этот вечер уныния. Их странное поведение указывало на какое-то чрезвычайное обстоятельство, испортившее им настроение и лишившее общую трапезу обычной радости и шумного веселья.
Жизнерадостный хвастун Селим-эфенди против обыкновения угрюм и спокоен. Он задумчиво покручивает свои длинные усы. Абда мрачен, его ноздри время от времени раздуваются, лицо краснее, чем всегда. Все это верные признаки того, что Абда нервничает и сердится.
Через некоторое время Абда поднял голову и вдруг сильно ударил кулаком по столу.
— Будь проклят отец того, кто ждет! — закричал он.
Мабрук вздрогнул от неожиданности, вскочил и помчался в спальню посмотреть, что происходит с Ханфи-эфенди. Вернувшись к столу, он сказал:
— Си Ханфи лежит на кровати, и ему снится, что он, извините, ест вместе с ангелами рис с молоком.
В эту минуту из спальни раздался голос:
— Рис с молоком?.. С ангелами? Да услышит тебя Аллах, Мабрук-эфенди! Я уже очень давно не видел риса с молоком, с тех самых пор, как ты объявился в нашем доме, а Заннуба забрала деньги на хозяйство.
— С каких это пор? — гневно воскликнула Заннуба, поднимая голову. — Чепуха! Храни тебя Аллах! Ты бы лучше наконец раскачался и встал. Нечего дремать! Еда с утра стынет.
— Вы думаете, я сплю? — откликнулся из спальни Ханфи. — Вот уж сказали! У меня уйма работы. Целая уйма.
Абда проворчал что-то и крикнул:
— Надоело ждать! Чего мы ждем?
«Почетный председатель» пропел:
— Эй вы, народ, потерпите. Терпение — вещь хорошая, а если оно и горько, тоже не беда. Подождете! Осталось проверить одну тетрадку и одну тетрадочку. Господин мой — тетрадку и тетрадочку! О господин, тетрадочку! А если и две тетрадочки — так это тоже не страшно!
Абда с трудом подавил гнев, а Ханфи, лежа в постели, продолжал проверять тетрадки своих учеников, протяжно напевая:
— О господин, одна тетрадка и одна тетрадочка. О господин, одна тетрадочка! О господин, одна тетрадочка! Ах, господин, одна тетрадочка!
Его пение подействовало только на Мабрука. Он встал посреди столовой и, повернувшись лицом к спальне, принялся хлопать в ладоши, точно уличный танцор, выкрикивая: «Аллах! Аллах! О господин мой, одна тетрадочка».
Наконец Абда не выдержал и закричал:
— Клянусь великим Аллахом, я не желаю больше ждать! Довольно!
Он порывисто схватил ложку, опустил ее в миску с вареными бобами и, не обращая ни на кого внимания, принялся есть. Все удивленно переглянулись, не зная, как реагировать на поведение Абды, но никто не осмелился вымолвить ни слова. Впрочем, Заннуба скоро заговорила, по-видимому желая его оправдать.
— Да, конечно, виноват старший, глава семейства, храни его Аллах! — сказала она. — Вечно лежит, растянувшись на кровати, словно какой-нибудь бездельник-султан. Клянусь жизнью нашего драгоценного пророка, все в доме из-за него развалилось.
Решив переменить разговор, чтобы успокоить Абду, она вкрадчиво сказала:
— Не порть себе кровь, си Абда. Да благословит Аллах еду и питье! Не нашел ли кто-нибудь из вас пропавшего платка Саннии? — вдруг спросила она совсем другим тоном.
Гнев Абды уже остыл, и он втайне жалел, что так погорячился. Но едва он услышал слова «платок Саннии», как выражение его лица снова изменилось и стало еще злее, чем раньше. Желая успокоить его, Заннуба только подлила масло в огонь.
Абда молчал, но жилы на его шее вздулись, нос покраснел. Наконец, не в силах больше сдерживаться, он крикнул:
— Вот как, ты не знаешь, кто взял платок? Зато мы хорошо знаем, кто его взял!
Мухсин задрожал и низко опустил голову. Но Абда повернулся к своему двоюродному брату Селиму и, гневно жестикулируя, продолжал:
— Будь мы простаки, нас было бы легко одурачить! Но, слава Аллаху, мы не такие уж простаки. Его милость скажет тебе, где этот платок.
И он указал на Селима, который медленно подкрутил усы и хладнокровно спросил:
— Что вы сказали, эфенди?
— Тут и говорить не о чем! — сухо бросил Абда. — Нам все известно.
— Что же именно вам известно? — так же хладнокровно продолжал Селим.
Абда молча отвернулся. Селим удивленно покачал головой.
— Браво! Может быть, вы это сами сделали, бек, а теперь хотите свалить на других? Современные молодые люди всегда так поступают.
Абда резко повернулся к нему:
— Если бы за мной когда-нибудь раньше водились такие дела, это, возможно, было бы и правдой! — крикнул он.
Немного смутившись, Селим пробормотал:
— Раньше…
— Если бы я был юзбаши[11], уволенным со службы за историю с одной сирийкой… — продолжал Абда свои разоблачения.
Селим сдержался и, подняв голову, весело спросил:
— Ну и что же?
Однако он чувствовал, что потерпел поражение. Эта история, которой его постоянно попрекали, заранее обвиняла его во всех грехах. Доказательства были излишни. Ведь все знают, что он бывший полицейский офицер, отстраненный полгода тому назад от работы за злоупотребление своим служебным положением. В Порт-Саиде его обвинили в преследовании одной сирийки, жившей в доме напротив полицейского участка. Если бы дело ограничилось просто волокитством со всевозможными уловками влюбленных вроде приветственных улыбок и покручивания усов при каждом появлении сирийской красотки у окна, его бы, конечно, не уволили. Но Селим-эфенди пошел дальше и вознамерился сблизиться с красавицей. Он долго размышлял, как этого добиться, и наконец сатана указал ему путь. Это случилось в знойный летний полдень, в час, когда все чувства особенно обостряются. Селим-эфенди, помощник полицейского надзирателя, облаченный в военную форму, с сверкающими на ярком солнце медными пуговицами и звездочками на плечах, решительно направился к дому красавицы. Поднявшись по лестнице, он постучал в ее квартиру и сказал:
— Откройте, ханум, не бойтесь. Я полицейский.
— Зачем? Что вам нужно?
— Позвольте мне на минуту войти.
— Но зачем?
— Зачем? Хвала Аллаху за вашу красоту!.. Для обыска. Необходимо произвести обыск… Не разрешите ли вы мне произвести у вас обыск?
Так пытался Селим сблизиться с сирийской красавицей. Но его проделка стала известна, и слух о ней быстро распространился. Вышел скандал, и в результате последовало увольнение на год.
Все это с быстротой молнии промелькнуло в голове Селима, и он не вымолвил ни слова. Поняв, о чем думает брат, Абда сказал тоном человека, выражающего справедливое возмущение:
— Правильно. Помолчи лучше. Дело и так ясно как солнце.
Селим поднял голову и спокойно спросил:
— Что тебе от меня надо?
— Сам. знаешь, — ответил Абда, стараясь сдержать гнев. — К чему столько слов? Мы все это знаем.
Селим выпрямился.
— Послушай! — горячо и серьезно сказал он. — Довольно! Твои уловки нас не обманут! Ты, эфенди, напрасно хитришь. Нет, ведь это даже не хитрость. В твоем положении хитрец сказал бы все начистоту, а ты только отрицаешь. Мне все известно, но я не хочу болтать. Если не веришь, я готов доказать свои слова. Призываю присутствующих в свидетели.
— Доказать свои слова?
— Конечно, — быстро ответил Селим. — Желаешь доказательств? Пойдем вместе, и позволь мне обыскать твои вещи и одежду.
Абда насмешливо расхохотался.
— Как ты сказал? — воскликнул он. — Обыскать? Машалла! Разве твоей милости не запрещено делать обыски?
Все молча слушали их перебранку. Но волновался только Мухсин. Страх и тревога сжимали его юное сердце. А между тем ему нечего было опасаться, он мог быть совершенно спокоен. Никому и в голову не приходило обвинить или только заподозрить пятнадцатилетнего мальчика в краже женского носового платка!
В дверях вдруг появился Ханфи. Он посмотрел на ужинающих своими близорукими глазами и спросил:
— В чем дело? Чего это вы сегодня шумите, точно вас замесили на дрожжах ифритов[12]? Успокойтесь! Я явился! Вот я!
Никто ему не ответил. Только Заннуба соблаговолила поднять глаза и бросить на него пренебрежительный взгляд, потом ее лицо приняло прежнее отсутствующее выражение.
— Я не вижу ни еды, ни питья! — продолжал «почетный председатель», подходя к столу. — Где же ужин, о котором вы говорили? Мы слышали, что ужин подан. По-видимому, это ложный слух.
Заннуба подняла голову и вяло сказала, указывая рукой на миску:
— Разве ты не видишь?
Ханфи нацепил на нос очки и заглянул в миску.
— Вареные бобы? — воскликнул он. — Дай что-нибудь другое, ради Аллаха, о Умм-Хашим![13]
Не взглянув на него, Заннуба встала и отправилась на кухню.
— Есть и другое блюдо, — бросила она, выходя из комнаты.
Все в ожидании притихли.
Ханфи сел на свое место возле Мабрука и некоторое время молчал, надеясь, что кто-нибудь заговорит. Наконец он откашлялся, поправил очки и стал по очереди вглядываться в лица своих родичей. Настроение братьев удивляло его, и ему хотелось узнать причину их странного поведения.
— В чем дело? Что случилось с народом?
Никто не шевельнулся и не потрудился ответить. Наконец Мабрук повернулся к Ханфи и тихо, многозначительно произнес:
— Скажу без шуток, народ перессорился.
— Перессорился? — удивленно спросил Ханфи. — Кто с кем?
— Все! — кратко ответил Мабрук.
— Все? Но почему? Что случилось, да не простит им Аллах?
— Без шуток, все! — ответил Мабрук. — Видно, ссориться всем сразу очень весело!
Ханфи был заинтригован.
— Но из-за чего же они поссорились? — спросил он.
Мабрук не ответил. Бросив быстрый взгляд на других и убедившись, что все безмолвствуют, он тоже погрузился в молчание. Сколько ни приставал к нему Ханфи, подталкивая его локтем и подмигивая, чтобы заставить заговорить, слуга молчал и только вращал своими большими глазами, переводя их с одного на другого. Потеряв всякую надежду добиться чего-нибудь от Мабрука, Ханфи отвернулся от него и пробормотал:
— Удивительно, клянусь Аллахом!
Тщетно старался «председатель» вызвать братьев на разговор. В конце концов ему все это надоело, и он молча принялся за еду.
Вскоре вернулась Заннуба. Одного взгляда острых глаз Мабрука было достаточно, чтобы узнать, что лежит на блюде, которое она принесла.
— Гусиная ножка пожаловала! — громко объявил он.
Ханфи театрально воздел руки к небу и воскликнул:
— Не может быть!
Быстро вскочив, он поправил сползшие на нос очки и взглянул на блюдо.
— Все ясно! Да, такова печальная истина, молодые люди!
И, став в позу, он торжественно провозгласил:
— Ее величество гусиная ножка!
Все подняли головы и, увидев надоевшую еду, переглянулись, а затем устремили глаза на Абду, словно спрашивая, каково его мнение и как он намерен поступить. Ведь сегодня он особенно не в духе.
Но Абда не шевельнулся. Он подождал, пока Заннуба поставила блюдо на середину стола, потом поднял глаза и долго молча смотрел на него. Вдруг он, словно коршун, схватил гусиную ножку, подбежал к окну, выбросил ее на улицу и так же молча вернулся на свое место.
За этой немой сценой последовала минута ошеломленного молчания, но потом все разразились одобрительными возгласами и радостным смехом — все, кроме Заннубы. Громче всех хохотали, кричали и шумели, конечно, Ханфи с Мабруком. «Почетный председатель» и «почетный слуга» веселились от чистого сердца. Им хотелось как можно дольше наслаждаться шумом и хохотом, раз для этого наконец представился повод. Ханфи долго и весело смеялся, поглядывая на Мабрука, который громоподобно хохотал, приговаривая:
— Ах! Ах! Вот так гусиная ножка!
Вдруг Ханфи повернулся к Абде.
— Ты забыл, сиди Абда, — сказал он, — что кофейня уста[14] Шхаты недалеко от нас. Держу пари, что гусиная ножка упала какому-нибудь посетителю на голову.
— Поистине мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! — тотчас же откликнулся Мабрук.
— Вся жизнь — назидание и поучение, — поддержал его Ханфи самым серьезным тоном.
— О Аллах всемогущий, сохрани нас от зла! — со вздохом Подхватил Мабрук. — Посетитель сидит себе, извиняюсь, в полном благополучии и, ничего не подозревая, требует чашку кофе без сахару или там кальян, и вдруг на него падает…
— На него падает гусиная ножка! Аллах да сохранит нас и избавит от зла! — взмолился Ханфи.
Заннуба задыхалась от злости. Поступок Абды вывел ее из себя, но она сдерживалась и молчала.
А Мабрук, покачивая головой, продолжал:
— Вся жизнь, извините, — назидание и поучение!
И Заннуба не выдержала.
— Замолчи! — крикнула она. — И ты туда же, подхалим несчастный! Деревенщина! Блюдолиз!
Смутившись, Мабрук замолчал, но ненадолго.
— А что я такое сказал? — продолжал он. — В этом, без шуток, великое назидание. Посетитель требует, что ему нужно, одно кофе за малый пиастр или кальян за никель, встает, извините, ничего не подозревая, и вдруг на него обрушивается с неба ножка настоящего гуся ценой в гинею[15].
— Говорю тебе, перестань! — гневно повторила Заннуба и повернулась к Абде, молчание которого придавало ей смелости: — А ты — клянусь пророком, ты еще увидишь! Плюнь мне в лицо, если тебе когда-нибудь повезет.
— Что ты болтаешь! — крикнул Абда, побагровев от гнева.
— Ты еще увидишь, простит ли тебя Аллах и отпустит ли тебе грехи! — не сдавалась Заннуба. — Смотри, если попадешь в рай, ни один пророк за тебя не заступится.
Абда отмахнулся от нее, и Заннуба мгновенно умолкла. Решив, что лучше подойти к нему с лаской, она сказала:
— Да и гуся-то я разве тебе принесла? Клянусь пророком, вовсе нет! Я принесла эту птицу Мабруку. Правда, Мабрук?
Мабрук смущенно посмотрел на нее, потом, не зная, что ответить, в замешательстве взглянул на остальных. Наконец он счел за лучшее согласиться с Заннубой и со скрытой насмешкой пробормотал:
— Да… эта птица…
— Ведь Мабрук любит холодную птицу, — продолжала Заннуба, не обращая внимания на его тон.
Мабрук в знак вынужденного согласия кивнул.
— Да, без шуток, как англичане…
«Председатель» Ханфи вопросительно посмотрел на него.
— А ты откуда знаешь, что любят англичане?
— Как не знать, — ответил Мабрук. — Ведь во время войны моего двоюродного брата и других родичей забрали в армию вместе с верблюдами и ослами.
— Верно, — сказал Ханфи. — И он там ел холодную птицу! Клянусь Аллахом, чудесно! Видно, ситти Заннубе хочется, чтобы мы во всем подражали англичанам.
Поняв, что Ханфи над ней издевается, Заннуба гневно воскликнула:
— Ради пророка, замолчи и покройся циновкой! Что за напасть такая! Прямо не знаю, что это с вами делается! Клянусь пророком, вы все стали несносными!
Не дав Заннубе договорить, Абда поднял голову и крикнул:
— Тише! Замолчи! Довольно! Клянусь великим Аллахом, — угрожающе продолжал он, — я этого не потерплю! Ты думаешь, мы собаки, чтобы кормить нас такой дрянью? Но мы не собаки!
Заннуба испуганно посмотрела на него и кротко произнесла:
— Ведь я же сказала, что принесла ее Мабруку.
— А Мабрук не человек, что ли? — возразил Абда. — Разве он не такой, как мы? С каких это пор с Мабруком обращаются не так, как с нами? Давно ли в нашем доме завелись такие порядки?
Эти слова были встречены горячим и решительным одобрением. Смущенно опустив глаза, Мабрук теребил пальцами пуговицы своего грязного, рваного кафтана. Он чувствовал какое-то непонятное волнение, ему все время хотелось украдкой взглянуть на новый дорогой костюм Мухсина. За его робкими взглядами не скрывалось никаких тайных мыслей. Быть может, неведомо для него самого они выражали скрытую печаль. Возможно, что в эти минуты он ощущал всю разницу между собой и людьми, с которыми жил с той поры, как семья поселилась в Каире. Но Мабрук этого не сознавал и не мог бы объяснить. То были просто мимолетные ощущения.
Абда сурово и решительно продолжал:
— Мы отдали тебе деньги, чтобы ты тратила их на хозяйство, а не разбрасывала на колдовство, гаданье и всякое жульничество.
— Правильно, Абу-Абда[16], — быстро подхватил Ханфи. — Клянусь честью, все наши заработки уходят на курения, колдовство и гороскопы.
Заннуба что-то пробормотала, пытаясь защищаться, но Абда не дал ей договорить.
— Замолчи! — крикнул он. — Твоя милость, видно, думает, что мы простачки или дети, сидим себе, посасывая палец, и ничего не замечаем. Мы все знаем. Ты скаредничаешь и выдумываешь всякие комбинации, а то, что сбережешь, тратишь на звездочетов и других шарлатанов. Думаешь, это приведет к тебе жениха?
— Вместо того чтобы подвергать нас лишениям и швырять деньги на заклинания ифритов, — продолжал «почетный председатель», — трать их лучше на наше хозяйство. Что мы — хуже ифритов?
Заннуба не посмела ничего возразить и сделала вид, что занята едой. Она ела молча, нахмурив лоб. Ее лицо было сурово. В комнате вновь воцарилась тишина. Все молчали, никому не хотелось говорить. В столовой слышался только звон ложек, чавканье и прихлебывание. Забыв обо всем, народ уступил наконец требованиям желудка.
Но если бы кто-нибудь взглянул в этот момент на Мухсина, он убедился бы, что его гложет какая-то тайная мысль. Дело в том, что мальчик перехватил робкие, смущенные взгляды, которые бросал на его костюм Мабрук. Возможно, никто другой не обратил бы на них внимания, ведь за ними не скрывалось никакой дурной мысли, но чуткий Мухсин понял их смысл, и они произвели на него тяжелое впечатление.
Смущенные взгляды слуги оживили в памяти Мухсина воспоминания раннего детства. Тогда ему было восемь лет и он учился в начальной школе в Даманхуре[17]. Его маленькие товарищи были из бедных семей, только он имел богатых и именитых родителей. Ведь он Мухсин аль-Атыфи, сын Хамид-бека аль-Атыфи, самого важного и влиятельного лица в городе. Богатство досталось Хамид-беку не от отца, а от матери, которая не была матерью Ханфи, Абды и Заннубы. Эти сводные родичи Хамид-бека были бедны, а Хамид-бек — богат. Он решил воспитать своего сына как знатного вельможу и окружал его всевозможной роскошью, но душа Мухсина не жаждала жизненных благ, а скорее тяготилась ими. Мухсин втайне стыдился своего богатства и всегда отбивался, кричал и плакал, когда его заставляли надевать нарядный костюм. Сколько раз со слезами умолял он не посылать за ним экипаж, который должен был ждать его у подъезда школы. Маленькому Мухсину хотелось лишь одного: быть таким, как его товарищи-бедняки. Его тяготила мысль, что он отличается от сверстников одеждой, имеет карманные деньги и вообще не похож на них. Это чувство было в нем так сильно, что он скрывал от товарищей богатство родителей, и те долго считали его сыном таких же бедняков, как их отцы и матери.
Но как-то наступил самый черный день в детской жизни Мухсина. Он неважно себя чувствовал, и, тревожась за него, мать не уступила его просьбам: она послала за ним экипаж. Выйдя, как всегда, из школы с компанией весело смеющихся товарищей, маленький Мухсин вдруг увидел коляску своих родителей. Этой минуты он никогда не забудет! Взяв себя в руки, мальчик пошел по улице, притворившись, что не узнал кучера и не имеет никакого отношения к этому экипажу. Но кучер, уста Ахмед, заметил своего маленького хозяина и окликнул его. Мухсин вздрогнул и спрятался за спину товарищей. Ему хотелось скрыться и убежать, сделав вид, что кучер зовет кого-то другого. Увидев это, уста Ахмед снова позвал его.
— Мухсин-бек, Мухсин-бек! Пожалуйста, сюда! — крикнул он и побежал за мальчиком. Тогда товарищи Мухсина поняли, что этот великолепный экипаж приехал за их другом. Они простодушно, с некоторой робостью поглядывали то на Мухсина, то на роскошную коляску и. откормленных лошадей. Какой неизгладимый след оставили эти взгляды в душе Мухсина! В сущность, в них не было ничего, кроме наивного восхищения, но Мухсин уныло опустил голову и пошел к экипажу, словно осужденный на казнь преступник. В глубине его души звучал голос, выносивший ему непререкаемый приговор:
— Мухсин не такой, как мы! Мухсин не наш!
— Эй, уста! Шхата! — громко крикнул Селим-эфенди. Медленным, полным наигранного достоинства жестом положил он на столик чубук кальяна и принялся подкручивать свои нафабренные офицерские усы, стремясь придать себе вид значительного лица, пользующегося всеобщим почетом и уважением. Время от времени он украдкой поглядывал на окно дома доктора Хильми, забранное деревянной решеткой. Такие окна часто видишь в богоугодных заведениях на улице аль-Халиг.
Убедившись, что хаджи[18] Шхата не откликнулся на его призыв, Селим-эфенди быстро повернул свою непокрытую, благоухающую всевозможными помадами голову и посмотрел на кофейню. Было раннее утро, но солнце уже сильно припекало. Однако Селим, восседавший на своем обычном месте перед кофейней, не обращал на жару никакого внимания: он даже снял феску и положил ее на стул. Тем не менее он поминутно вынимал из-за рукава дешевый шелковый платок и театральным жестом вытирал лоб, стараясь не испортить прически и не коснуться кончиков вытянутых в стрелку усов.
Юзбаши Селим-эфенди позвал еще раз:
— Эй, уста! Шхата!
Но уста Шхата, по-видимому, не слышал его. В кофейне стоял оглушительный шум, и отдельные голоса терялись в хохоте, кашле, криках и сморканье.
Посетители уста Шхаты были люди совсем иного сорта, чем Селим-эфенди, не только по должности и положению, но и по своим вкусам, темпераменту, поведению. Селим сидел один перед кофейней, занятый своими переживаниями и сладостными грезами, а гости внутри помещения так шумели и кричали, что дрожали стены. Они всегда так себя ведут, эти клиенты уста Шхаты! Все они между собой знакомы и все являются в эту маленькую кофейню в одно и то же время, чтобы выполнить священный долг — долг провести время весело и беззаботно. У этих людей нет иного дела, они как бы созданы только для смеха и всю свою жизнь развлекаются, заливаясь громким хохотом между затяжкой из кальяна и глотком черного кофе без сахара.
Ежедневно толпятся они здесь вокруг какого-нибудь приятеля, особенно бойкого на язык. Они не спускают с него глаз, и как только «великий шут» скажет слово, все валятся с ног, задыхаясь от крика и хохота, независимо от того, есть ли какой-нибудь смысл в том, что он сказал, словно хохот и крик доставляют им высшее наслаждение. Уста Шхата и его подручные снуют между посетителями, разнося напитки, и тоже смеются, часто сами не зная чему. Кажется, что они заразились той же болезнью и нарочно усиливают шум и сумятицу, разжигая страсти. Уста Шхата поминутно хлопает в ладоши и бросает в толпу своих клиентов отрывистые восклицания, стараясь всех перекричать.
— Свидетельствуйте, что Аллах единый бог! Кто молится о пророке, тот получит прибыль!
Но его голос тонет в криках посетителей: «Официант! Рюмку кишмишевой!» — и резком стуке игральных костей, с силой бросаемых на столик в углу помещения.
— Две четверки! Шесть и четыре!
Однако громче всех кричит «великий шут» со своими почитателями. Он стоит точно божество, окруженное идолопоклонниками, всем распоряжается и вопит:
— Послушай-ка, эй ты там!
«Тсс! Слушайте!» — раздаются голоса, и «шут» начинает говорить, чередуя прибаутки с пением куплетов. Вполголоса сообщает он окружающим его друзьям о случившемся с ним происшествии или рассказывает что-нибудь интимное и вдруг, без предупреждения, возвышает голос:
— Семь наполненных колодцев не потушат моего огня…
— Аллах! — восклицают все.
— Семь наполненных колодцев не…
Мимо проходит с подносом Шхата. Певец умолкает и, вдруг обращаясь к приятелям, громко заканчивает:
— Семь наполненных колодцев не… отмоют лица хозяина Шхаты!
— Ха-ха-ха! — гогочут слушатели на мотив песни. Они смеются, пока у них не пересохнет в горле или рассказчик не велит им замолчать. Хозяин Шхата не обижается и хохочет вместе со всеми. Он укоризненно и в то же время с восторгом смотрит на «великого шута».
— Хватит уж, хватит, хаджи Хасан, — урезонивает Шхата и снова пускается в путь со своим подносом.
— Я здесь! Я здесь! — кричит уста Шхата, вдруг услышав призыв с улицы. Он спешит туда, но натыкается на стул, и все его чашки летят на голову кому-то из посетителей. Наклонившись, Шхата подбирает с пола осколки и, не обращая внимания на посетителя, по халату которого растекается жидкость, говорит себе в утешение: «Молись о пророке — наживешь!»
— Что наживу? — ворчит посетитель, вытирая лицо полой халата. — Нельзя ли поосторожней!
Шхата поднимает голову.
— Молись за отца Фатимы[19], — говорит он. — Клянусь тем, кто тебя сотворил, это кишмишевая, а чем плоха кишмишевая? Она лучше святой воды.
Все заливаются, хохочут, долго, бесконечно, точно одержимые. Да кто знает, не одержимые ли они? Или это просто бездельники, для которых посмеяться — блаженство?
Терпение Селима истощилось. Он решительно подошел к кофейне, украдкой поглядывая на окно доктора Хильми, и громоподобно хлопая в свои огромные ладоши, закричал:
— Эй, уста Шхата! В чем дело? Уста Шхата! Ты оглох?
Прошло несколько секунд, и из кофейни неторопливой рысцой выбежал ее хозяин, повторяя: «Я здесь! Я здесь!» Увидев Селима-эфенди, он поспешно бросился к нему.
— Его сиятельство бек! Ваш слуга! — И он почтительно остановился перед элегантным посетителем.
Селиму, по-видимому, нравилась его смиренная поза, поэтому он не сказал ему сразу, чего хочет, а заставил постоять. Юзбаши наслаждался оказываемым ему почетом. Покручивая усы, он не забывал поглядывать на заветное окно. Наконец исполненным величия тоном он небрежно, как подобает человеку с положением, произнес, указывая на кальян:
— Уголек! Быстро! — и снова украдкой взглянул на окно.
Потом он повелительно сказал Шхате:
— Ты все еще здесь? Я же сказал: быстро!
Уста Шхата подобострастно приложил руку к голове, повязанной вместо чалмы грязной тряпкой.
— Аллах милостивый, бек! Приказания вашего сиятельства у меня в голове.
Он повернулся, чтобы принести уголек, но Селим-эфенди остановил его и торжественно произнес, не сводя глаз с окна:
— Разве ты не знаешь, кто я, уста Шхата? Пусть тебя не обманывает то, что я в штатском.
— Знаю, знаю! — поспешно ответил Шхата. — Именитый, знатный, благородный господин. Да умножит Аллах вам свои милости и да благословит вас!
И он направился к дверям кофейни, крича:
— Уголек для кальяна, на улицу!
Когда Шхата ушел, Селим вернулся на свое место. Он сунул кончик чубука в рот, поднял голову и выпустил дым в воздух, теперь уже открыто глядя на окно дома доктора Хильми. Но, взглянув, он сейчас же разочарованно отвел взор: в окне не было видно даже человеческой тени.
Наконец Селиму это надоело, он огорченно вздохнул и с досадой что-то пробормотал. Его разморило от жары, и он начал зевать. Вот уже три часа сидит он около кофейни, почти не двигаясь, огромный, тучный, похожий на кипу хлопка. Сколько раз тщетно посматривал он на окно, сколько раз оглушительно хлопал в ладоши, властно подзывая Шхату и официантов, как подобает важному лицу.
Селим командовал не только хозяином кофейни и его штатом. Не забыл он и чистильщика обуви, уже давно расхаживавшего по улице.
— Эй, пойди сюда, почисти мне башмаки, — повелительно крикнул он и добавил, протягивая чистильщику ногу: — Отполируй хорошенько. Разве ты не знаешь, кто я?
Заметив газетчика, он не пропустил и его.
— Послушай-ка, есть у тебя «Басыр»? Или лучше давай «аль-Ахрам», я почитаю новости о повышениях и назначениях.
— Эй, ты! — остановил он бродячего торговца. — Пойди сюда, покажи мне немецкие подтяжки. Нет, нет, нет, это жульническая работа. Я ношу вещи только от Симана. Ступай себе, убирайся!
При этом он преследовал только одну цель. Так повысить свой голос, чтобы раскаты его были слышны в доме доктора. Время от времени он поглядывал на окно.
Но, к сожалению, все эти маневры пропали даром. Они привлекли внимание только одного человека, сидевшего позади него. Селим не заметил, как он подошел, но от этого господина не ускользнуло ни одно движение юзбаши. Пристальный взгляд и с трудом сдерживаемая улыбка говорили о том, что он развлекается и наслаждается, словно смотрит забавную пьесу. Это был не кто иной, как Мустафа-бек, сосед Селима, живший этажом ниже.
Если бы Селим хоть раз взглянул на дом № 35, смежный с домом доктора Хильми, в котором жила его семья, он заметил бы в одном из его окон женщину, уже давно бросавшую отчаянные взгляды на кофейню. Он мог бы даже услышать шум и стук, который непрерывно производила эта особа, переставляя с места на место глиняные кувшины с медными крышками.
Но юзбаши ничего этого не видел. Не видел и Мустафа-бек, всецело поглощенный созерцанием экстравагантного поведения Селима. Увлеченный этим зрелищем, он не смотрел по сторонам и ничего не замечал.
Жара усилилась, и солнце так припекало, что Селим был вынужден надеть феску. Он бросил последний взгляд на окно и, вынув часы, посмотрел на циферблат. Увы! Стрелка еще не перешла одиннадцати, а члены его семьи обычно возвращаются домой к обеду не раньше часа пополудни. Что же ему делать? Посидеть еще или уйти? Но куда? Селим был в нерешительности, не зная, что предпринять.
Вдруг он вспомнил кофейню «аль-Гинди» и время, когда она была его излюбленным местопребыванием. Он подумал об очаровательных француженках, посещавших ее, и о той любви, которой он в своем воображении пользовался у этих прелестных газелей, сбегавшихся к нему и с восхищением взиравших на его победоносно закрученные усы. А теперь… О, горе! Да смилуется Аллах над пораженным страстью сердцем, которое заставляет его приходить в скверную кофейню Шхаты и просиживать в ней целые дни, глядя, подобно идолопоклоннику, на окно, у которого никого не видно.
Селим зевнул, лениво протянул руку, взял со столика газету и попробовал читать. Но глаза его все время смотрели поверх страницы, беспокойно бегая во все стороны, словно чаинки в чашке, и в конце концов снова останавливались на заветном окне.
Селим продолжал сидеть на месте, но вдруг произошло нечто, заставившее его выронить газету и внимательно взглянуть на противоположную сторону улицы. Он увидел, как в подъезде их дома появился Мабрук с небольшим свертком под мышкой. Внимание и подозрительность Селима возбудил красовавшийся на Мабруке «выходной» кафтан. Это была его единственная приличная одежда, которую он берег для праздников, торжеств и ярмарок. Но еще важней и удивительнее было то, что Мабрук явно направлялся к дому доктора Хильми.
Слуга сделал несколько шагов по улице, негромко напевая: «Моя месячная плата — то, что мне она сказала…»
— Эй, эй! — крикнул Селим, привстав.
Мабрук повернул голову и улыбнулся, но не ответил ни слова. Он продолжал: «Ты ступай теперь, напейся и придешь к лицо открывшей…»
Селим поднялся во весь рост и закричал, энергично жестикулируя:
— Постой! Послушай, что я тебе скажу! Послушай, что я тебе скажу! Одно слово, и ты пойдешь дальше.
Мабрук опять не ответил, но приостановился и, продолжая напевать, посмотрел на Селима, потом повернулся к нему спиной и, приплясывая, двинулся дальше. Дойдя до дома, в котором жил доктор, он оглянулся, подмигнул Селиму и быстро вошел в подъезд.
Селим злобно процедил сквозь зубы: «Этакая, право, скотина!» — а сидевший позади него Мустафа-бек весело улыбнулся: он не пропустил ни одной подробности этой сцены.
Прошло минут десять, и из дома № 35 вышла женщина, закутанная в черный изар. С минуту она стояла неподвижно, долго и пристально глядя на кофейню; глаза ее поблескивали из-под покрывала. Затем она повернулась спиной к кофейне и пошла по улице Селяме, направляясь к площади Ситти Зейнаб.
Увидев эту особу, Селим вскочил и, забыв про палку и газеты, поспешил за ней. Широко шагая, он нагнал женщину, которая, плавно покачивая бедрами, шла перед ним спокойно и неторопливо. Ее движения вызывали представление о колыхающихся на спине верблюда носилках.
Селим быстро подкрутил усы, поравнялся с ней, кашлянул и сказал вполголоса:
— Ах! Крошка! Ваш слуга, ханум. Что прикажете, экипаж или автомобиль?
Женщина сразу узнала его голос, остановилась и грустным, разочарованным тоном произнесла:
— Это ты, сохрани тебя Аллах!
— Заннуба! — смущенно пробормотал ошеломленный Селим.
Она печально улыбнулась из-под покрывала и устремила беспокойный взгляд на кофейню Шхаты, словно кого-то там искала.
— Ха-ха! — засмеялся оконфуженный Селим, стараясь замаскировать свое смущение. — Награди тебя Аллах! А я думал… Впрочем… Ты куда идешь?
— Я? — с отсутствующим видом переспросила Заннуба, мысли которой были далеко.
— Да, кстати, — быстро произнес Селим, как будто вспомнив что-то очень важное. — Мабрук только что вошел в дом доктора.
Он ждал ответа и объяснений, но Заннуба побледнела и долго молчала.
— Кто? — наконец спросила она.
Селим пристально посмотрел на нее.
— Кто, кто? Я же сказал: Мабрук.
Заннуба наконец очнулась.
— Мабрук? — повторила она. — Ну так что? Он пошел по делу.
— По делу?
— Ну да. Он должен вернуть Саннии Хильми платье, с которого я снимала выкройку.
Селим удовлетворился ответом и замолчал. Потом он удивленно сказал:
— Для того чтобы пройти два шага, эта скотина надевает свой выходной кафтан!
Заннуба рассеянно ответила:
— Он всегда так одевается, когда идет туда.
Селим широко раскрыл глаза.
— Чудеса… Значит, он всегда так одевается, когда идет в квартиру доктора Хильми?
— И правильно делает, — заметила Заннуба, все время думая о другом. — Ему не хочется быть на людях неряхой.
— Так, — недоверчиво пробормотал Селим. — На его месте… Впрочем… Ты куда идешь?
Заннуба замялась и, смущенно взглянув на Селима, ответила:
— Я?.. Мне нужно сходить к Зухре. К портнихе.
— Это в аль-Багале? — спросил Селим.
— Да, — поспешно подтвердила она.
Селим сделал движение, собираясь идти, и сказал:
— Хорошо. А я пойду назад. Передай от меня привет Зухре. Она недурна и неплохо шьет.
Он распрощался и пошел обратно к кофейне, а Заннуба в нерешительности продолжала стоять на месте. Казалось, ее терзали какие-то страшные сомнения. Она пыталась в них разобраться, но мысли ее путались, и она явно не знала, на что решиться.
Наконец, бросив последний взгляд на кофейню, Заннуба печально отвернулась и не спеша направилась к площади Ситти Зейнаб. У мечети она остановилась и долго смотрела через решетку на гробницу внучки пророка, покрытую роскошной росписью. Потом с грустью прочитала про себя фатиху[20].
На площади Ситти Зейнаб была конечная остановка омнибуса «Суарес». До прохожих то и дело доносился громкий голос кондуктора:
— Ялла! В Муски! К Ситти Нафисе! В Муски! Муски! Муски!
Эти возгласы заставили Заннубу очнуться. Минуту она колебалась, потом, вдруг приняв решение, твердыми шагами направилась к остановке и быстро вошла в первый отходивший вагон.
Пробираясь по старым улицам и переулкам, минуя древние кварталы Каира, «Суарес» через полчаса подошел к Муски. Большинство пассажиров вышло, а оставшиеся в вагоне с любопытством смотрели на улицу. По обеим сторонам ее тянулись бесчисленные магазины и лавки, выставившие свои разнообразные товары: шелковые и бумажные ткани, украшенные шитьем и сверкающими металлическими кружочками, ювелирные изделия из золота и блестящей рыбьей чешуи, ботинки и туфли на высоких каблуках и с бантиками, самого модного фасона, галантерею, кружева, постельное и столовое белье, посуду — медную и фарфоровую, даже ложки и поварешки, деревянные и металлические, словом — все можно было найти на этом знаменитом торжище.
В Муски была, как всегда, страшная давка, и «Суарес» с трудом прокладывал себе дорогу среди толпы. Люди кишели на узкой улице как муравьи. Раздавались громкие голоса, кричали и шумели все: продавцы, покупатели, зеваки. Торговцы громко расхваливали свой товар, отбивая друг у друга клиентов. Они божились и клялись честью, ручаясь, что материал отличный, а цены ниже, чем у других: «Чистая находка! Выгодный случай! Купец отвечает!» Покупатели и покупательницы разглядывали товары и спорили. Они щупали материю, смотрели на свет, терли, исследуя ее прочность, торговались и препирались. Поднимался крик, умножались клятвы, громче звучали настояния и заверения, пот струился по лицам.
Ко всему этому шуму и гаму примешивался звон стаканчиков продавца лакричной воды, который сновал в толпе, прижав к животу свой красный кувшин и держа в руке медную кружку. Кусок льда, всунутый в горлышко кувшина, не доходил до напитка и не мог охладить его. Предназначался он только для оправдания крика торговца:
— Береги зубы! Я продаю напитки, и мне нет дела до твоих зубов!
Потом продавец бренчал стаканчиками и кричал совсем на иной лад:
— Терпение прекрасно! Бедность без долгов — вот настоящее богатство! Береги зубы! Береги свои зубы!
Пассажиры «Суареса» с интересом смотрели на все это из окна. Но Заннуба сидела не шевелясь, застывшая, неподвижная. Сегодня ее не интересовал Муски и то, что там происходило. Только когда ей надо было выходить, очнулась она от охватившей ее задумчивости.
Омнибус остановился в квартале Сидна аль-Хусейн, и Заннуба вышла. Она, по-видимому, хорошо знала дорогу и, едва ступив на землю, быстро двинулась вперед, переходя из улицы в улицу, из переулка в переулок, ни на что не обращая внимания, нигде не задерживаясь.
В конце квартала находился маленький темный тупик, куда чужой в этих краях человек не забрел бы даже случайно. Туда-то и направилась Заннуба. После четверти часа ходьбы она остановилась у последнего дома и, немного поколебавшись, осторожно постучала.
Через мгновение дверь приоткрылась и за нею показалась старуха. Она устремила на посетительницу мрачный, вопросительный взгляд, и Заннуба смущенно пролепетала:
— Я к шейху Симхану…
— Проходи, — сурово сказала старуха и посторонилась.
Заннуба вошла, женщина заперла за ней дверь. Она провела ее в просторную, скудно обставленную комнату и жестом указала на свободный тюфячок, лежавший на полу возле молодой женщины, кормившей грудью ребенка.
— Посиди, отдохни, пока придет твоя очередь, — сказала она и исчезла за дверью, в другом конце комнаты.
Заннуба присела на тюфячок и окинула взглядом помещение. Она увидела нескольких женщин, как и она расположившихся на полу в ожидании своей очереди. Они безмолвно сидели, сбившись в кучку, обратив лица к дальней двери, не сводя с нее глаз, словно перед ними находились ворота в святилище. На всех лицах было одинаковое выражение — казалось, их объединяет единая, общая мысль. Так выглядят люди во время соборной молитвы. В эти мгновения душа освобождается от своей телесной оболочки, и человек забывает о себе, чтобы слиться с другими и соединиться в одном месте — в михрабе[21].
Охваченная теми же чувствами, что и остальные женщины, Заннуба на минуту забылась и сидела, застыв, молча, как они, глядя на дверь. Наконец она наклонилась к своей соседке и ласковым шепотом спросила:
— Ты, сестрица, тоже к шейху пришла?
— Да, сестрица, — ответила женщина, поднимая на нее глаза.
Сунув ребенку полную грудь, она со вздохом добавила:
— Вот из-за мальчика, болеет он у меня.
Заннуба пододвинула к ней свой тюфячок и осторожно наклонилась над ребенком.
— А что с ним такое, да поможет ему Аллах!
Женщина приподняла синее одеяльце, закрывавшее лицо малыша.
— Глаза у него болят. Посмотри!
Заннуба увидела, что глаза ребенка разъедены трахомой.
— А к доктору ты его носила? — спросила она.
Женщина укоризненно взглянула на нее и с глубочайшим убеждением воскликнула:
— К доктору? Да разве они что-нибудь понимают, эти доктора? Я все делала, все перепробовала. Чего только ему не прописывали, один Аллах знает! Ведь нет ничего лучше патоки, девичьей сурьмы, магрибской примочки, пиявок. Я прикладывала даже припарки из горячего ослиного навоза, ничего не помогло, подумай только!
Заннуба простодушно спросила:
— А шейх Симхан понимает в этом?
Огорченная глупостью Заннубы, женщина покачала головой и воскликнула:
— Понимает? Ты спрашиваешь, понимает ли он? Видно, ты, сестрица, ничего о нем не слыхала? О, горе! Разве тот, кто сказал тебе про шейха Симхана Сиутского, ничего не говорил об его чудесах?
— Мне много о нем говорили, — из вежливости ответила Заннуба, — но я еще ни разу к нему не обращалась.
Женщина быстро затараторила:
— Никто лучше меня не знает его силы, сестрица. До этого мальчика я не рожала, да не пошлет тебе Аллах такой беды! А чего только я не делала, чтобы забеременеть! Горе мое! Что со мной было! Муж мой только и думал что о сыне, днем и ночью мне говорил: «Эй, жена, если не родишь, женюсь еще раз, приведу другую жену». Скажи, сестрица, что мне было делать? Аллах знает, я не забыла ни одного зелья или лекарства, ни одного колдовства или снадобья, все перепробовала, да только, клянусь твоей жизнью, без всякого толку. И вот как-то одна соседка, да пошлет ей Аллах благополучие, говорит мне: «Сходи-ка ты, сестрица, к одному человеку, шейху Симхану, что живет за Сидна аль-Хусейн. Люди многое про него толкуют». И, клянусь Аллахом и твоей жизнью, она не соврала. Только месяц прошел, как он дал мне амулет, и вот уже я почувствовала что-то в животе и от радости завопила.
— И ты забеременела? — с наивным удивлением спросила Заннуба.
— Конечно, сестрица, да пошлет тебе Аллах того же! Через месяц после того, как надела амулет. Чего ж тебе еще?
Дверь в глубине комнаты открылась, и на пороге появилась старуха. Она подала знак женщине с ребенком, сурово говоря:
— Ялла! Иди! Твоя очередь.
Соседка Заннубы нагнулась к ребенку и посмотрела на него.
— Сестрица, — сказала она, — мальчишка мой задремал. Он, бедняжка, всю ночь не спал! Если торопишься, иди вместо меня.
Заннуба поспешно встала и поблагодарила женщину, призывая на нее милость Аллаха, пророка и Сидна аль-Хусейна: «Да помогут они тебе и пошлют исцеление твоему ребенку!» Потом она быстро направилась к двери и последовала за старухой.
Переступив порог, Заннуба очутилась в комнате шейха. Это было квадратное, скудно освещенное помещение, с одним маленьким, забранным железной решеткой окном под самым потолком. Вокруг небольшого стола, под которым лежал старый персидский ковер, было разбросано несколько тюфячков.
Посреди комнаты возвышалось нечто вроде клетки, покрытой плотным черным покрывалом. На ней стояли в ряд старые медные подсвечники. Маленькая, как форточка, дверца клетки была скрыта позолоченной решеткой.
У дверцы сидела женщина средних лет, ожиревшая, но еще миловидная. Это была жена шейха, только она имела право общаться с ним через позолоченную дверцу и передавать его ответы посетителям. Самого же шейха никто никогда не видел и не слышал. Зачем он был заперт в этой клетке, не знал ни один человек, да, вероятно, никто и не спрашивал. Людям было известно только, что шейх Симхан Сиутский наделен скрытой силой, посвящен в великие тайны и находится в постоянном общении с обитателями преисподней, да охранит нас от них Аллах, милостивый, милосердный!
Заннуба застыла на месте, не отводя глаз от клетки. Наконец жена шейха жестом предложила ей подойти ближе и присесть возле нее на один из тюфячков. Когда Заннуба села на указанное ей место, женщина пристально посмотрела на нее и негромко спросила:
— Ну как, ты решилась?
— Да, — неуверенно ответила Заннуба. — Вот только…
Женщина наморщила лоб, прикрытый черной повязкой.
— Что — только?
— Гинея… Дорого очень… — смущенно пролепетала Заннуба.
На губах жены шейха появилась презрительная усмешка.
— Дорого? — повторила она. — Одна гинея, и это дорого? За такое дело? Чтобы получить то, о чем ты мечтаешь? Вот если бы я тебе сказала — пять гиней, как той госпоже, что только что вышла…
— Клянусь пророком, — едва слышно произнесла Заннуба, — будь я богата, я не стала бы торговаться.
— Молись за пророка, сестрица, — мягко сказала жена шейха. — Уж не думаешь ли ты, что я требую эти деньги для себя? Что они пойдут к нам в карман? Как бы не так! Мы ни в чем не нуждаемся. Аллах к нам милостив! На твою гинею, имя Аллаха над тобой, мы купим, не в обиду тебе будь сказано, белого барашка, зарежем его у этой двери и вымажем порог его кровью. После этого по воле Аллаха и с благословения святых, которые нас слышат, для тебя откроются ворота радости и счастья.
Сердце Заннубы забилось быстрее, она на мгновение смущенно опустила глаза, но затем к ней вернулось ее обычное спокойствие. Вынув из-за пазухи платок, она развязала узелок, достала гинею и дрожащей рукой положила ее на стол.
— Только барашек? Ни амулета, ничего больше? — спросила она.
— Будет, сестрица, все будет, — ответила женщина, украдкой поглядывая на лежавшую на столе гинею. — И амулет, и всякие куренья, и гороскоп. Я знаю, чем тебя надо окуривать, не беспокойся. Будут и гашиш, и латунь, и ярьмедянка, анзарут, молочай и «чертова ресница». И амулет тебе тоже нужен, носи его постоянно и никогда не снимай, потому что имя Аллаха над тобой, ты ведь султанской крови, нежная, слабая. Подожди, я спрошу про тебя шейха.
Приблизив губы к позолоченной дверце, она крикнула:
— Шейх Симхан!
Послышался слабый голос, словно голос покойника, восставшего из могилы в «день сбора»[22]. Он еле доносился из темной глубины клетки.
Женщина быстро обернулась к Заннубе.
— Говори скорей, как тебя зовут и как зовут твоего отца и деда?!
— Заннуба, дочь Рагаба, сына Хаммуды, — поспешно ответила Заннуба.
Женщина снова обернулась к дверке и крикнула:
— Шейх Симхан, ее зовут Заннуба, дочь Рагаба, сына Хаммуды!
Наступила глубокая, пугающая тишина, и затем снова раздался слабый, далекий, невнятный шепот. Женщина приникла ухом к дверке, напряженно прислушиваясь. Заннуба внимательно следила за ней, глаза ее горели нетерпением. Вытянув шею, она старалась уловить хоть несколько слов.
Скоро женщина отошла от клетки и сообщила Заннубе повеления шейха.
— Слушай! Шейх говорит, что нужно немного волос. Но только обязательно с середины головы, с самой макушки.
— Чьих волос? — еле слышно пробормотала Заннуба, изнемогая от смущения.
— Как это чьих? — переспросила жена шейха, насмешливо поглядывая на нее. — Того, кто у тебя на уме, конечно.
— Немного волос? — нерешительно переспросила Заннуба.
— С середины головы, с самой макушки, — подтвердила жена шейха. — Смотри не забудь. Будь половчее, поговори с цирюльником, который его стрижет. Подмигни ему, пусть достанет то, что тебе нужно. Послушай еще, сестрица. Шейх говорит, что необходимо сердце удода-сироты.
— Сердце удода? — растерянно повторила совершенно озадаченная Заннуба.
— Смотри не забудь удода-сироты, — подтвердила женщина. — Сердце удода-сироты.
— И это все? Больше ничего не надо?
— Принеси сначала это. Такой амулет никогда не обманет. Шейх говорил из-под земли. Он лучше всех умеет колдовать и творить чудеса. У кого есть такой амулет, все равно мужчина или женщина, найдет то, что ему надо, у себя под ногами.
Заннуба почувствовала себя на верху блаженства и зарделась от радости.
Был яркий, совсем весенний полдень. На ясном голубом небе ни облачка. Солнце, это вечно юное божество Египта, заливало Каир своими жгучими лучами, и только пьянящий ветерок с Нила немного смягчал зной.
Заннуба и Мухсин сидели на крыше, расстелив маленькую циновку у стены соседнего дома, чтобы воспользоваться ее тенью. Эта стена отгораживала их крышу от крыши доктора Хильми.
Заннуба задумчиво вышивала платье. Мухсин, в своем новом костюме, сидел с книгой в руках и рассеянно листал страницы, не обнаруживая особого интереса к чтению. Оба молчали, занятые своими мыслями.
Наконец Заннуба очнулась и решила нарушить молчание. Не отрываясь от работы, она задумчиво спросила Мухсина:
— Что это у тебя за книга?
— Диван[23], — кратко ответил Мухсин, не поднимая глаз.
Заннуба подтолкнула иглу наперстком.
— Какой диван?
Мухсин промолчал. Заннуба вздохнула и сказала, отрезая кусочек материи:
— Горькая моя доля! Если бы я была грамотной! Мне не хватает только уменья читать и писать.
Мухсин поднял голову и с насмешливой улыбкой посмотрел на нее.
— Только этого? — спросил он.
Не замечая насмешки, Заннуба подняла платье и, откинув голову, внимательно рассматривала вышивку.
— Посмотри, Мухсин! — сказала она с удовлетворением. — Завтра оно уже будет готово!
Мухсин взглянул на платье без особенного любопытства, но вдруг вспыхнул и пылко, с преувеличенным восторгом воскликнул:
— Аллах! Как красиво!
Помолчав немного, он смущенно добавил:
— Фасон совсем такой же, как у…
— Саннии, — с гордостью подхватила Заннуба. — Такой же фасон, как у нового платья Саннии Хильми. Точь-в-точь такой же! Ты его уже видел?
Мухсин вздрогнул.
— Видел?.. Кого? — запинаясь, спросил он.
— Ее платье. Новое платье Саннии? Ты еще не видел его? С ума можно сойти! Самая последняя мода! Сейчас ты его увидишь своими глазами. Скоро Санния поднимется на крышу и передаст его мне.
Сердце Мухсина сильно забилось, он недоверчиво взглянул на тетку. Заннуба продолжала, подняв голову и глядя поверх стены на соседнюю крышу.
— Я просила ее еще утром. Не понимаю, почему она опаздывает.
Мухсин встрепенулся.
— Она сейчас сюда придет? — спросил он. — Я хочу сказать… Ее платье… То есть… платье…
Он совсем запутался и умолк, потом опять взволнованно заговорил, не в силах совладать с охватившей его радостью.
— Да, да, тетя! Я обязательно должен видеть образец твоего нового платья. Я хочу на него полюбоваться. Если бы ты только знала, тетя!.. Мне хочется, чтобы ты всегда была нарядно одета. Красивая женщина должна быть нарядной.
— Конечно, — спокойно ответила Заннуба, продолжая рассматривать свое новое платье.
— Правда! — горячо продолжал Мухсин. — Знаешь, тетя, завтра люди будут сходить по тебе с ума. Клянусь великим Аллахом, завтра ты будешь так нарядна, что все скажут: «Посмотрите, какая красавица!»
Заннуба, точно молоденькая девушка, скромно опустила глаза и сказала вполголоса:
— Ну, это уж слишком…
Вдруг у нее мелькнула какая-то новая мысль. Она нахмурилась и машинально принялась за вышивку, сосредоточенно что-то обдумывая.
Мухсин весело болтал, и Заннуба, затаив радость, слушала его комплименты, продолжая думать о другом.
Наконец ей показалось, что она нашла верный путь к достижению своей цели. Повернувшись к Мухсину, она сказала неестественно кротким голосом:
— Ты тоже, Мухсин, клянусь пророком, красивый! Твоя новая куртка и брюки очень тебе идут.
— Правда? — по-детски воскликнул обрадованный Мухсин.
— Клянусь Аллахом, — подтвердила Заннуба, глядя на его волосы. — Но только… Вот жалость!..
— Что такое? — тревожно спросил Мухсин.
— У кого ты стрижешься? — нерешительно осведомилась Заннуба.
Мухсин поспешно стал приглаживать волосы, бросая украдкой быстрые взгляды на стену.
— А что? Что с моими волосами?
— Нет… Ничего… — успокоила его Заннуба. — Только твой парикмахер не очень-то искусный мастер.
— Уста Дасуки?
— Не знаю, кто именно. Но разве нет у нас в квартале другого парикмахера?
— А что такое? — спросил Мухсин. — Этот парикмахер стрижет нас всех, и меня и дядюшек.
— И слугу Мабрука? — насмешливо добавила Заннуба.
— Ну так что? — быстро спросил Мухсин. — Что же тут плохого, что он его стрижет?
Заннуба растерянно умолкла, но через мгновенье вернулась к прежней теме.
— Ничего… Я только хотела сказать, что тот, кто носит такой костюм, как ты, должен стричься у парикмахера, который обслуживает почтенных людей.
Мухсин взглянул на тетку, стараясь понять, что у нее на уме. Он тревожно спрашивал себя, зачем она это говорит. Не упрек ли это? Не намекает ли она на появившееся у него стремление к щегольству? Или, может быть, она хочет сказать, что теперь, в этом нарядном костюме, он уже не такой, как его дяди? Но в тоне Заннубы и в выражении ее лица не чувствовалось упрека.
— Ах… Будь я на твоем месте, — продолжала Заннуба, — я стриглась бы только у парикмахера, который обслуживает богатых, уважаемых клиентов. Ведь ты можешь так одеваться, потому что твой отец богач. Или ты не знаешь, где работает хороший парикмахер? Но это легко узнать. У нашего соседа, богатого помещика, что живет под нами, наверно, самый лучший парикмахер.
Мухсин с облегчением вздохнул, поняв наконец, в чем дело.
— У Мустафы-бека? — улыбаясь, спросил он.
В глазах Заннубы мелькнула тревога.
— А ты, плутишка, знаешь, у кого он стрижется? — нерешительно спросила она.
— Конечно, знаю, — с усмешкой ответил Мухсин, искоса поглядывая на тетку. — Я как-то видел его в большой парикмахерской «Салон совершенства», напротив мечети.
Желая узнать точный адрес, Заннуба переспросила: — Напротив мечети Ситти?.. Значит, на площади, рядом с…
Она не договорила. С соседней крыши послышался нежный, мелодичный голос:
— Тетя Заннуба, где ты?
Из-за стенки показалась прелестная головка с блестящими черными волосами. Заннуба подняла глаза, а Мухсин страшно побледнел. Потом лицо его залилось краской. Он застыл на месте и потупился, уставившись в книгу, которую держал в руке.
— Пойди сюда, Санния, — крикнула Заннуба.
Но девушка увидела Мухсина и смутилась.
— Ах! Нет… — мягко сказала она. — Извините… как-нибудь в другой раз…
И прекрасное видение мгновенно скрылось.
Заннуба поднялась и крикнула, стараясь ее удержать:
— Пойди сюда! Пойди сюда, Сусу! Ведь здесь нет никого чужого. Это Мухсин. Не станешь же ты смущаться и прятать лицо от ребенка? Или ты его стесняешься? А ведь ты, да благословит тебя Аллах, училась в пансионе! Пойди сюда!
Санния подошла к стене и очаровательно улыбнулась.
— Я не рассмотрела. Bonjour[24], Мухсин-бек, — сказала она.
Не поднимая глаз, Мухсин вскочил и взволнованно пробормотал:
— Bonjour, ханум.
Заннуба протянула руку поверх стенки, которая была чуть выше метра, и взяла у Саннии небольшой сверток.
— Это платье? — спросила она. — Давай его сюда, сестрица. Влезь на стенку и прыгай к нам.
— Я не могу сейчас посидеть с вами, тетушка, — ответила Санния извиняющимся тоном. — Мама хочет, чтобы я поиграла ей на рояле.
— Сейчас?.. — удивленно спросила Заннуба.
— Да, сейчас, — с улыбкой ответила Санния.
— Посиди хоть пять минут, — настаивала Заннуба. — Ну что значат пять минут? Посиди, а потом мы вместе спустимся к вам.
— Правда, тетя? — радостно воскликнула Санния.
— Да, клянусь Аллахом. Но сначала посиди с нами и посмотри, как я скроила платье.
— Хорошо, раз тебе этого хочется. Дай, пожалуйста, руку, тетя!
И, опершись своей нежной рукой на широкое плечо Заннубы, Санния спрыгнула на циновку.
— Вот я и у вас! — весело сказала она.
Женщины уселись рядом, а Мухсин, постепенно отодвигаясь от них, оказался на самом краю циновки. Продолжая болтать, Заннуба взяла сверток и развернула его.
— С каких это пор твоя мама любит слушать игру на рояле? — удивленно спросила она.
— Мама всегда с удовольствием слушает музыку. Особенно когда утомлена. А сегодня она одна дома, у нее нет ни визитов, ни выездов и вообще никаких дел. Папа, как всегда, с раннего утра сидит у аптеки аль-Джавали. Да, тетя, клянусь пророком, мама сегодня хотела сделать тебе визит, а я ее не пустила.
— Почему, Санния? Как жалко! — укоризненно сказала Заннуба.
— Я знала, что ты занята, вышиваешь платье, и боялась, что ее посещение оторвет тебя от дела, — весело ответила девушка, указывая на платье Заннубы. — Разве я нехорошо сделала?
Заннуба погладила ее по плечу.
— Какая ты милая и деликатная, Санния! Но, клянусь пророком, ты была не права. Чем же твоя мама могла мне помешать? Впрочем… Но давай скорее посмотрим, правильно ли я скроила платье, и пойдем вниз. Не годится оставлять твою маму одну.
Взяв свое платье, она показала его Саннии.
— Вот мое новое платье, сестрица, храни его Аллах! Взгляни, какой материал! Самый лучший крепдешин. Конечно не такой, как твой, но что поделаешь! Мне надоело бегать по магазинам… ведь я нашла эту материю, когда у меня уже ноги подкашивались от усталости. Но она хороша. Не думай, что это дешевая материя… Она стоит столько же, что и твоя, клянусь жизнью! Пойди спроси сама! Посмотри, Мухсин. У меня будет точно такое же платье, как это.
Лицо мальчика запылало огнем. Дрожащим голосом он восторженно воскликнул:
— Изумительно красивое платье!
Заннуба легко ударила Саннию по руке.
— Видишь, Сусу! Твое платье ему нравится!
Санния подняла глаза и посмотрела на Мухсина.
Опустив голову, он, запинаясь, подтвердил:
— Очень нравится!
Стараясь не смотреть на девушку, он машинально протянул руку за книгой. Заметив его смущение, она улыбнулась и отвела от него свои черные, как у газели, глаза, обрамленные длинными ресницами. Взглянув на книгу, которую Мухсин держал в руке, она скромно, но не без милого кокетства спросила:
— Это роман?
Не глядя на нее, Мухсин пальцем указал на заглавие и ответил:
— Нет, это диван. Михьяра ад-Дейлеми[25].
— Вы любите стихи? — спросила Санния своим нежным голосом.
Мухсин снова смутился, но, решив быть смелей, поднял голову, вспыхнул и, улыбаясь, ответил:
— Да! А вы, ханум?
— Я? Откровенно говоря, я предпочитаю романы. Но люблю также некоторые песни и стихи. Иногда я пою их, аккомпанируя себе на рояле.
Заннуба опустила платье на колени и, повернувшись к Саннии, воскликнула:
— А ведь Мухсин тоже поет, сестрица. Ты не знала, что он поет? Какой у него голос, Санния-ханум! Разве я тебе не говорила, что он, да благословит его Аллах, пел в ансамбле певицы госпожи Шахлы?
— Ты шутишь! Неужели это правда? — удивленно воскликнула Санния.
Она вопросительно взглянула на Мухсина, но мальчик, избегая ее взгляда, листал страницы книги. Наконец он произнес вполголоса:
— Это было давно.
— Это правда, что ты пел в ансамбле? — весело улыбаясь, спросила Санния.
На этот раз Мухсин посмотрел девушке в лицо, но опять быстро опустил глаза, ослепленный взглядом ее изумительных глаз.
— Да, пел, иногда.
— Мухсин, — попросила Заннуба, — спой нам: «Твой стан — эмир ветвей».
— Песню знаменитого Абд аль-Хаммули? — радостно вскрикнула Санния. — Но кто же может ее спеть? Это старинная песня, очень трудная.
— Мухсин ее знает, да хранит его имя пророка! — гордо ответила Заннуба, — Спой, Мухсин.
Мальчик снова вспыхнул.
— Я уже не знаю ее. Забыл, — пробормотал он.
— Может быть, Мухсин-беку трудно петь без аккомпанемента? — лукаво спросила Санния.
Мухсин энергично закивал головой.
— Да! Конечно! Совершенно верно.
Заннуба искоса взглянула на него.
— Ах, лгунишка! Ведь только вчера ты пел мне ее в столовой. Ты просто стесняешься.
— Нет, нет, — возразил Мухсин, подняв голову и стараясь говорить смелее. — Вчера я пел потому, что ты била в суповую тарелку вместо бубна.
Санния громко засмеялась, ее ровные зубы блеснули, как нитка жемчуга. Мухсин не понял, чему она смеется. Ведь он сказал это просто так, не претендуя на остроумие. Он внимательно и настороженно взглянул на девушку и, поняв, что ему действительно удалось ее рассмешить, весь вспыхнул от радости и гордости. Он почувствовал какое-то сладостное волнение. Никогда не испытывал он ничего подобного.
Санния встала и, улыбнувшись, предложила:
— Ну, а если вместо бубна будет рояль?
— Клянусь пророком, ты умница! — закричала Заннуба. — А твоя мама ничего не будет иметь против?
— Почему же? Наоборот! — весело ответила девушка. — Мама так любит песни покойного Абд аль-Хаммули! Когда он еще жил, а мама была маленькой, она часто его слушала.
Заннуба обернулась к Мухсину и сказала, вставая:
— Идем с нами, Мухсин.
Мальчик был счастлив, однако он не решался идти.
— Но… как же?.. — запинаясь, пробормотал он.
— Идем, Мухсин-бек, — ласково сказала Санния, подходя к стене. — Ты не должен отказываться. Я обещаю аккомпанировать тебе на рояле. Parole d'honneur[26].
Тогда Мухсин встал и с бьющимся сердцем последовал за женщинами.
Все трое перелезли через стенку и очутились на крыше дома доктора Хильми. Они спустились по лестнице в его квартиру и оказались в большой, прекрасно обставленной комнате со множеством расшитых золотом ковриков и подушек. На стенах висели головы суданских газелей и слоновые бивни. Над входной дверью красовалось большое чучело крокодила, тоже из Судана.
Мухсин сначала не мог понять, каким образом попали сюда эти суданские достопримечательности, но потом вспомнил, что отец Саннии, доктор Ахмед Хильми, был врачом в египетской армии и, как большинство военных, вероятно, находился некоторое время в Судане.
Санния оставила гостей в зале и побежала за матерью. Она нашла ее в спальне. Стоя на молитвенном коврике, старая госпожа заканчивала послеполуденную молитву.
Когда мать кончила молиться, Санния подошла к ней и сказала:
— Мама, я привела гостей, тетю Заннубу и… — она в нерешительности замолчала.
Ее мать поправила на голове молитвенный платок из белого шелка, поднялась и свернула коврик.
— Клянусь Аллахом, вот это хорошо! — радостно воскликнула она. — Добро пожаловать!
— Вместе с нею я привела ее племянника Мухсина, — быстро проговорила Санния с небрежным видом.
— Племянника? — переспросила мать в недоумении.
— Да! — несколько вызывающе подтвердила девушка.
Лицо старухи омрачилось.
— Этого еще не хватало, приводить сюда мужчин!
Санния насмешливо засмеялась.
— Мужчин! Разве это мужчина? Такой маленький мальчик! Знаешь, мама, — продолжала она, стараясь быть серьезной. — Говорят, у него очень красивый голос. Он споет тебе песни Абд аль-Хаммули.
Но мать Саннии была шокирована.
— Что ты болтаешь? — укоризненно сказала она. — Машалла! Он будет петь мне? Мужчина?
— Зачем ты все время говоришь «мужчина»! — раздраженно воскликнула Санния. — Я ведь сказала тебе, ситти, что это не мужчина. Он мог бы быть твоим сыном или даже внуком.
Но старуха ничего не хотела слышать. Повернувшись к дочери спиной, она заявила:
— Все равно, это не годится. Вот еще новости! Очень мне нужно делать такие глупости! В мои-то годы!
Девушка молча с досадой смотрела на мать.
— Ты, дочка, — продолжала старуха, — такая же, как все современные девушки. Гонитесь за этой скверной модой! Никто не может у вас ничего спросить, не нарвавшись на дерзость. Но что тебе угодно от твоей матери? Сделай милость, оставь меня в покое! Избавь меня ради пророка от этих новшеств. Аллах да укажет тебе праведный путь.
Санния схватила мать за руку, пытаясь насильно увести ее в зал, и горячо воскликнула:
— Не смеши людей! Я тебе говорю — это ребенок… Ребенок! Пойди посмотри сама. Идем.
— Но, доченька… — нерешительно возражала старуха.
— Посмотри сама, посмотри сама. Ты всегда все преувеличиваешь и раздуваешь. Пойди сначала посмотри на него, а потом…
— Да не тащи ты меня, доченька… Сделай милость. Ты всегда заставляешь меня делать по-твоему, и люди смеются надо мной. Но на этот раз, клянусь твоей жизнью, я не уступлю.
Она пыталась вырвать свою руку, но Санния не выпускала ее.
— Нет, мама, — ласково и серьезно убеждала она. — Ты должна уступить. Идем!
— Иди одна! Иди одна! — в отчаянии простонала старуха. — Зачем я пойду? Что за напасть на меня свалилась?
— Ты должна пойти со мной, мама, — настаивала девушка, не на шутку рассердившись и таща мать за собой. — Ну куда это годится? Я обещала и не могу отказаться от своего слова. Что они подумают? Идем скорее! Они уже давно ждут нас.
— Подожди, что за настойчивость! — отбивалась старуха, с опаской поглядывая на дочь. — Дай мне хоть накинуть покрывало.
Но Санния окончательно потеряла терпение.
— Покрывало! — крикнула она. — Вот несчастье! Покрывало ради такого малыша! Ты только заставишь людей над нами смеяться. Послушай, мама, прошу тебя, не надо! Поверь мне — будь тут что-нибудь неприличное, Заннуба сама почувствовала бы это. Неужели ты и Заннубе не веришь? Она же такая, как ты, твоего поколения. А ведь она сама привела своего племянника, чтобы он с тобой познакомился. Если бы она видела в этом что-нибудь дурное, никогда бы она не привела его.
Этот довод, видимо, подействовал на старуху. Минуту она смотрела на дочь, словно ища в ее глазах поддержку и успокоение, затем тщательно повязала на своих тронутых сединой волосах белую косынку, стараясь как можно больше прикрыть лицо.
— А где они? — спросила она.
Санния с облегчением вздохнула, как человек, которому Аллах пришел наконец на выручку, и молча повела мать за собой.
Войдя в большой зал, Санния выпустила ее руку и подбежала к Заннубе и Мухсину, сидевшим на кушетке.
— Простите нас! Мама молилась.
Старуха тоже подошла к гостям и сказала, целуя Заннубу в щеку:
— Добро пожаловать, Заннуба-ханум. Сто тысяч раз добро пожаловать!
Потом она обернулась к Мухсину и протянула ему правую руку. Левой она поправляла платок, стараясь совсем закрыть лицо.
— Ты оказал нам честь, Мухсин-эфенди, — произнесла она и прибавила с выражением, которое человек непосвященный мог бы принять за простую любезность: — Да благословит его Аллах! Он уже совсем мужчина!
Мухсин что-то пролепетал и снова замолк, уставившись в пол. Словно желая обойтись с ним как можно приветливее, мать Саннии продолжала серьезно и степенно:
— Твоя мать, Мухсин-эфенди, прекрасная и почтенная женщина.
— Ты была знакома с моей матерью, бабушка? — с любопытством спросил Мухсин, быстро поднимая голову.
— Как же, конечно, — вмешалась Заннуба. — А ты разве не знал, Мухсин? Но только это было давно.
— Очень давно, — подтвердила мать Саннии. — Теперь она, вероятно, уже забыла меня. Прошло то время, когда мы были маленькими девочками! Ведь мы были соседями, жили на одной улице и всегда играли вместе, перед вашим домом. Твоя мать — турчанка, из знатной турецкой семьи. Она была младше нас всех, но держалась как взрослая. Мы все ее боялись и считались с ней, как-никак ведь она дочь военного, турка с рыжими усами. Какую бы мы игру ни затеяли, она всегда была командиршей. Мы ее называли «принцесса, дочь султана». Ей нравилось быть не такой, как все. Если мы надевали в праздник красные платья, она надевала зеленое, а если мы были в зеленом — наряжалась в красное. Плохо нам приходилось, когда она на нас гневалась. «Я буду страшно богата, всех вас куплю и вы станете моими невольницами и рабынями», — говорила она. Ах, где эти дни! Как они были прекрасны!
Старуха умолкла и подняла глаза к небу, тоскуя по сладостному детству. Наступило молчание. Но Санния прервала его, весело крикнув:
— Идемте к роялю! Сюда!
Она провела всех в гостиную, в которой находилось уже известное читателю окно с деревянной решеткой, выходившее на улицу Селяме и кофейню Шхаты. Это была комната средних размеров, богато, по-европейски обставленная, с креслами, диванами, настольными электрическими лампами. В углу, как раз напротив распахнутого настежь окна, стоял черный рояль.
Санния с легкостью газели подбежала к инструменту и, не ожидая, пока все усядутся, гибкими пальцами прошлась по клавишам. Полились быстрые веселые звуки, похожие на пение птиц. Потом она обернулась и сказала Мухсину, скромно усевшемуся в дальнем углу комнаты:
— Почему ты сел так далеко, Мухсин-бек?
И указала на кресло около себя.
— Пожалуйте сюда, прошу вас, эфенди!
Мухсин мгновенно вскочил и пошел к ней, словно медиум, подчиняющийся гипнотизеру.
— Вот это другое дело, — с улыбкой сказала Санния. — Теперь мы можем начать. Напой мне мотив этой старинной песни.
Подпевая вполголоса, она проиграла одной рукой какой-то мотив, затем резко повернулась к матери и Заннубе, все время болтавшим не закрывая рта.
— Пожалуйста, слушайте! Мы начинаем! — крикнула она.
— Начинайте, да поможет вам Аллах! — воскликнула Заннуба. — Мы слушаем. — И она гордо добавила, обращаясь к матери Саннии: — Сейчас ты услышишь Абд аль-Хаммули.
— Неужели? — изумленно воскликнула старуха. — Такой маленький, имя Аллаха над ним, и уже умеет петь песни Абды?
Санния жестом предложила ей помолчать и, взглянув на Мухсина, сказала:
— Ну, Мухсин-бек!
Мальчик вздрогнул, но, не смея ослушаться, поднялся и встал у рояля. Держа руки на клавишах, Санния смотрела на него, очаровательно улыбаясь.
— Скажу тебе откровенно, Мухсин-бек, особенно на меня не полагайся, — сказала она.
Ее голос показался ему музыкой. Он почувствовал, как кровь горячей волной бросилась ему в лицо, голова у него закружилась. С отчаянной отвагой он укоризненно сказал:
— А где же твое обещание, Санния-ханум? Значит, ты надо мной подшутила?
Санния засмеялась. Ее уста походили на волшебную чашу, они опьяняли без вина.
— Уверяю тебя, — возразила она, — я вовсе над тобой не подшучивала. Начало этой песни очень трудное, и я его не разучила как следует. Прошу тебя, начни ты, Мухсин-бек.
Мухсин растерялся. Он испуганно раскрыл рот и снова закрыл его, не издав ни звука. Санния нетерпеливо взглянула на него и, чтобы придать мальчику смелости, принялась наигрывать на рояле мотив песни.
И вдруг Мухсин запел. Сначала его голос немного дрожал, потом стал ровней, тверже и разнесся по комнате, сильный, глубокий, богатый множеством оттенков.
Заннуба не столько слушала, сколько смотрела на мать Саннии, стараясь угадать, нравится ли ей пение Мухсина. Убедившись, что старушка удивлена и пение пришлось ей по душе, Заннуба начала гордо покачивать головой, жестами выражая непоколебимую уверенность в талантах своего племянника.
Мать Саннии действительно была поражена голосом и искусством мальчика. Она внимательно слушала.
Девушка тоже слушала Мухсина с радостью и наслаждением. Восторженно улыбаясь, она устремила взгляд в пространство и про себя повторяла слова песни. Ей и в голову не приходило, что певец думает о ней, с чувством произнося стихи из песни Абды:
Когда Мухсин и Заннуба вернулись домой, уже наступил вечер. Мальчику казалось, что нет и не может быть на свете никого счастливее его.
Даже боль от ушиба начинаешь чувствовать лишь через некоторое время. Ошеломленный и ослепленный встречей с Саннией, Мухсин тоже ощутил всю силу своего счастья, только покинув ее. Какой прекрасный сон! Разве бывает наяву все, что случилось сегодня? Он, не смевший надеяться даже на то, чтобы издали любоваться Саннией, был у нее, говорил с ней. Ведь до сих пор он видел ее только украдкой, через замочную скважину, вместе со своими родичами, когда девушка однажды пришла к Заннубе.
Это случилось два месяца тому назад. Была пятница, веселый, довольный «народ» собрался в столовой. Вдруг прибежал Мабрук и, подмигивая, сказал, что у Заннубы гости, «…а одна из них — такая красотка!..» И он поцеловал кончики своих пальцев.
Все вскочили и под предводительством юзбаши Селима поспешили к запертой двери. Они по очереди приникали к замочной скважине, отталкивая друг друга и стараясь подавить веселый молодой смех. Заглянув в комнату, все были поражены: такой красавицы они никогда еще не видели!
С того дня, узнав, что к Заннубе пришла соседка Санния, все бросались к замочной скважине. Так Мухсин впервые узнал о ней. Он вместе с другими подбегал к двери, любовался ее лицом и поклонялся ему.
А теперь — куда родичам до него! Он только что был у нее, сидел с нею рядом и, может быть, даже заслужил ее одобрение. Теперь он будет часто ее видеть, она сама попросила его научить ее петь по всем правилам искусства, а ее мать присоединилась к ее просьбе. Неужели все это случилось в один день, между полуднем и закатом солнца? Какое счастье, какое волшебство!
Мухсин чувствовал потребность поделиться с кем-нибудь своей бьющей через край радостью. Но с кем?
Вспомнив о шелковом платке Саннии, который он постоянно носил при себе, как правоверный носит священную книгу, он решил все рассказать ее платку.
Душа его жаждала уединения. Ему хотелось уйти куда-нибудь далеко, остаться наедине с собой, чтобы целовать этот драгоценный платок и долго-долго беседовать с ним. Но все уже вернулись из города и ужин был на столе…
Погруженный в свои сладостные грезы, Мухсин не слышал шума и суматохи.
Искали Мабрука.
Селим и Абда то и дело сердито поглядывали на дверь. Покручивая усы, Селим говорил:
— На него совсем не похоже опаздывать к ужину! За всю его жизнь это случается первый раз.
Абда молчал, только нервные порывистые движения рук выдавали его раздражение.
Заннуба с скрытой тревогой поглядывала на своих разгневанных братьев. Время от времени она говорила, пытаясь их успокоить:
— Ведь ужинать еще рано! Куда вам торопиться? Си Ханфи спит. Я сейчас ходила его будить, но он даже глаз не открыл, только крикнул, что пусть хоть небо обрушится на землю, он все равно не встанет и не пошевелится.
— Аллах всесильный! Вот лежебока! — презрительно воскликнул Абда.
Все помолчали, потом Селим обернулся к Заннубе и подозрительно спросил:
— А ты случайно не знаешь, куда ушел Мабрук?
Уклоняясь от ответа, Заннуба встала и быстро подошла к Мухсину.
Абда уже заметил, что Мухсин сидит один, забившись в угол.
— А ты, Мухсин, проголодался? — спросил он. — Аллах! Что это ты сегодня все время сидишь в одиночестве и помалкиваешь?
Селим снова многозначительно произнес, обращаясь к Заннубе:
— Не пошел ли Мабрук опять по делу? Например…
Заннуба сделала вид, что не слышит. Решив отвлечь мысли братьев, она ласково потрепала Мухсина по плечу и с гордостью в голосе сказала:
— Имя Аллаха да хранит Мухсина! Сегодня он своим голосом свел с ума всю семью доктора Хильми. Старая госпожа, мать Саннии, клянется, что это второй Абд аль-Хаммули. А сама Санния-ханум, которая так прекрасно играет на рояле, попросила учить ее петь.
Мухсин испугался и огорчился. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом так скоро. Тем более сейчас.
Сообщение Заннубы произвело эффект. Услышав ее слова, Абда очень удивился. Он подозрительно поглядел на Мухсина, поняв наконец причину его необычайной молчаливости и жажды уединения. Селим тоже заметил по лицу мальчика, что с ним произошло что-то оставившее в его душе глубокий след. Он покрутил усы и кашлянул.
— Машалла! Прекрасное ремесло! Теперь ты будешь есть мед. Учитель пения! Интересно, сколько же за это платят, си Мухсин? — ехидно спросил он.
Мухсин поднял глаза и сурово посмотрел на Селима, не удостаивая его ответом. Это еще больше рассердило братьев и укрепило их подозрения. Абда обернулся к Заннубе и раздраженно крикнул:
— Твоя милость водит его петь к чужим людям! Только этого еще не хватало!
Затаив гнев, Мухсин спокойно спросил:
— А тебе какое дело?
Абда вспылил.
— Что ты говоришь? — закричал он. — Какое мне дело? Думаешь, ты уже большой? Ты еще ребенок, мальчишка, и приехал сюда учить уроки, а не обучать пению. В этом году тебе предстоит экзамен на аттестат зрелости. Клянусь Аллахом, если бы твои родители узнали…
Но Мухсин громко повторил:
— Не твое дело!
Еле сдерживая вспыхнувшую в нем ярость, он порывисто вскочил и направился к двери.
— Ты куда, Мухсин? — спросила Заннуба, задерживая его.
Не отвечая, Мухсин вырвался из ее рук и вышел из комнаты. Заннуба сделала несколько шагов за ним.
— Ты не будешь ужинать?
— Нет! — сухо бросил Мухсин.
Заннуба вернулась к столу и с упреком посмотрела на Абду.
— Нечего тебе было кипятиться, — укоризненно сказала она. — Клянусь пророком, это совсем ни к чему. Что ж тут плохого, если он будет учить Саннию петь? А она хочет учить его играть на рояле.
Абда задрожал от гнева.
— Что ты говоришь?
Селим принужденно засмеялся.
— Слышишь? — обратился он к Абде. — Он будет учить ее петь, а она будет учить его игре на рояле. Чудесно!
Заннуба пристально посмотрела на него. Поняв ее взгляд, Селим примирительно сказал:
— Мы все желаем ему только добра. Я ведь говорю так из-за школьных занятий… Да и его родители…
Абда кивнул, поддерживая Селима. Он задумчиво смотрел вдаль. В эту минуту братья почувствовали, что к ним возвращается мир и согласие, ссора была забыта.
Мухсин разделся, лег в постель и прижался к стене, опустив полог. Он жаждал уединения и покоя, которые имеет лишь тот, у кого есть отдельная комната.
Впервые почувствовал он отрицательные стороны их жизни. Пятеро в одной комнате! Эта совместная жизнь, бывшая до сих пор источником радости и веселья для него, его родичей и Мабрука, словом, для всего «народа», как они себя называли, впервые показалась ему невыносимой.
Мухсин спрятал голову под одеяло, стараясь забыть холодные, суровые слова родичей и слышать только нежный, музыкальный голос Саннии. Мальчик заново переживал необычайные события этого счастливого дня.
Он ничего не забыл, даже самых мельчайших деталей, ни одного незначительного слова или жеста, которые обычно не сохраняются в памяти. Он вспоминал восторг и восхищение Саннии, когда он кончил петь, нежную улыбку, с которой она взглянула на него, подавая ему «в награду» чашечку шербета, вспоминал ее руки, державшие эту чашечку, ее зубы, глаза, ресницы… Мухсин закрыл глаза, надеясь увидеть Саннию.
Он старался уснуть — может быть, она явится ему во сне. Но как спать, если его сердце бодрствует, подобно недремлющему оку Аллаха!
Сон бежал от глаз Мухсина, и мальчик понял, что не уснет, если Санния ему не разрешит этого. Он вспомнил слова Михьяра ад-Дейлеми:
Терпение Абды и Селима не было беспредельным и попытки Заннубы успокоить их оказались тщетными. Они твердо решили больше не ждать Мабрука и сердито подошли к столу. Абда раздраженно приказал Заннубе сейчас же разбудить Ханфи и Мухсина и немедленно подать ужин.
Заннуба покорно направилась в спальню будить спящих, но вдруг дверь в столовую распахнулась, и появился запыхавшийся Мабрук. Он дышал, словно загнанный пес, и после каждого слова тяжело переводил дух.
— Ах… ах… Я совсем задохнулся… От ходьбы и беготни… О мусульмане!
Абда и Селим удивленно смотрели на него.
— Что с тобой? — спросил Абда. — Где ты был?
— Удод… Сирота… — пробормотал Мабрук угасающим голосом.
— Что? — воскликнул Селим, театральным жестом приложив руку к уху, чтобы лучше слышать.
— Удод-сирота! Подумайте только! «Достаточно с нас Аллаха, и благой он промыслитель!»[27] — жалобно повторил Мабрук. — Ох, уж этот удод-сирота… О люди!.. Сирота!
Заннуба в ужасе замерла на месте, украдкой посматривая на Абду, который, нахмурившись, сухо спросил:
— Удод-сирота? Ровно ничего не понимаю! А ты что-нибудь понимаешь, си Селим?
Селим покрутил усы и сказал, щелкнув себя по лбу:
— Придется пошевелить мозгами, чтобы разгадать эту загадку.
Заннуба овладела собой и стала украдкой подавать Мабруку знаки, умоляя его ничего не говорить. Но Мабрук, видимо, не понимал их.
Он принялся потирать свои колени, жалобно восклицая:
— Ах! Коленки мои, коленки! Клянусь бородой пророка, я с самого полдня бегал, от аль-Хусейни к крепости, а оттуда — к мечети Али. И все это ради тебя и твоего сироты-удода, скажу без шуток, — продолжал он, поднимая голову и обращаясь к Заннубе. — Я спрашивал во всем городе, искал повсюду, но нашел только одного удода, а кто знает, сирота он или не сирота? Как это узнать? Я его не спрашивал. Не взыщите, ситти Заннуба, разве я понимаю язык птиц?
И, не обращая внимания на отчаянные подмигивания Заннубы, Мабрук продолжал тараторить:
— Так вот! На обратном пути я встретил приказчика из мясной лавки, и он мне сказал: «Не беспокойся! Давай реал[28], и я принесу тебе такого удода, какой тебе нужен. По твоему вкусу! Круглого сироту, без отца, без матери! Если узнаешь имя его родителей, можешь мне его вернуть и получить деньги обратно».
Селим расхохотался и сказал, подталкивая Абду локтем:
— Почему же ты не поискал его в сиротском приюте?
Но Абда не смеялся, ему было не до смеха и шуток.
— Объясни же наконец, в чем дело! Зачем тебе понадобился какой-то удод-сирота? — сурово крикнул он Заннубе.
Но она ничего не ответила. Абда грозно посмотрел на нее.
— Опять колдовство! — закричал он. — Ты все еще продолжаешь колдовать и швырять деньги на разную чепуху?
Набравшись храбрости, Заннуба стала оправдываться:
— Какое колдовство? Не говори так! Это лекарство…
— Лекарство! — презрительно фыркнул Абда.
— Да, клянусь пророком, это лекарство! — не сдавалась Заннуба. — Мне прописал его доктор.
Селим расхохотался.
— Внимание! — воскликнул он. — Начинается серьезное дело! Что это за доктор, умница ты этакая, прописывает удодов? Я хочу знать, как зовут этого доктора! Значит, так он и написал на рецепте: удод? Прошу прощения у Аллаха!.. Удод-сирота! Да, совершенно необходимо, чтобы он был сиротой, а если мать и отец у него еще живы, лекарство не подействует!
— Тебе нельзя давать денег! — закричал Абда. — Довольно! Хватит! Мы больше не желаем! Едим разную гадость, а деньги выбрасываются на шарлатанов… Все наши заработки уходят на то, чтобы приворожить женихов.
Заннуба не выдержала и в бешенстве закричала:
— Пусть Аллах вырвет язык тому, кто так говорит! Я колдую, чтобы приворожить женихов? Ложь! Клянусь Аллахом, если вы будете нести такую чушь, я и разговаривать с вами не стану! А ваши деньги, пожалуйста, спрячьте их в старый башмак! Делайте все сами, покупайте, стряпайте, возитесь с домашними делами! Я больше ни к чему не притронусь! Погляжу, что вы будете делать. Без меня у вас все прахом пойдет!
Абда вышел из себя и гневно закричал:
— Что ты мелешь! Твоя милость изволит нам угрожать! Хорошо! Клянусь великим Аллахом, ты больше не стряпуха и не хозяйка! Давай деньги, сейчас же! Немедленно! Возврати нам остаток денег, выданных на месяц. Не нужно нам твоего хозяйничанья! Кончено! Мы отлично справимся сами. Давай деньги!
— Сейчас, слушаюсь! — процедила Заннуба. — Клянусь Аллахом, — вот благословение пророка и отдых для головы! Разве есть человек, который не любит отдыхать? Сейчас, сию минуту я вам отдам все, что у меня осталось от ваших денег.
И она ушла в свою комнату.
Абда повернулся к Селиму и сказал:
— Провались она! Так в тысячу раз лучше будет. Ты не согласен?
— Вполне согласен, — шутливо ответил Селим, покручивая усы. — Кормят нас, по правде сказать, отвратительно, а наша драгоценная домоправительница, храни ее Аллах, тратит все деньги на свои личные нужды и всякую чепуху.
— Можно сойти с ума! — подхватил Абда. — Она держит нас впроголодь, мы не видим ни кусочка мяса.
— А если она по ошибке и купит иногда гуся, мы вынуждены есть его два месяца, — добавил Селим.
Стоя около стола, Мабрук молча наблюдал за происходящим, словно смотрел в театре мелодраму. Взглянув на него, Абда спросил:
— А ты, Мабрук, почему молчишь? Разве ты не согласен?
Мабрук вышел из своего оцепенения и протер глаза.
— Клянусь Аллахом, не знаю! Будь проклят отец удода-сироты! Все это вышло из-за него! Но вы зря так рассердились на ситти Заннубу.
— Не будь хоть ты дураком! — вскричал Абда. — Ответь только на один вопрос: как ты хочешь есть? Хорошо или плохо?
— Нет, клянусь жизнью, сиди Абда, — поспешно ответил Мабрук, — я хочу есть хорошо.
— Ну, разумеется, — подтвердил Селим и улыбнулся. Вдруг лицо его приняло серьезное выражение, и он объявил:
— Нам следует сообщить об этом остальным.
Абда кивком выразил согласие. Быстро поднявшись, он направился в спальню, чтобы осведомить Ханфи-эфенди о только что происшедшей домашней революции. Всем был известен испытанный способ разбудить Ханфи: следовало быстро сдернуть с него одеяло и громко кричать над его ухом. Не теряя времени на бесполезные предисловия, Абда немедленно пустил это средство в ход, и Ханфи-эфенди в конце концов зашевелился.
— Что вы за люди! Я под защитой пророка! Значит, мне уже и подремать нельзя? Сегодня я дал пять уроков, — ворчал он.
— Проснись, — потребовал Абда. — Встань, си Ханфи, и выслушай важную новость. Сегодня твердо установлено, что правительство растрачивает народные деньги на свои личные, абсурдные нужды.
Ханфи зевнул и зажмурил один глаз.
— А мне-то что? Какое мне дело до политики?
Абда нахмурился и сухо ответил:
— Как это какое дело? В качестве старшего в доме…
Ханфи закрыл второй глаз и вяло спросил:
— А в какой газете напечатана эта новость?
— При чем тут газета? — изумился Абда. — Нет, нет, это не в газетах! Я имею в виду наше домашнее правительство. Я про Заннубу…
Ханфи повернулся к Абде спиной, явно намереваясь снова заснуть.
— Отлично, — сказал он. — Оставь меня в покое, ради Аллаха.
И громко засопел, возвещая, что засыпает.
Абда всячески старался растолкать брата. Он еще раз стащил с него одеяло, энергично потряс его за плечо и серьезно пригрозил вылить ему на голову кувшин холодной воды, если он сейчас же не встанет. Словом, применил все наиболее действенные средства, которыми братья обычно поднимали с кровати своего сонливого родича.
Наконец «почетный председатель» понял, что ему все же придется встать. С ворчанием, бранью и проклятиями он сел на постели, а Абда, убедившись, что сон покинул его и Ханфи поднимается, направился к кровати Мухсина.
Но не успел он подойти к мальчику, как услышал из столовой раздраженные крики. Он узнал голос Заннубы и бросился в столовую, сурово вопрошая:
— Ну, где деньги?
Заннуба не ответила и не шевельнулась. Селим указал на лежавшую на столе гинею.
— Полюбуйся! Вот все, что осталось, — крикнул он.
Абда посмотрел на гинею, потом перевел взор на Заннубу и хрипло закричал:
— Не может быть! Сегодня только девятнадцатое! До конца месяца еще двенадцать дней! Разве хватит гинеи на двенадцать дней? Это невозможно!
Заннуба молчала, стараясь скрыть гнев и казаться спокойной. Наконец она холодно произнесла:
— Не веришь? Воля твоя. У меня ничего не осталось, кроме этой гинеи. Если ты думаешь, что я вру, пойди обыщи мою комнату.
Жестом подозвав Абду, Селим шепнул ему на ухо:
— Давай обыщем ее!
Мабрук, вытянув шею, старался подслушать. Поняв, что сказал Селим, он кашлянул и пробормотал:
— Клянусь Аллахом, си Селим только и умеет, что обыскивать. Лучше молитесь за пророка, — продолжал он уже громко, — не надо обысков! Избави нас Аллах от такого зла! От своей судьбы не уйдешь. Разве это, простите, не гинея? Хвала Аллаху! Это гинея! Такова уж наша доля, что же поделаешь? Есть небо, а есть и земля.
Абда посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Положив руку ему на плечо, он решительно и твердо сказал:
— Послушай, Мабрук! Аллах поможет нам обойтись без Заннубы! Оставь деньги у себя. Отныне ты будешь нашим правительством. Понял? С тобой по крайней мере можно не бояться мотовства и бессмысленных трат.
Слуга бросил на Заннубу вопросительный взгляд, словно испрашивая у нее разрешения, и смущенно пробормотал:
— Но ведь…
Абда нахмурил брови.
— В чем дело? Ты думаешь, денег мало? Ты хочешь сказать, что невозможно прожить на гинею до конца месяца? Но из этого затруднения ты и должен вывести нас своей оборотливостью. В этом и проявится твое искусство». Ведь ты же будешь нашим правительством! Изворачивайся! До конца месяца остается двенадцать дней. Сделай милость, корми нас начиная с сегодняшнего дня! Корми нас, чем хочешь! Нам нужно, чтобы этой гинеи хватило до конца месяца и чтобы не пришлось больше мучиться с Заннубой.
Заннуба гневно, презрительно рассмеялась и, повернувшись к братьям спиной, процедила сквозь зубы:
— Да облегчит вам это Аллах! Какое счастье! Теперь я хоть отдохну! Слава Аллаху! Этого хотели вы, а не я.
Она быстро ушла в свою комнату и, громко хлопнув дверью, заперлась. Абда взглянул на закрытую дверь и гневно сказал:
— Пусть с ней случится тысяча несчастий!
Обернувшись к Селиму и Мабруку, он спросил:
— Значит, договорились?
— Конечно, договорились! — радостно воскликнул Селим и хлопнул Мабрука по плечу. — Наши животы уповают на Аллаха и тебя, Мабрук-эфенди.
— Только не в этом месяце! — сказал Абда. — До конца месяца придется примириться с неприхотливой едой. Одной гинеи на приличную еду, конечно, не хватит. Послушай, Мабрук, сделай невозможное! Корми нас каждый день чечевицей, как матросов, или старым сыром с кукурузным хлебом, как феллахов, или печеными бобами, салатом и похлебкой, как…
— Как «соседей»[29] — быстро подхватил Селим.
Абда серьезно продолжал:
— Да, Мабрук, действуй так, как найдешь нужным. Изворачивайся! Необходимо, чтобы этой гинеи хватило до конца месяца. Аллах не допустит, чтобы мы умерли с голоду. Бери ее, Мабрук. Будь расчетлив. Ты ведь не нуждаешься в наставлениях.
И он подал ему гинею. Мабрук вынул из-за пазухи большой мешок такого же цвета, как его жилетка, опустил в него гинею и сунул его обратно за пазуху, бормоча:
— По благословению ситти Умм-Хашим! Не беспокойтесь. Правоверный не умрет с голоду. Молитесь о нашем пророке, который сказал: «Кто полагается на Аллаха, тому этого достаточно».
Наступило утро. Лицо Мухсина сияло от счастья. У него было так радостно на душе, что это утро казалось ему прекраснее всех, когда-либо созданных Аллахом. Трамвай, на котором он ехал в школу, проходил по площади Лаз-оглы среди покрытых густой листвой деревьев, окружавших памятник. Слышалось чириканье копошившихся в ветвях воробьев и крики паривших в небе ястребов и коршунов. Удивительно! Сегодня Мухсин все это видел и слышал, а ведь прежде он сотни раз проезжал здесь и ничего не замечал. Мир ли изменился или он сам стал другим и смотрел на все новыми глазами?
Мухсин вошел на школьный двор. Ему не терпелось с кем-нибудь поговорить, пусть даже со сторожем. Но, к его удивлению, в школе еще никого не было. Может быть, он пришел слишком рано? Да! Часы, висевшие на стене возле кабинета директора, только что пробили семь.
Мухсин стал расхаживать по всему зданию, мечтая о разных чудесных вещах. Иногда радость так опьяняла его, что, охваченный буйным весельем, он принимался бегать и прыгать по лестнице, потом мчался к водопроводному крану, чтобы напиться, но, добежав до него, не пил, а вновь носился по всей школе.
Если бы в это время его увидел кто-нибудь из знакомых, он, конечно, не поверил бы, что это степенный Мухсин.
Наконец он утомился. Мальчик удивлялся, почему все его товарищи сегодня опаздывают. Особенно не хватало ему его лучшего друга — Аббаса.
Мухсин казался умнее и серьезнее других школьников его возраста. В противоположность большинству сверстников, он не любил шумных забав и редко в них участвовал. Все его игры и развлечения носили серьезный характер. Больше всего он любил споры о литературе и часто состязался в поэтических импровизациях с Аббасом и другими школьниками, близкими ему по своему духовному складу. Поэтому Мухсин казался старше своих лет и среди веселых, шумных одноклассников производил впечатление взрослого человека. Преподаватели отметили его одаренность и относились к нему иначе, чем к другим. Они предсказывали ему блестящие успехи на предстоящих в этом году экзаменах на аттестат зрелости.
Мухсин избегал многолюдного общества и даже в школе старался уединиться. Возможно, что в глубина души он презирал эту легкомысленную молодежь. Однако большинство школьников относилось к нему с уважением и любило его слушать. Товарищи часто окружали Мухсина и Аббаса, когда те затевали очередной диспут, у стены возле главной лестницы, излюбленном месте их встреч на большой перемене. Сам Мухсин не дружил ни с кем, кроме Аббаса, только в нем видел он родственную душу. Аббас верил в Мухсина, был ему бесконечно предан и молчаливо признавал превосходство друга, чувствуя его влияние на свои мнения и взгляды.
Мухсин ждал Аббаса с тревожным нетерпением, причины которого не понимал. Как ему хочется рассказать другу обо всем, что он пережил! Но одобрит ли это Аббас? Хорошо ли это будет? Конечно, Аббас его близкий друг, но способен ли он понять его, сможет ли отнестись к этому так, как нужно? Да и вправе ли он говорить о том, что касается не его одного? Но сегодня ему просто необходимо поговорить с другом, открыть ему всю свою душу, поделиться своим счастьем.
Увидев входившую во двор группу школьников, Мухсин торопливо поздоровался с ними и принялся весело болтать, стараясь их позабавить и рассмешить. Товарищи с удивлением смотрели на него и переглядывались. Неужели это тот самый серьезный Мухсин, который обычно избегал их и держался в стороне, так что им с трудом удавалось расшевелить его и вывести из неизменного спокойствия?
Наконец появился Аббас. Увидев его, Мухсин бросил товарищей и, подбежав к нему, схватил за руку. Он увел Аббаса подальше от главной лестницы, чтобы мальчики не окружили их, подумав, что у них очередной диспут.
Мухсин принялся расспрашивать Аббаса, почему он опоздал. Его взволнованный голос удивил мальчика. Он ответил, что пришел вовремя, без опоздания. Но Мухсин настойчиво утверждал, что это не так.
— Да нет же, друг мой, — удивленно возражал Аббас. — Это ты, верно, пришел сегодня слишком рано.
— Нет, нет, ты опоздал, — возбужденно настаивал Мухсин.
Аббас еще больше удивился.
— Ну, пусть так, — согласился он. — Но что же случилось?
Мухсин смутился и умолк. Оживление его прошло, он не знал, что сказать. Почувствовав, что Аббас ждет ответа и с удивлением смотрит на него, он неестественно засмеялся, стараясь превратить все в шутку.
Смеясь и болтая о разных пустяках, перескакивая с предмета на предмет, Мухсин старался скрыть свое душевное состояние. Поняв по непривычной болтливости друга, что он нервничает, Аббас спросил:
— Мухсин, что с тобой сегодня?
Мальчик испуганно поднял глаза.
— Ничего, — краснея, ответил он и заговорил спокойно и сдержанно, как всегда.
Они поговорили об уроках и сегодняшних заданиях. Вдруг Аббас что-то вспомнил и вскрикнул:
— Аллах, ведь сегодня устное арабское изложение! Ты не забыл?
— Который это урок? — рассеянно спросил Мухсин. Его мысли снова витали в облаках.
— Шестой, последний, — сказал Аббас, не замечая рассеянности товарища.
Мухсин промолчал. Счастье снова захлестнуло его, ему опять захотелось бегать, прыгать, делать что-то необычное. Думая, что Мухсин его слушает, Аббас продолжал:
— Кому же сегодня придется отвечать? Шейх Али вызывает по журналу. Аллах! Только бы он не вызвал меня! Я не приготовил никакой темы.
Мухсин ничего не ответил. И вдруг он воскликнул:
— Аббас! Жизнь так прекрасна!
Товарищ удивленно взглянул на него. Не замечая его изумления, Мухсин продолжал:
— Знаешь ли ты, что такое счастье, о котором мы столько слышим? Если ты чего-нибудь стоишь, скажи мне, что такое счастье?
— Счастье? Откуда мне знать? — растерянно произнес Аббас.
— Так, значит, ты не знаешь, когда будешь счастлив? — не отставал Мухсин.
Аббас немного подумал.
— В тот день, когда сдам экзамен на аттестат зрелости.
На лице Мухсина отразились разочарование, обида, презрение.
— Дурак! — процедил он сквозь зубы.
Раздался звонок, призывающий учеников в классы. Мальчики начали строиться в пары. Мухсину хотелось весь день говорить о любви, а удивленный Аббас молчал, недоумевая, за что его обругали.
Школьники расселись по партам. Место Аббаса было позади Мухсина. Сгорая от нетерпения, Аббас шепотом попросил его объяснить, почему он дурак, но Мухсин жестом велел ему замолчать. Он ждал урока с еще большим интересом и радостью, чем обычно. Отвечал он так живо и умно, что учитель был поражен и радовался за него.
Наступила большая перемена, и Мухсин с Аббасом сошлись у стены, возле лестницы. Мухсину хотелось написать стихотворение о любви, и он специально для этого захватил с собой диван поэта Михьяра, которого особенно любил. Но сегодня его одноклассников занимал лишь один вопрос: какую специальность они изберут после получения аттестата зрелости. Эту тему преждевременно затронул учитель математики на уроке алгебры. Увидев Мухсина и Аббаса на обычном месте, школьники бросились к Мухсину.
— Ты на какое отделение пойдешь, литературное или научное?
— Конечно, на литературное, — решительно ответил Мухсин.
Но Аббас колебался.
— Я предпочел бы литературное, а отец хочет, чтоб я стал врачом.
Мухсин сильно сжал его руку и пылко воскликнул:
— Внимай голосу своего сердца и своих склонностей!
И он заговорил о том, что давно выбрал себе поле деятельности.
Схватив Аббаса за локоть, он притянул его к себе.
— Аббас, ты должен вместе со мной поступить на литературное отделение, — сказал он. — Я заставлю тебя это сделать.
— А что дает литературное отделение? — спросил один из мальчиков.
— Ты имеешь в виду положение в обществе и богатство? — обернулся к нему Мухсин. — Это меня не интересует.
— А что же тебя интересует? — задал вопрос другой школьник.
Указав на себя и Аббаса, Мухсин с юношеской горячностью воскликнул:
— Мы будем гласом народа!
Он взглянул на Аббаса, желая заразить его своим воодушевлением, и вдруг ему пришли на ум слова, от которых на душе у него просветлело. Он воскликнул:
— Аббас! Наша обязанность — выразить то, что таится в сердце всего народа. О Аллах! Какой великий дар — иметь возможность говорить о том, что скрыто в душах, что таится в сердцах!
Подумав немного, он продолжал, и глаза его сверкали:
— Помните изречение из книги избранных преданий о пророке? Там говорится, что о человеке судят по языку и сердцу. У народа тоже есть сердце и язык!
К концу занятий Мухсину очень захотелось уйти домой, его волнение становилось все сильнее. Но появился шейх Али, почтенный человек с густой бородой. Ученики встали.
Шейх Али окинул класс взглядом и раскрыл журнал. Мальчики тревожно переглядывались. Каждый боялся услышать свое имя. Все затаили дыхание, следя за тем, как глаза учителя пробегают по столбцам журнала.
Наконец шейх Али посмотрел на Мухсина и сказал:
— Мухсин, выходи к доске.
Школьники успокоились и с облегчением вздохнули. Мухсин встал и направился к доске.
— Выбери тему и говори, — приказал учитель. Но Мухсин стоял смущенный, растерянный. Он не приготовил никакой темы, в голове у него не было ни одной мысли. В замешательстве он неподвижно стоял у доски, беспомощный и несчастный.
Учитель спокойно сказал:
— Напиши на доске название темы и, как всегда, разбей ее по пунктам.
«Какая тема? Какая тема?» — лихорадочно думал Мухсин.
Вдруг в голове у него промелькнула странная мысль, и он весь загорелся. Однако он тотчас же понял ее неуместность и постарался забыть ее, но она назойливо возвращалась. Мальчик не понимал, что им руководит, какая сила заставляет его мысли кружиться вокруг одного и того же. Он только чувствовал, что сегодня может много и вдохновенно говорить лишь на одну тему.
Он взял мел и размашисто написал: «Любовь».
Как только на доске появилось это слово, весь класс взволнованно зашумел. Не понимая, что произошло, удивленный шейх Али постучал ручкой по кафедре, требуя тишины.
— Что случилось? В чем дело? — недовольно спросил он.
Заметив, что глаза школьников устремлены на доску, учитель обернулся и увидел слово «любовь». Не сдержавшись, он сердито и укоризненно воскликнул:
— Аллах! Аллах! Уходи! Убирайся! Марш на место! Стыдись! Не издевайся над нами!
Мухсин растерялся, он не привык, чтобы учителя так с ним обращались. Но сила, заставившая его написать это необычное слово на глазах всего класса, удерживала его на месте, и он продолжал стоять сконфуженный и смущенный. В классе мальчикам говорили о науках, уроках, прилежании, но им никогда ничего не рассказывали про любовь, чувство, сердце. Если они и слышали эти слова, то придавали им пошлый, низменный смысл. Казалось, что для них существуют только два понятия: учение и разврат. Учение — это уроки, домашние задания, экзамены, а разврат — любовь, чувства, сердце, все, что находится вне сферы школьных интересов. «Вот в чем состоят добродетель и порок», — внушали мальчикам взрослые.
Шейх Али увидел, что Мухсин все еще стоит у доски смущенный, но, как всегда, почтительный. Он подумал о хорошей репутации и выдающихся способностях этого мальчика, известных ему с прошлого года, когда Мухсин поступил в школу, и несколько смягчился. Все же он укоризненно сказал:
— Что с тобой случилось сегодня? Ты нездоров?
Мухсин молчал. Он почувствовал, как в нем вспыхнули возмущение и неприязнь к этому старику, понимавшему в любви не больше любого из своих учеников. Мальчику казалось, что сам он проник в мир чувств и постиг всю его красоту, недоступную такому человеку, как шейх Али.
Шейх снова заглянул в журнал, собираясь вызвать другого ученика, но весь класс, набравшись храбрости закричал с необычайным жаром:
— Хотим эту тему! Хотим эту тему! Пусть Мухсин говорит!
Мухсин взглянул на своих одноклассников и понял, как сильно слово «любовь» возбудило любопытство этих ребят, давно жаждавших подобного развлечения. Громче всех кричал его друг Аббас, который, улыбаясь, махал ему рукой, словно он вдруг прозрел и понял состояние товарища. Воодушевление класса ободрило Мухсина, и он решил говорить во что бы то ни стало. Однако по виду шейха Али, этого старого ханбалита[30], мальчик понял, что провести его будет трудно.
Тогда у Мухсина мелькнула новая идея, делавшая честь его сообразительности. Он схватил мел и написал под словом «любовь» такие строки:
«Любовь разделяется на три категории: любовь к Аллаху, — велик он и славен! (любовь смиренная), любовь к родителям (любовь кровная) и любовь к красоте (любовь сердечная)».
Весь класс во главе с Аббасом зашумел, прося шейха Али разрешить эту тему, она ведь чисто литературная. Надев очки, шейх повернулся к доске и громко прочел два первых раздела. В его голосе звучало согласие и одобрение. Но, пробежав глазами третий раздел, он огорченно взглянул на Мухсина и произнес:
— Сотри третий пункт.
Мухсин медлил, но, несмотря на все просьбы и мольбы класса, шейх Али не смягчился и остался непреклонным.
Мухсин понял, что от третьего пункта придется отказаться, и начал говорить. Класс слушал его с таким вниманием, какого не проявлял за весь год ни на одном уроке. Стоило Мухсину произнести слово «сердце», как шейх Али начинал брюзжать и ворчать, словно кот при виде мыши, но школьники впитывали каждое слово товарища и не сводили глаз с его губ. Они испытывали такой интерес и удовольствие, словно и вправду внимали чему-то поучительному. Нет! Больше этого! Им казалось, что они слышат из уст Мухсина то, что сами постоянно чувствовали, но не осмеливались высказать. А возможно, они просто не сознавали того, что чувствуют, не догадывались о существовании на свете красоты, не знали, какую роль играет в их жизни сердце.
Мухсин все это понял. Он раньше их разгадал причину их интереса и огромной радости, светившейся в их глазах: он, Мухсин, высказал заветные мысли, скрытые в их сердцах.
Санния и Заннуба стояли у окна гостиной и смотрели на улицу Селяме, поджидая Мухсина из школы. Он должен был прийти прямо к доктору Хильми, чтобы с сегодняшнего дня начать уроки пения. Об этом договорились накануне, и Заннуба заранее пришла к Саннии.
Мухсин запаздывал, и, чтобы как-нибудь убить время, обе женщины украдкой поглядывали на улицу, рассматривая прохожих. Особенно часто обращались их взоры к кофейне Шхаты, находившейся прямо напротив. В этот час она, как всегда, была переполнена. Посетители сидели в самой кофейне и на улице, перед нею. Санния взглянула на стулья и столики, стоявшие на площадке, и прошептала, схватив Заннубу за руку:
— Посмотри, тетя, на этого эфенди с кальяном! Что ему надо? Он не сводит глаз с нашего окна. Погляди, какие у него усы! Он каждую минуту их покручивает с таким потешным видом, что можно умереть со смеху.
Заннуба взглянула и быстро повернулась к Саннии.
— Провались он! — воскликнула она. — Разве ты его не узнала? Это мой двоюродный брат, храни его Аллах!
Санния удивилась и сконфузилась.
— Как тебе не стыдно, тетя! — проговорила она извиняющимся тоном. — Почему ты мне сразу не сказала? Значит, это инженер? — спросила она, помолчав.
— Нет, Сусу, — ответила Заннуба. — Инженер мой родной брат, Абда. А это Селим, полицейский офицер.
Санния снова взглянула на двоюродного брата Заннубы и сказала, чтобы ей польстить и загладить свой промах:
— Знаешь, тетя, по каждому его движению видно, что он важный и почтенный человек! Правда?
Заннуба еще раз посмотрела на Селима, сидевшего у кофейни, и презрительно усмехнулась:
— Не знаю, что он из себя корчит, Сусу! К чему это глупое кривляние?
Вдруг Санния удивленно вскрикнула и снова схватила Заннубу за руку:
— Гляди, тетя, гляди! Кто этот эфенди с русыми волосами и подстриженными усиками? Он только что пришел. Посмотри, он сел позади твоего двоюродного брата.
Заннуба взглянула на эфенди, и ее сердце забилось сильнее. Но она не выдала своих чувств.
— Посмотри, как он улыбнулся, увидев твоего кузена, — продолжала Санния, не спуская глаз с нового посетителя кофейни. — Он с ним знаком? Почему же они не поздоровались?
— Пока они еще не знакомы, — ответила Заннуба, и голос ее дрогнул.
— Еще не знакомы? — переспросила Санния, удивленная таким ответом.
— Да, — промолвила Заннуба, подавляя вздох. — Я хочу сказать, что когда-нибудь они, вероятно, познакомятся.
Она немного помолчала и, боясь себя выдать, добавила:
— Ведь он наш сосед.
— Этот молодой человек? — живо спросила Санния, продолжая смотреть на русого эфенди. — Ваш сосед? Это правда, тетя, или ты шутишь? Он живет один? А чем он занимается?
Мысли Заннубы были далеко. Не сводя глаз с кофейни, она рассеянно ответила:
— Чем занимается? Он богатый… землевладелец…
Но, заметив, что Санния неотрывно смотрит на русоволосого эфенди, она спохватилась, резко схватила ее за руку и строго сказала, отводя девушку от окна:
— Отойди, Санния, не показывайся так!
Санния весело воскликнула:
— Я не имею привычки смотреть в окно, но это, право, интересное зрелище! Каждый день у кофейни толпится столько разного народу!
Не получив ответа, девушка снова подошла к окну.
— А вот и Мухсин идет! — воскликнула она и, помолчав, продолжала:
— Он подошел к кофейне, поздоровался с твоим двоюродным братом и передал ему свои книги. Хорошо сделал, теперь он может идти сюда прямо с улицы.
Но Заннуба не слышала ни одного слова. Она молча смотрела на кофейню и размышляла: вот Селим встает и направляется домой с книгами Мухсина в руках, а мальчик уже звонит у дверей доктора Хильми. Мустафа-бек сидит один. Заннуба бросила на него последний взгляд и поспешно подошла к кушетке, чтобы взять свое покрывало.
— Куда же ты, тетушка? — спросила Санния.
Смутившись, Заннуба быстро, небрежно ответила:
— Схожу к портнихе. Я скоро вернусь.
— Как? — с упреком воскликнула Санния. — Ты оставляешь меня одну? Ведь ты же знаешь, что мамы нет дома.
— Клянусь твоей жизнью, — ответила Заннуба, укутываясь в покрывало, — через десять минут я вернусь.
— А разве так обязательно идти сейчас к портнихе? — обиженно спросила Санния.
— Да, Сусу. Я забыла сказать ей очень важную вещь. Если я хоть на пять минут задержусь, можешь меня ругать.
Подойдя к зеркалу, она принялась тщательно поправлять свой туалет, стараясь как можно элегантнее расположить складки покрывала и уложить на висках локоны крашеных волос. Она прихорашивалась с увлечением двадцатилетней девушки, и Санния не могла сдержать улыбки.
Вошла чернокожая служанка и доложила о приходе Мухсина. Через мгновение мальчик показался на пороге гостиной и смущенно остановился. Затем он подошел к Саннии и почтительно поздоровался.
Улучив момент, когда Санния на нее не смотрела, Заннуба проскользнула к окну и так из него высунулась, что с улицы все могли ее увидеть. Затем она быстро вернулась к девушке и Мухсину, еще раз подтвердила, что сейчас же вернется, простилась и торопливо вышла.
Мухсин и Санния остались одни. Мальчик чувствовал, что его робость и смущение, все усиливаясь, переходят в панический страх. Смелость, которую он весь день поддерживал в себе, готовясь к этой минуте, в одно мгновение улетучилась. Он стоял молча, понурив голову, словно провинившийся ребенок перед воспитателем.
Но Санния не была ни смущена, ни сконфужена. Хотя ей было всего семнадцать лет, лишь на два года больше, чем Мухсину, она чувствовала себя гораздо свободнее. Это была уже женщина в полном расцвете физических и духовных сил. Разговаривая с Мухсином, она время от времени опускала свои длинные черные ресницы и смеялась мягким, женственным смехом, только изредка разрешая себе скромно, застенчиво на него взглянуть. Но то было не естественное смущение, а кокетство. Может быть, это самая привлекательная черта египтянки. Ведь уроженка долины Нила — искуснейшая кокетка в мире. Она чутьем угадывает, какое впечатление может произвести один-единственный взгляд, и поэтому не часто дарит его собеседнику. Египтянка не расточает свои взгляды, как бойкая, подвижная француженка, а ценит их, бережет и прячет под опущенными ресницами, как прячут меч в ножнах, пока не наступает решительный момент. Тогда она поднимает голову и бросает один-единственный взор, которым выражает все, что хочет.
Наконец Санния прервала молчание и ласково сказала:
— Сюда, пожалуйста, Мухсин-бек.
Указав на большое кресло возле рояля, она, улыбаясь, спросила:
— Чему же ты будешь меня сегодня учить, профессор?
Мухсин ответил с удручающей вежливостью:
— Чему захотите, ханум.
— Не знаю почему, но мне по душе современные модные песенки, — с улыбкой сказала Санния. — Правда, вчерашняя песня, хоть она и старинная, мне тоже очень понравилась. Первый раз в жизни мне так полюбилась старинная песня. Это твоя заслуга, Мухсин-бек. Право, ты прекрасно ее спел, и твоя манера петь тоже удивительно хороша.
Мухсин покраснел, сердце его трепетно и сладко забилось. Словно почерпнув в этих милых комплиментах решимость, он произнес, заставив себя поднять голову:
— Благодарю, Санния-ханум. Вы очень любезны.
— Уверяю тебя, Мухсин-бек, у тебя редкий голос и поешь ты с большим искусством. Это искусство ты и должен передать мне, не так ли?
Ласково улыбаясь, она подошла к роялю, подняла крышку и села за инструмент.
Мухсин был совершенно очарован. Ему хотелось побороть свое смущение и побеседовать с Саннией. Подойдя к роялю, он сказал, стараясь казаться находчивым и остроумным:
— Это и есть тот рояль, на котором ты научишь меня играть, не так ли?
Но как только он это произнес, кровь бросилась ему в лицо. Санния метнула на него взгляд, перед которым не устояло бы сердце даже самого жестокого амалекитянина[31], и ответила:
— Конечно. И даже ручаюсь за быстрый успех. Ведь у тебя прекрасный слух.
Она повернулась к роялю и пробежала пальцами по клавишам. Мухсин стоял позади нее. Он немного успокоился, ведь, сидя к нему спиной, Санния не могла его видеть. Мальчик украдкой рассматривал девушку и впервые заметил цвет ее волос и модную стрижку. Он пожирал глазами ослепительно белую шею Саннии и ее прелестную головку, окруженную нимбом черных блестящих волос. Мухсину вспомнилась одна иллюстрация в учебнике истории древнего Египта. Ему очень нравилась эта картинка, и он часто рассматривал ее на уроке истории, уносясь в мир грез, пока голос учителя не возвращал его к действительности. Картинка изображала женщину с подстриженными волосами, блестевшими как полумесяц из черного дерева: то была Изида.
Вдруг Санния подняла голову и с улыбкой обернулась.
— Знаешь, Мухсин, я что-то забыла, — сказала она.
Мальчик удивленно взглянул на нее, словно пробуждаясь от сна. Он испугался, подумав, что, может быть, Санния перехватила его восторженные взгляды.
— Что же именно? — тревожно спросил он.
— Я хотела попросить тебя рассказать мне про певицу Шахлу, которая научила тебя своему искусству.
Помолчав немного, чтобы голос не выдал его волнения, Мухсин наконец сказал:
— Ах, вот оно что! Но ведь это было так давно.
— Мне хочется знать, — просительно, с милым кокетством сказала Санния. — Расскажи, Мухсин, пожалуйста.
— Правда? Тебе хочется это знать? — удивленно и радостно воскликнул Мухсин.
— Да. Расскажи мне, как ты познакомился с Шахлой.
Мухсин молчал, вспоминая далекое прошлое.
— Шахла?.. Я уже забыл. Ведь я был еще совсем маленьким, — задумчиво произнес он. — Но кое-что я помню, это были чудесные дни. И я был тогда так счастлив! Да, да. Вспомнил, вспомнил!
Лицо Мухсина вдруг потемнело и изменилось. Это уже не было лицо наивного, застенчивого ребенка. В одно мгновение оно стало лицом зрелого мужчины, отражавшим глубокие переживания.
— Да! Я не забыл этого, — прошептал он как бы про себя.
Девушка удивленно и внимательно смотрела на него, вглядываясь в одухотворенное лицо мальчика, в его мечтательные глаза, старающиеся приподнять завесу над далекими, давно минувшими днями.
Когда певица Шахла стала бывать в доме его родных, Мухсину шел шестой год. Сближение певицы с его семьей произошло не совсем случайно. В то время бабушка Мухсина заболела какой-то тяжелой нервной болезнью, и против ее недуга не находили лекарства. После длительного лечения один из врачей, безуспешно перепробовав все средства, заявил, что больше всего ей нужны покой, душевный мир и развлечения.
— Развлекайте больную как только можете, — посоветовал он родным. — Увеселения и удовольствия, быть может, помогут ей.
— Да, но как же нам развлекать ее, доктор?
— Музыкой, танцами, пением. Музыка — лучшее лекарство для таких больных.
Тогда-то и подвернулся этот счастливый случай. Мать Мухсина увидела знаменитую певицу на свадьбе одной родственницы, и она понравилась ей своими прекрасными манерами, вежливостью и скромностью. Шахла показалась ей очень привлекательной. Певица тоже отметила мать Мухсина среди остальных гостей, пораженная ее красотой. Женщины познакомились, и мать Мухсина вспомнила о больной, которую, по мнению врачей, могла исцелить музыка. Воспользовавшись случаем, она пригласила Шахлу к себе.
С тех пор Лабиба Шахла со своим ансамблем ежегодно приезжала к родным Мухсина в Даманхур и жила у них все лето на положении почетной гостьи. Там она отдыхала душой, наслаждаясь красотой природы и свежим воздухом, пела и плясала, развлекая больную старуху. Певица заражала всех своей жизнерадостностью и весельем.
Время, которое Шахла проводила со своим ансамблем в доме Хамид-бека аль-Атыфи, его обитатели считали лучшими днями своей жизни. Их безмятежность нарушал только антрепренер хаджи Ахмед аль-Мутайиб, который, получив выгодное приглашение, иногда вызывал Шахлу с ее ансамблем на какой-нибудь вечер. Больше всех радовался приезду певицы маленький Мухсин. Он ждал весь год и по пальцам считал остающиеся месяцы. Каждый раз, как кончался месяц, сердце его трепетало от счастья.
Как прекрасны были детские грезы, как сладостен мир, рождавшийся в душе мальчика в те годы! Особенно блаженствовал Мухсин, когда его называли членом ансамбля. Он хотел только одного: все время быть около певицы и петь вместе с ней. Сколько раз сердился он и плакал от обиды, когда кто-нибудь забывал назвать его музыкантом, как Хафзию, Нагию или слепую Сельму. Как часто он гневно требовал, чтобы его научили жаргону, на котором певицы разговаривают между собой.
Мальчик полностью вошел в жизнь ансамбля и усвоил все его обычаи, разделяя преданность, уважение и любовь его участников к своей руководительнице, госпоже Лабибе Шахле.
Нет! Никогда он не забудет радостного трепета, который испытывал, устроившись на полу среди музыкантш, окружавших певицу, возвышавшуюся над ними в своем большом кресле с лютней в руках. Иногда он поднимал глаза и смотрел на нее, как взирают на божество, охваченный таким восторгом, который не опишешь, не выразишь словами.
Эта красивая тридцатилетняя женщина порою вызывала в душе мальчика какое-то странное чувство, особенно на вечеринках и праздниках, когда она выходила в своем блестящем уборе к гостям, собравшимся у родных Мухсина, чтобы ее послушать.
Мухсин чувствовал, что Шахла прекрасный человек. Действительно, Лабиба не только очаровательно пела и танцевала — она обладала и чудесным характером. Веселая и привлекательная певица вызывала всеобщий восторг.
Мальчик очень любил сидеть около нее, ласкаясь и прижимаясь к ней. Каждое утро он собирал для нее в саду тростник, который она настаивала и пила, чтобы голос звучал чище. В награду за это он просил ее рассказать какой-нибудь случай из ее жизни. Шахла часто рассказывала одни и те же истории, но это не лишало их прелести и очарования.
— Расскажи про кухарку, — просил маленький Мухсин, и Шахла смеялась. Потом она притворно хмурилась и говорила:
— Про кухарку? Вот была история, детки! Хорошо, расскажу, но если я что-нибудь забуду, напомните.
Началось все с того, что заболела кухарка, и госпожа Шахла вполне серьезно заявила, что сама ее заменит. Она утверждала, что никто не умеет так вкусно готовить, как она, и всем советовала быть осторожней и не проглотить пальцы вместе с лакомством. По ее словам, она была мастерицей жарить рыбу. Кто не ел александрийской рыбы ее приготовления, пусть лучше и не говорит, что когда-нибудь вообще ел рыбу.
Певице предоставили полную свободу действий. Ее проводили на кухню, принесли туда рыбу, зелень, все необходимое, и Шахла принялась за работу. Но что это была за работа! Меньше чем в пять минут кухня уподобилась базару в послеполуденный час. Новая кухарка составила на пол всю кухонную утварь и посуду и так все раскидала, что скоро не осталось ни уголка, где не валялись бы блюда, миски, подносы, чашки, лоханки. Зачем было все это делать?
Шахла, вероятно, не задавала себе этого вопроса, а никто, кроме нее, не осмеливался даже близко подойти к кухне, так как певица наотрез отказалась от всякой помощи, чтобы полностью присвоить себе все заслуги.
Поставив на огонь пустые кастрюли, она весело напевала и металась по кухне с рыбой в руках, то и дело натыкаясь на посуду, беспорядочно разбросанную по полу.
Рыба тоже валялась повсюду, и никто не мог бы объяснить, как это произошло. Рыба лежала на поду, на полках, в каждой миске, в раковине. Кухня была похожа на рыбный садок.
Но госпожа Лабиба, увлеченная своей новой ролью, не обращала никакого внимания на то, что творилось вокруг нее. Время от времени она кричала, смеясь:
— Аллах, Аллах, друзья мои, где-то теперь мои слушатели? Сейчас они могли бы полюбоваться на Шахлу во всем ее великолепии!
Наконец певица кончила свою стряпню и вбежала в столовую, запыхавшаяся, растрепанная, в белом переднике, измазанном сажей.
— Готово, друзья! — крикнула она. — Я сварила баклажаны и натерла бамию[32], а рыба — Аллах великий, я так ее изжарила, что она всех вас сведет с ума!
Вдруг она умолкла и побледнела: в дверях столовой неожиданно появился доктор Фарид, приглашенный для осмотра больной кухарки. Доктор Фарид был пламенным почитателем Шахлы и принадлежал к числу ее восторженных поклонников. Увидев певицу в испачканном сажей кухонном переднике, доктор удивленно воскликнул:
— Аллах! Уж не в кухарки ли ты сюда нанялась?
Оправившись от неожиданности, Шахла повернулась к нему спиной и обратилась в бегство. Закрывая лицо руками и колотя себя по щекам, она повторяла сдавленным голосом:
— Какой позор! Ах, какой позор!
Но этим не кончились несчастья, которые навлекла на себя певица Шахла, напросившись в тот день в стряпухи. Александрийская рыба дала о себе знать еще более зловещим образом.
Дело в том, что она была несвежей, а Шахла этого не заметила и с аппетитом уничтожала лакомое блюдо. Остальные участницы ансамбля не отставали от нее, воздавая дань угощению, приготовленному хозяйкой.
На беду, Шахла договорилась выступить в этот вечер со своим ансамблем на вечере у одного каирского вельможи. Она отправилась туда, пела и танцевала, вызывая восторг и восхищение. Гости собрались вокруг нее, шумно выражая свое одобрение, и вдруг госпожа Лабиба почувствовала боль в желудке. Певица крепилась изо всех сил, боясь опозориться, но боли все усиливались. Она быстро направилась к выходу и, взглянув на своих подруг, увидела, что с ними происходит то же самое. Музыкантши стояли, сбившись в кучку, и держались за животы. Вот тут-то Шахла и вспомнила свою александрийскую рыбу.
— Что это было за зрелище! — то плача, то смеясь, рассказывала она со свойственным ей юмором. Гости тотчас же заметили, что с ансамблем происходит что-то странное. Девушки все сразу вскочили и, побросав инструменты, стали пробираться в толпе, спеша добраться до ванной или уборной. Самое сильное впечатление производила слепая Сельма, покинутая подругами в беде. Стоя посреди комнаты, она корчилась от боли, прижав одну руку к животу и размахивая другой.
— О, горе! Помогите! — кричала она. — Кто любит пророка! Да избавит вас Аллах от такой беды!
Гости сначала смеялись, но потом поспешили ей на помощь. Маленький Мухсин в этот день не сопровождал ансамбль. Несмотря на его мольбы и слезы, мать не разрешила ему поехать с певицами. Поэтому он не был свидетелем этого события и вместе со всеми слушал рассказ о нем из уст госпожи Шахлы, старавшейся превратить все в шутку.
Мальчик весело, от всей души смеялся, забыв о нанесенной ему обиде.
Не успевала Шахла кончить один рассказ, как Мухсин, не давая ей времени выкурить сигарету, требовал:
— Расскажи про еврейскую свадьбу.
Госпожу Лабибу с ансамблем пригласили на свадьбу в богатую еврейскую семью. Это было в месяце туба[33], в самый холодный день зимы. Лабиба со своими певицами ждали появления разряженной невесты из бани. Ритуал еврейской свадьбы, по словам Лабибы, требовал, чтобы невесту выкупали в холодной воде. После этого девушку наряжали, и нееврею, кто бы он ни был, христианин или мусульманин, запрещалось к ней прикасаться. Если же это все-таки случалось, невесту вторично купали в холодной воде.
Наконец, горделиво выступая в своих нарядах и уборах, появилась невеста. Она села на приготовленное для нее место, и свадебное торжество началось. На улице завывал сильный ветер, шел проливной дождь со снегом и градом. В Каире такой погоды еще никогда не бывало.
Забыв о ритуале, Лабиба встала и подошла к невесте, чтобы полюбоваться ее роскошным туалетом. Желая получше рассмотреть платье невесты и узнать, из какого оно материала, певица протянула руку и дотронулась до девушки. И сразу комната огласилась страшными криками, отовсюду понеслись гневные возгласы. Ошеломленная Лабиба отдернула руку и застыла на месте: она с ужасом увидела, что родные невесты, гости и служанки с криком и воплями бросились на улицу. Невзирая на холод и дождь, невесту снова повели в баню.
Через некоторое время несчастная девушка вернулась, всхлипывая и стуча зубами. Услышав шум, родственники — мужчины — поднялись наверх, чтобы узнать, в чем дело. Женщины, родные и гости поспешили им навстречу, громко крича:
— Чтоб ее разорвало, эту Лабибу! Пусть бы она сгорела, эта Лабиба! Она дотронулась до невесты!
Лабиба, спрятавшаяся за спины певиц, слышала все это. Она дрожала от страха и потихоньку повторяла стих о престоле[34], время от времени украдкой выглядывая, чтобы посмотреть, не утихло ли возмущение хозяев дома. Хватая за руку то одну, то другую подругу, она шептала:
— Придвинься ко мне поближе, Нагия. Сделай милость, спрячь меня, Нагия. Поддержи меня, Сельма, пожалей меня. Выкупите мою душу, детки. О господин мой, Абу-с-Сууд, сотвори чудо! Полдюжины свечей за тебя поставлю, лишь бы нам выбраться отсюда живыми.
Сельма старалась ее успокоить, хотя сама была так же напугана, и шепотом бормотала:
— Аллах, Аллах! Что же они теперь с нами сделают?
— Вероятно, окунут и нас в свое паршивое корыто, — сказала Нагия, а Сельма воскликнула, стуча зубами:
— О покровитель! О Аллах! Мы-то тут при чем!
Сумятица понемногу улеглась, и устроители свадьбы, видимо, решили продолжать торжество. Все успокоились и предложили госпоже Лабибе начать концерт. Чтобы заставить присутствующих поскорее забыть о своем проступке, Шахла сочла за лучшее сейчас же исполнить их желание. Она приказала певицам взять инструменты, быстро шепнула Нагии: «Настрой лютню на хиджазский лад»[35], и громко запела песню «Коварство хулителей». Но кончив вступление, она услышала, что певицы тревожно переговариваются. До нее донесся голос Сельмы:
— Аллах, Аллах! О госпожа Шахла! О египтянка! О та, кого слушают цари!
И, нагнувшись к Лабибе, она сказала вполголоса:
— Аллах, Аллах! Это ведь нишаз.
Шахла сердито обернулась.
— Что с тобой, девушка? — спросила она, но сейчас же поняла, что от страха и смятения ошиблась и задела не на тот лад. Шахла успокоилась и даже улыбнулась.
— Ну что же теперь поделаешь! Это хозяева виноваты, они сбили меня с толку. Пойте, детки, пойте, как выйдет, лишь бы все кончилось благополучно. Пусть получают свое «Коварство хулителей», только бы нам отсюда выбраться!
Среди воспоминаний детства особое место занимала одна ночь, которую Мухсин никогда не забудет. Хотя он был еще совсем малышом, она неизгладимо врезалась в его память.
Однажды хаджи Ахмед аль-Мутайиб предложил госпоже Шахле выступить на богатой свадьбе. Он всячески превозносил щедрость и знатность хозяев дома и рекомендовал Лабибе получше подготовиться.
На ансамбль это приглашение произвело сильное впечатление. Все принялись за дело: репетировали, настраивали инструменты, готовили яркие наряды, уборы и косметику: притирания, духи, сурьму для ресниц, палочки для бровей. В мгновение ока весь дом наполнился шумом, радостью, весельем.
Лишь один человек был печален и грустно смотрел на всех, предчувствуя, что его надеждам не суждено осуществиться. То был маленький Мухсин. Уныло стоял он у стены, поняв, что гнался за несбыточной мечтой. Он вовсе не участник ансамбля и никогда им не был. Певицы собираются уехать без него, они не нуждаются в его услугах, он им не нужен. Вот его подруги, Хафзия, Нагия, Сельма, все они заняты только собой, не думают о нем и в эту минуту даже не помнят о его существовании.
Мухсин не сводил умоляющего взгляда с наряжавшейся перед зеркалом Лабибы. Но, поглощенная своими делами, она тоже не думала о нем. Она его забыла.
Мальчик жестоко страдал от мысли, что всеми покинут. Он разразился слезами и, топая ногами, закричал:
— Возьмите меня с собой! Я тоже поеду!
Но мать не соглашалась его отпустить.
Мухсин пришел в ярость и совсем разбушевался. Шахла и певицы тщетно пытались его успокоить. Но он решил во что бы то ни стало ехать с ними и гневно кричал:
— Поеду! Поеду! Хочу ехать! Хочу посмотреть свадьбу! Я никогда не был на свадьбе!
Шахла слегка подсмеивалась над ним, но в конце концов сжалилась. Подойдя к мальчику, она ласково шепнула, что постарается уговорить его мать отменить свое запрещение.
Мухсин тотчас же успокоился и устремил на нее взгляд, полный благодарности и надежды. Он знал, что его мать не откажет певице, которая после многолетней дружбы стала как бы членом семьи и пользовалась ее полным доверием.
— Не беспокойся за него, когда он со мной, — говорила Шахла. — Я не спущу с него глаз. Пусть едет, раз ему так хочется.
И Лабибе удалось убедить мать Мухсина. Та немного поколебалась, но, уступая настояниям Шахлы, в конце концов согласилась и отпустила сына.
Мухсин подслушивал за дверью, и сердце его трепетало от страха и надежды. Как только он понял, что мать дала разрешение, он с радостными воплями стал носиться по всему дому, требуя свой новый костюм и сообщая каждому встречному, и служанкам и певицам, что тоже едет на свадьбу.
В глубине своего маленького сердца он сохранил к Шахле чувство, сильнее простой благодарности, глубокое чувство, которого он тогда еще не понимал.
Когда экипаж с ансамблем остановился перед домом, в котором происходила свадебная церемония, уже наступил вечер. Напротив дома была выстроена большая беседка, освещенная светильниками и лампами, разукрашенная треугольными и квадратными флажками, красными, желтыми, зелеными. По обеим сторонам дороги, ведущей к дому, стояли прямые ряды газовых фонарей, делая ее чем-то похожей на аллею сфинксов около карнакского храма.
В беседке на стульях, скамейках и деревянных табуретках сидели многочисленные гости, имена которых были известны одному лишь Аллаху. Даже устроители свадьбы не разделяли его осведомленности. Лишь немногие из присутствующих получили приглашение, большинство же пригласили себя сами и не имели представления даже об имени невесты.
Официанты и лакеи в черных фраках сновали среди собравшихся, разнося на огромных подносах бокалы розового шербета. Гости протягивали руки к угощению, стараясь поскорее урвать свою долю.
В углу беседки устроился военный оркестр. Барабаны, флейты и медные трубы оглушали присутствующих на этом великолепном торжестве.
Как только певицы подъехали к дому, в толпе поднялось необычайное волнение. Два лакея бросились к экипажу, чтобы помочь «знаменитой госпоже» выйти.
Торжественной, величавой поступью, сверкая своими уборами и драгоценностями, из экипажа вышла Шахла. Золотые ожерелья, звенящие ножные браслеты и шелковое платье, расшитое золотыми нитками и блестками, — все сверкало на ней в ярком свете ламп, словно то была не женщина, а спустившаяся на землю ослепительная звезда.
Госпожа Шахла подобрала полы изара и тщательно закуталась в него. Оглянувшись на участниц ансамбля, она велела им следовать за собой. Певицы взяли свои инструменты, и, горделиво покачиваясь, госпожа Шахла направилась к дому. За нею шел маленький Мухсин в нарядном праздничном костюме.
Заметив, что все его подруги несут инструменты: Нагия — лютню, Хафиза — барабан-дарбуку, Сельма — бубен, Мухсин готов был расплакаться: он тоже желает нести какой-нибудь инструмент! Разве он не такой же музыкант, как они все?
Тщетно старалась Шахла успокоить и отвлечь мальчика. Наконец она велела дать ему кастаньеты и, ласково улыбаясь, сказала:
— На, понесешь кастаньеты, малыш. Это как раз тебе по росту.
Она хотела взять Мухсина за руку, но мальчик наотрез отказался. Он пойдет за ней, как полагается участнику ансамбля. Только так, и не иначе!
Наконец Шахла со своей свитой, предшествуемая слугами и лакеями, подошла к подъезду. Гости провожали ее восхищенными взглядами, улыбками и комплиментами; в толпе то и дело слышались игривые шутки и остроты.
— Эй, посторонись, дай взглянуть!
— Ну и ну! Просто загляденье!
— Взгляни на нас хоть разок, красавица!
— Эй, ты, не толкайся! Ха-ха-ха!
Возгласы не смолкали, пока певицы не скрылись за дверью.
Госпожа Шахла вошла в дом и очутилась в большом зале, полном женщин в роскошных туалетах, усыпанных драгоценностями.
Как только певица появилась на пороге, к ней подошли устроительницы торжества и мать новобрачной. Они встретили Шахлу подобающими знаменитой певице почестями и провели ее к широкому помосту, покрытому шелковыми подушками и мягкими тюфячками; подушки образовали круг, в центре которого возвышалось кресло, предназначенное госпоже Шахле.
Мухсин привлек к себе взоры всех собравшихся, и мать невесты спросила Лабибу:
— Это твой сын, да будет над ним имя Аллаха?
Но мальчик не дал Шахле ответить и быстро произнес тоненьким голоском, указывая на кастаньеты, которые держал в руках:
— Нет! Я из ансамбля!
Услышав, как важно и гордо он произнес эти слова, все весело засмеялись. Мать невесты хотела поцеловать Мухсина, но он спрятался за спины певиц. Заняв свои места на подушках, девушки стали настраивать инструменты, болтая между собой.
Слепая Сельма расспрашивала, правда ли, что хозяева дома так богаты, как о них говорят, и верно ли, что у них каждый день едят гусей и сдобные булки. Ее подруги критически осматривали все уголки комнаты. Их взоры притягивал воздвигнутый посреди зала балдахин, обшитый белым шелком. Под ним стояло роскошно убранное ложе новобрачных. Освещенный светильником купол балдахина тоже был подбит белым шелком и походил на небесный свод. С купола свешивалось множество гирлянд жасмина, померанца и белых роз.
Жених с невестой еще не прибыли, так что певицам пришлось пока ограничиться критикой гостей. Торжественное начало указывало на то, что свадьба действительно будет пышной. Лютнистка Нагия воскликнула:
— Да, видно, это и вправду люди с деньгами. Не мешало бы им угостить нас хорошими сигаретами! Ведь дым увеселяет сердце.
— Тише ты, глупая! — шепотом остановила ее Шахла. — К нам идет мать невесты.
Хозяйка дома подошла к Шахле и учтиво спросила, не может ли она оказать любезность и спеть, пока накрывают столы, хоть одну песню. Гостям не терпится ее послушать.
— С удовольствием, — вежливо ответила певица. — Я к твоим услугам, ханум. Но мои девушки просят сигарет, а мне бы хотелось выпить чашечку кофе без сахара. Малышу, имя Аллаха над ним…
— Мне то же самое, что и им! — перебил ее Мухсин.
— Сигарет? — укоризненно воскликнула Шахла. — Все, что хочешь, только не это! Как тебе не стыдно, Мухсин! — Она быстро повернулась к хозяйке дома и шепнула: — Ему — бокал шербета.
— И только? — удивилась хозяйка. — Гость дорогой, а просьба дешевая. Пожалуйста, сестрица, сию минуту! Послушай, госпожа Шахла, прошу тебя, не церемоньтесь! Наш дом — ваш дом, требуйте, чего пожелаете! Спой нам сегодня так, чтобы мы всю жизнь тебя вспоминали. Блистай, сверкай, звени! Пусть этот вечер будет самым лучшим в нашей жизни.
И она быстро удалилась, спеша исполнить просьбу певиц.
Подняв глаза, Шахла окинула взглядом собравшихся. Все с нетерпением и восхищением смотрели на все. Певица улыбнулась, и сейчас же послышался чей-то громкий голос:
— Госпожа Шахла, спойте, пожалуйста, песню: «Возлюбленный скрылся, и сердце мое растаяло».
Шахла кивнула, выражая согласие. Женщины смеялись, кто игриво, кто одобрительно, а кто удивленно и укоризненно: все старались рассмотреть ту, у которой хватило смелости громко произнести: «Возлюбленный скрылся, и сердце мое растаяло».
Прошел час, а певицы все еще настраивали инструменты, дымили сигаретами, пили кофе, освежались шербетом, болтали и сплетничали. Они явно старались вызвать у слушательниц скуку и нетерпение. Это было одним из основных правил представительниц их профессии. Быть может, единственное искусство, которым египетские певицы владеют в совершенстве, это удивительная способность выводить слушателей из терпения, заставляя их часами ждать.
Но никому так не надоело бесконечное ожидание, как маленькому Мухсину. Он был новичком в ансамбле и не понимал, зачем они медлят.
Полный усердия, он хотел, чтобы певицы поскорее запели.
— Почему они молчат? — простодушно спросил он Шахлу. — Когда же мы наконец будем петь? Ведь люди уже давно нас просят.
Шахла ласково, с сожалением взглянула на Мухсина, как смотрят на наивного простачка. Словно доверяя мальчику профессиональную тайну, она нагнулась к нему и шепнула:
— Это и есть наше ремесло, глупыш! В этом весь секрет успеха. Чем больше ты изводишь слушателей, тем скорей они попадаются на твою удочку.
— Прав тот, кто сказал: «Уметь изводить — это целое искусство», — добавила Хафиза, разглаживая кожу барабана, чтобы потуже натянуть ее.
— Верно! — подтвердила Шахла и придвинулась к Хафизе, чтобы та зажгла ее сигарету.
Наконец певица решила, что по всем правилам пора начинать концерт, и велела девушкам взять в руки инструменты. Но время было упущено: хозяйка дома объявила, что столы накрыты.
Госпожа Шахла жестом приказала снова положить инструменты и с улыбкой произнесла:
— Благодать пришла от тебя, а не от меня.
Мать невесты пригласила к столу одну Шахлу: по ее словам, там было тесновато и остальным не хватит места. Она предложила прислать угощение в зал. Им принесут сюда большой поднос со всевозможными яствами, такими же, как на столах, даже лучше, и они спокойно поедят вдали от шумной толпы.
Госпожа Шахла приняла это предложение, но попросила хозяйку позволить ей взять с собой маленького Мухсина. Хозяйка согласилась и сказала, пытаясь поцеловать мальчика:
— Конечно, сестрица, возьми его.
Но Мухсин и на этот раз отказался покинуть своих подруг и в ответ на все уговоры только кричал:
— Нет! Не надо! Не хочу! Не пойду!
Шахла вспомнила, что обещала матери Мухсина не спускать с него глаз, и продолжала настаивать.
— Я тебе говорю, идем со мной, — прикрикнула она. — Там подано много вкусных вещей!
— Не хочу вкусных вещей! — упрямо кричал Мухсин, цепляясь за ручки кресла, чтобы его не увели насильно. — Хочу есть здесь, вместе с ними.
В эту минуту появились две служанки с огромным подносом и поставили его на пол перед певицами. На подносе красовалась большая миска кускуссу[36], жареная индейка, фрикадельки, кебаб и множество других блюд из мяса и овощей, а также всевозможные сладости, печенье и фрукты.
Мухсин тотчас же принялся за еду, ни на кого не обращая внимания.
Шахла колебалась, не зная, как ей быть, и вдруг приняла решение. Она извинилась перед хозяйкой дома, что не пойдет к столу, села на пол рядом с Мухсином и тоже занялась едой.
Вдохнув аромат жареной индейки, слепая Сельма попросила подруг успокоить ее и подтвердить, что это действительно индейка.
Певицы начали с кускуссу. Но оказалось, что служанки забыли принести ложки. Сельма протянула руку и попросила:
— Дайте мне ложку, сестрицы.
Мухсин, с наслаждением поглощавший лакомство, ответил:
— Есть только вилки! Возьми вилку.
— Вилку? — недоумевала слепая. — А чем же ты будешь есть кускуссу?
— Вилкой, — быстро ответил Мухсин и улыбнулся. — Мы все так едим. Ешь и ты, как мы.
— Кускуссу — вилкой! — сердито пробурчала Селима. — Вот еще выдумал. Не шути, ради пророка, Мухсин! Дай мне скорее ложку, и Аллах вознаградит тебя. Стыдись! Сейчас не время для шуток. Давай ложку.
— Он же тебе сказал, что ложек нет, — с напускной суровостью сказала Шахла. — Возьми вилку и молчи. Ешь как все!
Сельма протянула руку и взяла вилку, продолжая ворчать.
— Как это есть вилкой? Разве это годится для кускуссу?
Слепая опустила вилку в миску так, словно перед ней был кусок мяса, и, конечно, не зацепила ни крупинки. Поднеся вилку ко рту, она убедилась, что на ней ничего нет. Ее подруги расхохотались, но громче и веселей всех смеялся маленький Мухсин.
— Посмотрите, — кричал он, — она не умеет есть кускуссу вилкой!
Он хотел научить Сельму держать вилку так, чтобы захватывать ею крупинки, но певицы жестами попросили его не делать этого. Нагия громко сказала, подмигивая ему:
— Оставь ее! Разве она некрасиво ест? Чем плохо?
И шепнула Мухсину на ухо:
— Если она будет так есть, то, клянусь Аллахом, не подберет за весь вечер и десяти крупинок. Оставь ее, ради пророка, Мухсин! Посмотрим, что она будет делать. Это забавно, дай нам немножко посмеяться!
Мухсин согласился и прикрыл рот рукой, сдерживая смех, но потом снова взглянул на Сельму и простодушно сказал:
— Значит, она совсем не будет есть? Ты не будешь есть с нами, Сельма? Ведь это очень вкусно. Надо, чтобы ты тоже ела. Я тебе помогу, Сельма.
И он начал учить слепую подбирать кускуссу вилкой.
Шахла молча, пристально наблюдала за ним.
— Какое у тебя доброе сердце, Мухсин! — с чувством сказала она.
К полуночи веселье и шум были в полном разгаре. Ансамбль исполнил несколько арий и песен, перемежая их длительными паузами. Восхищенные слушательницы окружали певиц, подобно звездочкам вокруг полумесяца на египетском национальном флаге. Все внимательно слушали. Но это отнюдь не значит, что женщины не выражали своих чувств, — наоборот, возгласы восхищения и восторга иногда даже заглушали пение. На всех лицах было одинаковое выражение, все сияли от радости. Так действовала на них музыка. Она заставляла их души сливаться воедино; казалось, что звуки, которым они внимали, обладают божественной силой, превращающей всех в одно существо.
Вскоре после полуночи к госпоже Шахле подошла одна из женщин и шепнула певице на ухо несколько слов, которые та вполголоса немедленно передала остальным. Певицы мгновенно приосанились, лица их приняли серьезное, озабоченное выражение. Они подняли свои инструменты над головой, как поднимают оружие воины, услышав приказ о наступлении.
Вдруг послышались резкие протяжные возгласы, и появилась невеста. Она была в белом шелковом платье, на ее голове сверкала диадема. За ней следовали родители и родственницы. Слева от невесты шли служанки. Они разбрасывали во все стороны соль и кричали:
— Кто любит пророка, пусть молится о нем!
Горделиво покачиваясь, невеста взошла на возвышение, села и, развернув платок, принялась складывать в него разбросанные гостями свадебные деньги. Оркестр гремел, наполняя комнату страшным шумом.
Появился мужчина, возвещая о прибытии жениха, а за ним в дверях показался и сам новобрачный. Он с улыбкой кивнул сопровождавшим его товарищам, которые остались стоять у дверей харима[37], в надежде увидеть лицо невесты. Однако это не мешало им заглядываться на других хорошеньких женщин и улыбаться им.
Жених прошел между женщинами, которые пожирали его глазами и шепотом обменивались своими впечатлениями. Дойдя до возвышения, он остановился и смущенно приподнял белое шелковое покрывало, ниспадавшее с диадемы невесты.
Все вытянули шеи и, затаив дыхание, поднялись на цыпочки в почтительном молчании. Музыкантши тоже не спускали с жениха глаз.
Но вот жених откинул покрывало, улыбнулся и, склонившись к руке невесты, поцеловал ее. Затем он взошел на возвышение и сел рядом с ней.
Раздались радостные, ликующие крики, восторженные восклицания. Певицы запели громче.
Внезапно послышалось щелканье кастаньет, и на середину зала выбежала полуобнаженная, ослепительная в своем золотистом наряде Шахла.
Зал мгновенно затих, наступила полная тишина. Изумленные и зачарованные гости впились глазами в танцовщицу, следя за плавными движениями ее прекрасного стана, нежного живота и грудей, подобных спелым плодам. Все тело Шахлы ритмически двигалось и извивалось в такт ударам барабана и бубна.
Но самый большой восторг выражали детские глаза Мухсина. Он не впервые видел, как танцует Шахла. Ему и раньше случалось любоваться ее танцем. Но сейчас, когда все восторженно глядели на танцовщицу, Мухсин в первый раз почувствовал гордость и счастье оттого, что он с ней знаком, что живет с ней под одной крышей. Ведь он даже участник ее ансамбля!
Шахла еще не кончила танцевать, а хозяева дома, родственники и гости уже подходили к ней и прикладывали к ее лбу золотую монету — гинею или бинту.
Когда голова Шахлы склонялась под тяжестью золота, она снимала монеты платком, чтобы можно было прикладывать к ее лбу все новые золотые.
Те, у кого не было золота, — рассыпали по полу мелкие монеты, и певцы вместе с лакеями, слугами и служанками бросались их подбирать.
Около двух часов ночи, насладившись пением и танцами, новобрачные выразили желание удалиться в свою опочивальню и под руку сошли по ступенькам возвышения. Госпожа Шахла и другие певицы встали, высоко подняв над головой свои инструменты, за ними выстроились все гости.
Шествие двинулось под приветственные крики и восклицания. Новобрачные прошли в опочивальню и заперли за собой дверь.
Смолкли последние приветственные пожелания, и гости стали расходиться. Снова поднялись шум и суета. Все торопились подойти к хозяевам дома и пожелать им благословения Аллаха.
— Да пошлет Аллах счастье всем невинным девушкам! — говорили они.
Свадьба кончилась. Хозяева и гости осыпали госпожу Шахлу комплиментами по поводу ее успеха и всеобщего восторга, который она вызвала в эту незабываемую ночь.
Опьяненная успехом, певица, весело напевая, пробиралась в толпе к своим подругам. Уже собираясь выйти из дома, она вдруг вспомнила о Мухсине и испуганно ударила себя по лбу:
— О, горе! О, беда! Где же Мухсин, детки?
Увлекшись проводами новобрачных в опочивальню, все забыли о бедном маленьком Мухсине, и никто не подумал, что уже больше двух часов, а ребенок не может бодрствовать всю ночь.
Шахла тревожно и горестно осматривалась, ища Мухсина, и наконец нашла его. Он лежал прямо на полу, забившись под кресло, и слегка похрапывал во сне. Певица быстро схватила мальчика на руки и осыпала его лицо поцелуями.
Мухсин открыл глаза, узнал госпожу Шахлу, и сон мгновенно покинул его. Ресницы его дрогнули, лицо вспыхнуло, сердце забилось сильнее. Он вырвался из ее объятий и соскочил на пол.
Прошло много лет, но время не изгладило из памяти Мухсина того счастливого сладостного мгновения, когда, открыв глаза, он увидел себя на руках у госпожи Шахлы, покрывавшей его поцелуями. Позже Шахла волею судьбы вышла замуж за хаджи Ахмеда аль-Мутайиба, и мальчик почувствовал печаль и разочарование, словно простился с какой-то смутной мечтой.
Душа его была полна тоски, хотя он и не понимал ее причины.
Время летело незаметно.
Мухсин не пел, и Санния не играла на рояле. Оба задумчиво молчали, опустив головы. Лицо Саннии было серьезно, Мухсина мучили страх и сомнения.
Дело в том, что, кончив рассказывать о своем раннем детстве, Мухсин, без всякой связи с предыдущим, повинуясь внезапному порыву, сказал Саннии, что ее шелковый платок не пропал и не унесен ветром. Он у человека, который постоянно носит его при себе, бережет и дорожит им.
Имя этого человека Мухсин не назвал и, несмотря на настойчивые просьбы девушки, упорно отмалчивался.
Потеряв надежду что-нибудь у него выпытать, Санния старалась отгадать, кто бы мог хранить у себя ее платок? Время от времени она просительно посматривала на Мухсина, терзаясь недоумением и любопытством. Наконец она подняла голову и крикнула, потеряв терпение:
— Так ты не скажешь, у кого мой платок?
Но гнев ее быстро прошел, и Санния чарующе улыбнулась.
— Почему ты не хочешь сказать? И тебе не стыдно? — укоризненно спросила она.
Мухсин молчал.
— Ты, конечно, знаешь, кто это?
Мальчик вздрогнул и, запинаясь, пробормотал:
— Знаю?.. Кого?..
Не заметив его волнения, девушка задумчиво проговорила:
— Ты мне только что говорил, что платок мог упасть и не к вам на крышу.
Мухсин успокоился, ему удалось ввести ее в заблуждение.
— Да, конечно, мог, — лукаво улыбаясь, подтвердил он.
— Хорошо, — продолжала она. — Но на чью же крышу он тогда упал?
Вдруг Санния быстро поднялась и подошла к окну. Она выглянула на улицу, внимательно посмотрела на кофейню хаджи Шхаты и прошептала:
— Может быть… Нет, вряд ли… А вдруг?..
Потом она взглянула на окна нижнего этажа соседнего дома и тихо проговорила:
— Под вами есть открытое окно…
И хотя Мухсин не понимал, зачем она встала и подошла к окну, сердце его сжалось от внезапной тоски.
В эту минуту в дверях показалась Заннуба.
Вероятно, она на самом деле была у портнихи или еще где-нибудь очень далеко — после ее ухода прошло немало времени. Однако ее план, по-видимому, не удался, так как Мустафа-бек все еще сидел перед кофейней хаджи Шхаты, не отходя от нее ни на шаг. Заннуба с порога заметила, что Санния смотрит в окно, и, не сдержавшись, сердито крикнула:
— Зачем ты торчишь у окна?
Девушка вздрогнула и оглянулась. Увидев Заннубу, она пробормотала:
— Ах, это ты, тетя? Уже вернулась?
Заннуба овладела собой.
Войдя в комнату, она сняла изар, положила его на стул и спокойно спросила:
— Ну, что, кончился ваш урок?
— Мы сегодня лентяйничали, — ответила Санния, отходя от окна и садясь в кресло… — Все время болтали. А ты, тетушка, где была?
Заннуба смешалась и кратко ответила, явно уклоняясь от разговора на эту тему:
— У портнихи.
— Все время?
— Да, все время.
Говоря это, она вспомнила полчаса, о которых не упомянула, проклятые полчаса, проведенные ею на улице Селяме, когда она расхаживала взад и вперед перед кофейней. А тот дурень даже не взглянул на нее!
Мухсин стоял неподвижно, облокотившись на рояль. Он спрашивал себя: поняла ли что-нибудь девушка? Стоило ли вообще говорить о платке? Как подействовал на нее его рассказ? Зачем она вдруг подошла к окну? Что это значит? Во всем этом столько непонятного! Как разобраться во всей этой таинственности? Загадочное поведение Саннии начинало его пугать.
Вошла чернокожая служанка и доложила о приходе Мабрука. Вслед за ней появился и сам обладатель этою имени в своем праздничном кафтане. Бросив на него презрительный взгляд, Заннуба спросила:
— А ты чего сюда пожаловал?
Мабрук, который вошел в комнату очень торжественно, растерялся, кашлянул и многозначительно произнес:
— Я пришел вам сказать…
— Ну, что же ты нам скажешь? — насмешливо перебила Заннуба.
Мабрук смущенно молчал. Он жалобно посмотрел На Саннию, но не получив у нее поддержки, стал беспомощно озираться по сторонам. Заннуба следила за каждым его движением.
— Погляди, Сусу, — воскликнула она наконец. — Он не может слова вымолвить и ведет себя точно шут на свадьбе.
Мабрук выпрямился, откашлялся и, обернувшись к Заннубе, повторил:
— Я пришел вам сказать…
Но Заннуба уже потеряла терпение.
— Мы это уже слышали! — крикнула она.
Наконец бедняга набрался храбрости и пробормотал:
— Ведь ты не даешь мне договорить…
— Говори, сообщи, пожалуйста, свою важную новость, говори же, — насмехалась Заннуба.
Мабрук помолчал, поглядывая то на нее, то на Саннию, и вдруг выпалил:
— Ужин!
Заннуба разразилась таким насмешливым хохотом, что Мабрука прошиб холодный пот.
— И это все? — спросила она. — О, горе! И для этого твоя милость облачилась в выходной кафтан, разрядилась на двадцать четыре кирата? Только ради этого важного сообщения?
Саннии тоже стало смешно, но, увидев, что Мабрук совсем запутался, она побоялась еще больше его сконфузить. Желая помочь слуге и выручить его из беды, она ласково сказала:
— Клянусь Аллахом, Мабрук в своем кафтане настоящий деревенский староста.
Мабрук приблизился к девушке и, кашлянув в широкий рукав, серьезно заявил:
— Поверь, ради Аллаха, Санния-ханум, в свое время я и был деревенским старостой.
Несмотря на свою подавленность, Мухсин не выдержал и расхохотался. Заннуба подняла голову и насмешливо спросила:
— Когда же это было, о свет моего глаза?
Мабрук подмигнул ей, прося замолчать, но она продолжала, наслаждаясь своей местью:
— В свое время ты был мужиком на скотном дворе. Ложился и вставал, жил и спал вместе с осленком, теленком и буйволом. Это мы привезли тебя в город, обтесали и обучили. Мы научили тебя прилично жить и сделали человеком.
Мабрук понял, что заврался. У него был такой растерянный вид, что все снова рассмеялись. Но Санния опять сжалилась над ним.
— Нет, тетя, не говори этого, — возразила она. — Клянусь Аллахом, Мабрук очень похож на старосту из папиной деревни, но только наш староста носит очки…
Услышав это, Мабрук снова обрел самоуважение.
— Клянусь господином нашим аль-Хусейном, — заявил он, — у меня тоже, без шуток, есть очки!
Все снова рассмеялись.
— Очки! — воскликнула Заннуба. — Да благословит тебя Аллах! Что тебе с ними делать? Будь ты грамотный, мы подумали бы, что они тебе нужны для чтения газет. Ведь у тебя даже чересчур зоркие глаза! — ехидно добавила она.
Но Мабрук не обратил на Заннубу никакого внимания. Он смотрел только на Саннию.
— Санния-ханум, поверь мне! Клянусь бородой пророка, я тоже был старостой в очках! — уверял он.
На этот раз даже Санния не выдержала и громко рассмеялась.
— Дурень! — сказал Мухсин, подходя к Мабруку. — Староста без очков лучше. Ведь у него глаза здоровые.
Но переубедить Мабрука было невозможно. Он решительно отказался слушать подобные речи и, снова взглянув на Саннию, сделал жест, означавший:
— Не верь никому, кроме меня!
Наступила пятница — день отдыха и досуга. Ханфи-эфенди и весь «народ» собрались в столовой и томились в ожидании хорошего обеда, который полагался в этот радостный день. Как только «председатель» Ханфи услышал крик муэдзина, призывающий с минарета мечети Ситти Зейнаб на соборную молитву, он немедленно приложил руку к животу и издал вопль, оповещая всех, что страшно голоден. Вскоре о том же заявил юзбаши Селим, а за ним и Мухсин.
Один только Абда упрямо не сознавался, что хочет есть. Он спорил с ними и ласково всех успокаивал. Словно проповедник в мечети, уговаривал он их вооружиться терпением и смирить свою плоть, если они хотят как-нибудь прокормиться и дожить до конца месяца.
«Народ» ненадолго умолк. Чтобы забыть о голоде, Ханфи-эфенди принялся разгуливать по квартире, переходя из комнаты в комнату. Вдруг он спросил:
— О люди, а где же Мабрук?
— На кухне, — уверенно ответил Селим. — Сегодня мы, вероятно, будем есть чечевицу с его джуббой[38].
— С его джуббой и кафтаном! — охая и потирая живот, простонал Ханфи.
— Да, эфенди, с его кафтаном и тюрбаном, — гневно воскликнул Абда. — А чего хотелось бы вашей милости? Видно, ты рассчитываешь на жареную индейку?
— Тише! — поспешно вмешался юзбаши Селим, тоже прикладывая руку к животу. — На слове «индейка» теперь лежит запрет! Оно опасно! Остерегайся его! Забудь о нем!
Все снова помолчали. Потом Ханфи печально сказал:
— Клянусь Аллахом, сегодня мы не увидим никакой еды!
— Верно, — подтвердил Селим. — Я не слышу звона посуды и не чувствую никаких запахов.
— Я вам говорю, будет чечевица! — раздраженно вторил Абда.
— Клянусь Аллахом, — сказал «председатель» Ханфи, — в кухне нет ни чечевицы, ни индейки, ни Мабрука.
— Как! Мабрук не на кухне? — тревожно воскликнул Абда.
Все немедленно ринулись в кухню. Ко всеобщему удивлению, там никого не оказалось. Принялись искать Мабрука во всех комнатах, в большой спальне, под кроватями и даже под стульями, но он бесследно исчез, В квартире не было никого, кроме них самих да Заннубы, сидевшей в своей комнате. С тех пор как ее отстранили от хозяйства, она ни во что не вмешивалась.
— Куда же он девался? — спросил Селим. — Ведь наступило время обеда и соборной молитвы.
— Может быть, он пошел помолиться? — задумчиво произнес Абда.
— Машалла! — гневно воскликнул Селим. — Он молится, а мы здесь должны поедать друг друга! Этот дурак молится, не приготовив обеда. Что же прикажете нам, насыщаться его молитвой?
— Вероятно, он молится всемогущему Аллаху, чтобы он ниспослал нам с неба пару вкусных блюд, — саркастически сказал Ханфи.
Абда вскрикнул, словно внезапно разгадал причину таинственного исчезновения слуги.
— Слушайте! Слушайте! Я, кажется, понял! Я знаю, куда ушел Мабрук. Он увидал, что на обед требуются деньги, ну, конечно же, на обед нужно много денег. Это очевидно! На что, например, он купит спички?..
— Значит, — насмешливо заметил Ханфи, — коробка спичек ценой в миллим[39] лишила нас обеда?
Абда жестом заставил его замолчать и продолжал:
— Я только хочу сказать, что обед стоит дорого, больше ничего. Это всем ясно. И вот Мабрук, как человек разумный и сообразительный, решил сэкономить и угостить нас сегодня вместо обеда, например, селедкой. Какого вы мнения о селедке? Разве это не замечательная идея?
— Это твое заключение как главного инженера или?.. — спросил Ханфи.
— …или он действительно пошел за покупками? — подхватил Селим.
Не успел он договорить, как дверь распахнулась и появился Мабрук.
Братья радостно бросились к нему, словно встречая посланца неба. Но сейчас же все испустили горестный вопль: Мабрук явился, как говорится, «с пустым мешком и без гроша». Он не принес ни чечевицы, ни селедок. Одну только вещь принес Мабрук: на его носу торчали очки.
С минуту он молча стоял на месте, поглядывая через очки на изумленный «народ». Потом подошел к Абде и сказал, протягивая на ладони сорок пять больших пиастров.
— Я разменял гинею, которую ты дал мне вчера. Вот остаток. Возьмите ваши деньги. Я отказываюсь вести хозяйство. Денег до конца месяца, конечно, не хватит, но у вас есть владыка, имя которого — Великодушный.
Абда изумленно открыл рот, но не произнес ни слова. Он долго смотрел на слугу, потом обернулся к братьям и снова поглядел на Мабрука. Наконец он проговорил, рассматривая сдачу с гинеи:
— Что это ты такое болтаешь?
Один только Мухсин догадывался, в чем дело, и наслаждался этой сценой. Он взглянул на очки Мабрука и, улыбаясь, шепнул ему:
— Вот теперь ты настоящий староста в очках.
Все еще не опомнившись от удивления, Абда то разглядывал сдачу, то смотрел на Мабрука. Наконец Селим хлопнул его по плечу, заставив очнуться, и насмешливо произнес:
— Господин-то оказался не лучше госпожи! Полюбуйся на свое новое «правительство» и на наш блестящий бюджет.
Пожав плечами, Мабрук беззаботно заявил:
— Мой отец не был «правительством», моя мать не была «правительством», и я вам не говорил: назначьте меня «правительством». Вот ваши деньги. Освободите меня, ради Умм-Хашим, от такой ответственности.
Разочарованный Абда все еще озадаченно смотрел на Мабрука и наконец воскликнул:
— Это моя вина! Я ошибся. Я думал, что он человек! Видно, правильно говорят, что слуга так и останется слугой.
Но Мабрук не обратил на эту тираду никакого внимания. Он отошел в сторону и занялся протиранием своих очков, пользуясь для этого, как Ханфи-эфенди, прозрачной папиросной бумагой.
Не глядя на него, Абда продолжал:
— Да, права и народная поговорка: «Даже пальцы на руке друг на друга не похожи». Я не должен был этого забывать. Будь ум и нрав у всех одинаковый, жизнь была бы совсем другой.
Он хотел развить свою мысль, но Селим снова ударил его по плечу и сказал, указывая на Мабрука, всецело занятого очками:
— Не морочь себе голову философией! Наш приятель сейчас пребывает в другом мире. А что было, то прошло.
Абда повернулся к Мабруку и, увидев, чем занимается слуга, опять пришел в ярость.
— А этот осел сидит себе и полирует свои дурацкие очки! — крикнул он. — Пошел вон! Убирайся с моих глаз, не то сегодняшний день станет для тебя черным, как деготь.
Мабрук поднялся и спокойно сказал, направляясь к двери:
— Да, без шуток, ты прав. Ведь сегодня пятница, в этом дне есть несчастный час.
— Говорят тебе, пошел вон! Уходи! — закричал Абда. — Я не желаю тебя видеть!
Мабрук надел очки и посмотрел на него.
— Хорошо, — сказал он. — Но, с твоего позволения, зачем так сердиться и портить себе кровь? Перестань гневаться — и кончится ссора.
И он вышел, провожаемый яростными взглядами Абды.
Наступило молчание, которое нарушил Селим.
— Что же теперь делать? — спросил он.
Но Абда не ответил, погруженный в размышления. О думал о том, как выпутаться из затруднения. Опыт оказался неудачным, и он не сомневался, что Заннуба злорадствует и издевается над ним, чувствуя себя победительницей. По-видимому, придется снова обратиться к ней, но что лучше: ее ад или рай этого проклятого Мабрука? Как вернуться к Заннубе, не покрыв себя позором? Как, не унижаясь, признать свое поражение и просить сестру уладить дело с их пропитанием до конца месяца?
Но Аллах, по-видимому, не хотел сокрушать гордыню Абды: ведь Аллах часто нарочно создает положения, помогающие его созданиям.
В дверях с озабоченным видом появилась Заннуба. По-видимому, она собиралась сообщить нечто важное, но не решалась.
Абда поднял голову и посмотрел на сестру. Он не произнес ни слова, но во взгляде его не было гнева.
Заннуба проговорила скороговоркой:
— У соседей испортилось электричество.
Абда недоумевающе смотрел на нее, словно спрашивая, какое им до этого дело. Заннуба торопливо рассказала, что соседи, семья доктора Хильми, боятся оказаться вечером без света и хотят позвать электромонтера, чтобы починить проводку. Но сегодня пятница, и они опасаются, что ни один монтер не согласится прийти. Она, Заннуба, сказала им, что Абда уже почти инженер и может зайти к ним, чтобы исправить повреждение. Он сделает это так хорошо, что не нужно будет звать монтера и хлопотать из-за подобного пустяка.
Абда так быстро вскочил, словно его ударило током. Он не спускал глаз с Заннубы. Было совершенно ясно, что он в одно мгновение простил ей все грехи.
— Пойдем сейчас же? Немедленно?
— Сейчас или после обеда, — все равно.
Абда торопливо прошелся по комнате, заглядывая во все углы.
— Где молоток? Где клещи? Где гвозди? Где…
Новость, которую принесла Заннуба, не особенно обрадовала Селима. Он следил за взволнованным Абдой, с которым произошла такая разительная перемена, и усиленно покручивал усы, стараясь казаться спокойным. В его взгляде были ирония и зависть. Видя, что Абда торопливо разыскивает инструменты, он насмешливо сказал:
— Не спеши! Не спеши! Поспешность — от дьявола.
Абда искоса взглянул на него.
— Будь добр, осчастливь нас своим молчанием, — проговорил он.
— Ты явишься к ним как раз во время обеда, — раздраженно продолжал Селим.
Абда ничего не ответил. Но Ханфи-эфенди сказал, одной рукой протирая глаза, а другой надевая очки:
— Кстати, насчет обеда? Как вы разрешите вопрос о нашем собственном обеде?
Абда не обратил на него никакого внимания.
— А почему у них потух свет? — спросил он Заннубу.
— Фатина, служанка, убирала в зале и ударила щеткой по проводу на стене. Он оборвался и упал.
Немного подумав, Абда решил, что ему лучше отправиться к соседям после обеда. Ведь надо еще приготовиться. Под этим он подразумевал не столько ремонт проводки, сколько свой собственный туалет.
Теперь ему, разумеется, было уж не так трудно показать Заннубе лежавшие на столе сорок пять пиастров и, не унижаясь, намекнуть, чтобы она как-нибудь обошлась этой суммой до конца месяца. Он изложил все это кратко и сурово, чтобы не дать ей возможности попрекнуть его за прошлое и почувствовать, что братья позорно капитулировали.
Увидав эту ничтожную сумму, Заннуба удивленно и укоризненно воскликнула:
— О, горе! И это все, что осталось от гинеи?
— Не о чем много разговаривать, — скрывая раздражение, сказал Абда. — Выкрутись как-нибудь с этими деньгами и избавь нас от забот.
Заннуба молча взяла со стола мелочь и унесла ее в свою комнату. Она решила, что нет смысла препираться, хватит с нее и молчаливого торжества: ее братья просчитались и сами вернулись к ней.
Время подошло к трем часам пополудни, и все заметили, что Абда проявляет необычную для него подвижность. Намылив подбородок, он с полотенцем вокруг шеи и бритвой в руках метался по комнатам, умоляя всех почистить его пиджак и бензином вывести с него пятна. Услышав его мольбы, Мабрук крикнул:
— Будь у нас бензин, нашлась бы и еда!
Абда выбранил его и сердито потребовал, чтобы он помог ему одеться, ведь уже пора идти.
Все смотрели на Абду, не одобряя его чрезмерных забот о своей внешности. Селим молчал, испытывая какую-то смутную досаду. Покручивая усы, он украдкой поглядывал на брата, который, стоя перед зеркалом, пудрился Заннубиной пудрой. По его просьбе она принесла ее из своей комнаты.
Наконец Селим не выдержал. Он посмотрел на Ханфи, который добродушно следил за каждым движением Абды через толстые стекла очков. Подмигнув «председателю», Селим указал на Абду и сказал, принужденно смеясь:
— Можно подумать, что он собирается на свидание.
Ханфи сделал вид, что не слышит, и продолжал смотреть на Абду. Кончив наряжаться, тот тщательно, не торопясь, надел феску и закинул кисточку за правое ухо. Затем он приказал Мабруку поскорее завернуть молоток и клещи в газету. Полушутя, полусерьезно «почетный председатель» ласково осведомился:
— Не нужен ли тебе подмастерье?
— Нет, — отрывисто бросил Абда.
— Чтобы нести инструменты, хозяин? — не отставал Ханфи.
— Нет!
Это второе «нет» прозвучало очень резко и сухо. Ханфи обернулся к Селиму и сказал:
— Все ясно! Он обойдется и без нас!
Войдя в квартиру доктора Хильми, Абда увидел Заннубу, ждавшую его у входа в зал, чтобы провести к месту повреждения. Ступив в комнату, он стал озираться по сторонам, не обращая внимания на сестру, которая показывала ему, где нужно починить проводку. Все двери, выходившие из зала, были заперты, кроме одной, прикрытой лишь наполовину. Эта дверь вела в гостиную, но как Абда ни старался, он никого там не увидел. Наконец он громко, на весь зал, спросил:
— Где лестница? Не найдется ли здесь лестницы?
Его голос звучал властно и повелительно.
Заннуба подошла к полузакрытой двери и крикнула:
— Фатина! Фатина!
Не ожидая появления служанки, она быстро прошла в гостиную. Оставшись один, Абда принялся рассматривать висевшие на стене головы газелей и чучело крокодила над входной дверью. Вдруг его сердце радостно встрепенулось: он услышал звуки рояля.
Абда прислушивался, блаженно улыбаясь, пока появление служанки с лестницей не нарушило очарования.
Взяв лестницу, он приставил ее к стене и полез по перекладинам, спрашивая себя, почему Санния именно сейчас стала играть на рояле? Уж не потому ли, что он здесь? Или это случайность? А может быть, она всегда играет в это время?
И Абда стал придумывать всевозможные аргументы, чтобы опровергнуть последние предположения и обосновать первое. Да, когда она узнала, что он находится в квартире… Все указывает на это!
Вошла Заннуба, чтобы спросить, не нужно ли ему еще чего-нибудь, и посмотреть, как идет работа. В эту минуту рояль умолк, и насторожившийся Абда услышал за полуоткрытой дверью шелест платья и нежный, тихий шепот:
— Тетя!.. А, тетя…
Заннуба направилась к двери, но не успела до нее дойти, как тот же голос ясно и отчетливо произнес:
— Что принести Абде-беку — кофе или шербету?
Заннуба остановилась и обернулась к Абде.
— Санния-ханум спрашивает, что ты будешь пить, кофе или шербет?
Абда прекрасно расслышал слова Саннии, и Заннубе незачем было их повторять. Возможно, она это сделала, чтобы подольститься к нему.
Услыхав, что Заннуба назвала Абде ее имя, Санния тихонько засмеялась и с деланным смущением проговорила:
— Тетя… Как тебе не стыдно!
Прежде чем Абда успел ответить, девушка отскочила от двери и скрылась. Вдали мелькнуло ее платье фисташкового цвета, и Абде показалось, что все мгновенно окрасилось в этот восхитительный цвет.
Очнулся он от нахлынувших на него грез, только услышав голос Мухсина, который вышел из гостиной и небрежно спросил Заннубу, починен ли уже провод. Удивленный Абда мрачно посмотрел на него.
— А ты что здесь делаешь? — холодно и резко спросил он.
— Урок! — отрывисто бросил Мухсин.
— Какой урок?
— Урок игры на рояле.
Абда помрачнел. Впечатление от только что промелькнувшего сладостного мига, от музыки, звука нежного голоса, прошептавшего его имя и предложившего угощение, было испорчено.
Он нахмурился и хотел что-то ответить, но вдруг снова послышался тихий шорох и за дверью опять мелькнуло обольстительное зеленое платье. Зазвучал нежный, мягкий, кокетливый голосок:
— Мухсин! Куда ты ушел? Почему ты сбежал с урока?
— Я здесь, Санния-ханум, сейчас приду! — ответил Мухсин, направляясь к двери. Он обернулся к Абде и сказал насмешливо и злорадно:
— Смотри почини как следует! И берегись, как бы тебя не ударило током.
Абда метнул на него с лестницы яростный взгляд, но Мухсин уже скрылся за дверью. Разгневанный Абда снова услышал звуки рояля. Чувствовалось, что за инструментом зрелый пианист. Абда внимательно прислушивался. Внезапно нежные мелодичные звуки оборвались и вместо них раздались отрывистые и робкие. Так мог играть только начинающий ученик. Через мгновение Абда услышал легкий шелест одежды и разглядел через неплотно прикрытую дверь то же зеленое платье. Он застыл, устремив взгляд на дверь и вдруг что-то ударило его, словно он дотронулся до оголенного электрического провода. Сердце его встрепенулось и бешено забилось: его глаза встретились со взглядом черных глаз, прекраснее которых он никогда не видел.
Платье прошелестело еще раз, что-то неописуемо прекрасное мелькнуло перед очарованными глазами Абды и скрылось.
Придя в себя, счастливый, опьяненный успехом, Абда задумался над тем, почему Санния так часто проходит мимо. Не нарочно ли она это делает?
Его лицо и глаза сияли, он был полон необычайной энергии. Подняв лестницу, Абда переставил ее на другое место и прямо взлетел по ней, подобно сердцу, стремящемуся навстречу любви.
Абда вернулся домой перед заходом солнца, провозившись с работой у соседей как можно дольше. Увидев его, остальные члены семьи были крайне удивлены. Таким кротким, любезным и веселым они его никогда не видели. Он расхаживал по комнатам и ласково шутил с Ханфи-эфенди, стараясь отвлечь брата от его тетрадок и поболтать с ним. Но у Ханфи он успеха не имел.
Тогда Абда обратил свое внимание на Мабрука и начал над ним подтрунивать, вспоминая его очки, купленные на деньги, отпущенные на хозяйство. Селим, принужденно улыбаясь, делал вид, что погружен в чтение. Чтобы заставить его вступить в беседу, Абда вырвал у него из рук газету. Но Селим холодно посмотрел на него, поднял ее и, пожав плечами, пробормотал:
— Что случилось? С чего это он дурака валяет?
Абда услышал его слова и шутливо, но слегка раздраженно спросил:
— Что ты говоришь, си Селим?
— Ничего. Только я вижу, что ты ни с того ни с сего уж слишком развеселился.
— Это от радости, что ты дома сегодня ты, против обыкновения, почему-то не пошел в кофейню.
Селим не ответил, продолжая делать вид, что с увлечением читает. Абда недовольно отвернулся и заговорил с Ханфи, но тот уже снова занялся своими тетрадками и, увлекшись работой, забыл обо всем на свете. Абда почувствовал окружавший его холодок, и ему стало не по себе. К его услугам оставался один Мабрук. Абда сказал слуге несколько слов, но скоро ему стало скучно, и он задумался, не зная, что делать. Необычайная энергия, которую он ощущал в себе, требовала выхода в движении, действии, разговорах. Но именно сегодня, когда он так жаждал дружеской беседы, он всюду наталкивался на молчание. Если Абда по своему характеру всегда ненавидел покой, то сегодня он ненавидел его на двадцать четыре кирата. Он не представлял себе, что можно уйти в мечты и грезы, дав волю своему воображению, и не искал одиночества, как искал его в таких случаях Мухсин. Вот он и слонялся по дому, не зная, чем заняться, в поисках человека, который выслушал бы его и поболтал с ним.
Наконец он отправился в общую спальню, но, увидев, что комната пуста, быстро повернулся и вышел. Его охватила тоска, пылкое, взбудораженное сердце сжалось под ледяным покровом одиночества и тишины. Вид этих кроватей, стоявших одна возле другой, впервые вызвал в нем какое-то новое, странное чувство.
Абде так же, как и Мухсину, когда тот в первый раз вернулся от соседей, вдруг стала ненавистна эта жизнь в одной комнате. Но Мухсин жаждал уединения, чтобы отдаться во власть своего воображения, а Абда страдал потому, что внезапно понял, что связь пяти человек, живущих в одной комнате, связь чисто внешняя. Каким одиноким он сейчас себя чувствует, не находя никого, с кем мог бы поделиться и кто бы его понял!
Раздражение Абды все усиливалось. Он быстро утратил кроткое веселое настроение, в котором вернулся домой, и лицо его опять приняло мрачное, угрюмое выражение.
Прошло несколько дней. Абда продолжал волноваться, не зная, что предпринять, чтобы сблизиться с соседями. Он боялся, что завязавшееся знакомство оборвется. Несмотря на свою мужественность и энергию, Абда не обладал качествами, необходимыми, чтобы действовать решительно и смело, не заботясь о людском мнении.
Поэтому он ограничился тем, что ежедневно задавал Заннубе один и тот же вопрос: в исправности ли у соседей проводка или, может быть, в ней есть какой-нибудь дефект, который надо устранить. Заннуба отвечала, что все в порядке, но Абда нервничал и приставал к ней:
— А ты откуда знаешь? Ты ведь не спрашивала! — грубо говорил он.
Замечая его настойчивость, братья усмехались, а Мухсин холодно и резко бросал:
— Проводка в полном порядке!
Раздраженный всем этим, Селим не упускал случая вставить пару насмешливых слов.
— О господин, электричество действует превосходно! Тебе бы хотелось, чтобы его нарочно испортили? О господин, поищи себе другое занятие.
Однажды Абда вышел из себя и закричал:
— А тебе какое дело, дурак?
Селим спокойно спросил:
— Это я — дурак?
— И еще какой дурак!
— Вы слышите, люди?
— Чего ты суешься в мои дела?
— Аллах да простит тебя! Извиняюсь. Виноват!
Он умолк. Мухсин молча смотрел на братьев. Заннубы в комнате не было, она поднялась на крышу, чтобы с помощью Мабрука развесить белье. В спальне находился Ханфи, но «почетный председатель» лежал на кровати и не старался примирить спорящих. Он только смеялся и говорил из-под одеяла:
— Это нехорошие речи! Чего ты сердишься, си Абда? Раз электричество в тебе не нуждается, поищи другой работы! Не умеешь ли ты, например, чинить примуса или зонтики?
— Что? И твоя милость туда же? — огрызнулся Абда. — О человек под одеялом, спи! Так будет лучше! Не вынуждай меня много говорить!
Ханфи-эфенди немедленно ответил:
— Спать? А разве я много сплю? Приду на урок в школу, а в классе содом, вернусь домой, прилягу отдохнуть, начинается скандал. Я устал, и мой осел тоже[40].
Он тщательно закутался в одеяло, повернулся ко всем спиной, зажмурил глаза и засопел, погружаясь в дремоту. Через минуту послышался громкий храп.
Мухсин проводил уходящего Абду суровым, неприязненным взглядом и, посмотрев на спящего Ханфи, сочувственно прошептал:
— Как его жалко, дядю Ханфи! Ничего у него нет, кроме сна.
Селим ответил с насмешливым сожалением:
— Хотел бы я знать, какой он учитель? Такого увальня, как наш Ханфи, школьники должны считать дураком.
Мухсин так же, как и Абда, не был уверен, что его знакомство с соседями прочно, хотя и бывал у них ежедневно. Внутренний мир Саннии, ее душа все еще были для него загадкой. В тот день, когда Абда чинил в квартире соседей проводку, Мухсин почувствовал какое-то странное беспокойство.
Некоторые поступки Саннии ему не нравились, но он не замечал в ее обращении с ним перемены, которая подтвердила бы его смутные подозрения. Поэтому облачко в его сердце быстро рассеялось, но он все же продолжал чего-то опасаться и не доверял Абде. Поведение Саннии в тот день, когда к ним пришел Абда, заставило его призадуматься: вероятно, женщины чаще всего влюбляются в сильных, высоких мужчин с широкими плечами и грубыми голосами. Это происходит помимо их воли. Возможно, в них говорит инстинкт пола, и, вероятно, он, Мухсин, в сравнении с Абдой, кажется маленьким ребенком, неспособным внушать женщинам таких чувств. Мухсин вспоминал голос Абды, гулко раздававшийся в зале соседей, его сильные руки, так легко переставлявшие лестницу у стены. Эти воспоминания терзали мальчика, хоть он не понимал, да и не мог понять причины того смутного чувства, которое мучило его и заставляло недолюбливать Абду.
Чувство это росло из-за поведения Абды после его возвращения из квартиры соседей. Он не сердился на Мухсина и не ссорился с ним, как раньше, а просто не обращал на него никакого внимания, словно его и не было. Он держался надменно, как человек, уверенный в успехе, а Мухсина не ставил ни во что. Если Абда и допускал, что может иметь соперника, то, во всяком случае, не в лице мальчишки, им может быть только мужчина, достойный соревноваться с ним на поприще любви, мужчина, подобный хотя бы Селиму.
Мухсин чувствовал это своей впечатлительной, нежной душой, и сердцем его овладевала печаль. Особенную боль причиняла ему мысль, что он еще ребенок и не может даже считаться чьим-либо соперником.
Кто знает, были ли то шутки судьбы или шутки сына человеческого!
Однажды Заннуба пришла домой и рассказала, что у соседей что-то случилось с роялем и она обещала Саннии спросить Селима, не знает ли он мастерскую, где чинят рояли. Ведь у Селима есть музыкальный инструмент — гармоника.
Выслушав сестру с величайшим вниманием, Селим мгновенно вскочил. Но Заннуба ехидно попросила его не беспокоиться. От него требуется только написать на бумажке адрес мастерской, работникам которой можно доверить инструмент, все остальное берет на себя Санния. Однако Селима это не устраивало. Как? Упустить такой случай? Если этот нервный, легкомысленный и в сравнении с ним отсталый Абда ходил в квартиру соседей чинить электричество, то неужели не проникнет туда он, Селим, мужчина опытный, находчивый, сведущий в житейских делах?
И Селим не замедлил проявить необычайную осведомленность в вопросах, касающихся роялей и всех музыкальных инструментов вообще. Он перечислил несколько мастерских и заявил, что в них за работу берут очень дорого, поэтому туда следует обращаться лишь в крайнем случае. Да и как знать, может быть, починить этот рояль очень просто и такой опытный человек, как он, Селим, сразу обнаружит неисправность и посоветует, что предпринять. Тогда не придется обращаться к этим жуликам из мастерских.
— Да, безусловно, — продолжал он, — я обязательно должен посмотреть, в чем там дело! Во всяком случае… Чтобы обследовать…
Мабрук услышал его слова и, улыбаясь, подмигнул Мухсину.
— Да, конечно, си Селим обязательно должен обследовать рояль! — подтвердил он.
Но Мухсин даже не улыбнулся. Побледнев, он спросил:
— Кто тебе сказал, что рояль не в порядке?
— Санния сказала, — ответила Заннуба. — После того как ты ушел.
Мухсин помрачнел.
— Я только вчера играл на этом рояле, — сказал он. — Должно быть, она не говорила, что рояль не в порядке. Вероятно, он просто расстроен.
— Нет, эфенди, — сердито перебил его Селим, — она именно сказала: «Не в порядке!» Отвяжись!
— Не может быть! Я только вчера…
В голосе мальчика звучало отчаяние. Он весь раскраснелся. Их пререканья продолжались бы еще долго, но в комнату вошел Ханфи-эфенди, который вернулся из города с пачкой тетрадок. Положив их на стол, он осведомился:
— Что опять случилось?
Когда Мабрук сообщил ему новость, он откашлялся и, взглянув на Селима, произнес:
— Поздравляю!
— Вы что-то сказали, си Ханфи? — холодно произнес Селим.
— Нет, ничего… Только… Не понадобится ли тебе подмастерье? Это ведь рояль, а не какое-то жалкое электричество.
Селим улыбнулся, но сейчас же снова принял серьезный небрежный вид.
— Клянусь Аллахом, ты меня удивляешь! Соседи обращаются к нам с просьбой, а ты устраиваешь из этого целую историю. Ведь дело проще простого: я пойду к ним, посмотрю рояль, узнаю, что нужно сделать, и взгляну…
— Короче говоря, ты идешь обследовать, — перебил Ханфи, коварно поглядывая на него через толстые стекла очков.
— Вот именно. А дальше что?
— Ровно ничего! Прошу прощения у Аллаха!
Ханфи направился к своей кровати, разделся, надел халат и шапочку и, как всегда, растянулся на постели.
К счастью для Селима, Абды не было дома, когда Заннуба рассказала свою новость. Вернувшись из училища, он застал брата за переодеванием. Юзбаши извлек из большого шкафа свою полицейскую форму и, невзирая на возражения родных, собирался в нее нарядиться, хотя и находился в отставке. Абда осведомился, что произошло, и, узнав, в чем дело, угрюмо замолчал. Он с трудом сдерживался, на его дрожащих губах блуждала улыбка холодной ярости. Он смотрел на Селима, который, основательно нафабрив усы, тщательно причесывался и говорил Мабруку, указывая на медные звездочки на плечах мундира, потускневшие от долгого пренебрежения:
— Смотри хорошенько почисти звездочки.
А Мабрук, насмешливо улыбаясь, отвечал:
— Есть, ваше благородие юзбаши-бек!
Он сходил за тряпкой и принялся начищать звездочки, улыбаясь и подмигивая неподвижно стоявшим Абде и Мухсину. Селим натянул брюки с лампасами и нетерпеливо спросил:
— Ну, готовы звездочки?
А Мабрук невозмутимо отвечал:
— Все в порядке, юзбаши-бек, и звездочки и кузнечики[41].
Он подал Селиму мундир, помог ему одеться и предостерегающе проговорил:
— А вдруг тебя задержат в этом наряде, си Селим? Красиво будет?
— Кто это меня задержит?
— Как кто? Власти! Не шутя говорю!
Абда не выдержал и вмешался:
— Оставь его! Разве ты не знаешь, что он уволен со службы?
Селим обернулся к нему и хладнокровно сказал:
— Пожалуйста, выбирай свои выражения. Я не уволен, а только отстранен.
— А какая разница?
— Полагаю, что все знают разницу между увольнением и временным отстранением, господин инженер.
И Селим продолжал заниматься своим туалетом. Ханфи лениво приподнялся на постели и, взглянув на него удивленно, воскликнул:
— Что такое? Ты вырядился в парадную форму?
Не глядя на брата, всецело поглощенный созерцанием своего отражения в зеркале, Селим небрежно ответил:
— Конечно!
— Великолепно! — одобрительно воскликнул Ханфи. — Иди себе на здоровье, дядюшка! Хорошо, хорошо. Нас тоже когда-нибудь попросят что-нибудь исправить. Интересно только, что именно?
— Тетрадки, — быстро сказал Селим, очень довольный своей остротой. И, взяв кожаный полицейский хлыст, он щелкнул им, оповещая, что туалет закончен и можно идти.
Селим явился к соседям еще до наступления вечера, и Заннуба со служанкой провели его в гостиную. Он огляделся по сторонам и, убедившись, что в комнате никого нет, подошел к роялю, поднял крышку и пробежал пальцами по клавишам. Потом он принялся одной рукой наигрывать мотив популярной песни и, обернувшись к Заннубе, спросил:
— Что же с роялем? Он в полной исправности. Почему Санния-ханум говорит, что он не в порядке? Должно быть, что-нибудь все-таки неладно. Я думаю, Саннии-ханум лучше всего явиться сюда и самой показать мне, что надо сделать.
Заннуба вышла, чтобы передать его просьбу, служанка последовала за нею. Прошло немало времени, и наконец Селим услышал приближающиеся шаги. Он приосанился, торопливо подкрутил усы, одернул мундир, пригладил волосы, повернулся к двери и вдруг увидел… Мухсина! Лицо Селима омрачилось.
— Аллах! А тебя что сюда принесло? — холодно, с досадой воскликнул он.
— Я каждый день здесь бываю, — угрюмо ответил мальчик.
Селим промолчал и, повернувшись к нему спиной, взволнованно зашагал по комнате. Мухсин почувствовал, что атмосфера накаляется, и хотел уйти, но дверь распахнулась и появилась Заннуба. Она потребовала, чтобы Селим немедленно вышел из гостиной, так как сейчас придет Санния. Открыв дверь в какой-то коридорчик, она жестом предложила ему пройти туда.
Санния подошла к двери гостиной.
— Входить мне, тетя? В комнате никого нет? — с очаровательным кокетством спросила девушка.
Услышав ее голос, Селим пришел в восторг. Он вытянул шею, и его быстрые глазки забегали, стараясь разглядеть эту прекрасную газель.
— Никого нет, ханум, пожалуйте! — сказал он как можно мягче из своего убежища.
Заннуба поспешила навстречу Саннии и подвела ее к роялю. Она попросила, чтобы девушка сама сказала Селиму-эфенди, что нужно исправить.
— Вот если бы Санния-ханум согласилась что-нибудь сыграть, мне надо знать, какой у рояля звук! — поспешно проговорил Селим.
Девушка смущенно засмеялась и, положив руку на плечо Заннубы, сказала, указывая на одну из клавиш:
— Только «до» не в порядке! Посмотри, тетя! — Она несколько раз ударила по клавише, но Селим продолжал настаивать, украдкой поглядывая на нее из-за двери:
— Это бесполезно, Санния-ханум! Ты должна сыграть какую-нибудь песню. Сыграй, например, «О счастливая звезда». Это очень красивая песня. До моего отъезда из Порт-Саида у меня была команда полицейских музыкантов, конных и пеших, и каждое утро, после развода, я приказывал ее играть. Да я и сам исполнял ее на своей гармонике даже лучше полицейских музыкантов. Куда ушло это чудесное время? Я уже давно забросил гармонику и хотел бы услышать эту песню в исполнении Саннии-ханум.
Санния улыбнулась, притворяясь смущенной, бросила быстрый взгляд на Заннубу и стоявшего рядом с ней Мухсина.
— А что скажет мама? — шепотом спросила она и, не дожидаясь ответа, села за рояль.
Стоя за дверью, Селим следил за каждым ее движением. Видя, как в такт музыке покачивается стройное тело девушки, он совсем потерял голову.
Санния заиграла песню «О счастливая звезда», то сильно ударяя по клавишам, то слегка их касаясь. Но Селим весь ушел в созерцание ее высокой груди, которая мерно вздымалась под звуки песни.
— Жизнь отдам… Жизнь отдам за эту грудь! Апельсинчик на дереве… Жизнь отдам! — неслышно бормотал он.
Санния кончила играть и встала. От смущения ее голос прозвучал еще кокетливее, чем всегда, когда она сказала:
— Ну вот, Селим-бек, теперь ты слышал, как изменился звук рояля. Не знаю, отчего это, из-за одной ноты или нужно настроить весь инструмент.
— Клянусь Аллахом, Санния-ханум, — быстро ответил Селим, — ты так прекрасно играла, что я заслушался и не обратил на это внимания. Извини, но я в жизни не слышал лучшей игры.
Санния посмотрела на Заннубу, лицо ее очаровательно зарделось, и сердце Мухсина сжалось. Очень тихо, но так, что Селим услышал, она шепнула:
— Мерси!
Заговорили о настройке рояля. Селим дал несколько советов и обещал через день-два привести опытного мастера. Он лично отвечает за доброкачественность его работы. Все, что ни прикажет Санния-ханум, он, Селим, немедленно сделает с величайшим наслаждением.
Санния скромно поблагодарила его в мягких и вежливых выражениях. Служанка принесла кофе. Селим выпил чашку и ушел, решительно заявив:
— Если захочет Аллах, я сегодня же пошлю кого-нибудь из солдат или свободных унтер-офицеров узнать, где хорошая мастерская.
И он горделиво прошествовал по комнате, потряхивая плечами с блестящими звездочками и грохоча на весь дом сапогами со шпорами.
Селим поспешил домой, чтобы избавиться от мундира, прежде чем его кто-нибудь остановит. Он вошел к «народу» походкой триумфатора: его усы победоносно торчали вверх, грудь была выпячена колесом, лицо сияло.
«Председатель» Ханфи встретил брата вопросом:
— Ну, что ты совершил, герой?
— Молчи, молчи! — высокомерно и таинственно произнес Селим.
— Заклинаю тебя, поведай нам о своих успехах, — не отставал Ханфи.
— Девушка безумно влюблена! — изрек юзбаши.
Ханфи попытался узнать подробности, но господин офицер не сказал больше ни слова. Он окинул взглядом спальню с ее выстроившимися в ряд кроватями и презрительно почмокал губами. Он тоже впервые почувствовал всю необычность их жизни и удивился, как они могли спать впятером в одной комнате. Но у него это было вызвано только высокомерием и тщеславием. Швырнув мундир на одну из кроватей, он сказал:
— Разве мы собаки? Я перенесу свою кровать в другую комнату. Полдюжины людей в какой-то конуре! Так живут только собаки!
Абда тщетно старался скрыть свои чувства. Его налившееся кровью лицо выдавало сдержанную ярость.
— Мы всегда так жили, — сказал он. — Вам, эфенди, до сих пор не было известно, что вы собака?
Ханфи принял это за остроту и засмеялся. Мабрук тоже захохотал от чистого сердца… Юзбаши Селим нахмурился и сказал:
— Ты хочешь меня оскорбить?
— Я хочу сказать, — нервно ответил Абда, — что у нас нет другого помещения. Кому здесь нравится, милости просим, а кому не нравится…
— А тебе что за дело? — хладнокровно сказал Селим. — Я переберусь наверх, на чердак. Кто хочет быть моим компаньоном?
Вошли Заннуба и Мухсин, спор прекратился, в комнате наступила тишина.
Напевая песню «О счастливая звезда», Селим направился к двери, чтобы закончить переодевание, но Ханфи попросил:
— Расскажи же, Селим, откуда тебе известно, что девушка в тебя влюбилась?
Мухсин вздрогнул и едва не задохнулся. Кровь отхлынула от его лица, но он промолчал.
Селим остановился и громко, вызывающе сказал:
— Ну и грудь у нее, друзья! Клянусь пророком, до чего же хороша! Сладкий апельсин на дереве!
При этих словах Мухсин почувствовал то же самое, что испытывает верующий человек, когда кто-нибудь непристойными словами оскорбляет его божество… А Заннуба, гордясь своей подругой, спросила:
— Ты видел, си Селим, какое на ней было платье?
Юзбаши ответил, стараясь припомнить:
— Платье? Клянусь Аллахом, платья я не заметил.
В эту минуту перед глазами безмолвного, затаившего свои чувства Абды замелькал зеленый цвет. Он расплывался все больше и больше, пока все вокруг не позеленело. Абда снова слышал шелест зеленого шелка, подобный шуму весенней листвы, и в его сердце вспыхнул гнев.
Ему захотелось вскочить и ударить Селима, повалить его на пол, устроить грандиозный скандал, но он сдержался.
Ханфи со своей обычной беззлобной иронией флегматика, не желающего никого задевать, поспешил ответить Заннубе:
— Ты спрашиваешь, какого цвета было на ней платье? Но разве Селим заметил что-нибудь, кроме ее груди и бедер?
Мухсин слышал и эти слова. Он представил себе ангельский образ Саннии и возмутился до глубины души. Пытаясь не думать о смысле этих грубых, непристойных слов, он затаил против Селима чувство, в котором не мог разобраться. Второй раз испытал он это ощущение своей неполноценности и унизительной ничтожности в сравнении с другими. Но сегодня оно было гораздо отчетливее. Мухсин смотрел на Селима, этого мужественного вояку, способного одержать победу над любой женщиной, человека, которому невозможно противостоять. К тому же Селим знает многое, чего не знает он, Мухсин. И еще… И еще…
Это были глубокие, неосознанные ощущения, и Мухсин не мог бы их объяснить. Он понимал только, что втайне ненавидит, презирает и боится Селима, а к Абде снова питает симпатию и считает его своим другом. Он чувствовал в Абде родственную душу, видел, что это человек, которого привлекает в женщине не ее тело, а нечто более возвышенное, которого оскорбляют и ранят такие грубые, бесстыдные слова.
Мальчика не обмануло его чувство. Абда гневно вскочил и крикнул Заннубе:
— Что это за издевательство, какое бесстыдство! Ты довольна, ханум? Водишь этих скотов в порядочные дома, а они возвращаются и говорят такие вещи?
И он демонстративно вышел из комнаты.
Возмущение Абды подействовало на Мухсина как струя свежей, студеной воды. Он успокоился и забыл о мучительном чувстве унижения, поразившем его до глубины души.
Пока у соседей не настроили рояль, Мухсин прекратил свои посещения Саннии. Прошло несколько дней. Сгорая от нетерпения, мальчик ждал, чтобы рояль скорее привели в порядок. А пока что он развлекался чтением романа «Магдалина» в переводе аль-Манфалути[42].
Однажды, вернувшись из школы раньше обычного, он не застал дома никого, кроме Абды, работавшего над проектом, который ему скоро предстояло сдать. Мухсин переоделся и, желая как-нибудь убить время до обеда, решил дочитать роман. Не найдя книги на обычном месте, он спросил Абду, где она, но тот не знал. Мальчик удивился, но скоро забыл об этом, его мысли были заняты совсем другим…
Отдает ли девушка предпочтение кому-нибудь из них? Кого именно она избрала? Мухсин вспомнил слова Селима «девушка безумно влюблена», и его сердце больно сжалось. Он почувствовал себя оскорбленным. Возможно ли, чтобы такой человек, как Селим, покорил сердце Саннии. Его несколько утешало воспоминание об успехе Абды. Абда, во всяком случае, достойнее того, другого. Но они оба, и Мухсин и Абда, только мечтают и надеются, а Селим так гордо расхаживает, так полон тщеславия и радости, словно уже чего-то добился и в чем-то уверен.
Мухсин сидел задумавшись возле Абды, склонившегося над чертежной доской. Вдруг вошел Мабрук, помахивая каким-то письмом.
— Письмо си Селиму. Письмо для си Селима, — лукаво улыбаясь, сказал он.
Мухсин вздрогнул. Абда молча поднял голову и, взглянув на письмо в руках Мабрука, снова склонился над чертежом, словно искал в работе отдыха и забвения. Но мысль о письме не давала ему покоя. От кого оно может быть? Ведь Селим никогда не получал писем. Почему же это письмо пришло именно теперь? В сердце Абды закралось подозрение.
Странно! То же самое думал в это время и Мухсин. Набравшись храбрости, мальчик спросил Мабрука:
— Откуда?
Слуга ответил, что не знает. Ведь письмо запечатано, как же он может знать, откуда оно пришло.
Абда снова поднял голову, посмотрел на конверт и, протянув руку, сказал:
— Дай, я взгляну на штемпель.
Мабрук подал ему письмо, и Абда прочел на штемпеле «Ситти Зейнаб. Экспедиция». Он повертел письмо в руках, внимательно рассматривая почерк на конверте. Недоумение его все росло. Наконец он положил письмо на стол и сказал Мабруку спокойным, чуть хриплым голосом:
— Хорошо, оставь его здесь, пока придет Селим.
И он снова принялся за работу, а Мухсин погрузился в размышления и догадки: возможно ли, чтобы оно было от…?
Мабрук посмотрел на них и, видя, что они забыли о его существовании, ушел, сказав, что посидит у ворот, пока не вернутся остальные. Как только слуга вышел из комнаты, Абда поднял голову, взял письмо, опять повертел его в руках и внимательно осмотрел. Мухсин пристально следил за ним.
— Конверт плохо заклеен, — сказал Абда.
Уловив в этих словах особый смысл, Мухсин быстро ответил:
— Очень интересно, что в этом письме.
— Глядя на письмо с крайним любопытством, Абда нерешительно произнес:
— Можно бы его вскрыть и снова заклеить.
— Да, клянусь Аллахом! — воскликнул Мухсин, желая ободрить дядю. — Наверное, там что-нибудь очень смешное.
Абда перевернул конверт и вполголоса, медленно сказал:
— Давай посмотрим, что там такое.
Мухсин подошел к нему и по-мальчишески радостно воскликнул:
— Да, да, посмотрим, что там такое!
Абда поднял голову и внимательно посмотрел на Мухсина:
— Только смотри не разболтай…
— Не беспокойся! Что я, сумасшедший? — решительно ответил мальчик.
Абда осторожно вскрыл конверт и вынул письмо. Прижавшись к дяде, Мухсин читал с величайшим любопытством. Сначала они ничего не поняли, но, взглянув на подпись, оба громко, насмешливо и злорадно расхохотались.
Письмо было послано Селимом избраннице его сердца и возвращено обратно, без единого слова.
Поняв это, Мухсин и Абда стали весело читать любовное послание, с ироническим пафосом произнося вслух целые фразы и явно подвергая сомнению искренность высказанных в них чувств. Письмо гласило:
«Душевно дорогая Санния-ханум!
Я полюбил тебя такой любовью, какой никто никогда еще не испытывал, и предан тебе больше, чем брат предан брату или отец сыну. Я поклоняюсь тебе, как верующий своему божеству, и вся моя жизнь наполнена тобою. Я смотрю только на тебя, думаю только о тебе и вижу во сне только твой образ. Я радуюсь солнцу в час восхода лишь потому, что узнаю в нем тебя, и счастлив, внимая щебетанью птиц на ветвях, лишь потому, что слышу в нем музыку твоей речи. Видя распустившиеся чашечки цветов, я восторгаюсь ими лишь потому, что мне мерещится в них твоя красота. Я желаю себе счастья в этой жизни лишь для того, чтобы ты была счастлива, и хочу продлить эту жизнь лишь затем, чтобы жить подле тебя и наслаждаться твоей прелестью. Если я, по-твоему, недостоин тебя, то скажи мне об этом в награду за те слезы, страдания, горести и печали, которые я испытал из-за тебя. А в заключение — привет!
Кончив читать, Абда повернулся к Мухсину и насмешливо сказал:
— Трудно себе представить, что Селим сам написал это письмо.
Мухсин помолчал, что-то припоминая, и вдруг воскликнул:
— Вот здорово! Вспомни любовное письмо из романа «Магдалина». Он переписал его дословно, строчка в строчку. Вот и все.
— Молодец! — сказал Абда со злобной радостью.
Очень довольный, Мухсин продолжал:
— Я все время спрашивал себя, что мне напоминает это письмо? Ведь я только вчера прочел эти строки. Теперь все ясно! Я же тебе говорил, что книга исчезла.
Абда быстро взял письмо, осторожно вложил в конверт и заклеил, словно его и не вскрывали.
Вскоре после этого Селим, весело напевая, вернулся домой. Мабрук еще у подъезда сказал ему, что для него есть письмо.
— Где же оно? Где? — крикнул Селим.
Улыбаясь его волнению, Мабрук ответил, что письмо у Абды. Не дав ему договорить, Селим бросился по лестнице наверх, перескакивая через несколько ступенек, и ворвался в комнату с криком:
— Где письмо?
Абда поднял голову и насмешливо взглянул на него. Но Селим этого не заметил и, теряя терпение, громко повторил:
— Где мое письмо?
Абда молча указал на письмо, лежавшее возле него на столе. Селим схватил его и вышел из комнаты, чтобы прочесть наедине. Абда бросал притаившемуся в углу Мухсину насмешливые, злорадные взгляды.
Не прошло и минуты, как Селим вернулся с письмом в руке. Его лицо было искажено от гнева. Он подошел к Абде и закричал, протягивая ему конверт:
— Письмо распечатано!
Притворяясь крайне удивленным, Абда спросил:
— Как это распечатано?
— Вскрыто и снова заклеено. Конверт еще влажный. Я не дурак! Меня не так легко провести, как ты думаешь! — кричал Селим вне себя от гнева. Так он еще никогда ни с кем не разговаривал.
Абда вздрогнул, но сдержался.
— К чему ты все это говоришь? — спросил он.
— Не нужно мне этого письма! Я не принимаю его! — бушевал Селим. — Клянусь Аллахом, я не принимаю этого письма!
Абда вспылил.
— Принимай или не принимай, твое дело! Но мне-то зачем ты все это говоришь? Ведь письмо не мое, эфенди.
Взбешенный Селим продолжал:
— Тот, кто вскрыл это письмо, низкий, подлый, ничтожный человек, форменный негодяй! Низкий, ничтожный, невоспитанный!
Абда опустил голову и хладнокровно ответил, глядя на свой чертеж:
— А кто же его вскрыл?
Пристально посмотрев на него, Селим с яростью воскликнул:
— Твоя милость не знает, кто его вскрыл? Не знает того подлеца, который вскрыл это письмо?
Абда вспыхнул.
— Я тысячу раз тебе говорил, что ничего не знаю! Отвяжись со своим письмом! — закричал он.
— Клянусь всемогущим Аллахом, я не оставлю так этого дела! — продолжал Селим. — Иначе я не смогу проспать здесь ни одной ночи. Все, что угодно, только не такая подлость… вскрывать чужие письма!
— Сделай одолжение, — хладнокровно ответил Абда. — Можешь делать все, что хочешь, только не мешай мне работать. Мне некогда, у меня скоро экзамены.
Селим положил письмо в карман и направился к двери.
— Над тобой есть старший, которому можно пожаловаться, — сказал он. — Дом не без хозяина. У нас не анархия.
И он вышел, сильно хлопнув дверью. Абда повернулся к угрюмо молчавшему Мухсину и сказал, чтобы его успокоить:
— Не думай больше об этом. Вся его ярость только из-за того, что ему вернули это письмо без ответа.
Мухсин невесело улыбнулся. Его мучили угрызения совести.
Выйдя из дому, Селим отправился в медресе Халиль-ага. Он хотел повидать Ханфи-эфенди, рассказать ему о том, что случилось, и посмотреть, как он к этому отнесется. Неужели он и на этот раз не примет никаких мер и не воспользуется своей властью старшего в доме!
Всю дорогу Селим думал об этом и говорил себе, что, как бы то ни было, Ханфи-эфенди — глава семьи и к нему следует апеллировать как к высшей инстанции. Он, несомненно, проявит интерес к такому событию. Селим, не колеблясь, решил обратиться к Ханфи, считая такой образ действия самым разумным.
В этот день была очередь Ханфи дежурить вместе с учителем гимнастики на уроке физической культуры. Ханфи должен был пробыть в школе до половины седьмого вечера и перед уходом из дому предупредил об этом. Поэтому Селим решил повидаться с ним в медресе, не дожидаясь его возвращения. Иначе Абда собьет его с толку и выйдет сухим из воды.
Селим подошел к медресе и стал искать швейцара или дворника, но никого не нашел. Он несколько раз прошелся по школьному двору, поглядывая по сторонам, надеясь кого-нибудь встретить, и наконец увидел маленького школьника, который бежал, подбрасывая ногой камешки. Селим подозвал малыша и, когда тот подошел, спросил:
— Не знаешь, плутишка, где Ханфи-эфенди?
— Ханфи-эфенди кисляй? — быстро осведомился школьник.
— Кисляй? — удивленно переспросил Селим, а мальчик продолжал, указывая на часть двора, скрытую за зданием школы:
— Он тебе нужен, эфенди? Он там, с первоклассниками.
В это время раздался детский смех. Услышав его, малыш вприпрыжку побежал к своим товарищам, выкрикивая:
— Ханфи-эфенди кисляй! Ханфи-эфенди кисляй!
Селим еще раз окликнул мальчика, и тот остановился.
Подойдя к нему, Селим попросил сейчас же позвать Ханфи-эфенди.
Мальчик убежал. В сердце Селима закралось сомнение в том, что его призыв к Ханфи имеет смысл. Разве можно ждать каких-нибудь решительных действий от человека, которого все, даже дети, называют кисляем?
Селим ждал недолго. Ханфи-эфенди не замедлил явиться, думая, что случилось что-то серьезное, и не очень ошибся в своем предположении. Селим принялся рассказывать о том, что произошло, изображая все в преувеличенном виде и сильно раздувая значение этого события.
Глава семьи слушал молча, потупившись и сохраняя полное спокойствие. Со стороны можно было подумать, что он погружен в глубокое раздумье. Наконец Селим пожал плечами и с досадой воскликнул:
— Что же ты молчишь? Ты так и не выскажешь мне своего мнения, брат мой?
Ханфи поднял голову и быстро ответил:
— Тебе нужно мое мнение? Ты прав.
— Не правда ли? Это Абда. Никто, кроме Абды, не мог этого сделать, я уверен… Я сбрею усы, если это не так.
— Я тоже уверен и сбрею бороду… Никто, кроме Абды!
— Что же теперь делать?
— Ты прав!
— Да, конечно, я прав, но ведь этого мало. Ты, си Ханфи, глава семьи и старший в доме. Не промолчишь же ты и на этот раз? Нет, ты должен применить власть.
Ханфи надул щеки и важно произнес:
— Да, ты прав, необходимо применить власть…
Он взял Селима за руку и потащил за собой.
— Идем!.. Не беспокойся… Мы разнесем весь дом.
Он сказал это так пылко и решительно, что обрадованный Селим поверил ему и восторжествовал.
Ханфи и Селим подошли к дому и вошли в квартиру. Селим отступил на шаг, подтолкнул Ханфи и шепнул:
— Примени силу!
— Не беспокойся!
Ханфи вошел в комнату и увидел Абду, низко склонившегося над чертежной доской. Прикинувшись очень рассерженным, глава семьи гневно произнес:
— Что это за история с письмом? Неужели у нас в доме вскрывают чужие письма?
Подняв голову, Абда так свирепо взглянул на брата, что тому стало страшно, и закричал, что не отвечает ни за чьи письма и никому не позволит подозревать его в подобных поступках. Вскочив из-за стола, он подошел к Ханфи и крикнул:
— Нечего тебе соваться в такие дурацкие дела!
«Почетный председатель» замолчал и потупился.
— Что же ты молчишь? Зачем ты пришел? Отвечай, — кричал Абда.
Ханфи-эфенди поднял голову, кашлянул и вдруг заявил:
— Ты прав.
— Что? — завопил Селим.
Обезумев от злости, он схватил Ханфи-эфенди за локоть, ущипнул его и стал трясти, крича, что ведь глава семьи грозился разнести весь дом. Он продолжал обвинять Абду и требовал, чтобы Ханфи при всех откровенно высказал свое мнение.
«Почетный председатель» семейства повернулся к нему и проговорил:
— Ты прав!
Тогда снова закричал Абда. Он утверждал, что вся болтовня Селима к нему не относится, не касается его, ничего не говорит против него, и что… и что…
Ханфи избавил Абду от труда продолжать. Повернувшись к нему, он изрек:
— Ты прав.
Мабрук разразился громким хохотом. Несмотря на волнение и угрызения совести, рассмеялся и Мухсин. Было ясно, что Ханфи обратил все в шутку и на него нечего рассчитывать.
Селим рассвирепел и решил выразить свой протест другим способом. Подойдя к большому шкафу, он принялся собирать свои вещи, намереваясь покинуть этот дом.
— Дом сумасшедших. В нем нет хозяина! Здесь царит анархия! Это моя вина. Я понадеялся на господина кисляя, — бормотал он.
Но Ханфи-эфенди не дал ему уехать. Лаской, шутками, смехом он кое-как успокоил брата и, желая польстить ему и доставить удовольствие, сказал:
— И чего ты сердишься, си Селим? Наоборот, ты должен радоваться. Одно из двух, или это обыкновенное письмо, и тогда не беда, что его вскрыли, или же это письмо о любви и страсти, а если так, то ведь это прекрасно.
— Почему прекрасно? — процедил сквозь зубы Селим.
С самыми лучшими намерениями, желая сказать Селиму приятное, Ханфи продолжал:
— Конечно. Тебе повезло, что его распечатали. Теперь хулители лопнут от злости. Это тебе выгодно, дурень! Разве кто-нибудь из нас получил хоть четверть любовного письма? Право, ты счастливец, Селим! Тебе бы следовало вскрыть его при нас и прочесть нам вслух, чтобы мы за тебя порадовались и гордились тобой.
Слушая все это, Мухсин думал о том, как должны действовать слова Ханфи на Селима, которого это письмо покрыло позором. Стараясь сдержать смех, мальчик выбежал из комнаты. В столовой он увидел Абду, который, стоя лицом к стене, зажимал рот рукой, давясь от смеха.
Через несколько дней письмо получил Мухсин.
Теперь одного слова «письмо» было достаточно, чтобы заставить трепетать сердце любого из обитателей их квартиры.
Однако Мухсин сейчас же увидел, что письмо пришло из Даманхура от его родителей. Они прислали ему карманные деньги, а Ханфи-эфенди — ежемесячную сумму на содержание племянника. Родители выражали удивление, что, несмотря на близость зимних каникул, Мухсин ничего не пишет о своем желании их видеть и даже не сообщает день приезда, как делал каждый год.
Действительно, Мухсин не думал ни о поездке домой, ни о каникулах. Все его мысли были заняты Саннией. В этом году он еще меньше, чем всегда, общался с товарищами по классу. В школе он с трудом выдерживал до конца занятий и с нетерпением ждал часа, когда можно будет уйти домой. Во время перемен он готовил уроки на завтра, чтобы вечером быть свободным.
Письмо с просьбой приехать в Даманхур застало его врасплох. Он как будто очнулся от сладостного забытья и увидел действительность. Ничего не поделаешь. Надо ехать!
Хотя каникулы были короткими, всего десять дней, они казались Мухсину бесконечными. Но когда мальчик, мысленно представил себе родителей, его потянуло к ним, и он немного развеселился при мысли о том, что скоро их увидит.
В этом году не только Мухсин забыл о поездке в Даманхур. Заннуба тоже о ней не вспоминала. А ведь она всегда заранее осведомлялась о начале каникул, чтобы приготовить подарки, которые посылались родителям Мухсина. Удивленный тем, что тетка тоже забыла о каникулах, мальчик пошел ей напомнить, что скоро уезжает. Он нашел Заннубу в ее комнате за раскатыванием теста для печенья, называемого «газельей лапкой».
«Оказывается, она не забыла», — подумал Мухсин, но, сделав вид, что не понимает смысла ее приготовлений, спросил тетку, что она делает.
Заннуба смутилась и ответила, краснея:
— Слуга соседа принес миску муки и чашку масла, чтобы мы сделали для них немного «газельих лапок».
— Мустафе-беку? — удивленно спросил Мухсин.
Не глядя на Мухсина, Заннуба ответила, продолжая заниматься своим делом:
— Ведь там нет никого, кто мог бы сделать это печенье. Вот он и обратился к нам. Ты же знаешь пословицу: «Пророк направляет к седьмому соседу».
Мухсин подавил улыбку. Он вспомнил, что вчера, возвращаясь из школы, видел, как Заннуба разговаривала под лестницей со слугой Мустафы-бека. Он подумал тогда, что тетка напоминает слуге, чтобы тот подмел их участок лестницы, Мухсин слышал, как она это сказала, увидев, что он подходит. Теперь он понял, о чем у них шел разговор. Кто знает, может быть, она сама предложила свои услуги его господину, ведь он холостяк, у него нет хозяйки, чтобы приготовить какое-нибудь лакомство: пирожное, «газельи лапки» или еще что-нибудь в этом роде.
Вернувшись накануне каникул из школы, Мухсин сейчас же отправился к соседям.
Войдя, как всегда, в гостиную, он в первое мгновение никого там не заметил, но, обернувшись к окну, увидел Саннию. Она смотрела на улицу, не сводя глаз с маленькой кофейни. На ней было ярко-желтое модное платье, волосы она уложила в красивую прическу.
Сердце Мухсина сильно забилось, он стоял неподвижно, Санния его не заметила. Наконец мальчик набрался храбрости и тихонько подошел к ней. Встав возле девушки, он проследил за ее взглядом и вдруг увидел Мустафу-бека. Он сидел на своем обычном месте перед кофейней и, подняв глаза к окну, еле заметно улыбался.
Мухсин вздрогнул, и Санния инстинктивно почувствовала его присутствие. Смутившись, она быстро повернулась и протянула мальчику руку, как всегда приветствуя его веселым возгласом:
— А, профессор!
Такая встреча заставила Мухсина забыть о том, что он увидел. Вспыхнув от радости, он молча смотрел на девушку, не зная, что сказать. Санния подвела его к роялю и ласково проговорила:
— Как давно мы не занимались.
Ее пальцы быстро забегали по клавишам. Мухсин продолжал молча смотреть на нее. Наконец он с трудом произнес:
— Сегодня последний урок.
Санния удивленно подняла голову.
Волнение Мухсина несколько улеглось, и он объяснил ей причину своего прихода. Тетя Заннуба занята приготовлениями к его отъезду и собирается зайти к Саннии-ханум завтра, но у него не хватило терпения ждать так долго, и поэтому он прямо из школы пришел к ней.
Мухсин умолк. Она тоже молчала, глядя на своего гостя, который, кончив говорить, тяжело вздохнул. Мальчик добавил, что ему очень грустно, и снова умолк.
— Грустно? Почему грустно? — ласково спросила Санния.
— Потому… — нерешительно пробормотал Мухсин.
— Потому что ты уезжаешь? — договорила она.
— Да, — шепнул Мальчик.
Санния как будто поняла, что скрывалось за его ответом, и почувствовала к нему сострадание. Ее голос стал еще нежнее и ласковее. В глубине души девушка испытывала смутную потребность ободрить Мухсина, во всяком случае слова мальчика были ей приятны.
Она выразила удивление, что Мухсин грустит из-за такой короткой разлуки, и, очаровательно улыбаясь, заявила, что не верит, будто он огорчен только из-за этого. Мухсин хотел что-то возразить, но передумал. Сердце его сжимала тревога. Санния ласково допытывалась:
— Скажи мне, почему ты так расстроен? Не стыдно тебе скрывать это от меня?
Потупив глаза, Мухсин тихо сказал:
— Потому что… я уезжаю.
Этот ответ раздосадовал Саннию, и она замолчала. Потом девушка произнесла своим обычным, светским тоном:
— Ты не попрощаешься с мамой перед отъездом?
— Да, конечно, попрощаюсь, — ответил Мухсин, поднимая голову.
Санния встала и хлопнула в ладоши, зовя служанку. Когда та явилась, она спросила, вернулась ли старая госпожа из города. Служанка ответила отрицательно.
— Не знаю, куда это мама ушла, — удивилась Санния. — Обычно она не выходит так рано. А сегодня она мне даже ничего не сказала.
Санния подбежала к окну и выглянула на улицу… Мухсин поднял голову и украдкой посмотрел на нее. Его сердце снова больно сжалось, он почувствовал смутное беспокойство. Но девушка быстро вернулась к нему и, улыбаясь, предложила поиграть на прощанье на рояле. Не давая мальчику времени ответить, она заговорила о Селиме, который был так любезен и помог привести в порядок инструмент. Мухсин вспомнил о письме и удивился. Он пытался уловить в словах девушки насмешку, но, увы, ее не было.
Санния продолжала в самых изысканных выражениях расхваливать Селима. Сердце Мухсина затрепетало. У него промелькнула мысль, что ведь Абда тоже оказал ей услугу. Почему же она ни словом не упоминает о нем?
Вдруг Мухсин вспомнил, что, когда он вошел, Санния стояла у окна и смотрела на кофейню.
«Неужели на Селима?» — испугался мальчик. Он почувствовал в сердце жгучую боль, но, подумав, решил, что это невозможно. Ведь Селим давно перестал бывать в кофейне Шхаты, он не показывался в ней с тех пор, как побывал у соседей. По-видимому, кофейня не оправдала его надежд. А если это так, то на кого же смотрит Санния из окна?
Мухсин вдруг почувствовал какое-то странное раздражение. Ему было тяжело, что она так себя ведет.
Его волновали те же чувства, которые он испытал, узнав, как вела себя Санния, когда Абда чинил электричество, а Селим осматривал рояль. В глубине души он осуждал поведение девушки и считал неприличным ее желание попадаться гостям на глаза.
Это чувство росло. Мухсин молчал. Вдруг он увидел, что Санния встала и, как бы охваченная скукой или раздражением, снова направилась к окну. Взглянув на улицу, девушка вспыхнула, ее лицо оживилось. Это не укрылось от следившего за ней Мухсина. Ему даже показалось, а возможно так оно и было, что Санния глубоко вздохнула и кому-то улыбнулась.
Сердце Мухсина сжалось от горя, его охватило отчаяние. В это мгновение он понял, что все его надежды тщетны и мечты о Саннии — мираж. Он просто дурачок, если надеялся получить от такой девушки больше внимания, чем на это имеет право любой мальчишка. Кто он такой? Школьник, еще не сдавший экзамена на аттестат зрелости, что его с ней связывает? Разве не простое знакомство? Девушка с ним ласкова именно потому, что он еще ребенок. Она и обращается с ним как с ребенком. В ее глазах он только мальчик, которого прилично приласкать в присутствии матери, которому всегда можно предложить шербет и набить карманы сладостями.
Приветливость и любезность еще не любовь и не увлечение. Разве Саннию когда-нибудь интересовало его присутствие? Разве при нем она вспыхивала, как при Абде и Селиме? Или, как сейчас, когда она смотрит в окно… на… на…
Эти мысли промелькнули у Мухсина как страшный сон, в глазах у него потемнело. Придя в себя, он увидел, что Санния отошла в другой конец комнаты и забыла о нем. Какое глупое, унизительное положение. Зачем же он сидит здесь, никому не нужный, брошенный?
Мухсин поднялся, на лбу его выступили капли пота. Он растерянно стоял, не зная, что делать, потом сунул руку в карман за платком и вдруг нащупал шелковый платочек Саннии, с которым никогда не расставался, Его сердце бешено забилось, он побледнел и застыл на месте.
Ему казалось, что, сейчас он заплачет, закричит или умрет. Но ничего подобного не случилось. Санния все еще не обращала на него внимания. Она даже не заметила, что он встал, забыла, что он вообще существует на свете.
Наконец девушка оглянулась и подошла к нему.
— Ты уже уходишь? — спросила она, протягивая ему руку.
В ее голосе и жесте Мухсин почувствовал равнодушие, ясно говорившее, что она не будет его удерживать. По-видимому, он и так просидел здесь дольше, чем следовало. Быстро протянув ей руку, он едва слышно произнес:
— Да, ухожу!
И пошел к двери. Девушка с удивлением смотрела на гостя, который пришел проститься перед отъездом и так странно уходит. На пороге Мухсин нерешительно остановился. Не понимая, в чем дело, Санния подошла к нему. Дрожащей рукой вынул Мухсин из кармана ее шелковый платок и, не глядя, подал его девушке.
— Мой платок? — воскликнула она. — Где же ты его нашел?
— Он все время был у меня, — еле слышно прошептал Мухсин.
И Санния все поняла. Она всмотрелась в осунувшееся, печальное лицо мальчика, который, сжав губы и опустив глаза, неподвижно и потерянно стоял на месте. Его вид напомнил Саннии тот день, когда Мухсин рассказывал о своем детстве. Тогда его лицо показалось ей мужественным и одухотворенным, а сейчас оно было серьезно и сосредоточенно, как лицо человека, в душе которого происходит жестокая борьба.
Девушке стало жаль его, и она ласково спросила:
— Значит, платок давно у тебя, хитрец?
Мухсин ничего не ответил. Он решил, что за этими равнодушными словами кроется насмешка, и вспыхнул от обиды.
— А почему ты теперь возвращаешь мне платок? — продолжала Санния.
— Он мне не принадлежит! — резко бросил Мухсин.
Она удивилась, но спокойно подала ему платок и ласково спросила:
— А если я его тебе подарю?
— Не надо! — быстро ответил он.
Санния изменилась в лице, такого ответа она не ожидала. Видя по лицу мальчика, что он очень рассержен и взволнован, она тоже замолчала. Минута прошла в безмолвии. Наконец Санния спросила тихо и очень сердечно:
— Мухсин, почему ты сердишься?
Мальчик молчал.
Девушка подняла голову и увидела, что по щекам Мухсина катятся слезы. Сердце ее дрогнуло. Она ласково взяла его за руку и подвела к дивану.
— Мухсин… Ты плачешь?.. Мухсин… — взволнованно говорила она.
Присев на диван, она посадила его возле себя. Мухсин не мог сдержать слез.
Санния поспешно принялась вытирать ему глаза своим шелковым платком, ласково повторяя:
— Ты на меня сердишься? Ты на меня сердишься, Мухсин?
Мальчик отвечал только нервными всхлипываниями, которые тщетно старался подавить.
— Мухсин! Перестань! Мухсин! — смущенно уговаривала его Санния. Вдруг она придвинулась к нему вплотную и поцеловала его в щеку. Мальчик почувствовал теплоту и нежность этого поцелуя, свежего, как роса, посмотрел на нее и увидел, что она тоже плачет.
Снова наступило молчание. Прервав его, девушка стала допытываться о причине его слез. Мухсин пробормотал что-то невнятное, но скоро овладел собой и сказал, что все понимает. Он ничего для нее не значит. Ему очень тяжело, что она это скрывает, и лучше бы…
Мальчику было трудно говорить, и он только добавил, что ни в чем ее не упрекает. Ему стыдно и больно, он винит одного себя, никто не виноват, что он надеялся на невозможное и предавался обманчивым мечтам.
Мухсин говорил возбужденно, срывающимся голосом, а Санния взволнованно, с скрытым наслаждением слушала его. Когда он умолк, девушка взяла его дрожащую руку в свою и шепотом сказала, смотря ему прямо в глаза:
— Ты не прав, Мухсин. Зачем так сердиться? Стыдись! Если бы ты ничего для меня не значил, я не учила бы тебя играть на рояле и не просила у мамы на это разрешения. Помнишь, в тот день, когда я увидела тебя на крыше?..
Сердце мальчика затрепетало. Он взглянул на девушку, и глаза его вопрошали: «Это правда?»
Санния продолжала тихим, проникновенным голосом упрекать Мухсина за его слова, и мальчик не знал, что делать, как отвечать. Ему казалось, что он унесся в какой-то заоблачный мир, такой призрачный, что в нем не чувствуешь даже счастья, которым полна эта минута.
Наконец он пришел в себя и подумал, что сейчас надо обнять девушку, осыпая ее руки и лицо поцелуями. Но у него не хватало на это храбрости, и он все еще сидел неподвижно, а мгновения летели. Когда Мухсин решился наконец последовать зову своего бурно бьющегося сердца… время уже было упущено. Он услышал шаги служанки, которая вошла и доложила, что старая госпожа вернулась из города.
Мухсин поднялся и стал поспешно приводить себя в порядок. Он опустил руку в карман, чтобы достать платок и вытереть мокрое от слез лицо. Незаметно для служанки Санния подала ему свой шелковый платок и шепнула:
— Оставь его у себя, на память.
Появилась старая госпожа в черном выходном изаре и, увидев Мухсина, подошла с ним поздороваться. Санния сказала ей, что Мухсин пришел проститься перед отъездом и нарочно остался подождать, пока она вернется из города. Старая госпожа поблагодарила Мухсина и пожелала ему счастливого пути. Она просила передать привет его матери, если та ее не совсем забыла.
Мальчик попросил разрешения уйти. Женщины проводили его до лестницы, и он помчался вниз в каком-то чаду, не чувствуя под собою ног, пьяный от счастья, словно возвращался из волшебного, сказочного мира.
Вернувшись домой, Мухсин увидел, что тетка уже приготовила подарки, которые он завтра должен увезти. Дома не было никого, кроме Заннубы и Мабрука. Стоя около хозяйки, слуга затягивал тюк веревками. Увидев запыхавшегося Мухсина, Заннуба заявила, что почти все готово, осталась только его одежда. Она давно собиралась упаковать все, что Мухсин возьмет с собой, но приходила старая госпожа, мать Саннии, и помешала ей.
Сказав это, Заннуба спохватилась и смущенно умолкла, словно допустила какую-то оплошность. Мухсин насторожился и удивленно спросил:
— Она была здесь?
Заннуба хотела солгать, но встревоженный Мухсин подошел к ней и до тех пор ласково уговаривал тетку, пока она не призналась:
— Да, она была здесь. Знаешь зачем? Я скажу тебе по секрету, Мухсин. Только не проболтайся!
Она говорила так таинственно, словно поверяла ему тайну. Мухсин серьезно ответил:
— Не беспокойся, тетя! Рассказывай!
Заннуба еще поколебалась, но все же наклонилась к Мухсину и шепотом поведала ему новость: мать Саннии пришла сказать, что в руки доктора Хильми, ее мужа, попало письмо Селима-эфенди к их дочери. Доктор очень расстроился, но решил не разглашать этого, чтобы сохранить дружбу с соседями, и просто отослал письмо обратно с первой же почтой. Доктор Хильми ничего не сказал дочери о письме, он только попросил жену осторожно предупредить Саннию, чтобы она не давала повода к таким недопустимым вещам.
Мухсин опустил голову и задумался. Его радужное настроение померкло. Значит, Санния не знала о письме Селима и это не она возвратила его, не приписав ни слова? Кто знает? Возможно, она и не вернула бы письма, попади оно прямо ей в руки, а дала бы самый благоприятный ответ?
Это предположение огорчило мальчика, но, вспомнив о том, что только что произошло, он отогнал эту мысль. Разве Санния не говорила ему, что с тех пор, как она его увидела на крыше… разве она не плакала вместе с ним? А ее поцелуй… Нет, у него не должно быть таких мрачных мыслей. Он не имеет права сомневаться в Саннии, ведь теперь она его богиня…
— Клянусь пророком, я уже давно ожидала этого. Вот увидишь, Селим еще причинит ей много неприятностей, — злобно усмехаясь, прошептала Заннуба.
В тот день, когда пришло письмо от Селима, доктор Хильми, как всегда, сидел после обеда перед аптекой аль-Гавали. Попивая кофе, принесенное из ближайшей кофейни, он что-то рассказывал. Его окружало несколько человек; судя по их возрасту и внешнему виду, они, как и доктор, были чиновниками на пенсии. Все с интересом и удовольствием внимали его речам.
Доктор повествовал о том времени, когда он служил военным врачом в Судане. Этот рассказ, несомненно, являлся заключительным звеном целой цепи других приключений, о которых доктор Хильми поведал своим слушателям на предыдущих «собраниях».
Рассказчик на минуту умолк, чтобы отпить глоток из своей чашки и собраться с мыслями. Рассеянным взором окинул он шумную, полную движения площадь Ситти Зейнаб. Ни один из слушателей не проронил ни слова: все взирали на доктора, с Нетерпением ожидая возобновления прерванного рассказа.
Воспользовавшись перерывом, один из присутствующих вытащил из кармана своего старомодного сюртука табакерку и молча протянул ее соседям. Захватив небольшую понюшку и сунув ее в нос, он громко чихнул и воскликнул:
— Аллах!.. Аллах!.. Аллах!..
Сидевший около него заведующий городской аптекой обернулся и недовольно спросил:
— Ты еще долго будешь чихать, Шабан-эфенди? Мы хотим дослушать рассказ доктора.
Шабан-эфенди, бывший секретарь судебного архива, вынул из кармана большой платок и высморкался.
— Конечно, эфенди! Продолжай, пожалуйста, доктор, — сказал он.
Доктор поставил чашку на блюдце, стоявшее около него на стуле, и посмотрел на присутствующих, как бы спрашивая, на чем он остановился. Один из слушателей — в прошлом инспектор здравоохранения Эшмунского округа, а теперь помещик — поспешно сказал, перебирая янтарные четки, которые носил из старческой религиозности, а возможно и просто для важности:
— Ты рассказывал про мудирийю Бахр аль-Газаль[43].
— Да, Бахр аль-Газаль… — мечтательно повторил доктор Хильми.
Он помолчал и снова окинул взглядом площадь с рассеянным видом человека, погрузившегося в воспоминания о далеком прошлом.
— Это верно, доктор, что одна мудирийя Бахр аль-Газаль величиной с весь Египет? — спросил Шабан-эфенди, борясь с желанием чихнуть.
Доктор не ответил и обернулся к присутствующим, собираясь продолжать рассказ. Все молчали, устремив на него глаза и приготовившись ловить каждое его слово. Рассказчик поднял хлопушку с ручкой из слоновой кости, которой отгонял от блюдца мух, и сказал:
— Я расскажу вам про Бахр аль-Газаль. Ах, Бахр аль-Газаль… Судан…
Он произнес слово «Судан» с глубоким вздохом и задушевной печалью. Казалось, в этом слове заключен весь мир, вся жизнь старого военного, долго пробывшего в этой стране.
Проникновенно и торжественно начал доктор свой рассказ об египетской экспедиции в неисследованные области Бахр аль-Газаля.
Поздним вечером они раскинули лагерь в девственном лесу. Утром солдаты выстроились с чашками в руках, а он обходил их, наливая каждому в его чашку порцию раствора хинина, как принято делать в этих местах, чтобы уберечься от лихорадки. Взвалив на плечи свои пожитки, палатки и бурдюки с водой, солдаты двинулись дальше, пробираясь сквозь густую чащу и заросли. Впереди шел проводник, негр-туземец. По ночам, после тяжелого перехода, они останавливались и разводили костры, чтобы к ним не приближались лесные хищники. При свете костра, сложенного из сухого хвороста, они часто видели бродивших поодаль львов и пантер. Глаза хищников сверкали в темноте каким-то таинственным, загадочным огнем.
Ночи были знойные, лунные, прекрасные в своем глубоком безмолвии, которое нарушало только рычанье голодных львов, претендующих на свою долю лосей и диких буйволов, жарившихся на солдатском костре. Доктор Хильми был среди солдат, которые сидели на корточках, жадно глядя на мясо. Некоторые на случай нападения хищников держали в руках ружья. Это были тревожные минуты, но сознание опасности доставляло доктору Хильми наслаждение. Он жаждал увидеть, как лев бросается на людей и падает, сраженный пулей.
Он сказал об этом желании своему денщику-суданцу, и тот ответил, что, когда отряд придет в Тонгу, доктор сможет увидеть и более интересное зрелище. Там туземцы убивают льва короткими копьями.
Экспедиция быстро продвигалась в глубь страны. Во время перехода солдаты добывали себе пропитание охотой: в тех местах водилось много пернатой дичи, жирных лосей и упитанных буйволов. В погоне за хорошей добычей доктор часто удалялся от отряда. Как всякий человек, впервые получивший ружье, он без разбора палил в первого попавшегося зверя или птицу. Денщик-суданец заметил это и предостерегающе сказал:
— Бей в этом лесу любого зверя, кроме обезьяны. Чтобы не случилось беды со всем отрядом, остерегайся причинить вред обезьяне… Не трогай обезьян в этой чаще.
Отряд шел уже много дней, запасы воды иссякли, солдаты изнемогали от усталости. Проводник сказал, что вода будет не раньше, чем через три перехода, когда дойдут до колодца. Иногда лес похож на пустыню: в нем можно найти все, кроме питьевой воды.
Солдаты приближались к колодцу, у которого их ждали отдых и вода. От изнурительного перехода по жаре и жирной пищи жажда стала нестерпимой. За несколько сот метров до колодца доктор решил опередить отряд и незаметно для всех пройти более коротким путем между зарослями, чтобы добраться до воды раньше других. Он сейчас же осуществил это намерение, ничего не сказав даже своему денщику. Подойдя к колодцу, доктор остановился, пораженный: около него неподвижно стояла огромная обезьяна.
Доктор растерялся и замахал на обезьяну руками, но она не шевельнулась. Тогда он поднял камень и бросил его в обезьяну, но она не двинулась с места. Доктор направил на обезьяну ружье, но она только пристально посмотрела на человека. Не зная, что делать, он решил выстрелить в этого диковинного зверя и спустил курок. Обливаясь кровью, обезьяна, не издав ни звука, упала в колодец.
Подойдя к колодцу, доктор опять замер от удивления; на дне колодца копошилось множество обезьян.
Он ничего не понимал. Зачем все эти обезьяны спустились в колодец? Что они там делают?
Но когда доктор вгляделся, он все понял. Удивительно! Животные пришли к колодцу, чтобы напиться. Добраться до воды, находившейся на значительной глубине, было трудно, поэтому большая обезьяна встала у колодца и взяла за руку другую, которая спустилась в него. Ко второй прицепилась третья и спустилась ниже ее, к третьей — четвертая, и таким образом одни обезьяны устроили из своих тел лестницу, по которой другие могли спуститься в колодец и опять подняться наверх.
Удивленный доктор думал о том, как развито у этих животных чувство взаимопомощи, какую жертву принесла остальным большая обезьяна. Она не шевельнулась, когда он бросил в нее камень и прицелился из ружья, потому что за нее держались другие, спустившиеся в колодец. Застыв на месте, она твердо встретила смерть. А ведь, увидев человека, она могла мгновенно умчаться в лес и спастись.
Доктор огорчился, что убил обезьяну, но в этот момент его волновала мысль гораздо более важная. Скоро подойдет изнуренный отряд, и солдаты бросятся к воде. Но колодец выпачкан кровью, и в нем множество обезьян, а до следующего колодца еще очень далеко. Чтобы добраться до него, потребуется несколько суток. Сможет ли отряд продолжать путь без воды? Кто виноват в случившемся? Кто ответит за то, что уже произошло и может еще произойти, когда измученные, обессилевшие солдаты подвергнутся опасности? По военным законам порча и отравление колодцев — величайшее преступление. Что же будет, если обнаружится, что виновник — военный врач, человек, которому поручена охрана здоровья солдат, у которого нет другой заботы, кроме их благополучия.
От этой мысли доктор задрожал и едва не лишился рассудка. Наконец он опомнился и быстро скрылся в чаще. Единственное спасение — сделать вид, что ничего не видел, ничего не знаешь. Он пойдет сзади, чтобы никто его не заметил, словно он и не удалялся от отряда, не побывал раньше других у колодца и знать не знает, что там произошло.
Вскоре подошел и весь отряд. Солдаты скинули свою ношу, разгрузили животных, приготовили бурдюки и радостно бросились к воде. Но, заглянув в колодец, они разразились яростными проклятиями. Их охватило отчаяние, радость сменилась гневом. Стоя позади всех, доктор молча, дрожа от страха, смотрел на происходящее. Никто не обратил на него внимания.
Начальники экспедиции стали совещаться, что предпринять. В полной растерянности, доктор прятался от всех, стараясь взять себя в руки. Вдруг он почувствовал, что сзади него кто-то стоит. Он обернулся и увидел своего суданца, пристально смотревшего на него. По лицу денщика доктор мгновенно понял, что он обо всем догадался.
Но солдат не сказал ни слова. Он молча взял длинную крепкую веревку и, привязав к одному ее концу тяжелый камень, опустил другой в колодец. Затем он крикнул солдатам, чтобы они отошли и спрятались в ближайших зарослях. Не прошло и минуты, как весь отряд притаился в кустах, наблюдая оттуда за происходящим. Вскоре солдаты увидели первую обезьяну. Она вылезла из колодца, карабкаясь по веревке; за нею последовали остальные. Последними появились два огромных зверя, которые несли убитую окровавленную обезьяну. Через мгновение все скрылись за деревьями.
Колодец и окружающая местность были очищены от неприятеля. Солдаты хотели выйти из прикрытия, чтобы удалить загрязненную воду и набрать чистой, но суданец посоветовал не спешить и тихо сказал доктору, что обезьяны не позволяют безнаказанно проливать кровь. Они будут мстить.
И правда, едва он кончил говорить, как животные снова показались из леса! Они уходили только для того, чтобы оповестить всех обезьян этой местности и привести с собой войско. Несколько обезьян подошли к колодцу и стали пристально смотреть во все стороны своими узкими, пронзительными глазками. Вдруг они увидели одного солдата, который, на свою беду, отстал от остальных. Он был занят установкой палатки и не заметил, что все спрятались.
Обезьяны бросились на солдата и повалили его. Крепко связав ему ноги, они поволокли его в глубь леса. Другие мстители взобрались на ближайшие деревья, мгновенно наломали тонких, как хлыст, веток и, спустившись на землю, осыпали его ударами. С большим трудом удалось отряду вырвать несчастного из их рук. За убитую обезьяну было заплачено дорогой ценой, пришлось покинуть этот колодец и тронуться в дальнейший путь, захватив лишь немного воды, хотя все были изнурены и крайне нуждались в отдыхе.
Отряд углубился в соседний лес, огромный, как океан. Весь лес почти сплошь состоял из красного дерева, из которого делают дорогую мебель.
Здесь расположились на отдых. Глядя на окружавшие его чудесные деревья, доктор забыл о своем проступке и стал думать о том, какое огромное богатство представляет собой этот драгоценный лес. Если провести отсюда железную дорогу к Каиру или морю, процветание этого района обеспечено. Когда-нибудь, конечно, так и будет. Недаром Англии так нужен Судан. Англия дальновидна.
Но доктор не успел особенно углубиться в эти размышления. Вскоре отряд перешел в другой район, потом в третий и, наконец, добрался до Тонги. Здесь солдаты получили небольшой отдых, а доктор успел погулять и осмотреть местность. Самое сильное впечатление осталось у него от встречи со львом. Лежа на земле, лев пожирал газель, а притаившийся поблизости туземец следил за ним, ожидая подходящей минуты, чтобы отнять у царя зверей его добычу.
Доктора сопровождал денщик-суданец.
— Посмотри, что сделает сейчас этот негр, — сказал он. — Газелей в здешних местах немного, и негр хочет вырвать ее из когтей льва.
Скоро доктор увидел, что негр подкрался ко льву и, чтобы его раздразнить, бросил в него небольшой камень. Но лев не обратил на это никакого внимания, словно его ужалил комар. Охотник повторил нападение, бросив на этот раз камень побольше, который угодил льву в лоб. Зверь повернул голову к негру, но сейчас же с пренебрежением отвернулся и снова занялся своей добычей.
Тогда негр выбрал камень еще больше, нацелился льву в нос и с силой метнул свое оружие. Потеряв терпение, лев лениво поднялся на ноги. Потянувшись, он медленно пошел на охотника, и доктор подумал: «Беда, пропал негр! Если он сейчас же не убежит, он погиб!» Негр не шевельнулся, пока лев не приблизился к нему. Когда между ними оставалось не более трех-четырех шагов, охотник поднял лежавшее у его ног короткое копье и стал ждать нападения. Лев приготовился к прыжку, но негр молниеносно нагнулся и снизу метнул копье в шею льва. Царь лесов упал, поверженный, на землю.
Изумленный доктор не понимал, как это могло так быстро случиться. Он не знал, что негры с детства учатся владеть копьем и развивают в себе силу и ловкость.
Охотник подошел к газели, поднял ее и унес. Восхищенные смелостью этого человека, сумевшего вырвать добычу из когтей льва, доктор и денщик проводили его долгими взглядами. Правда, суданец не видел в этом ничего особенного. Он утверждал, что в поединке со львом самое главное избежать удара его лапы, ведь вся сила льва — в лапах. Денщик рассказал, что однажды ему пришлось видеть на берегу реки, как на льва, хотевшего напиться, напал большой крокодил. Он схватил льва за лапу, а лев ударил его другой лапой по спине и сломал ему хребет.
Прошло еще несколько дней, и отряд снова тронулся в путь. Теперь он проходил по местности, поросшей высокой густой травой. Населяют ее кочевники, похожие на бедуинов. Они занимаются разведением верблюдов и живут в палатках вроде паланкинов, укрепленных на верблюжьих спинах. Так они и проводят дни и ночи, покачиваясь в такт шагам животных, в постоянном движении, словно пассажиры корабля, сбившегося с пути в океане, или стадо овец на плывущей по Нилу барже. Денег у них нет, и платят они друг другу и посторонним только верблюдами и верблюдицами, их молоком, шкурами и шерстью.
Наблюдая все это, доктор снова думал: «Как прекрасно расположены эти обширные, естественные пастбища и как хорошо используются молоко и шерсть верблюдов».
Когда доктор дошел в своем рассказе до этого места, его повествование прервал клиент, попросивший аптекаря приготовить лекарство. Извинившись, аптекарь встал, а Шабан-эфенди вынул табакерку и сказал, очень довольный рассказом:
— Все это совершенно замечательно, доктор!
Инспектор здравоохранения некоторое время задумчиво молчал, потом осведомился:
— А какова область Джезире?
— Область Джезире хороша для всего, эфенди, — ответил доктор Хильми. — Эта местность годится и для хлопка и для каучука. Лучше всего было бы всю ее засадить каучуковыми деревьями. Джезире — это одна из сокровищниц Судана в будущем.
Инспектор здравоохранения многозначительно покачал головой и умолк, смотря себе под ноги. Вдруг он поднял голову и сказал:
— До меня дошли слухи, что ты вернулся из Судана с большими деньгами.
— Ты имеешь в виду деньги за слонов? — спросил доктор Хильми.
Секретарь архива громко чихнул и удивленно воскликнул:
— За слонов?
Инспектор здравоохранения ответил:
— Доктор убил в Судане шесть слонов и выручил за их бивни около четырех тысяч гиней.
Шабан-эфенди еще больше удивился.
— О покровитель! Четыре тысячи гиней! Бивни! Что же это за бивни, друзья?
— А что ты думаешь? — с улыбкой ответил доктор. — Бивни каждого взрослого слона обычно весят шестьдесят кантаров[44], а за кантар слоновой кости теперь платят десять гиней. Значит, бивни слона средней величины дают шестьсот гиней. Это очень выгодное дело, однако всякий, кто хочет охотиться на слонов, должен получить специальное разрешение от правительства. А плата за него очень высока.
— О покровитель! — повторил Шабан-эфенди. — В этом Судане скрыты великие блага! Какой ты счастливец, доктор, — прибавил он, вздыхая. — Ты нас всех взбудоражил. Будь я молод, я рискнул бы отправиться в эту чудесную страну Аллаха, сотворенную для правоверных. Здесь мы слишком много сидим на одном месте, спим и только мечтаем о благах.
Он чихнул, вытер нос платком и спросил:
— А твоя семья была с тобой в Судане?
— Семьи тогда еще не было, — одновременно ответили доктор и инспектор здравоохранения.
— Значит, ты, бек, был тогда еще холост? — спросил Шабан-эфенди.
— Разумеется, — подтвердил доктор. — Я женился и стал отцом после возвращения из Судана. Куда ушло это время? С тех пор прошло уже двадцать лет.
— Двадцать лет! — воскликнул Шабан-эфенди. — Значит, ты, бек, участвовал в Умм-Дурманской битве?
Надувшись от тщеславия, доктор Хильми важно ответил:
— И в Умм-Дурманской и в других. Само собой разумеется. Я участвовал и в боевых действиях. Ведь я не просто врач, я врач военный.
В эту минуту появился почтальон. Доктор, по обыкновению, осведомился, нет ли для него писем. Почтальон уже привык, проходя мимо аптеки, вручать доктору его корреспонденцию, вместо того чтобы приносить ее ему на дом. Но на этот раз он явно колебался и наконец пробормотал, опуская руку в почтовую сумку:
— Для вас ничего нет… Но есть письмо для…
В конце концов почтальон, по-видимому, решил, что не обязан вручать письма лично каждому адресату, а доктор Хильми ведь как-никак отец своей дочери. Тем более что на письме ясно написано: «Саннии-ханум, дочери доктора Ахмеда Хильми».
Поэтому почтальон счел себя вправе отдать письмо доктору. Не посмотрев, кому оно адресовано, доктор взял его, вскрыл и прочел.
Ничего не поняв, он прочел во второй раз и вновь ничего не понял. Наконец он взглянул на конверт, и ему все стало ясно. Весьма расстроенный, доктор сейчас же поднялся и попрощался со своими собеседниками. Его честь была оскорблена, и он немедленно отправился домой, чтобы потребовать у дочери объяснения.
Когда доктор Хильми вошел в квартиру, его встретила жена. Он показал ей письмо, дал понять, что в нем заключается, и принялся кричать. Жена стала его успокаивать, убеждая скрыть все от дочери и не поднимать скандала, чтобы не обидеть их соседку Заннубу. Она обещала как-нибудь зайти к Заннубе, пожаловаться ей на то, что случилось, и мирно все уладить. Ведь Санния ни в чем не виновата. Она не имеет никакого отношения к этому письму. Все наделал их невоспитанный сосед. Зачем же волновать и огорчать девочку из-за того, в чем она не виновата?
Мать Саннии до тех пор уговаривала мужа, пока он не утих, и это событие осталось без последствий.
Мабрук кончил упаковывать посылку и отложил ее в сторону. Он спросил, что еще нужно приготовить к отъезду Мухсина. Заннуба торопилась угодить племяннику перед разлукой, чтобы он помянул ее добрым словом у своих богатых родителей. Она велела Мабруку сходить на чердак за чемоданами Мухсина, а мальчика попросила показать ей, что он возьмет из своих вещей, а что оставит дома. Они начали отбирать костюмы и белье, как вдруг Мабрук крикнул сверху, что Санния-ханум у себя на крыше и желает поговорить с Заннубой.
Тетка поднялась наверх, и Мухсин остался один. Он спрашивал себя, зачем пришла Санния, и его сердце трепетало от волнения.
Прошло четверть часа, Заннуба вернулась и снова принялась за работу. Мухсин вопросительно взглянул на нее, но Заннуба не заметила его взгляда. Она смотрела на халат, который держала в руках.
— Не забудь про письма, Мухсин, — сказала она. — Напиши и мне тоже, не думай только о своих дядях, как в прошлом году.
— В прошлом году, — мягко ответил Мухсин, — дядя Ханфи мне написал, а я ему ответил и послал тебе привет. Должен же я был ответить на его письмо?
— О, горе! — воскликнула Заннуба. — Если бы я была грамотной! Как я упрашивала в прошлом году твоих дядюшек написать за меня письмо. То им лень, то некогда, то говорят: «Мы уже передавали от тебя привет, довольно с тебя!» С письмами всегда такая история! Но в этом году, клянусь пророком, ты обязательно получишь от меня письмо. Санния, храни ее Аллах, напишет за меня.
— Санния? — вздрогнув, быстро спросил Мухсин.
Заннуба утвердительно кивнула и сказала, что Санния звала ее для того, чтобы попросить поскорее зайти к ним. Ведь она обещала прийти. Ей пришлось извиниться и объяснить, что она очень занята — укладывает вещи Мухсина. Когда речь зашла о Мухсине, Санния ласково попросила Заннубу обязательно передавать Мухсину привет от нее и ее матери каждый раз, как она будет ему писать. Заннуба ответила, что не знает, как ей быть, ведь братья соглашаются писать за нее только после бесконечных уговоров.
Но Санния сразу же изъявила готовность писать под диктовку Заннубы столько писем Мухсину, сколько она захочет. Обрадованная Заннуба поблагодарила ее, вознося хвалу Аллаху за то, что девушка избавила ее от необходимости обращаться к такому человеку, как Ханфи.
Но радость Заннубы была ничтожна в сравнении с восторгом Мухсина. Письмо, написанное рукой Саннии! Сердце мальчика трепетало от счастия. С этой минуты он стал торопиться с отъездом, чтобы скорее получить это драгоценное письмо.
Наступил вечер, и «народ» собрался вокруг Мухсина, чтобы проститься с ним, перед тем как он ляжет спать, и напомнить о подарках, которые он должен привезти им из деревни. Один просил голубей с рисом, другой — творогу, третий — баттав[45].
Счастливый Мухсин лег спать, умоляя Ханфи пораньше проснуться, чтобы он мог уехать с первым поездом. На Ханфи-эфенди, как на главу семьи, возложили обязанность проводить Мухсина на вокзал и купить ему билет.
Мухсин не спал всю ночь, заново переживая события этого чудесного дня. Он с нетерпением ждал утра, предвкушая наслаждение от поездки, радость от встречи с родителями после долгой разлуки, удовольствие от пребывания в деревне. Но больше всего его, конечно, радовало обещанное письмо.
Появились первые предвестники рассвета, и сразу же зазвенел будильник. Мухсин вскочил и подбежал к Ханфи, чтобы разбудить его. Он знал, что это будет не так-то просто. Сдернув с головы дядюшки одеяло, он громко позвал его, но Ханфи не ответил. Мухсин звал его еще несколько раз, но все было тщетно.
Наконец Ханфи-эфенди повернулся и недовольно проворчал:
— О покровитель! Ты тревожишь наш сон в полночь! Еще не рассвело.
— Как в полночь? — закричал Мухсин. — Солнце всходит!
— Будильник еще не звонил! — сонно пробормотал Ханфи, не открывая глаз.
— Да, да, — насмешливо сказал Мухсин. — Он уже назвонился досыта, а ты все спишь!
Ханфи не верил, и Мухсин продолжал убеждать его. Так они спорили о том, который час и звонил ли будильник. Все эти проволочки были нужны Ханфи, чтобы еще немного полежать в постели. Наконец их пререкания услышал Абда. Сердито вскочив, он разбудил Ханфи обычным, уже известным читателю способом, заявив, что все другие приемы пустая трата времени.
Когда они приехали на вокзал, еще не было половины седьмого. Стоя под вокзальными часами с чемоданами и посылкой, Мухсин ждал Ханфи, который четверть часа назад ушел покупать билет и все еще не вернулся. Мухсин топтался на месте и с тревогой посматривал на часы. Он видел, что пассажиры поспешно устремляются к стоящему у платформы поезду. Прошло еще некоторое время, оставалось всего пять минут, а Ханфи не появлялся. Ударил первый звонок. Мухсин взволнованно озирался вокруг, тщетно ища его глазами. Запоздавшие пассажиры уже бежали к поезду, носильщики кричали, что до отправки остается одна минута. Мальчик с отчаянием смотрел на большую стрелку часов у себя над головой. Наконец кондуктор крикнул: «Берегите ноги!», раздался гудок паровоза, и поезд тронулся. Он шел все быстрее и скоро скрылся из виду.
Вне себя от гнева Мухсин хотел позвать носильщика, чтобы поручить ему вещи, и отправиться на поиски Ханфи, но «почетный председатель» вдруг сам предстал перед ним. Он мчался, обливаясь потом, с билетом в зубах. Подбежав к Мухсину, он протянул ему билет и крикнул:
— Вот бери и садись скорее, времени мало!
Мухсин холодно посмотрел на него и небрежно спросил, не двигаясь с места:
— А куда садиться?
Ханфи повернулся и посмотрел на платформу. Не видя поезда, он успокоился и, вынув платок, вытер лоб и щеки.
— Еще не подали? Ведь я же тебе говорил, что мы поднялись слишком рано, — сказал он.
— Не подали? — гневно воскликнул мальчик. — Поезд давно ушел!
Ханфи недоверчиво пробормотал:
— Что ты говоришь? Ушел? Ты уверен?
— Где ты был? — холодно спросил Мухсин. — Где вы пропадали, эфенди?
— Я пошел купить тебе билет, мой друг, — смиренно ответил «почетный председатель», — но у окошка кассы увидел большую толпу. Тогда я решил подождать немного на скамейке.
— На какой скамейке?
— Да как тебе сказать… Такая зеленая скамейка, со спинкой. Право, не знаю…
— И немного вздремнул, — быстро, со скрытой яростью, докончил Мухсин.
Восстань, восстань, о Озирис,
Я твой сын Гор.
Я пришел, чтобы вернуть тебе жизнь.
Вечно существует твое истинное сердце,
Твое прошлое сердце.
Мухсин уехал со следующим поездом. Усевшись у окна, он сейчас же забыл обо всем, уйдя в мечты и воспоминания о Саннии, о незабвенном вчерашнем дне. Шумная суета вокзала, тревожное ожидание, хлопоты, сборы и приготовления к отъезду — все осталось позади. Перед ним будущее.
Поезд удалялся от любимого Каира. Мухсин простился с дядей на платформе. Ханфи долго бежал за поездом, махал рукой и с трогательным добродушием кричал:
— Счастливого пути, Мухсин!
Таков их «председатель» Ханфи, на которого он только что очень сердился. Какая чудесная у него душа! Обливаясь потом, он тащил его вещи до самого вагона.
Неужели это правда? Неужели он, Мухсин, на самом деле покинул Каир, своих дядюшек, весь «народ» и уже сегодня будет ночевать в другом городе, на другой кровати?
Мухсин вдруг загрустил. Его утешала лишь мысль, что он расстался с ними ненадолго и скоро получит письмо от Саннии, письмо, которое уже с нетерпением ждет, хотя только что уехал. Это письмо будет ему дороже всего на свете. А за разлуку с Каиром его вознаградит встреча с любимыми родителями.
Мухсин успокоился, поднял глаза и увидел, что все диваны заняты, не осталось ни одного свободного места. Некоторые пассажиры были в тюрбанах, остальные в фесках.
Пассажиры безмолвствовали, но взгляды, которые они бросали друг на друга, говорили о том, как трудно им молчать. Каждому хотелось, чтобы кто-нибудь другой начал общий разговор.
Вскоре в их отделение заглянул толстый мужчина в суконном кафтане, с узлом в руке. Он всматривался в лица сидящих, как бы спрашивая у них, не найдется ли для него местечка…
Пассажиры переглянулись. Потом один из них подвинулся, энергично прижав своих соседей, и сказал:
— Пожалуйста, бек! Все мы мусульмане и как-нибудь поместимся.
Человек с узлом вошел и кое-как уселся. Один эфенди наклонился к соседу и заговорил с ним. Его голос, сначала приглушенный и неуверенный, скоро зазвучал громко и раскатисто. Видимо, ему хотелось, чтобы все его слышали. И действительно, пассажиры обратили на него свои взоры и стали прислушиваться, словно внимая хатыбу[46] в мечети или проповеднику в церкви. Интерес присутствующих к его словам ободрил оратора, и он принялся перескакивать с одной темы на другую. Начав с того, что и для этого пассажира нашлось место, он с восторгом упомянул о чувстве единства и сердечной связи, объединяющей жителей Египта. Случись это в Европе, сказал он, никто не пошевелился бы, даже ради родственника или друга. Европеец не поступится своими удобствами решительно ни для кого. Вспомнив об Европе, он стал рассказывать, что однажды во время его поездки по чужой стране…
Один из слушателей, в тюрбане, с наивным удивлением перебил его:
— Вы ездили за границу, эфенди?
Эфенди снисходительно улыбнулся.
— Я побывал в Австрии, Англии и Франции, все по торговым делам.
Вернувшись к прерванному рассказу он поведал всем, что в Европе как-то провел в поезде целые сутки, и за это время никто из пассажиров не произнес ни одного слова, точно все они родились на разных планетах и не были людьми, у которых одинаковое сердце и единые чувства.
Какой-то шейх, сидевший в углу, кашлянул и сказал:
— В этих странах нет ислама.
Эфенди слегка изменился в лице, но промолчал и поднял руку, сделав вид, что стряхивает с фески пыль. Один из пассажиров заметил на кисти его руки изображение креста и понял, что шейх с самыми лучшими намерениями произнес слова, обидевшие оратора. Желая это загладить, он вмешался:
— Ты хотел сказать, сиди шейх, что в этих странах у людей нет сердца, не то что у нас, на нашей родине, где все мы, копты и мусульмане, — братья.
Его мысль подхватил другой пассажир. Это был просвещенный человек. Вступив в беседу, он сумел объяснить присутствующим, что слово «ислам», которое любят так часто употреблять в некоторых кругах Египта, в сущности, лишено какой бы то ни было религиозной или племенной окраски. Оно означает лишь милосердие, человечность, доброту и взаимную связь сердец.
Эти чувства свойственны египтянам. В Европе вы их не найдете, потому что душа франков[47] пропитана ядом своекорыстия. Все они враждуют между собой, заботясь только о своей личной выгоде.
Пассажиры в тюрбанах и фесках задумчиво слушали своего попутчика. Казалось, они впервые поняли истинный смысл слова «ислам».
Рассуждения образованного пассажира вызвали всеобщее одобрение. Когда разговор на эту тему был исчерпан, один из присутствующих вернулся к тому, о чем говорил первый оратор, и спросил:
— Значит, эфенди, за границей человек может и не заговорить в поезде со своим соседом?
— А у нас, извините, — перебил другой пассажир, — кто бы ни проехал полчаса по узкоколейке, как придет ему время выходить, он, оказывается, уж со всеми перезнакомился.
— Да это и видно, — сказал третий. — Мы еще не доехали до Бенха, а уже удостоились благодати познакомиться с вашими милостями.
Он с улыбкой обвел соседей взглядом, словно приветствуя их, и увидел Мухсина, который притаился в углу, так что никто его не заметил. Удивленный тем, что мальчик все время молчит, он решил втянуть его в беседу и, вежливо наклонившись к Мухсину, ласково спросил:
— Не так ли, маленький эфенди?
Мухсин растерянно посмотрел на него и, смущенно пробормотав несколько слов, отвернулся к окну.
Пассажир не стал ему докучать. Он объяснил себе поведение Мухсина его возрастом, застенчивостью и благовоспитанностью, не позволявшей ему говорить в присутствии старших.
Все снова принялись беседовать на различные темы и проболтали до станции Бенха. Пассажиры высовывались из окон и покупали лепешки, апельсины, мандарины. Они разостлали на коленях платки, приглашая попутчиков: «Пожалуйста! Покушайте с нами!», а те вежливо отвечали: «Ешьте на здоровье!»
Поезд тронулся, и Бенха осталась позади. Некоторое время пассажиры были заняты едой, потом эфенди, заговоривший первым, сказал:
— Кстати насчет «покушайте с нами»… В Европе пассажир вынимает сигарету, ест, пьет и не спрашивает соседа:
«А как ты?»
Присутствующие неодобрительно воскликнули: «Просим прощения у Аллаха!» — и каждый выразил свое возмущение по этому поводу. Эфенди с гордостью продолжал:
— Обитатели Египта — люди благородные, чистой крови. Уже восемь тысяч лет прошло с тех пор, как мы поселились в долине Нила. Мы умели сеять и пахать, у нас были деревни и поля, когда в Европе еще не было оседлых племен.
Человек с узлом произнес, сочно сплюнув в окно:
— Ты прав, эфенди. В этом все дело.
Просвещенный пассажир подхватил:
— Конечно, эфенди. Мы народ общественный по природе. Причина в том, что мы землепашцы с незапамятных времен. Мы уже были ими в ту эпоху, когда другие народы еще вели кочевой образ жизни, занимались охотой и каждый род, даже каждая семья жила особняком. А у нас, в долине Нила, с доисторических времен были оседлые поселения и процветала цивилизация. Коллективизм у нас в крови, и стремление к общественной жизни возникло в нас уже много веков назад.
Наконец поезд подошел к Даманхуру. Мухсин выглянул в окно и увидел, что на перроне его ждут бербер-дворецкий[48] и кучер, уста Ахмед. Заметив Мухсина, они подошли к вагону и закричали:
— Слава Аллаху за благополучное прибытие, бек!
— Бери вещи, Биляль, и иди вперед, — сказал кучер.
— А маленький бек?
— Я пойду с маленьким беком. Пожалуйте, бек!
Мальчик вышел из вагона и пошел по перрону, сопровождаемый слугами. Обращенное к нему слово «бек» звучало непривычно и странно, но на этот раз оно не было ему неприятно. Он даже почувствовал, что в нем шевельнулось тщеславие. Если бы Санния была здесь и все это видела и слышала!
Он сел в экипаж, запряженный чистокровными лошадьми, и, приосанившись, поехал по улицам скромного городка. Люди на тротуарах, в кофейнях и лавках смотрели на него, с удивлением спрашивая себя, что это за мальчик едет в таком роскошном экипаже.
Подъехав к дому, Мухсин увидал свою мать. Стоя на верхней ступеньке лестницы, она протянула руки, чтобы заключить его в объятия. Повинуясь горячему порыву, Мухсин бросился к ней, и они крепко обнялись. В глазах матери блестели слезы волнения и радости. Она снова и снова обнимала сына.
Потом мать стала осматривать его с головы до ног, ощупывать его руки, ноги, все тело и, наконец, с улыбкой сказала:
— Во имя Аллаха! Машалла! Ты пополнел, Мухсин.
Она повела мальчика в столовую и принялась расспрашивать про Каир, тетку, дядей. В это время появился отец Мухсина. Мальчик поспешил ему навстречу и поцеловал его руку. Он подождал, пока отец сядет, и только тогда сел сам. Отец спросил:
— Ну что, Мухсин? Как полугодовые экзамены?
Мальчик замялся.
— В этом году не было полугодовых экзаменов. Их отменили.
Отец удивленно и огорченно воскликнул:
— Отменили? Почему?
И он стал расспрашивать про уроки, учителей, про предстоявший в этом году экзамен на аттестат зрелости. Наконец мать Мухсина вмешалась и укоризненно сказала:
— Как тебе не стыдно? Неужели ты не можешь подождать, пока он хоть немного отдохнет? Спросил бы сначала про его здоровье и здоровье своих братьев. Что за невоспитанность!
Взглянув на башмаки мужа, она воскликнула:
— Опять ты их надел? Разве я не говорила тебе не носить больше этих башмаков? Не годится человеку в твоем положении ходить в таких башмаках. Обуви у тебя достаточно, зачем же ты их носишь? Ведь ты занимаешь в городе не маленькое положение.
— Я забыл, ханум, сейчас переодену. Не сердись, — сказал отец, скидывая башмаки. — Али! Али!
На его зов явился бербер, но не тот, которого Мухсин видел на станции. Он был в белом кафтане, перехваченном красным поясом. Хамид-бек приказал ему немедленно принести другие башмаки.
Мухсин рассматривал богатое убранство комнаты, дорогие ковры. Потом он почтительно перевел глаза на мать и осмотрел ее роскошное платье. Мать Мухсина тоже смотрела на него.
— Твой костюм мне не нравится, Мухсин, — сказала она.
Мухсин пробормотал что-то невнятное. Мать продолжала, критически рассматривая его одежду:
— Ты никогда не будешь похож на меня.
— Или на меня, — добавил отец и откашлялся.
Жена обернулась к нему и насмешливо воскликнула:
— Откуда такая важность, господин староста? Подумаешь, Аллах! Разве не я сделала тебя культурным человеком и приучила к роскоши?
— Аллах, что я такое сказал? — ответил муж, сейчас же отступая. — Конечно, ты, ханум, ведь ты турчанка, дочь турок.
Жена помолчала, потом задумчиво сказала:
— Как странно! Мухсин совсем не в меня. С малых лет он кричал и плакал, когда мы посылали за ним в школу наш элегантный экипаж. Помнишь?
— Феллах! Что и говорить! — ответил ее муж, завязывая шелковые шнурки дорогих башмаков.
Мухсин потупился. Он почувствовал что-то похожее на презрение, только не знал к кому: к себе или к родителям.
Подали ужин, и все сели за стол. Берберы, Биляль и Али, похожие в своих белых кафтанах, перехваченных красными поясами, на официантов из отеля Шеперд, вносили множество блюд с изысканной едой. Но Мухсину не хотелось есть, и он брал с каждого блюда по маленькому кусочку, словно исполнял тяжелую обязанность. Мать заметила это и спросила:
— Что с тобой, Мухсин? Тебе не нравится? У твоих дядюшек едят лучше?
Мальчик едва не рассмеялся, вспомнив вареные бобы и гусиную ножку, выброшенную Абдой в окно. Какими необыкновенно вкусными казались ему эти бобы, когда он ел их, сидя рядом с Мабруком, который уплетал свою порцию с блестящими от удовольствия глазами и с вожделением втягивал шедший от миски пар. «Почетный председатель», Ханфи, и все остальные тоже сидели вокруг этой миски, точно вокруг Каабы![49]
Какие они счастливые! Как прекрасно жить с «народом»! Да, поэтому он и ел с аппетитом, поэтому и пополнел, несмотря на плохую и скудную пищу.
Когда наступило время ложиться спать, Мухсина отвели в прекрасную комнату, обставленную дорогой мебелью, и закрыли за ним дверь.
Мальчик увидел, что в комнате никого нет, в ней стоит одна кровать, и везде покой и тишина, напоминающие безмолвие кладбища. Он почувствовал себя очень одиноким и загрустил. Ему хотелось лечь в свою кровать в их общей комнате с пятью кроватями, в которой собирается весь «народ». Тоска его все усиливалась, и в первый же вечер Мухсин понял, что там, в Каире, он был в раю, только там настоящая жизнь. Как она была хороша, эта совместная жизнь, даже в тяжелые и трудные минуты!
На следующий день Мухсин проснулся не в духе. На душе у него было тоскливо. Он принялся бродить по комнатам большого дома, рассеянно поглядывая на изящную мебель и предметы роскоши, попадавшиеся ему на глаза. Но когда он вспомнил о Саннии, его настроение изменилось. В нем снова заговорило тщеславие, и он уже другими глазами посмотрел вокруг себя. Шурша красивым платьем, к нему подошла мать. Мухсин с удовольствием взглянул на это платье: если бы Санния видела сейчас его мать! Хамид-бек вышел из своей комнаты уже не в том костюме, что накануне. В руке он держал дорогую тяжелую трость с красивыми золотыми украшениями. Мальчик сейчас же вспомнил вчерашние слова отца: «Феллах! Что и говорить!»
Мухсин был удивлен и пристыжен тем, что так не похож на своих родителей. Он решил быть отныне таким, как они. Ведь он уже не маленький и должен понимать свое положение в обществе.
Но это был мираж. Не кончился еще и первый день каникул, а Мухсин снова затосковал. Энергия, оживление, даже тщеславие — все бесследно исчезло. В глубине души он уже знал: здесь он чужой. Что-то, чего он еще не понимал, стоит между ним и его родителями, и как бы он ни обманывал себя, так будет всегда. Ну что же, пусть его считают феллахом! Он не может жить так, как им хочется. Ему нужна свобода, вольный воздух, которым он дышал в Каире. Как бы ни был хорош этот дом с его роскошью и слугами, он сковывает его душу тяжелыми цепями, бремя которых ему непосильно.
Вспомнив своих каирских родичей, Мухсин повеселел. Мысль об отце вызывала в нем гнев, которого он раньше никогда не испытывал. Тон, каким вчера отец произнес слово «феллах», возмутил его. Он вспоминал все, что знал об отце, и сердился на него. Разве он происходит не от феллахов? Разве он сам не феллах? Что из того, что он стал богатым помещиком? Что в нем изменилось? Костюм, дорогая трость, башмаки на шнурках и бриллиантовые кольца? Но ведь это простое подражание другим! Ведь это его жена, турчанка, сделала отца «культурным». А если все это так, то по какому праву презирает он теперь простого феллаха? Потому что феллах беден? Но разве бедность — порок?
Мухсин продолжал раздумывать над этим, тяготясь пребыванием в родительском доме и тоскуя. Он не представлял себе, как выдержит здесь целых десять дней! Ведь его уже сейчас тянет в дом дядюшек, как рыбу тянет в воду. Мухсин решил найти какой-нибудь предлог для возвращения в Каир, но подумал о письме Саннии, которое так ждал, и смирился.
Мысль об этом письме напомнила Мухсину, что нужно написать дядям и известить их о своем приезде. Сев к столу, он немедленно принялся за письмо, в котором искренне рассказал о своей тоске.
Потом он написал отдельно тете Заннубе, посылая ей привет и прося передать поклон Саннии-ханум в самых изысканных выражениях. Надеясь, что девушка прочтет это письмо, он написал его так, словно писал ей самой.
Мать Мухсина заметила, что он скучает, и предложила ему съездить на несколько дней в их поместье, где земля уже покрылась зеленым ковром клевера. Мухсин охотно согласился, и мать велела заложить коляску и собрать все необходимое для пребывания в деревне.
Еще до наступления полдня Мухсин с родителями и слугами отправились в поместье, находившееся в нескольких километрах от Даманхура. Когда коляска переехала через мост и миновала стоявший около сарая толстый инжир, старый пес с лаем выбежал ей навстречу. За ним показались садовник, деревенский староста и несколько феллахов, живших при поместье. Узнав прибывших, пес замолчал, а садовник, староста и феллахи окружили коляску, приветствуя Мухсина и его родителей. Они помогли мальчику сойти, восклицая:
— Триста тысяч раз добро пожаловать маленькому беку!
— Поместье осчастливлено присутствием маленького бека!
Тряся своей почтенной белой бородой, староста непрерывно повторял:
— Здравствуйте, бек. Здравствуйте, наш маленький бек. Здравствуйте, госпожа. Здравствуйте… Здравствуйте!
Один из феллахов подошел к Мухсину и спросил:
— Ты меня, наверно, не помнишь, бек? Я — Абд аль-Максуд. Когда ты учился в даманхурской школе, ты велел мне приходить с осленком за тобой по пятницам, и мы вместе отправлялись удить рыбу в канале Абу-Дияб. Не помнишь? Вспомни, как ты всегда ехал на осленке полдороги, а потом слезал с него и говорил: «Садись теперь ты, Абд аль-Максуд». А я отвечал: «Я не устал, бек. Мы, феллахи, привыкли ходить пешком». Но ты сердился и кричал: «Ты тоже должен ехать на осленке!» Вспомнил, бек?
Мухсин улыбнулся и промолчал.
Отец и мать мальчика говорили с управляющим и старостой о посеве. Управляющий почтительно сказал:
— Все в порядке, бек. Мы произвели очистку канав и распахали южную часть поля под кукурузу. А клевер в этом году, эфенди, сам видишь, отличный. Это удачный год в честь приезда маленького бека.
Отец повернулся к старосте.
— А ты что скажешь, шейх Хасан? Как дела у Аргави с бедуинскими сторожами?
— Все улажено, бек.
— Это хорошо. Мы не хотим у себя в деревне недоразумений между бедуинами и феллахами.
— В деревне все спокойно, бек. Мы помирили их, и теперь бедуины и феллахи живут дружно.
Госпожа направилась к дому; ее муж, Мухсин и остальные последовали за ней. Шейх Хасан непрерывно повторял:
— Вы почтили деревню, клянусь Аллахом! Добро пожаловать, бек! Добро пожаловать, госпожа! Добро пожаловать, наш молодой бек! Добро пожаловать!
Это надоело хозяйке, и она прикрикнула на шейха:
— Ты оглушил нас! Хватит уже твоего «добро пожаловать»! Почему феллахи так болтливы?
— Аллах да продлит вашу жизнь! Мы рады вам, госпожа! — смущенно улыбаясь, ответил огорченный шейх.
Мухсин был взволнован, но молчал. Опустив голову, он шел за матерью.
О том, что приехали хозяева, узнали и женщины. Они подошли с радостными возгласами. Самая смелая вышла вперед и хотела поцеловать руку госпожи, но та оттолкнула ее, презрительно воскликнув:
— Отойди подальше! Ты запачкаешь мое платье!
Женщина кротко и весело ответила, улыбаясь во все лицо:
— Юх![50] Как же нам не поцеловать руку нашей госпожи? Чью же руку нам тогда целовать?
Госпожа жестом велела ей замолчать. Управляющий пришел хозяйке на помощь и грозно поднял руку, словно разгоняя кур и гусей.
— Ялла, старухи! — крикнул он. — По домам! По домам! Женщины попятились и отошли к своим хижинам, продолжая шуметь. Мухсин подошел к матери и взволнованно спросил:
— Почему ты их гонишь, мама? Ведь это грешно!
— Что грешно? — небрежно и жестко бросила она, входя в дом. — Это же феллахи!
Мухсин не успел еще отдохнуть в своей комнате, а уже наступило время обеда. Около накрытого стола встали двое слуг-нубийцев. Взглянув на поднос с деревенским хлебом, хозяйка закричала:
— Аллах! Аллах! А где же булки?
— Булок нет… — растерянно пробормотал один из слуг.
— Ты забыл привезти булки из Даманхура? — крикнула она. — Очень хорошо! Что же я буду есть?
— Я съезжу в Даманхур, госпожа, достану булок и сейчас же вернусь.
Хозяйка посмотрела на улицу, где нещадно палило солнце.
— Слишком жарко, Биляль. Скажи, чтобы послали кого-нибудь из феллахов, — сказала она.
Биляль хотел идти, но хозяйка остановила его:
— Эй, Биляль. Позови сюда эту собаку управляющего. Слуга вышел и через минуту вернулся с управляющим.
Госпожа накинулась на него:
— Ты что, намерен кормить нас феллахским хлебом, дурень несчастный?
— Это свежий хлеб, госпожа, сегодняшний, — растерянно ответил управляющий. — Моя жена сама испекла его для твоей милости.
— Не болтай вздора! — закричала госпожа. — Стану я есть деревенский хлеб! Ступай, пошли сейчас же кого-нибудь из феллахов в Даманхур, пусть принесет европейского хлеба.
— Сейчас, госпожа, в такую жару?
— Да, сейчас, в такую жару.
— Слушаюсь, госпожа. Только…
— Что «только»?
— Твоя милость знает, что феллахи с пяти часов утра работали в поле. Они недавно вернулись, чтобы немного отдохнуть под деревьями.
— Машалла! Немного отдохнуть! Феллаху — отдохнуть? С каких это пор им такая честь?
— Разве они не люди, госпожа?
— Ступай без разговоров! Сейчас же пошли какого-нибудь феллаха в Даманхур. А не то, клянусь моим отцом, плеть опустится на твой тюрбан, феллахское отродье!
Управляющий опустил голову. Госпожа посмотрела на мужа, словно упрекая его за то, что он молчит, ограничиваясь ролью свидетеля. Хамид-бек понял этот взгляд и поспешил ее поддержать.
— Конечно! Чего там! Пошли какого-нибудь феллаха из тех, что дрыхнут у себя по домам, как буйволы, — растерянно пробормотал он.
— Слушаюсь.
— Или пойди сам, если уж такой жалостливый, — добавила госпожа. — Разве ты не такой, как они? А может быть, ты сын турка?
Управляющий почтительно повторил: «Слушаюсь!» — и вышел, чтобы исполнить приказание. Мухсин проводил его сочувственным взглядом, потом опустил глаза и стал вертеть пуговицу пиджака, избегая смотреть на родителей. Ему было стыдно!
Дождавшись конца обеда, Мухсин вышел из дому на простор, на свободу. Его потянуло к наивным, простым феллахам с благородными сердцами. Первый, кого он увидел, был шейх Хасан. Сидя на скамье с четками в руках, очень бледный, он дрожащим голосом просил о чем-то бедуина Абд аль-Ати, сторожа поместья.
— Клянусь Аллахом! Клянусь Аллахом! Пусть только Аргави явится еще раз. Клянусь честью бедуина, я снесу ему череп этой винтовкой! — грозно кричал сторож.
— Не надо шуметь, Абд аль-Ати! Бек приехал. Сделай милость.
— Клянусь Аллахом, этот феллах здесь больше ни разу не переночует.
— А разве староста не помирил вас?
— Мы свободные бедуины и не подчиняемся старосте феллахов.
Сказав это, Абд аль-Ати отошел от шейха Хасана и, презрительно улыбаясь, гордо удалился. Мухсин стоял неподалеку, все видел и слышал, но не хотел прерывать их разговор. Когда Абд аль-Ати проходил мимо, Мухсин подозвал его и спросил, о чем он говорил с шейхом и почему так зол на феллаха Аргави. Бедуин надменно ответил, что этот феллах хочет жениться на его сестре, бедуинке, и та тоже в него влюбилась. Ее не заставишь от него отказаться ни побоями, ни просьбами, ни упреками. Ее не останавливает даже то, что она, бедуинка, унижается до брака с феллахом. В конце концов девушка обещала Аргави убежать и выйти за него замуж вопреки воле своего брата. Тогда он, Абд аль-Ати, поклялся убить этого Аргави, если еще хоть раз увидит его. Их пробовали помирить, девушка пыталась умилостивить брата и подсылала к нему посредников, чтобы те убедили его изменить решение, но тщетно. Разгневанный Абд аль-Ати твердо решил исполнить свой приговор.
Мухсин взглянул на сторожа и коротко спросил:
— Значит, бедуин лучше феллаха, Абд аль-Ати?
Удивленный глупостью мальчика, сторож пристально посмотрел на него.
— А как же, бек? Разве бедуин и феллах — одно и то же?
— А какая между ними разница?
— Что ты говоришь, бек? Бедуин — благородной крови.
— А феллах — неблагородной крови?
— Феллах — раб и сын раба. А мы, бедуины, свободны и никому не подчиняемся.
Мухсин ушел от Абд аль-Ати, раздумывая над тем, что услышал. Ему вспомнились слова учителя истории Египта, который рассказывал, что современные феллахи — потомки древних египетских землепашцев, живших на этой земле в те незапамятные времена, когда бедуинов еще и в помине не было. Проходили века, на их земле сменялись народы, но феллахи жили в своих селениях, вдали от городов и культурных центров, вдали от кипевших там бурь политической и общественной жизни. В городах селятся завоеватели, они смешиваются с коренным населением, и народы вырождаются. Но на феллахах пронесшиеся века и все превратности времени не отразились. Как же можно упрекать феллахов в том, что их род лишен корней, когда они — корень всех корней? В этих упреках виноваты сами феллахи. Они ничего не знают о своем происхождении; не создали никаких преданий, тогда как бедуины из уст в уста передают сведения о том, что они называют своей «родословной», от деда к отцу, от отца к сыну, от племени к племени. Разве не свидетельствуют о древнем происхождении феллахов их природное добродушие, любовь к покою и мирному труду? Разве эти качества не являются следствием древней культуры и оседлой жизни? Ведь у бедуинов все еще живы черты настоящего варварства: жажда войн, мести, кровопролития, сохранившиеся от прежней дикой, беспокойной жизни, полной набегов и грабежей. Феллахи даже не хотят защищаться. Они объясняют свойственное им миролюбие своим происхождением от многих поколений земледельцев, ведь жизнь земледельца требует мира и покоя, а не вооруженных набегов и грабежей. Миролюбие и спокойствие феллаха свидетельствует об его древнем благородном происхождении, а отнюдь не о раболепии и ничтожестве раба, сына раба.
Мухсин подошел к шейху Хасану и сел на скамейку возле него. Он посмотрел на белобородого старца и спросил:
— Дядя шейх Хасан, кто лучше — бедуины или феллахи?
Шейх взглянул на него и ответил, перебирая четки:
— Эти бедуины, бек, свора разбойников и бродяг. У них нет ни веры, ни религии. Они не знают милости и ислама.
— Как так?
— Ведь они всем обязаны феллахам. Мы оказываем им уважение, помогаем им и обращаемся с ними как с братьями, а они кичатся и похваляются, словно их кровь настоящая кровь, а наша кровь — простая вода. Душа феллаха для них не дороже меры дроби ценой в пиастр. Вот в прошлом году, Абу-Митвалли аль-Гарф оказал услугу Басису аль-Бадави. Он вспахал ему землю, приготовил ее под посев. Ведь бедуины не умеют ни сеять, ни пахать, их дело только драться и грабить. А кончилось это тем, что за его добро и милость бедуины натравили Басиса аль-Бадави на Абу-Митвалли, и Басис исхлестал его бичом.
— Он убил его?
— Ведь бедуины на все способны! Они словно дикие звери, бек. Если бы ты видел, как они едят кашу, прямо с огня, ты тоже сказал бы, что это не люди.
Старик замолчал. Мухсин смотрел на него, надеясь еще что-нибудь услышать. Через минуту шейх Хасан снова заговорил о том, как едят бедуины, и рассказал, что однажды его пригласили на бедуинскую свадьбу в пустыню. Праздник начался игрой в биргас[51] и стрельбой в воздух из ружей, потом подали полную миску белого риса, и бедуины предложили ее гостям. А было это в период хамсина[52], дул сильный горячий ветер с песком, в воздухе носилась пыль. Гости и не заметили, как белый рис в миске стал желтым, точно шафран. Он, шейх Хасан, вежливо отказался от угощения — не станет же он есть пыль! — а бедуины набросились на еду, не разбирая, где рис, где пыль, хватали ее руками и пожирали, как голодные звери.
Мухсин улыбнулся и пылко воскликнул:
— Феллах лучше бедуина! Благородней бедуина, добрей бедуина! Правда, дядя шейх Хасан?
Прошло два дня, а письма от Саннии все не было. Тревога закралась в душу Мухсина. Бо́льшую часть времени он сидел на скамейке, ожидая прибытия почты и думая о Саннии и об их последней встрече. Он вспоминал поцелуй, который она ему подарила, когда из его глаз полились слезы, и сердце его трепетало от счастья. Ему казалось, что то был сон. Он удивлялся, что это великое счастье досталось ему так легко, ведь он ничего для этого не сделал. Может быть, он был рассеян, задумчив и ему все это померещилось? Или приснилось? Дважды счастье коснулось его, но он не понял этого вовремя и догадался о нем, лишь когда оно уже улетело. Санния поцеловала его! Он до сих пор ощущает ее поцелуй на своей щеке.
Мухсин бессознательно поднял руку и коснулся ею щеки, словно желая удостовериться, что поцелуй еще не стерся. Не может быть, чтобы он не оставил следа! Ведь это же не воздух! Нет! Этот поцелуй имеет для него величайшее значение. Она любит его, а он не понял вовремя, что такое любовь. Да, она его любит! Что же еще могло заставить молодую, застенчивую египтянку первой поцеловать его? И разве она не предложила Заннубе написать ему письмо? Так чего же волноваться? О чем тревожиться? Может быть, в отсутствии письма виновата Заннуба? Возможно, она еще не сказала Саннии, что от него уже пришла весточка. Надо подождать. Незачем беспокоиться и терзать себя. Лучше со спокойной душой пойти в поле и предаться мечтам, наслаждаясь свежим воздухом. Там всюду царит любовь, она в птицах, растениях, животных, во всех божьих созданиях.
Так рассуждая, Мухсин рассеял свою тревогу и приободрился. Весело принялся он бегать по полю, следить за полетом жаворонков и прислушиваться к журчанию воды под тенью толстого инжира. Он подбегал к брошенной молотилке, потом бежал дальше к нурии[53] и смотрел на приводивших ее в движение быков, которым завязали глаза, чтобы они ничего не видели и не отвлекались от работы.
Но самое сильное впечатление осталось в душе Мухсина от вида феллахских хижин, мимо которых он осторожно пробирался по тесным закоулкам деревни, стараясь не потревожить ее обитателей.
Увидев полуоткрытые ворота, Мухсин заглянул в них. Там никого не оказалось, очевидно хозяева ушли в поле. Тогда он нерешительно вошел в маленький двор, наполовину прикрытый навесом из стеблей хлопчатника и сушеного навоза. В глубине его стоял крошечный домик. Мухсин заглянул в открытую дверь, и перед ним предстало зрелище, которого он никогда в жизни не забудет. В клетушке, служившей хозяевам спальней, находилась печь, на которой лежала циновка и несколько одеял. В углу Мухсин увидел корову. Перед ней была охапка клевера, а между ее задними ногами стоял красивый теленок-сосунок, который тянулся к ее вымени. Мухсин был потрясен, когда рядом с ним увидел маленького ребенка, вероятно сына хозяина. Он изо всех сил отталкивал теленка от сосков коровы. А корова стояла спокойно и величаво, не мешая ни тому, ни другому, и, видимо, никому не отдавала предпочтения. Казалось, они оба, теленок и младенец, — ее дети. Какое прекрасное зрелище, но как страшен его смысл!
Мухсин взглянул на сосунка, который удовлетворенно мычал, потом посмотрел на младенца, издававшего довольные возгласы, и ему показалось, что оба эти создания понимают друг друга и между ними существует какая-то незримая связь. Дитя человеческое и животное жили в полном согласии.
Мухсин любовался этим зрелищем, и его чувства были глубоки и сильны, но разум его молчал. Чувство — мудрость ангелов, а разум — мудрость людей. Если ощущения Мухсина перевести на язык разума и логики, то окажется, что он от всей души радуется единению этих столь различных существ, незримо связанных своей чистотой и невинностью. Но пройдет время, и ребенок вырастет, вместо ощущения единства со всеми земными созданиями в нем появятся такие желания и страсти, повинуясь которым он начнет презирать все, что не создано по его образу и подобию. Свет ангельский, чистота и невинность покинут его, и душа его погрязнет в эгоизме, индивидуализме, в человеческом ослеплении, в мелких корыстных интересах. Ощущение единства всего сущего есть ощущение бога. Поэтому ангелы и дети ближе к богу, чем взрослые люди.
Хотя Мухсин и не сознавал этого своим еще не созревшим умом подростка, он, сам того не подозревая, постиг все сердцем.
Но одно Мухсин мог понять и разумом. Ведь он изучал историю древнего Египта. Зрелище, которое он видел в жилище феллаха, вдруг напомнило ему, хотя тут и не было прямой ассоциации, о поклонении древних египтян животным, вернее, символу единого бога в образе различных животных.
Чем объясняется это поклонение?
Не сознавали ли древние египтяне единства всего сущего? Не служит ли изображение божества в виде получеловека-полуживотного доказательством восприятия мира как чего-то единого? Воплощая божество в образе человека, они изображали его также и в образе животных, птиц, насекомых. Разве все эти создания не сотворены богом и разве не свидетельствует всякая тварь о творце? Все живущее есть прообраз создателя. Почему же не воплощать в животном, как и в человеке, образ творца?
Ощущение слияния в бытии или слияния в боге — это ощущение двух сосунков — теленка и младенца. Таково же чувство ангелов и чувство древнего благородного египетского народа.
Разве современные египетские феллахи в душе не почитают животных? Они не гнушаются жить с ними под одной крышей и спят с ними в одной комнате. Феллахи, эти ангелы с чистым сердцем, — вот подлинный Египет. Не живо ли в нем, несмотря на бег веков, неосознанное чувство всеобщего единства?
Мухсин вышел из дома феллаха со светлым чувством в душе и пошел по деревне, исполненный высокой радости. Но Аллах, видимо, решил послать ему расплату за эту радость и довершить образ феллаха, запечатлевшийся в душе Мухсина. Мальчик вдруг услышал крики, доносившиеся с гумна, и увидел женщин, бивших себя по лицу. Он ускорил шаги, спеша узнать, что случилось, и подошел к группе феллахов, возвращавшихся с клеверного поля. Мужчины несли мертвую буйволицу, за ними шли рыдающие женщины. Мухсин подумал, что они кричат и вопят оттого, что кто-то умер или случилось какое-нибудь другое несчастье. Даже увидев, что несут буйволицу, он не понял, что происходит, и, когда толпа подошла ближе, спросил, в чем дело. Ему объяснили, что эта буйволица принадлежит Аргави. Она чем-то отравилась, и ее поспешили зарезать, а теперь вся деревня утешает ее владельца. У феллахов был такой грустный и несчастный вид, словно умер близкий человек.
Мухсин удивленно повторил:
— Буйволица! Буйволица!
И он пошел дальше, смеясь над этими феллахами, поднявшими такой шум из-за какой-то буйволицы.
Мимо него прошла рыдающая женщина.
— Все эти слезы из-за буйволицы? — спросил Мухсин.
Женщина горестно посмотрела на него.
— Пусть бы лучше умер кто-нибудь из его семьи, только не буйволица, — ответила она и пошла своей дорогой, не обращая на него внимания.
Мухсин смутился. Ему стало ясно, насколько он далек от этих людей и как трудно ему понять их чувства. Может быть, его сердце очерствело от жизни в большом городе? Его ирония мгновенно исчезла, голос разума умолк, и он вдруг почувствовал, что жалеет этих феллахов и невольно восхищается ими.
Мухсин услышал стук топоров и, осмотревшись, увидел неподалеку от себя нескольких крестьян, вколачивавших посреди гумна деревянный столб. Принесли зарезанную буйволицу и, повесив тушу на столб, стали сдирать с нее шкуру. Скоро здесь собралось все население деревни, кроме владельца буйволицы, Вероятно, он пошел домой оплакивать свою утрату, горевать о той, кого больше не увидит под своим кровом, с кем уже не будет делить место в своем доме.
Когда буйволицу освежевали, один из друзей потерпевшего принялся разрубать тушу на куски и продавать мясо феллахам. Все покупали, не торгуясь, и тут же расплачивались. По-видимому, они считали своим долгом не только выразить хозяину свое соболезнование, но и облегчить его положение, по возможности возместив ему потерю буйволицы. Один из феллахов объяснил Мухсину, что так делают каждый раз, когда кто-нибудь из них лишается скота.
Феллахи не любители лишних слов, как горожане. Их сочувствие — не пустые фразы. Это — активная помощь, каждый жертвует пострадавшему часть своего достояния.
Мухсин смущенно молчал. Его душа снова озарилась светлой радостью, которую он не мог бы объяснить. Но на этот раз она родилась из печали, как жизнь возникает из смерти.
Что за удивительный народ эти феллахи! Можно ли найти еще где-нибудь в нашем мире столь благородное проявление взаимопомощи и такое прекрасное чувство единства?
Мухсин проснулся под пение птиц и сразу увидел, что наступило утро, светит солнце, вокруг все полно жизни и покоя. Его душа засияла, и сердце его возрадовалось. Он подошел к окну и, распахнув его, посмотрел на зеленое поле, синее небо, птиц и цветы, которые, казалось, ласково улыбались ему.
И Мухсин впервые всей душой почувствовал, как прекрасна жизнь! Впервые понял он, что ее таинственные законы едины для всех творений природы, для всех ее счастливых созданий. В нем возникло смутное ощущение, что вечность — это непрерывное течение таких блаженных минут.
Ощущение Мухсина не обманывало его. Если бы он знал историю Нильской долины, то, конечно, вспомнил бы, что ее древние обитатели не верили ни в какой другой рай, кроме своего Египта, и не признавали иной жизни, кроме земной. Вечно жить означало для них вернуться после смерти на ту же самую землю, снова умереть, вновь ожить на ней, и так до бесконечности, ибо Аллах не создал другого рая, кроме Египта.
Мальчик быстро оделся и вышел в поле. Он шел все дальше и дальше, глубоко дыша, наслаждаясь этим чистым, целительным воздухом, напоенным дыханием жизни и созидания. Вода и ил в ручьях и каналах тоже несли жизнь.
Мухсин почувствовал прилив сил и энергии, ощутил восторженную радость от полноты жизни. В сердце его оживала любовь, как оживает здоровое, сильное растение под теплыми лучами благословенного солнца. Да и как может быть иначе, когда все вокруг так полно силы, здоровья, красоты?
Как прекрасна жизнь!
До Мухсина донеслись мелодичные звуки песни. Он оглянулся и увидел, что неподалеку от него феллахи серпами жнут хлеб. Лежат ряды сжатых колосьев, жнецы поют, один запевает, остальные подтягивают. Солнце поднялось над горизонтом, но заря все еще алела на небе.
Что это за напев, что за песня? Может быть, они поют гимн утру, приветствуя рождение солнца, как пели их предки в храмах? Или воздают хвалу урожаю, божеству сегодняшнего дня, которому весь год приносят жертвы тяжким трудом, голодом, лишениями? Да, они молятся богу урожая, молятся громко и горячо, чтобы он пожалел их, послал им изобилие и наполнил их дом своими благами.
Мухсин подошел к феллахам, которые продолжали работать и петь, не обращая на него внимания. Он смотрел на этих людей и удивлялся. Они казались ему единым существом, на всех лицах было одинаковое выражение: блаженны труд и надежда.
Мухсин видел, что каждый сам собирал сжатые им колосья, складывая их в ряды. Заботливо и любовно глядели они на собранный урожай, как бы говоря: что означают труд и усталость ради тебя, о урожай!
День прошел, и Мухсин вернулся домой. То, что он видел в поле, оставило в его душе глубокий след, который он чувствовал, но не осознавал. И он стал думать о своем далеком «божестве». Вдруг он вздрогнул. «А смогу ли я чем-нибудь пожертвовать ради Саннии? — подумал он. — Смогу ли подвергнуть себя лишениям и страданиям? Или во мне течет не та кровь, что у феллахов?»
Наступил вечер. Заквакали лягушки, птицы и звери уснули, взошла луна. Стало душно, и сон бежал от глаз Мухсина. Прелесть ночи очаровала его. Некоторое время он смотрел на луну, думая: «Видит ли ее сейчас Санния?» — потом вышел из дому, надеясь успокоить взволнованное сердце. И вдруг он снова увидел феллахов. Собравшись в кружок, они сидели на земле, озаренные луной, а перед ними стоял… чайник.
Чай — второе божество феллаха. Бедуины научили их его заваривать и пить, и феллахи полюбили этот напиток, а сами бедуины его забросили. Они во всем непостоянны: в работе, в любви, в привязанности к дому. Но феллахи отвели чаю почетное место в своем сердце и уже не могут от него отказаться. Они пьют его сообща, как сообща молятся, окончив тяжелую дневную работу. Для чайника обычно делают подставку в виде маленькой деревянной табуретки, и феллахи окружают его, словно статую бога на пьедестале.
Но такое пристрастие иногда обрекает этих бедняков на непосильные расходы. Сколько феллахов разорилось из-за дорогостоящих способов приготовления этого напитка, приглашая к себе друзей на чаепитие.
Мухсин подошел к феллахам. Увидев его, староста поднялся и пригласил присоединиться к ним. Мухсин вежливо согласился и сел возле шейха Хасана, который освободил ему место рядом с собой. Мальчик был очень доволен. Сначала феллахи стеснялись, но он ласково ободрил их, прося продолжать беседу, и они снова разговорились. Допив свою чашку, каждый сам наливал себе снова из чайника. Шейх Хасан заметил, что Мухсин мало пьет, и хотел налить ему еще, но мальчик с улыбкой наклонил свою чашку: оказалось, он отпил совсем немного. Какой-то феллах наивно сказал:
— Беку не нравится чай феллахов?
Мухсин ответил, что он просто не привык пить чай, приготовленный таким способом.
— Зачем вы его так завариваете? Он черный, как чернила, и горький, как колоквинт[54].
— Что ты, бек, сегодня он совсем жидкий, точно вода из водокачки, — отозвался другой феллах.
Мухсин расхохотался, и все обрадовались, что им удалось рассмешить маленького бека. Потом заговорили о том, что приготовление напитка таким способом требует много чая и сахара. Но феллахи не останавливаются ради него даже перед значительными расходами и готовы вдвое больше трудиться, чтобы иметь деньги на его покупку. У некоторых пристрастие к чаю так велико, что они лишились из-за него всего своего состояния.
Один из феллахов сказал, обращаясь к Мухсину и указывая на продолговатый носик чайника:
— Поверь, ради Аллаха! Двадцать верблюдиц и два теленка утекли через этот маленький кран!
Тревога снова охватила Мухсина Прошло несколько дней, а обещанного письма все еще не было. Мальчик так тосковал, что потерял интерес ко всему и ни на что не хотел смотреть. Ему было тяжело в Даманхуре, он рвался в Каир. Ему казалось, что разлука с Саннией продолжается не несколько дней, а годы. Он удивлялся, что до сих пор не уехал. Как мог он так долго пробыть вдали от нее? Как прожить оставшиеся дни?
Мухсин пошел к матери, чтобы попросить ее разрешить ему уехать, и увидел, что в доме страшная суета. Он услышал звон посуды, голоса и шум в столовой и, спросив, в чем дело, узнал, что Хамид-бек дает банкет в честь английского инспектора ирригации и известного французского археолога, которые почтили их округ своим визитом. Мальчик стал искать отца, но тот уже уехал за гостями в Даманхур. Мать Мухсина руководила приготовлениями. Увидев сына, она улыбнулась и сказала, указывая на жареного барашка, которого повар украшал розами, геранью и маргаритками:
— Посмотри, Мухсин. Завтра все будут говорить, что наш банкет лучше банкета у мудира[55].
Вошел управляющий. На нем был его лучший кафтан, в руках он держал корзину с голубями и курами. Хозяйка взглянула на нее и сердито спросила:
— Это все, что ты достал в деревне?
— Феллахи бедные люди, госпожа, — почтительно и робко ответил управляющий. — Ведь они нищие.
— Бедные, нищие! — сурово воскликнула хозяйка. — Поработал бы плеткой и принес бы вдвое больше. Видно, ты плохой управляющий.
Феллах помолчал, потом поднял голову и, желая умилостивить госпожу, с улыбкой сказал, указывая на жирного барашка:
— Добра и так много, ситти! Мы, феллахи, говоря по совести, не пробуем мяса от ярмарки до ярмарки.
Хозяйка ничего не ответила. Мухсин подошел к ней и спросил:
— Мама, разве всей этой еды на двоих гостей недостаточно?
— Я хочу, чтобы наш банкет был лучше, чем банкет у мудира, — ответила хозяйка дома, Потом она обернулась к управляющему и, взглянув на его одежду, сурово приказала:
— Эй ты, феллах, ступай надень самое лучшее, что у тебя есть.
Управляющий смущенно опустил голову и не произнес ни слова. Его лицо вспыхнуло. Мухсин украдкой взглянул на него и почувствовал к нему сострадание.
Видя, что феллах не двигается с места, хозяйка снова со злобой накинулась на него:
— Аллах! Чудеса! Чего ты стоишь? Чего дожидаешься?
Опустив глаза, управляющий ответил со смущенной, растерянной улыбкой:
— Лучше этого у меня ничего нет, ситти.
Он снова помолчал, потом поднял глаза и простодушно промолвил, приподняв полу кафтана и показывая ее госпоже:
— А разве это нехорошо, ситти? Клянусь жизнью пророка, это домотканое.
Хозяйка не снизошла до того, чтобы взглянуть на его кафтан. Она повернулась к нему спиной и ушла присмотреть за приготовлениями. Мухсин последовал за матерью. Ему хотелось остаться с нею наедине и попросить лучше обращаться с феллахами. Ведь бедняги даже не понимают, чего она от них хочет.
Ровно в полдень залаял дворовый пес, оповещая, что едет кто-то чужой. У моста заклубилась пыль, поднятая колесами, и вскоре к дому подъехал экипаж, запряженный откормленными лошадьми. Из него вышли два европейца в шляпах и хозяин дома. Гости минуту постояли, смотря на раскинувшиеся, словно, море, зеленые поля. Управляющий и шейх Хасан почтительно стояли в стороне, ожидая приказаний. Англичанин, инспектор ирригации, выразил желание пройтись по полям, чтобы взглянуть на оросительные каналы, удостовериться, очищены ли они, и посмотреть, соответствуют ли размеры шлюзов ширине канала и количеству ила. Все отправились на поля. Управляющий и шейх поспешно бросились вперед, указывая дорогу. Хамид-бек раскрыл свой белый зонтик с золотой ручкой, поднял его над головой гостей и стал объяснять устройство оросительных и дренажных канав. Француз с довольной улыбкой смотрел на зеленые просторы.
— И таков весь Египет! — сказал он. — Кажется, древние боги вашей страны нарочно так создали эту землю для блага ее добрых обитателей.
Хамид-бек наивно спросил:
— А разве земля вашей родины не такая?
— Франция, — ответил гость, — страна холмистая. Там не часто увидишь такую обширную равнину. — И, взглянув на хозяина, с улыбкой добавил: — Франции не выпало счастье быть родиной таких искусных богов, как ваши древние боги.
Поняв его слова по-своему, Хамид-бек ответил:
— Вы правы, господин профессор. На нашей земле сеют с древнейших времен.
Уловив в этом ответе более глубокий смысл, чем вложил в него хозяин, француз сказал:
— Да… Да… Вы народ древнейшей культуры, не то что пришлые народы Европы.
Хамид-бек промолчал. Англичанин нагнулся и, взяв горсть земли, растер ее между пальцами, удивляясь ее жирности.
— Золото!.. Чистое золото!.. — прошептал он и жестом показал, что желал бы вернуться обратно. Все возвратились в дом. Стол уже был накрыт, и около него стояли двое слуг-нубийцев в белоснежных кафтанах с красными поясами. Банкет начался.
Мухсин стоял возле матери в коридоре, соединявшем кухню со столовой. Хозяйка дома наблюдала за тем, как раскладывали еду по блюдам, и, прежде чем слуги выносили их к гостям, поправляла то, что, по ее мнению, было уложено недостаточно красиво. Мухсин смотрел и от голода глотал слюни. Он утешался мыслью об остатках жирного барашка. Ведь не съедят же гости его целиком! Мать убеждала его потерпеть, говоря, что долг хозяев требует, чтобы сначала насытились гости, потом наступит их очередь. Голова и сердце хозяйки были сейчас заняты только одним: она в страшном волнении бегала то в кухню, то назад в коридор, моля Аллаха, чтобы обед прошел благополучно и гости остались довольны. Ей страстно хотелось знать, что они сейчас говорят об угощении и сервировке. Время от времени она осторожно подкрадывалась к двери, чтобы посмотреть в щелку, а может быть, ей удастся подслушать и комплимент по своему адресу.
Обед кончился, осталось подать только десерт и фрукты. Слуги внесли блюдо со сладостями. Вдруг Хамид-бек выбежал из столовой и бросился к жене, взволнованно спрашивая:
— Где сыр? Сыру! Скорей!
Хозяйка дома растерялась. Побледнев, она молча смотрела на мужа.
— Сыр? Какой сыр?
— Скорее! Они просят сыру. Хотят после обеда закусить сыром!
— Сыром? После всей этой еды?
— Ну да. Выручи меня! Сделай милость!
Госпожа шепотом позвала слуг и спросила, есть ли в доме сыр. Ей ответили, что никакого сыра нет, кроме «курейша»[56], выдержанного вместе с сывороткой в кастрюле. Госпожа окончательно растерялась и стала всех спрашивать, что же теперь делать, а ее муж громко шептал:
— Курейш с сывороткой? Это невозможно. Чтобы такие господа ели сыворотку? Невозможно! Накормить их червивым сыром? Совершенно невозможно.
Госпожа в отчаянии воскликнула:
— Горе мне! Что же теперь делать? Что же мне теперь делать, несчастной!
— Разве ты не знаешь, что на банкетах подают сыр? — укоризненно спросил муж.
К госпоже мгновенно вернулась ее обычная надменность. Подбоченившись, она закричала:
— Что ты мне говоришь, храни тебя Аллах! На банкетах! Здесь только я одна понимаю, что надо подавать на банкетах. Я воспитывалась в доме паши и знаю османский стол. Никто не скажет, что после барашка с начинкой из изюма, лесных и кедровых орехов, после цыплят и голубей под соусом «шаркаси» и фаршированных овощей едят еще какой-то сыр!
— Но они просят сыру! Что же делать?
Хозяйка снова впала в отчаяние и стала умолять слуг помочь ей. Наконец появилась служанка с радостным известием, что нашелся кусок турецкого сыра. Она случайно наткнулась на него в погребе.
Не успела она договорить, как все бросились к ней с таким восторгом, словно она сообщила, что нашла клад. Отчаяние сменилось ликованием, и Хамид-бек мгновенно успокоился. Он поспешил к гостям, еще раз наказав поскорее подать сыр. Наконец служанка принесла небольшой кусок турецкого сыра. Оказалось, что от старости он стал коричневым, и все сразу поняли, почему этот сыр так долго пролежал в погребе: он служил приманкой для мышей, им заряжали мышеловку.
Госпожа колебалась, ее снова охватило уныние. Наконец она все же решилась и сказала:
— Мышам или кошкам, какая разница? Это все-таки лучше, чем ничего. Ведь они не узнают.
Схватив сыр, она подошла к крану, чтобы смыть с него грязь и плесень. За нею устремились все обитатели дома, родственники и слуги. Они смотрели на этот кусок сыра, как смотрят на драгоценный камень. Окружив хозяйку, все старались ей помочь. Один открывал кран, другой предлагал вымыть сыр мылом и мочалкой, чтобы он опять стал ослепительно белым, третий считал, что мыть сыр опасно, и советовал только обтереть его мокрой тряпкой, четвертый полагал, что его не следует ни мыть, ни обтирать, а предлагал просто поскоблить острым ножом.
Все озабоченно вносили свои предложения, и вдруг хозяйка пронзительно вскрикнула: сыр, который она так бережно держала, внезапно выскользнул из ее рук и упал в помойное ведро.
Сначала все оцепенели, потом, как один человек, бросились к ведру и, мешая друг другу, с большим трудом извлекли из него кусок турецкого сыра. Теперь уже все считали необходимым его обмыть. Когда сыр наконец положили на тарелку и понесли гостям, хозяйка дома подняла голову и глубоко, с облегчением вздохнула.
Гостям подали кофе, а в коридор снова быстро вошел Хамид-бек, спрашивая, где Мухсин. Жена подошла к нему и с любопытством осведомилась, как удался банкет, что сказали гости о еде и сервировке. Ничего не ответив, Хамид-бек торопливо повторил свой вопрос:
— Где Мухсин? Где Мухсин? Они хотят его видеть.
Он начал рассказывать, что сообщил гостям о том, что у него есть сын, который кончает в этом году школу и знает английский язык, и инспектор-англичанин пожелал его видеть, но жена перебила его:
— Хорошо, хорошо. Но самое главное, что они сказали про обед? Что сказали про сыр? Говори скорей.
Муж нагнулся к ее уху и прошептал:
— Они очень довольны!
Лицо хозяйки дома расплылось в улыбке, и она самодовольно произнесла:
— Знай, что это я сделала тебя культурным человеком и вытащила из грязи, феллах, мужик! Почему ты не говоришь мне: Аллах да умножит тебе благо![57]
Муж засмеялся и повторил:
— Аллах да умножит тебе благо.
Жена гордо и удовлетворенно продолжала:
— Разве это не я посоветовала тебе пригласить их?
— Да, ты.
— Всегда делай то, что я тебе говорю, и станешь важным человеком. А завтра пригласи мудира, чтобы он тоже знал, кто мы такие.
Муж почесал затылок и с беспокойством пробормотал:
— Да!.. А расходы!..
Но жена так взглянула на него, что он мгновенно умолк и перестал думать об огромных деньгах, которые в течение многих лет выбрасывались на пиры и угощения. Озираясь по сторонам, он тревожно спросил:
— Но где же Мухсин? Где Мухсин?
Утопая в глубоких креслах, гости пили кофе. Они сидели лицом к широко распахнутому окну, за которым в полуденной тишине раскинулась беспредельная зеленая равнина. Феллахи отдыхали у себя дома или около колодцев под сенью вязов и акаций. Животные спали, большой пес растянулся в тени, зажмурив один глаз, и даже птицы, словно заключив между собой перемирие, неподвижно сидели на ветвях над спящими тружениками. Они перестали щебетать и коротали время, очищая друг другу клювами перья от насекомых.
На гостей повеяло легким ветерком. Сомкнув веки и откинув голову, француз затянулся сигаретой. Ему казалось, что он видит волшебный сон. Но англичанин был полон энергии. Он вынул из кармана трубку и стал ее набивать, его движения были точны, во взгляде чувствовалась сила. Набив трубку, он закурил и встал. Ему хотелось походить по комнате или выйти в сад, но француз жестом снова усадил его.
— Куда вы? Разве вам неприятен этот свежий ветерок, мистер Блэк? — спросил он.
Англичанин посмотрел на него и повернулся к окну, как бы желая увидеть ветерок, о котором говорил его друг. Феллахи уже поднялись и группами или поодиночке снова отправлялись в поле. Каждый нес серп или мотыгу.
Англичанин сказал:
— Я вижу только какой-то сброд в синих халатах.
Француз открыл глаза, посмотрел на феллахов и с восхищением воскликнул:
— Какой у них прекрасный вкус! Их одежда такого же цвета, как их небо.
На губах англичанина появилась презрительная усмешка.
— Вы сильно преувеличиваете, если думаете, что у этих невежд есть вкус, — сказал он.
— Невежды? Эти невежды знают больше нас с вами, мистер Блэк, — убежденно, с жаром воскликнул археолог.
Англичанин засмеялся и пренебрежительно бросил:
— Ведь они даже спят в одном помещении с животными!
— И все же это так, они знают больше нас, — серьезно ответил француз. — Именно потому, что спят в одном помещении с животными.
Мистер Блэк улыбнулся и пристально посмотрел на него.
— Это хорошая шутка, мсье Фукье.
— Нет. Это истина, которая, к сожалению, неизвестна Европе. Мы считаем этот народ невежественным, но он знает очень многое. Только постигает он сердцем, а не разумом. Высшая мудрость у него в крови, но он этого не знает, сила — в его душе, но он не сознает этого. Это — древний народ. В сердце каждого феллаха вы найдете пласты опыта и знаний, которые легли друг на друга за десять тысяч лет, но он не ведает этого. Да, об этом ему ничего не известно. Но в трудные минуты многовековой опыт и знания, накопленные его предками, являются феллаху на помощь, неведомо откуда возникнув. Это объясняет нам, европейцам, почему в некоторые периоды истории Египет поразительно быстро развивался и мгновенно совершал великие дела. Разве это было бы возможно без накопившегося опыта, который неведомо для него самого руководит душой египтянина, направляя его к добру и поддерживая в трудную минуту? Не думайте, мистер Блэк, что многотысячелетнее прошлое Египта миновало, как сон, не оставив следа в душах современных египтян. Разве это не то же самое, что происходит даже в неодухотворенной природе? Если земля и горы наслаиваются пласт за пластом, то почему этого не может быть с душой древнего народа, который никогда не покидал своей страны, всегда дышал одним воздухом и видел вокруг себя одну и ту же природу. Да, сейчас Европа обогнала Египет. Но почему? Только благодаря усвоенным ею познаниям, которыми древние народы уже обладали, но считали не сущностью, а лишь символом скрытого сокровища, в котором заключено все. Мы, молодые европейские народы, только всею и сделали, что похитили у древних народов этот внешний символ, не коснувшись главного сокровища. В сердце европейца вы не найдете ничего, оно опустошено. Европеец живет лишь тем, что узнает и изучает с детства в течение своей жизни. У него нет наследия прошлого, которое без его ведома помогало бы ему. Лишите европейца учебных заведений, и он погрязнет в пучине полнейшего невежества. Сила Европы — в разуме, в этом несовершенном оружии, которым мы управляем по своей воле. А сила Египта в его бездонном сердце. Именно поэтому в языке древних египтян не было разных обозначений для ума и сердца. Понятия «ум» и «сердце» они выражали одним словом: «сердце».
Археолог помолчал, стараясь по выражению лица мистера Блэка понять, произвели ли его слова впечатление. Но лицо англичанина было непроницаемо, на его губах блуждала недоверчивая улыбка. Он явно сомневался в правоте своего друга.
— Да, мистер Блэк, — снова заговорил археолог, — у этих феллахов есть вкус, и к тому же очень хороший, но если вы спросите их, что такое «вкус», окажется, что они даже не знают подобного слова. Мы же хорошо знаем значение этого слова, но у многих из нас нет ни малейшего вкуса… Разница между нами и египтянами в том, что им неведомо, какими сокровищами они обладают…
Англичанин сделал движение, намереваясь встать, и презрительно бросил:
— Вы, французы, готовы пожертвовать истиной ради красивых слов.
Мсье Фукье жестом остановил его и с жаром воскликнул:
— Истиной? Я не искажаю истины, мистер Блэк. Вы хотите сказать, что этот народ теперь бессилен. Не так ли?
— Кроме того, мне не нравятся свойства его характера.
— Свойства его характера?
— Да.
— Поверьте мне, мистер Блэк, его дурные черты не есть наследие древнего Египта. Их принесли сюда пришлые народы. Но это не затронуло сущности египтян, всегда неизменной.
— И в чем же эта сущность?
— Вы не верите мне. Но я скажу вам лишь одно: берегитесь. Берегитесь этого народа. В нем таится страшная душевная сила!
Мистер Блэк взглянул на собеседника. Лицо англичанина на мгновение стало серьезным, затем он снова презрительно улыбнулся и спросил:
— В чем же она заключается, мсье Фукье?
Археолог спокойно ответил:
— В глубокой пучине, из которой вышли три пирамиды.
— Пирамиды? — удивленно переспросил англичанин.
— Да, пирамиды, про которые Шамполлион[58] сказал, что не может описать их, так как случится одно из двух: либо его слова не выразят и тысячной доли того, что он должен сказать, либо, если он даст даже самое бедное представление об истине, его сочтут увлекшимся энтузиастом или сумасшедшим. Он говорил, что эти люди строили так, будто они были амалекитянами в сто локтей ростом. Об этих пирамидах византиец Филон в своей книге «Семь чудес света» писал: «Эти люди возносились к богам, и боги спускались к ним». Даже современные ученые не понимают, как удалось осуществить такие сооружения. Французский ученый, археолог Морье, сказал, что это мечта, превышающая человеческие возможности. Она осуществилась на земле один раз и больше никогда не повторится. Вот что такое пирамиды.
Англичанин посмотрел на своего собеседника и с улыбкой спросил:
— И все это вышло из пучины? Но из какой же пучины?
Мсье Фукье спокойно ответил, приложив руку к левой стороне груди:
— Отсюда.
— Из сердца?
Француз ничего не ответил. Англичанин тоже молчал, оба погрузились в свои мысли. В комнате наступила тишина.
В дверях показались Хамид-бек и Мухсин, успевший переодеться и пригладить волосы. Заглянув в комнату и увидев, что гости задумались, они сейчас же скрылись.
Через некоторые время французский ученый выпрямился в кресле и зажег новую сигарету. Выпустив дым, он сказал:
— Я вижу, мои слова не убедили вас, мистер Блэк.
Инспектор ирригации вежливо повернулся к нему:
— Признаюсь, нет!
Помолчав, француз продолжал:
— Да! Нам простительно этого не понимать. Мы, европейцы, говорим только языком разума. Мы не можем представить себе чувств, превративших этих людей как бы в единое существо, которое в течение двадцати лет, улыбаясь и радуясь, таскало на себе огромные камни, готовое ради божества терпеть любые муки. Я уверен, что строителей пирамид не гнали на эти работы силой, как это утверждает по глупости или неведению грек Геродот. Они сами шли на работу и пели гимны божеству, как поют теперь их потомки в дни сбора урожая… Правда, их тела были окровавлены, но это доставляло им наслаждение — наслаждение оттого, что они вместе испытывают боль во имя общей цели. Они с радостью смотрели на кровь, струящуюся из их ран, и радость эта была не меньше радости, которую вызывал в них вид алых вин, приносимых ими в жертву божеству. Счастье оттого, что все они страдают вместе во имя общей цели, вера в божество, готовность к жертвам и страданиям без жалоб и стонов — вот в чем заключалась сила древних египтян.
Англичанин выпрямился, его лицо стало озабоченным и серьезным. Казалось, то, что он услышал, произвело на него впечатление. Снова повеял ветерок, он донес до обоих мужчин голоса феллахов, певших красивую песню. Француз прислушался и сказал, указывая на равнину:
— Видели ли вы где-нибудь людей несчастнее этих бедняков? Вы, мистер Блэк, инспектор ирригации и отлично знаете, как им живется. Случалось ли вам видеть кого-нибудь беднее египетского феллаха и кто больше его трудился бы? Я тоже знаю их жизнь, мне приходилось производить раскопки в египетских деревнях и общаться там с феллахами. Работа днем и ночью, под палящим солнцем и в ледяную стужу, а пища — ломоть просяного хлеба с куском сыра и какой-нибудь травой. Их удел — постоянные жертвы и вечное терпение. Но они поют. Вслушайтесь, мистер Блэк.
Француз минуту помолчал, словно хотел проникнуться духом доносившейся до них песни, потом спросил:
— Вы слышите эти слившиеся воедино голоса? Разве вам не кажется, что поет одно сердце? Я убежден, что эти люди наслаждаются тем, что трудятся все вместе. Вот еще одна разница между нами. Когда наши рабочие терпят лишения, в них развивается дух недовольства, неповиновения, стремление к бунту. Когда же страдают феллахи, они испытывают радость и наслаждение оттого, что страдают сообща. Какие изумительные рабочие выйдут из них в будущем!
Англичанин задумчиво спросил:
— Неужели вы серьезно хотите убедить меня в том, что между современным и древним Египтом сохранилась какая-то связь?
— И какая крепкая связь! — воскликнул француз. — Я уже говорил и повторяю еще раз, что то, что составляло основную сущность древнего Египта, будет существовать вечно. Эти феллахи, поющие так, будто поет одно сердце, эти люди, связанные единым чувством и одной верой, помнят, сами того не ведая, слова, которые произносили их предки, оплакивая мертвых при погребении: «Когда время перейдет в вечность, мы снова тебя увидим, ибо ты направляешься туда, где все сливается воедино». И вот их потомки, феллахи, снова ощущают в глубине сердца, что все сливается воедино.
Археолог замолчал.
— Удивительно! — задумчиво сказал англичанин.
— Да, удивительно, но если вы вспомните, что это чувство помогло им построить пирамиды, ваше удивление пройдет. Как мог бы народ, подобный этому, возвести такие сооружения, если бы в какой-то момент не превратился в единый сонм людей, испытывающих радость от страданий ради одного существа: Хуфу[59], воплощения бога и символа их цели.
Глаза англичанина заблестели; трудно было сказать, что выражал его взгляд — одобрение или тревогу.
— Пожалуй, вы правы, — в раздумье пробормотал он.
Как бы резюмируя все сказанное, археолог добавил:
— В современных обитателях Египта до сих пор сохранился этот дух.
— Какой дух?
— Дух поклонения святыне.
Англичанин вынул изо рта трубку и устремил в окно неподвижный, задумчивый взгляд. Француз посмотрел на него и, почувствовав, что его друг встревожен, слегка улыбнулся. Положив руку на его плечо, он сказал:
— Да, мистер Блэк. Не презирайте этот народ, такой несчастный сегодня. Для того чтобы проявилась таящаяся в нем сила, не хватает лишь одного.
— Чего же?
— Божества.
Англичанин посмотрел на него, не то ожидая объяснения, не то соглашаясь… Помолчав, француз продолжал:
— Да. Им недостает человека из их же народа, в котором воплотились бы все их чувства и чаяния, который стал бы символом их цели. Не удивляйтесь же, если этот народ, столь спаянный и единый, снова совершит чудо, подобное пирамидам.
В это время у дверей послышался голос Хамид-бека, осведомлявшегося, как чувствуют себя почтенные господа. Он думал, что они вздремнули после обеда, и не хотел их беспокоить.
Потом он позвал Мухсина и представил его гостям, которые приветливо и любезно поднялись ему навстречу. Лицо мальчика вспыхнуло от смущения. Отец не без гордости сказал:
— Побеседуй с господином английским инспектором, Мухсин!
До конца каникул оставалось всего два дня, а письма от Саннии все еще не было. Мухсин совсем потерял покой. Ведь он согласился расстаться с ней на такой длительный срок только потому, что хотел получить письмо, написанное ее рукою. Мальчика вновь охватили сомнения, его воображение рисовало ему самые страшные картины. Но иногда в его смятенной душе все еще вспыхивала надежда. Мухсин старался оправдать девушку и возлагал всю вину на тетку. Должно быть, она забыла исполнить обещание и не попросила Саннию написать письмо, которое он так ждет.
Эта мысль успокаивала Мухсина, и его тревога немного утихала.
Как-то он отправился в поле полюбоваться красотой пейзажа. Пришло время прибытия почты, но Мухсин не так волновался, как обычно. Вдруг он услышал, что его зовут, и, оглянувшись, увидел слугу, который просил его сейчас же вернуться домой, его ищет госпожа. С сильно бьющимся сердцем Мухсин быстро направился к дому и разыскал мать. Протянув ему конверт, она сказала, что на его имя пришло письмо. Не дав ей договорить, Мухсин нервно выхватил его из ее рук.
— Ах! Это правда? Мне… мне?.. — пробормотал он, рассматривая конверт, и, не распечатав письма, с быстротой молнии скрылся за дверью. Мать проводила его удивленным, растерянным взглядом.
Выбежав из дому, Мухсин положил письмо в карман и сломя голову помчался в поле. Его радость была так велика, что земля ему показалась тесной, и он озирался, ища уединенного уголка. Решив отправиться к каналу, где он будет один с письмом Саннии среди зелени и воды, он побежал туда, придерживая рукой карман, словно там лежало сокровище, которое он боялся выронить.
Добежав до канала, Мухсин посидел немного на его берегу, потом внезапно вскочил, словно ему тут что-то не понравилось, и побежал на соседнюю лужайку. Он старался взять себя в руки и даже любоваться окружавшей его красотой, но сердце его неистово билось, и он ничего не видел. Ему страстно хотелось опустить руку в карман и вынуть письмо… Наконец он уступил этому желанию, но не вскрыл конверта, а вертел его в руках, рассматривая штемпель и почерк. Его руки дрожали. В мальчике боролись два желания: немедленно вскрыть конверт и оттянуть сладостную минуту, чтобы продлить радость. Мухсин боялся, что, как только он прочтет письмо, его счастье померкнет, не будет уже таким огромным.
Так он посидел некоторое время, терзаясь двумя противоположными желаниями. В конце концов любопытство одержало верх, и Мухсин медленно, осторожно вскрыл конверт, боясь надорвать его больше чем следует. Он жалел каждый клочок драгоценной бумаги, уносимый ветром. Наконец он вынул письмо, развернул его и прочел:
«Уважаемому, почтенному господину Мухсин-беку — да пребудет он в здравии и благополучии! После многих приветствий и вопросов о вашем здоровье и благополучии, которого мы только и просим от владыки рабов, скажу:
К нам прибыло ваше драгоценное письмо, и мы узнали, что вы спрашиваете о нас и нашем здоровье. Да умножит вам Аллах благополучие и не даст нам никогда лишиться вас! Мы, клянемся Аллахом, очень по вас соскучились, а если ты любишь свою тетку, Мухсин, то не откладывай больше свой приезд и возвращайся в Каир поскорей, если того захочет Аллах. В Каире без тебя стало темно. А в заключение — твои дядюшки и все, кто с нами живет, посылают тебе, и Хамид-беку, и госпоже твоей матушке наилучшие пожелания. Будьте благополучны.
Мухсин побледнел. Какое разочарование! Больше всего его поразило, что в письме ни слова не упоминалось о Саннии. Он снова стал искать для нее оправданий, говоря себе, что ведь она сама писала это письмо и знает, что ему об этом известно. Зачем же ей называть себя? А может быть, это просто застенчивость или она хочет спрятаться за имя его тетки?
Мухсин еще раз прочел письмо. Ведь его писала Санния, это она говорит с ним. Да, но как говорит? К чему этот пошлый стиль, эти вульгарные, избитые обороты, характерные для писем малограмотных людей? Такое письмо могло выйти из-под пера уличного писаря или составителя прошений. А может быть, Санния захотела пошутить? Ведь она большая шалунья и любит позабавиться. Но такая ученая благовоспитанная барышня, которая читает романы и разные другие книги! Невозможно себе представить, что это ее манера писать. Нет, конечно, она пошутила. Да, да, это шутка. Тонкая шутка!
Мухсин улыбнулся и опять принялся перечитывать письмо, вдумываясь в каждое слово, смеясь, радуясь, удивляясь остроумию своей богини. Взглянув на подпись, он подумал: «Вот доказательство ее тонкого вкуса!» Раз письмо от Заннубы, Санния написала его в стиле, естественном для такой невежественной женщины, как его тетка. Ясно, что она решила подшутить над ним, чтобы доставить ему удовольствие и одновременно посмеяться над Заннубой. Как она остроумна! Он не встречал никого остроумнее Саннии.
Но, несмотря на все эти размышления, Мухсин продолжал тревожиться. Ему было горько, что Санния не вложила в письмо хоть немного чувства. Видно, она забыла, что Мухсин живет только воспоминаниями о ней, забыла о поцелуе, горящем на его щеке. Нет, ей все же не удалось рассеять его сомнения и совершенно успокоить его. Он жаждет найти в письме хоть одну фразу, которая укрепила бы его надежду и внушила ему уверенность.
Мухсин снова углубился в письмо, стараясь извлечь из него еще что-нибудь, кроме шутки, которая, собственно говоря, не так уж была ему нужна. Дойдя до фразы: «…а если ты любишь свою тетку, Мухсин», он вдумался в эти слова и вдруг покраснел. Ему показалось, что они выражают чувства Саннии, написавшей их, прикрываясь именем Заннубы. Да, конечно, так оно и есть. Не будь египетская девушка так застенчива, она, вероятно, написала бы: «…если ты любишь Саннию, Мухсин…»
При этой мысли сердце Мухсина забилось быстрее. Устремив мечтательный взор на струившиеся у его ног воды канала, он отдался своему счастью. Потом опять стал вчитываться в волшебную фразу, открывая в ней все новое содержание, новый смысл: «…если ты любишь… Мухсин… то не откладывай больше… В Каире стало темно без тебя».
— Правда? В Каире без меня темно? Саннии темно?.. — шептал он, обезумев от радости и волнения.
Мухсин поднес письмо к губам и осыпал его поцелуями, потом бережно сложил и опустил в карман. Поднявшись, он направился домой. Ему казалось, что он не идет по земле, а плывет по воздуху.
Увидев Мухсина, мать спросила его, что за письмо он только что получил. Мальчик ответил, что письмо от тетки, и нерешительно опустил руку в карман. Заметив его колебания, мать протянула руку за письмом; по-видимому, поведение Мухсина показалось ей странным. Мальчик нехотя достал письмо, осторожно развернул его и подал матери, от которой не укрылось его смущение.
— Тетя спрашивает, как твое здоровье, папино, и… — покраснев, пробормотал он.
Взяв письмо, мать прочла его и удивилась, не найдя в нем ничего особенного. Она с улыбкой возвратила письмо Мухсину, объясняя себе странное поведение мальчика тем, что он, как всякий ребенок, считает очень важным любое письмо, полученное на его имя, каким бы пустым и глупым оно ни было… Видя, как заботливо Мухсин вложил письмо в конверт, с какой осторожностью опустил его в карман, она снова улыбнулась.
Мухсин минуту молча стоял перед ней, не зная, что сказать. Потом он сделал движение, собираясь уйти, чтобы остаться одному, но мать удержала его.
— Ты все время гуляешь, Мухсин. Посиди немножко со мной, — укоризненно сказала она.
Мальчик сел, улыбкой скрывая досаду. Мать подошла к нему. Она уже давно чувствовала, что ее связывают с сыном чисто внешние, формальные отношения. Она видела, что в них нет теплоты, но не понимала, отчего эта происходит: оттого ли, что Мухсин несколько лет назад уехал в Каир и с тех пор жил вдали от нее под наблюдением своего дяди Ханфи, или из-за несходства их характеров и вкусов, проявившегося еще в раннем детстве мальчика. Она и раньше часто замечала, что Мухсину приятней быть одному или играть с товарищами, чем проводить время с нею. А возможно, виновата она сама, лишенная материнских чувств, занятая другими интересами? Она не знает. Какое-то новое, необычное для нее чувство заставило ее призадуматься. Может быть, в ней шевельнулась ревность, когда она увидела, как заботливо хранит мальчик письмо Заннубы? Пристально посмотрев на сына, она сказала:
— Мне кажется, Мухсин, ты любишь свою тетю больше меня.
Но мальчик ничего не ответил, его мысли были далеко. Ему хотелось остаться одному, сидеть в поле, около воды и читать свое письмо.
Мухсин не мог больше оставаться вдали от Каира. Что удерживает его теперь в Даманхуре? Ведь он уже получил письмо и столько раз прочел его, что знает наизусть!
Он сказал родителям о своем желании уехать; назначил день отъезда и посоветовал, что лучше всего послать дядям из деревни. При этом он осторожно намекнул, что на этот раз следует одарить их щедрее, — ему хотелось, чтобы часть подарков Заннуба уделила Саннии.
На следующий день все принялись снаряжать Мухсина в дорогу. Приготовили узлы и корзины, горшочки тушеных голубей и цыплят с рисом, множество всевозможного печенья, кренделей, деревенского хлеба, слоеных пирожков. К этому прибавили два кувшина пчелиного меда, две чашки топленого масла, пару корзинок риса и сотен пять яиц. Мальчик радостно смотрел на эти обильные дары.
Наступило время отъезда. Мухсин с волнением облачился в городское платье, ведь через три часа он уже будет в Каире. Да, еще какие-нибудь три часа, и он вернется в дом дядюшек, смежный с домом Саннии. Он впервые подумал о том, что живет около нее, впервые понял все значение, всю ценность их соседства. Сколько проходит мимо человека истин, которые он видит и постигает лишь долгое время спустя, когда эти истины воплотятся в образы! Человек особенно ярко воспринимает в жизни сны и образы, проходя мимо действительности, часто не замечая ее. Да, Мухсин живет рядом с домом Саннии, но оценил он это только теперь, вдали от нее, и, оценив, почувствовал себя бесконечно счастливым.
Когда Мухсин стоял перед зеркалом и разглядывая свое отражение, надевал феску, в комнату вошел отец с часами в руках, напоминая, что времени остается немного. Мухсин смутился и стал поспешно осматриваться, словно хотел убедиться, что ничего не забыл. Потом он последовал за отцом.
Хозяйка дома наблюдала за переноской вещей. Багаж погрузили на телегу, запряженную мулами, а Мухсин с отцом должны были ехать следом, в роскошной коляске.
— Попрощайся скорее с мамой, нам надо торопиться, — сказал Хамид-бек.
Мальчик подошел к матери. Она обняла его и велела не лениться ей писать. Обернувшись к мужу, она спросила, дал ли он Мухсину денег.
— Дам на станции… — поспешно ответил Хамид-бек.
— Но смотри не давай больше, чем я тебе говорила. А то он раздаст все своим дядюшкам, — сказала мать.
Мухсин обиделся и, укоризненно взглянув на нее, возразил, что у его дядюшек слишком доброе сердце, чтобы отнимать у него карманные деньги, да они и не нуждаются в этом.
Мальчик сам не понимал, почему слова матери так огорчили его, какое чувство заставило его вступиться за своих родичей.
Отец заметил, что Мухсин обиделся, и осторожно, стараясь не рассердить жену, сказал, что он ежемесячно посылает Ханфи-эфенди на содержание Мухсина установленную сумму, но эта сумма не чрезмерна… Госпожа сухо ответила, что она только потому упомянула об этом, что Мухсин с малолетства не любит и не ценит денег. Она не может забыть, как ему давали по праздникам реал, думая, что он истратит его, как другие дети, на свистульки или шоколад, а Мухсин, поиграв немного серебряной монетой, приходил к матери и отдавал его обратно. Когда же она удивленно спрашивала: «В чем дело, Мухсин?», он отвечал: «Хватит! Я уже наигрался!»
Жена на мгновение замолчала, и Хамид-бек возразил:
— Но ведь Мухсин вовсе и не просит больше того, что получает каждый месяц.
— Хорошо, хорошо! — сердито, с холодным раздражением воскликнула мать Мухсина. — Я знаю, я всегда не права! Лучше бы ты сам записывал расходы и не твердил постоянно, что все деньги уходят на званые обеды.
Подошел поезд, и слуги внесли в него вещи Мухсина. Мальчик вошел в вагон, поезд тронулся. Мухсин помахал рукой отцу, стоявшему на перроне, сел на свое место и задумался. Он хотел разобраться в своих впечатлениях от сельской жизни или хотя бы представить себе лица родителей, с которыми только что расстался. Но мысли его были заняты лишь Каиром и Саннией, а сердце — ее письмом, лежавшим в его кармане. Все его прошлое в этом письме, все будущее в Каире и Саннии. Больше у него ничего нет, и сейчас ему казалось, что он вовсе и не был в деревне, ничего там не видел, никого не встречал.
Не обращая внимания на своих спутников, Мухсин вынул из кармана письмо и принялся его перечитывать, обдумывая каждое слово. Так он и доехал до самого Каира, не выпуская письма из рук.
Отец Мухсина телеграммой известил Ханфи-эфенди о времени приезда мальчика, чтоб его встретили на вокзале. Как только поезд остановился, Мухсин встал, стряхнул с себя пыль и радостно выглянул из окна, чтобы подать дяде Ханфи знак. К своему великому удивлению, он увидел на перроне не только Ханфи, но и весь «народ»: Абду, Селима и Мабрука. Мабрук отчаянно жестикулировал, указывая на тот вагон, где, по его предположению, должен был находиться Мухсин, и был очень комичен.
Неужели они так по нему стосковались?
И верно, все четверо чувствовали, что с отъездом пятого они чего-то лишились, и, получив телеграмму, все вместе радостно побежали на вокзал. Но только ли из-за этого?
Мухсин был счастлив видеть их всех. Когда он заметил из окна вагона не только родных, но и Мабрука, сердце его преисполнилось радости. Он понял, что вернулся наконец в родную стихию, вернулся туда, где может и хочет жить.
Из-за сутолоки на вокзале Мухсин мог обменяться с братьями только краткими приветствиями. Он сказал, что у него много багажа, и вся компания направилась к вагону. Забрав вещи, они во главе с Мабруком, нагрузившимся, как верблюд, вышли на привокзальную площадь.
Мабруку поручили нанять возчика. Когда чемоданы и узлы сложили на подводу и Мабрук взгромоздился на них, братья записали номер возчика и дали ему адрес:
— Улица Селяме, номер тридцать пять.
— Береги вещи, слышишь! — приказал возчику юзбаши Селим.
Абда прибавил, пересчитывая узлы:
— Смотри, чтобы ничего не упало!
А Ханфи сказал:
— Если заблудишься, спроси квартал Ситти Зейнаб, тысяча людей тебе его укажут.
Натянув поводья и крикнув: «Но, но, собачье отродье!», возчик ответил:
— Не беспокойся! Как я могу заблудиться? Ведь вы же сказали: улица Селяме, в квартале Ситти Зейнаб.
— Напротив нашего дома кофейня, — прибавил Ханфи. — Спрашивай ее хозяина уста Шхату.
— А я-то, что же, тюк на подводе? — закричал Мабрук, протестуя против того, что все забыли об его существовании.
Мухсин рассмеялся и нашел, что Мабрук имеет основание обижаться. Ханфи посмотрел на слугу и произнес извиняющимся тоном:
— А заблудишься, так спроси дорогу у эфенди, который сидит на вещах.
Возчик взмахнул кнутом, и подвода, покачиваясь словно пьяная, двинулась по вокзальной площади. Ее тянул осел с медными украшениями на ногах. Сидевшего на горе вещей Мабрука немилосердно трясло. Но он, улыбаясь, смотрел на провожавший его глазами «народ», жестами показывая, чтобы они ехали домой.
«Народ» направился к трамвайной остановке и сел в вагон, отправлявшийся на площадь Ситти Зейнаб. Всю дорогу они расспрашивали Мухсина о родных, о Даманхуре, о том, что он там видел. Отвечая, мальчик внимательно всматривался в лица братьев. Ему казалось, что в них произошла какая-то перемена и даже говорят они не так, как обычно, но он не был в этом уверен. Может быть, так всегда кажется, когда возвращаешься из путешествия? Мухсин замечал на лицах братьев какую-то тихую печаль, голоса их звучали приглушенно. Они то и дело замолкали, словно о чем-то думая, но, как ни странно, он чувствовал они стали ему ближе и дороже. Разве все их веселье объясняется не тем, что он вернулся?
Таково было первое впечатление Мухсина от встречи с братьями, но разобраться в нем сразу он не мог. По дороге ему не раз хотелось спросить их, что случилось, но он боялся, что ошибся. К тому же все время приходилось отвечать на их вопросы, рассказывать им подробности путешествия. Незачем торопиться с расспросами, времени впереди еще много.
О том, как они жили без него, братья ничего не рассказывали. По-видимому, они тоже не хотели спешить или боялись себя выдать, показав, что больше всего их занимают собственные дела.
Подъехали к дому. Когда взор Мухсина упал на соседнюю дверь с медной дощечкой, украшенной надписью «доктор Ахмед Хильми», он изменился в лице, его сердце сильно забилось. Абда и Селим, по-видимому, следили за ним. Они переглянулись с выражением не то жалости, не то облегчения.
Поднявшись по лестнице до второго этажа, на котором жил их сосед Мустафа-бек, мальчик вспомнил Заннубу и улыбнулся. Он обернулся и спросил, живет ли еще здесь их богатый сосед. Братья снова переглянулись, и Селим ответил каким-то странным тоном:
— Все еще живет здесь, Мухсин.
Наконец они добрались до своей площадки и вошли в знакомую квартиру.
Заннуба встретила их громкими радостными возгласами. Она поздравила Мухсина с возвращением и стала расспрашивать о здоровье его родителей.
— О Мухсин! У нас ты был гораздо толще! — воскликнула она, разглядывая его.
Потом она принялась читать заклинания от дурного глаза и молиться за него Аллаху и Умм-Хашим. Мухсин с интересом осматривал комнату, в которой не был всего одну неделю, но ему казалось, что с тех пор прошел целый год. Он смотрел на стоявший посреди столовой обеденный стол и вспоминал, как они все собирались вокруг него, потом заглянул в спальню с выстроившимися в ряд кроватями. Обернувшись, он увидел лестницу, ведущую на крышу, — там он впервые встретился с Саннией, наконец он зашел в комнату Заннубы, где на полу, покрытом старым выцветшим ковриком, по-прежнему лежал тюфячок, обтянутый ситцем цвета капусты. На тюфячке сиживала его тетушка, а он устраивался около нее, хитря и лукавя, чтобы выведать что-нибудь о Саннии, не возбуждая подозрений. Все это промелькнуло у него в голове. Он не нашел ни в чем перемены, ни в квартире, ни в меблировке.
Да, ничего не изменилось, и все-таки смутная тревога подсказывала ему, что в его отсутствие что-то произошло. В чем же дело? Мухсин вглядывался в лица братьев, стараясь по их выражению что-нибудь отгадать, но они опускали глаза и молчали.
Тогда Мухсин обернулся к Заннубе, но сначала не прочел на лице тетки ничего необычного, не заметил в ее голосе или движениях ничего нового. И все же, внимательно посмотрев Заннубе в глаза, он понял, что их выражение противоречит и ее радостной улыбке и веселью, проявленному тетушкой при встрече. Да, в глазах старой девы тоже сквозила печаль. Когда Мухсин устремил на нее пристальный взгляд, она сразу потупилась.
Заннуба спросила Мухсина, не хочет ли он поесть, и мальчик ответил, что поужинает вместе со всеми, когда прибудет багаж, ведь он привез несколько горшочков с тушеными голубями и курами. При этом известии все обрадовались и немного развеселились.
Заннуба велела мальчику переодеться. Мухсин пошел в спальню, открыл большой шкаф и посмотрел на висевшую в нем одежду всех цветов и размеров. Этот шкаф напоминал выставку в аукционном зале. Потом мальчик подошел к своей кровати, стоявшей рядом с кроватью «председателя» Ханфи, и начал переодеваться. Ханфи еще раз весело приветствовал его:
— Добро пожаловать, сосед!
Указав на кровати, юзбаши Селим ласково, но как-то тревожно произнес:
— Ты вернулся в казарму, богатырь.
— Да, теперь в казарме опять все налицо, — улыбаясь сказал Ханфи и добавил, что всякий раз, как он смотрел на постель Мухсина и видел ее пустой, ему чего-то не хватало. Иногда это даже мешало ему спать.
Мухсин засмеялся.
— Мешало тебе спать! — воскликнул он, смотря на Ханфи. — Это невозможно. Разве может что-нибудь помешать тебе спать? Помнишь, как ты заснул на вокзале и я из-за тебя пропустил поезд?
Он обернулся к остальным, собираясь рассказать, как было дело, чтобы и они посмеялись, но Ханфи жестом попросил его замолчать.
На минуту воцарилось молчание. Его прервал Абда, который, с тех пор как вошел в дом, не произнес еще ни одного слова.
— Мабрук пропал, — угрюмо сказал он.
Эти слова заставили братьев встрепенуться. Все подошли к окну и стали смотреть на улицу, недоумевая, куда девался Мабрук. Даже Ханфи поднялся с постели и сказал:
— По-видимому, они заблудились. Будь Мабрук на подводе, они, конечно, уже приехали бы. Держу пари, что он свалился, а возчик этого не заметил и поехал дальше.
Мухсин раздумал переодеваться и снова застегнул пиджачок. Ведь скоро прибудут подарки, и он сейчас же пойдет к Саннии. Разве он может утерпеть и отложить это посещение на завтра?
Мечты его прервал громкий возглас:
— Вот он!
Тотчас же послышался шум. Надев очки и отталкивая всех от окна, Ханфи старался увидеть подводу и Мабрука, смотря в ту сторону, куда указывали братья. Вскоре и он подтвердил, что подвода действительно показалась в конце улицы. Она приближалась, трясясь и подскакивая на выбоинах и неровностях мостовой, словно терпящий бедствие корабль. Сидевший на вещах Мабрук то нырял, то снова возникал из небытия: иногда мелькала его рука, указывающая возчику на их дом, иногда вся верхняя часть туловища. Он прижимал к груди небольшой узелок.
Наконец подвода подъехала к дому и остановилась. Абда предложил всем выйти на улицу и помочь Мабруку внести вещи. Сказав это, он сейчас же помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Остальные, во главе с «почетным председателем», последовали за ним. Мухсин заметил, как деятелен против обыкновения Ханфи-эфенди, быстро спускавшийся с лестницы, готовясь как следует поработать. Мальчик засмеялся, разгадав эту тайну. «Клянусь Аллахом, — подумал он, — дядю Ханфи сегодня расшевелили горшочки с рисом».
Все это время Заннуба сидела в своей комнате, ожидая, пока Мухсин переоденется. Услышав шум, она вышла на лестницу, посмотрела вниз и спросила, в чем дело. «Председатель» Ханфи с наивным восторгом ответил ей, подталкивая Селима, стоявшего на нижней ступеньке:
— Подвода приехала. Приготовь чашки, кастрюли и тарелки.
Не прошло и десяти минут, как все уже было перенесено в столовую. «Народ» собрался вокруг подарков. Заннуба выступила вперед, ей было поручено распаковать посылки, разделить продукты, хранить их и распоряжаться ими, как того требуют благоразумие и справедливость. Разрезав ножом веревки, она стала вынимать из корзин печенье, кренделя, баттав, миндальные пирожные и складывать все это на большое блюдо.
Мабрук смотрел, как двигаются ее руки, мелькая от корзины к блюду; затем он устремил взгляд на баттав и судорожно проглотил слюну. Потеряв терпение, он пробормотал:
— Вот что я тебе скажу, ситти Заннуба… Помолись о пророке.
Увлеченная своим делом, Заннуба ничего не ответила и даже не взглянула на него. Мабрук печально умолк, потом кашлянул и подошел к ней.
— Мне, без шуток, нет дела до других, — сказал он. — Дай мне мою долю и скажи: «Проваливай!»
Заннуба подняла голову и, не прерывая работы, искоса посмотрела на него.
— Клянусь пророком, ты шутишь!
Но Абда решил, что Мабрук прав, и предложил пересчитать баттав и разделить между всеми поровну. Никто не получит ни на один хлеб больше другого, и каждый может делать со своей долей все, что ему угодно. Может съесть ее сразу, за один день, или растянуть на несколько недель.
Эта мысль всем понравилась, и «председатель» Ханфи восторженно крикнул:
— Вот это поистине справедливо!
Заннуба покорилась и принялась считать баттав и кренделя. Мухсин вспомнил, что и Саннии принадлежит доля в этом дележе. Он смутился, но набрался храбрости и произнес слегка дрожащим голосом:
— Я думаю, тетя, следует послать что-нибудь и соседям. Они, конечно, уже знают, что я приехал из деревни и привез…
Конец фразы застрял у него в горле: он увидел, что его дядюшки и особенно тетка внезапно изменились в лице.
— Соседи! — презрительно фыркнула Заннуба.
Сердце Мухсина мучительно сжалось. Он обернулся к братьям, чтобы выяснить, в чем дело, и увидел, что они взволнованы и расстроены. По-видимому, им было тяжело омрачать радость встречи. Мухсин заметил, что Селим, в первый раз за этот день, знакомым жестом покручивает усы. Но теперь он делал это неуверенно, без былой важности и самодовольства. Да и усы у Селима изменились: это были уже не прежние, блестящие, победоносные, усы, кончики печально опустились и повисли, словно их владелец давно за ними не ухаживал.
Губы Заннубы вздрагивали и шевелились, ее руки перестали двигаться. Видя, что все молчат, она осмелела и злобно сказала:
— Соседи! А кто они такие — эти соседи?
Мухсин почувствовал, что на него сейчас обрушится какое-то огромное несчастье. Он окинул всех блуждающим взглядом. Абда поднял голову и, нервно махнув рукой, сказал сухо и сердито:
— Молчи! Сейчас не надо!
Но достаточно было затронуть эту тему, чтобы изо рта Заннубы посыпались слова, которые она непрерывно повторяла всю неделю. Этим она утоляла свою жажду мести. Встречая людей, близких или едва знакомых, она говорила им то же, что кричала сейчас:
— А кто такие эти соседи? Семья доктора Хильми, этого слепого идиота? Или эта шлюха Санния?..
Абда задрожал от гнева и крикнул:
— Говорю тебе, замолчи! Хватит ругаться!
Притворяясь беззаботным и покручивая усы, Селим с горечью отвергнутого сказал:
— Незачем нам говорить об этом. Очень она нас интересует, твоя госпожа Санния! Клянусь Аллахом, никогда я не заблуждался насчет нее.
Несмотря на свое раздражение, Абда бросил на него насмешливый взгляд, говоривший: «По слабости своей сказала лиса: «Зелен виноград!»
Заннуба отмахнулась от них, словно требуя, чтобы ее оставили в покое, и крикнула:
— Почему мне не рассказать Мухсину то, что случилось?
Да, она рассказала Мухсину о том, что произошло в его отсутствие, но Мухсин уже ничего не слышал и не видел. Слова «эта шлюха Санния» поразили его в самое сердце. Побледнев как смерть, он весь оцепенел и, чтобы удержаться на ногах, тяжело оперся о стол. Его блуждающий взгляд был устрелллен на старую, выцветшую клеенку, но он ничего не сознавал и не слышал криков и угроз, которыми разразилась Заннуба, длинно и подробно повествуя о том, что произошло за эту злосчастную неделю.
В эту ночь Мухсин спал неспокойно, тяжелым сном, не приносящим отдыха и облегчения. Он очень устал от поездки, волнений и горя. Что-то, словно резкий свист или пронзительный крик, вдруг врывалось в его сон, и, вздрагивая, Мухсин явственно слышал:
— Эта шлюха Санния… Эта шлюха Санния…
Сон снова покидал его, и он чувствовал, что сердце вырвано из его груди и растоптано. Он широко раскрывал горящие от бессонницы глаза, стараясь восстановить в памяти все, что произошло днем. Он вспоминал, как Заннуба с искаженным от ярости лицом и пеной на губах выкрикивала:
— С того самого дня, как ты уехал, Мухсин, она заигрывала с ним из окна! О, если бы все ограничилось простым кокетством. Но дело у них дошло до обмена письмами. Каждый день видим, как, завернувшись в изар, служанка Саннии украдкой пробирается к Мустафе-беку и остается у него достаточно долго, чтобы передать письмо и получить на него ответ.
Санния ему пишет… Санния каждый день пишет ему послания. А Мухсин в Даманхуре так страстно ждал от нее хоть несколько строк…
При этой мысли мир потемнел в глазах Мухсина. Он вспомнил письмо, которое получил в деревне и выучил наизусть, вспомнил ответ Заннубы, когда он немного пришел в себя и нерешительно спросил:
— Тетя, а кто писал письмо, которое я от тебя получил? Не Санния?
И Заннуба ответила:
— Санния? Разве у нее есть для нас время? Все ее мысли заняты этим подлецом и развратником, который живет внизу!
Мальчик собрал последние силы и в отчаянии спросил:
— Но кто же все-таки написал это письмо?
— Его написал писарь, что сидит перед зданием суда на площади Ситти Зейнаб.
— Писарь!
Да! Заннубе было мало позорить и поносить Саннию перед посторонними людьми. Гнев и ненависть заставили ее пойти к писарю и попросить его написать анонимное письмо. Она послала его почтенному доктору Хильми, чтобы опозорить девушку в глазах отца и поднять бурю в ее доме. И все только потому, что Мустафа-бек влюбился в Саннию, а на нее, Заннубу, не обратил никакого внимания, хотя она первая начала с ним заигрывать. Вот почему Санния превратилась в «шлюху», а Мустафа-бек в «подлеца и развратника».
Для того чтобы написать это письмо, Заннуба отправилась к писарю. Воспользовавшись случаем, она попросила его, кстати, написать и маленькое письмецо Мухсину.
Наконец-то истина о драгоценном письме, которое Мухсин выучил наизусть, предстала перед его глазами. Значит, Санния не написала своей рукой ни одного слова и ничего не знает о Мухсине. Ее даже не интересует, вернулся ли он в Каир.
Эта мысль была невыносима. Мухсин вскочил как от неожиданного удара и стал бить себя по голове, словно хотел покончить все счеты с жизнью. Зачем ему теперь жизнь? На что она, раз в ней нет…
Он не осмелился произнести это имя, но у него вырвался вздох, который прозвучал бы на всю комнату, если бы Мухсин не заткнул себе рот одеялом. Он тревожно оглянулся. Его сосед Ханфи безмятежно храпел на своей кровати. Остальные тоже спокойно спали, но это было спокойствие покорных судьбе, смирившихся людей. А он, разве может он смириться, лишившись всего в жизни? Зачем ему засыпать и зачем просыпаться?
Мальчик с головой закутался в одеяло, так что на лбу у него выступили капли пота, и начал горячо молиться Аллаху, прося послать ему сон, от которого не просыпаются. Закрыв глаза, он судорожно сомкнул веки, словно хотел убедить Аллаха в нерушимости своего намерения, и минуту пролежал, нетерпеливо ожидая смерти. И к нему действительно пришел… сон. Он вдруг глубоко заснул и погрузился в мир волшебных сновидений.
Сначала ему пригрезилось, будто все, что он вчера слышал о Саннии, ложь и клевета. Мустафа-бек уехал из своей квартиры, из этого квартала, даже из Каира и отправился в свое имение, чтобы жениться на дочери одного из своих знатных родственников. А Мухсин надел новый костюм и отправился к Саннии с подарками, которые ей привез. Она встретила его на верхней площадке лестницы, в зеленом шелковом платье, шелестевшем, как бы под дуновением легкого ветерка, протянула ему руку, увлекла в комнату и поцеловала в щеку. Он ощутил дивный аромат, но не знал, исходит ли он от ее одежды или им благоухает вся комната. Санния взглянула на него и опустила свои длинные черные ресницы, похожие на тонкий шелковый веер, которым она касалась своей щеки. Потом она стала играть пуговицами его пиджака, не глядя на него, словно сердилась за что-то, и он услышал ее шепот: «Разве я не говорила тебе, что, если ты меня любишь, ты не должен так долго оставаться вдали от Каира?..»
И, опомнившись от ее сладостного поцелуя, Мухсин ответил, что, как только он получил ее драгоценное письмо, которое прячет на груди и всюду носит с собой, он сейчас же собрал вещи и вернулся в Каир.
Санния привела его в гостиную и стала играть для него на рояле своими тонкими волшебными пальцами. Служанка внесла бокалы с красным шербетом. Он с удовольствием выпил шербет и вдруг заметил, что Санния пристально на него смотрит. Встретив его взгляд, она молча опустила глаза, прикрыв их длинными шелковыми ресницами. Сердце Мухсина бешено забилось, голова его закружилась. Но Санния вдруг встала, глубоко вздохнула и, снова устремив на него взор, прошептала, пленительно улыбаясь:
— Ах, Мухсин, если бы ты действительно любил меня так же, как я люблю тебя!..
Мальчик забыл обо всем на свете и сознавал лишь одно: все сокровища мира не стоят того, что дала ему одна эта фраза. Счастье… Счастье… которое все описывают, но которого не знает никто… Вот оно, он касается его рукой. Нет, оно уже в его руке, оно в его сердце. Счастье так велико, так тяжело. Оно тяжелое, словно чистое золото, и как огромный груз давит на все его тело. Он едва дышит. Великое счастье захлестывает его, подступает к горлу, душит, он умирает от счастья.
За окном появились первые проблески утренней зари. И вдруг Мухсин все вспомнил.
Перед ним предстала суровая истина, и он понял, что счастье только мимолетный, сказочный сон. Взошло солнце, и от него ничего не осталось, ни одной капли, которой он мог бы жить. Снова все потемнело вокруг. Он посмотрел на восходящее солнце, и ему показалось, что оно черно, чернее его волос.
Нет, солнце не посылает на землю света и тепла, оно посылает тьму… тьму. Мухсин вспомнил, что ночью молил о смерти, боясь наступающего дня, но вместо смерти Аллах даровал ему сладостный сон, чтобы муки его были сильнее, когда он проснется и истина предстанет перед ним. В этом прекрасном сне ему явился образ Саннии, ее поцелуй, взгляд, ресницы, — а наяву существует только Санния, увлеченная любовью к Мустафе-беку, не знающая и не желающая ничего знать о Мухсине.
Страшное противоречие между сном и явью заставило мальчика громко застонать. Он сунул голову под подушку и взмолился к господу, восклицая:
— Грех… грех… грех…
Мухсин подумал о том, что «народ» скоро проснется и увидит его в таком состоянии. Он вскочил, быстро оделся и, не позавтракав, пошел в школу. Проходя мимо дома доктора Хильми, он грустно опустил голову и даже не посмотрел на него. Не взглянул он и на окно, у которого так часто стоял вместе с Саннией, глядя на улицу и маленькую кофейню. Ему вспомнилось последнее свидание с девушкой, перед его отъездом в Даманхур, когда он пришел к ней проститься. Ведь уже тогда она с таким интересом смотрела на кофейню, что он встревожился и в его душу закралось сомнение. Мустафа-бек сидел тогда на площадке перед кофейней и тоже поглядывал на ее окно. В тот день сердце Мухсина предупреждало его о беде, но Санния рассеяла его подозрения и сделала самым счастливым человеком на свете. Ее поцелуй, который он до сих пор ощущает на своей щеке!.. Неужели она лукавила и хитрила с ним? А слезы, которые она пролила из-за него, разве они не были искренни? Нет, невозможно! Он не может себе представить, чтобы Санния его обманывала. Как бы она теперь ни поступала, он не имеет права сомневаться в ее благородстве. Так что же случилось? Что заставило ее так быстро измениться?
Внезапно у Мухсина мелькнула новая мысль, возродившая в его сердце искру надежды. Зачем он осуждает Саннию, не повидавшись с ней? Почему ему не пойти к ней я не спросить ее, быть может она хоть отчасти опровергнет то, что он услышал. Или, может быть, увидев его, она раскается и смягчится, или…
Да, он пойдет к ней! Впервые с тех пор как он узнал о своем несчастье, Мухсин облегченно вздохнул. Но эта искра надежды горела недолго. Она потухла так же быстро, как появилась. Как он наивен! Разве это прежняя Санния? Разве теперь, после всех этих любовных писем, Мухсин может еще на что-нибудь надеяться или думать, что имеет на нее какие-то права? Он не имеет права даже на обыкновенный визит.
Как он к ней пойдет, под каким предлогом? Ведь знакомство с их семьей порвано, его из ревности порвала Заннуба.
Да, теперь Санния от него дальше, чем звезды на небе…
Мухсин шел по улице, терзаясь этими мыслями и переходя от надежды к отчаянию.
Наконец он подошел к школе и вошел во двор, стараясь спрятаться от всех, избегая товарищей. Он хотел быть в одиночестве, пока не прозвучит звонок, возвещающий о начале уроков. Время от времени он поднимал глаза и смотрел на школьников, разделившихся на несколько групп. В каждой группе собрались друзья, которые со смехом и шутками рассказывали друг другу свои занимательные приключения во время каникул. В центре всех групп стоял какой-нибудь мальчик, старший по возрасту или наиболее общительный и остроумный. Он говорил, а остальные внимали ему, восхищаясь каждым его словом. Мухсин вспомнил, что всегда был таким кумиром своих одноклассников, всегда они окружали его и внимательно слушали, что бы он ни говорил. Справа от него обычно стоял его друг и поверенный, Аббас, поддерживая его силой своего преклонения, слепо веруя в него и безусловно одобряя все его речи.
Мухсин вспомнил большие перемены, которые они с Аббасом, окруженные восторженными слушателями, проводили в поэтических диспутах у стены возле главной лестницы. Когда иссякал запас стихов, Мухсин превращался в красноречивого оратора и соревновался с Аббасом в искусном употреблении удачных сравнений и аллегорий.
Он посмотрел на то место, где они всегда собирались, и увидел группу своих одноклассников во главе с Аббасом. По их лицам и по тому, как часто они оборачивались к воротам школы, было видно, что они кого-то ждут. Но кого же они могли ждать в этот час, кроме Мухсина? А Мухсин, что мог он им сегодня сказать? Уезжая на каникулы, он простился с ними в самом веселом настроении, а вернулся совсем другим.
Мухсин испугался, что товарищи в конце концов заметят его, и, выбрав укромное место, простоял там, пока не прозвенел звонок. Школьники построились в пары и пошли в классы. Быстро подбежав, Мухсин встал в последнем ряду, так что никто его не заметил, пока все не вошли в класс. Тут многие обернулись и, увидев Мухсина, шумно приветствовали его. Аббас поспешно подошел к своему другу. Сделав вид, что рад встрече, Мухсин улыбнулся, но в душе он молил Аллаха, чтобы скорей начался урок, который избавит его от необходимости притворяться. Учитель не замедлил явиться, и школьники отпустили Мухсина на его место.
Аббас, сидя позади Мухсина, подталкивал его, вызывая на разговор, но Мухсин тихонько отодвигался от него. Наконец урок начался, наступила тишина, и Мухсин снова погрузился в свои горестные размышления. Вскоре они захлестнули его, и он забыл класс, урок, товарищей. Преподаватель стал спрашивать учеников о том, что он только что рассказывал, и очередь дошла до Мухсина. До сих пор Мухсин был у учителей, как и среди одноклассников, на особом положении, он выделялся серьезностью, сообразительностью и вниманием. Но сегодня выяснилось, что он не слыхал ни одного слова. Пораженный преподаватель изумленно и укоризненно спросил:
— Что с тобой, Мухсин? Где ты витаешь?
Мальчик вскочил.
— Ничего, ничего, эфенди! — ответил он, словно пробуждаясь от сна.
Его тон заставил учителя смягчиться.
— Школьник возвращается после каникул отдохнувший, веселый, бодрый, готовый учиться, жаждущий знаний, — проговорил он. — Не так ли, Мухсин?
Мальчик в замешательстве опустил голову. Он был сконфужен и огорчен. Весь класс смотрел на него. Он услышал, как Аббас с сожалением и гневом что-то шептал, видимо потрясенный тем, что его друг, которого он считал совершенством, покрыл себя позором. Это больше всего огорчило Мухсина, и он сел на свое место, охваченный тоской и отчаянием. Он твердо решил быть внимательным в классе и, собрав всю свою волю, широко открыл глаза, устремленные на доску. Он хотел сосредоточиться на уроке, каких бы усилий это ему ни стоило, и так старался, что лицо его исказилось и лоб покрылся каплями пота.
Но все усилия Мухсина были тщетны. Мальчик не мог справиться с мучившими его тяжелыми мыслями. Занятия кончились, и школьники разошлись. Мухсин ушел из школы смущенный и грустный: он оскандалился перед учителями и товарищами. Все, конечно, были удивлены и не понимали, что с ним случилось. Но больше всех удивлялся Аббас. Когда он подошел к товарищу и сказал, что отец, к сожалению, не разрешает ему поступить на литературный факультет и поэтому придется нарушить данное Мухсину обещание, он думал, что его друг рассердится или хотя бы расстроится и огорчится. Но, к своему величайшему изумлению, увидел, что это сообщение нисколько не тронуло Мухсина, он отнесся к нему без всякого интереса.
У Мухсина была лишь одна забота: чем заполнить жизнь, ставшую такой пустой? Как прожить долгие грядущие дни? В глубине души он слышал голос, насмешливо вопрошавший: «А до того, как ты полюбил, чем ты был занят? Будь таким, как прежде».
С горькой улыбкой гнева и возмущения мальчик посмотрел на небо, словно восклицая:
«Будь таким, как прежде! Да, я жил без любви и был счастлив, но это было счастье слепца, который не видит красоты света и не знает прелести жизни. Теперь, о судьба, ты излечила глаза слепого и сделала его зрячим. То, что он увидел, ошеломило его. Неужели ты думаешь, что, если ты снова ввергнешь его во мрак, он обретет свое прежнее счастье?»
Мухсин очнулся, увидев, что находится на площади Ситти Зейнаб, и вспомнил, что надо вернуться домой к дядюшкам и тетке, которые, конечно, сразу поймут по его лицу, что с ним происходит. Он нерешительно остановился, не зная, что делать, куда идти. Вдруг он увидел парикмахерскую и, побледнев, как мертвец, замер на месте: из парикмахерской выходил Мустафа-бек. На его подбородке еще белели следы пудры, золотистые усики были подстрижены по последней моде. Он шел, гордо подняв голову, очень элегантный, в руке он держал шелковый носовой платок, подобранный в тон костюму. Изящным жестом он вложил его в левый нагрудный карман, так что осталась видна лишь узкая полоска. Лицо его сияло от удовольствия.
Черное облако опустилось на Мухсина, и он бессознательно бросился к мечети. Неужели этот человек его видел? Сердце мальчика трепетало, голова кружилась. Он быстро скинул башмаки, дошел по ковру до гробницы и притаился в темном углу, едва освещенном большой лампой, спускавшейся с потолка высокого роскошного мавзолея.
Мухсин ухватился за прутья медной решетки и стал твердить срывающимся голосом:
— Ситти Зейнаб!.. Ситти Зейнаб!.. Ситти Зейнаб!..
Его горячие слезы падали на ковер гробницы, и мальчик тщетно старался подавить рыдания, чтобы их не услышали молящиеся.
В это время Абда стоял перед чертежной доской в училище и трудился над своим проектом. История с Саннией принесла ему горькое разочарование и заставила с головой погрузиться в работу. Однако ему мешал то и дело мелькавший перед ним образ Мустафы-бека. Поэтому Абда выходил из себя, когда при нем заводили на эту тему разговор и произносили это имя. Его самолюбие страдало.
— Перестаньте об этом говорить! У меня болит голова! — раздраженно кричал он и сейчас же выбегал из комнаты.
Никогда его гордость не допускала, что Селим, этот болтун и враль, может одержать над ним победу. Несмотря на все россказни и уверения Селима, Абда оставался при своем убеждении. Что же касается подростка Мухсина, то он слишком молод, чтобы принимать его в расчет.
Абда был спокоен, пока на сцену не выступил богатый и красивый юноша — Мустафа-бек. Тут его самоуверенность поколебалась, и он начал бесноваться, произнося страшные угрозы, но не собираясь их выполнять. Для этого ему не хватало подлинной ненависти, под кипящей пеной ярости таился чистый родник. В конце концов он усердно взялся за работу, стараясь забыться.
Его презрение к Селиму сменилось прежним чувством симпатии и солидарности, которое их связывало до того, как они стали соперниками. И все же Абда непрерывно чувствовал, что в душе у него погас какой-то свет, и ни работа, ни что-либо другое не заменят ему сладостной надежды и прекрасной мечты, скрашивавшей его трудную, суровую жизнь.
Вдруг перед Абдой снова мелькнул образ Саннии. Он не выдержал, бросил рейсфедер и вышел погулять в окружавшем училище саду. Он понимал, что в его жизни чего-то не хватает, но понимал лишь чувством, не осмеливаясь даже мысленно выразить это словами. Лицемеря и обманывая себя, он приписывал досаду и гнев, погнавшие его в сад, совсем другим причинам. Шагая по аллее, он повторял:
— Работа, работа и работа! Ничего, кроме работы! Мы созданы только для работы, точно ослы.
Он прошел мимо зеленого поля, засеянного салатом. Увидев зеленый цвет, Абда вздрогнул. Ему тотчас же вспомнилось, как он чинил у соседей электричество, а за дверью мелькала Санния в зеленом шелковом платье. Она как будто хотела, чтобы он ее увидел. Он вспомнил, каким нежным голосом девушка спросила, что предпочитает Абда-бек — шербет или кофе.
Присев на каменную скамейку, он отдался мечтам, рисуя себе прошлое таким, каким ему хотелось его видеть, и сильно его приукрашивая. Он отлично помнил каждое слово Саннии и до сих пор слышал звук ее голоса. Все поведение девушки в тот день говорило о том, что она заинтересована им и рада его приходу. Возможно даже, что починка проводки была просто предлогом. Впервые он увидел Саннию, подглядывая вместе с братьями в замочную скважину, а в последний раз — в тот знаменательный день, когда чинил у них электричество. Тогда он имел возможность любоваться красотой Саннии, хотя она только мелькала за дверью, словно убегающая газель. Лишь один раз заглянула она в комнату и постояла у двери, но, встретившись взором с глазами девушки, Абда потупился, ослепленный. Как она прекрасна! Он видел ее недолго, но не забыл, с каким чувством смотрел на нее впервые, не забыл и того, что пережил в последний раз, уходя от нее. Это была самая красивая женщина из всех, которых он видел…
Абда задрожал от обиды: ведь Санния предпочла человека, чуждого им всем, она полюбила его и переписывается с ним.
Он вскочил, собираясь сейчас же отправиться к Мустафе и как следует избить его или же пойти к домовладельцу и потребовать, чтобы тот выгнал этого человека из квартиры, а может быть, устроить ему какую-нибудь другую гадость. Абда направился к площади Ситти Зейнаб, но, ослепленный яростью, пошел самым дальним путем. По дороге пыл его постепенно остыл, и в нем заговорил разум. Зачем ему пакостить Мустафе-беку? Чем, собственно, виноват этот молодой человек, что Санния его полюбила?.. Разве он знал, что все они влюблены в нее, а если даже и знал, что же он должен был делать, раз она его выбрала?
Потом ярость Абды обратилась на Саннию: как могла эта девушка презреть их, людей, так давно связанных с нею и ее семьей, и влюбиться в человека, с которым она даже не знакома?
Абда забыл о гневе, который в нем вспыхивал каждый раз, как Селим или Мухсин под каким-нибудь предлогом заходили к Саннии. Он почувствовал, что ему было бы гораздо приятнее, если бы вместо этого чужака она избрала кого-нибудь из них. В нем проснулось сочувствие к братьям, и он понял, какими крепкими узами он с ними связан. Ведь они страдают не меньше его. Абда возмущался и огорчался не только за себя, но за них всех.
Впервые испытывал он потребность быть с ними и поговорить откровенно. Ведь это чувство у них общее, как общее и все остальное — разочарование и горе.
В это же время Селим сидел на верхнем этаже кофейни «аль-Гинди», куда он вернулся, поняв, что бесполезно торчать перед домом соседей. Селим стремился убедить «народ», что вся эта история нисколько его не интересует. Санния — такая же девушка, как все другие. Ему нет до нее никакого дела, и такой человек, как он, не намерен огорчаться из-за нее. Но, прежде чем убеждать других, ему надо было убедить в этом самого себя.
Поэтому Селим и отправился в кофейню «аль-Гинди», думая этой дешевой ценой вознаградить себя за свое поражение. Он старался утешиться и развеселиться, говоря себе: «Что особенного в Саннии? Куда ей до этих веселых, приветливых девиц!»
Усевшись в кофейне, Селим стал поглядывать по сторонам, присматриваясь к знакомой обстановке и припоминая свое озорное, веселое прошлое. Он вглядывался в лица девиц, сидевших с посетителями, разгуливавших взад и вперед или пришедших на условленное свидание. Некоторые были одни и искали случая завести знакомство, Селим не узнавал ни одной из них, и это он, который знал каждую женщину в этой кофейне, когда был ее неизменным завсегдатаем.
Вскоре Селима заметила девушка, одиноко сидевшая за столиком. Она узнала его и, улыбаясь, поманила к себе. Селим сейчас же поднялся и подошел к ней, медленно покручивая усы. Он протянул девушке руку и сказал тоном старого знакомого:
— Как поживаешь, Мари?
Как только он сел рядом с нею, их окружили официанты. Селим поднял голову и недовольно спросил:
— В чем дело? — но тотчас же спохватился, вспомнив, что должен разыгрывать здесь богача.
— Ты еще жив, Фустук? — совсем другим тоном спросил он толстого нубийца.
— Как же, бек! Ваш слуга!
Селим приосанился и важно произнес, указывая на свою соседку:
— Спроси, чего пожелает мадемуазель.
Официант наклонился к девушке в ожидании заказа. Она призадумалась, и Селим тревожно ждал, словно опасался, что на него наложат штраф. Ведь весь его капитал заключался в бахвальстве, чрезмерных претензиях и вранье. Благодаря таким достойным качествам ему, посещая эту кофейню, удалось прослыть среди ее завсегдатаев выдающейся личностью.
Наконец девушка проговорила:
— Принеси мне рюмку коньяка Мартель и содовой.
Фустук почтительно повернулся к Селиму.
— А что угодно беку?
Селим почесал затылок, делая вид, что выбирает. Наконец он произнес:
— Мне? Мне — одну содовую и в нее немножко розового сиропа. Ты знаешь, какой у меня желудок, Фустук.
Слуга явно колебался, но вынужден был уйти, чтобы выполнить заказ. Девушка спросила:
— Ты все еще болеешь желудком, Селим-бек?
— Что поделаешь, Мари! Кстати, где Катрин и ее сестра Адель?
И он принялся болтать с девицей о разных пустяках, заигрывая, шутя и смеясь с необычным для него нахальством и грубостью. Он словно мстил всем женщинам за то, что был отвергнут одной из них.
Вошел новый посетитель, по всем признакам очень состоятельный человек. Взоры всех женщин немедленно обратились к нему. Мари перестала болтать с Селимом и принялась разглядывать вновь пришедшего. Вскоре она встала, сказав, что ей нужно поправить туалет, и, покачивая бедрами, прошла мимо нового посетителя, бросив Селима на произвол судьбы. Оживление Селима прошло, притворное, наигранное веселье сменилось печалью и унынием, которые он тщетно пытался скрыть. Радостная улыбка уступила место горькой усмешке. Обернувшись к девушкам, он принялся их рассматривать. Он увидел румяна, растекавшиеся по потным, изможденным лицам, вульгарные движения, пошлые подмигивания. Он слышал их визгливые голоса, фривольные намеки и впервые спрашивал себя, как мог он бывать в подобном месте, как могли ему нравиться эти проститутки.
Вскоре Мари вернулась к Селиму, так как новый посетитель не обратил на нее внимания и подсел к другой девушке. Мари увидела, что Селим мрачен, задумчив, и удивленно воскликнула:
— Что это? Селим-бек, по-видимому, не в духе?
Селим поднял голову и, посмотрев на нее, сухо спросил:
— В самом деле?
Отвернувшись от девушки, он принялся за содовую с сиропом и забыл о своей соседке. Она некоторое время молча смотрела на него, потом, пожав плечами, тоже отвернулась. Селим помешивал напиток ложкой и, рассматривая его на свет, вспоминал, как он пил у Саннии розовый шербет в тот день, когда зашел осмотреть рояль. Санния переродила его. Теперь он презирал этих проституток.
Санния пробудила в его душе чувство, которого он раньше не знал, чувство благородной гордости. Одно воспоминание о ней, ее воздушной красоте и прелести вызывало в нем отвращение к этим девицам.
Селим понял: отныне эти блудницы для него не существуют. Он чувствовал, что его сердце стало чище, лучше, возвышеннее — оно стало совсем другим, и это сделала Санния.
Неужели юзбаши Селим действительно это чувствует? Как же он изменился! Он сам удивлялся своим высоким чувствам и понимал, что Санния заставила его узнать о самом себе много нового и открыла в нем неведомые ему до сих пор глубины. Разве знал раньше юзбаши Селим, что его душе доступны чистые чувства? Разве человек, подобный ему, понимал смысл таких слов, как «чистота» и «благородство»? Прежде его любовь к Саннии была для него таким же пошлым увлечением, как любовь к сирийке в Порт-Саиде и любовь к этим девицам. Он даже не знал, что способен на другую, более возвышенную любовь.
Селим отпил глоток, плюнул, кончиками пальцев отодвинул чашку и хлопнул в ладоши. Подошел нубиец Фустук и, увидев, что чашка Селима полна, удивленно взглянул на него. На губах Селима появилась брезгливая усмешка.
— Этот напиток скверно пахнет, — сказал он.
Официант хотел возразить, но Селим жестом остановил его. Опустив руку в карман, он вынул деньги, расплатился, добавил небольшой бакшиш, поднялся и ушел, кивнув девушке. Удивленная поведением Селима, она проводила его непонимающим взглядом. Когда он спустился с лестницы, она презрительно пожала плечами и насмешливо расхохоталась.
Селим шел по улице, наслаждаясь легким свежим ветерком. Он чувствовал облегчение, и ему казалось, что в этой кофейне он дышал дурным, тяжелым воздухом.
Придя домой, Селим увидел в столовой Мабрука, который жестом предложил ему молчать. Лукаво улыбаясь, слуга указал на запертую дверь Заннубиной комнаты. Взволнованный Селим осторожно, на цыпочках, подошел к двери и заглянул в замочную скважину.
В это время появился Абда, вернувшийся из училища. Мабрук встретил его тем же жестом и такой же улыбкой. Достаточно было Абде увидеть Селима, приникшего к скважине, чтобы в его сердце возникло то же чувство, которое только что вспыхнуло в сердце брата. Абда тотчас же подошел к двери и стал плечом отталкивать юзбаши Селима.
Селим выпрямился, уступая Абде место. Он обернулся к Мабруку и с горькой улыбкой шепотом спросил:
— Что это там за женщина?
Абда тоже отошел от двери и разочарованно стал рядом с Селимом, словно присоединяясь к его вопросу. Мабрук посмотрел на них и понял, кого они надеялись увидеть в комнате Заннубы. Он тяжело и искренне вздохнул, словно испытывая те же чувства, что его хозяева, и сказал:
— Те дни не вернутся никогда!
Но братьям хотелось поскорей услышать ответ. Абда нетерпеливо повторил:
— Что это за женщина?
— Жена могильщика, — таинственно прошептал Мабрук.
— Могильщика? — удивленно переспросили братья.
Они ничего не понимали. Мабрук отвел их подальше, в спальню, и стал злорадно рассказывать, что гостья Заннубы и вправду жена могильщика из квартала Ситти Зейнаб. Она принесла горсть земли с могилы покойника, которого похоронили меньше трех суток тому назад.
— Зачем? Для чего? — спросил Абда.
С тем же злорадством Мабрук ответил:
— Для снадобья, которое мы рассыплем на пороге этого Мустафы.
Абда наконец понял и покачал головой.
— Это, конечно, все выдумки Заннубы? — спросил он.
Мабрук гордо подтвердил правильность этого предположения и добавил, что Заннуба получила рецепт от самого знаменитого ученого. Это испытанное средство, неудачи не может быть. А если Мустафа все-таки не умрет через три дня, ученый не возьмет никакой платы. Он сам поставил такое условие и взял деньги только на саван для нового покойника.
Он, Мабрук, несколько дней разыскивал жену могильщика. Он должен был ей сказать, чтобы она зашла к Заннубе и договорилась с ней, но ему удалось найти ее только сегодня.
Мабрук умолк и посмотрел на братьев, по-видимому ожидая их поддержки и одобрения. Но они молчали. Абда глубоко задумался.
В то время как они отдались на волю Аллаха и ничего не предпринимали, Заннуба продолжала действовать. Ни вера, ни совесть не могли остановить ее в преследовании своей цели. Она хотела, чтобы Мустафа-бек умер, не позднее чем через три дня, и приняла для этого соответствующие меры. Убить человека, вся вина которого в том, что он ее не любит! Что за варварство! Вот каковы женщины, когда полюбят и разочаруются в своей любви! Они превращаются в хищных зверей!
У Абды мелькнула мысль, от которой у него потемнело в глазах. Как ни странно, но та же мысль пришла в голову и Селиму.
— Ты уверен, что это снадобье предназначается только для Мустафы? Для него одного? — с сомнением и тревогой спросил Мабрука Селим.
— Непонятно! Заннуба хочет убить Мустафу и не трогает Саннию! — нервно подхватил Абда.
Тогда и в сердце Мабрука закралось сомнение. Тревожно, словно рассуждая сам с собой, он пробормотал:
— Заннуба говорила только про Мустафу… Я не знаю!.. Может быть…
Селим стал разъяснять, как он понимает намерения Заннубы. По его мнению, она не может желать смерти одному Мустафе. Она задумала покушение главным образом на Саннию. Это ясно, такова цель Заннубы. Она хочет Саннии смерти, ведь Санния ее соперница. Но, чтобы заручиться помощью простака Мабрука, Заннуба скрыла от него свое истинное намерение и сказала, что замышляет зло только против Мустафы.
Когда Селим кончил свои объяснения, послышался звук отпираемой двери. Поняв, что посетительница ушла, все бросились к Заннубе.
— Что это за женщина была здесь? Кто она? — крикнул Абда.
Услышав его суровый голос, Заннуба испугалась, но взяла себя в руки и, улыбаясь, стала рассказывать то же самое, что говорил им Мабрук. В страшном гневе Абда закричал:
— Значит, ты еще не бросила заниматься колдовством?!
— Ну, хорошо, допустим, ты приготовила это снадобье для Мустафы, — вмешался Селим. — Значит, ты намерена убить человека, отнять жизнь у сына Адама? И твоя совесть не возмущается этим?
Заннуба опустила голову, кипя от гнева, потом подняла глаза и с яростью закричала:
— Я не могу сидеть здесь, точно кукла, и любоваться на то, как от нее бегают с письмами туда и обратно. Что же мне делать? — продолжала она, обращаясь к Абде. — Я из сил выбилась, уговаривая тебя сходить к домовладельцу, объяснить ему все и убедить его выселить этого распутника, который превратил свою квартиру в непотребный дом.
Кровь бросилась Абде в голову. Гнусные слова Заннубы поразили его в самое сердце. Каковы бы ни были отношения Саннии с Мустафой, она оставалась порядочной девушкой, и грешно было обливать ее грязью. Абда не понимал, почему его так ранят оскорбления, наносимые Саннии. Неужели он все еще любит ее и видит в ней свой идеал? Нет, он никому не позволит пачкать эту прекрасную девушку, даже если она и принадлежит другому.
Удивительнее всего было то, что Селим тоже с отвращением повернулся к Заннубе спиной.
Дверь открылась, и появился Мухсин. Все посмотрели на него и испугались: лицо мальчика было бледно, веки покраснели, он едва стоял на ногах.
— Мухсин, что с тобой? — вскрикнула Заннуба.
Мухсин поднял голову и хотел сказать, что ничего особенного не случилось, но, прежде чем он успел произнести хоть одно слово, раздался вопрос:
— Ты болен?
И мальчик решил сказать: «Да!» Подойдя к своей кровати, он разделся и скользнул под одеяло. Абда и Селим наблюдали за ним, видимо понимая, что с ним происходит. Сердце их разрывалось от жалости. Они тихо подошли и сели на край кровати. Им хотелось утешить племянника и облегчить его горе, но они боялись, что Мухсин превратно поймет их и его чувства будут оскорблены. Поэтому они молчали. Никогда их любовь и сочувствие к нему не были так сильны. Они сидели, потупившись, Мухсин в изнеможении закрыл глаза. Видя мучения мальчика и сравнивая их со своими, братья поняли, насколько сильнее он страдает. Впервые им стало ясно, какое у него благородное сердце, сколько в нем душевной красоты, и они почувствовали его превосходство.
Никто из соседей Мустафы-бека не знал о нем ничего, кроме того, что он очень состоятельный человек. Первые сведения о нем собрала Заннуба. Когда, в начале этого года, Мустафа-бек поселился у них в доме, она нашла способ выпытать у его слуги, кто он такой и чем занимается. Тогда ее побуждало к этому только простое любопытство, вызванное появлением нового соседа. Слуга, переносивший мебель, которую привезли на подводе, запряженной мулом, быстро ответил на ее вопрос:
— Чем занимается? Он знатный господин.
Занятый своей работой, слуга поднялся наверх и забыл о Заннубе, так что ей не удалось задать следующий вопрос: из какого он города… из Каира, из деревни или еще откуда-нибудь?
Однажды Заннуба увидела соседа из окна и нашла, что он красив. Но узнать о нем больше того, что ей уже было известно, она не могла Может быть, ее удерживал стыд или опасение, что ее интерес к юноше обнаружится. Этот человек занимал ее мысли, но случай не помогал ей заговорить с его слугой, которого она встречала очень редко. Иногда Мустафу можно было видеть в кофейне хаджи Шхаты, но потом он вместе со своим слугой на несколько дней исчезал из квартала. По-видимому, он куда-то уезжал.
В поведении этого молодого человека не было ничего, что могло бы привлечь внимание соседей. В его квартире царил покой, его двери осеняла тишина. Он приходил, уходил, и никто его не слышал. Очевидно, Мустафа-бек хотел создать себе среди соседей добрую славу или хотя бы избежать подозрений, всегда возникающих насчет одинокого холостяка. А возможно, его личное знакомство с домовладельцем и доверие к нему последнего, сдавшего ему квартиру без договора и контракта, вынуждали Мустафу еще больше дорожить своей репутацией.
Были и другие причины, заставлявшие богатого юношу держаться вдали от шумного Каира со всеми его развлечениями и проводить долгие часы в кофейне хаджи Шхаты. Он ходил туда не только для того, чтобы смотреть, как Селим-эфенди заигрывает с кем-то, глядя на окно противоположного дома. Это было для Мустафы-бека лишь минутным развлечением. В ту пору Мустафа-бек был недоволен всем на свете, ничто его не радовало. Он вернулся в Каир, думая, что это тот же город, что и пять лет назад, когда он учился в медресе Мухаммеда Али, большие деревянные ворота которого он мог видеть, сидя на своем обычном месте перед кофейней. Окончив обучение в медресе, он стал студентом училища Вади-н-Нил, мимо которого теперь всегда проходил, когда шел по площади Министерств. Жил он тогда в Багала, том же районе, воздухом которого дышит и теперь. По возвращении из провинции ему не удалось снять квартиру, в которой он жил раньше с братом, сестрой и зятем, служащим министерства финансов. Она уже давно была сдана. Но тот же домовладелец купил дом № 35, на улице Селяме, и Мустафа-бек решил поселиться там, чтобы не менять домохозяина и своих привычек.
Юноша был очень огорчен, Каир его разочаровал.
Сидя в кофейне хаджи Шхаты, Мустафа с тоской вспоминал дни, проведенные в этом квартале, годы учения, друзей, с которыми зимой он играл в мяч, а летом при свете восходящей луны катался на лодке по Нилу, взяв с собой провизию и фрукты. Они закусывали, пили и пели песни. Подъезжая к мосту Аббаса, за Каср аль-Айни, они бросали весла и, отдавшись на волю Аллаха, предоставляли лодке плыть по тихой спокойной воде, на которой луна чертила причудливые узоры из света и тени. Безмолвие Нила нарушал лишь свист ночной птицы или внезапный всплеск рыбы, игравшей в прибрежных камышах. Друзья Мустафы-бека, шумливые крикуны и любители посмеяться, в эти минуты замолкали, как будто окружавшая их поэзия пробуждала скрытые в них возвышенные чувства и глубокое ощущение красоты. В этом золотом возрасте сердце переживает мощный подъем, под пламенем молодости в нем таятся скрытые, неведомые сокровища. Но, увы! Как могли их сердца загореться, не познав любви к женщине? Ведь этим молодым людям, катавшимся с Мустафой на лодке, обычаи и нравы не позволяли узнать женщину с сердцем и душой, способную вдохновить их на великие дела. Они знали лишь блудниц, которых посещали каждую пятницу за двадцать пиастров.
Минуты благоговейного молчания, внушенные поэтичностью пейзажа, длились недолго. Их молодые души были уже отравлены и исковерканы дыханием разврата, соприкосновением с миром проституции, полным низких материальных интересов. Волшебный свет луны, вода и ветерок вдохновляли наиболее склонного к поэзии юношу, и он начинал декламировать стихи, выученные в школе. Но друзья прерывали его грубыми шутками и похабными остротами, и он смущенно умолкал. Вскоре он и сам уже глупо шутил и кричал вместе с другими, презрев только что вспыхнувшую в его сердце искру возвышенной мечтательности и благородных чувств. Так потухали в этих молодых, полных жизни юношах проблески душевного благородства. Громко распевая пошлые песенки, они заканчивали свою прогулку, нарочно стуча башмаками по пустым, неосвещенным улицам аль-Багала и шатаясь, точно пьяные.
Минувшее вспоминалось Мустафе как блаженное время ранней юности с его весельем, играми, общением с друзьями. Где они теперь, эти друзья? Кто знает? Среди них, вероятно, уже есть врачи, работающие в провинции, портовые инспектора, окружные чиновники и просто бездельники. Его брат, тоже принадлежавший к их компании, несколько лет назад уехал во Францию, чтобы закончить там образование, да так и не вернулся. Он отказывался приезжать на родину, даже когда его призывали домой чрезвычайные обстоятельства.
Вернувшись в Каир, Мустафа тотчас же разыскал некоторых своих друзей. Встреча с ними сначала доставила ему большое удовольствие. Он расспрашивал их, как они живут, чем занимаются, и оказалось, что почти все служат в различных правительственных учреждениях. На вопрос, что делает он сам и почему так долго не возвращался в Каир, Мустафа ответил, что, получив степень бакалавра, он, по желанию отца, помогал ему управлять их знаменитой мануфактурной фабрикой в Махаллат аль-Кубра. Все это время он оставался там против своей воли. В начале этого года отец скончался, и пробыв дома, сколько того требовал долг по отношению к покойному, Мустафа уехал, оставив большую фабрику на попечение служащих. Твердо решив бросить коммерцию, он хочет добиться должности в каком-нибудь правительственном учреждении, чтобы постоянно жить в Каире. Но, к сожалению, он не нашел того Каира, в который его так тянуло, он не узнавал этого города, ему казалось, что все в нем изменилось.
В первые дни друзьям Мустафы удалось несколько рассеять его тоску. Они шатались вместе с ним по городу, показывая ему новые увеселительные места и театры, а ночью водили по кабакам и в публичные дома. Красота столицы и то новое, что он в ней увидел после возвращения, сначала ослепили Мустафу и развеяли его мрачное настроение. Но друзья стали злоупотреблять этими развлечениями, и Мустафа скоро заметил, что они ищут встречи с ним не ради старой дружбы и не потому, что находят его общество интересным. Нет, они оказывали ему внимание только для того, чтобы выманивать у него деньги, полученные в наследство от отца. Вот что поразило и потрясло Мустафу.
Глубоко возмущенный, удивляясь такой перемене в этих молодых людях, Мустафа быстро порвал с ними.
Убедившись, что нелепо мечтать о возврате прошлого, он предпочел одиноко сидеть в кофейне хаджи Шхаты. Мало-помалу он стал задумываться над тем, что делать дальше. Вернуться ли в Махаллат аль-Кубра, чтобы заведовать фабрикой, или остаться верным прежнему решению и искать службы в Каире, предварительно ликвидировав все имущество и поделив вырученные деньги с братом и сестрой? Сестра предоставила решение вопроса самому Мустафе и написала ему об этом из Фаюма, где служил теперь ее муж. Брат тоже прислал ему из Франции письмо, в котором писал: «Делай как хочешь, при условии, что ты не будешь требовать моего возвращения в Каир и моя доля наследства не уменьшится».
Мустафе очень не хотелось обосновываться в провинции и связываться с фабрикой. Он с легким сердцем ликвидировал бы дело и продал предприятие филиалу торгового дома К. С. Казули. Последний выразил желание приобрести фабрику, как только узнал о желании Мустафы переехать в Каир.
Мустафа был человек безвольный, но не испорченный и не плохой по натуре. В нем таилось много хороших и ценных качеств, но они дремали, скованные льдом вялости и равнодушия.
Он долго раздумывал, что ему делать с фабрикой, несколько раз ездил туда, возвращался, снова ездил и снова возвращался. Затем он стал посылать на фабрику своего слугу, решив, что это самый легкий и приятный способ управлять ею. Постепенно в нем укрепилось убеждение, что заниматься коммерцией и самостоятельно руководить фабрикой ему не под силу. Со времени его отъезда предприятие находилось в состоянии упадка, производительность фабрики непрерывно снижалась. Мустафа не знал, объясняется ли это плохим присмотром за рабочими, которых он бросил на произвол судьбы, чтобы сидеть в кофейне хаджи Шхаты, или недостатком энергии и трудолюбия у него самого. В чем бы ни была причина, ему от этого не легче, почему не выйти из всех затруднений, продав фабрику торговцу Казули? Это наилучшее разрешение вопроса.
Мать Мустафы умерла, но у него был дядя по материнской линии, крупный торговец хлопком. До него дошли слухи о намерениях племянника продать фабрику, и он отправился к нему, чтобы выразить свое удивление и посоветовать не делать этого. «Ведь это принесет большой убыток», — убеждал он Мустафу. Но Мустафа-бек лишь рассмеялся и беспечно спросил:
— Разве мы живем только доходами с этой фабрики?
О сынок, — ответил дядя, — ведь все наше богатство дала нам фабрика. Это она принесла нам и земли и поместья.
И это было верно. На доходы с фабрики отец Мустафы приобрел много разного имущества и земли. Именно потому, что он был хорошо обеспечен, Мустафа-бек и не задумывался особенно над судьбой фабрики, но дядя убеждал его, что сыну фабриканта не годится так поступать. Не должны сыновья бросать дело отцов своих и гнаться за незначительными должностями. Позор патриоту, отдавшему отцовское предприятие чужестранцу и превратившему знаменитую египетскую фабрику в филиал предприятия грека Казули.
Но все эти мысли и чувства не находили отклика в сердце Мустафы.
Если бы не Заннуба, Санния, вероятно, не обратила внимания на маленькую кофейню хаджи Шхаты и не заметила бы красивого юноши с золотистыми усиками, который спокойно сидел в углу, не интересуясь ничем, кроме забавного поведения юзбаши Селима.
Она увидела этого юношу в тот день, когда Мухсин рассказал ей, что кто-то постоянно носит при себе ее шелковый платок. Он так сбивчиво рассказывал об этом, что сначала Санния подумала, будто ветер унес платок на крышу кого-то из соседей. Она сейчас же подошла к окну и увидела, что в квартире соседнего дома, почти под самым окном ее собственной комнаты, есть маленькое постоянно открытое окошко. Она заподозрила, что платок попал к жильцу этой квартиры и он почему-то хранит его у себя. Тогда-то Санния и стала наблюдать за этим юношей. Но это предположение рассеялось при следующей встрече с Мухсином, когда тот открыл ей истину. Каждый раз, как юноша появлялся в кофейне, она чувствовала, что ее так и тянет к окну, но не могла объяснить себе почему.
Настал день прощания с Мухсином, и девушка совершенно искренне проявила к нему симпатию и сочувствие. Мухсин уехал, а Санния продолжала развлекаться, глядя через решетку на кофейню и наблюдая за юношей. С тех пор как Селим перестал там бывать, этот молодой человек еще больше замкнулся в себе. Его лицо было грустно, задумчиво и не оживлялось больше сдержанной улыбкой, появлявшейся при виде широкоплечего Селима с его лихо закрученными усами и напускной важностью, который издавал нелепые восклицания, не спуская глаз с деревянной решетки ее окна.
Саннию удивляло, что, когда Селим еще заходил в кофейню, этот юноша никогда не смотрел на ее окно, хотя, по-видимому, и догадывался о причине странного поведения и пристальных взглядов Селима. Он лишь изредка осторожно поднимал глаза к окну, с единственной целью проследить за маневрами юзбаши.
Селим забросил кофейню, а Мустафа по привычке продолжал в нее ходить, считая, что сидеть в кофейне все-таки лучше, чем уединяться в пустой квартире. Там по крайней мере можно выпить чаю и поразмыслить о себе, о своем будущем. Он не посматривал на окно девушки и не собирался этого делать. Он никогда не видел Саннии.
После отъезда Мухсина Санния очень часто наблюдала за юношей, но так и не заметила, чтобы он взглянул на ее окно. Девушка не понимала, что может делать такой человек в этой кофейне? О чем он размышляет? Почему не посмотрит на ее окно? Недоумение сменилось интересом. Санния стала наряжаться в самые яркие платья и наигрывать на рояле модные песенки. Она широко распахивала ставни, чтобы звуки рояля донеслись до кофейни, пряталась и снова подходила к окну, делая вид, что не может его закрыть. При этом она старалась побольше шуметь. Иногда она нарочито громко звала служанку, весело смеялась и разговаривала около самого окна.
Тогда-то и произошла ссора с Заннубой, которая, бывая у нее в гостях, заметила эти маневры. Когда Заннуба убедилась, что единственная цель Саннии привлечь к себе внимание Мустафы, она не сдержалась и выбранила ее. Говорила она так раздраженно, что заронила в душу Саннии подозрения. Девушка поняла, что происходит со старой девой.
— Вот как! И ты тоже? А ведь ты могла бы уже иметь такую дочь, как я, — сказала она и насмешливо рассмеялась.
Коварные слова!.. Едва Санния произнесла их, как Заннуба зарычала, точно разъяренная тигрица, и осыпала девушку самыми гнусными ругательствами и непристойной бранью. Потом она завернулась в свой черный изар и вышла с видом смертельно оскорбленного человека, который никогда больше не вернется. Потрясенная, Санния молча смотрела на нее, не в силах двинуться с места, произнести слово. На крик Заннубы прибежала служанка:
— Ты слыхала, Бухейта? — спросила Санния.
Служанка укоризненно воскликнула:
— Как не стыдно! Нехорошая госпожа!
В это время мать Саннии совершала в своей комнате вечернюю молитву. Услышав шум, она поспешила ее закончить и вышла посмотреть, в чем дело.
Встретив Заннубу на лестнице, она хотела заговорить с ней, но та мчалась вниз, не останавливаясь.
— Пойди воспитай хорошенько свою дочь, потаскуху! — крикнула она.
Мать Саннии растерялась, но быстро овладела собой. Вспыхнув от обиды, она наклонилась над перилами и крикнула:
— Пусть Аллах отрежет язык тому, кто так говорит про Саннию!
Заннуба выбежала на улицу с криком:
— Ноги моей здесь не будет! Ноги моей здесь не будет! Никогда в жизни!
Старая женщина в ужасе застыла на месте, но, вспомнив о дочери, бросилась к ней. Санния была очень бледна, ее лицо казалось окаменевшим. Мать с трудом успокоила ее и спросила, что случилось. Санния рассказала, что, приходя к ним, Заннуба все время смотрела на кофейню: она неравнодушна к соседу, который постоянно там сидит. Месяц назад был такой случай: Заннуба выглянула из окна и увидела, что он один. Схватив свой изар, она выбежала на улицу. С тех пор Санния уже не сомневалась в чувствах Заннубы. Она часто замечала, что Заннуба злится, когда она, Санния, подходит к окну.
Вот и сегодня, когда она хотела посмотреть в окно, это опять не понравилось Заннубе. Она пришла в ярость, разразилась бранью и убежала.
Мать Саннии помолчала и задумчиво произнесла:
— Как это неприятно! Ведь она уже не молода!
Санния подняла голову и поспешно согласилась:
— Я ей так и сказала, мамочка, но она очень рассердилась.
Вошла служанка, и Санния воскликнула, указывая на нее:
— Бухейта все слышала! Спроси ее, мама.
— Как ей не стыдно! — тотчас же воскликнула служанка. — Очень невоспитанная госпожа! Очень нехорошая.
Мать Саннии обняла дочь и прижала к своей груди, успокаивая девушку, уговаривая не расстраиваться из-за такой женщины, как Заннуба, и не обращать внимания на подобные пустяки. Санния приложила к глазам платок, стараясь удержать слезы, потом мягко высвободилась из объятий матери и, вздохнув, направилась к окну, обмахивая платком, как веером, свое разрумянившееся лицо.
Взглянув на улицу, Санния увидела, что юноша поднял голову и смотрит на ее окно, словно ожидая, что в нем кто-нибудь появится. Удивленная девушка быстро отошла. Сердце ее радостно забилось. Она не была бы так удивлена, если бы знала, что крики Заннубы в ее комнате были слышны даже в кофейне, а вскоре после этого взбешенная женщина, взволнованно жестикулируя, выбежала из подъезда и скрылась в соседнем доме. Сидя в кофейне, юноша все это видел и спрашивал себя, что за шум доносится из окна и кто эта разъяренная женщина? Ведь она вошла в дом, в котором он живет. Любопытство заставило его прислушаться и взглянуть на окно, и вдруг его рассеянный взгляд встретился со взглядом прекрасных черных глаз.
Юноша вздрогнул. Ослепительно красивое девичье лицо мелькнуло в окне и скрылось. Это длилось всего несколько секунд, но Мустафе показалось, что перед его глазами возник новый мир, все вокруг преобразилось и его жизнь мгновенно стала иной. Несколько секунд! В жизни человека они обычно ничего не значат, но иногда — творят чудеса. Человек может прожить всю жизнь, плывя по течению, и вдруг несколько секунд совершенно разрушают его существование и переворачивают все вверх дном.
Что, собственно, увидел Мустафа? Девушку, которая появилась и скрылась, как молния, озарив его погруженное во тьму сердце. В эти секунды Мустафа впервые в жизни почувствовал красоту, взволновавшую его до глубины души. А ведь он даже не знал, что в соседнем доме живет такое сокровище!
Наконец юноша пришел в себя.
«Как досадно! Ведь я сижу здесь каждый день с самого приезда и до сих пор ее не видел, — подумал он и принялся осыпать себя упреками: «Простофиля! Осел! Слепец!»
Его сердце трепетало, словно хотело выскочить из груди. Он скромно, почтительно взглянул на окно, и, хотя никого там не увидел, радость его не померкла. Поднявшись, он пошел по улице, решив обойти вдоль и поперек весь Каир, чтобы прийти в себя и унять свое волнение.
Мустафа вспомнил, в каком настроении он пришел в кофейню, как ему было грустно и все безразлично. Прошло так мало времени, но ему уже казалось, что он стал другим человеком.
В это время Санния стояла в глубине комнаты, потрясенная не менее его. Когда их взгляды встретились, она почувствовала удивление, радость, страх. Наконец этот бледный прекрасный юноша взглянул на ее окно! Но вскоре к ее восторгу присоединилось чувство стыда, и она начала обманывать себя, притворяясь недовольной и рассерженной. Зачем этот человек смотрит на ее окно? По какому праву? Как он смеет, как отваживается на нее смотреть! Ей казалось, что, будь это возможно, она осыпала бы его упреками и обошлась с ним очень сурово. Однако ее гнев мгновенно прошел. Она решила еще раз подойти к окну, только взглянуть, продолжает ли этот дерзкий юноша смотреть на ее окошко. Быстро поправив перед зеркалом свои прекрасные волосы, Санния снова подошла к окну. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что тот, кого она обвиняла в чрезмерной дерзости, кто, как ей казалось, сидит, не отрывая взора от ее окна, бесследно исчез. Он не пожелал взглянуть на нее еще раз, он ушел! Какое разочарование!
Девушка почувствовала боль, потом гнев. Она сердито захлопнула окно и отошла с таким видом, словно поклялась никогда больше его не открывать. Ее женская гордость была уязвлена, на глаза навернулись слезы. Но она сдержалась, ведь между нею и этим человеком не произошло ничего, что внушало бы надежду или давало повод к отчаянию. Кто он? Что он собой представляет? Какое ей до него дело? Почему она вообще им интересуется?
Она подошла к роялю и начала играть, стараясь забыть обо воем на свете.
В душе ее промелькнула бледная тень Мухсина. Ах, если бы он пришел в это мгновенье! Вот подходящая минута добиться благосклонности женщины! Но, увы!.. Мухсин была деревне, гулял по зеленым клеверным полям и ждал от нее письма, которого она так и не написала.
На следующий день Мустафа, как всегда, пришел в кофейню. Если бы ее владелец или постоянные посетители обратили на него внимание, они убедились бы, что юноша сегодня особенно тщательно позаботился о своем туалете и, наверное, довольно долго простоял перед зеркалом, прежде чем выйти из дому.
Мустафа сел на свое обычное место, но ему казалось, что он пришел в эту кофейню впервые, и он смущенно озирался по сторонам. Вероятно, все, и посетители, и хаджи Шхата, и даже официанты, смотрят на него и понимают, зачем он сегодня пришел, почему так много внимания уделил своей внешности. Но он, как всегда, был один на площадке перед кофейней, и никто на него не смотрел. Мустафа успокоился. Некоторое время он боролся с собой, потом робко и неуверенно поднял глаза к окну доктора Хильми. Но он тотчас же опустил их, услыхав вопрос официанта, что бек пожелает заказать. Мустафа по привычке потребовал чашку чаю, но затем снова подозвал официанта. Отменив заказ, он попросил стакан лимонаду. Для него самого было неясно, почему он сегодня отказался от чая и заменил его лимонадом. «Вероятно, отныне все должно быть необычным», — подумал он.
Официант тоже был очень удивлен — не только тем, что его постоянный клиент вдруг изменил своим привычкам, но и самим заказом. Ведь слово «лимонад» вообще не часто слетало с языка посетителей захудалой кофейни Шхаты, и официант к нему не привык. Обычно у него требовали «кальян», «одно кофе», «один чай». Повернувшись к Мустафе спиной, он ограничился пренебрежительным возгласом:
— Лимонад!
Мустафа опять взглянул на окно и убедился, что там никого нет. Ставни были закрыты.
Есть ли надежда еще раз увидеть девушку или вчера это была случайность, которая больше никогда не повторится? Кто может ему гарантировать, что она снова покажется в окне, кто это может знать? Возможно, пройдут годы, прежде чем он увидит ее еще раз. Ведь он много месяцев ежедневно сидел в этой кофейне, а заметил ее только вчера. Где она была все это время? И где были его глаза?.. Впрочем, что прошло, то умерло, и бесполезно сокрушаться о минувшем. Но есть ли надежда на будущее?
Мысленно произнося слово «будущее», Мустафа внезапно почувствовал, что это слово стало живым, полным содержания. Однако его снова охватили сомнение и тревога. Он подумал, что, может быть, девушка случайная гостья в этом доме, она ушла и больше никогда не вернется. А если и вернется, кто сообщит ему об этом? Он ведь даже не знает, кто она, как ее зовут.
Лицо Мустафы омрачилось. Вероятно, он сегодня не увидит ее, и сидеть в кофейне бесполезно.
Он вынул из нагрудного кармана свой красивый платок, вытер лоб и взглянул на золотые часы-браслет. Ему казалось, что он сидит здесь бесконечно долго. Он решил, что сегодня уже не увидит девушки, и сделал движение, чтобы встать. Раз он в этом уверен, чего же здесь торчать? Мустафа уже забыл, что в течение нескольких месяцев без всякой цели просиживал в этой кофейне больше половины дня и нисколько этим не тяготился.
Время шло, его досада и разочарование все усиливались. Он клялся, что подождет еще пять минут и, если девушка не появится, уйдет. Однако минуты проходили, желание внушало ему надежду, и он продолжал сидеть. Девушка все не появлялась, и Мустафа в отчаянии поднимался, снова садился и назначал новый срок. Он старался пить свой лимонад как можно медленнее и утешал себя мыслью, что времени у него много, часы в кофейне не пробили еще и половину двенадцатого. Когда часы пробьют, он уйдет. Но куда? Ведь он всегда проводил это время в кофейне. Он не знал, куда направиться, но уйти отсюда необходимо, он и так уже ждет больше чем следует. Мукам ожидания должен быть положен конец. Раньше он никуда не спешил, потому что ничего не ждал. Тот, кто ничего не ждет, ничего не желает, подобен мертвецу. Только какое-нибудь сильное чувство, страстное желание может зажечь такого человека, вдохнуть в него жизнь.
Наконец Мустафа достал деньги, чтобы расплатиться с официантом и уйти. Вдруг до него донесся стук распахнувшегося окна. Слух Мустафы стал чутким, как у кошки, следящей за врагом. Он улавливал теперь самый слабый звук и особенно звуки раскрывающихся рам и ставней. Быстро подняв глаза к заветному окну, он увидел… ее. Это случилось так внезапно, в минуту такой тревоги, что Мустафа потерял над собой власть и улыбнулся девушке. Улыбка появилась на его губах бессознательно, от радости, что его ожидание и сомнения кончились. Это была искренняя восторженная улыбка. Так улыбаться можно только от чистого сердца.
Мустафа пришел в себя и понял, что улыбается, только уже после того, как окно захлопнулось. Какое несчастье! Что он наделал? С ума он сошел? Погубить все из-за одной улыбки! Идиот! Но ведь он ничего плохого не сделал. Ему просто не везет!
Мустафа очень расстроился и жестоко упрекал себя. Он опасался, что отпугнул девушку, и предпочел бы, чтобы она сегодня больше не показывалась. Но в глубине души он чувствовал облегчение. Его сомнения рассеялись. Он убедился, что девушка не гостья и не чужая в доме. Она живет рядом с ним. На сегодня довольно и этого счастья, а если он рассердил ее своей улыбкой, быть может, она когда-нибудь простит его.
Мустафа был доволен результатами своих наблюдений. Девушка постоянно живет в этом доме и большей частью держит свое окно открытым, так что, наверно, скоро снова его распахнет. Не станет же она лишать себя света и воздуха из-за какого-то простофили, который улыбнулся ей из скверной кофейни Шхаты. Мустафа впервые заметил, какая это дрянная кофейня. У него вдруг раскрылись глаза, и он окинул брезгливым взглядом деревянные столы, старые стулья и большой газовый фонарь, висевший над вывеской, надпись которой почти стерли время, пыль и дожди. От слов «Большая кофейня «Успех». Владелец — Шхата Мохаммед» остались только два слова «Шхата» и «Кофейня». Через дверь с разбитым стеклом он видел сидевших в кофейне посетителей. Оттуда доносились шум голосов и стук костяшек нард и домино.
Мустафа удивился, как мог он столько времени проводить в этом обществе, среди «эфенди» и людей в тюрбанах и войлочных шапочках, этих представителей низших сословий. Вдруг послышался голос Шхаты, кричавшего из кофейни:
— Эй, малый, уголек для кальяна!
Мимо Мустафы прошел один из официантов, одетый по-деревенски. Поверх жилетки он повязал грязный передник, а за левое ухо засунул розу и зеленый стебелек герани.
Мустафа взглянул на оловянный поднос, стоявший перед ним на столе, на стакан с пресловутым лимонадом и разрисованную цветами чашку… Время и частое мытье почти стерли и эти краски. Да, это отвратительная кофейня! Единственное ее достоинство в том, что она близко от его дома. Вдруг перед Мустафой промелькнул почти забытый образ того высокого, широкоплечего эфенди с торчащими черными усами, который заходил в эту же кофейню и садился впереди него, надуваясь от важности как петух. Он непрестанно оглушал всех криками, распоряжениями и приказаниями, сопровождая их смешными напыщенными жестами. При этом он то и дело поглядывал на окно противоположного дома. Потеряв наконец всякую надежду, он перестал приходить в кофейню.
Вспомнив эту, так долго забавлявшую его фигуру, Мустафа засмеялся. Но вдруг на его лице появилось испуганное выражение: он понял, ради кого приходил этот господин. Ну, конечно, он случайно увидел ту девушку, как увидел ее вчера Мустафа. Ведь этот человек живет с ним в одном доме, Мустафа как-то встретил его на лестнице. Значит, положение его, Мустафы, очень похоже на положение этого человека, но только… тот опередил его, ведь он раньше стал наблюдать за окном девушки, а теперь уже давно не посещает кофейни. Видимо, на его долю не выпало ничего, кроме разочарования и обиды. Но если разочарование было уделом предшественника, почему не ждет оно и его последователя? Да, так, конечно, и будет. Первые признаки неудачи уже налицо, хотя его счастью нет еще и сорока восьми часов. Разве она только что не захлопнула свое окно?
В сердце Мустафы закралась тоска. В том, что случилось, он видел антипатию и неприязнь, повергавшие его в отчаяние. Он сидел, печально опустив голову, спрашивая себя, что делать дальше, не проститься ли с этой надеждой навсегда? Но что с ним будет, если он убедится в неизбежности возврата к прежнему пустому существованию? При одном воспоминании о своем прошлом его охватывал ужас, словно то было бесконечно давно. А ведь новая жизнь продолжалась всего один день. Сможет ли он жить, как раньше, ничего не ожидая, ни на что не надеясь, с сердцем, пустым и мертвым, которое ничто не заставит забиться сильней? Разве это жизнь, разве он сможет так жить, после того, что испытал!..
Оправданием его прежней жизни было только — неведение… Но теперь, когда он собственными глазами увидел и познал сердцем, что на земле существует свет…
Мустафа раздраженно подозвал официанта, заплатил за лимонад, встал и, сделав над собой усилие, даже не взглянул в последний раз на окно. Понурив голову и засунув руки в карманы, он побрел неведомо куда.
«Неужели меня постигнет участь того человека и мне тоже придется спасаться бегством из этой кофейни», — думал он. Но надежда возвращалась, и он снова находил, что нет оснований для отчаяния. Он вызывал в памяти комическую фигуру незнакомца, особенно то, что было в нем вульгарного и смешного, и наконец перед его мысленным взором предстал человек, недостойный симпатии нежной молодой девушки. Мустафа принялся сравнивать себя с ним, стараясь найти черты сходства и различия. Результат оказался в его пользу; этот человек вовсе на него не похож, и поэтому невозможно, чтобы с ним, Мустафой, случилось то же, что с его соперником. Мустафа не таков, как этот субъект, если бы он был на него похож, то давно бросился бы в реку. Да, он давно бросился бы в реку.
Эта мысль понравилась Мустафе и принесла ему облегчение. Он несколько раз убежденно повторил:
— Да, я давно бросился бы в Нил.
Так взволнованный юноша вернул себе спокойствие и уверенность. Ему показалось, что свет опять засиял перед его глазами.
Если бы Мустафа в ту минуту, когда улыбался Саннии, поднял взор к окну своих соседей, живших этажом выше, он, несомненно, почувствовал бы жгучий взгляд огненных глаз, пронизывавших его из-за деревянных перекладин решетки. Это были глаза Заннубы. Она неусыпно наблюдала за ним и Саннией с самого дня их ссоры и, конечно, первая заметила изысканность туалета Мустафы-бека и поняла, почему он сегодня так разрядился. Вероятно, только она одна и видела на губах Мустафы улыбку, посланную Саннии.
Для нее этого было достаточно. Мустафа улыбается Саннии, а Санния улыбается ему. Аллах! Аллах!
Когда собрался весь «народ», кроме Мухсина, который был в Даманхуре, она рассказала о том, что видела и чего не видела, предсказывая все, что, по ее мнению, еще должно случиться. Разве за улыбкой не последуют встречи и обмен письмами? Мустафа сразу же ушел, она сама это видела. Куда он мог пойти? Конечно, туда, где встретит ту, которой только что улыбался!
Вскоре после ухода Мустафы Заннуба случайно увидела служанку Саннии, которая, закутавшись в изар, куда-то отправилась, и немедленно решила, что Санния послала ее за Мустафой. Это предположение она тоже добавила к своему рассказу.
— Неужели вы ничего не видите? Куда как хорошо! От нее уже носят ему письма. Открыто, среди белого дня! — крикнула она помрачневшим Абде и Селиму.
Братья были потрясены, а удивленные Ханфи и Мабрук не верили, что это правда. Как могло все произойти так быстро? Ведь с самого приезда молодого Мустафы они ни разу не слышали его голоса, он вел себя так тихо и скромно, что никто и не замечал его существования.
Убедившись, что произвела на «народ» сильное впечатление, Заннуба предложила им сочинить письмо отцу Саннии. По закону он отвечает за поведение дочери. Ну так пусть и научит ее вести себя как следует.
Вот как надо действовать, и они обязаны взять это на себя в качестве преданных соседей. Ведь велит же пророк обращаться к седьмому соседу.
Селим, охваченный гневом, сначала согласился на это предложение, но Абда разволновался и в ярости закричал:
— Никакого письма не писать! Никакого письма не посылать! Если ты, юзбаши, мужчина, так спустись вниз, к этому типу. Клянусь великим Аллахом, никакого письма мы писать не будем! Это подлость! Я не допущу подобной низости! Никакого письма! Я знаю, что мне делать!
— Знаешь, что тебе делать? А что именно ты намерен сделать? Побьешь его? — саркастически спросила Заннуба. Ее глаза злорадно сверкнули. — Увидишь, что я сама сделаю, — воскликнула она. — Но письмо написать необходимо.
— Замолчи! — крикнул Абда. — Разве ты не понимаешь, что это подлость, низость, — продолжал он, обращаясь к Селиму. — Так поступают только трусы и женщины.
Эти слова убедили Селима, и Заннуба тщетно старалась заставить братьев написать желанное письмо. Тогда-то ей и пришло в голову тайком обратиться к уличному писарю, одному из тех, что постоянно сидят со своими дощечками перед зданием суда на площади Ситти Зейнаб. Приняв это решение, она после обеда завернулась в изар, незаметно вышла и отправилась к писарю. Она притворилась, что хочет написать самое обыкновенное письмо племяннику, но когда письмо Мухсину было готово, сделала вид, что ей лишь сейчас пришла в голову новая мысль, и велела писарю составить анонимное письмо.
На следующее утро Санния открыла глаза и улыбнулась. Она лежала в постели, думая о том, что произошло вчера, и мечтала об ожидающем ее счастье. Возможно ли, чтобы теперь ее ждало что-нибудь, кроме счастья. Она и не подозревала, что жизнь так прекрасна. Уже семнадцать лет прожила она на свете, и только вчера открылась ей вся прелесть жизни. Какое чудесное утро, как светло и радостно все вокруг.
Неужели весь мир преобразился потому, что ей улыбнулся этот юноша?
Санния замечала, что ей улыбаются многие, и на улице и в трамвае, когда она в сопровождении служанки Бухейты ездила к зубному врачу. Видела она и улыбки Селима и Мухсина, но никогда не испытывала того, что почувствовала, когда ей улыбнулся он.
Его улыбка озарила жизнь Саннии и преобразила в ее глазах весь мир. Но, несмотря на это, в ответ на его улыбку она захлопнула окно.
Жемчужные зубы Саннии сверкнули в улыбке, когда она представила себе его разочарование. Радость и гордость охватили ее при воспоминании о том, как сурово обошлась она с этим юношей. Что он теперь о ней думает?
Но девушка сейчас же почувствовала раскаяние, сострадание, тревогу. Она испугалась, что юноша обиделся, что ее поведение оскорбило его…
Она стала упрекать себя, в то же время продолжая восхищаться своей суровостью. В конце концов девушка нашла способ разрешить свои сомнения и примирить эти противоположные чувства. Она вознаградит юношу за обиду. Да, она выкажет ему некоторую благосклонность и, во всяком случае, не станет больше его оскорблять. «Бедняжка!» — дрожащим от счастья голосом прошептала она.
Санния улыбнулась. Солнечные лучи добрались до ее подушки, и ее черные волосы заблестели. Стало жарко, и она подняла свою белоснежную руку, заслоняя лицо от солнца. Вспомнив, который час, она подумала, что, против обыкновения, залежалась сегодня в постели, и в ночной рубашке, босиком побежала по ковру к зеркалу. Ее прекрасные черные как уголь, еще не расчесанные волосы упали ей на глаза Встряхнув головой, она откинула их и увидела в зеркале свое отражение. Долго с удивлением рассматривала она себя, иногда меняя позы. Неужели у нее такая мраморная шея? А грудь, как ясно она вырисовывается под шелковой рубашкой! А как тонка ее талия! О, чудо! Она и не знала, что так хороша.
Улыбаясь своему отражению, Санния взяла гребень и стала причесываться. Она с удовольствием рассматривала свое лицо, глаза, губы. Напевая какой-то веселый мотив, она переоделась в домашнее платье.
Окончив свой туалет, на который сегодня потратила больше времени, чем обычно, Санния в последний раз взглянула на себя в зеркало и легкой, воздушной поступью направилась к двери. Сегодня она была еще мягче, грациознее, нежнее, чем обычно. Она напоминала прекрасную бабочку, которая гибнет от грубого прикосновения. Быть может, светлая радость, поющая в ее душе, делала ее более похожей на ангела, чем на человека.
Открыв дверь в столовую, она замерла, опустив глаза. До нее донеслись возбужденные, гневные голоса родителей, и ее охватил какой-то непонятный страх. Дверь в кабинет отца, из которого доносились голоса, была закрыта, и Санния не могла разобрать слов. Но время от времени она ясно слышала свое имя и слова: «Твоя дочь». Это говорил отец, гневно обращаясь к жене.
Удивленная Санния застыла на месте. Она поняла, что ее ждет какая-то беда, и растерялась от неожиданности. Голос отца гремел не умолкая. Доктор Хильми с такой силой распахнул дверь, что чуть не сорвал ее с петель, и появился на пороге кабинета с каким-то письмом в руке.
— Ты здесь? — закричал он, увидев дочь.
Не обращая внимания на бледность Саннии и не давая ей времени что-нибудь ответить, он протянул письмо и крикнул:
— Возьми! Возьми! Прочитай и скажи мне, что все это означает!
Санния не двинулась с места и не взяла письмо. Она не могла шевельнуться. Ярость отца все усиливалась. Мать попыталась встать между отцом и дочерью, но муж резко ее оттолкнул. Он грубо схватил Саннию за локоть и насильно вложил в ее руку письмо.
— Говорю тебе, читай, что здесь написано! — кричал он. — Читай, что здесь написано! Я всю свою жизнь прожил с честью! Я ходил походом в Судан и участвовал в сражениях.
Санния так испугалась, что ей стало дурно, и она упала бы, если бы мать не подхватила ее в свои объятия. Старуха гневно посмотрела на мужа и сказала:
— Замолчишь ли ты! Разве она может вынести такой крик?
Но отец Саннии пришел в еще большую ярость. Он схватил бессильно свесившуюся руку дочери и сильно сжал ее. Мать отвела его руку и уложила девушку на диван.
— Ты не желаешь читать? Ну, так я сам тебе прочту! Слушай! — кричал отец.
«Уважаемому и славному господину доктору Хильми, да пребудет он в вечном благополучии.
После приветствия мы уведомляем вас о том, что любовные отношения между вашей дочерью, Саннией-ханум, и одним из посетителей кофейни, находящейся перед вашим процветающим домом, развиваются как нельзя лучше. Обмен знаками и посланиями между окном и кофейней не прекращается. Мы доводим об этом до вашего сведения, так как желаем вам добра и ревнуем о вашей доброй славе и чести вашего почтенного имени.
А в заключение — привет.
Дочитав письмо, доктор Хильми опять закричал:
— Ты опозорила мое имя, запятнала мою честь, мою воинскую честь! Ты осрамила мое имя, несмотря на то, что я участвовал в битве при Умм-Дурмане…
Но он не договорил. Совершенно обессиленная Санния, приникнув к груди матери, тихо заплакала. Увидев эти безмолвные слезы, мать уже не помнила себя от жалости к дочери.
— Молчи! Молчи! — возбужденно закричала она. — Хватит с нас твоих Умм-Дурманов и Умм-Амранов! Ты убьешь мою единственную дочь! Клянусь Аллахом, она этого не вынесет. Грех тебе!
Она подняла глаза к небу, затем устремила взгляд на мужа и продолжала:
— Клянусь пророком, она несправедливо обижена! А того, кто ее так обидел, пусть погубит Аллах, вместе со всей семьей! Да погубит Аллах тебя, твою семью, твой глаз и твое здоровье ради благодати сегодняшнего утра, о человек, написавший это письмо!
Отец гневно воскликнул:
— Что же, разве твоя дочь никогда не стояла у окна?
— Никогда! Никогда! — быстро ответила мать. — О покровитель! О премудрый!.. Окно! Пусть отрежут язык тому, кто так говорит!
Вдруг старуха догадалась, что анонимное письмо написано Заннубой. Конечно! Ведь именно из-за этого Заннуба и поссорилась с Саннией. Как она тогда взбесилась! Это произошло совсем недавно, и злоба в ее сердце еще не улеглась. Да, конечно, это сделала Заннуба из ненависти к Саннии.
И мать девушки нашла способ защитить свою дочь, неопровержимо доказав ее невиновность. Она выпрямилась, собираясь начать обличительную речь, но в эту минуту ее муж вспомнил о другом письме, тоже попавшем в его руки. Оно было подписано «юзбаши Селим». Это письмо он не показал дочери, а вернул отправителю с обратной почтой. Теперь он больше не сомневался, что во втором письме все правда. Ведь одно письмо подтверждало другое.
— Вот как? Она не виновата? А письмо юзбаши Селима? Ты про него забыла? — грубо сказал он.
Старуха, обычно столь находчивая, смутилась. Она посмотрела на мужа и растерянно пробормотала:
— Письмо юзбаши? Это еще что такое?
Потом она вспомнила, что ходила к Заннубе жаловаться на ее родственника Селима, после того как муж рассказал ей про его письмо. Отрицать это было невозможно.
Она немного подумала, и вдруг глаза ее заблестели. Она нашла выход: все беды — от Заннубы или ее родственников. Оба письма исходят от этой скверной Заннубы. Разве кто-нибудь, кроме нее, намекал хоть раз на плохое поведение Саннии? А раз дело в Заннубе, с ее словами можно не считаться, ведь она соперница Саннии и знакомство с ней порвано. Чего же стоит это анонимное письмо, которое, без сомнения, пришло от нее же? Никто, кроме Заннубы, не способен на такую клевету.
Такой речью разразилась мать Саннии, предварительно рассказав мужу историю своего знакомства с Заннубой и разрыва с нею.
— Это она смотрела в окно на кофейню каждый раз, когда приходила к нам, — продолжала она. — Однажды Санния упрекнула ее за это, и Заннуба в гневе стала браниться и рассорилась с нами. А теперь она хочет приписать Саннии все, что делала она сама.
В заключение своей речи мать Саннии подняла глаза к небу и горячо взмолилась:
— Да накажет тебя Аллах, Заннуба! Аллах да покарает тебя за все то, что ты натворила, Заннуба!
Ее рассказ произвел впечатление на отца, по выражению его лица было видно, что он поверил. Думая о Заннубе, он сказал:
— О покровитель! Это, должно быть, очень дурная женщина.
— Очень, очень дурная, — поспешно подхватила жена. — Но разве может Аллах еще больше на нее прогневаться? Господь никого не казнит. Она лишена и красоты, и богатства, и обходительности. Ведь ей уже за сорок, а она до сих пор не замужем и ведет себя как девчонка.
Супруги немного поговорили о Заннубе, потом отец Саннии посмотрел на дочь и, увидев, что та лежит с закрытыми глазами, осторожно взял ее за руку и сосчитал пульс. Он шепотом велел жене перенести девушку на кровать, чтобы она отдохнула. Здоровье у нее превосходное, нужен только душевный и телесный покой. И доктор Хильми разорвал письмо на мелкие клочки, призывая гнев Аллаха на злую Заннубу, из-за которой все это произошло.
О, горе! Прошла неделя, а девушка ни разу не появилась у окна. Что же с ней случилось? Заболела она или испугалась и решила больше не показываться после этой проклятой улыбки?
Так размышлял, сидя в кофейне, отчаявшийся Мустафа после недели бесплодного ожидания и наблюдений. Но Санния все это время не подходила к окну не потому, что заболела или испугалась. Гнев отца и сцена, которую он устроил из-за анонимного письма, произвели на девушку тяжелое впечатление. Ей не хотелось огорчать старика.
И все это из-за одной мужской улыбки!
Санния много думала о том, что произошло: ведь с этим юношей ее ничего не связывает. Она не знает, какое у него сердце, какой характер, не знает даже, кто он, чем занимается, как его зовут. Он для нее совсем чужой. Зачем же подвергаться из-за него таким неприятностям? Что он для нее сделал? Только улыбнулся. Разве порядочная девушка станет о нем думать?
Санния чувствовала, что она уже не прежняя легкомысленная девушка, готовая пошутить и посмеяться с любым мужчиной, не девочка, удивленно прислушивающаяся к своему проснувшемуся сердцу. Эта пора миновала для нее навсегда. Смутная тревога, волновавшая ее прежде, сменилась уверенностью женщины в своей жизненной цели. Она сердцем поняла, в чем назначение женщины и смысл ее жизни.
Санния получила современное образование. Чтение книг помогло ее умственному развитию, привило ей некоторые идеи и взгляды, но одно чтение, без опыта и непосредственного восприятия действительности, еще не формирует убеждений. Санния много читала о женской чести и достоинстве, но смысл этих слов стал ей понятен только сейчас. Сердце нашептывало ей истину: честь женщины не в том, чтобы никогда и никого не любить, а в том, чтобы настоящей любовью полюбить достойного человека с чистым сердцем и возвышенной душой.
Но обладает ли этот юноша чистым сердцем и возвышенной душой?
Эти сомнения и заставляли ее прятаться от человека, в котором она не была уверена, о котором ничего не знала, кроме того, что он красив и улыбнулся ей.
Санния перестала подходить к окну и проводила большую часть дня одна в своей комнате, думая о нем и страдая. Слезы облегчали ее печаль и были единственным ее утешением. Она плакала, потому что не находила ответа на мучившие ее вопросы. Она не хотела показываться юноше и прибегать к прежним глупым уловкам и приемам. То, что она переживала, делало ее выше этого. Она считала, что ее женская гордость и честь требуют от нее лишь одного: слез и уединения.
В третий раз поклялся Мустафа, что никогда больше не придет в эту кофейню, если сегодня не увидит девушку. Начинается новая неделя, но сдержит ли он клятву или снова нарушит ее и опять появится в кофейне? Да, теперь Мустафа вел счет уже не на часы или дни, а на целый недели, но сегодня он окончательно решил, что это в последний раз. Больше не должно быть колебаний, слабости, сомнений. Он долго все обдумывал и понял, что его мечта — ребячество и все его надежды — мираж. Что, собственно, произошло? Разве то, что он увидел у окна девушку, которая, кстати сказать, сейчас же его захлопнула, такое важное событие, что на него стоит тратить столько времени и размышлений? Кто она? Что его с ней связывает? Ничего! Он даже не знает ее имени. К тому же ее отношение к нему вполне ясно: она не обращает на него никакого внимания и считает просто одним из нахалов, посещающих эту скверную кофейню. Если бы она подала ему хоть малейший знак, как-нибудь намекнула, что заметила его существование, он принял бы это за обещание и даже за договор. Чем же ему успокоить свое встревоженное сердце? Когда окно захлопнулось, порвалась единственная тоненькая ниточка, связывавшая их. Почему же он все-таки мечтает о ней? Кто знает, может быть, при всей своей красоте, она одна из тех глупых, ветреных женщин, которым недоступны глубокие чувства? Откуда ему известно, что у нее вообще есть сердце, что она может понять его, понять то, что с ним происходит.
Сомнения и раздумье заставили Мустафу твердо решить прекратить посещения этой кофейни. Да, ему неизбежно придется поступить так же, как поступил тот широкоплечий мужчина с торчащими усами. Перед глазами Мустафы снова возник образ этого человека, но на этот раз он почувствовал к нему что-то вроде симпатии и сочувствия. Тот человек долго пытался любыми средствами, при помощи всяческих уловок, которые его неразвитый интеллект считал весьма остроумными, привлечь внимание этой девушки. Потерпев неудачу, он впал в отчаяние и перестал приходить в кофейню. Да, конечно, он очень смешон. Но разве это не несчастный человек? Разве он недостоин сожаления? Он любил, надеялся, мечтал, потерял надежду и скрылся.
Эти мысли укрепили решимость Мустафы. Юноша бросил последний взгляд на окно, которое уже десять дней не открывалось, и подозвал официанта тоном человека, решившегося на опасное предприятие. Он заплатил по счету и быстро встал, собираясь уйти. Но вот… Ему опять пришла в голову мысль, неизменно появлявшаяся каждый раз, как он принимал твердое решение уйти. На лбу у него выступили капли пота. Принятое решение показалось ему совершенно бесполезным, не более реальным, чем мечты, от которых он убегал. Он не будет приходить в кофейню? Хорошо! А куда он пойдет? Куда? В притон, к проституткам или к тем своим друзьям, которые пали так же низко, как эти женщины? Но ведь в нем пробудились чувства благородного человека, его душе стали доступны чистота и красота, о существовании которых он и не подозревал. Или начать посещать какую-нибудь кофейню на площади Ситти Зейнаб, чтобы вырвать из сердца память об этой девушке?
Он забудет об ее существовании, если сможет. Хорошо! Но чем же он тогда будет жить? Теперь, когда он начал понимать всю прелесть жизни, озаренной сиянием женщины? Что будет с его сердцем? Оно было мертво, как остановившиеся часы, а теперь бьется бурным биением жизни. Разве может он забыть сладость новых ощущений? Нет! Невозможно, чтобы все это исчезло! Какая наивность думать, что, встав со стула и рассчитавшись с официантом, он обретет покой? Почему он решил уйти отсюда? Из-за несбывшейся мечты? Но зачем он надеется, зачем отчаивается, зачем одолевают его все эти сомнения? Разве мало того, что один взгляд на эту девушку открыл ему сокровищницу таких прекрасных, возвышенных чувств? Нет, никуда он не уйдет. Он будет сидеть здесь, не глядя на ее окно и не ожидая ее появления, — лишь для того, чтобы его сердце радовалось ее близости. Она недалеко, и уже одно это — благо.
Мустафа сел на прежнее место. На душе у него посветлело, и он с удивлением подумал, что становится похожим на поэта.
Мустафа продолжал ходить в кофейню, надеясь только на милость Аллаха и счастливый случай. Он видел, что окно все время закрыто, но это его больше не тревожило. Однажды он, как всегда, прилег после обеда отдохнуть, но ему не спалось. Он встал, оделся и раньше обычного сошел в кофейню, чтобы выпить чашку кофе. Был третий час пополудни. Официант принес кофе и ушел. Вдруг Мустафа увидел, что из противоположного дома вышли две женщины. Одна из них, стройная и изящная, была одета по последней моде, другая, шедшая за ней следом, закутавшись в черный изар, имела вид служанки. Мустафа не сомневался, что это «она» куда-то направляется в сопровождении прислуги. Его сердце бурно забилось, мысль лихорадочно заработала. Что предпринять? Как быть?
Мустафа увидел, что женщины направились к площади Ситти Зейнаб, и в смятении смотрел им вслед. В любой момент они могли скрыться из виду. Такой счастливый случай не скоро повторится. Сейчас девушка идет по улице, а он больше недели выслеживает ее тень в окне. И вдруг, так и не приняв никакого решения, Мустафа вскочил и, оставив кофе на столе, не расплатившись, бросился догонять женщин.
Дойдя до площади, они вошли в трамвай, идущий по направлению к Атабат аль-Хадра. Мустафа увидел, что они сели в женское отделение, и в нерешительности остановился. Кондуктор свистнул, трамвай тронулся. Мустафа мгновенно решился и вскочил в тот же вагон. Он наугад взял билет до Атабат аль-Хадра, лихорадочно думая: почему она вышла на улицу в такое время. Куда она едет? Всегда ли выходит в этот час? А он-то в это время валяется как дурак! Подумать только! Чтобы наконец ее увидеть, понадобилась бессонница! Благословенная бессонница! Но теперь самое главное проследить, где она сойдет, не потерять ее из виду, не прозевать!
Трамвай остановился на улице Абд аль-Азиз, и девушка со служанкой вышли. Мустафа заметил это, только когда трамвай уже тронулся, и на ходу выскочил из вагона. На улице он тревожно обернулся, ища женщин глазами, и неожиданно оказался лицом к лицу с девушкой. Покраснев от смущения, с сильно бьющимся сердцем, он отступил, давая ей дорогу. Она была поражена не менее его и тоже вспыхнула, только черное покрывало скрыло ее румянец. Но смущение Мустафы от нее не ускользнуло. Она продолжала свой путь, а Мустафа остался на месте, все еще не в силах пошевелиться.
Только когда женщины почти скрылись в толпе, он очнулся и бросился за ними. Догнав их, он замедлил шаги и вскоре увидел, как они вошли в какой-то дом.
Мустафа остановился около подъезда. Что могло им там понадобиться, не пойти ли ему за ними? Вдруг он заметил на дверях несколько медных дощечек, извещавших, что в этом доме проживают врач, адвокат и коммерсант. Тогда Мустафа быстро, не колеблясь, вошел в подъезд и, перепрыгивая через несколько ступенек, догнал женщин перед дверью одной из квартир в третьем этаже. Служанка позвонила, дверь тотчас же открыли, и женщины вошли. Мустафа знал, что дверь сейчас закроется и, бросившись вперед, удержал ее рукой. С сильно бьющимся сердцем, может быть оттого, что он так быстро поднялся по лестнице, Мустафа вошел и обвел глазами помещение. Увидев, что человек в белом халате, по-видимому фельдшер, провел женщин в женскую приемную, Мустафа понял, что находится в квартире врача. Фельдшер подошел к нему и предложил пройти в мужскую приемную, Мустафа машинально последовал за ним. В приемной сидели несколько больных, ожидавших своей очереди. Мустафа приветствовал их, сел и тоже стал ждать.
Но чего он, собственно, ждал? Только сейчас Мустафа понял, в какое нелепое попал положение. Зачем он здесь, в этой комнате? Ведь он не болен. Что он будет делать, когда наступит его очередь пройти в кабинет врача? Да и какой это врач? В чьей приемной он сидит? Ведь он даже не знает специальности этого врача. Кто он? Терапевт? Хирург? Окулист? Или, может быть, лоринголог?
Мустафа недоуменно посмотрел по сторонам. Не спросить ли присутствующих, какой это врач? Но такой вопрос может их озадачить, они будут удивлены, что больной пришел к врачу, не зная его специальности. И Мустафа предпочел молчать, пока не предстанет перед врачом, а там уже Аллах его выручит. Значит, лучше всего ждать.
Мустафа вдруг опомнился. О чем он думает? Ведь он явился сюда не на прием к врачу. Какое ему дело до его специальности? Где девушка и ее служанка? Где они?
Он вскочил так стремительно, что все посмотрели на него, но он не обратил на это никакого внимания и поспешно вышел в коридор. Увидев, что дверь в женскую приемную приоткрыта, он быстро прошел мимо нее, вернулся и остановился у двери, всматриваясь в лица ожидающих, словно искал среди них свою родственницу или близкую знакомую. И вдруг его глаза встретились с ее глазами, и он увидел, что девушка смотрит на него. В ту же минуту она опустила свои прелестные глаза, охваченная очаровательным смущением.
Мустафа быстро отошел от двери и вернулся в мужскую приемную. Краска залила его лицо, он потупился, так сильно было впечатление от ее взгляда. Видимо, она узнала его и заинтересовалась им, что же еще может означать ее взгляд? Да, она наконец обратила на него внимание! Между ними возникла какая-то неуловимая связь. Лучи ее черных глаз, только что опалившие его сердце, — вот связь, которая крепче железных цепей. Как хорошо он сделал, что последовал за ней. Интересно, в первый раз она сюда пришла или уже давно посещает этого врача? Так, значит, она больна? Бедняжка! Но что же у нее за болезнь? Разве он может быть спокоен, зная, что она страдает!
Мустафа весь ушел в свои мысли и переживания. В это время в приемную вошел новый больной. Одна его щека была перевязана платком. Увидев это, Мустафа мгновенно догадался о специальности врача, Аллах избавил его от необходимости спрашивать. Он сидит в приемной дантиста. Слава Аллаху!
Мустафа успокоился за здоровье девушки. Зубы! Все должны заботиться о своих зубах. Многие состоятельные люди постоянно посещают дантистов, которые неустанно следят за состоянием их зубов. Ах, если бы ему посчастливилось постоянно встречаться с «ней» здесь в приемной! Почему бы и ему тоже не полечить зубы? И Мустафа немедленно сунул палец в рот, надеясь отыскать зуб, нуждающийся в лечении. Но только последний зуб, зуб мудрости, немножко побаливал, как ему теперь казалось, когда он ел или пил что-нибудь холодное…
Время шло. Приближалась очередь Мустафы идти к врачу. Подошел фельдшер и предупредил его об этом, сказав, что он пойдет сразу после пациентки, которая теперь в кабинете. Мустафа быстро встал и, выйдя в коридор, заглянул в женскую приемную. Девушки там не было.
Мустафа не огорчился, так как был теперь уверен, что будет часто встречаться с нею в этой приемной. Вскоре фельдшер пригласил его в кабинет. Мустафу удивило, что он не заметил, как предыдущая пациентка вышла от врача. Он спросил об этом фельдшера, и тот ответил, что в кабинете есть другая дверь, прямо на лестницу.
Мустафа вошел в кабинет. Его встретил врач, седеющий человек в белом халате, и предложил ему сесть в зубоврачебное кресло. Мустафа попытался заговорить, сказать, на какой зуб он жалуется, но врач не дал ему вымолвить ни слова. Он заставил его раскрыть рот, взял инструмент и принялся проверять его челюсти. Через минуту эскулап выпрямился и озабоченно сообщил новому пациенту, что не менее двенадцати его зубов нуждаются в лечении.
Где и как нашел он эти двенадцать больных зубов? Аллах его знает!
Тщетно пытался Мустафа убедить врача, что зубы у него вполне здоровы и он уже много лет прекрасно ими пользуется. У него побаливает лишь зуб мудрости, и даже на этот зуб он не особенно жалуется. Но врач ничего не желал слушать, и пришлось покориться. Засучив рукава и включив бормашину, дантист принялся разрушать зубы Мустафы, больные и здоровые.
Наконец он отложил инструменты и, сев к письменному столу, стал писать бумажку, с указанием суммы задатка и последующего гонорара, а также расписание дальнейших посещений. Только это и интересовало Мустафу. Ведь необходимо, чтобы его визиты пришлись на те дни, когда у врача бывает девушка, а иначе какой толк от всей этой затеи? Но как быть, ведь он не знает, какие дни ей назначены? Прилично ли сказать врачу: «Назначьте мне те же дни и часы, когда к вам приходит предыдущая пациентка?»
Мустафа растерялся, не зная, что делать. Врач предлагал ему разные дни и часы, но юноша ни на что не соглашался. Наконец ему пришло в голову назначить свой визит на три часа. Ведь сегодня она пришла именно в эту пору. Вероятно, и следующий раз она придет в это же время. Он попросил врача назначить ему прием через день, ровно в три часа. Врач задумался, перевернул листок стоявшего перед ним календаря, потом поднял глаза и объявил, что послезавтра невозможно, так как пациентка, которая только что вышла, явится именно в это время, чтобы закончить лечение, начатое два месяца назад. Если угодно, Мустафа-бек может прийти как сегодня, в половине четвертого, сразу после ухода этой госпожи, а потом будет приходить ровно в три и займет ее место.
Закончит лечение? О, злая судьба! «Она» ходит к врачу уже два месяца, а он пришел сегодня, лишь затем, чтобы узнать об этом!
Сердце Мустафы затрепетало, он совершенно растерялся. Значит, он больше не встретит девушку в этой приемной? Ее лечение закончено? Аллах всемогущий, он прозевал два месяца? В отчаянии Мустафа крикнул:
— Чье место? Той молоденькой ханум, что была здесь со служанкой?
Врач поднял глаза и, с некоторым удивлением взглянув на странного эфенди, ответил утвердительно.
— Ее лечение закончено? Как это — закончено? — бормотал Мустафа.
Врач подтвердил, улыбаясь:
— Послезавтра она придет в последний раз.
Мустафа вручил дантисту назначенную им сумму и получил расписание своих визитов. Он вышел, бледный, угрюмый, спрашивая себя, зачем он условился с врачом и чего ради он к нему пойдет. Ведь послезавтра она будет здесь в последний раз!
Выйдя на лестницу, он услышал голос врача, который, стоя в дверях приемной, напоминал ему, что он не должен есть ничего горячего, холодного или твердого. Ему следует жевать с величайшей осторожностью и, если возможно, ограничиться жидкой пищей: молоком, яйцами всмятку и чем-нибудь в этом роде. Не повредит и свежий хлебный мякиш, размоченный в какой-либо жидкости. Мустафа в бешенстве стал спускаться по лестнице, сердито бормоча:
— Вот и все, чего я сегодня добился! Только разрушил свои совершенно здоровые зубы.
Опечаленный Мустафа вернулся домой, сердце его было полно скорби. Девушка уже два месяца ходит к врачу, а он этого не знал, и вот она уже заканчивает лечение. Лучше бы он не знал ничего! Он всегда все узнает слишком поздно. Что же теперь придумать, чтобы увидеть ее? Ведь было бы так удобно встречаться с ней у зубного врача и издали следовать за ней. Теперь это уже невозможно. Что же делать? Ведь так мало надежды на то, что она снова появится у окна.
Мустафа лег спать и проснулся рано утром с теми же мыслями. Вдруг он вспомнил, что завтра «она» в последний раз пойдет к врачу. Что бы ни было в прошлом и будущем, завтра он может ее увидеть. Мустафа немного успокоился, но сейчас же подумал: «Какой смысл увидеть ее еще раз, если потом она исчезнет, скроется навеки?»
Страшная мысль! Он почувствовал в себе энергию отчаяния и решил не отступать завтра ни перед какими трудностями. Завтрашнее свидание у врача, возможно, последний случай, дарованный ему судьбой, и его нельзя упускать. Когда еще Аллах поможет ему оказаться в одном с нею месте? Если этот день пропадет зря, все его надежды погибнут. Надо как можно лучше использовать последнюю возможность, больше ничего не остается.
Мустафа сел за письменный стол, взял лист бумаги, перо и принялся писать. На лбу у него выступили капли пота. Каждое слово, ложившееся на бумагу, было мольбой о любви. Прошел вечер, последний вечер перед встречей, наступила ночь, а он все еще сидел, склонившись над бумагой, писал и перечитывал написанное. Ему казалось, что он написал совсем не то, что хотел. Ведь он стремился излить свою душу, раскрыть свое сердце, выразить на бумаге все свои пламенные чувства.
Наконец он так устал, что решил примириться с тем, что ему удалось написать. Он вложил письмо в белый изящный конверт и лег в постель. Глаза его покраснели от бессонной ночи, чувства были в смятении.
Поднявшись утром, Мустафа прежде всего взял написанное им вчера послание и перечитал его. Он посидел минуту, колеблясь и размышляя, и вдруг разорвал письмо на мелкие клочки и бросил его в мусорную корзину. В нем заговорил разум, и он понял, что, поддавшись чувству, едва не встал на ложный путь. Зачем он написал все это? Его письмо искренне, оно выражает его подлинные чувства, это верно, но какое ей до всего этого дело? Она будет права, если, прочитав это письмо, подумает: «Чего же он хочет от меня, этот чужой человек?» И в самом деле, чего хочет он, чего добивается, посылая ей эти листки? Он писал ей, что она ему безумно нравится, что он не может жить вдали от нее. И это правда. Но в таком случае он должен на ней жениться. Вместо того чтобы писать длинные послания, ему следует пойти к отцу девушки или послать кого-нибудь к ее родителям и посвататься к ней. Но кого послать? Ведь у него нет ни отца, ни матери, только дальние родственники.
Впервые Мустафа серьезно задумался над своим финансовым положением, над тем, как будет жить, если женится. Найдет ли он для нее подходящее жилище в Каире, когда ликвидирует свое предприятие в Махаллат аль-Кубра? Что он будет делать, если не получит службы в столице? Каково его общественное положение? Разве она согласится стать его женой, если у него не будет определенного занятия? Но зачем ему тревожить себя этими мыслями? Неужели он не найдет себе дела по душе? Сейчас самое главное пойти прямо к цели и просить ее руки. Незачем попусту писать напыщенные письма!
Так говорил ему разум, этот владыка ранних утренних часов, когда бурное кипение жизни и отдохнувшее после сна тело заставляют человека подчиняться только рассудку.
Но наступил полдень, и усилился зной, едва смягчаемый прохладным ветерком с Нила. Движение на улицах замерло, люди прятались в тень, закрывая глаза, ослепленные ярким светом. В это время пробуждается воображение, и все вновь подпадает под деспотическую власть чувств. Мустафа пожалел, что разорвал письмо. Он взглянул на часы и увидел, что до визита девушки к врачу остается мало времени. Это последняя возможность… Быть может, сегодня он увидит ее в последний раз. Что же он приготовил на этот случай? Как может он колебаться и мешкать в такую минуту?
Он поспешно подошел к письменному столу, взял бумагу и перо, но снова задумался, вспомнив разорванное письмо.
Юноша решил не исписывать много страниц, как вчера, а высказать свои чувства всего в нескольких строчках. Конечно, он будет просить ее руки и женится на ней, если она согласится и этого захочет Аллах, но раньше она должна прочесть его письмо. Ему нужно высказать ей свои чувства и узнать, что она об этом думает. Дело ведь не только в том, чтобы жениться на ней, кроме разума есть еще и сердце. А его сердце не найдет покоя, пока он не узнает, есть ли надежда на взаимность. Пусть тайное станет явным. Он должен знать ее ответ. Этого требовало его измученное сердце. Если даже сватовство удастся и ее родители согласятся на их брак, ему раньше всего нужно узнать, что думает о нем его избранница.
Этими рассуждениями Мустафа совершенно убедил себя в необходимости написать письмо. Он понял, что сердце подчиняется совсем иным законам, чем разум, но и эти законы непреложны.
Склонившись над столом, он быстро написал несколько строк и вложил письмо в конверт. Потом позвал слугу, потребовал обед и, наскоро покончив с едой, спустился в кофейню, чтобы дождаться появления девушки. Еще не пробило три часа, а служанка уже вышла из подъезда. Сердце Мустафы сильно забилось, он вскочил. Но женщина пошла по направлению к площади и остановила проезжавшую коляску. Тогда из дома вышла девушка. Садясь в экипаж, она обернулась к кофейне и посмотрела на Мустафу. Коляска тронулась.
Мустафа все еще стоял на месте. Он был уверен, что женщины, как в прошлый раз, поедут на трамвае, и от неожиданности совершенно растерялся. Кроме того, его поразил взгляд девушки. Не будь ее губы скрыты покрывалом, Мустафа заметил бы на них улыбку. Но тем не менее он увидел эту улыбку в ее глазах. И какую улыбку! Радостную, чуть-чуть лукавую, выражавшую глубокую симпатию! И Мустафа понял: девушка знает, что он здесь, и замечает его интерес к ней. Какое счастье!
Экипаж скрылся. Мустафа очнулся и побежал по улице, ища глазами другую коляску. Он весь дрожал, боясь упустить девушку, но, вспомнив, что знает, куда она поехала, успокоился. Он сел в экипаж и поехал, думая об этой чудесной девушке, об ее взгляде, улыбке. Да, но почему она взяла сегодня коляску? Ведь она знала, что он последует за ней. Быть может, она опаздывает? Или всегда ездила в коляске, а позавчера поехала на трамвае случайно? А может быть, ей хотелось сэкономить время? Но ведь все это не важно, не стоит об этом так много думать. В поведении девушки нет ничего странного, что особенного в том, что она предпочитает экипаж трамваю?
Мустафа думал обо всем этом, пока его коляска не остановилась перед домом врача. Он быстро поднялся по лестнице, вошел в квартиру и сразу подошел к двери женской приемной. Он взглянул на стул, на котором позавчера сидела девушка, словно она не могла сесть на другое место, и, не увидев ее там, испугался. Мустафа в отчаянии посмотрел в другую сторону, и взгляды их встретились. Девушка смотрела на него. Вспыхнув от радости, он сейчас же отошел от двери. Войдя в мужскую приемную, юноша стал думать, как бы передать ей письмо. Наконец он решил попросить фельдшера вызвать из женской приемной служанку и вручить ей письмо для передачи ее госпоже. Но что, если девушка спросит фельдшера, кто вызывает ее служанку? Что тот ответит? А если попросить самого фельдшера передать письмо девушке? Это может вызвать у него подозрение и возбудить всякие толки и пересуды. Преданная служанка лучший посредник.
Мустафа все не мог остановиться на каком-нибудь решении и очень боялся, что, пока он раздумывает, наступит очередь девушки идти к врачу. Она уйдет со служанкой в кабинет врача, а потом выйдет через другую дверь, он ее не увидит и упустит такой прекрасный случай передать письмо.
Наконец Мустафа решился и поспешно встал. Выйдя в коридор, он подошел к фельдшеру и попросил его вызвать служанку. Фельдшер сейчас же направился к двери и поманил женщину. Та нерешительно взглянула на свою госпожу. Девушка сказала:
— Пойди, Бухейта, узнай, что нужно фельдшеру.
Бухейта поднялась и подошла к нему. Фельдшер молча взял ее за руку и подвел к Мустафе. Мустафа с облегчением вздохнул и, отведя служанку в сторону, передал ей письмо.
— Отдай это сейчас же своей госпоже, — сказал он.
Больше он ничего не прибавил, считая, что при подобных обстоятельствах лучше сказать меньше, чем больше. Служанка взяла письмо и ответила:
— Слушаюсь, бек.
Ей даже не пришло в голову спросить, от кого письмо.
Мустафа затрепетал от радости. Он добился всего, что ему было нужно, и мог спокойно уйти. Он не шел, а летел на каких-то фантастических крыльях по улице Абд аль-Азиза, совершенно забыв о существовании дантиста.
Состояние Мухсина ухудшалось. Скоро удивленные учителя вынуждены были признать, что, если ему не поможет какое-нибудь чудо, этот год для него потерян. Мальчик побледнел, осунулся, стал очень молчаливым. Желая развлечь племянника, встревоженные дядюшки заставляли его гулять и молча шагали рядом с ним, не решаясь заговорить.
Абда, по-видимому, заразился настроением Мухсина. Он не выносил шума, болтовни, не мог слышать имени Саннии. Еще недавно, узнав свежую новость или увидев из окна что-нибудь относящееся к соседям, Заннуба спешила сообщить об этом «народу», когда все собирались вокруг обеденного стола. Но теперь Абда категорически запретил ей это, приказывая молчать в его присутствии. Дом их превратился в гробницу, а они в печальных, безмолвных призраков.
Все это было крайне неприятно Ханфи-эфенди и Мабруку. В самом деле, чем провинился Ханфи? Если у других была причина горевать, почему они заживо похоронили и его? Он пытался вовлечь их в беседу, рассмешить, развеселить, но никто его не слушал. Пришлось замолчать и Ханфи.
Видно, горе Мухсина было на самом деле велико, раз так действовало на окружающих. Когда он слышал доносившиеся откуда-нибудь звуки рояля, он бледнел, сердце его сжималось, походка становилась неуверенной. Мальчик изо всех сил старался взять себя в руки, скрыть свое душевное состояние.
Никогда не вернутся чудесные дни, когда он слушал игру Саннии на рояле, видел ее бегающие по клавишам нежные руки. Он учил ее петь, а она не сводила с него глаз, восторженно слушая песню:
Воспоминание о тех днях терзало мальчика, и он задыхался от слез, повторяя про себя:
Да, в те счастливые далекие дни он пел это Саннии и улыбался, думая, что это только песня, пустые, ничего не говорящие слова. Как мог он знать, что все так быстро промчится и его ожидают предсказанные в этой песне горести?
Это тоже из песни. Да, «хотелось бы пожаловаться, но никто…»
Даже жаловаться ему запрещено… Разве Санния снизойдет до того, чтобы внимать его сетованиям? Нет, это невозможно! А жаловаться родным он не хочет, хоть это и принесло бы ему некоторое облегчение…
Селим и Абда часто заговаривали с племянником, и Мухсин чувствовал, как прочно связаны их сердца с его сердцем. Он видел, что братья горячо желают, чтобы он им открылся, и ищут случая заговорить на эту тему, но Мухсин предпочитал молчать. Когда они видели девушку в зеленом платье, слышали звуки рояля или случайно заходил разговор о починке электричества, всех троих охватывал какой-то трепет.
Удивительно, что и Селим стал совсем другим человеком. В большом сердце Мухсина как будто было достаточно священного огня, чтобы зажечь им сердце Селима и даже поделиться с Абдой. Селим не был создан для возвышенных чувств, и живи он один, например в Порт-Саиде, он, конечно, не придал бы этому событию большого значения. Что же это, фантазия, вдохновение? Значит, правда, что сердце обладает великой силой и одно большое сердце может вдохновить много сердец?
Абда и Селим, сначала только восхищавшиеся племянником и волновавшиеся за него, постепенно стали чувствовать то же, что и он. Видя страдания Мухсина, братья разделяли эти страдания, и им казалось, что они сами становятся возвышеннее, чище, благороднее.
Дни шли, и жизнь подле Мухсина, с которым они делили его молчаливую печаль, понемногу смирила в них злобу и ненависть к Саннии и Мустафе. Еще удивительнее было то, что отношение Селима к Саннии изменилось. Он больше не думал о ней просто как о женщине с пленительным телом и грудью, похожей на апельсин. Теперь он видел в ней нечто отвлеченное, некое божество, во имя которого они все вместе страдают.
Мухсин вспомнил утро в деревне, когда он увидел феллахов, занятых тяжким трудом и поющих гимн своему божеству, воплощенному в снопах урожая. Они окружали его с серпами в руках, их полуобнажённые тела были изнурены зноем, стужей, работой. Он думал тогда о своем божестве, и ему пришла в голову мысль, заставившая его вздрогнуть: мог бы он претерпеть страдания во имя своего божества или в нем течет не та кровь, что у феллахов?
Несмотря на все, что произошло, Мухсин был не в силах изгнать из головы мысль о письме, которое он получил в деревне, и продолжал его тщательно хранить. Он все еще не верил, что Санния не писала этого письма и ничего не знает о нем. Истина оказалась слабее возведенных им волшебных замков. Иногда призрак сильнее реальности.
Оставаясь один, Мухсин часто доставал письмо и внимательно перечитывал его, повторяя любимые фразы и стараясь истолковать их по-своему. Его воображение наделяло их смыслом, которого они не имели. Конечно, он помнил слова Заннубы, что письмо написано уличным писарем, и все-таки не решался его разорвать. Он цеплялся за это письмо, за его давно знакомые фразы, словно фантазия могла придать мечте реальность. Быть может, плод его воображения превратился для него в своеобразный символ веры? Разве может истина опровергнуть веру? Разве может разум осилить сердце?
И вот однажды Селим увидел, как, лежа на кровати, Мухсин осторожно вынул из конверта письмо и стал медленно его читать, прячась за спущенный полог. Селим не удержался и, нарушив молчание, радостно и взволнованно воскликнул:
— Письмо? Письмо от нее?
Мухсин растерянно поднял голову и сделал инстинктивное движение, чтобы спрятать письмо. «Почетный председатель» Ханфи лежал около них на постели и старался найти во сне утешение от горестей, незаслуженно выпавших на его долю. Радостный крик Селима, голоса которого он так давно не слышал, пробудил в нем надежду на приближение часа милосердия и облегчения. Он быстро сбросил с себя одеяло, сел на постели и с восторгом закричал:
— Порадуйте меня, дети!
Селим выбежал из комнаты и стал носиться по всему дому.
— Абда! Абда! Абда! — кричал он.
Квартира наполнилась шумом. Будь Заннуба дома, она удивилась бы внезапной перемене, происшедшей в безгласном семействе, вдруг ожившем. Но она ушла с Мабруком — в гости, так она сказала. Может быть, она и на самом деле пошла к кому-нибудь, чтобы утолить свою еще не угасшую ненависть, распространяя выдуманные ею небылицы о сопернице, а может быть, снова отправилась с Мабруком искать новых искусных колдунов.
Абда сидел в гостиной, склонившись над чертежной доской. Он пытался работать, но часто с досадой бросал рейсфедер, недовольный всем на свете. Услышав зов Селима, он вскочил и пошел выяснить, в чем дело.
Через минуту Мухсин увидел около себя всех своих родичей, выжидательно смотревших на него. На губах у них блуждала трогательная улыбка надежды, в глазах было трепетное ожидание. Мухсин не мог больше молчать. Радость и надежда братьев произвели на него сильное впечатление. Не без колебания сунул он руку под подушку и достал заветное письмо. Письмо ведь старое, а они, по-видимому, думают, что оно только что пришло. Ничего не поделаешь, придется их разочаровать. И все же он не может дольше хранить молчание и сторониться их. Ему следует поделиться с ними тем немногим, что он имеет, единственной реликвией, оставшейся у него от Саннии.
Он протянул письмо, Селим взял его и развернул. Они начали читать, а Мухсин наблюдал за выражением их лиц. Потом Селим вернул ему письмо с таким разочарованным видом, что Мухсин даже встревожился. Он услышал, как Абда пробормотал:
— Да ведь это же от Заннубы!
Селим удивленно смотрел на Мухсина, словно спрашивая, что заставляет его перечитывать такое неинтересное письмо.
— Это она писала, — вполголоса проговорил мальчик, опустив глаза.
— Кто она? Санния? — тихим голосом мягко спросил Селим.
Мухсин утвердительно кивнул.
Тогда Селим снова взял письмо, чтобы еще раз прочесть его. Абда тоже стал читать, заглядывая через его плечо. Мухсин указывал пальцем на некоторые фразы, разъясняя и толкуя их смысл так, как он его понимал. Селим никак не мог найти в них то значение, которое им придавал Мухсин, и, покачивая головой, тихо, безнадежно говорил:
— Нет! Нет! Она не то хотела сказать.
Мухсин побледнел. Абда толкнул Селима плечом и быстро проговорил:
— Именно это! Прочти еще раз, и ты поймешь.
— Ты еще не видел ее с тех пор, как вернулся? — ласково спросил он Мухсина.
— Нет, ни разу, — порывисто ответил мальчик.
И Мухсин вдруг сам удивился, что еще не был у Саннии, хотя она звала его и с нетерпением ждала. Вот ее письмо, в котором она откровенно пишет, что ждет его.
Эта неожиданная мысль вернула ему силы и надежду. Он один во всем виноват. Почему не пошел он к ней? Он плохо поступил с Саннией, он сам изменник.
Мальчик обрадовался и с увлечением стал рассказывать братьям про Саннию и последнее свидание с ней перед его отъездом: как он вернул ей подобранный им платок и как она сама его ему подарила, сначала осушив им его слезы. Этот платок он до сих пор хранит у себя как сокровище.
И Мухсин достал шелковый платок Саннии. Селим поспешно взял его и помахал им, радостно восклицая:
— Кто любит пророка, пусть помолится о нем!
— Что это такое? — спросил «почетный председатель», доставая очки, чтобы посмотреть, что у Селима в руке.
— Платок!.. Ее платок!.. У нас ее платок! — ответил Селим, поднося платок к глазам Ханфи.
«Председатель» почтительно встал и торжественно произнес:
— Ее платок!.. Велик Аллах!
Он поднял глаза к небу и поцеловал свои руки.
— Хвала Аллаху! Велика милость Аллаха! Это слишком много для нас! Как бы нас не ограбили! — провозгласил он.
Селим добавил, передавая платок Абде, чтобы тот тоже посмотрел на него:
— «Она сказала: приходите, а мы не пошли».
— Мы сами во всем виноваты! — крикнул Ханфи.
Надвинув шапочку на самые уши и подбоченившись, «почетный председатель» пустился в пляс, напевая:
— Ее платок!.. Ее платок у нас!.. О господи, ее платок… чудесный… замечательный… изумительный платочек…
Абда выбранил его, говоря, что такой шум и шутовство обратят все в шутку. Но Ханфи вовсе не паясничал. Он выражал свою искреннюю радость. Длительное молчание и мрачное настроение в доме, подавлявшие его веселость и жизнерадостность, угнетали его. Поняв, что жизнь вернулась в прежнее русло, он до глубины души обрадовался и не переставал шуметь и суетиться. Абда снова прикрикнул на него:
— Хватит уже, перестань наконец, сделай милость!
Ханфи прекратил свое пение и, подойдя к Абде, восторженно повторил:
— «Она сказала: приходите, а мы не пошли…»
— Тише! Слушайте! Есть предложение, — крикнул Селим.
— Какое? — спросили все одновременно.
Селим медленно проговорил:
— Я предлагаю, чтобы Мухсин пошел… Каково ваше мнение?
Все бурно выразили свое одобрение.
Мухсин с легкой улыбкой смотрел на все происходящее. Его радовали слова: «ее платок у нас», «она сказала: приходите». Он был тронут тем, что слово «мы» заменило слово «я». Ему было легче от сознания, что его чувства стали достоянием всех, что ему удалось вызвать у братьев такое оживление. Он почувствовал себя ответственным за их настроение и понял, что ради «народа» пойдет на что угодно. Больше он ничего не будет от них скрывать. И он согласился навестить Саннию, желая доставить этим удовольствие всем.
Санния услышала призыв к послеполуденной молитве, прозвучавший с мечети Ситти Зейнаб. Она с самого полдня сидела в своей комнате, но не спала, а думала о письме, которое ей вчера передала служанка в приемной врача. Увидев письмо в руках Бухейты, она сразу поняла, от кого оно. Сердце ее сильно забилось, но она овладела собой и, взяв письмо, спрятала его на груди. Когда наступил вечер, она ушла в свою комнату, заперла за собой дверь и, затаив дыхание, прочла его. Ее грудь взволнованно вздымалась. Дочитав письмо, она поднесла его к губам и поцеловала, по ее щекам текли слезы радости. Санния не знала, спала ли она ночью, сон переплетался с явью… Никогда еще не была она в таком состоянии. Утром она прежде всего перечла письмо и теперь, с самого обеда, снова сидит одна, в запертой комнате и вчитывается в эти строки, давшие ей неведомое до сих пор счастье.
«Госпожа моя!
Прости мою смелость! Я пишу тебе по необходимости. Вот уже почти два месяца, как ключи моей жизни перешли из моих рук в другие руки, и теперь я не один вершу свою судьбу. Если я осмеливаюсь писать тебе, то только потому, что страстно желаю узнать твое мнение, мнение существа, от которого зависит теперь мое счастье или мое горе, а может быть и жизнь. Я придаю такое значение твоему мнению, потому что не хочу быть эгоистом. Я так люблю тебя, что предпочитаю быть несчастным, чем соединиться с тобой узами, нежелательными тебе.
Прими, госпожа, уважение преданного тебе
Мустафы Раги.
Улица Селяме, № 35, второй этаж».
Этот юноша, конечно, искренен, ведь она чувствует то же самое. Она уже не принадлежит только себе, другой человек вдруг оказался властителем счастливых и горестных минут ее жизни. Как странно, что это письмо говорит о ее собственных переживаниях, выражает ее собственные чувства! Разве это не убедительное доказательство его искренности? Ведь говорят же: сердце сердцу весть подает.
— Да, сердце сердцу весть подает! — радостно повторяла Санния.
Но что же теперь делать, как быть? Должна ли она ответить на это письмо или, несмотря на уверенность в его искренности, невзирая на свое огромное счастье, ей, благовоспитанной, порядочной девушке, не подобает переписываться с посторонним мужчиной? И Санния снова и снова поглядывала на письмо, которое держала в руке, раздумывая над этим вопросом, волновавшим ее с самого утра. Она взглянула на слова: «Я придаю такое значение твоему мнению», потом перевела взор на предыдущую строчку: «… страстно желаю узнать твое мнение, мнение существа, от которого зависит теперь мое счастье…» — и опустила голову. Положив письмо на стол, она подошла к зеркалу и взглянула на свое пылающее лицо, раскрасневшееся от волнения и радости.
Санния улыбнулась своему отражению и тихо, убежденно сказала:
— Он ждет моего ответа. Он хочет знать мое мнение, и это его право.
И сердце вновь победило. «Не лучше ли поговорить с ним? — подумала она. — Или только послать ему улыбку и бросить взгляд, в котором заключался бы весь ее ответ. Он так близко от нее! Они оба живут во втором этаже. И, к счастью, его маленькое, всегда открытое окно — как раз напротив окна ее комнаты. Как могла она до сих пор не обратить на это внимания? Какая она рассеянная!»
Санния подбежала к окну и распахнула его, чтобы посмотреть, насколько близко окно любимого. Да, оно совсем рядом, их разделяет не больше двух метров. Какое счастье, что ее комната находится в конце дома и расположена напротив его комнаты. Ей больше не нужно смотреть через деревянную решетку или каждую минуту входить в гостиную, привлекая к себе внимание родителей. Как она была слепа! Правда, окно с решеткой выходит прямо на кофейню, но зачем ей теперь кофейня? Она подаст Мустафе знак, чтобы он подошел к маленькому окошку, и тогда сможет разговаривать с ним под покровом ночи, не выходя из своей комнаты. Два метра, отделяющие их, — пустяки!
В дверь постучали. Санния захлопнула окно и, открыв дверь, увидела служанку Бухейту, которая доложила ей, что в гостиной ее ждет Мухсин-бек. Сначала он спросил старшую госпожу, но старшая госпожа совершает в своей комнате полуденную молитву. Узнав об этом, он пожелал видеть молодую госпожу.
— Мухсин… — удивленно произнесла Санния.
Она подняла глаза и взглянула на Бухейту, как бы спрашивая ее, зачем он пришел. Потом, поколебавшись немного, неторопливо направилась в гостиную.
Мухсин робко сидел на краешке стула и гадал, выйдет ли к нему Санния. Лицо его то вспыхивало, то бледнело, звук приближающихся шагов заставлял вздрагивать. Сердце его трепетало. Ведь сейчас он увидит ее, сейчас расскажет ей все, что он пережил, все, что выстрадал вдали от нее.
Услышав шелест платья, Мухсин вскочил. Он побледнел и так смутился, что потерял дар речи. Стоя в дверях, Санния устремила на него холодный, вопрошающий взгляд. Наконец, тронутая его жалким видом, она подошла и протянула ему руку.
— Как поживаешь, Мухсин? — ласково спросила девушка.
Мальчик ответил, потупившись:
— Аллах да хранит тебя!
И умолк. Санния тоже молчала. Она была очень удивлена тем, что Мухсин решился прийти, и ждала, чтобы он объяснил причину своего визита. Наконец, потеряв надежду на то, что Мухсин заговорит, она спросила:
— Ты знаешь о том, что натворила твоя тетушка?
Мухсин ждал этого вопроса и давно приготовил ответ.
Дрожащим, взволнованным голосом произнес он несколько фраз. Он сам и все в доме очень недовольны тетей Заннубой за то, что она так поступила, но чем же он виноват, почему Санния взыскивает с него за грехи Заннубы?
— А кто тебе сказал, Мухсин, что я на тебя сержусь? — быстро спросила Санния.
Эти слова ободрили Мухсина, его тревога несколько улеглась. Придав ответу девушки более благоприятный смысл, чем следовало, он обрадованно воскликнул:
— Это правда? Ты на меня не сердишься? Я для тебя все тот же, что и раньше, до отъезда?
Санния не совсем уверенно подтвердила:
— Конечно! Чем же ты виноват!
Мухсин не обратил внимания на ее тон и с ребяческим жаром стал рассказывать о своем путешествии: как он ждал от нее письма, как вернулся и хотел сразу бежать к ней, но боялся, что она сердится. Только это помешало ему прийти сразу же по приезде. Он говорил, что им овладела горестная мысль, будто Санния совершенно его забыла и не желает видеть. Он рассказал о полных страдания днях, наступивших после его возвращения в Каир, но не осмелился ни словом упомянуть о Мустафе и его роли во всем случившемся.
Санния рассеянно слушала, опуская глаза, когда мальчик говорил о своих страданиях в разлуке с нею. Потом он упомянул об ее платке, который служит утешением ему и его дядям. Сунув руку в карман, он вдруг нащупал пачку листков. Это были стихи и послания в прозе, которые он стал сочинять после того, как было решено, что он отправится к Саннии. Он ежедневно бродил по рощам и паркам, гулял на берегах Нила. К его отчаянию примешивалась сладостная надежда. Склонный к поэзии, Мухсин раньше писал стихи и песни. Как же мог он не излить в них свои чувства теперь, когда в нем вновь вспыхнула искра надежды. Он решил отдать Саннии все посвященные ей стихи, чтобы она поняла, что таится в его сердце, как безгранично он ее любит.
Мальчик замолчал. Покраснев, он с надеждой смотрел на Саннию, ожидая ответа, но девушке нечего было сказать, и она молчала… Наконец она вяло повторила:
— Нет, Мухсин, я совсем на тебя не сержусь.
И это было все. Весь ее ответ на то, что он ей поведал… Мухсин удивился и продолжал молчать, надеясь, что она что-нибудь добавит, но Санния не вымолвила больше ни слова. Она нетерпеливо взглянула на потупившегося Мухсина, потом встала, желая, чтобы он скорее ушел, и сказала:
— Благодарю тебя, Мухсин. Будь спокоен, я ничуть не сержусь.
Мухсин почувствовал, что все его надежды рухнули. Он понял горькую истину, но, как всякий влюбленный, закрывал на нее глаза, цепляясь за безвозвратно утерянное.
— Помнишь наши уроки на рояле? — с мольбой спросил он.
— Конечно, помню, — равнодушно ответила Санния.
— А я забыл все, что выучил, и мне очень хотелось бы, чтобы ты позанималась со мной еще раз, — с отвагой отчаяния пролепетал Мухсин.
Санния опустила голову и ничего не ответила. Перед ней возник образ любимого, и она подумала, что должна теперь отдать ему всю свою жизнь. Ни одной минуты не может она посвятить никому, кроме него и мыслям о нем. В ней вспыхнул гнев, и она холодно отрезала:
— У меня нет времени.
Мухсин сделал еще одно усилие над собой и умоляюще спросил:
— Ты не хочешь, чтобы я приходил?
Санния помолчала.
— Я сейчас очень занята… — наконец ответила она.
Силы оставили Мухсина, он не мог больше сдерживаться и в отчаянии прошептал:
— Значит, сегодня я пришел в последний раз… сегодня я в последний раз тебя вижу?
Слезы брызнули у него из глаз, и он заплакал навзрыд. Санния отвернулась, притворяясь, что ничего не видит. Но Мухсин плакал все громче и громче. Тогда девушка сурово сказала:
— Что с тобой, Мухсин? Ты же не ребенок, стыдись.
Но Мухсин уже не владел собой. Он продолжал рыдать и умолять. Прерывающимся от слез голосом уверял он девушку, что не может жить, не видя ее. Да, ему нужно лишь это, ведь он живет только ею. Она может любить Мустафу или кого угодно, он не станет между нею и ее счастьем, ведь ее счастье — его счастье. Пусть она только не лишает его возможности ее видеть. Разве это так много, разрешить ее видеть? Ей это ничего не стоит, а для него в этом вся жизнь.
Он все молил и молил, безнадежно, отчаянно, задыхаясь от слез. Поняв, что его не остановишь и не заставишь замолчать, Санния не прерывала его. Она подошла к окну и раскрыла ставни. Она уже не слышала ни одного слова.
Наконец мальчик замолчал в полном изнеможении. Подняв голову, он увидел, что та, от которой он ждал внимания и сочувствия, смотрит в окно, краснея и пленительно улыбаясь. Он, разумеется, знал, кому предназначалась эта улыбка.
Тогда Мухсин почувствовал, что девушка у окна — не прежняя Санния. Закрыв ставни, она повернулась к нему. На ее лице еще блуждала улыбка, грудь порывисто вздымалась. Увидев, что Мухсин стоит с заплаканными глазами, она нахмурилась и недовольно сказала:
— Ты все еще хнычешь? Разве ты для этого пришел?
Мухсин понял, что все кончено и надо уходить. Санния подошла к нему и холодно спросила:
— Ты уходишь?
Собрав всю силу воли, чтобы казаться спокойным, Мухсин ответил: «Да, ухожу», но продолжал стоять неподвижно, как статуя.
Санния испугалась, что, прощаясь, он снова начнет говорить о своих чувствах и опять расплачется. Она медленно сделала несколько шагов по направлению к двери, как бы предлагая ему уйти. Но Мухсин не тронулся с места.
Дойдя до порога, Санния выжидательно остановилась. Мухсин очнулся и увидел, что девушка откровенно и беззастенчиво предлагает ему уйти, что она с явным нетерпением ждет его ухода. Вся ее поза говорит об этом. Чего же он, в таком случае, ждет? Что его задерживает, что мешает уйти, раз она этого хочет? Правда, которую он чувствовал, но скрывал от себя, обманываясь и закрывая на нее глаза, предстала перед ним во всей своей жестокой очевидности. Правда явная, неприкрытая. Санния не любит его и никогда не любила. Если раньше она обращалась с ним ласково, то только потому, что сердце ее было свободно, а она, как всякая девушка, склонна посмеяться и пошутить… Но когда в ее сердце вспыхнула любовь, она мгновенно забыла их встречи и беседы! Ведь полюбив, женщина считает, что ее жизнь началась с той минуты, когда возникла любовь, и забывает обо всем, что было до этого.
Но Мухсин был еще слишком юн, чтобы проникнуть в сердце женщины. Ясно понимая, что все кончено и он должен навсегда забыть о Саннии, мальчик продолжал стоять, сам не зная, чего ждет. Санния тоже не отходила от двери. Она явно устала, но не говорила ни слова, боясь дать пищу для новых разговоров и слез. Ей хотелось остаться одной в своей комнате и читать письмо любимого.
На свою беду, Мухсин пришел в самый счастливый для нее день, в тот день, когда в уме и душе девушки не было места ни для чего, кроме избранника ее сердца В такой день любая женщина, даже очень добрая, даже святая становится суровой и злой, если кто-нибудь встает между нею и ее счастьем. Счастливая влюбленная женщина эгоистична до жестокости.
Мухсин заметил, что Санния оперлась рукой о дверь, чтобы отдохнуть. Он подошел к ней, опустил руку в карман и, вынув шелковый платок, молча подал его девушке. Она спокойно взяла его.
— Спасибо за визит. Моя мама тоже очень тебе благодарна, — сказала Санния.
Мухсин немного помедлил и вдруг, сам не зная зачем, вынул из кармана пачку листков со своими стихами и протянул ее Саннии. Девушка удивленно взяла подарок, и Мухсин наконец ушел. Только один Аллах знает, что творилось в ту минуту в его душе.
Маленькое окошко Мустафы преобразилось, словно за ним началась новая жизнь… Раньше оно находилось в полнейшем запустении. На подоконнике и решетке скапливались пыль и грязь, которые Мустафа просто не замечал, почти не бывая дома. Его слуга тоже не обращал на это внимания, занятый другими делами. Зато теперь это окошко стало предметом особых забот. Днем и ночью оно было открыто, на сверкавшем чистотой подоконнике стояли вазы с цветами и душистыми травами. Теперь Мустафа проводил у него все то время, которое раньше просиживал в кофейне, и получил возможность вдоволь наслаждаться свиданиями с Саннией. Редко проходил день, чтобы он не видел ее и не говорил с ней. С той поры как юноша под покровом ночи впервые услышал голос девушки, с улыбкой ответившей на его приветствие, он навсегда подпал под власть ее чар. Начались первые, робкие, нежные беседы. Он и не думал, что эта девушка так умна. Как чудесны ее речи, о чем бы она ни говорила, как остроумны ответы! После первого же разговора с Саннией Мустафа убедился, что, помимо прекрасной внешности, в ней таятся и другие сокровища. Что это? Духовная красота? Кто знает? Он чувствует только, что любит ее во много раз больше прежнего и не может прожить дня, не слыша ее голоса. Поэтому он с таким трепетом ждет ночи, когда мрак скрывает их от всех взоров.
Но если не спали глаза влюбленных, то и глаза «соглядатаев» тоже не дремали. Заннуба тотчас же заметила, как изменилось окошко Мустафы. Это было нетрудно, так как одно из окон их гостиной находилось как раз над ним. Заннубе стоило только выглянуть из этого окна, чтобы видеть и слышать все, что происходит внизу. Поэтому она каждый вечер незаметно уходила в гостиную и сидела там, пока беседа влюбленных не прекращалась. Чувствуя потребность поделиться с тем, что она видела, Заннуба по секрету сообщила о своем открытии Мабруку и предложила ему наблюдать вместе с нею. Мабрук был единственным человеком в доме, который не смел ей перечить, и он без споров и возражений согласился быть ее сообщником. Заннуба тем охотнее обратилась к нему, что у других обитателей квартиры, и прежде всего у Мухсина, появились признаки какого-то странного подозрительного спокойствия. Это неожиданное спокойствие почему-то пугало Заннубу, она чувствовала, что лучше не говорить с ними на эту тему.
Итак, каждый вечер, как только наступало время свидания влюбленных, Заннуба подмигивала Мабруку и, удобно устроившись у окна, они принимались наблюдать, Время от времени Заннуба шептала:
— Слышишь, Мабрук?
Мабрук молча кивал и продолжал смотреть, точно находился в кинематографе и не хотел, чтобы его отвлекали от интересного зрелища. Но Заннуба подталкивала его и гневно шептала:
— Ты видишь ее, эту проклятую?
Ярость Заннубы все возрастала, злоба ревнивой женщины так разыгралась, что она решила любым способом смутить безоблачное счастье влюбленных. Она велела Мабруку принести швабру и метлу и, под предлогом уборки, смахнуть на Мустафу грязь. Слуга укоризненно возразил:
— Но кто же по ночам убирает?
— Мы! И всякий кто захочет! — закричала Заннуба.
Но этим она не ограничилась, а стала выбрасывать из окна гостиной мусор, старую бумагу, очистки от фруктов и овощей. Все это как из рога изобилия сыпалось на окно Мустафы. Для своих проделок Заннуба выбирала ночи, когда происходили свидания влюбленных. Если бы кто-нибудь сделал ей замечание, она ответила бы, что выбрасывает мусор в это время, потому что ночью на улице нет прохожих, а утром его подберет метельщик. После обеда она ежедневно напоминала Мабруку: «Не забудь собрать все очистки», — и слуга, подмигивая, отвечал:
— Помню!.. Мы накормим ими уток!
Но все эти маневры, конечно, не мешали Мустафе сидеть у окна. Злило его лишь то, что он не мог их прекратить. Санния решительно запретила ему упоминать об этом хоть одним словом. Она сразу догадалась, что ее хотят вызвать на скандал, и решила молчать и делать вид, что ничего не замечает. Она знала, что Заннуба в склоках непобедима и жаждет любой ценой начать ссору. Зачем же подвергать себя нападкам ее разнузданного языка? Лучше терпеть и хранить молчание.
Да, Санния с самого начала догадалась, что все это проделки Заннубы. Никто другой из ее семьи не способен на такие гадости. Даже обиженный Мухсин, с которым она обошлась так сурово и почти выгнала из дома, не мог бы этого сделать.
Эта мысль напомнила ей о Мухсине и пачке листков, которую мальчик вручил ей перед уходом. Она бросила эти листки в своей комнате и даже не помнила — куда. Вдруг ей захотелось найти их и прочесть.
Санния нашла пачку, развязала ее, и на пол посыпалось множество листков. Она стала читать и всюду находила свое имя, везде Мухсин говорил о ней с любовью и обожанием. В мыслях этого школьника-поэта, в сердце этого полуребенка она была поднята на пьедестал божества. Читая отрывок, в котором Мухсин говорил о своих страданиях, она удивлялась, что могла так грубо с ним обойтись. Санния вспомнила, как Мухсин плакал и как она отошла от него, чтобы предаться мыслям о своей любви, как оскорбительно предложила ему уйти. Неужели все это сделала она? Ведь она же хорошо воспитана… Неужели влюбленная девушка пренебрегает даже простой вежливостью?
Да, она обидела мальчика, это несомненно, и ей хотелось бы загладить то, что случилось, и как-нибудь облегчить его горе. В девушке заговорила совесть, она сознавала, что была не права. Но как это загладить? Она любит и не может уделить ни малейшей частицы своего сердца другому.
Эта мысль успокоила совесть Саннии, и она снова забыла о Мухсине и его стихах. Подойдя к зеркалу и взглянув на маленький будильник, стоявший на полке, над кроватью, она подумала: «Какое счастье! Скоро наступит ночь!»
Взошла полная луна, пробило десять часов. Все спали, в доме царила тишина. Санния накинула халат из розового муслина, наскоро пригладила волосы, подошла к окну и открыла его. Яркий свет ударил ей прямо в лицо, и она испуганно отскочила, но сейчас же улыбнулась, поняв, что это только луна. Успокоившись, она села у окна и вдруг увидела, что юноша смеется. Он все видел и понял причину ее испуга. На нем была голубая пижама с золотыми шнурами, блестевшими при свете луны. Его волнистые каштановые волосы тоже блестели. В эту прекрасную ночь он казался олицетворением красоты, молодости, счастья.
Санния молча улыбалась, любуясь луной, заливавшей своими серебряными лучами улицу Селяме, такую безмятежную в этот час. Девушка тихо смеялась от радости, ее жемчужные зубы сверкали. Словно ослепленная этим ярким светом, она прикрыла рукой глаза. Мустафа смотрел на нее, облокотившись на подоконник; его сердце трепетало от любви. Наконец он сказал с нежным упреком:
— Ты сегодня опоздала на полчаса.
Санния ответила, улыбаясь:
— Это правда.
— Почему же ты опоздала?
Она лукаво взглянула на него и, смеясь, промолвила:
— Почему? Я не хотела прерывать твою беседу с луной.
— С какой луной? Единственная луна, которую я знаю, смотрит из этого окошка. — И он указал на ее окно.
Санния смутилась и снова засмеялась.
— Мустафа! Сегодня очень душно! — быстро проговорила она.
Он ничего не ответил, досадуя, что она перевела разговор на такую банальную тему. Впрочем, и эта фраза девушки, как и все, что она говорила, казалась ему изумительной.
Мустафа окинул взглядом ночной пейзаж. Все было тихо, спокойно, словно природа затаила дыхание, чтобы не нарушить их блаженства. Юноша закинул голову, подставив лицо льющемуся с неба свету, и сказал:
— Начинается весна.
Воздух вздрогнул, пронесся легкий ветерок, играя роскошными волосами Саннии. На ее глаза упал выбившийся из прически локон, и Мустафе страстно захотелось его поцеловать.
Санния заметила пристальный взгляд юноши, вздрогнула и потупилась. Потом она смущенно подняла голову и поправила прическу. Посмотрев на небо, она задумчиво сказала:
— В романах пишут, что весной вместо дождя и снега с неба падают розы.
Не успела она договорить, как на голову Мустафы с неба посыпались очистки овощей и фруктов.
Мустафа поднял голову и закричал:
— Вот и пошел дождь! Только вместо благоухающих роз падают огурцы и капуста.
Санния не выдержала и, отвернувшись, громко рассмеялась. Мустафа хотел выразить свое возмущение обитателям верхней квартиры, но вспомнил о запрете Саннии. Он посмотрел на нее и жестом спросил: «Неужели я и теперь должен молчать?»
Санния приложила палец к губам в знак того, что молчать необходимо. Мустафа пробормотал:
— Твоя воля!
Вдруг ему пришла в голову блестящая идея. Он попросил Саннию немного подождать и на минуту скрылся. Вернувшись к окну, он сел и раскрыл над собой зонтик. Увидев это, Санния снова рассмеялась, но постаралась заглушить смех. В эту минуту Заннуба толкнула отчаянно зевавшего Мабрука, утомленного долгой слежкой, и шепнула, указывая на зонтик Мустафы.
— Посмотри, Мабрук. Погляди-ка! Этот дурень выкинул новый номер!
Мабрук вытаращил глаза на зонтик и сказал:
— Это, без шуток, кажется, зонтик!
— Нет, это не зонтик, — возразила Заннуба. — Ты ошибаешься! Но что же это такое?
Мабрук посмотрел на ярко сиявшую луну и сказал:
— Он боится получить солнечный удар.
Заннуба громким шепотом произнесла:
— Ну и сказал! Ведь это луна!
— Все равно. Скажу без шуток, лунный удар даже опаснее солнечного.
Заннуба взяла большую кожуру колоквинта и спросила хриплым от злобы голосом:
— Значит, он ждет удара, Мабрук?
Мабрук повернулся к ней и, увидев у нее в руках кожуру, понял ее намерение.
— О хранитель! — испуганно воскликнул он.
Заннуба прицелилась.
— Какого удара он ждет, Мабрук? От чего? — приставала она.
И Мабрук угодливо ответил:
— От колоквинта!
Заннуба довольно засмеялась. Ответ Мабрука ей понравился.
— Правильно, шут ты этакий! — одобрительно сказала она.
И, бросив кожуру на зонтик Мустафы, прошептала:
— Вот первый удар. Раз!
Потом опустила руку в стоявший около нее мусорный ящик и подмигнула слуге.
— Смотри, Мабрук, не спи, ящик еще полон!
— Успокойся, — удерживал ее Мабрук, — не волнуйся так, иди спать. Разве тебе не пора отдохнуть, говоря без шуток?
Заннуба с сомнением посмотрела на Него.
— Может, и правда положиться на тебя и Аллаха и пойти спать?
— Да, да, — быстро ответил Мабрук. — Будь спокойна! Клянусь твоей честью, я не уйду отсюда, пока не опорожню весь ящик им на голову.
Заннуба, тоже уставшая от продолжительного бдения у окна, направилась к двери, но на пороге обернулась и сказала:
— Ты, наверно, сразу опрокинешь весь ящик и уйдешь. Бросай понемногу, кожуру за кожурой, как я тебя учила. Слышишь?
— Хорошо, слушаюсь! Кожуру за кожурой! Иди ты ради Аллаха, прошу тебя!
Заннуба все еще колебалась, не доверяя Мабруку. Она стояла у двери, спрашивая себя, кто поручится, что мстительный план будет выполнен как следует. Ей хотелось, чтобы этот моросящий капустный дождь помешал влюбленным договориться.
Она вернулась к Мабруку, желая еще раз его проинструктировать, но выведенный из терпения слуга прошипел:
— Экое дело! Ручаюсь тебе, без шуток, что я их сегодня разгоню. Клянусь твоей жизнью, они сегодня последний раз здесь сидят. Иди себе, спи!
Решительный тон Мабрука успокоил Заннубу.
— Последний раз? — обрадованно повторила она. — Посмотрю я, какой ты ловкач! Клянусь пророком, ты получишь за это награду.
И она не спеша пошла к двери. Мабрук смотрел ей вслед, словно подгоняя ее, и приговаривал:
— Так, так! Иди, иди, поторопись.
Наконец Заннуба вышла из комнаты, и Мабрук с облегчением вздохнул.
— Пропади ты, если того захочет Аллах! О господи! И не грех ей все это делать? — пробормотал он.
Осторожно высунувшись из окна, Мабрук посмотрел на влюбленных. Они были так хороши! В нем шевельнулось чувство, возникающее у человека при виде пары красивых, воркующих голубей. Может быть, это было чувство красоты… и гармонии.
Именно это чувство, появившееся у Мабрука при взгляде на прекрасную парочку, озаренную лунным светом, вызвало у него восклицание:
— Вот красавцы, клянусь жизнью пророка! Аллах да благословит их любовь!
Потом он взял мусорный ящик и вынес его из комнаты. Дойдя до уборной, окно которой выходило в маленький переулок позади дома, он выбросил в него очистки и спокойно улегся на свое ложе, как всегда постланное на обеденном столе.
«Этот красавчик ослеп бы, попадись ему на глаза лошадиная морда Заннубы. Даже мне, бедняку, она противна», — думал он, засыпая.
Дождь, лившийся на Мустафу, прекратился. Но он все еще держал над головой раскрытый зонтик. Откуда мог он знать, что опасность миновала? Санния заметила, что он раздражен, и сказала серьезным тоном, который встревожил и рассердил его:
— Лучше всего тебе уехать из этого дома.
Мустафа лишь посмотрел на нее укоризненно, грустно и гневно.
Притворившись, что ничего не заметила, девушка лукаво продолжала:
— Если только тебя не удерживает то, что квартира дешевая.
Мустафа возмутился и сердито повторил:
— Дешевая квартира?
— Ну не сердись, — спокойно сказала Санния. — Забудем о плате за квартиру. Отсюда близко до твоей службы?
Мустафа молча опустил голову. Потом он поднял глаза и сказал:
— Наоборот.
Санния притворилась удивленной.
— Далеко?
— Очень, очень далеко! — быстро ответил Мустафа.
— Почему же ты поселился так далеко от службы? — спросила Санния.
— Ты хочешь, чтобы я жил в Махаллат аль-Кубра. Это невозможно!
— В Махаллат аль-Кубра?
— Да, на фабрике. На большой фабрике!
— Ты служишь на большой фабрике, а живешь здесь? В чем же состоит твоя работа?
— Моя работа… Моя работа…
— Ты стыдишься сказать… Напрасно!
— Моему отцу принадлежала большая мануфактурная фабрика в Махаллат аль-Кубра.
— А ты…
— Я?..
— А ты бездельничаешь и просиживаешь целые дни в кофейне Шхаты?
Она сказала это насмешливо и сурово, прикрыв рот широким рукавом, чтобы скрыть улыбку. Мустафа смущенно молчал и смотрел в ее черные глаза, сверкавшие из-за рукава. В первую минуту ему показалось, что Санния над ним издевается. Он вспыхнул и стал рассказывать о своей жизни. Он сказал девушке, что намерен продать фабрику коммерсанту Казули и получить должность в каком-нибудь правительственном учреждении, чтобы остаться в Каире. Он до сих пор не просил ее руки только потому, что еще не осуществил этого плана. Когда он получит должность и окончательно переселится в Каир, он первым делом начнет искать подходящую для нее квартиру в другом районе и пошлет жену своего дяди, торговца хлопком, к ее матери.
Санния молча выслушала его длинный рассказ, большая часть которого была ей известна. Наблюдательная девушка многое угадала сама, но хотела все услышать от самого Мустафы и для этого завела разговор на эту тему.
Когда Мустафа умолк, опустив голову, Санния закрыла лицо руками и засмеялась от счастья. Потом она подняла глаза и сурово сказала:
— Сейчас я про тебя узнала только то, что ты наследник большого состояния и такой же богатый шалопай, как те, о которых мы читаем в романах.
Мустафа растерянно посмотрел на нее. Санния встала и с гневной иронией воскликнула:
— Ты, бек, еще только ищешь должность, а уже собираешься просить моей руки.
Мустафа вздрогнул и посмотрел на омрачившееся лицо девушки. На ее губах блуждала презрительная усмешка. Ему показалось, что в одну минуту с ней произошла какая-то непонятная, страшная перемена. Он хотел что-то сказать, объяснить, попросить снисхождения, но Санния не дала ему промолвить ни слова.
— Я думала, ты лучше! — сказала она.
И быстро захлопнула окно.
В глазах у Мустафы потемнело.
Снова наступил вечер, и Мустафа, как всегда, сел у окна, ожидая появления Саннии. Он был в страшной тревоге. Если девушка говорила вчера серьезно, он ее никогда больше не увидит. Часы шли за часами, а Мустафа все сидел, устремив молящие глаза на закрытые ставни. Ночь приближалась, его отчаяние все усиливалось, и он горячо молил Аллаха позволить ему хоть на минуту увидеть Саннию. Разлука с ней невыносима. После того, что произошло вчера, ее отсутствие в этот вечер угрожает всей его жизни.
Пусть она покажется хоть на минуту, чтобы он успокоился, пусть не придет в другой раз, если так надо. Сегодня он готов купить миг свидания с нею любой ценой.
Но мольбы его были напрасны. Никто не внял им, даже безмолвная ночь не откликнулась на них. Наступило утро, а Мустафа все ждал и надеялся.
Так прошли три ночи. Они показались Мустафе вечностью, он чувствовал себя низвергнутым в ад. Да, он изгнан из рая, и даже не на землю, а прямо в геенну огненную. Кто спасет его? От какого запретного плода вкусил он? За что изгнала его Санния из рая и лишила блаженства, которым он жил, лишила света, исходящего из ее окна?
Мустафа мысленно повторял последние слова Саннии, стараясь понять причину ее гнева. С того момента, как она захлопнула окно, он думал лишь об одном, о своем страшном одиночестве.
Может быть, Санния презирает его за то, что он бездельничает, получив наследство? Но ведь он же сказал ей, что ищет должность. А быть может, ее презрение вызвано тем, что он забросил свою фабрику и переехал в Каир? Он вспомнил слова Саннии: «А ты бездельничаешь и просиживаешь целые дни в кофейне Шхаты». Он не вполне понимал, что она хотела этим сказать, но смутное чувство подсказывало ему, что он на самом деле просто богатый шалопай и заслуживает ее презрения. Ведь к нему перешло огромное предприятие, основанное его отцом, и, конечно, он должен был продолжать его дело. Но, видимо, он поистине только богатый бездельник, ленивый и слабовольный. Мустафа вдруг почувствовал презрение к себе, и в нем пробудилась решимость. Глаза его засверкали, с них словно спала густая пелена, он все понял и сказал себе: «Ну и дурень же я! На службе я буду получать не больше десяти гиней в месяц, а фабрика, если ею как следует заняться, даст по крайней мере сто гиней ежемесячного дохода».
Он вспомнил слова Саннии: «Ты, бек, еще только ищешь должность, а уже собираешься просить моей руки».
Не презирает ли она его за то, что он гонится за незначительной должностью, когда перед ним более достойное дело? Да, теперь он все понял! Конечно, она права, обвиняя его в недостатке решимости и энергии!
«Я думала, ты лучше!..» Это были ее последние слова.
Мустафа решительно поднялся и крикнул слуге, чтобы тот приготовил чемодан.
В голове его роились мысли, проекты, планы, он чувствовал огромный прилив сил.
Вдруг у него мелькнула новая мысль. А может быть, Санния только притворялась рассерженной, чтобы расшевелить его и пробудить в нем энергию? Как знать? Ведь она так умна!
Мустафа страстно желал увидеть Саннию. Нет, он не может уехать, не сообщив ей о своих планах. Он готов совершить ради нее неслыханные подвиги, но должен знать, что она думает об их браке. Ведь теперь ей все известно о его прошлом и настоящем. Он согласен жить не только в Махаллат аль-Кубра, но даже в отдаленнейших уголках ас-Саида[60], если только она будет с ним.
Но как ее увидать? Вдруг Мустафа подумал, что ее окно не может оставаться запертым круглые сутки. Вероятно, она открывает его ранним утром, когда встает с постели, чтобы впустить в комнату свежий воздух и свет. Почему бы ему не подстеречь ее утром?
«Нет, — решил он. — Ведь ночью душно, не может быть, чтобы Санния всю ночь не раскрывала окна. Я совсем не лягу спать и всю ночь просижу у окна, наблюдая за ее окошком. Сейчас у меня хватит смелости даже на большее».
Наступил вечер, пришел час свидания. Мустафа подошел к окну. Он завернулся в толстое одеяло, обмотал шею большим шарфом и захватил зонтик, с которым не расставался после посыпавшегося на него града из очисток. Придвинув к окну большое кресло, он сел, поджав ноги, раскрыл зонтик и стал ждать.
Мустафа не знал, что мог ничего больше не опасаться со стороны Заннубы. Та сразу заметила отсутствие Саннии и возликовала при мысли о горе Мустафы. Заннуба приписала размолвку влюбленных ловкости Мабрука, и с тех пор слуга возвысился в ее глазах. Разве он не сказал ей: «Клянусь твоей жизнью, они сидят здесь в последний раз».
И Мабрук сдержал свое обещание. Это действительно была последняя ночь, проведенная влюбленными вместе. Удивленная Заннуба приставала к Мабруку, желая узнать, как он добился такого блестящего результата.
— Заклинаю тебя жизнью твоего отца, скажи мне одно — как ты это сделал?
Но Мабрук был еще больше поражен и озадачен.
— Что сделал? Кто?.. Я?
Он старался скрыть свое удивление и растерянно думал: «Что мне ей сказать? Ведь, без шуток, я выбросил все, что было в мусорном ящике, в окно уборной?»
Ему вспомнилось, как он пожалел влюбленных, и такой печальный конец очень удивил его. Он грустил, словно горе коснулось его самого, и, глядя на Заннубу, мысленно повторял: «Все это случилось из-за твоего дурного глаза! Ты им позавидовала, грех тебе!»
Но Заннуба не давала ему покоя.
— Что ты сделал, Мабрук, когда я ушла? Скажи мне, дай покой моему сердцу! — приставала она.
Мабрук помолчал, придумывая, что бы ей сказать. Наконец он спросил:
— Сказать тебе правду или приврать?
— Нет, чистую правду.
— Правду?.. Тогда слушай. Я брал кожуру колоквинта или капусты и читал над нею, без шуток, стихи из суры «Я-Син»[61], а потом бросал ее в них.
Заннуба улыбнулась и в восторге воскликнула:
— Аллах да не погубит твоих глаз и твоей силы, Мабрук! Клянусь своей головой, ты умник! Я тобою довольна!
В это время Санния сидела около матери, притворяясь веселой и беззаботной. Но ей не терпелось серьезно поговорить с ней. Взяв мать за руку, она спросила:
— Ты меня любишь, мама?
Старая госпожа улыбнулась.
— Кто же не любит своего ребенка?
— И поэтому, мама, — лукаво продолжала Санния, — когда ко мне сватались в прошлом году, ты сказала: «У нас нет дочерей, которых мы отпускаем в чужие края»?
— Конечно, доченька. У меня ведь никого нет, кроме тебя. Я хочу радоваться на тебя и всегда тебя видеть.
— Понимаю, мама, — сказала Санния. — Ты и теперь так думаешь?
Мать промолчала.
— А ты ездила с папой в Судан? — вдруг спросила девушка.
— Твой отец, доченька, уехал туда раньше, чем он на мне женился.
— А если бы он отправился туда после женитьбы? — не отставала Санния. — Поехала бы ты с ним?
— Конечно, — ответила мать. — Жена повсюду должна следовать за мужем. Куда он, туда и она.
— А твоя мать согласилась бы отпустить тебя? — лукаво продолжала Санния.
— Моя мать? Она умерла, когда я была совсем маленькой.
— А если бы она была жива?
— Помилуй ее Аллах! Она была умная женщина.
— Как и ты, не правда ли? — подхватила Санния.
Девушка помолчала, потом осторожно дала понять матери, что она не права, если продолжает считать жизнь дочери в Каире непременным условием ее брака. Ведь она хочет этого не ради дочери, а из себялюбия. Мать не должна быть так эгоистична, когда дело идет о будущем дочери, о ее счастье. Ведь жена обязана повсюду следовать за мужем, куда бы он ни отправился, и жить с ним там, где должен жить он. Она сама только что это говорила.
Санния не была девушкой со старомодными взглядами. Она мечтала участвовать во всех делах мужа, вдохновлять его и помогать ему. Узнав, что Мустафа унаследовал от отца земли и поместья, она, не колеблясь, решила уехать с ним и жить там, куда его призывают дела и обязанности.
Открыв на следующее утро ставни, Санния увидела странное зрелище. У окна Мустафы сидел кто-то, похожий на кочан капусты. Человек был закутан в большое одеяло, его повязанная платком голова сползла с подушки, лежавшей на спинке кресла. Раскрытый зонтик упал и наполовину прикрыл его лицо. Кочан капусты громко храпел.
Это был Мустафа. Санния от души расхохоталась. По-видимому, он провел так всю ночь. Бедняжка! Он всю ночь не спал, ожидая ее, но, когда наступило утро, усталость сомкнула его веки, и он против воли уснул.
Разбудить его или нет? Любовь к проказам взяла верх, и, оставив окно открытым, девушка притаилась за занавеской, чтобы посмотреть, что будет дальше.
Сноп солнечных лучей ударил Мустафе в лицо. Он открыл глаза и сейчас же вспомнил, что сидит здесь, чтобы дождаться момента, когда распахнется окно Саннии. Бросив на него быстрый, как молния, взгляд, он увидел, что оно открыто, но около него никого нет. Тогда Мустафа принялся бить себя по голове. В отчаянии и гневе он вцепился в свои волосы, восклицая: «Она была здесь, она открыла окно и ушла, а я спал, как осел!»
Санния услышала это и тихонько засмеялась. Она хотела показаться ему, но увидела, что он забрал все свои пожитки и уже отошел от окна. Тогда она принялась наблюдать из своего укрытия.
Мустафа был в отчаянии. Проклятый сон одолел его, хотя он решил бодрствовать всю ночь. Как мог он не слышать скрипа ставен? Видно, крепче всего спится на заре перед самым рассветом. Но что же теперь делать?
Вечером Мустафа принес, к окну те же вещи, что и в прошлую ночь: одеяло, подушки и зонтик. Помимо этого, он захватил еще будильник, чтобы не пропустить появления девушки, если его опять одолеет сон. Он снова сел в большое кресло, поджав ноги, закутался, как вчера, раскрыл над собой зонтик и, поставив будильник на подоконник, поклялся, что теперь уже не пропустит драгоценной минуты.
Санния наблюдала все это из окна. Ее особенно рассмешил будильник, стоявший на подоконнике. Ей хотелось бы дождаться утра, чтобы послушать, как он зазвонит и что скажут прохожие, когда, услышав звон, поднимут голову и увидят у окна этого спящего под зонтиком эфенди, у которого такой смешной вид.
Но девушка вспомнила, что Мустафа уже просидел у окна прошлую ночь и, наверное, озяб на рассвете. Она не хотела, чтобы он провел так еще одну ночь, только для того, чтобы она могла полюбоваться забавным зрелищем.
Когда приблизилась полночь, Санния открыла окно, нарочно гремя ставнями, и Мустафа вскочил, точно задремавший на посту часовой, мимо которого проходит офицер. Едва он увидел в окне девушку и понял, что это Санния, а не призрак, все его отчаяние рассеялось, как дым, лицо засветилось радостью и надеждой. Он рванулся к ней, но, к счастью, его удержала оконная решетка.
Санния ничем не выдала своих чувств.
— Ты все еще не уехал на фабрику? — серьезно спросила она.
Мустафа удивленно переспросил:
— На фабрику?
— Ну да, именно на фабрику.
— Спроси меня, отходил ли я от окна с той самой ночи? — горестно сказал Мустафа.
Скрыв улыбку, Санния угрожающе спросила:
— Значит, ты хочешь, чтобы я опять закрыла окно?
— Нет! О нет! — взмолился он. — Тогда мне пришлось бы провести следующую ночь в больнице.
— Разве не лучше тебе ночевать поблизости от фабрики? — сказала Санния, несколько смягчившись. — Ты не интересуешься своими делами, Мустафа.
Эти слова заставили сердце Мустафы сильно забиться. Помолчав, он устремил на девушку полный нежности взгляд и с мольбой произнес:
— Санния! — Он снова помолчал и вдруг решительно заявил: — Завтра я еду на фабрику!
— Правда? — радостно воскликнула она.
— Но с одним условием… С первым же поездом я пришлю сюда жену моего дяди.
Санния вспыхнула и потупилась.
Предположения француза-археолога оправдались: «Им недостает человека из их же народа, в котором воплотились бы все их чувства и чаяния, который стал бы символом их цели. Не удивляйтесь же, если этот народ, столь спаянный и единый, снова совершит чудо, подобное пирамидам».
Может быть, этот археолог, живущий прошлым, видит будущее Египта лучше, чем кто-либо другой?
В марте, в начале весны, в пору созидания и воскресения, деревья, как всегда, зазеленели новыми побегами, их цвет, зачав, снова принес плоды.
Так и Египет — он зачал и носил в себе великий плод. Египет, спавший много веков, в один день поднялся во весь свой могучий рост. Он ждал, как говорил француз-археолог, чтобы воскрес его сын и божество, символ его тайных страданий и надежд. И это божество ожило и появилось из среды феллахов.
Утром этого знаменательного дня Мухсин, как всегда, был в своем классе. Вдруг он увидел в окно мальчика, который прибежал на школьный двор, запыхавшись от быстрого бега. Всем, кто ему встречался, он взволнованно что-то говорил, и люди менялись в лице. Наконец новость дошла до Мухсина, и не успел он вникнуть в ее смысл, как его окружил весь класс. Мальчики перешептывались, расспрашивали друг друга, спорили. Прозвенел звонок, но никто не обратил на него внимания. Это была удивительная минута! Все ученики собрались вместе, на их лицах было одинаковое выражение, никто не думал о занятиях. Казалось, наступал день воскресения мертвых.
Все говорили о человеке, о котором Мухсин никогда раньше не слыхал. Но он сразу заразился общим энтузиазмом и уже готов был отдать за него жизнь.
— Идем, выходите из школы! Присоединимся к другим учащимся! Сейчас не до уроков! — крикнул он.
По-видимому, то же самое чувствовали его товарищи. Все поспешили к воротам и спустя несколько минут уже шествовали по улицам. Мухсин решил направить процессию к инженерному училищу, надеясь встретиться с Абдой, ведь училище находилось поблизости. Не успели они пройти несколько шагов, как увидели приближавшуюся к ним группу студентов. Во главе их Мухсин сразу узнал своего дядю Абду. Он что-то кричал, размахивая руками. Лицо его было красно, брови нахмурены.
Обе процессии соединились и двинулись дальше. Мухсин подошел к Абде и взял его под руку. Стараясь перекричать шум, Абда спросил:
— Как это вам пришло в голову выйти?
— Так же, как и вам, — просто ответил Мухсин.
Вероятно, этот вопрос и такой ответ много раз раздавались в этот день среди студентов, школьников, повсюду. Каждая процессия, каждая группа считала, что она поднялась первая, что она первой испытала это новое пламенное чувство. Никто тогда не сознавал, что оно возникло во всех сердцах в одну и ту же минуту, ибо все они были сынами Египта и сердца их едины.
Солнце зашло, наступил вечер, но весь Египет был объят пламенем гнева. Двадцать четыре миллиона людей думали лишь о том, что человек, выражающий их чувства и восставший, чтобы защитить их право на свободу и жизнь, схвачен, заключен в тюрьму и сослан на остров далеко в море.
Так и Озирис, сошедший на землю, чтобы осчастливить Египет, дать ему жизнь и свет, был схвачен, изрублен на куски и брошен в морскую пучину.
В Каире все перевернулось вверх дном. Лавки и кофейни закрылись, движение транспорта было нарушено, улицы полны демонстрантов. Волнения, вспыхнувшие на окраинах, перекинулись в другие города и деревни. В выражении недовольства и протеста феллахи упорнее горожан. Они нарушили железнодорожное сообщение, чтобы помешать прибытию поездов с войсками, и сожгли полицейские участки.
Вернувшись домой, Мухсин увидел «председателя» Ханфи, который, растирая уставшие, натруженные ноги, рассказывал Заннубе о том, что произошло. Он тоже весь день принимал участие в демонстрациях. Скоро вернулся и Селим, присоединившийся к другой колонне демонстрантов. Все принялись говорить о том, что они видели и слышали, передавая разные слухи, всегда многочисленные в подобных случаях. Явился Мабрук и рассказал, что и он участвовал в большой демонстрации на площади Ситти Зейнаб. Он был там со своими товарищами: мясником, его приказчиком, булочником и торговцем апельсинами. Они повалили газовые фонари, сломали решетки вокруг деревьев и вооружились кольями, толстыми палками, дубинами и ножами. Мабрук сказал, что там рыли окопы, строили баррикады, и он вместе с другими выкопал яму глубиной в два и шириной в три метра.
Разговор шел только о восстании. Вероятно, в этот день так было повсюду. Пришел Абда и потребовал, чтобы скорей подавали ужин, так как вечером он идет в район аль-Азхара. В мечети назначено большое собрание, на котором ораторы будут говорить о положении в стране. Все, кроме уставшего Ханфи, которому хотелось лечь спать, решили пойти с ним.
Но к вечеру положение осложнилось. Аль-Азхар был окружен войсками, демонстранты строили баррикады и укреплялись. Аль-Азхар и квартал Тулун стали ареной кровопролитных боев. Рассказывали, что многие демонстранты с отчаянной отвагой бросались на вооруженных солдат. Какой-то суданец подкрался к направленному на его колонну пулемету, повернул его и принялся стрелять по врагам. Абда и его братья тоже не отступили перед опасностью. Они ухитрились прорваться сквозь кольцо солдат и проникли в мечеть на собрание.
Тот, кто видел тогда Каир, его улицы и площади, был свидетелем необычайного зрелища: над головами демонстрантов реяли египетские знамена с изображением полумесяца, переплетающегося с крестом. Народ в одно мгновение пришел к сознанию, что полумесяц и крест — это две руки единого тела, у которого одно сердце — Египет.
Волнения в стране продолжались. Как ни странно, Абда, Селим и Мухсин с головой окунулись в революцию. Заннуба видела увлечение своих братьев, и ей казалось, что она разгадала их тайну. Эти трое еще недавно безмолвствовали, снедаемые печалью и тоской, словно разорившиеся банкиры. Они были в плену у своих чувств и не видели спасения. Но как только разразилась революция, они вырвались из этого плена и закружились в водовороте новых волнующих событий. Не осталось и следа от их угрюмой подавленности. Они полны увлечения, воодушевления, жажды борьбы…
Больше всего эти исторические события подействовали на Мухсина. Место любви, которая принесла ему такое жестокое разочарование, заняло в его сердце чувство пылкого патриотизма. Потребность пожертвовать собой ради богини своего сердца сменилась жаждой принести себя в жертву другому божеству — Родине. То же самое, но не так глубоко переживали Абда и Селим. Удивительно! Неужели для того, чтобы отвлечь этих людей от их сердечных переживаний, необходима была революция?
Не была ли революция и тем чудом, без которого Мухсин обязательно провалился бы в этом году на экзаменах. Ведь все его учителя уже потеряли всякую надежду на то, что он выдержит экзамен, а сам Мухсин и не думал о занятиях и аттестате зрелости. Но школы закрылись, экзамены были отменены, и мальчик чудом спасся от провала. Однако Мухсин не придавал этому никакого значения: он не рассматривал события с личной точки зрения. Сердце его пылало любовью к родине. Она овладела всем его существом, не оставив и мысли о чем-нибудь другом, даже о собственной безопасности.
Прибыв в Махаллат аль-Кубра, Мустафа тотчас же послал жену своего дяди в сопровождении слуги в Каир. Она должна была навестить доктора Хильми и попросить руки Саннии у ее родителей. Они быстро договорились, и тетка Мустафы вернулась к жениху с радостной вестью. Она рассказала о своей удаче и посоветовала, как действовать дальше. Санния ей понравилась, и она долго расписывала Мустафе ее красоту. Мустафа слушал тетку с восторгом. Старая женщина рассказала, что это Санния так хорошо все устроила, если бы не она, дело не уладилось бы так быстро.
Когда тетка Мустафы уехала, Санния глубоко и радостно вздохнула и стала по пальцам считать дни, оставшиеся до возвращения Мустафы. Но — о, горе! — на следующий день после отъезда свахи как раз и произошло восстание. К вечеру железнодорожное сообщение между Каиром, Танте и Махаллат аль-Кубра прервалось, и Мустафа не смог вернуться в Каир. Невозможно было даже послать Саннии весточку, чтобы ее успокоить.
Трудно описать переживания Мустафы. Неужели теперь, когда он мог видеть ее, не скрываясь, и сколько угодно ей писать, связь между ними нарушится? Печаль и тревога Саннии были не менее сильны и глубоки. Неожиданно перед ней возник образ Мухсина, и голос в глубине ее души прошептал: «Не постигла ли тебя эта беда за то, что ты так обидела бедного мальчика?»
Никто не знал точно, участвуют ли эти трое — Абда, Мухсин и Селим — в деятельности какой-либо тайной организации, но чердак их квартиры превратился в склад революционных прокламаций. Каждый вечер у дверей дома № 35 по улице Селяме останавливалась подвода, запряженная мулом. На подводе стоял большой деревянный сундук. Возчик с помощью Мабрука и под наблюдением Абды втаскивал его на чердак. Выложив из сундука огромные пачки листовок, он возвращался к своей подводе. Никто не знал, откуда он приезжает и куда деваются листовки. Это было тайной, и братья скорее умерли бы, чем выдали ее.
Однажды по городу распространился слух, что начались обыски, и каждый прохожий на улице, каждый посетитель кофейни или ресторана может в любую минуту подвергнуться обыску. Всякий, у кого найдут оружие или бумагу подозрительного содержания, будет немедленно арестован.
Но, к сожалению, это известие пришло слишком поздно. Мухсин и Абда сидели в кофейне «Большой Кальян», раздавая листовки направо и налево. В это время в помещение вошли два английских полицейских офицера с револьверами в руках. За ними следовали вооруженные солдаты. Всех присутствующих обыскали, и в карманах Абды и Мухсина нашли множество листовок. Их отвели домой, произвели обыск в квартире и побывали на чердаке, где пачки листовок лежали целыми килами. Этого было вполне достаточно, чтобы арестовать всех в доме, — такова минимальная мера пресечения беспорядков в подобных случаях. Схватили даже «председателя» Ханфи и слугу Мабрука. Ханфи был арестован в кровати. Протирая глаза, он клялся и божился, что ничего не знает. И Ханфи действительно не имел никакого понятия о листовках на чердаке, но страдать из-за других было его уделом, и невиновность не освободила его от необходимости нести свою долю ответственности.
Исключение сделали только для Заннубы, ее ни в чем не могли заподозрить. Она не умела ни читать, ни писать и решительно ничего не понимала. Заннубу оставили в покое, а всех остальных погнали в крепость.
Мабрук всю дорогу толкал в бок юзбаши Селима и сердито ворчал:
— Это все из-за тебя, си Селим. Ведь раньше ты всех обыскивал, а теперь, без шуток, нас самих обыскали. Как говорится в поговорке…
Он не кончил, так как конвойный велел ему замолчать и пригрозил винтовкой. Мабрук закрыл рот ладонью и испуганно сказал:
— Господин военный, не надо оружия. Уж лучше я вырву себе язык. В жизни не скажу больше ни слова.
Всех пятерых загнали в одну камеру. После тяжелого дня они крепко проспали всю ночь. На рассвете Мабрук проснулся и стал осматривать помещение. Высоко в углу он увидел окно, похожее на бойницу в башне. Мабрук ухитрился добраться до него и, посмотрев через решетку, увидел крепостной двор. Он обвел его взглядом и заметил, что посредине двора возвышается трапеция, а рядом стоят параллельные брусья, вероятно для гимнастических упражнений солдат и офицеров. Но Мабрук этого не знал и, увидев подобное сооружение, рухнул вниз с криком:
— Они поставили виселицу.
Услышав это, «председатель» Ханфи мгновенно открыл глаза и вскочил.
— Виселицу? Оказывается, здесь есть виселица? Уж не собираются ли они нас повесить? О, горе! Нет, словами тут не поможешь!
Посмотрев на спокойно спавших Абду, Мухсина и Селима, он возмущенно закричал:
— Вставайте, вставайте, заклинаю вас! Нам грозит страшная беда, а вы спите!
Никто ему не ответил и не пошевелился. Ханфи гневно воскликнул:
— Ну и сладко же им, видно, спится! Самое подходящее время для этого!
В ответ он услышал только эхо, раздавшееся под каменными сводами.
— О, горе! О дне судят по его началу! — закричал он. — Клянусь Аллахом, вы добились своего, о люди! Вы водили меня на поводу, пока не привели на виселицу.
Слово «виселица» приводило его в ужас. Решив, что дело обстоит очень серьезно, Ханфи задрожал и горестно воскликнул:
— Аллах! Теперь уж не до шуток!
Он помолчал, думая об ожидавшей их участи. Потом, не в силах ограничиться размышлениями вслух, подбежал к спящим и сказал испуганным умоляющим голосом:
— Придумайте что-нибудь, люди! Сделайте милость! Вас ждет за это небесная награда. Вставай, Селим! Ты юзбаши и разбираешься в таких делах. Не знаешь ли ты здесь какого-нибудь офицера, хорошего человека, своего бывшего друга, который придумал бы, как нам спастись? Нет, ты ведь в отставке, и твое дело дрянь. Что же делать, о Аллах милостивый! Абда, Абда! Встань, придумай какой-нибудь способ выбраться отсюда, изобрети же что-нибудь, чтобы мы могли убежать. Как вам не стыдно! Умеете только болтать вздор.
Потеряв надежду разбудить братьев, Ханфи отошел от них. Он посмотрел на Мабрука, который сидел потупившись, погруженный в размышления о своей горестной судьбе и вечной жизни.
Ханфи потряс его за плечо и спросил:
— Ты уверен, Мабрук, что это виселица?
Мабрук поднял на него глаза и печально ответил:
— Конечно, виселица. Разумеется, это виселица.
— О, горе! О, беда! Они нас повесят без всякого суда. Хоть бы какой-нибудь суд, пусть даже военный, о мусульмане!.. А как она выглядит, эта виселица, Мабрук? — спросил Ханфи.
Мабрук ответил, не поднимая глаз:
— Высокая…
Ханфи умолк и принялся нервно шагать взад и вперед по камере. Время от времени он восклицал:
— Непостижимо! Непостижимо!
Наконец он остановился и, посмотрев на Мабрука, попросил его еще раз добраться до окна и подробно описать все, что увидит во дворе. Слуга повиновался. Снова посмотрев на высокую трапецию и стоявшие рядом с ней короткие параллельные брусья, он убежденно воскликнул:
— Они поставили одну большую виселицу, а рядом с ней одну маленькую, говорю без шуток.
В душу Ханфи закралось сомнение. Уж не шутит ли на самом деле этот дурень?
— Что это значит, маленькую, большую? Большая виселица, маленькая виселица! Чепуха какая-то! Спускайся вниз, старик, не дури.
Мабрук еще раз посмотрел на короткие параллельные брусья и печально произнес:
— Клянусь бородой пророка, эта маленькая виселица, наверное, не взыщите, для си Мухсина.
Раздался взрыв хохота. Спящие поднялись и сели на своих койках, потешаясь над наивностью Мабрука и страхами Ханфи. Селим повернулся к Мухсину и, смеясь, сказал:
— Слышишь, для тебя поставили детскую виселицу, как раз по твоему росту.
Мальчик с улыбкой ответил:
— Если так, я им очень благодарен за внимание, но я предпочел бы болтаться вместе с вами на большой.
— Поменяемся! Клянусь Аллахом, я согласен на маленькую! — быстро воскликнул Ханфи.
Как только «народ» арестовали, Заннуба закуталась в изар и отправилась на телеграф, чтобы известить отца Мухсина о случившемся. Сообщение к этому времени частично восстановилось. Для проезда по линии Каир — Александрия правление дороги выдавало особые билеты. Новость как громом поразила родителей Мухсина. Его мать стала плакаться на свои беды, начавшиеся с того дня, как она согласилась послать Мухсина в Каир к дядюшкам.
Правда, в Даманхуре не было хорошей школы, но надо было придумать какой-нибудь другой способ и не доверять им сына. Виноват его отец. Он всегда любил своих братьев и думал, что они уберегут его сына от всех бед.
Она била себя по щекам, осыпая мужа и его братьев упреками.
— Верните моего сына, верните мне моего сына! — кричала она.
Хамид-бек уложил чемодан и, не дожидаясь утра, сел на первый поезд, отправлявшийся в столицу. В Каире он, как безумный, метался от одного представителя власти к другому, тщетно умоляя освободить сына и братьев.
Наконец ему пришло в голову обратиться к английскому инспектору ирригации, с которым он был знаком. Может быть, он походатайствует за него перед высшими властями.
Это была удачная мысль. Англичанин встретил его приветливо и обещал сделать все, что сможет. Он помнил Мухсина со дня банкета в деревне. Мальчик хорошо говорил по-английски и ему понравился. Но с первых же шагов англичанин столкнулся с большими трудностями, так как дело находилось в ведении военных властей. Добиться освобождения арестованных инспектору не удалось. Тогда Хамид-бек в отчаянии попросил его походатайствовать об освобождении хотя бы одного Мухсина, взрослые могут подождать, пока волнения улягутся. Инспектор снова отправился хлопотать. Тем временем отец Мухсина добился разрешения на свидание с родными в крепостной тюрьме.
Увидев братьев и сына, он удивился их спокойствию и их бодрому настроению. Едва расспросил обо всем, что произошло, как время свидания истекло. Хамид-бек отвел Мухсина в сторону и попросил его потерпеть еще день-два. Делается все возможное, чтобы освободить пока его одного.
Услышав это, мальчик отошел от отца, весь красный от гнева, и закричал:
— Ты думаешь, я на это соглашусь? Выйду на свободу, а их оставлю здесь?
Хамид-бек смутился и растерянно повернулся к братьям. Он сказал, что немедленно освободить всех невозможно, пока ему только удалось добиться обещания выпустить одного Мухсина. Он попросил их помочь ему уговорить мальчика, ведь в его возрасте пребывание в тюрьме особенно вредно. Братья подошли к Мухсину и принялись горячо и искренне упрашивать его послушаться и согласиться. Ведь он еще почти ребенок, младше их всех, и…
Но в серьезных делах Мухсин проявлял иногда непреклонную волю.
Так Хамид-бек и ушел, ничего не добившись. Но вскоре ему пришла в голову мысль, которая заставила его улыбнуться: когда выйдет приказ об освобождении Мухсина, его согласие или отказ не будут иметь никакого значения. Приказ выполнят помимо его воли.
После свидания с отцом настроение Мухсина изменилось, и он загрустил. Каждую минуту может открыться дверь, и его силой заставят покинуть товарищей. Он был в страшной тревоге и мучился угрызениями совести при мысли, что благодаря хлопотам отца его скоро освободят, а дядюшки и Мабрук останутся здесь.
Что за радость жить одному в Даманхуре или где-нибудь в другом месте? Он чувствует себя хорошо только со своим «народом», только когда переживает вместе с ним все превратности судьбы. Ведь страдания, как бы велики они ни были, не так страшны, если их разделяют все. Они переносятся легче и иногда даже бывают утешением для сердца. А чего хотят от него отец и мать? Жизни в одиночестве, жизни для одного себя! Мухсин стал горячо молить Аллаха, чтобы из хлопот отца ничего не вышло.
И Аллах внял его пылкой мольбе. Англичанин был опечален. С большим трудом ему удалось пока добиться лишь согласия перевести маленького заключенного одного, или вместе с остальными, в тюремную больницу, где обращение лучше, а жизнь легче и спокойней.
— Не тревожьтесь, — сказал он Хамид-беку. — В тюремной больнице им будет не хуже, чем в гостинице или у себя дома. Даже спокойнее, туда не проникнут волнения и беспорядки. А затем наступит и день их освобождения. Сейчас трудно добиться большего, ведь положение в городе продолжает оставаться тревожным, но еще несколько дней и, кто знает, возможно, все уляжется. Не волнуйтесь, их выпустят первыми, как только водворится спокойствие. Они задержаны лишь на время беспорядков. Я их не оставлю без помощи, не сомневайтесь в этом. Можете спокойно возвращаться домой и во всем положиться на меня.
Слова инспектора несколько успокоили Хамид-бека.
— Значит, я могу уехать и передать это его матери?.. — спросил он.
— Поезжайте, я остаюсь здесь, — решительно ответил англичанин.
«Народ» в полном составе перевели в больницу.
В тот же день Хамид-бек в сопровождении инспектора пошел навестить сына и братьев в их новом жилище. Он увидел, что везде идеальный порядок, белье на кроватях чистое. При больнице имеется сад, в котором могут гулять больные из отделения для выздоравливающих. В библиотеке много книг, в приемных стоят кожаные кресла и полы устланы коврами.
Хамид-бек обрадовался. Англичанин посмотрел на него и, ласково положив руку ему на плечо, сказал:
— Мне кажется, что пока они тут, за них нечего беспокоиться. Во всяком случае, здесь они далеко от беспорядка и опасностей, да и больница отвечает за них.
Хамид-бек успокоился и решил возвратиться в Даманхур, чтобы порадовать встревоженную жену сообщением, что Мухсин пребывает в безопасности, мире и благополучии. Поблагодарив инспектора за его доброту, он пошел домой, чтобы захватить свой чемодан и увезти в Даманхур сестру. Заннуба собрала свои вещи, но не хотела уезжать, не повидав братьев и Мухсина. На следующее утро Хамид-бек проводил ее в больницу.
Когда Заннуба вошла к узникам, все они лежали на пяти кроватях, стоявших в ряд одна возле другой. Изумленная этим зрелищем, Заннуба остановилась. Ей показалось, что они лежат в своей общей спальне, в доме на улице Селяме.
Взгляд Заннубы упал на Мабрука, развалившегося на кровати, стоявшей около кровати Ханфи. Он потягивался под одеялом, нежась на чистых простынях. Заннуба не удержалась и вскрикнула от удивления:
— Сохрани тебя Аллах, Мабрук! Ты страдал и получил награду. Теперь ты с полным правом спишь на отдельной кровати.
Мабрук посмотрел на нее и, усмехнувшись, ответил:
— Не болтай слишком много!
Потом он приподнялся на постели, опираясь на локоть, и проговорил:
— Вот что я тебе скажу, теперь я привык спать на кровати, и, клянусь своей честью и честью моей матери, не стану я больше валяться на деревянных столах. Вы, без шуток говорю, меня обманывали и думали, что и это для меня достаточно хорошо.
В это время Хамид-бек разговаривал в коридоре со знакомым врачом, когда-то работавшим в деревне недалеко от Даманхура.
Поговорив с Мабруком, Заннуба начала болтать с остальными. «Председатель» Ханфи сообщил ей, что очень доволен больницей и особенно тем, как ему здесь спится в этой комнате, в которой царит полный покой. «Народ» не смеет тут шуметь и ссориться, так как все подчиняются главному врачу, а не «почетному председателю» Ханфи.
Селим расспрашивал Заннубу, что делается у них в квартале, особенно подробно осведомляясь о последних событиях, о том, как они подействовали на обитателей квартала… на соседей. Заннуба поняла, почему он об этом спрашивает, и горестно вздохнула.
— Можешь быть доволен. Готовься писать поздравительное письмо к свадьбе, — кисло улыбнулась она.
Селим ничего не ответил.
Мухсин повернулся на бок, лицом к Абде, и начал болтать с ним о разных пустяках, стараясь не выдать, как тяжело у него на душе. Абда отвечал ему с деланным спокойствием. В его глазах светились горечь, обида, гнев. Он ни о чем не хотел вспоминать.
Брак Мустафы Раги и Саннии Хильми был решен. Мустафа вернулся в Каир в первый же день, как только восстановилось сообщение. Он встретился с отцом Саннии, доктором Ахмедом Хильми, и они решили назначить день свадьбы и подписания брачного договора, когда все успокоится и великий изгнанник вернется в охваченный волнением Египет. И случилось, что день выхода Мухсина и его родичей из тюрьмы совпал с днем, когда Саннию привели в брачном наряде к Мустафе.
По странной случайности врач, беседовавший с Хамид-беком в коридоре, оказался тем самым врачом, который навестил «народ» на улице Селяме, когда они все сразу заболели испанкой. Тогда он был очень удивлен, увидев, что все больные лежат в одной комнате, на выстроившихся в ряд кроватях, словно в казарме или лазарете. Не удержавшись, он даже воскликнул: «Нет, это не квартира! Настоящий лазарет!»
Доктор удивленно улыбнулся, увидев, что слуга лежит вместе с ними, устроившись на обеденном столе, превращенном в ложе, и спросил, что их заставило собраться в одной комнате. Ему даже пришло в голову, что это феллахи из деревни, которые привыкли спать в одном помещении с животными.
Разговорившись с доктором в коридоре, Хамид-бек узнал, что он работает врачом в этой больнице. Воспользовавшись случаем, Хамид-бек попросил его позаботиться о сыне и братьях.
Врач вошел в палату, и его взор упал на этих людей, лежавших один возле другого. Вглядевшись в лица арестантов, он узнал их и припомнил спальню в их доме.
— Так это вы! И здесь вы тоже лежите рядом, один возле другого! — удивленно воскликнул доктор и улыбнулся.
Перевод с арабского А. Городецкой и Н. Усманова
Вчера я рано лег спать. Разболелось горло — у меня часто бывает ангина. Я обмотал шею шерстяным шарфом, потом зарядил три мышеловки засохшими корочками сыра и расставил их вокруг кровати. Так ставят заградительные мины вокруг корабля Красного Креста. Потушив керосиновую лампу, я закрыл наконец глаза и вознес страстную мольбу к Аллаху: «Пусть уснут все дурные человеческие инстинкты в нашем маркезе[62] хоть на несколько часов! Да не свершится преступление, из-за которого меня — больного — поднимут ночью!»
Едва голова моя коснулась подушки, я заснул как убитый.
Разбудил меня голос гафира[63]. Он барабанил в дверь и кричал моему слуге: «Проснись, Досуки!» Итак, преступление все-таки свершилось! Человеческие инстинкты не пожелали уснуть только оттого, что мне хотелось спать. Я встал и зажег лампу. Вошел слуга, на ходу протирая глаза, и подал мне телефонограмму. Я поднес бумагу к свету и прочел:
«В восемь вечера близ селения Даир в Камар ад-Дауля Альвана выстрелили из зарослей тростника, когда он шел по мосту. Стрелявший — неизвестен. Раненый в тяжелом состоянии, на вопросы не отвечает. О чем уведомляю. Омда[64]».
Ну, это не страшно. Случай простой, отнимет у меня не более двух часов. Стрелявший неизвестен, а пострадавшему не до разговоров. Свидетель, конечно, гафир. Услышав выстрел, он трусливо приблизился к месту происшествия. Там его, без сомнения, никто не ожидал, он нашел только неподвижное тело. Омда, как это водится, будет клясться головой, что преступник не из их деревни. Родственники убитого, как всегда, постараются скрыть от меня истину, чтобы самим отомстить преступнику.
Узнав у слуги который час, я пометил на донесении: «Получено в десять часов. Отправляемся на расследование». Затем я оделся с быстротой пожарного, велел вызвать секретаря следственной комиссии и служебный автомобиль, послал разбудить моего нового помощника. Этот мягкосердечный юноша еще только начинал работать и просил меня брать его с собой для практики и стажировки. Вскоре я услышал сигнал подъехавшего полицейского фордика. В нем сидели мамур[65], его помощник и несколько солдат. Подойдя к своей машине, я убедился, что все в сборе, кроме секретаря. Ничего удивительного в этом не было. Я опаздывал к месту преступления в любом городе или районе всегда только по вине секретарей. Я спросил гафира:
— Ты уверен, что предупредил Сайда-эфенди?
В темноте послышался скрип тяжелых сапог, я увидел руку, поднявшуюся к высокой войлочной шапке с медной кокардой, и рот под густыми черными усами, напоминающими кошачий хвост.
— Бек, он надевал рубашку при мне, — услышал я.
Мы решили подъехать к дому секретаря. Я, мой помощник и мамур сели в служебную машину. На подножке, показывая дорогу, стоял гафир. У старого дома на краю селения он крикнул:
— Выходите, Саид-эфенди.
Секретарь в одной ночной галабие[66] выглянул из окна и спросил:
— Происшествие?
— Преступление, с огнестрельным оружием!..
Я увидел, как мамур высунул руку из окна автомобиля и ударил гафира по затылку:
— Так ты, сукин сын, сам видел, как надел рубашку?
— Клянусь вашей головой, бек, он был в рубашке!
Я не счел нужным разбираться, одно из двух: или гафир не знает, что такое рубашка (в этом нет ничего удивительного), или Саид-эфенди снял рубашку и снова улегся спать (в этом также не было ничего удивительного). Во всяком случае, отвечать за дальнейшее опоздание из-за их препирательств пришлось бы мне. И браниться с Саидом-эфенди — бесполезно. У меня только разболится голова. А сегодня мне особенно нужно поберечь себя, чтобы сохранить силы и горло для настоящего дела, ради которого я терплю все эти невзгоды.
Усталость сморила меня. Я предупредил своих спутников, что до места происшествия около тридцати километров, и прикорнул в углу машины. «Ничего не случится, если я продремлю всю дорогу», — подумал я и закрыл глаза.
Машина тронулась. Следом за ней двинулся фордик, в котором сидели секретарь, помощник, сержант и солдаты. Еще не выехав на проселочную дорогу, мы услышали пение, доносившееся откуда-то из темноты. Мамур высунулся из машины и крикнул:
— Господин помощник! Мы забыли шейха Усфура.
Наш маленький караван остановился. Песня все ясней слышалась из тростниковых зарослей на краю поля:
Помощник крикнул:
— Сюда, шейх Усфур, преступление!
И из тьмы вынырнула фигура шейха Усфура. Это был странный человек. Не зная сна, днем и ночью бродит он повсюду, распевая свою песню, всегда что-то бормочет, а иногда даже пророчествует. И люди слушают его. Ничто так не радует этого человека, как поездка на расследования происшествия. Заслышав сигнал полицейского фордика, он бежит за ним вслед, словно охотничья собака за хозяином. Почему? Я часто задумывался над этим. Может быть, у этого человека есть какая-то тайна?
Усфур подошел к нам и сказал обиженно:
— Вы хотели уехать без меня?
Сержант ответил улыбаясь:
— Вовсе нет! Если бы мы знали твой адрес, то непременно известили бы тебя.
— Ну ладно, дайте сигарету.
Сержант предостерегающе подмигнул ему и шепнул:
— Тише, тебя может услышать господин мамур.
— Все равно дайте закурить, господин сержант. Сегодня ночью я буду вашим главным проводником.
Он срезал стебель тростника и, держа его в руке словно жезл, важно уселся в машину с таким видом, будто это не обыкновенный фордик, а роскошный роллс-ройс.
Машины снова трогаются, дорога идет между возделанными полями. Природа спит, кругом полная тишина. Лишь иногда слышится кваканье лягушек, стрекот цикад да пение шейха Усфура. Я начинаю дремать, как всегда, когда еду на расследование. Сквозь дремоту до меня доносятся голоса спутников. Мой помощник очень встревожен. По-видимому, его что-то удивляет, ему хочется о чем-то спросить, но он боится разбудить меня. Он поворачивается к мамуру, и между ними завязывается бесконечный разговор. Под этот разговор я и проспал всю дорогу. Прошло довольно много времени, машина остановилась, и я проснулся. Мы находились на берегу канала, где нас уже ждал паром, чтобы переправить на другую сторону.
Покинув машины, мы забрались на паром и облепили его, словно утопающие спасательную лодку, отчего он сразу стал похож на одну из барж, что медленно плывут с Верхнего Египта, всегда тесно уставленные кувшинами по палубе. Паром тронулся, нас обступил безмолвный мрак ночи, нарушаемый лишь ударами каната по воде. Когда мы приблизились к противоположному берегу, до нас донеслось ржание лошадей. Мы высадились. Нас ждали верховые лошади из местного полицейского управления и ослы, которых привел староста, чтобы доставить нас к месту происшествия.
Ох уж эти лошади! Солдат подвел мне великолепного коня, подобающего моему чину. Конь беспокойно рыл землю копытом и не стоял на месте. Я подумал, что обязательно свалюсь с него. Сколько раз уже я чуть не падал с этих гарцующих красавцев, на которых может удержаться только искусный наездник, а не такой засыпающий на ходу человек, как я. Моему сердцу всегда были милы спокойные ослики. Однако все начальство уже сидело на лошадях, а осликов оставили для подчиненных. Шейх Усфур уже залез на серого осла, ткнул его своей зеленой тростью и пристроился позади всадников. Я постеснялся последовать его примеру, положившись на милость Аллаха, взобрался на коня и как начальник поехал впереди, еле держась в седле от страха и усталости. Наконец сон опять одолел меня, и я уже ни о чем не мог думать.
Вдруг я почувствовал, что куда-то проваливаюсь. Случилось то, чего я боялся. Оказывается, конь, перескакивая через канаву с водой, стряхнул меня со спины. Я крикнул гафиру:
— Эй, ты, лови коня!
Процессия остановилась, и все спуталось. Мамур с криком и руганью набросился на гафиров, раздавая на ходу подзатыльники и приказания. В конце концов меня водрузили обратно в седло. Стараясь скрыть смущение, я бормотал, что лошадь, по-видимому, испугалась пробежавшей лисицы и понесла, а возможно, просто уснула на ходу.
Я попросил вести моего коня под уздцы. Гафир взял поводья и пошел рядом со мной неторопливой, ровной походкой. Я успокоился, снова задремал и проснулся лишь у цели нашего пути. Впереди показался свет факелов и фонарей, их держали жители, столпившиеся вокруг жертвы преступления. Раздавались приглушенные голоса: «Следователи приехали!»
Сон как рукой сняло, усталость мгновенно покинула меня, — вот так, наверно, сова покидает гнездо при вспышке света. Я соскочил с коня, пробрался через толпу к распростертому на земле телу и принялся рассматривать лицо жертвы, забрызганное грязью и кровью. Да, такой уже ничего не скажет! Рядом расположился полицейский, занятый составлением протоколов, Для меня такие протоколы не представляют никакого интереса. Следователю всегда приходится все начинать сначала.
Прежде всего подробнейшее описание места происшествия. Секретарь приготовил бумагу, ручку и подошел ко мне. Я начал с обычного вступления: «Мы, следователь такой-то и секретарь такой-то, ночью в такое-то время получили телефонограмму за номером таким-то, текст такой-то. Мы тотчас же отбыли на автомашине в указанное место. Прибыли туда к такому-то часу и приступили к составлению протокола…» — и так далее и тому подобное.
Я всегда очень тщательно составляю протокол в раз и навсегда установленном порядке, придерживаясь логики, присущей только ему одному. Протокол для начальства — все. Для начальства этот документ свидетельствует об искусстве и исполнительности следователя. А задержание преступника — дело второстепенное, этим никто особенно не интересуется.
В описании жертвы, одежды и места, где было совершено преступление, мы также ничего не упустили. Я стал диктовать секретарю результаты осмотра огнестрельной раны, зиявшей в плече пострадавшего. Мы записали калибр винтовки, отметили, что выстрел был произведен с небольшого расстояния. Пуля пробила мышцы плеча и вызвала кровотечение. Затем мы подробно описали внешность жертвы. Это был мужчина лет сорока, очень привлекательный, настоящий образец мужественной деревенской красоты. Все говорили о том, что до несчастья он был здоровым и сильным. Мы не забыли упомянуть о птице, вытатуированной над его виском, отметили рыжеватый цвет усов и перешли к описанию его одежды. Мы перечислили все: деревенский плащ, домотканый простой джильбаб[68] и белые коленкоровые шаровары с красным поясным шнурком, а в них нетронутый кошелек с деньгами. Да, мы не забыли даже шнурка на шароварах и названия ткани! Ведь перечисление всех этих мелочей свидетельствует о нашей наблюдательности и точности.
Вот так мы и ведем следствие… Вспоминаю, как однажды, прибыв на место преступления, когда пострадавший уже находился в агонии, я принялся подробно описывать шаровары со шнурком, деревенские башмаки и войлочную шапку.
Только закончив это описание, я собрался спросить его — кто преступник. А за это время пострадавший взял да и помер.
Покончив с портретом жертвы, мы перешли к описанию места происшествия — узкой дороги между посевами сахарного тростника.
Нечего удивляться: каждому посеву — свое преступление. Как только вырастают кукуруза и сахарный тростник, наступает сезон убийств из огнестрельного оружия. Когда пожелтеют пшеница и ячмень, начинают из мести поджигать поля: солома, облитая керосином, — лучший материал для этого! Зазеленеет хлопок, тут уж жди, что его примутся выдергивать и топтать.
Описание жертвы преступления закончено, и судьба пострадавшего нас больше не интересует. Несчастный остается лежать в луже крови под охраной полицейского, пока карета скорой помощи не заберет его в больницу. В доме старосты для нас приготовлен кофе, и мы спешим туда. Знаете ли вы, что такое кофе старосты! Я называю его хлороформом, так как он не бодрит, а усыпляет меня. Я слышал однажды, как, предлагая нам кофе, староста крикнул слуге: «Принеси, мальчик, кофе «бунн»[69]. Я так и не понял смысла добавления «бунн» к слову «кофе». Быть может, староста хотел этим подчеркнуть его качество или же показать свое уважение к нам. Во всяком случае, я убедился, что кофе, хотя он и упоминался в приказании старосты дважды, вовсе отсутствовал в поданном нам напитке.
Итак, мы расположились в приемной старосты, на потертом, вылинявшем коврике. Секретарь разложил свои бумаги на разбитой мраморной доске низкого столика, под большим мигающим и потрескивающим светильником, вокруг которого кружились ночные бабочки.
Я приказал вызвать свидетелей. Прокричав: «Соберите свидетелей, господин помощник!» — мамур развалился на широком диване в углу комнаты, и я понял, что теперь от него, кроме храпа, ничего не услышишь. Мой помощник сел около меня, веки его смыкались: сон играл его ресницами, как ветерок играет листьями деревьев.
Среди свидетелей был, конечно, гафир, который услышал выстрелы и первым оказался на месте преступления. Как и следовало ожидать, он не мог сообщить ничего интересного, кроме того, что слыхал два выстрела. Однако в полученном мной донесении говорилось лишь об одном выстреле, да и у жертвы была только одна рана. Все свидетели утверждали, что слыхали один выстрел. Зачем же этому человеку лгать? Непонятно! И, отложив разбор дела по существу, мы занялись вопросом о выстрелах. Сколько их было? Два или один? Я снова опросил присутствующих, и снова все показали:
— Один выстрел, бек[70].
— А ты сколько слышал? — спрашиваю гафира.
— Два выстрела, бек.
— Так ли?
— Два выстрела, бек.
В таких случаях трудно и неприятно вести следствие. Когда лжет обвиняемый — это его естественное право, и я никогда не тешил себя надеждой, что кто-нибудь из обвиняемых в чем-то признается. Но что заставляет свидетеля скрывать истину, вызывать сомнения и путать дело?
Следствие безнадежно зашло в тупик. Никто не знал преступника. Никого не подозревали. У пострадавшего была в деревне только больная, хромая, почти слепая мать, настолько дряхлая, что она уже не могла говорить, да маленький ребенок. Жена умерла два года назад. С ребенком ведь тоже не поговоришь! Никто не знал, была ли у этого крестьянина с кем-нибудь вражда, которая могла бы привести к преступлению. Не мог же сам шайтан вылезти из ада и застрелить беднягу?
Никто ничего не знал. Все было именно так, как я и предполагал, когда получил донесение. Безнадежное, мертвое дело, и мое расследование не оживит его. Если свидетели не говорят правды, а жители деревни не хотят мне помочь, то и никакие протоколы не помогут раскрыть это преступление, даже в будущем.
Пришла очередь давать показания старосте. Он принес присягу, и допрос начался, но дело не продвинулось ни на шаг, и мы все еще топтались на месте. Вдруг в комнате раздался храп, заглушивший все голоса. Я обернулся к мамуру, слегка прикорнувшему на диване. Староста с моего разрешения подошел к нему и осторожно разбудил.
— Пожалуйте, бек, прилягте на постель. — И он с великим почтением и осторожностью повел мамура в другую комнату.
Вернувшись ко мне, староста продолжал свои показания на официальном языке должностного лица. Манера говорить и язык всех старост почти не отличают их друг от друга. Во всяком случае, от их разговоров нет ни вреда, ни пользы. Он спокойно изложил случившееся. Едва господин староста поставил корявую, словно след куриной лапы, подпись под своими показаниями, как дверь соседней комнаты распахнулась и в ней появился мамур. Он почесывался и что-то брезгливо стряхивал пальцами со своего мундира.
— Постель! Не приведи Аллах! Это ты, староста, ты? — загрохотал он.
Поняв, что случилось, и посмеиваясь про себя, я притворился погруженным в дело и не поднимал головы от бумаг. Мамур уселся на свое место, и было ясно, что сон окончательно покинул его. Он крикнул старосте:
— Эй, ты, принеси-ка нам кофе! И свари его как следует! Заклинаю тебя твоими глазами!
Он спросил меня:
— Ну как, дело в петле?
Ему не терпелось узнать, как идет расследование, есть ли у него надежда отправить обвиняемого на виселицу. Я ответил тихо, не глядя на него, как бы разговаривая сам с собой:
— Нет, дело в постели!
Неожиданно мамур вскочил, словно нашел ключ к разгадке тайны, и крикнул:
— Шейх Усфур!
Из темного угла комнаты показалась голова этого странного человека. Он поднял свой зеленый скипетр, как бы говоря: «Здесь!»
— Что ты скажешь, шейх Усфур?
Мне стало не по себе. Не хватало еще советоваться во время следствия с полоумными! Я многозначительно посмотрел на мамура. Он подошел ко мне и сказал:
— Шейх Усфур почти святой. Однажды он нашел ружье, спрятанное преступником на дне канала!
— Господин мамур, вместо того чтобы допрашивать шейха Усфура или шейха Тартура, потрудитесь отправиться с вашим помощником и солдатами в деревню и обыскать там дома подозрительных лиц!
Мамур тотчас гаркнул:
— Господин помощник!
Помощник вошел в комнату. Он слышал мои слова и вручил своему начальнику протокол обыска в одном экземпляре.
— Обыск уже произведен, эфенди!
Не читая протокола, мамур сунул его мне. Я пробежал глазами многословный текст и остановился на привычной фразе: «…Оружия или чего-либо запрещенного не обнаружено».
Сделав внизу пометку: «Приобщить к делу», — я задумался, опустив голову на руки. Что еще можно предпринять при создавшемся положении? Кого допросить, чтобы протокол разбух хотя бы до двадцати страниц?
Мне хорошо запомнились слова начальника следственного отдела. Однажды, принимая от меня протокол в десять страниц, он спросил: «Правонарушение? Проступок?» Когда же я объяснил, что дело идет об убийстве, он удивленно воскликнул:
— Дело об убийстве, а протокол всего в десять страниц! Убийство человека! Убийство человека на десяти страницах?
Я возразил ему:
— Но ведь нам удалось задержать преступника при помощи этого ничтожного количества страниц.
Однако он не обратил на мои слова никакого внимания и продолжал оценивать протокол со своей точки зрения, взвешивая его на руке:
— Кто же поверит, что это протокол об убийстве человека?!
Тогда я заверил его:
— Если пожелает Аллах, в дальнейшем мы будем придерживаться требуемого веса.
Пока я сидел задумавшись, все это воскресло в моей памяти. Вдруг в зале раздался голос Усфура. Полоумный шейх пел:
Я не рассердился и не прогнал шейха, хотя своим пением он проявил неуважение к следствию. Я задумался над словами песни, а вдруг в них есть какой-нибудь смысл. Собственно говоря, внимание мое привлекло слово «женщины». Уж не хотел ли он сказать, что виновных надо искать не среди мужчин, а среди женщин? Но кого же именно? Пока нет никаких указаний на участие женщин. Пострадавший после смерти жены жил один. У него никого нет, кроме старухи матери, которую вряд ли можно считать женщиной. Нет, Усфур не соображает, что говорит. Этот безумный старик явно из породы попугаев. Повторяет слова бессмысленной песенки. Однако подожди, не торопись! У жертвы преступления есть ребенок. Разве больная, дряхлая старуха может нянчить ребенка?
— Эй, староста, сюда!
И я задаю старосте этот вопрос.
— Ребенка нянчит девочка, — глупо ухмыляясь, отвечает староста.
— Какая девочка?
— Сестра его умершей жены.
— Она большая?
— Совсем еще дитя.
Я взглянул на помощника и приказал немедленно доставить девочку сюда. Прошло немного времени, и появилась стройная девушка лет шестнадцати. Никогда еще глаза мои не видели в деревне такого изящно очерченного, словно выточенного из слоновой кости, красивого лица, такого стройного девичьего стана. Девушка в длинном черном платье замерла на пороге, словно изваяние из черного дерева. Староста подбодрил ее:
— Входи, невеста.
Девушка вошла в комнату, смущенно потупя взор. Она не знала, к кому из присутствующих ей следует подойти. Староста направил ее ко мне. Она остановилась передо мной и вскинула ресницы. Впервые за всю мою практику следователя я почувствовал волнение и, растерявшись, не знал что спросить. Секретарь не видел девушки — он сидел к ней спиной. Удивленный моим молчанием, и, по-видимому, решив, что я уснул, он обмакнул перо в чернильницу и повернулся к свидетельнице.
— Как тебя зовут, девочка?
Но стоило ему увидеть ее, как он уже не мог отвести от нее глаз, совершенно забыв про свои бумаги. Я поглядел на окружающих меня людей: мой сонный помощник очнулся, зашевелился и, широко раскрыв глаза, уставился на девушку; мамуру теперь уже не нужны были ни кофе, ни «бунн»; шейх Усфур подполз и, словно собака, улегся у моих ног, устремив взгляд на красивую крестьянку и разинув рот. Поистине велика власть женской красоты…
Усилием воли я овладел собой и, стараясь не выдать обуревавшего меня чувства, не глядя на нее, спросил красавицу:
— Как тебя зовут?
— Рим[71].
Она произнесла свое имя таким голосом, что я задрожал, словно струна от прикосновения тонких пальцев. Боясь, что дрожь в голосе выдаст мое волнение, я замолчал. Да, положение становилось щекотливым. Если после каждого ответа Рим голова у меня будет кружиться все сильнее — допрос затянется. Я собрался с духом и засыпал ее вопросами. Затем попросил ее рассказать все, что она знает, и стал любоваться ею. Я узнал от нее удивительные вещи! Оказывается, она еще не слыхала о преступлении. Ее разбудили и привели сюда, не сказав в чем дело. Я решил пока ничего ей не говорить — так мне подсказывало чутье следователя.
Я спросил Рим, сватались ли к ней женихи? «Да», — ответила она. Последний раз сватался красивый юноша, и она согласилась выйти за него, но муж сестры, ее опекун, не хотел дать согласия на этот брак. Впрочем, он всегда был против, когда ей предлагали руку. Видно, многие простирали к ней руки, как верующие простирают руки во время молитвы.
— И ты сердишься на него за это? — спросил я.
— Нет, — горячо воскликнула она. И в этом возгласе прозвучала необычная страстность.
— А ты встречалась с женихом?
— Да, всего только два раза, около нашего дома.
Жених ей нравится, но она не хочет противоречить опекуну. А опекун? Почему он отвергает всех претендентов? Оберегает ее покой? Или считает их недостойными ее? Она не знает причины, не понимает. Ей очень хочется понять, в чем здесь дело. Иногда она даже плачет. Она хочет знать… Что знать? Ничего. Она не может объяснить. Ведь умение выражать словами свои чувства и желания — дар, которым обладают не все.
Чтобы выразить свои чувства, надо понимать, что творится в твоей душе. И мне показалось, что душа этой девушки подобна зарослям бамбука или тростника. Тонкий луч света проникает в заросли, только когда тростник колышется. Да и тогда этот световой зайчик прыгает и скользит, как маленькая неуловимая серебряная монетка.
Тем не менее слабый луч замелькал и между строк моего протокола. Я начал нащупывать пульс дела, мне было приятно смотреть на Рим, и я вдруг заинтересовался следствием. Только я собрался было попросить еще чашечку кофе, как вдруг мой помощник спросил полицейского, появившегося в дверях:
— Прислали машину за пострадавшим?
— Давно уже.
И девушка все поняла. У нее вырвался крик, но она подавила его. Я не сомневался: крик вырвался из глубины души.
Я хотел продолжать следствие, но девушку словно подменили. Теперь она давала только односложные и бесполезные ответы. Я решил отложить допрос.
— Отдохни. Рим, — и, взглянув на мамура, добавил: — Лучше продолжим следствие утром.
Я показал на окно — уже светало. В комнате горел светильник, и мы не заметили приближения дня.
Я поднялся из-за стола и сразу вспомнил, что сегодня у нас заседание суда, — ночью я об этом совсем забыл и не попросил никого из коллег заменить меня на суде. Поэтому нужно немедленно отправляться обратно, чтобы поспеть на заседание вовремя.
— Господин помощник! Посадите девушку в фордик!
Я захлопнул папку с протоколом. После заседания мы продолжим допрос в моем кабинете.
Подали оседланных лошадей, и все отправились в обратный путь. Шейх Усфур ехал позади нас. Он нервно вертел в руке свою зеленую палку и возбужденно кричал:
— Это она! Это она!..
— Опомнись, — оборвал его мамур.
— Это она, она! Ее ресницы! Я узнал ее, узнал ее ресницы!
— Опомнись, шейх Усфур, не вертись, а то упадешь с осла!
Усталость одолевала меня, я с трудом держался в седле. Слава Аллаху, свежий утренний ветерок, слегка касаясь моего лица, будто дуновение веера красивой проказницы, вернул мне бодрость, и я обрел способность размышлять. Вдруг шейх Усфур запел так отчаянно, точно у него разрывалось сердце:
Затем мы услышали, как что-то шлепнулось о землю. Шейх Усфур лежал в своих лохмотьях на земле. Гафиры подбежали к нему, подняли и снова посадили на осла. Он уселся, отряхнул с себя пыль и закончил куплет:
Мамур и мой помощник весело рассмеялись. Затем мамур стал отчитывать полоумного старика: «Будь осторожен! Прошло всего два года, как твою подругу унес ветер».
А я все думал о девушке в черном платье и ее тайне, которую еще не разгадал. Ведь ее тайна — тайна всего дела. Однако мое желание проникнуть в тайну этой девушки уже не имело никакого отношения к следствию. Я просто хотел знать…
Наш караван остановился у широкого полноводного канала. Через него был перекинут ствол пальмы, шириной не более полуметра. Подошел гафир, чтобы провести моего коня по бревну через канал. Я испуганно закричал:
— Эй ты, сумасшедший! Да разве можно здесь проехать верхом?
Лицо гафира выразило удивление.
— Раньше вы здесь проезжали на этом коне даже ночью, бек.
Я с опаской посмотрел на бревно.
— Я переехал по этому бревну, да еще ночью? Верхом? Не может этого быть!
— Мост широкий, бек, а лошадь — умное животное.
Я не хотел больше слушать гафира. Если, по его мнению, «мост» достаточно широк, то он безусловно сумеет попасть в рай даже верхом на верблюде[72]! А об уме коня легко говорить, когда не сидишь на нем сам. Зачем мне ехать через канал верхом? Я спрыгнул с коня и зашагал по бревну, опираясь на свою трость.
Когда мы вернулись в город, пора было начинать заседание. Наша машина подъехала к зданию суда, входную дверь, словно мухи, облепили крестьяне. Мой помощник проспал как убитый всю дорогу. Впрочем, я не собирался брать его с собой на заседание. Он вконец измотался на следствии и вряд ли мог быть мне чем-либо полезен. Юноша еще не привык работать весь день после бессонной ночи. Хватит с него и этой «прелестной» ночки! На первых порах его следует пожалеть. Поэтому я велел шоферу доставить помощника домой. Попрощавшись с мамуром, я вышел из машины и смело двинулся к входу, прокладывая себе дорогу в густой толпе мужчин, женщин и детей. Войдя в комнату для совещания, я увидел ожидавшего меня судью и пришел в отчаяние.
Дело в том, что в нашем суде работают посменно двое судей. Один из них живет в Каире и приезжает оттуда с первым поездом только в дни заседаний. Он всегда торопится рассмотреть дела, чтобы поспеть на одиннадцатичасовой поезд в Каир. И как бы сложны ни были эти дела, сколько бы их ни было, судья никогда не опаздывает на этот поезд. Второй же судья просто одержимый: живет он с семьей в маркезе, дела рассматривает медленно, то ли боясь ошибиться, то ли желая развеять провинциальную скуку и убить время. Ведь ему не надо спешить на поезд! С раннего утра восседает он за судейским столом, словно прирастает к нему, и расстается с ним только под вечер. А иногда он трудится даже вечером. Судебные заседания с ним причиняют мне жестокие страдания: ведь это же настоящая каторга — неподвижно просиживать здесь целые дни, словно прикованный. А цепь мне заменяет моя судейская зелено-красная перевязь. Может быть, все это месть Аллаха за тех невиновных, которых я по долгу службы отправил в тюрьму? Наверно, мы расплачиваемся за наши ошибки в течение всей жизни, сами того не подозревая.
Итак, увидев судью, я был потрясен: от этого человека нечего ждать пощады даже после бессонной ночи. А я-то считал, что сегодня очередь судьи, который всегда торопится.
Войдя в зал заседаний, я прежде всего просмотрел список дел: увы, сегодня нам предстояло рассмотреть семьдесят правонарушений и сорок проступков. Слава Аллаху, вполне достаточно, чтобы просидеть с таким судьей целый день! У местного судьи всегда больше дел, чем у каирского гастролера, и по самой простой причине: за нарушение он назначает штраф не больше двадцати пиастров, тогда как другой судья — пятьдесят. Зная об этом, нарушители и обвиняемые только и думают, как бы избавиться от любителя больших штрафов и попасть к тому, который обходится дешевле. Судья часто выражает недовольство и жалуется, что с каждым днем у него становится все больше работы. Он не понимает, в чем тут дело, а я усмехаюсь про себя: «Повысь штрафы, и тебе сразу станет легче».
Пристав Кызман-эфенди начал вызывать обвиняемых по списку, который держал в руке. Наш пристав пожилой мужчина с седой головой и усами, его манеры и фигура достойны председателя верховного суда. При вызове обвиняемых он всегда приосанивается и, обращаясь к привратнику, говорит тоном, не допускающим возражения. Привратник повторяет имя вызываемого гнусавым голосом, растягивая слова, как это делают уличные продавцы. Заметив это, судья однажды сказал ему:
— Шаабан, ты вызываешь на суд нарушителей и преступников или предлагаешь покупателям картофель и свежие финики?
На что привратник тут же ответил:
— Преступления, нарушения или свежие финики — все одно хлеб наш насущный.
Перед судьей, утопающим в бумагах, предстал первый нарушитель. Судья поднял голову, водрузил на нос свои массивные очки и сказал ему:
— Ты нарушил правила, зарезав барана не на бойне.
— Господин судья, баран… да, мы зарезали его, не взыщите… зарезали в радостный вечер после обрезания сына… пошли Аллах и вам того же…
— Штраф двадцать пиастров! Следующий…
Пристав все вызывал и вызывал людей. Дела следовали одно за другим и были похожи, как близнецы. Я предоставил судье творить суд, а сам принялся разглядывать крестьян, набившихся в зале заседания… Они заняли все скамейки, заполнили проходы, расположились на полу, сидя на корточках, и покорно смотрели на судью, выносившего приговоры. Ну прямо стадо перед своим пастухом!
Скоро судье наскучило однообразие нарушений, и он воскликнул:
— Объясните мне, в чем дело! Одни бараны, зарезанные не на бойне! — И через очки, вздрагивающие на кончике носа, он уставился на людей маленькими, как горошины, глазками.
Никто, да и он сам, не понял, как оскорбительно прозвучали его слова.
Пристав продолжал вызывать. Характер правонарушений несколько изменился. Пошли дела иного сорта. Судья сказал следующему нарушителю:
— Ты обвиняешься в том, что стирал свою одежду в канале.
— Ваше превосходительство господин судья, пошли Аллах вам повышение по службе! Неужели вы оштрафуете меня за стирку собственной одежды?
— За то, что ты стирал ее в канале.
— Да где же мне ее стирать?
Судья запнулся и ничего не ответил. Он знал, что эти бедняки не имеют в своих деревнях ни водоемов с чистой фильтрованной водой, ни водопровода и вынуждены всю свою жизнь прозябать в грязи, как скот. Тем не менее от них требуют, чтобы они подчинялись новейшему закону, вывезенному из-за границы.
Судья обратился ко мне:
— Что скажет прокуратура?[73]
— Прокуратуре нет дела, где этот человек стирал свою одежду. Прокуратура Следит за тем, как соблюдается закон!
Судья отвернулся от меня, потупился, покачал головой, а затем быстро, будто сбрасывая тяжесть с плеч, пробормотал:
— Штраф двадцать! Следующий…
Пристав назвал женское имя. Вошла деревенская проститутка: брови ее были подведены жжеными спичками, щеки так ярко накрашены, что напоминали этикетки на коробках табака «Самсун». На обнаженной руке женщины красовалась татуировка, изображающая пронзенное стрелой сердце, на ее запястьях позванивали металлические браслетки с цветными стекляшками. Судья взглянул на нее:
— Ты обвиняешься в том, что стояла у дверей своего дома.
Она подбоченилась и ответила:
— А что, душа моя, разве стоять у дверей своего дома грешно?
— Ты там стояла, а это уже соблазн для джумхура.
— Сожалею и раскаиваюсь! Клянусь твоей бородой, господин судья, я вовсе не видела Джумхура перед нашим домом не проходил никакой Джумхур…[74]
— Штраф двадцать… Следующий.
Кызман-эфенди вызвал следующего обвиняемого.
Вошел пожилой мужчина, земледелец. На нем была синяя цветистая шаль, яркая чалма, кашемировая рубаха, аба[75] из сукна «империал» и ярко-желтые штиблеты. Видно было, что это человек солидный, с положением. Едва он предстал перед судьей, как тот произнес:
— Вы, шейх[76], обвиняетесь в том, что не зарегистрировали свою собаку в сроки, установленные законом.
Человек кашлянул, покачал головой и забормотал, как будто прося прощения у Аллаха или читая заупокойную молитву.
— До чего мы дожили! Собак регистрируют, как землю, словно они имеют какую-то ценность!
На всех обвиняемых сыпались одинаковые приговоры. И мне казалось, что ни один из них не верил в то, что действительно совершил какой-то проступок. Им представлялось, что это просто какая-то подать или беда, неожиданно свалившаяся на них с неба, такая же, как все подати и беды. Закон требует: «Плати!» — и они платят. Я часто задавал себе вопрос: в чем смысл такого суда? Какое он имеет воспитательное значение? Ведь «правонарушители» абсолютно не понимают своей вины.
Наконец дела о правонарушениях были рассмотрены, и пристав объявил:
— Дела о проступках.
Просмотрев список, судья вызвал Умм-ас-Саад — дочь Ибрагима аль-Джурфа. Появилась старуха крестьянка. Она медленно пересекла зал заседаний, дошла до судейского стола и остановилась перед приставом Кызман-эфенди. Тот указал ей на судью. Женщина повела подслеповатыми глазами в сторону судьи и осталась стоять перед стариком приставом. Не поднимая глаз от бумаг, судья спросил ее:
— Твое имя?
— Ваша покорная слуга Умм-ас-Саад, — сказала она, обращаясь к приставу.
Кызман-эфенди снова указал ей на судью.
— Твоя профессия?
— Моя профессия — женщина.
— Ты обвиняешься в том, что укусила за палец шейха Хасана Аммара.
Старуха отвернулась от судьи и опять обратилась к приставу:
— Клянусь твоими сединами и твоим достоинством, я не сделала ничего постыдного. Я поклялась, что выкуп за мою дочь будет не меньше двадцати бинту…[77]
Судья поднял голову, поправил очки, поглядел на женщину и крикнул:
— Подойди сюда и отвечай мне! Я судья! Укусила или нет? Одним словом: да или нет!
— Укусила? Упаси Аллах! Я грешница, правда, но не кусаюсь.
Судья приказал ввести истца. Вошел пострадавший, у него был забинтован палец. Задав обычный вопрос об имени и профессии, судья привел его к присяге и попросил изложить суть дела. Пострадавший сказал:
— У меня, господин судья, нет доли ни в воле, ни в муке[78]. Ведь я был только посредником… — И он умолк, словно уже все разъяснил.
Судья уставился на него, еле сдерживая гнев, потом закричал, чтобы он рассказал все подробно. Истец снова заговорил. Выяснилось следующее:
У обвиняемой Умм-ас-Саад есть дочь по имени Ситт Абуха. К этой Ситт Абухе посватался феллах ас-Сейид Хариша и предложил выкуп в пятнадцать бинту, но Умм-ас-Саад требовала двадцать. Сговор не состоялся. Вдруг брат жениха, мальчишка по имени аз-Занджар, явился к родным невесты и солгал им, что жених принял их условия, а придя домой, сказал брату, что родные девушки согласились на его условия и снизили сумму выкупа. Вот так, стараниями этого коварного мальчишки, решившего пошутить, согласие было достигнуто и назначили день для чтения аль-Фатихи[79] в доме невесты. Жених послал шейха Аммара и шейха Фараджа свидетелями со своей стороны. Все собрались. Отец девушки зарезал гуся, и когда зажаренная птица была уже подана гостям, вспомнили о выкупе. Тут-то и выяснилось, что никто своего решения не менял. Между сторонами разгорелся спор. Мать невесты начала причитать на всю деревню: «О, горе нам! О, как будут злорадствовать наши враги! Клянусь пророком, я не отдам свою дочь меньше чем за двадцать бинту». Как сумасшедшая бросилась она к мужчинам, чтобы не дать им, чего доброго, договориться между собой.
Шейх Аммар так и не притронулся к еде. Побуждаемый добрыми намерениями, он подошел к старухе и принялся ее уговаривать. Тем временем его товарищ шейх Фарадж запустил руку в блюдо с гусем и начал жадно поедать жирные куски, решив не ввязываться в спор. Страсти разгорались, запахло дракой, и вдруг рука шейха Аммара, потянувшаяся было за гусем, оказалась во рту старухи. Шейх дико закричал, начался переполох! Шейх Аммар силой оторвал своего товарища от блюда с жарким и ушел в страшной злобе, — ведь шейх Фарадж не сказал ни слова и знатно полакомился, а он, Аммар, старавшийся ради блага других, ушел с пира несолоно хлебавши. К тому же еще старуха съела его палец!..
Пострадавший продолжал разглагольствовать в том же духе… Вдруг судья беспокойно заерзал на месте и недоверчиво поглядел на истца. Он прервал его и встревожено пробормотал, видимо обращаясь к самому себе: «А привел я истца к присяге?» Так и не вспомнив, он обратился ко мне: «Господин следователь, я приводил истца к присяге?» Я стал припоминать. Судья, обуреваемый сомнениями, воскликнул: «Поклянись! Скажи: клянусь великим Аллахом, я говорю правду». — Истец поклялся, и тогда судья сказал ему: «А теперь повтори все сначала».
Видно, мы никогда не кончим. Мне все страшно надоело. Я начал зевать, развалился в кресле, меня одолела дремота. Не знаю, сколько прошло времени. Вдруг я сквозь сон услышал крик: «Следствие! Чего требует следствие?» Я открыл покрасневшие от бессонной ночи, слипающиеся глаза. Судья сообщил мне, что, согласно заключению медицинского эксперта, истцу нанесено серьезное увечье — «потеря сустава безымянного пальца». Я выпрямился в кресле и потребовал, чтобы было вынесено решение о некомпетентности состава суда.
Судья обратился к старухе:
— Проступок твой оказался преступлением, и разбор этого дела входит в компетенцию уголовного суда.
Было видно, что женщина ничего не поняла. Для нее укус остался укусом. Что же превратило его из проступка в преступление? Хороши, видно, законы, если их не понимают бедняки!
Объявили следующее дело. Это была драка дубинками между отцом невесты Ситт Абухи и родными жениха ас-Сейид Хариша. Оказалось, что в конце концов стороны все-таки договорились о браке. Жених послал своих родственников, чтобы они привезли на верблюде невесту из дома ее отца. Увидев верблюда, отец страшно рассердился и закричал:
— Что? Верблюд? Моя дочь поедет на верблюде? Да ни за что! Только на кумбиле[80].
Стороны заспорили о том, кто будет платить за это новшество, которое обрушила на их бедные головы современная цивилизация. В результате в ход пошли дубинки, и было пролито несколько капель крови, что, впрочем, неизбежно в подобных случаях. Дело кончилось тем, что нашелся благотворитель, который не пожалел реала[81] из собственного кармана и нанял автомобиль, проезжавший как раз мимо дома, по проселочной дороге. Наконец судья закончил чтение приговора по этому делу и громко произнес:
— Итак, мы благополучно покончили со свадьбами и свадебным весельем. Следующий!
Пристав возгласил своим зычным голосом: «Уголовные дела!» — и вызвал одного из арестованных. Раздался звон цепей, и из группы людей, одетых в дерюги, вышел мужчина. Стражник снял с него наручники.
Поднялся пузатый господин (его живот очень был похож на раздувшийся бурдюк) и заявил: «Я защищаю обвиняемого».
«Дело с защитником? — подумал я, — Ну, этот уж воспользуется свободой защиты и не отвяжется от нас, пока не забьет наши головы всякой чепухой. Лучше, пожалуй, я снова закрою глаза. Нужно же отдохнуть после бессонной ночи!» До меня донесся голос судьи:
— Ты обвиняешься в том, что украл керосинку.
— Господин судья, я, правда, видел керосинку у порога лавки, но не крал.
Судья сказал приставу: «Введи истца». Появился мужчина в белой войлочной шапке, с платком на плечах. Он принес присягу и рассказал, что зажег керосинку, чтобы приготовить чай для клиентов, сидевших в лавке. Он мелкий деревенский бакалейщик, продает сахар, кофе, чай, табак. Иногда у него в лавке, как в кофейне, собирается несколько человек. Поставив зажженную керосинку у порога, он вошел в комнату за чайником. А когда вернулся, увидел человека, убегавшего с его зажженной керосинкой. Бакалейщик подробно описывал все происходившее, ссылаясь на посетителей лавки, на тех, кто помогал ему ловить вора…
Судья сидел, опустив голову. Я видел, что он не слушает истца и думает о другом. Вдруг он взглянул на меня и пробормотал, словно обращаясь к самому себе:
— Я привел истца к присяге?
— Слава Аллаху, — нетерпеливо крикнул я. — Я слышал, как истец присягал.
Но судья все еще сомневался.
— Вы уверены?
Я почувствовал, что теряю самообладание.
— Хотите, чтобы я вам в этом присягнул?
Судья, по-видимому, успокоился и остальных свидетелей слушал молча и внимательно. Вдруг обвиняемый не выдержал и завопил:
— Господин судья! Да где же это видано, чтобы крали зажженные керосинки?
Судья возмутился и жестом велел ему замолчать.
— Ты спрашиваешь меня? Меня? Да я никогда в жизни не занимался воровством!
Он посмотрел на защитника, тот встал и начал свою речь:
— Господин председатель! Нам не попадалась керосинка, мы не видели керосинку и не проходили по дороге мимо керосинки. И вообще все это дело вымышлено от алифа до ба[82].
Видно было, что защитник сейчас разойдется, будет рвать и метать, но судья остановил его:
— Терпение, устаз[83]. Обвиняемый признался, что видел керосинку у порога лавки.
Защитник стукнул кулаком по столу и воскликнул:
— Мой подзащитный плохо себя защищает.
Судья спокойно ответил:
— Вы хотите, чтобы я поверил вашей хорошей защите и не поверил показаниям виновного перед лицом суда!
Защитник запротестовал и повысил голос. Но я знал, что ему важно только одно: чтобы голос его гремел, чтобы пот катился с него градом, а он вытирал его платком, поглядывая на своего подзащитного. Ему надо продемонстрировать свою преданность, свое усердие. От усталости, скуки и неподвижного сидения за столом я не в силах был следить за процессом и не понимал, что происходит вокруг. Оставалось только уткнуться в какие-то лежавшие предо мной бумаги и забыться в дремоте.
К вечеру заседание наконец закончилось. Когда я вышел из зала суда, нервы у меня совсем расходились. Прощаясь с судьей, я увидел солдата, нагруженного кипой исполнительных листов, предназначенных для подписи. Я стал машинально подписывать бумаги, которым не предвиделось конца. Моя подпись не давала никакого представления о моем имени. Мне приходилось подписывать такое огромное количество бумаг, и я делал это так быстро, что буквы сливались в какие-то закорючки. Когда огромная пачка бумаг была подписана, пот лил с меня ручьем. За моей спиной послышались звонкие шаги по асфальту[84]. Я оглянулся и увидел гафира, который, отдав честь, громко доложил:
— Наверху в следственной комиссии ожидают дело о выстреле.
Есть же предел человеческим силам! Ведь с позавчерашнего дня у меня во рту и крошки не было, я так и не ложился. Не выдержав, я сказал:
— Чтоб тебе в глаза выстрелило! Будь мы сейчас в окопах или на Дарданеллах[85], нам бы сочувствовали, заботились бы о нашем здоровье…
Впрочем, в чем виноват гафир, к которому были обращены мои слова? Оставив его в покое, я пошел своей дорогой. Поднявшись на второй этаж, где находился мой кабинет, я увидел девушку Рим под охраной стражников. Они ждали меня. Рядом с ней, опираясь на свою зеленую палку, стоял шейх Усфур. Я никак не мог понять, зачем он-то меня ждет. Присутствие девушки слегка оживило меня, как капли росы оживляют увядшую траву.
У себя в кабинете я нашел мамура, помощника и секретаря. Вид у всех был бодрый. По-видимому, они уже побывали дома, хорошо выспались и сейчас готовы заняться этим делом, чтобы скоротать время. Ведь это все-таки куда интереснее, чем играть в нарды[86] или жевать сахарный тростник около аптеки.
Но я сейчас ни на что не годился. Чтобы стать работоспособным, мне нужно было проспать не менее семи часов. Я заявил, что хотел бы отложить следствие на завтра. Все с этим согласились. Но тут перед нами возникла сложная проблема, о которой сначала никто не подумал: где переночует сегодня эта девушка? Ведь ее деревня далеко. Нечего было и думать отпускать ее на ночь домой, чтобы утром возвращаться обратно. Там, чего доброго, кто-нибудь из родственников, причастных к делу, научит ее, как надо вести себя, что отвечать на допросе. А здесь она никого не знает, у нее нет родственников…
Как быть? И вдруг раздался голос мамура — он нашел удачный выход:
— Очень просто. Девушка переночует в моем доме.
Все в ужасе взглянули на него, но быстро овладели собой, стараясь скрыть замешательство. Каждый из нас подумал и почувствовал одно и то же. Даже в глазах шейха Усфура, пробравшегося в кабинет следом за мной, мелькнула тревога. Однако всякое возражение с нашей стороны означало бы сомнение в намерениях господина мамура.
Все молчали, о чем-то думая. Желая успокоить нас, мамур сказал:
— Я заинтересован в том, чтобы Рим находилась в надежном месте, с моей женой и детьми.
Пришлось с этим согласиться.
Наконец я отправился домой. Наскоро поев, я лег в постель и мгновенно заснул.
Проснулся я только в полночь, испытывая сильную жажду. Выпил воды из глиняного кувшина, стоявшего на окне, и вдруг сразу вспомнил о девушке. Как только я представил себе ее в доме нашего друга, сон покинул меня. Я мечтал о каком-нибудь происшествии, которое вытащило бы мамура из дома. Но происшествия как кошки: их зовешь — они не подходят, а стоит прогнать — они возвращаются и трутся у твоих ног. Я не знал, что делать, душу терзали сомнения. Ночь казалась бесконечной, я торопил рассвет. Решил отвлечь свои мрачные мысли дневником, но перо валилось из рук. Взгляд мой упал на гору дел о правонарушениях, преступлениях и проступках, накопившихся на моем столе за последние два дня. Их посылали, чтобы я, ознакомившись с ними, составлял обвинительные заключения и направлял на рассмотрение. Но сейчас у меня не было ни малейшего желания работать.
Я открыл окно и вдохнул влажный ночной воздух. Звезды, словно всевидящие очи, проникающие во все тайны жизни, смотрели на наш городок, погруженный в глубокий сон. А кругом — ночная тишина.
Вдруг мне пришла в голову безумная мысль выйти на дорогу и побродить вокруг дома мамура. Неужели я это сделаю? А если меня задержит полицейский? Конечно, он узнает меня и извинится, но потом расскажет об этом всем, молва распространится, и имя мое будет покрыто позором. Нет, надо ждать утра и всего, что оно принесет с собой…
Но Аллах все же сжалился надо мной: принесли телефонограмму. Я быстро прочел ее. В ней сообщалось об одном из тех пустяковых случаев, из-за которых мы ночью обычно не выезжаем:
«…Когда товарный поезд № 209 проходил вдоль дельты реки, на участке 17 км, на железнодорожном полотне был найден болт. Злоумышленник не установлен…» На телефонограмме стояла резолюция мамура: «Помощнику начальника канцелярии! Доложить заместителю следователя». Значит, мамур считает, что ни ему, ни мне незачем вставать ночью из-за такого пустяка. Но разве мог я упустить случай, посланный мне небом! Ведь я так страстно хотел нарушить покой господина мамура и свой собственный в эту ночь! Я мгновенно оделся, вызвал машину и отправился к дому нашего друга. Приехав, я послал человека сообщить о моем прибытии. Мамур появился в окне и закричал:
— Из-за какого-то паршивого болта мы все должны вставать ночью!
Высунув голову из окна машины, я ответил:
— Даже из-за иголки. Ведь подобные случаи считаются уголовным преступлением. Этот болт мог привести к крушению поезда, к самому страшному уголовному преступлению в мире! Ваше присутствие необходимо, господин мамур.
— Я… я послал помощника начальника канцелярии.
— Необходимо ваше личное присутствие.
— Ночью… Невозможно… Я устал…
— Все мы одинаково устали! Это наш долг!..
Не зная, что ответить, мамур умолк. Видя мою решимость и готовность к самопожертвованию, он побоялся возражать: дело шло о нашей работе. Извинившись, он попросил меня подождать, пока оденется. Вскоре он, задыхаясь от ярости, сел рядом со мной в машину. Я обратил внимание на отсутствие шейха Усфура. Несмотря на наши гудки, он не показывался. Мысли мамура были далеко, и на этот раз он не заметил отсутствия шейха. Наконец он нарушил продолжительное молчание:
— Да! Наш долг… Однако надо же!.. Болт?!
Я закрыл глаза, не желая отвечать. Он продолжал:
— Да пошлет Аллах твоему предшественнику всяких благ! Он, бывало, допросит по делу об убийстве не больше двух свидетелей и шепнет мне на ухо: «Что, разве убитый наш отец или брат? Пойдем, старина, промочим горло!»
Я ничего не ответил и за всю дорогу не произнес ни слова. Наконец мы приехали на 17-й километр и увидели рабочих ремонтной бригады, товарный поезд и машиниста. Помощник старосты подал нам болт и показал рукой на вагон, груженный мешками с хлопком, едва не сошедший с рельсов. Я взял болт и тщательно осмотрел его. Мамур, стоявший позади меня, спросил улыбаясь:
— А где был кочегар, когда паровоз разлетелся на части?
Я понял, что он в шутку повторил слова из песни, очень популярной лет тридцать назад, когда ее исполняла коптская певица Шафика. Услышав эти слова, машинист подошел к нам и сказал:
— Поезд не разбился и ничего такого не случилось, бек! В момент происшествия я находился у тормоза и сразу же остановил…
Он стал выкладывать свои соображения. Рассказал нам, что местные жители очень наивны и, возможно, являются потомками тех крестьян, которые, впервые увидев паровоз, пригласили его на угощение. Вполне возможно, что преступник — из этой знаменитой деревни и именно по наивности или из любопытства положил болт на рельсы. Наверно, ему захотелось посмотреть, что станет делать паровоз, как он поступит — обойдет болт или двинется прямо на него.
В это время к нам подошел один из рабочих ремонтной бригады и заявил, что дело тут вовсе не в наивности или тупости. Преступление совершено из мести. Население этого района живет добычей камня в горах, привозит его с гор на ослах и верблюдах и продает подрядчикам. Когда английская железнодорожная компания появилась в районе дельты и проложила железнодорожную линию, то она сама стала перевозить камень, отняв у бедных, голодающих людей последнюю возможность прокормиться.
Но какова бы ни была причина преступления, преступник скрылся и вряд ли будет обнаружен.
Мы забрали болт как «вещественное доказательство», положили в коробку, запечатали ее сургучом и приобщили к бумагам… Это и был весь наш обвинительный материал.
Вдруг полил дождь. Мамур стал требовать, чтобы мы отправились составлять акт в дом старосты. Я спросил, далеко ли до него, и помощник старосты ответил:
— Рукой подать, господин!
Поверив ему, мы отправились туда пешком. Идти пришлось так долго, что мы еле дотащились, кости наши ныли от усталости. Уже рассвело и муэдзин прокричал эзан, призывая на утреннюю молитву. Предоставив мамуру «намыливать голову» помощнику старосты за его «рукой подать», я занялся составлением протокола и опросом свидетелей. Покончив с этим, я хотел уже подписать протокол, но вдруг обратил внимание на какую-то странную суетню в комнате. Мамур то садился за стол, то вставал, то выходил из комнаты, то возвращался обратно. Я никак не мог понять, чем он занят. Наконец я услышал, как, отведя старосту в сторону, он стал говорить ему:
— Послушай, староста, господин следователь не любит, когда ему подают на завтрак барашка, петуха или что-нибудь в этом роде. Хорошо будет, если ты подашь ему молодых голубей с рисом, а к ним — хрустящий пирожок и пресную лепешку. И недурно бы еще парочку жареных цыплят. От них вреда не бывает. Ну и конечно, кислого молочка — это очень полезно для здоровья. Да еще бы яичницу из нескольких яиц, зажаренных со сливками. Ну вот пожалуй что и достаточно. Смотри, староста, больше ничего не давай! Господин следователь мало кушает. А если у тебя есть сотовый мед, то и его не мешало бы подать на стол. Не плохо бы еще два кружочка сыра да курабие[87]… Главное, чтобы завтрак был легкий и приятный, а ты в этих делах мастер!
Услышав все это, я растерялся, покраснел, но ничего не сказал. Лучше всего — как можно скорее уйти! Я быстро сложил свои бумаги, но, заметив это, мамур разгадал мое намерение и подошел ко мне:
— Следствие закончено?
— Давно!
Он бросил взгляд на еще пустой стол и снова посмотрел на меня:
— Все свидетели дали показания?
— Все.
— Не осталось ни одного свидетеля?
— Даже четверти свидетеля.
Мамур быстро вышел и вернулся, таща за пояс молодого феллаха, одного из жителей деревни. Подтолкнув его ко мне, он сказал:
— Вот важный свидетель, у него есть ценные показания.
Я выразил сомнение в ценности показаний этого человека и желание ограничиться теми свидетелями, которых уже допросил. Но мамур настойчиво просил меня выслушать этого свидетеля, уверяя, что у него имеются очень важные сведения.
Пришлось снова вытаскивать бумаги, но не успел я открыть рта, чтобы задать вопрос, как появился староста в сопровождении слуг. Они стали накрывать на стол. Громкий голос хозяина пригласил нас к завтраку. Я извинился, сославшись на плохое самочувствие, и объяснил, что утром обычно ничего не ем. Но староста начал взывать к Аллаху, пригрозил мне, что вместе с мамуром они на руках отнесут меня к столу. В результате их заговора я оказался во главе стола Мне ничего не оставалось, как подчиниться и целый час созерцать этих людей. Они жевали, глотали, чавкали и, занятые этим процессом, даже не заметили, что я почти ни к чему не притронулся.
Наконец я встал, пробрался между ними, сел на прежнее место и начал перелистывать протоколы. Сидевшие за столом набили животы, уничтожив все, что им было подано, и принялись вытирать руки о скатерть, которая не стиралась, вероятно, не менее двух лет. Мамур подошел ко мне и, громко рыгая, сказал:
— Я думаю, нам пора возвращаться. Ведь следствие закончено.
Я указал ему на свидетеля, которого он привел ко мне и о котором уже забыл:
— А когда же мы будем допрашивать этого ценного свидетеля?
Мамур быстро ответил:
— Ничего ценного он не знает. Да нам ничего и не нужно.
Он отошел от меня и обратился к феллаху:
— Ты можешь что-нибудь сказать, мальчик?
Феллах ответил:
— Ни.
Это означало «нет». Обернувшись ко мне, мамур воскликнул:
— Вот он, молодой осел, что пасется в клевере! Конечно, он ровно ничего не знает! Поднимайтесь, господин следователь, надо возвращаться в город!
Мы пустились в обратный путь. Солнце уже взошло. В управлении маркеза нас встретил полицейский с сообщением из государственной больницы, что раненый Камар ад-Дауля Альван пришел в себя и сейчас его можно допросить. Мы стремглав бросились в больницу, опасаясь, что больной снова потеряет сознание или положение его настолько ухудшится, что мы никогда не сможем вырвать из его уст тайну преступления.
В больнице мы потребовали главного врача. Нам сказали, что он в операционной, и мы направились туда. По пути нам попадались носилки на колесиках и операционные тележки, похожие на тележки носильщиков на больших станциях. В комнате перед операционной стояли стерилизаторы, от которых шел пар. Сновали санитары в белых халатах, увозя людей на своих тележках… в небытие. Они спокойно и деловито входили в операционную или выходили из этого страшного зала, их равнодушные лица были безучастны и к смерти и к жизни.
Я остановился, какие-то обрывки мыслей блуждали в моей голове, мне казалось, что я стою на станции в ожидании поезда… В самом деле, разве это не станция, откуда больной отправляется в иной мир?..
Я посмотрел в окно, взор мой случайно упал на большую входную дверь в больницу. Я увидел сторожа, который пытался отогнать толпу собравшихся у входа женщин в черных платьях и синих накидках. Слышались тревожные голоса, сдержанные рыдания. Я понял, что женщины ждут, когда сторож выдаст им труп умершего. Из больницы ежедневно выносили один или два трупа. За дверью их подстерегало горю, страшное, синее, с когтями, выпачкаными глиной и землей…
Из операционной вышел санитар с ведром, наполненным какими-то кровавыми кусками, похожими на внутренности животного. Заметив мой пристальный взгляд, санитар пояснил, что только что кончилась операция и больная лежит еще на операционном столе под наркозом. Я окаменел. Мамур потребовал от моего имени немедленного свидания с главным врачом. Санитар ушел, но скоро вернулся и распахнул перед нами дверь в операционную. Собравшись с духом, я вместе с мамуром и секретарем вошел в эту страшную комнату. Главный врач в белом халате встретил меня улыбкой. Он стоял, склонившись над операционным столом, на котором лежало что-то бесформенное. Рукава его халата были засучены, в руке он держал инструмент, напоминающий щипцы… Врача окружали какие-то люди, совсем не похожие на врачей. По их костюмам я безошибочно угадал в них знатных лиц — вероятно, это были друзья главного врача. Подойдя поближе, я взглянул на операционный стол. Там лежала девушка. На ее теле зиял разрез, тянувшийся от груди до нижней части живота. Своим инструментом врач стягивал разрезанную кожу и скреплял ее чем-то вроде маленьких гвоздиков. Он проделывал это с поразительной быстротой, не переставая беседовать с друзьями и отпускать шутки. Легкостью своих движений он напоминал фокусника, демонстрирующего ловкость рук и виртуозность своей работы. Я посмотрел на бледное лицо девушки, оно казалось мертвым. Взгляд мой скользнул по ее животу, и я увидел кожу, унизанную длинным рядом гвоздиков. Словно кожа ботинка в руках сапожника! У меня закружилась голова. Чтобы не упасть, я облокотился на край операционного стола. Заметив, что я сильно побледнел, врач оставил больную и с тревогой посмотрел на меня.
— Я жду вас, доктор, после операции, — пробормотал я слабым голосом и поспешно вышел из операционной.
Мамур спросил, что со мной случилось, но я ничего не мог объяснить. На своем веку я видел немало вскрытых трупов и вспоротых животов, такие картины меня нисколько не волновали. Ведь то были мертвые тела, тела без всяких признаков жизни. Может быть, меня так потрясло то, что с живым человеком обращаются, как с неодушевленным предметом? Или же мне стало дурно от запаха хлороформа, пропитавшего воздух операционной?
Свежий воздух вернул мне силы.
По распоряжению старшего санитара нам подали кофе в кабинет главного врача, и мы стали ждать. Врач скоро пришел и любезно провел нас в палату к пострадавшему.
Мы шли по коридорам, сплошь заставленным кроватями — видно, не хватало палат, чтобы вместить всех этих несчастных. Здесь лежали выздоравливающие. Это были бедные крестьяне, те, что носят грубые синие плащи. Они жадно ели похлебку из маленьких алюминиевых чашек и смотрели на нас, на главного врача, как обезьяны в зоологическом саду смотрят на сторожей, сопровождающих знатных посетителей.
Мы подошли к постели Камар ад-Дауля. Он лежал неподвижно. Врач снял со спинки кровати карточку с историей болезни и прочел нам диагноз. Не проявив к нему на этот раз должного интереса, я спросил:
— Можем мы его сейчас допросить?
Врач спокойно ответил:
— Полагаю, что можете, если это не займет много времени.
Он наклонился к пострадавшему и тихонько позвал его. Раненый открыл тусклые, лишенные блеска глаза. Его взгляд блуждал — казалось, он ничего не видит. Я приблизился к кровати и спросил:
— Камар ад-Дауля! Кто в тебя стрелял?
Он молчал. Я повторил свой вопрос. Губы больного зашевелились, но он ничего не произнес. Я упорно продолжал добиваться ответа. Сделав над собой усилие, больной наконец прошептал:
— Рим!
Я был потрясен. Оглянувшись, я увидел, что мамур и секретарь тоже удивлены и заинтересованы. Пристально вглядываясь в лицо пострадавшего, я сказал:
— Объясни, что ты хочешь сказать, Камар!
Но он не ответил.
— Ты хочешь сказать, что Рим сама…
Больной не шевелился…
— Камар Альван, говори же! Ты должен говорить. Одно только слово! Кто? Кто в тебя стрелял?..
Но мы требовали невозможного. Он закрыл глаза, на лбу его выступил пот. Врач взял меня за руку и отвел в сторону:
— Довольно!
Я в отчаянии посмотрел на мамура:
— Довольно?
Да разве мы чего-нибудь добились? До того, как мы вошли в эту комнату, дело казалось нам яснее, чем сейчас. Имя, которое после таких усилий прошептали запекшиеся губы Камара… Лучше бы он не произносил его!..
Мамур ушел по делам, а я вернулся в свой кабинет. Узнав о моем возвращении, пришел помощник. Бедняга очень обрадовался, но все-таки упрекнул меня, что я не взял его ночью на расследование. И правда, я совсем про него забыл, забыл обо всем, желая во что бы то ни стало вытащить в эту ночь мамура из дома. Да и происшествие-то было пустяковым. Пользу оно принесло только желудку господина мамура, а вред — карману старосты. Тяжеленько приходится этим старостам, иногда мне их даже жалко.
Вошел хаджи[88] Хамис, прислуживающий в здании суда. Попросив у него стакан жидкого чаю, я повернулся к помощнику, которому не терпелось поговорить. Он говорил, лишь бы говорить, словно изголодался по человеческому голосу. Пока меня здесь не было, молодой человек в одиночестве чуть не умер.
Оказывается, провинция уже успела ему наскучить. Ведь в маркезе нет даже приличного кафе, куда мог бы заглянуть вот такой юноша. Разве только лавка бакалейщика — грека Танаши, перед которой расположились два деревянных столика да два плетеных стула. Жители прозвали эту лавку кабачком. Но и грек Танаши давно уже разгуливает в крестьянском джильбабе, и ничто, кроме цвета волос и глаз, не напоминает в нем европейца. Куда же ходить, где коротать время молодому человеку, только что приехавшему из сверкающей огнями, шумной и веселой столицы.
Теперь перед ним жалкий городишко: несколько домов, готовых вот-вот развалиться, да крытые стеблями хлопка и кукурузы глиняные норы, в которых прозябают феллахи. Смотришь на скопище вот таких лачуг в деревнях или на одинокие хижины среди полей, на бурую глину и навоз, которыми обмазаны их стены, и тебе начинает казаться, что на необъятных пастбищах пасутся стада, стада домов, а в чреве каждого дома копошатся несчастные феллахи, словно клубок червей…
А после захода солнца делается еще тоскливее, еще страшнее от тишины, опускающейся на землю. С наступлением темноты жизнь замирает, лишь изредка слышится мычание буйволов, лай собак, крик ослов да скрип оросительных колес и шадуфов[89]. И иногда среди глубокой ночи раздаются одинокие выстрелы. Это стреляют частные или казенные сторожа, чтобы подбодрить себя и устрашить других.
Мой помощник жаждет лекарства от провинциальной тоски. Чтобы избавиться от давящей скуки, нужно жениться, или распутничать, или, как делаю я, читать и вести дневник, когда есть свободное время. Юноша сообщил мне, что решил посещать местный «клуб». Если бы он имел представление о нашем «клубе»!
На верхнем этаже старого дома, куда надо подниматься по деревянной лестнице, находится обыкновенная комната. Помещение освещается газовой лампой — это, пожалуй, единственное, чем знаменит «клуб». Что касается завсегдатаев «клуба», то здесь, конечно, можно встретить местную «знать»: представителей администрации, районного врача, нескольких чиновников и владельца аптеки. Развлекаются в «клубе» игрой в карты или нарды да сплетнями.
Но разве прилично представителю прокуратуры в маркезе водиться с такой компанией? Я сказал юноше, что, по-моему, работник прокуратуры должен держаться подальше от таких развлечений, если хочет пользоваться уважением. Я надолго запомнил, как местная «знать» пригласила меня и судью в «клуб» на ужин по случаю отъезда моего коллеги, переведенного в другой район.
Отговориться было невозможно, пришлось пойти. Стол был уставлен бутылками виски и блюдами с закуской. Нам с судьей наполнили бокалы. После первого же бокала судья разошелся, его нельзя было удержать. Он опрокидывал рюмку за рюмкой, болтал глупости и смеялся без причины… Наконец мамур, тоже изрядно уже выпивший, наклонился ко мне и, посмеиваясь, шепнул: «Век, судья роняет свое достоинство». Я не выдержал, с меня было достаточно, и, стараясь не привлекать к себе внимания, я потихоньку вышел и отправился домой. В пылу веселья компания не заметила моего ухода. Больше я в «клуб» не ходил.
Мой рассказ, кажется, убедил помощника. Я хотел ему еще кое-что порассказать, чтобы предостеречь, но вошел хаджи Хамис. Увидев в его руке стакан, я воскликнул:
— Лучше бы ты напоил меня чернилами! Разве это жидкий чай?
— Помолитесь за пророка, бек! Уже двадцать лет, как я служу в суде. За это время бывали у нас всякие судьи и чиновники. Клянусь Аллахом, поверьте, в судах только горький чай и помогает.
Ничего не поделаешь! Я сказал со вздохом:
— И чай в суде и работа в суде, все — одна горечь. Ладно уж, давай!
Слуга поставил стакан и ушел, но не успел я притронуться к чаю, как дверь отворилась, и вошел Абд аль-Максуд, начальник уголовного отдела. Этот человек мне неприятен, кажется, я даже тени его не могу видеть.
— У нас четыре неясных дела, — сказал он.
— Давай сюда.
Он вышел и прислал солдата с протоколом и арестованными. Прежде чем вызывать арестованных, мы разобрались в бумагах. Я отобрал для себя три дела, а четвертое — маленькое — передал помощнику.
— Кража кукурузного початка, — сказал я, — не найти дела легче! Допроси это создание, и ты увидишь, что он мигом признается. Помоги тебе Аллах!
Помощник явно волновался: ведь он впервые будет допрашивать человека. Взяв протокол, он принялся старательно его изучать, вчитываясь в каждое слово. А было в этом протоколе не больше пяти абзацев. Когда я закончил просматривать дела, юноша все еще сосредоточенно изучал документ, делал бесконечные выписки, пометки. Он подготовлял вопросы к обвиняемому так тщательно, словно это были бомбы, которые он намерен бросить в похитителя кукурузного початка. Я с трудом удержался от смеха.
В начале своей юридической деятельности я поступал точно так же. Но ко мне судьба была более жестока, чем к этому юноше. В самом начале моей следственной работы мне пришлось разбирать одно очень запутанное дело о подделке. С каким волнением я приступил к нему! Передо мной предстал бывалый, видавший виды, бойкий на язык обвиняемый. Уже не в первый раз стоял он перед судом. Все заранее подготовленные вопросы вдруг выскочили из головы, я не знал, что сказать преступнику. А он стоял и преспокойно ждал, когда же я соизволю открыть рот, когда Аллах сжалится надо мной и ниспошлет мне дар речи. Пот прошиб меня, когда я увидел, что обвиняемый так хладнокровен и настолько лучше меня владеет собой. Мне казалось, что в глубине души он насмехается надо мной. Секретарем следствия был пожилой человек с большим опытом, который за свою жизнь видел не один десяток таких молодых помощников, как я. Поняв мое состояние, он поспешил мне на помощь и подсказал, с каких вопросов мне следует начать. Надменно и высокомерно принял я его помощь. А ведь как много у нас таких опытных секретарей, к которым относятся свысока и заслуги которых никому не известны!
Однажды вот такой секретарь сказал мне, указывая на высокопоставленных судейских чиновников:
— Это мы научили их работать. Благодаря нам они так выросли и продвинулись по службе. Теперь они судьи и советники, а мы все сидим на том же месте. Каждый из нас похож на осла, которому суждено вечно возить навоз.
Я вспомнил все это, глядя на своего помощника, и решил помочь ему:
— Оставь свои выписки и вызови привратника.
Он повиновался. Появился привратник, и я приказал ввести обвиняемого.
Перед нами предстал пожилой крестьянин, на его груди росли седые, как у старой гиены, волосы. Я велел помощнику задавать приготовленные им вопросы и действовать смелее — если будет нужно, я помогу ему. Молодой человек покраснел от волнения, но взял себя в руки и обратился к обвиняемому:
— Ты украл кукурузный початок?
Ответ последовал немедленно:
— От голода.
Голос старика, казалось, шел из глубины израненного сердца.
Помощник посмотрел на меня и сказал торжествующе:
— Обвиняемый сознался в краже.
Но старик спокойно возразил:
— А кто сказал, что я не хочу сознаваться? Я и вправду пришел на поле голодный и сорвал себе початок.
Перо замерло в руке помощника. Он явно не знал, что делать дальше, и повернулся ко мне, ища поддержки. Пришлось и мне включиться в допрос:
— Почему ты не работаешь?
— Дайте мне работу, бек, и да падет позор на мою голову, если я опоздаю хоть на минуту. Но у такого бедняка, как я, один день есть работа, а десять — ничего, кроме голодного брюха.
— Согласно закону ты обвиняешься в краже.
— Закону, бек, мы подчиняемся со смирением. Но закон должен видеть и знать, что я из плоти и крови и мне нужно есть.
— Есть у тебя поручитель?
— Я один перед лицом Аллаха!
— Внесешь залог?
— На эти деньги я бы поел.
— Если внесешь пятьдесят пиастров залога, будешь немедленно освобожден.
— Пятьдесят пиастров! Клянусь твоей головой, я не видел никаких денег уже два месяца. Забыл, как выглядит даже тарифа[90]. Не знаю, есть ли в ней теперь дырочка посередине, или уже нет.
Повернувшись к помощнику, я продиктовал ему текст решения: «Подвергнуть обвиняемого предварительному заключению на четыре дня. Если не внесет залог — возобновить срок. Взять отпечатки пальцев и записать приметы».
— Уведите его! — сказал я в заключение.
Старик поцеловал свои ладони, воздавая хвалу Аллаху, произнес:
— Ну что ж, в тюрьме не так уж плохо… По крайней мере там будет верный кусок хлеба. Мир вам!
Он вышел, еле передвигая ноги. На руки ему надели наручники. Как только старика увели, мой помощник облегченно вздохнул. Он успокоился, и мы приступили к следующему делу. Двое солдат, распахнув настежь двери, ввели большую группу мужчин, женщин и детей. Их было не меньше тридцати человек, все они были привязаны друг к другу джутовой веревкой. По-видимому, не хватало наручников. Я воскликнул:
— Аллах всемогущий! Вы что, гоните скот на субботний базар, что ли? Развяжи веревку, солдат!
Конвойный объяснил, развязывая зубами узлы на веревке:
— Бек, при обыске в их домах были обнаружены недозволенные вещи[91]. Сейчас полиция с отрядом верблюжьего корпуса[92] продолжает обыски и аресты в районе.
Рассматривая эту толпу, я вспомнил, что уже знакомился с их делом.
— Значит, недозволенные вещи? — повторил я.
Конвойный поправился:
— Недозволенная одежда, эфенди.
Дело заключалось в том, что грузовая машина с тюками хлопчатобумажных и шерстяных пальто, пиджаков, шаровар и обуви, принадлежащими крупному торговому предприятию в Каире, проезжала ночью по территории района. При переправе через канал один тюк с вещами свалился в воду и пролежал на дне, пока не спала вода. Обнаружив вещи в канале, вся деревня кинулась к этому необычному кладу. Толпа раздетых феллахов набросилась на тюк, лежавший в вязкой глине, каждый тащил из него то, что попадалось под руку. Шерстяные шаровары немедленно надевались поверх рваных штанов, суконное пальто — на почти голое тело, лакированные ботинки — прямо на босу ногу. Нищие феллахи прославляли Аллаха, радостно щеголяя в обновках по улицам своей деревни. «Вещи в воде! Вещи в воде!» — разнеслось по округе. Полиция, конечно, обратила на это внимание и быстро дозналась, в чем дело. Необходимо было принять меры, феллахам слишком уж повезло. Тогда объявили все найденные вещи «недозволенными».
Я решил задать всем сразу один вопрос. Может быть, они признают свою вину и облегчат мою задачу. Окинув толпу несчастных взглядом, я спросил:
— Вы украли одежду?
Мне ответил глубокий, степенный мужской голос:
— Никак нет, клянемся Аллахом, мы не крали, да и не умеем красть. Река послала нам этот мешок, каждый получил свою долю.
Я возразил:
— Свою долю? Разве этот мешок собственность реки? Разве у него нет хозяина?
Ответил тот же спокойный голос:
— Мы забыли, что у него есть хозяин, бек. Пошли Аллах вам повышение! Сжальтесь над несчастными феллахами!
— Дело не во мне, а в законе. В законе ясно сказано: «Всякий, кто нашел что-либо, принадлежащее другому, и присвоил найденное, рассматривается как вор». Понятно?
— Понятно, бек. Но… ведь… одежда лежала перед нашими глазами, ее послала нам река, а мы все, прошу прощения, совсем голые!..
— Так ты полагаешь, что у нас анархия? Или у нас есть законы и правительство?
Мужчина не утерпел:
— Значит, правительство такое, что ничего не дает, а только берет. Оно нас не одевает и самим одеваться не дает.
— Я обязан отправить вас в тюрьму.
— Бек, ведь наши дома уже обыскали, и все вещи у нас отобраны. Радость людей сменилась слезами. Нам никто ничего не должен, и мы теперь никому ничего не должны. За что же тюрьма?
— Я могу освободить вас только под денежный залог.
— Денежный залог? Да мы голы, господин следователь!
— Уходите, ради Аллаха! От спора с вами у меня голова разболелась. С вами спорить — только время терять. В законе все ясно сказано, а я связан статьями закона покрепче, чем вы веревками. Закон суров, но это закон. Подвергнуть всех обвиняемых предварительному заключению на четыре дня. Если не заплатят, возобновить срок. Взять отпечатки их пальцев и записать приметы. Уведи их, солдат.
Люди вышли длинной вереницей. Последним шел мужчина, отвечавший мне. Он тихо произнес:
— Сажают в тюрьму за то, что Аллах одел нас!
Наступила тишина. В комнате невозможно было дышать, от скопища людей воздух стал тяжелым. Я велел привратнику открыть окна. Он повиновался, проклиная глухим голосом этих «белых буйволов» — крестьян, которых не следует даже пускать в зал заседаний.
Случайно я посмотрел на моего помощника. Он, пригорюнившись, о чем-то размышлял. Интересно, о чем он задумался? Что творится в его душе? Чем он расстроен? Может, в нем еще живы чуткость, жалость к людям — человеческие чувства, которые всякий новичок приносит с собой, когда начинает работу в суде? Или все это уже забыто, отмерло?..
Раздался резкий стук в дверь, вбежал запыхавшийся мамур.
— Девушка Рим!..
— Что с ней?! — спросил я с волнением.
Мамур повалился на стул. Я нетерпеливо смотрел на него, но он повернулся к привратнику:
— Принеси воды, заклинаю тебя твоими глазами.
Вытащив из рукава шелковый платок, он принялся вытирать пот с лица и головы. Я сидел как на горящих углях. Наконец он выпалил:
— Скрылась!
Я уставился на него.
— Ты это серьезно?
— Убежала с собакой — шейхом!
— С шейхом Усфуром?
— Да будет день его черным!
— Вы что-нибудь предприняли?
— Я приказал верблюжьему отряду обыскать все проселочные дороги и найти их.
Мы сидели молча. Каждый думал о своем…
Мамур пробыл у меня недолго и ушел, неизвестно куда. Несколько раз я звонил в управление маркеза, но никто не мог сказать, где находится мамур. Мне удалось только узнать, что он вместе с помощником куда-то уехал на своем фордике и еще не вернулся. Я прождал его весь день…
Наступил вечер, солнце село. Терпение мое лопнуло, и я решил собственной персоной отправиться в управление маркеза. Напрасно, там мне сказали: «Может быть, мамур зашел в клуб. Обычно он в это время в клубе». Не раздумывая, я направился туда. Клубные завсегдатаи были удивлены моим появлением, однако мне поспешно предложили, кажется, единственный в комнате целый стул, подчеркивая этим уважение к моей особе. Я спросил о мамуре. Никто не видел его сегодня, все были очень удивлены: ведь в этот час он всегда здесь. Узнав, что он еще утром уехал вместе с помощником и до сих пор не возвращался, посетители клуба в один голос воскликнули:
— На все воля Аллаха!
Кто-то сказал:
— Пропали мы, пропали наши денежки! Да поможет нам Аллах!
Сначала я не понял смысла этих жалоб, но потом, заметив на столе лежащие в ожидании игроков карты, я сообразил в чем дело. Мне еще раньше рассказывали, что мамур в этом клубе никогда не бывает в проигрыше. В начале каждого месяца он выигрывает у чиновников все их жалованье, а затем на протяжении месяца дает им взаймы понемногу, лишь бы не умерли с голоду до следующего жалованья. Потом все начинается сначала! История повторяется: мамур опять забирает их жалованье и снова дает взаймы. Чиновники привыкли к такой жизни и, по-видимому, даже довольны ею, а для самоутешения говорят: «Не все ли равно, где лежат деньги: у нас в кармане или в кармане господина мамура? Результат один и тот же…»
Вот и сейчас их волновало и пугало только одно: мамур мог отправиться играть в другой маркез. Когда ему надоедало играть с этими банкротами, он выбирал несколько лучших игроков и отправлялся с ними в соседний район. Иногда мамур один или с помощником уезжал в ближайший городок, чтобы сыграть там несколько партий. Бывало и так, что они встречались в своем клубе с какой-нибудь «сборной», приехавшей из другого местечка. Наши чиновники не любили этих жарких сражений с приезжими, ведь тогда подвергался опасности карман мамура или, вернее, жалованье служащих района.
Я постарался успокоить членов клуба и сказал:
— Вероятно, мамур ушел по делу, которым все мы сейчас заняты.
Мои слова подействовали, волнение улеглось, и некоторое время все сидели тихо. Но потом за чашкой кофе языки развязались, кто-то громко сказал:
— Аллах вознаградил нас наконец визитом господина следователя, оказавшего нам честь. Ведь господин судья уже давно порвал с клубом… из-за недоразумения!..
Я вопросительно посмотрел на говорившего, и тот повторил:
— Да, да, между господином мамуром и господином судьей произошло недоразумение… — и добавил, что все произошло из-за ссоры между их женами; жена судьи не ладит с женой мамура.
Я упорно молчал. Приняв мое молчание за поощрение, один из картежников решил сообщить все подробности.
— Я расскажу, что произошло, — начал он. — Обе женщины часто забираются на крышу[93] и поносят друг друга самыми грязными словами. Однажды жена мамура, разозлившись на соседку, надела мужнин мундир с короной и щитом, покрыла голову, прошу прощения, женским покрывалом с блестками и принялась кричать сопернице: «Вы ничего собой не представляете! Вас охраняет один только калека Рабабика с крашеными волосами. А в нашем подчинении весь район, вся охрана, все военные, все отдают Нам честь!» Тогда жена судьи нацепила на свое роскошное розовое платье красный орден «За верность правительству» и, поднявшись на крышу, закричала: «Да вырвет Аллах твой язык, наглая! Вот вы-то и вправду командуете лишь двумя глупыми гафирами. А кому во всем районе, кроме нас, дано право сажать в тюрьму, вешать и говорить: «Суд вынес решение?..»
Мне стало стыдно слушать весь этот вздор. Наскоро допив свой кофе, я осторожно поставил чашку на стол, поднялся и, простившись, ушел.
Я брел домой, погруженный в свои невеселые мысли. Шел я очень медленно, мне так не хотелось сидеть в четырех стенах, уткнувшись носом в кучу просроченных кассационных жалоб. Мысли мои по-прежнему вертелись вокруг исчезновения мамура. Нашел ли он Рим? Куда он с ней делся? И где шейх Усфур? Не странно ли, что такой воробей[94] сумел похитить эту газель, а мы проморгали ее. Мы действительно не знали этого человека. Как легко и ловко выхватил он девушку из-под носа у мамура! Да, у мамура, а не у меня. Самое странное, что девушка покорилась ему и пошла с ним. О насилии тут не могло быть и речи. Но откуда у него такое таинственное влияние на нее? Ведь он ее почти не знает, наверно они раньше встречались лишь мельком. Неужели он уговорил ее бежать? Что же ее заставило пойти за ним? Значит, она все-таки преступница? Не может быть, чтобы такая красавица была способна на преступление. Нет, преступно даже подозревать зло в такой красоте!
Трудно представить женскую красоту, лишенную добродетели. Подлинная красота и истинная добродетель — едины. Однако Камар ад-Дауля произнес только одно имя. Оно все еще звучит у меня в ушах, как неясный звук далекого колокольчика: «Рим».
Почему же девушка вскрикнула, растерялась, услыхав о преступлении? Притворство? Лицемерие? В тот вечер крик ее, казалось, ранил мое сердце. Я видел, что и мамур — а он-то на своем веку уж знал наверно немало деревенских женщин — был взволнован не меньше меня. Если прекрасной девушке удалось провести таких, как мы, то нас следует держать в коровнике, а не доверять нам человеческие души, не поручать разгадку их тайн.
Я шел, поглощенный этими мыслями, и не заметил, как ноги привели меня к больнице. Когда я проходил мимо входной двери, мой взгляд рассеянно скользнул по толпе собравшихся здесь родственников больных. Женщины и дети, поджав ноги, сидели около стены целыми днями. Сначала привычная картина не приковала моего внимания. Но не ушел я миновать эту толпу, как вдруг остановился, пораженный. Немного поодаль, у стены, я увидел шейха Усфура. Он тоже расположился на земле, молча разгребая ее концом своей палки. А рядом с ним, устало прислонившись головой к стене, сидела Рим. Измученная, бледная, печальная…
Я все понял. Она пришла в больницу узнать о пострадавшем. Шейха она взяла с собой как проводника, помощника и защитника. Нам давно следовало проявить больше проницательности и искать их здесь, совсем рядом.
Что же теперь делать? Ведь не мог же я задержать их без стражника. Надо немедленно вернуться в управление маркеза и послать солдата. Я почти побежал, боясь, что они скроются, догадавшись, что я их видел.
Конечно, шейх Усфур уже знает все таинственные подробности дела. Сверкающие глаза шейха проникли в душу девушки, чтобы узнать ее тайну. Но скажет ли он нам хоть что-нибудь? Ведь и сам он окутан какой-то таинственностью, я не знаю даже, действительно ли он глуп, или только прикидывается дурачком.
У дверей управления я увидел фордик. Значит, мамур наконец вернулся. Я вихрем ворвался в его кабинет. Он лежал на диване без тарбуша[95] и пил из глиняного кувшина. По лицу его струился пот. Увидев меня, он воскликнул:
— Клянусь твоей жизнью, в это дело замешано колдовство! Собака-шейх околдовал девчонку! Представь себе, мы с самого утра обыскивали весь район. Мы не пропустили ни одного кукурузного поля, ни тростника, ни сакии[96], ни мельницы, ни одной завалящей деревушки или двора, ни канала, ни земли, ни неба, ни проселочной дороги. Мы побывали даже в преисподней. Если бы они превратились в птиц на дереве или рыб в море, мы и тогда нашли бы их. Но вот несчастье, они…
Не выдержав, я прервал его:
— Все несчастье в том, что они в нескольких шагах отсюда, господин мамур!
Поставив кувшин на пол, он посмотрел на меня разинув рот:
— Что?
Я резко сказал:
— Птицы! Рыбы! А мужчина и девушка сидят в эту минуту у дверей больницы.
— Государственной больницы?
— Встань и прикажи кому-нибудь из стражников привести их…
Мамур радостно подскочил и заорал на все управление:
— Эй, сержант Абд ан-Наби!
Со стороны конюшен к нам приблизился гигант в белой рубашке и белых шароварах. Отдав честь, он спросил:
— Что прикажешь, бек?
— Немедленно бери двух солдат и отправляйся к государственной больнице. Возьми с собой наручники…
Сержант повторил приказ и нерешительно добавил:
— Но ведь конюшня открыта, бек, солдаты кормят лошадей и меняют подстилки.
Мамур прикрикнул:
— Сам ты лошадь! Выполняй приказ! Если пожелает Аллах, лошади как-нибудь не подохнут за ночь. Сказал тебе, иди сейчас же!
— Слушаюсь, бек!
Предоставив мамуру отдавать дальнейшие распоряжения, я пошел к себе. Арестованных я велел привести в мой кабинет. Не люблю вести следствие в управлении маркеза; это не мой дом, хозяин здесь мамур. Мне неприятно находиться во время работы под его кровом, особенно теперь, при разборе этого дела и в присутствии девушки. Я послал за секретарем. Потом сел за свой стол и принялся ждать, уставившись на дверь с таким нетерпением, словно впереди любовное свидание.
Раздался легкий стук в дверь. Вошел мамур и спросил, не приводили ли кого-нибудь. Я ответил, что еще никто не приходил. Он сел и сообщил мне, что пошли за ними уже давно, потом, так же как и я, уставился на дверь и принялся крутить ус. Секретарь принес бумаги и положил их передо мной. Мы были готовы начать следствие.
В зале послышался шум, тяжелые шаги и звон железа. В дверь постучали, она открылась, и перед нами предстал шейх Усфур, один, в наручниках. Вслед за ним вошел полицейский сержант. В руке он держал длинную палку шейха. В тревожном предчувствии сжалось мое сердце, и я почувствовал, что такая же тревога закралась и в душу мамура. Не дав сержанту открыть рот, он закричал:
— А девушка?
— Мы нашли только мужчину и арестовали его, бек.
— Одного его?!
Эти слова мы произнесли одновременно. Наши сердца были полны разочарования, удивления и гнева. Мамур вскочил и вне себя закричал в лицо шейху Усфуру:
— Где девушка?
Шейх даже не шевельнулся, тихо и спокойно он ответил:
— Какая девушка?
Мамур искоса посмотрел на него и сказал:
— О ты, человек, курящий гашиш! Я прекрасно знаю, что значит курить гашиш!..
Он замахнулся на шейха своим здоровенным кулаком, но я удержал его руку. Приказав шейху подойти поближе, я мягко спросил:
— Рим была с тобой?
Он не колеблясь ответил:
— Со мной никого не было.
Зоркий глаз шейха, наверно, заметил меня, когда я проходил мимо больницы. Поняв, что будет дальше, он быстро куда-то упрятал девушку. А может быть, все было совсем не так, и глаза обманули меня? Может быть, рядом с шейхом сидела совсем не Рим? Может быть, я был настолько поглощен мыслями об этой девушке, что невольно передо мной возник ее образ, и я принял за нее одну из тех крестьянок, что ожидают у дверей больницы? Возможно…
Но где же она? И почему я обвиняю свое зрение, а не этого обманщика — шейха? Да кто же такой этот человек. И я прикрикнул на него:
— Эй, ты, подойди сюда!
— Ваш покорный слуга!
— Кто ты?
Он посмотрел на меня, словно не понял вопроса. Я снова громко и резко повторил свой вопрос. Шейх сказал:
— Я… я воробей! Клюю зернышки на земле и поклоняюсь Аллаху!
— Отвечай серьезно. Как тебя зовут?
— Усфур.
Он протянул мне руки, закованные в цепи, и воскликнул:
— Освободи меня! Почитающий пророка должен освободить меня…
Я приказал солдату снять с него наручники и строго спросил его:
— Твоя профессия?
Шейх молчал. Вдруг из глубины его души вырвался возглас «ах!». Он откинул голову, глаза его остановились, словно он увидел что-то за пределами осязаемого мира, и громко запел:
Прервав его, мамур воскликнул:
— Понятно, понятно! Та рыба, что два года назад попала в воду главного канала, была серебристая или цвета вод Нила?
Не ответив и даже не взглянув на него, шейх продолжал:
Последнюю строфу шейх пропел с такой страстью, с таким вдохновением, полным какого-то особого значения, что я вздрогнул. Украдкой взглянув на мамура, я увидел, что веки его дрожат. Через мгновение он взял себя в руки и спросил шейха:
— А кто такие эти гребцы?
Но шейх погрузился в глубокое молчание.
Может быть, это было всего лишь моей фантазией, но мне показалось, что шейх знал и понимал все наши мысли с самого начала…
Нам так ничего и не удалось узнать от шейха Усфура. Не могли мы и арестовать его — ведь он не совершил ничего противозаконного. Пришлось его отпустить. Хотели было поручить агенту следить за ним, в надежде раскрыть убежище девушки… Но где найти агента, которого бы не заметил шейх Усфур? Ведь он прекрасно знал всех. Именно он, сопровождая их сотни раз, коротая с ними вечера, вместе ел, пил, пел и наводил их на след преступника или помогал отыскивать спрятанное оружие. В общем, он сам был первым помощником у агентов и стал уже чем-то вроде полицейского…
Шейху дали возможность уйти с миром. Разгневанный мамур ограничился тем, что проводил его до дверей и стукнул по затылку, давая выход своему бешенству.
Мы разошлись каждый по своим делам: мамур отправился в клуб, а я — домой. Раздевшись и оставшись наконец наедине с самим собой, я мог открыть дневник. В этом захолустье не было ни одного человека, с которым я мог бы поделиться всем, что творится у меня на душе. Перо — счастье для тех, кто, как я, обречен на одиночество. Но перо подобно свободной птице или норовистому коню: то летит, а то упрямится, не двигаясь с места, словно путь преградила змея, готовая ужалить. Вот и сейчас перо не слушается меня, дрожит в руке, как будто его что-то пугает или удерживает…
Я рассеянно поглядел на платяной шкаф и вдруг увидел на нем черную мышь, деловито грызущую дерево, Я стал пристально смотреть на нее, надеясь спугнуть, но она не уходила. Прошел час, а она все еще сидела на своем месте, как и я — на своем. Каждый из нас был занят своим делом. Мышь не обращала на меня никакого внимания, но развлекала меня, и я с удовольствием наблюдал, как она моет мордочку своими крошечными лапками.
Наконец я оторвал взгляд от маленького плотника, который своей тонкой пилочкой портил мой шкаф, взял книгу и перебрался на кровать. Я опустил полог от москитов и крепко связал его концы, чтобы обезопасить себя от назойливого посещения этого непрошеного гостя, если ему вдруг вздумается порезвиться на моих голых ногах. В мышеловках я уже не видел никакого прока. Ведь их надо заряжать и следить за результатами. Наверно, самое неприятное и бесполезное — это терять время, пока жертва обманывает и хитрит, не попадаясь в ловушку, выводя нас лишь из терпения. Кроме того, сколько ни лови мышей, их визиты все равно не прекращаются. Так оставим же их в покое, пусть себе бегают и радуются, а мы уж сами побережемся! У меня, слава Аллаху, нет никаких вещей, кроме дешевой мебели, уже давно поломанной из-за постоянных переездов с места на место. Вряд ли эти маленькие зубки смогут нанести ей еще какой-нибудь вред…
На следующий день заседал судья, который всегда торопился и быстро решал дела. Я предложил своему помощнику присутствовать на этом заседании вместе со мной. Пора было приучать его к заседаниям и ко всем судебным процедурам. Утром я отправился в суд. Мой помощник уже ждал меня в зале заседаний, держа под мышкой свернутую судейскую перевязь.
Вскоре с вокзала прибыл и судья. Следом за ним шел привратник Шаабан. Вытащив на ходу деньги из кармана, судья передал их привратнику и сказал:
— Мясо возьми грудинку, чтобы было от местных коров. Раздобудь яйца, масло и сыр. Всю провизию сложишь, как всегда, в мою корзинку и подождешь на станции. Я поеду, как обычно, с одиннадцатичасовым. Сейчас же иди на базар, работой пока займется пристав.
Привратник быстро ушел. Судья поздоровался с нами и сказал:
— Полагаю, можно начать заседание?
Он хлопнул в ладоши:
— Пристав! Готовь заседание! Заседание!
Бросив белое дорожное пальто на стул, судья вытащил из портфеля красную перевязь и надел ее. Слуга принес ему кофе, и он выпил его стоя, в два глотка. Пристав провозгласил:
— Суд идет!
Судья заглянул в папку с бумагами.
— Дела о правонарушениях. Мухаммед Абд ар-Рахим ад-Данаф не очищал хлопок от червей. Заочно приговаривается к штрафу в пятьдесят пиастров. Шахами ас-Сайид Унейба не сделал сыну прививку. Заочно — пятьдесят пиастров. Махмуд Мухаммед Кандиль без разрешения приобрел винтовку. Заочно приговаривается к штрафу в пятьдесят. Винтовку конфисковать… Заочно — к пятидесяти… Приговаривается к пятидесяти…
Судья метал приговоры, как стрелы, полет которых уже ничто не могло остановить. Чтобы поспеть за ним, пристав вызывал обвиняемого только один раз. Тот, кто не слышал вызова, считался отсутствующим и приговаривался заочно. Тому, кто случайно слышал свое имя и бегом являлся в зал, судья немедленно задавал только один вопрос:
— Ты оставил своих овец пастись на поле соседа?
— Бек, дело было вот как…
— У нас нет времени слушать, как было дело… пятьдесят… Следующий!
Дела о правонарушениях закончились в мгновение ока. Наступила очередь дел о проступках. По ним допускалась защита и допрашивались свидетели. На это уже требовалось некоторое время и даже терпение. Судья вытащил часы, положил их перед собой и сказал приставу:
— Первое дело, живо!..
Пристав объявил:
— Салим Абд аль-Маджид Шакраф.
Заглянув в бумаги и бегло ознакомившись с обвинительным актом, судья повернулся к входящему в зал обвиняемому и воскликнул:
— Побил женщину? В чем дело, говори кратко… Живо!
— Бек, разве найдется мужчина, который посмел бы ударить женщину!
— Философствовать запрещается. Говори кратко. Бил? Да или нет? Живо!
— Нет!
Судья крикнул приставу:
— Он отрицает обвинение. Давай истицу!
Путаясь в длинном черном малясе[97], показалась пострадавшая. Не ожидая, пока она войдет в зал, судья крикнул ей:
— Он ударил тебя?
— Главное, бек, да сохранит тебя Аллах…
— Никакого «главного». Ударил или нет? Только одно слово!
— Ударил!
— Достаточно. В вызове свидетелей необходимости нет. Что ты скажешь, обвиняемый?
Обвиняемый откашлялся и начал защищаться. Судья его не слушал, он был занят: писал карандашом приговор по делу. Закончив, он поднял голову и, прервав объяснения обвиняемого, не глядя на него, прочел:
— Месяц принудительных работ… Следующий…
— Господин судья, у меня есть свидетели, что я не ударил эту женщину. Приговор несправедлив. О люди, приговор несправедлив!..
— Молчать! Стражник, выведи его.
Стражник увел осужденного. Объявили следующее дело. Опираясь на палку, появился дряхлый, сгорбленный старик с белой бородой. Судья встретил его словами:
— Ты съел пшеницу, на которую наложен арест?
— Эта пшеница — моя, господин судья. Ее ела моя семья.
— Он признался. Месяц тюрьмы и принудительных работ.
— Месяц! О мусульмане! Это — моя пшеница, мой посев, мои деньги…
Стражник его вывел. Несчастный старик смотрел на всех помутившимся взором. Казалось, он не верит, что услышанный им страшный приговор — действительность, он думал, что слух обманул его. Все присутствующие знают истину, — ведь он не крал пшеницы. На его урожай был наложен арест, пока он не уплатит налоги, и его же назначили хранителем собственной пшеницы. Но семья голодала, и они съели свой хлеб. Как же можно считать за это вором и наказывать как за воровство? Ведь он воспользовался только плодами собственного труда. Такие преступления предусмотрены законом, за них карают, чтобы защитить доходы правительства или кредиторов. Но разве в глазах феллаха это настоящее преступление? Крестьянину с его наивной интуицией они были непонятны. Он знал, что драка, убийство, кража — это преступления. Здесь феллах видел открытое посягательство на чужую жизнь или имущество: нарушение моральных основ — очевидно и всем понятно. Но растрата собственного имущества… это ведь преступление только с точки зрения закона.
И старик не верил в существование подобных преступлений. Он принял кару, полагаясь на волю Аллаха, и когда его брали под стражу, он только сказал: «Да будет воля Аллаха!»
Пристав объявил следующее дело. Едва он произнес имя обвиняемого, как судья взвесил «дело» в руке и немедленно нашел его слишком тяжелым, а количество свидетелей — слишком многочисленным. Потом судья посмотрел на часы, окинул взглядом места защиты и сказал, что не видит защитника обвиняемого. Я понял, что он хочет отложить дело. Мое предположение оправдалось. Обращаясь к нам, судья спросил:
— Следствие требует отложить дело?
Мой помощник неуверенно посмотрел на меня, и я поспешно сказал:
— Наоборот. Следствие возражает против отсрочки.
Скрыв недовольство, судья пробормотал:
— Ну что же, покончим с ним!
По этому делу был раньше вынесен заочный приговор, и обжаловать его можно было в течение трех дней. Проверив даты, судья облегченно вздохнул и выпалил:
— Обвиняемый, жалоба отклонена, потому что подана позднее установленного срока.
Одетый в лохмотья феллах ничего не понял. Он спросил:
— Как же теперь быть, господин судья?
— Приговор о тюремном заключении вступает в силу. Стражник, уведи его!
— Неправильно сажать меня в тюрьму, бек, несправедливо! Ведь еще ни один судья меня не выслушал и прокурор не задал мне ни одного вопроса!
— Молчать! Твоя жалоба подана после установленного срока.
— Ну и что же?
— Закон предоставил тебе для обжалования только три дня.
— Бек, я темный человек, не умею ни читать, ни писать. Кто растолкует мне закон и скажет сроки?
— Видно, я терпелив не в меру. Ты, животное, обязан знать закон. Забери его, стражник!
Человека подвели к остальным арестованным. Он озирался по сторонам, ища в людях поддержки, стараясь догадаться, один ли он ничего не понял…
На мгновение я задержал свой взгляд на лице этого создания, следя за его выражением. Бедняга, оказывается, должен знать еще и законы Наполеона[98].
Наконец заседание кончилось. Судья моментально вскочил, кинулся в совещательную комнату и снял свою перевязь. Поезд в Каир стоит на станции всего семь минут. Но судья привык вскакивать в него в последнюю минуту и, несмотря на вечную спешку, никогда не терял спокойствия и присутствия духа. Он перекинул свое белое пальто через руку. Торопливо попрощался с нами и исчез.
В комнату вошел секретарь с папками бумаг. Следом за ним гафир тащил арестованного.
— Судья уже ушел? Тут есть еще жалоба по делу этого обвиняемого.
Я быстро посоветовал:
— Догоняй судью на станции, пока он не сел в поезд.
Секретарь крикнул стражнику:
— Забирай арестованного, сержант, бежим скорее на станцию.
И все бросились бежать: секретарь, гафир и арестованный, привязанный к своей охране цепочкой, как собака. Они мчались за убегающим судьей. Жители нашего городка уже привыкли к такому зрелищу. Просроченные жалобы и дела о возобновлении срока ареста рассматривались в буфете станции, за две минуты до отхода поезда. Поезд вот-вот тронется, одной ногой судья еще на платформе, а другую уже поставил на ступеньку последнего вагона.
— Жалоба отклонена, обвиняемый остается в тюрьме, — диктует судья.
Пока секретарь, склонившись над мраморной доской буфетного столика, записывает последнее решение, судья в это время выхватывает у привратника, бегущего за уже тронувшимся поездом, корзину с яйцами и мясом. Привратник громко кричит:
— Мясо, бек, — лопатка и почки!..
После заседания мы с помощником поднялись в мой кабинет. У помощника мрачное лицо. Он считает, что следователь должен по каждому делу излагать свои взгляды на предъявленные обвинения. Поэтому он подготовил длинные речи, записав их красивым четким почерком на аккуратных листах линованной бумаги. И вот заседание кончилось, а он так и не раскрыл рта. Приговоры мчались один за другим без остановки, как проходящие поезда; правосудие свершалось в мгновение ока, не задерживалось ни на каких анализах, разъяснениях, доказательствах и выводах, то есть на всем том, на что мой помощник тратил ночи напролет, исписывая свои бумаги.
Только ушел помощник и я остался в кабинете один, как явился начальник уголовного отдела и принес почту, чтобы вскрыть свои пакеты, как это делалось у нас каждое утро. Когда мы распечатали несколько конвертов, во дворе послышался шум, и я узнал голос шейха Усфура. Я послал выяснить в чем дело, — мне доложили, что мамур прислал арестованного шейха, составив на него протокол и обвинив в бродяжничестве. По-видимому, он все еще был уверен, что шейх похитил девушку. Ненависть к старику заставила мамура прибегнуть к административным мерам, чтобы погубить его.
Конечно, мысль обвинить шейха Усфура в бродяжничестве была блестящей и могла прийти в голову только рассвирепевшему мамуру. И в самом деле, ведь шейх Усфур был именно бродягой. С этой точки зрения он — добыча закона. Странно только, что полиция, многие годы закрывавшая глаза на бродяжничество, решила теперь применить этот закон. Мне это не понравилось. Подобные средства всегда возмущали мою совесть юриста. Статьи закона не должны быть орудием произвола в наших руках, когда нам хочется кого-нибудь ударить… Арест шейха Усфура, несомненно, акт мести. Видя, что человека не удается обвинить в похищении девушки, мамур придумал для него западню, из которой шейху уже не выбраться. Судебным работникам не пристало прибегать к административным методам.
Я был полон решимости освободить шейха, но прежде надо было закончить разбор почты. Абд аль-Максуд-эфенди вручил мне огромный желтый пакет. В нем находились уголовные дела, присланные моим начальством для изучения. По этим делам предстояло выступать в уголовном суде, который будет заседать в этом месяце в главном городе нашей провинции. Они состояли из сотен страниц. Разве я смогу справиться с ними один? Меня не пугала никакая работа следователя, кроме выступлений в суде по уголовным делам. Трудно было сохранить в своей слабой памяти множество фактов, характеризующих преступление, чтобы затем ясно и логично изложить их перед тремя мрачными судейскими советниками, перед притаившимися адвокатами и публикой. Ведь публика судит обо всем не по существу дела, а по эффектности движений, по звучности голоса, по замысловатости речей, а иногда и просто по изящному жесту руки, постукивающей по трибуне. Я, конечно, не могу проделывать все эти манипуляции в совершенстве. Нет, я не умею выступать в роли искусного артиста, освещенного огнями рампы. Они ослепляют меня, притупляют мой мозг, ослабляют память и лишают того душевного спокойствия, без которого я не в состоянии проникнуть в суть дела. Поэтому я решил передать эти дела помощнику. Ведь он в том возрасте, когда подобные сцены прельщают. Вероятно, он сумеет хорошо подготовиться к этим делам. Да и кроме того, я представлял ему завидную возможность провести несколько дней в главном городе провинции, где он сможет развлечься, побывать в ресторанах и хоть на время спастись от одиночества, от скуки нашего захудалого городка. Мне понравились мои доводы, я нашел, что они вполне оправдывают необходимость свалить на него эти тяжелые папки.
Начальник уголовного отдела вручил мне еще маленький пакет, на котором красными чернилами было написано «секретно». «Выговор от генерального следователя», — подумал я, вскрывая его. В пакете оказалось анонимное письмо генеральному следователю, пересланное мне из Каира. Я внимательно прочел его, и оно сразу же завладело моим вниманием. Перечитав его еще раз, я задумался. Письмо гласило:
«Господин генеральный следователь Египта!
Доводим до Вашего сведения, что жена Камар ад-Дауля Альвана, который подвергался нападению и находится сейчас в государственной больнице, была задушена два года тому назад. Санитарный цирюльник[99] скрыл это дело, получив взятку, и женщину похоронили без ведома властей. Спросите у ее мужа Альвана и у ее сестры — девушки Рим, кто ее задушил. Причины преступления известны. Вы узнаете их, если лично займетесь расследованием. Тогда Вы раскроете важные тайны и накажете злодеев по заслугам. Вы восстановите справедливость, а справедливость — основа государства. Великий и всемогущий Аллах сказал: «Когда вы судите людей, судите справедливо». Великий Аллах сказал правду!
Мысли мои еще долго были заняты этим письмом. Кто мог его послать? Судя по стилю, его автор какой-нибудь неудачливый азгариот[100]. Изречение из Корана и подпись, несомненно, принадлежали одному из тех недоучек, которые, имея кое-какое образование, пользуются полным невежеством и безграмотностью феллахов и живут тем, что составляют за плату письма, сея раздоры между людьми. Но такое письмо необходимо проверить. Если жена Камар ад-Дауля была задушена, то дело идет о двойном преступлении. Теперь даже не важно, кто автор анонимного письма, важно удостовериться в правильности такого обвинения. Надо вскрыть могилу, извлечь труп этой женщины и провести медицинскую экспертизу. Обдумывая все это, я совсем упустил из виду, какую опасность представляло для Рим это письмо.
Все выяснит осмотр трупа. Я отправил телеграмму медицинскому эксперту, предпринял все необходимые меры для вскрытия могилы и ее охраны. Еще раз перечитав письмо, я позвонил в управление маркеза, чтобы рассказать о нем мамуру. Мне ответили, что он выехал на важное заседание, созванное самим мудиром[101]. Вскоре ко мне явился помощник мамура и спросил:
— Бек, вы, конечно, читали вечерние газеты?
— Нет, не читал.
— В стране правительственный кризис.
Тогда я догадался, какое может быть у мудира совещание, и понял, что с этого момента местные власти ничем другим заниматься не будут. Теперь для них важно только узнать что-нибудь о настроениях нового кабинета, чтобы успеть вовремя перестроиться. Так они поступали всякий раз, когда в стране формировался новый кабинет. Сторонники старого кабинета ходили подавленные, а на лицах приверженцев новых властей сияла радостная улыбка. Я ничем не выразил своего отношения к сообщению помощника. Сколько бы ни менялось кабинетов и властей, мне не следует говорить о политике. Ведь я представитель правосудия, а закон есть закон при любом правительстве. Я спокойно посмотрел на помощника:
— Надеюсь, вы поедете с нами вместо мамура?
— Обстоятельства не позволяют мне оставить маркез. Но в управлении есть инспектор. Вы, бек, можете располагать им.
Отпустив помощника, я велел вызвать машину и стал ждать медицинского эксперта. Он уже получил мою телеграмму и сообщил по телефону, что выезжает. Вошел Абд аль-Максуд-эфенди, указал рукой на календарь, висевший на стене, и напомнил, что подошел срок ревизии тюрьмы маркеза. На следственном отделе лежит обязанность не менее двух раз в месяц производить неожиданную ревизию тюрьмы. Я велел ему напомнить мне об этом в другой раз. Он уже собрался уходить, но не сделал и двух шагов, как вернулся и подмигнул мне:
— Сформирован новый кабинет, и ходят слухи, что он намерен провести новые выборы на местах.
— Ну и что же?
— Следовательно… нужно произвести ревизию, пока не наполнится тюрьма…
Я не проронил ни слова, притворившись, что очень занят изучением бумаг. Видя, что я молчу, начальник уголовного отдела помедлил немного и нехотя направился к двери. Ясно, он пришел не только по своей воле! Я окликнул его и насмешливо спросил:
— Секретарь следственного отдела округа говорил с тобой по телефону?
Он быстро ответил:
— Конечно. Тюремные книги приведены в порядок и готовы. Протокол ревизии написан. Все закончено. Вам остается только поставить свою подпись… Не пройдет и четверти часа, как мы покончим с этой ревизией.
Я посмотрел на него исподлобья.
— Прекрасно. Значит, Абд аль-Максуд-эфенди полагает, что неожиданная ревизия будет произведена правильно?
Он слегка смутился, но ответил:
— Моя цель обеспечить, с одной стороны, ваше спокойствие, бек, а с другой — не поставить маркез в затруднительное положение при настоящих обстоятельствах.
— Хорошо, хорошо, — поспешно перебил я, услышав стук в дверь.
На пороге появился медицинский эксперт с маленьким саквояжем и попросил разрешения войти. Я встал и, поздоровавшись, провел его в кабинет. За чашкой кофе мы завели разговор на общие темы. Он кратко повторил мне то, что я уже слышал от Абд аль-Максуд-эфенди: новое правительство у власти и готовится к выборам. Не зная настроений собеседника, никто из нас не выразил своего отношения к событиям, и мы сразу перешли к делу. Я коротко рассказал эксперту обстоятельства происшествия, и мы решили поспешить на кладбище.
Автомобиль привез нас к отдаленному от города месту в поле, где под сенью двух-трех пальм виднелись глиняные и кирпичные могилы с черными надгробными камнями, напоминавшими головы ифритов[102]. Мы вышли из машины. Ее шум разбудил сторожей. Один из них спрыгнул с возвышения, устроенного на могиле подобно паланкину на верблюде, другие повскакали с разостланной перед могилой циновки, словно обезьяны. Я спросил, где полицейский инспектор. Мне указали на проселочную дорогу, по которой на сером коне важно подъезжал к нам молодой человек в военном мундире.
Мы приступили к работе. Могильщику велели вскрыть могилу, и он немедленно пустил в ход лом и топор. Медицинский эксперт спросил меня, вызвали ли мы кого-нибудь из родных умершей, кто бы мог опознать труп женщины или ее саван. Я ответил, что из родственников покойной мы не знаем никого, кроме сбежавшей из-под охраны ее сестры. Он предложил послать инспектора в деревню за кем-нибудь из женщин, соседок покойной, присутствовавших при ее омовении или на похоронах. Инспектор немедленно отправился исполнять поручение. А тем временем могильщик изо всех сил стучал и ломал, пока не проделал в стене склепа огромную брешь. Затем, отступив назад, он стал оправдываться.
— Прошу прощения, я ошибся, вход с другой стороны.
Забрав свои инструменты, он перешел на другую сторону склепа и вновь принялся колотить и долбить. Эксперт закричал ему:
— Эх ты, человек, гробница Тутанхамона[103] тебе здесь, что ли? Не знаешь, где вход, а еще районный могильщик!
— Да ведь могила-то старая, господин доктор!
Могильщик не ударил и двух раз, как вход открылся. Он вполз в могилу, потом вылез из нее, неся что-то завернутое в бесцветную материю. От ветхости материя рвалась в его руках.
— Посмотрите, женщина ли это, прошу прощения, — сказал он, положив останки перед нами.
Эксперт приподнял материю, посмотрел на гнилые кости и сказал могильщику:
— Тащи назад, осел. Это мужчина.
— Мужчина?
Могильщик подхватил труп, скрылся с ним в склепе и вынес другой. Взглянув на него, эксперт нашел, что это тоже труп мужчины. Могильщик продолжал таскать нам подряд все трупы, попадавшиеся ему под руки, и все они оказывались мужчинами. Наконец, потеряв терпение, он завопил:
— О люди! Куда же делись женщины!
Эксперт спокойно ответил:
— Короче говоря, ваша милость опять ошиблась. Это не тот склеп.
Взглянув на соседний склеп, он велел могильщику открыть его.
Забрав свои инструменты, могильщик подошел к нему, а сторожа стали стаскивать свои пожитки с первого склепа, перешептываясь:
— Видно, мы ошиблись!
Открыли второй склеп, и могильщик скрылся в нем. На дороге показался инспектор с женщиной. Ее лицо было закрыто черным покрывалом. Она голосила:
— О ты, что была светочем квартала!
— Закрой рот, тетка! — прикрикнул на нее инспектор, и она умолкла.
Эксперт подошел к женщине и начал ее расспрашивать. Оказалось, что это соседка покойницы, обмывавшая ее.
— Послушай, бабушка, покойницу при тебе завертывали в саван?
Женщина вздохнула и сказала:
— При мне, господин мой, и пусть такое горе минует тебя. И я голосила, и я била себя по лицу.
— Нас не интересует, била ли ты себя по лицу, или нет. Во сколько саванов ее завернули?
— Пусть будет завидно врагу, в целых три савана: белый, кашемировый и зеленого шелка…
Могильщик вылез из склепа с новым трупом. Эксперт осмотрел саван, в который он был завернут. От времени материя полиняла, лишь по краям сохранился зеленоватый оттенок. Можно было предположить, что раньше она была зеленой. Эксперт распорядился положить труп на две деревянные доски, из которых под тенью акаций было наскоро сооружено некое подобие хирургического стола. Он потребовал удалить собравшихся людей. Размахивая бамбуковой тростью, инспектор всех разогнал, крича:
— Проходите!.. Проходите!..
Эксперт осторожно развернул саван. Как только открылась груда костей, позади меня раздался испуганный шепот и бормотание. Я обернулся и увидел шофера, спрятавшегося за ствол дерева. Бледный, с вытаращенными глазами, он с ужасом смотрел на эту картину и, не в силах совладать с собой, бормотал:
— Нет силы и могущества, кроме как у Аллаха, поистине все мы принадлежим ему и к нему возвращаемся…
Услышав эти причитания, эксперт прикрикнул на шофера и велел ему убираться. Я тоже так заорал на него, что он юркнул в свой автомобиль и больше оттуда не вылезал.
Что с ним? Что его так испугало? Вид скелета? Мысль о смерти, навеянная этим зрелищем? Или человеческая судьба, которую он увидел перед собой воочию? Почему же вид трупов и скелетов не оказывает больше никакого действия на таких людей, как я или медицинский эксперт, на могильщиков и кладбищенских сторожей? Мне кажется, что эти трупы и скелеты утратили в наших глазах все свое символическое значение. Для нас они ничем не отличаются от кусков дерева, дров, изделий из глины или кирпича и других неодушевленных предметов. Мы сталкиваемся с ними ежедневно и привыкли думать, что их духовная сущность — самое главное в человеке — отделилась и навсегда их покинула. Но что же станется со всем великим и священным, всем важным для человечества, если мы перестанем видеть его духовную сущность? Тогда наш небрежный и поверхностный взгляд не увидит ничего, кроме голой материи, кроме камней и костей, не имеющих никакого значения. Какова же будет судьба человечества? В чем его ценность, если оно утратит свою духовную сущность? Дух всегда ощутим и всегда нереален. Он ничто и вместе с тем — он все, в чем заключена человеческая жизнь, и все то, что есть в нас возвышенного, чем мы гордимся и что нас отличает от животных…
Мои размышления прервались, когда эксперт с хирургическими ножницами в руках, обтянутых перчатками из тонкой кожи, приступил к обследованию трупа. Наконец он заключил:
— Это без сомнения труп женщины. Продолжая вскрытие, он добавил:
— Ребра целы, черепная коробка цела, а шейные позвонки…
Я нетерпеливо посмотрел на него. Шейные позвонки! Ведь в них-то все дело! Если они сломаны, значит женщина была задушена. Для того чтобы обследовать эти позвонки, мы и извлекли труп. Эксперт показал мне позвонок и, вертя его в руке, заявил:
— Сломан.
Это слово все решило. Анонимное письмо не солгало. Чего еще раздумывать? И я объявил эксперту:
— Кончили.
Я торопился вернуться в город, чтобы поскорее принять все меры к расследованию нового преступления. Оно, несомненно, даст ключ к раскрытию тайны покушения на Камар ад-Дауля Альвана.
Эксперт кончил возиться с трупом, могильщик водворил его на место и привел склеп в порядок. А я старался разгадать, кто мог задушить женщину. Неужели муж? Но почему? А Рим — какое она имеет к этому отношение? Может быть, она знает о преступлении? Но где же она? Теперь ее обязательно нужно допросить. Как ее найти? Только шейх Усфур знает, где она, или может помочь ее отыскать.
Итак, начнем с шейха Усфура. Разговор с ним будет исходным пунктом следствия. Я постараюсь убедить его своими методами, без всяких суровых административных мер. Возможно, что его удастся взять хитростью и хладнокровием. Например, попробую дать ему понять, что в моей власти выдать Рим за него замуж… Такая мысль пришлась мне по вкусу.
Мы сели в машину и пустились в обратный путь. Когда мы проезжали через деревню, до нас донеслись завывания и причитания женщин, раздававшиеся во дворе старосты. Я жестом остановил шофера.
— Омда умер?
Из окошка машины мы увидели странное и непонятное, на первый взгляд, зрелище: начальник гафиров, его заместитель и несколько гафиров выносили что-то на руках со двора старосты. Их окружила толпа мужчин, женщин и детей, прославлявших Аллаха. Женщины издавали радостные крики и били в бубны, как на свадьбе. Я и эксперт, удивленный не меньше моего, вытянули шеи, стараясь рассмотреть, что они несут. Нашим взорам предстал обыкновенный телефонный аппарат, имеющийся во всех районах. У эксперта вырвался возглас изумления:
— Они устроили для телефона торжество, как для невесты!
Я подозвал одного из гафиров и спросил в чем дело. Оказалось, что сегодня получен приказ о смещении прежнего старосты и назначении на его место другого, из соперничающей семьи. И нам все стало ясно. Эксперт, усмехаясь, наклонился ко мне.
— Видно, служебный телефон у омды наподобие скипетра.
И в самом деле, в деревне телефон является символом власти, могущества и близости к правительству, а перенос его из одного дома в другой означает падение старой власти. Вопли и плач, поднявшиеся во дворе прежнего старосты при проводах телефона, подтверждают тяжесть постигшего его несчастья. Но это несчастье, как и всякое другое, имеет свою светлую сторону — во дворе нового старосты криками радости и звоном бубнов встречают перекочевавший сюда телефон. Его появление здесь — признак счастья и преуспевания. Так в этой тёмной, забитой деревне обыкновенный телефон из стали и дерева приобрел новое важное значение.
Когда машина тронулась, эксперт, помолчав, обратился ко мне:
— По-видимому, новый омда протеже вновь сформированного кабинета.
Я ответил ему, что в этой деревне, как и в любой другой в сегодняшнем Египте, обычно имеются две-три семьи, члены которых борются за право занять место омды. Каждая из них примыкает к какой-либо партии, оспаривающей власть. Почему же он полагает, что в деревне положение иное, чем во всем государстве? Ведь деревня — это государство в миниатюре.
Вернувшись в свой кабинет, я сразу послал за шейхом Усфуром. Он появился передо мной растерянный и молчаливый. Я встретил его словами:
— Тебе нравится девушка Рим?
Подняв голову, он посмотрел на меня так, словно хотел своим взглядом, как кинжалом, пронзить мне сердце. Потом он снова опустил голову и ничего не ответил.
Я сказал:
— Хочешь, я приглашу муэдзина[104] и поженю вас?
Шейх не шевельнулся.
— Если бы она была здесь, можно бы…
Я изо всех сил старался заставить его заговорить, но он продолжал молчать. Вдруг шейх запел еле слышно, но очень ясно выговаривая слова:
Не сдержавшись, я крикнул:
— Замолчи, скотина!
Поняв, что от него ничего не добьешься, я прогнал его.
Лучше допросить цирюльника. Я вызвал его и спросил, как мог он допустить, чтобы задушенную женщину похоронили без разрешения властей? Он быстро ответил:
— Ваша честь, я не знал, задушена женщина или сожжена. Господин санитарный врач приказал похоронить ее как обычно.
— Не произведя вскрытия?
— Ваша честь, если вскрывать каждого покойника, то помрешь раньше них.
— Следовательно, никто не вскрывал и не осматривал труп…
— Обычно, ваша честь, цирюльники районов по телефону докладывают медицинскому инспектору о чьей-нибудь смерти, а тот, сидя в своем кабинете, каждый раз спрашивает о причине смерти. Ему отвечают, что человек умер своею смертью. А доктор повторяет по телефону одно и то же: хороните, хороните, хороните…
— Отлично! Отлично! Отлично!
Видно, и от цирюльника никакой пользы не будет. Я хорошо знаю этих санитарных цирюльников. Вся их обязанность заключается в том, чтобы получить от семьи умершего пять пиастров и добиться разрешения на похороны, даже не взглянув на покойника и не побывав в его доме. Но если бы они были не только похоронными маклерами, если даже допустить, что среди них нашелся бессребреник, который, сознавая свой долг, произвел бы вскрытие трупа — что мог бы обнаружить невежественный человек при осмотре тела, на котором нет заметных повреждений? Как мог бы он установить, что человек умер насильственной смертью?
Вся беда заключается в самом институте санитарных цирюльников, которых нет больше ни в одном государстве на земле.
Так же обстоит дело и с повивальными бабками. Мне запомнился случай, о котором рассказал мне однажды врач районной больницы. Его пригласили в одну деревню на тяжелые роды. Поспешив туда, он увидел лежавшую на спине женщину, из ее чрева торчала рука ребенка. Рядом с больной сидела рыжеволосая, скуластая старуха. Врачу сказали, что это — повивальная бабка Ситт Хиндийя, а женщина находится в таком положении уже третьи сутки. Он спросил старуху, чего она ждала все это время, почему не вызвала врача? Старуха ответила: «Мы ждали помощи Аллаха. Мы просили Аллаха ниспослать ей благословение». Обследуя больную, врач обнаружил во влагалище солому, мочевой пузырь был разорван. Не было никакой надежды спасти ее, а младенец погиб еще два дня назад. У ног женщины врач увидел кучу грязной соломы. Повернувшись к Ситт Хиндийе, он спросил, что все это означает. Старуха ответила: «Господин доктор, когда я вложила руку, чтобы вытащить ребенка, она наткнулась на что-то скользкое. Чтобы не скользило, я потерла немного соломой». И она протянула врачу руку с длинными черными ногтями, всю в соломенной трухе.
Врач сказал мне: «Повивальная бабка принимает ребенка у женщины, словно это буйволица… Роженица и ребенок умерли, а медицинское управление ограничилось тем, что потребовало от повитухи объяснений… И вот порядки не изменились, хотя все великолепно знают, что таким образом ежегодно погибают тысячи детей…»
Я внимательно посмотрел на этого равнодушного цирюльника и понял, что в Египте души бедных людей ничего не стоят, потому что те, кому надлежит заботиться о них, думают об этом очень мало.
Я выпроводил и этого человека. Теперь, пожалуй, самое главное узнать, кто автор анонимного письма. Я призадумался, и вдруг мне пришло в голову показать письмо шариатскому[105] судье, чтобы он спросил своих чиновников, не знают ли они этого почерка. А может быть, почерк знаком и самому судье. Я по-прежнему был уверен, что автор письма — азгариот. Значит, и надо начать с шариатского суда.
Я вызвал Абд аль-Максуда-эфенди — начальника уголовного отдела, одного из друзей шариатского судьи, и попросил его сопровождать меня. Вскоре мы прибыли в здание шариатского суда. На наш вопрос, где находится судья, нам указали на комнату, перед дверью в которую стояли деревянные башмаки. Абд аль-Максуд-эфенди шепнул мне, что господин судья, вероятно, совершает омовение перед полуденной молитвой, и тут же рассказал, как благочестив и набожен этот судья. Постучав в дверь, мы вошли. Судья, без джуббы[106] и чалмы, сидел на молитвенном коврике. Он поднялся нам навстречу, поздоровался и, усадив нас, велел подать инбир[107]. Абд аль-Максуд-эфенди решил избавить меня от необходимости самому начать разговор и, обернувшись к судье, сказал:
— У господина следователя есть дело к вашей чести…
В голосе судьи прозвучала тревога, когда он поспешно ответил:
— Дай Аллах, чтобы это была хорошая весть. У господина следователя дело ко мне лично или…
Заметив его волнение, я вспомнил, что рассказывал мне о судье мамур. Однажды губернатор предложил позаботиться о внешнем виде нашего городка, а заодно и о здоровье граждан, и разбить в центре бульвар. Некоторые знатные люди пожертвовали на это дело, кто сколько мог. Узнав об этом, шариатский судья явился к мамуру, сказал ему, что этот проект — безрассудство и предложил вместо бульвара построить мечеть для рабов божьих, чтобы в ней наставлять людей на путь веры и благочестия. Хитрый мамур согласился с судьей и с энтузиазмом поддержал его предложение:
— Необходимо доложить об этом господину мудиру. Я заранее уверен, что он даст свое согласие. А чтобы еще больше обрадовать его, мы поставим имя вашей чести в самом начале списка жертвователей. Я считаю, что вы пожертвуете не менее пяти фунтов.
Мамур рассказывал мне, что после этого разговора судья, по-видимому, не спал всю ночь, а ранним утром явился к нему и горестно спросил:
— Вы доложили о моем проекте господину мудиру?
Мамур, чуть улыбаясь, ответил:
— Нет еще. Но сегодня в конце дня я собираюсь встретиться с его превосходительством.
Этот случай всплыл в моей памяти, когда шариатский судья с волнением спросил: «У господина следователя дело ко мне лично?» Я прочел на его лице все, что творилось в его душе. Он явно боялся, что мы пришли за какими-то пожертвованиями. Я поспешил успокоить его, сказав, что у меня к нему служебное дело. Вытащив из связки бумаг анонимное письмо, я объяснил, чего мы от него хотим. Судья обрадовался:
— Ну, это совсем просто. Сначала выпьем инбиря… а потом посмотрим, как все устроить…
Хлопнув в ладоши, он крикнул:
— Шейх Хасанейн, поскорее пришли нам слугу!
После небольшой паузы он вторично принялся нас приветствовать.
— Добро пожаловать… Для нас такая честь…
Абд аль-Максуд-эфенди решил продемонстрировать мне, на какой короткой ноге он с судьей и как хорошо его знает. Повернувшись ко мне, он сказал, указывая на судью:
— Его честь весьма сведущ в науке.
Затем он обратился к судье:
— Я никогда не забуду, господин судья, тот день, когда вы так отчитали этого мальчишку-учителя…
Судья перебил его, воскликнув:
— Да смилуется над нами Аллах. — И продолжал: — Аллах да устыдит его… Я не могу выносить богохульства и невежества. Представьте, господин следователь, этот эфенди преподает географию в школе. Он выступил с научной лекцией об ученом христианского мира по имени Шантон и утверждал, что этот ученый знал точный вес земли и неба. Прости, о великий Аллах!.
Я задумался над тем, что означает имя, названное судьей, и в конце концов пришел к выводу, что речь идет об ученом-математике Эйнштейне. Поэтому мне захотелось узнать, что же произошло. По-видимому, на лекции разгорелась борьба двух мировоззрений, борьба, которая всегда вызывает у таких людей, как я, желание быть не только ее свидетелем, но и узнать, чем она кончилась.
Заинтересовавшись, я спросил судью:
— Вы были на лекции, господин судья?
— Так пожелал Аллах, я был сначала до конца.
— И что же там случилось?
— Случилось, господин мой, что учитель встал и сказал в присутствии паши-мудира, высших чиновников и знатных лиц, что этот ученый-безбожник открыл то, что до него было никому не ведомо. Тогда я встал и крикнул ему: «Ты лжешь, господин учитель. Аллах в своей священной книге сказал: «Нет ничего такого, чего нет в этой книге». Но присутствующие заставили меня замолчать. Я умолк из уважения к господину мудиру. Если бы не он, я не стал бы молчать, клянусь господином Каабы[108]! Потом учитель продолжал говорить, но в его словах не было никакой логики, так что их даже трудно передать. Он сказал, что этот ученый христианского мира при помощи всяких математических вычислений узнал точный вес земли и неба! Я не мог совладать с собой и, вскочив, закричал: «Подожди, господин, подожди. Прежде всего скажи нам, этот ученый Шантон взвешивал небеса и землю с троном или без трона?» Учитель смутился и спросил: «С каким троном?» Тогда я напомнил ему слова из священной книги: «Его трон вмещал небеса и землю», — и крикнул: «Ответь, лживый учитель, ведь в этом самое главное: с троном или без трона?»
Едва сдерживая смех, я серьезно спросил судью:
— И что же?..
— Ничего, господин мой… ничего особенного. Лектор не смог мне ответить, обиделся на то, что я ему мешал, и ушел. Публика подняла шум, и началась неразбериха. Господин мудир разгневался на меня и счел мое поведение оскорблением для себя. Кончилось тем, что все ушли с лекции, а ведь это для меня — самое главное. Кроме того, люди обратили внимание на мое неуважение к мудиру, многие требовали, чтобы я извинился. И я извинился. Да рассудит нас Аллах! Но, несмотря на мое извинение, с того самого дня мудир уже не благосклонен ко мне.
Помолчав, он вдруг сказал совсем другим тоном:
— Учитывая создавшееся политическое положение, я думаю, что новое правительство будет менять мудиров и всю администрацию, как это бывает обычно.
Только я хотел открыть рот для ответа, как вошел слуга, наверно шейх, судя по его чалме, хотя на нем была обычная рубаха, грязная, как рубахи всех крестьян. Ноги его были босы. Он принес нам две чашки от разных сервизов, ручки у них были отбиты. Я пил очень осторожно, заглядывая в чашку и боясь вместо сахара увидеть в ней таракана.
Покончив с беседой и инбирем, мы приступили к делу. Судья приказал принести ему образцы почерков всех своих чиновников. Мы сличили их с почерком письма и не нашли ни одного похожего. Тогда мы стали показывать письмо каждому человеку в суде, надеясь, что кто-нибудь узнает почерк. Все напрасно. Мы вышли из суда, так ничего и не добившись. Абд аль-Максуд-эфенди сказал:
— Давайте проверим заодно тюрьму, и дело с концом.
Я не возражал. Мы пошли в управление маркеза. Мамур был там. Собрав несколько старост, он разъяснил им свою новую точку зрения на существующее политические положение. Он давал им указания с тем же воодушевлением, с каким раньше говорил о старом правительстве. Увидев меня и узнав о цели моего прихода, он поспешил мне навстречу и усадил на самое почетное место. Распуская свое собрание и провожая старост до дверей, он поучал их:
— Смотри в оба, омда, вот ты! И он! Кандидат правительства должен пройти на выборах. Я вам все разъяснил, теперь мое дело — сторона. Вы уж сами смотрите… Понятно?
Они в один голос ответили:
— Понятно, бек.
Один из них нерешительно произнес:
— Бек, у нас в деревне кучка смутьянов. От них чего только не жди… И их слушаются…
Похлопав его по плечу, мамур сказал:
— Смутьянов оставь мне!..
Когда они вышли, мамур вернулся ко мне и, еле переводя дух, устало сказал:
— Вот уже два дня как я этим занимаюсь.
Желая подшутить над ним и немножко попугать его, я сказал:
— Однако, господин мамур, ведь известно, что вы принадлежите к партии прежнего правительства.
Он поспешно ответил:
— Молчите, что вы! Все знают, что я всегда всем сердцем был за новое правительство. А то, что в сердце, — неизменно. О делах судят по намерениям.
Я улыбнулся:
— Оставим политику, поговорим о деле.
Я рассказал ему о результатах осмотра трупа, о сломанных шейных позвонках и попросил его помочь разыскать преступника, задушившего женщину. Он ответил:
— Эти два дня маркез не может заниматься делами об удушениях и поджогах.
— Странно, неужели у вас есть еще какие-то дела, кроме охраны порядка?
— Видно, вы ничего не поняли!..
— Нет, не понял!..
— По-вашему, надо забыть о выборах и заняться делами об убийствах?
— Разумеется.
— У нас другие инструкции!
Он отвернулся от меня и стал поигрывать наручниками и цепями, висящими на стене. Абд аль-Максуд-эфенди подмигнул мне, давая понять, что пора прекратить разговор. Желая переменить тему, он сказал:
— Господин мамур разрешает взять тюремные документы…
Я понял, что мой авторитет под угрозой, и воскликнул:
— Я сам проверю тюрьму и весь маркез.
И я решительно поднялся. Мамур смутился, немного подумал и сказал дружеским тоном:
— Пожалуйста, тюрьма к вашим услугам… Только подождите одну минутку.
Он быстро вышел и крикнул:
— Эй, сержант Абд ан-Наби!
Когда он исчез, что-то толкнуло меня посмотреть в окно, выходившее во двор. И я увидел, как мамур в сопровождении сержанта спешит к тюрьме. Отперев ворота, они выпустили несколько человек, вид которых свидетельствовал о том, что это зажиточные люди из разных районов. Их отвели в сарай, предназначенный для хранения соломы и корма для скота, и заперли за ними дверь на ключ. Тогда я крикнул Абд аль-Максуду-эфенди:
— Иди сюда и убедись своими глазами. Эта тюрьма почище Бастилии. Мамур спрятал несколько человек в сарае с соломой.
Абд аль-Максуд сказал умоляющим тоном:
— Бек, времена плохие, и у всех в городе на уме одна только политика. Незачем докапываться до истины…
— Значит, мы согласимся с тем, чтобы в тюрьме сидели люди, не совершившие никакого преступления?!
— Бек, да не будет скрыто от тебя, что мамур находится в подчинении самого министра внутренних дел и премьер-министра, тогда как мы подчиняемся только министру юстиции. Судьи и следователи, занимавшие такую позицию, какую вы сейчас занимаете, в этих политических условиях были переведены на работу в Ас-Саид.
— Значит, подписать документы маркеза и молчать?..
— Бек, разве мы лучше других?.. Есть же люди поумнее нас…
— Отлично, скорей давай документы, и с миром…
Я понял, что только жених, сватавшийся к Рим, сможет помочь нам распутать клубок этого дела. Но как его найти? Ведь мы не знаем даже его имени. Решили попросить районное начальство прислать к нам кого-нибудь из соседей Рим, желательно, конечно, женщину. Ведь женщина по своей природе любопытна и болтлива: может быть, узнаем от нее имя жениха. Нет таких женщин, которые не знали бы всех невест и женихов своего квартала. Но будут ли сейчас в маркезе выполнять просьбы следователя? Ведь все забросили дела и интересуются только политическим положением в стране. Мне не найти в эти дни даже гафира, который внял бы моим приказаниям. Лучше самому связаться с деревней и попросить местный полицейский участок прислать нам нужную женщину. Я позвал привратника и велел ему связаться с участком. Он снял, трубку, и больше четверти часа в комнате раздавались его крики:
— Алло, участок! Участок! Слышите меня, участок? Здесь господин следователь! Алло, участок!
Но участок хранил гробовое молчание. Привратник все больше и больше распалялся и наконец принялся с такой силой вертеть ручку телефона, что чуть не оторвал ее. Это был один из тех районных телефонов, разговаривать по которым невозможно. После бесконечного надрывного крика, шума и путаницы множества голосов они, как правило, разъединяются сами собой. Ты требуешь, чтобы приехал свидетель, а тебе докладывают об обследовании ирригационных сооружений, спрашивают, на какое время открыть шлюз для того или иного участка, кто-то говорит о новобранцах тоном, не допускающим возражения.
Так бывает обычно, но сегодня телефон упорно молчал, только позвякивал под руками привратника, нещадно крутившего ручку, словно кофейную мельницу. Привратник кричал то с мольбой, то с угрозой:
— Участок! Я взываю к вашей чести! Отзовитесь хоть раз! Как вам не стыдно! Отвечайте… О…
Я не выдержал:
— Хорошенькое дело! Я просил тебя соединиться с участком, а не заигрывать с ним!
— Видно, бек, там нет ни господина инспектора, ни секретаря участка…
— На участке никого нет?..
— Ведь сейчас выборы, бек.
— А кто же работает?
— Лучше свяжемся со старостой и затребуем солдата и женщину.
— Звони!
Наконец нам удалось вытребовать одну из соседок Рим. Ее доставили под конвоем. Подошло время обеда. Меня очень утомила обычная кабинетная работа: расследование бесконечных дел о подлогах, взятках, злоупотреблениях ростовщиков и других запутанных дел, поступивших сегодня из маркеза. Больше всего было протоколов о «бродяжничестве». Обычно в бродяжничестве обвиняются люди, настроенные против правительства. Как легко заполучить против нежелательных лиц такое оружие, и как оно сильно в руках административных властей.
Вот, например, любого представителя знати очень просто обвинить в том, что он не работает. По этому обвинению его с разрешения следственных органов можно арестовать якобы для расследования на четыре дня, пока из Каира не придут сведения о личности задержанного.
А какой следователь в наши дни будет возражать против приказов об аресте, издаваемых маркезом? И я пошел обедать, подписав несколько таких приказов, угодных Аллаху и управлению маркеза.
После полудня я приступил к допросу свидетельницы. В результате длиннейшей беседы мне удалось узнать, что жениха Рим зовут Хусейном и проживает он в соседней деревне.
— Слушай, женщина, ты говоришь, его зовут Хусейн? Да ведь Хусейнов тысячи в стране. Какое у него еще имя?
— Не знаю, господин мой. Невеста сказала мне, что его зовут Хусейн. Я не спрашивала, как зовут его отца. Я ни о чем не спрашивала. Я темная женщина, и до других мне нет дела. Не приведи Аллах тебе быть на моем месте. Больше всего я ненавижу болтовню. Я, господин, за всю свою жизнь никогда не вмешивалась в чужие разговоры и не задавала никаких вопросов. Ведь говорят же: «Не суйся между луковицей и шелухой»…
— Хватит, замолчи, у меня от твоей трескотни все мозги перевернулись. Пусть перевернутся мозги того, кто тебя прислал. Если бы тебе показали этого юношу, ты бы узнала его?
— Я узнаю его, господин мой. А то как же? Что я, совсем ослепла, что ли? Я была, пусть Аллах охраняет твое положение….
— Хватит. Слава Аллаху, что ты женщина, которая не любит болтать.
— Болтать… никогда, клянусь твоей честью. Не приведи Аллах тебе с того дня…
— Хватит!
Позвав привратника, я велел ему вывести женщину и усадить ее в коридоре, пока она снова не понадобится. Я приказал также сообщить в деревню жениха Рим, чтобы оттуда прислали всех юношей по имени Хусейн, чья внешность и остальные данные соответствуют полученным нами сведениям.
В ожидании я стал раздумывать о сомнительной пользе такого опознания. Я не особенно верю показаниям деревенских женщин. Отлично помню одно дело об убийстве. Мы вызвали жену убитого и вывели к ней обвиняемого в толпе других людей. Мы привели их прямо после заседания гражданского суда. Среди них был один неудачник. Он привез целую кипу документов о совместном владении волом и остался, чтобы выслушать приговор по своим претензиям к ответчику. Волею Аллаха он очутился в длинной шеренге приведенных из зала заседания людей. Следователь вызвал поседевшую от горя женщину и попросил ее указать убийцу. Всматриваясь в лицо каждого, она непрерывно била себя в грудь и проклинала убийцу. Дойдя до человека, совершившего преступление, она, не задерживаясь, прошла мимо и остановилась около незадачливого обладателя кипы документов. Хотя он не имел ни малейшего отношения к убийству, женщина сильно толкнула его в грудь и воскликнула:
— Вот он, мой враг!
Несчастный задрожал и, с трудом овладев собой, пролепетал:
— Бабушка, да разве вы меня знаете?
Не ответив на его вопрос, женщина продолжала выкрикивать:
— Враг мой! Кровный враг! Враг!
Человек обратился ко мне, словно к защитнику:
— Бек, помогите мне. Я в жизни не видел ни ее, ни ее мужа!..
Следователь, а это был я сам, встал и начал задавать обычные, стереотипные вопросы. Мы знаем их наизусть, все это одна только рутина. И все же, если мы не задаем их, начальство недовольно, ибо считает эти вопросы необходимыми. Задавать эти дурацкие вопросы бессмысленно, они никому не нужны, не приносят никакой пользы, но почему-то считается, что они ставят преступника в тупик:
— Между вами существует вражда? — спросил я.
— Никогда ничего не было, господин мой! Я не знаю ее…
Я помедлил немного, чтобы задать вопрос, который задается каждым следователем и судьей, с такой уверенностью и таким хладнокровием, словно все уже было ясно.
— Так почему же она обвиняет вас?
— Откуда же мне знать? Несчастье свалилось на меня в это утро!
— Взять его под стражу!
— Меня? Арестовать? Да ведь у меня, господин наш, гражданский иск. Ради Аллаха, отпустите меня!
Человека арестовали. Поэтому он не мог присутствовать при рассмотрении своего гражданского иска, и ввиду его неявки дело было прекращено. Когда на него надели наручники, несчастный остался сидеть на корточках на асфальтовом полу. В руке он держал пачку бесполезных бумаг и размышлял о своем положении, о том, что нет у него никакой вины, и нет оправдания тому, что с ним сделали…
Вспомнив этот случай, я подумал, что не следует придавать слишком большого значения таким опознаниям. Ведь эти крестьяне — бедные люди, с гноящимися с детства подслеповатыми глазами, искони пребывающие в невежестве при любых правителях. Нельзя полагаться на их показания ни в судебном разбирательстве, ни при опознании преступника.
Помню еще один судебный процесс, который я вел по делу о подлоге, применив установленную законом процедуру опознания преступника. Обвинялся один господин, и я поставил его между людьми в фесках[109]. Ввели пострадавшего феллаха. Я велел ему опознать своего врага. Мельком взглянув на всех, он подошел ко мне и уставился на меня. В его глазах мелькнуло сомнение, которое легко могло смениться уверенностью в том, что он нашел наконец преступника. На этом заседании присутствовал важный инспектор прокуратуры, которому захотелось посмотреть на процедуру опознания.
Я испугался, что, если пострадавший не перестанет с сомнением рассматривать меня, так, пожалуй, у инспектора может создаться невыгодное представление обо мне. Поэтому я очень резко приказал феллаху еще раз осмотреть стоящих перед ним людей и найти среди них преступника. Его взгляд быстро пробежал по ряду и вновь остановился на мне. Он снова подозрительно осмотрел меня с ног до головы. Никогда не забуду, какая тревога охватила меня! «Да поможет Аллах тем, на кого так смотрят», — подумал я. Мне оставалось только прекратить процедуру опознания. Я быстро произнес: «Пострадавший никого не опознал», — и велел всем разойтись. Но, даже выходя из комнаты, феллах продолжал бросать на меня подозрительные взгляды. Нет, раз уж эта процедура практикуется в соответствии с новейшими законами, то необходимо, применяя их, не забывать склад ума этих людей, их кругозор и умственный уровень. Или же давайте поднимать их до уровня этих законов!
Ввели юношей, носивших имя Хусейн. Мы выстроили их в длинный ряд и позвали соседку Рим. Она подошла к ним, восклицая:
— Именем Аллаха милостивого и милосердного!..
Я перебил ее, не давая начать обычную болтовню:
— Перестань болтать, женщина! Есть среди них жених?
Она подошла к молодому феллаху, который стоял к ней ближе всех, и посмотрела на него своими подслеповатыми глазами тем взглядом, которым неграмотный смотрит на бумагу, водя по ней носом.
Женщина шепнула, стараясь, чтобы я не слышал:
— Послушай, милый, а не зовут ли тебя Хусейном?
Я понял, что это за свидетельница, и громко сказал:
— Все юноши, что стоят перед тобой, женщина, — Хусейны.
— О ужас! — воскликнула она в недоумении.
Затем она спросила следующего:
— Ты откуда, молодец?
Он спокойно ответил:
— Из Амбабы, бабушка.
Она серьезно сказала:
— О, это селение славится своими ослами, молодцы! Однажды мой муж купил там осла…
— Убирайся отсюда, некультурное животное. Постыдилась бы, сколько времени ты у нас отняла! Целый день! — раздраженно крикнул я, хотя и не в моих привычках быть грубым.
Но ведь эта женщина говорила, что видела жениха собственными глазами и тотчас же узнает его. А оказывается, она не знает ничего, кроме имени. Кто поручится, что куцее имя Хусейн — это действительно имя жениха, а не такой же вздор, как все, что наболтала глупая женщина? Я стал спрашивать молодых феллахов, знают ли они жениха. Но никто из них так и не понял, чего от них хотят…
Я отпустил их и задумался. Что же еще предпринять?
Вошел мой помощник. Он вернулся из главного города провинции, куда ездил для участия в рассмотрении дела, что я ему передал. Он сиял.
— Большие города — какая благодать! — радостно сообщил он мне. — До чего обидно, что пришлось так скоро вернуться в этот деревенский ад!
— Ты привез документы?
— Я остановился в лучшем пансионе и прожил вдвое больше, чем мне полагалось на командировку…
— Сначала ответь на вопрос о делах.
Молодой человек умолк. Он не ожидал от меня серьезного служебного разговора в первые же минуты нашей встречи. И правда, мне следовало быть с ним помягче и полюбезней. Но я совсем изнервничался с нашим делом. А может быть, во мне заговорила тайная зависть? Ведь юноша таким сверкающим цветком вернулся из городского рая и так восторженно вспоминал теперь о нем. Я же прикован цепями к этому захолустью, погряз с головой в работе и каких-то бесконечных обязанностях. Пожалев о своей грубости, я хотел приветливо улыбнуться и поговорить с ним на другую тему, но мой помощник уже начал:
— Обвиняемый приговорен к пожизненным каторжным работам. Он убил человека за плату в пять гиней. Убийца — из суданских кочевников, здоровенный детина, убийство — его профессия. На этот раз его нанял один феллах, выдавший ему вексель на стоимость человеческой души. Подхватив ружье, словно гитарист гитару, профессионал вышел на работу. Он спрятался под окном мечети. И когда его жертва — довольно дорогая душа — вошла в мечеть и опустилась на колени для молитвы, он через оконную решетку послал из своей засады лишь один поцелуй, со свистом вылетевший из его дьявольского инструмента. Работа, как видите, требует такой же твердой руки, как и работа плотника, — ведь искусный плотник забивает гвоздь с одного удара Человек погиб, и его кровь, как это часто бывает, оказалась бы пролитой безнаказанно, если бы не разгорелась ссора между наемником и нанимателем. Убийца сдал готовый «товар», но покупатель тянул с оплатой. И разозленный преступник выдал себя: не обращая внимания на судей, он крикнул своему хозяину во время заседания: «Ты хотел, чтобы я убил его бесплатно!» Потом, отвернувшись от него, он обратился к суду: «О люди, будьте свидетелями этого бесчестия! Верно, я заслуживаю виселицы, но только за то, что не потребовал денег вперед! Эти векселя губят людей».
Мы с помощником посмеялись. Я высказал ему свое мнение о подобных профессиях, хорошо известных в деревне. Египетский феллах часто пользуется услугами наемных убийц, как это делали и некоторые наши древние предки, прибегая к услугам наемных вояк. Не является ли это одним из моральных недостатков феллаха в добавление ко множеству его физических, умственных и социальных недугов? Или это неспособность к таким делам и отсутствие веры в себя, порожденные извечным рабским трудом, постоянным копанием в земле? Рыцарство и военную службу феллахи всегда предоставляли завоевателям, последними из которых были арабы и турки.
Я пришел к заключению, что большинство убийц-профессионалов в деревнях — инородцы; феллах миролюбив и не хочет проливать кровь своими руками, которыми сеет и собирает блага земли. Ему чужды отвага и воинственность.
Это дело требует специального изучения. Сталкиваясь с подобными явлениями, мы не должны проходить мимо. Я объяснил своему помощнику, что наша профессия обогащает человека опытом и жизненными наблюдениями. Занимаясь ею всю жизнь, невозможно оставаться слепым. Эта профессия лучше всякой другой формирует настоящего человека. Следователь стоит во главе крошечного государства. Если он все поймет в этом государстве, все заметит, изучит природу человека, его нравы и побуждения, то сможет познать и большое государство, в котором живет, сможет постигнуть великий мир — человечество. Но много ли следователей и судей склонны к наблюдательности? Умение видеть свойственно очень немногим людям.
Молодой человек хорошо понял мои слова. Ведь он был умен. Он стоял опустив голову, потом выпрямился и сказал, что во время заседаний некоторые факты заставили его призадуматься, Так, судьи сначала выносят приговор, а затем обосновывают его. А ведь логика требует, чтобы было как раз наоборот.
Ценное замечание. Однажды мне говорил об этом в минуту откровенности один судья. Вечером, вернувшись в свой кабинет после вынесения приговора по одному серьезному делу, он достал все материалы дела, чтобы, как обычно, написать обоснование приговора. Его взгляд задержался на различных деталях, зафиксированных в протоколе заседания и в следственном материале. Прочитав записи, он в ночной тишине спокойно и серьезно еще раз все обдумал. Если бы он ознакомился с этими документами до вынесения приговора, решение могло быть иным. Но что сделаешь сейчас, когда приговор уже вынесен и изменить его невозможно. Ничего не придумаешь! Поэтому он занялся в эту ночь извлечением из кипы бумаг всевозможных доводов, чтобы оправдать вынесенный приговор. Сколько обстоятельных пунктов пишется в подтверждение и оправдание приговора, вынесенного поспешно, необдуманно, без справедливого расследования, без знания истинного положения вещей!
Утром я занялся проверкой казны в суде. Вот еще одна обязанность следственных органов. И эту проверку они должны производить неожиданно, по меньшей мере два раза в месяц. Но слово «неожиданно», как видно, внесено в инструкции лишь для большего эффекта, как это бывает на театральных афишах. На самом деле никакой неожиданности нет. Обычно загруженный работой следователь забывает о проверке. Напоминает ему об этом сам казначей, которого-то и надо проверить неожиданно. Именно он настойчиво требует от господина следователя, чтобы тот «застиг его врасплох» ровно в десять часов до сдачи денег в окружную казну, чтобы успеть согласно закону заполнить соответствующую графу. В большинстве случаев застигают врасплох самого следователя, подав ему бухгалтерскую книгу вместе с протоколом, написанным от его имени. В протоколе говорится: «Мы, такой-то следователь, сегодня неожиданно произвели проверку казны и обнаружили в ней столько-то бумажных денег, столько-то серебра, столько-то ценных вещей и столько-то гарантийных бумаг». Не поднимаясь со стула в своем кабинете, следователь подписывает, бормоча: «Вот вам моя подпись, отвяжитесь от меня и не морочьте мне голову».
Но лично я всегда сам являюсь на проверку и осматриваю казну, хотя в конце концов и подписываю протокол, не сосчитав денег, потому что у меня не хватает на это терпения. Быстро покончив с этой миссией, я на обратном пути заезжаю в камеру хранения вещественных доказательств, чтобы заодно уж проверить и ее. Это комната, похожая на лавку, в которой собрана коллекция всевозможных ружей, заржавленных пистолетов, ножей, серпов, мотыг, топоров, дубинок, кусков войлока, крестьянских башмаков, джильбабов, испачканных кровью и глиной, и жилетов, продырявленных дробью или прожженных порохом. На каждой вещи имеется номер, дата конфискации и порядковый номер следственного дела. Достаточно одного взгляда на такое хранилище следственных органов любого города, чтобы составить представление о занятиях и культурном уровне его населения. Например, в хранилище следственных органов Чикаго, безусловно, нет ни дубинок, ни серпов.
Вернувшись в свой кабинет, я увидел ожидавшего меня за чашкой кофе судью. Он воскликнул:
— Город охвачен анархией!..
Не дав мне вымолвить ни слова, он продолжал:
— Нет больше авторитета у властей!
— Да в чем дело? Что случилось?
— Дело в том, господин мой, что я вынес приговор по гражданскому делу одного старосты, поддерживающего правительство. Пристав пошел приводить его в исполнение. И знаете, что произошло?
— Нет.
— С ведома старосты пристава били по ногам, но били «чисто», чтобы не осталось следов, а потом заперли на двадцать четыре часа в телефонной будке.
— И маркез завел дело?
— Вовсе нет. В этом-то все безобразие! Никакого дела и никакой докладной записки! Они посмеялись над приставом, сказали ему, чтобы он забрал обратно свою жалобу на старосту.
— Ну, раз ему вернули его жалобу, то и дело с концом!
— Как дело с концом? Разве я могу молчать о таком факте? Ведь это преступление! Полиция совершает преступление…
— Видно, вы соскучились по жаре Верхнего Египта…
— Перевести судью в Верхний Египет только за то, что он не разрешил издеваться над законом?..
— Так очень часто делается. Одного судью перевели в самый дальний район лишь потому, что он выпустил на свободу демонстрантов, арестованных за оппозицию к правительству. А ведь этот судья был человеком нейтральным, далеким от партий и политики. Все знают, что между вашей семьей и семьей мамура плохие отношения. Воспользовавшись случаем, он напишет тайный донос, обвинит вас во враждебном отношении к правительству и припишет вам еще руководство мятежом, интриги, преследование сторонников кабинета и тому подобное…
— Чудесно! Полиция посылает тайные доносы на судей!
— Так оно и есть на самом деле.
— Что же теперь делать?
— Положитесь на меня. Я все узнаю в маркезе, обо всем умело расспрошу и сделаю все, что надо…
— Вот как политика попирает у нас справедливость, губит порядок и разлагает нравы! Да смилуется над нами Аллах. Это просто страшно!..
Он печально покачал головой, потом, неожиданно повернувшись ко мне, сказал:
— Да, это страшно. Представьте себе, его честь шариатский судья ведет себя сейчас так, словно он закадычный друг мамура, хотя после случая с аптекой смертельно ненавидит его!
Я был удивлен. Правда, я уже слышал от мамура об этом случае.
Жители нашего города выразили пожелание открыть настоящую аптеку, которая избавила бы их от необходимости обращаться за медикаментами в крупные центры. Они договорились собрать необходимую для этого сумму и пригласили аптекаря-профессионала, сирийца по имени Джабур. Затем они стали подыскивать человека, который мог бы следить за доходами аптеки и вести ее дела. В конце концов выбор пал на господина шариатского судью. Да и кому, как не ему, с его почтенной бородой и длинными четками, могли доверить мусульмане и немусульмане свои деньги, вложенные в это предприятие? Мамур согласился назначить контролером шариатского судью, и тот соблаговолил дать свое согласие и взять на себя эти обязанности. Каждый день после полудня садился он перед дверью аптеки и, откашлявшись, произносил молитву во имя Аллаха и его пророка. Затем он восклицал:
— Господин Джабур, кофе и кальян!
Потом здесь стали ежедневно собираться его друзья и родственники, толпами приходившие из соседних деревень. Он угощал их кофе или чаем, конечно за счет аптеки. Прежде чем уйти, он бросал взгляд на медикаменты и говорил Джабуру:
— У тебя туалетное мыло высшего сорта! Да и запах этого одеколона мне нравится!
Судья уходил, и ему доставляли на дом все перечисленные им товары. Иногда он сажал рядом с собой, у дверей аптеки, своих детей или же приводил их играть около нее. Если они капризничали и плакали, судья кричал аптекарю:
— Господин Джабур! Дай детям мятную лепешку из твоего ящика.
В конце концов аптекарь не выдержал и резко сказал судье:
— Ящик! Из ящика! А что осталось в ящике?!
Между контролером и аптекарем вспыхнула ссора. Джабур поклялся оторвать судье ноги, если тот хоть еще раз приблизится к аптеке. Потом он призвал на помощь мамура и доложил ему о положении дел. Аптека была накануне банкротства, медикаменты исчезли, средства иссякли. Не было никакой надежды на то, что она сможет продолжать свое существование. Ведь сам аптекарь не отставал от почтенного контролера и транжирил деньги, товары и медикаменты. Разгневанный мамур заявил знатным лицам, вложившим свои средства в это предприятие:
— Мы сами виноваты, что поверили бороде и четкам!
С этого дня мамур где только мог чернил шариатского судью, а шариатский судья поносил мамура.
Но политика дала теперь страшную власть людям, занимающим административные посты. Шариатский судья испугался и пришел к мудрому выводу, что безопаснее будет подружиться с мамуром. Он так и сделал, не поскупившись на лесть.
Все это пронеслось теперь в моей памяти. Не сдержавшись, я сказал:
— То, что они помирились, — хорошо, но даже в настоящих условиях есть нечто, что называется человеческим достоинством…
Сделав многозначительный жест, судья воскликнул:
— Смотря чье достоинство, мон шер![110]
Собираясь уже уходить, он вдруг наклонился ко мне и сказал, понизив голос:
— Расскажу вам по секрету: однажды ко мне домой пришел феллах. Он принес барана и сказал, что это подарок. Я спросил его: «За что подарок?» Тогда он ответил: «По договоренности… За то, что мне вернули мою жену». Тут я все понял и сказал ему: «Ты ошибся домом. Тебе нужен шариатский судья…»
Я не особенно удивился. Мой собеседник попрощался и ушел, а я, оставшись один, задумался над всем, что услышал. Потом я решил пойти к мамуру и порасспросить его о деле, про которое говорил судья. В сопровождении своей охраны я отправился в путь. Войдя в кабинет мамура, я опять застал его с одним из старост. Он говорил с ним почти грубо. Вид омды не свидетельствовал ни о достатке, ни о солидности — по-видимому, это был один из самых забитых и невежественных старост. Ведь старосты, как саранча, принимают цвет земли, на которой родятся. На зеленой земле родится зеленая саранча, на бесплодной земле — серая. Этот серый староста был, несомненно, из далекой нищей деревни, расположенной на границе района, у самой пустыни. Поздоровавшись с мамуром, я сказал улыбаясь:
— Вечно вы возитесь со старостами!
Он устало ответил:
— Что же поделаешь, господин мой!
Усадив меня, он велел подать кофе. Несмотря на то что я не был близок с ним и его клубом, он уважал меня и никогда не злился на меня, как на других. Я всегда бываю осторожен с лицами, занимающими административные посты. Давая служебные распоряжения, я стараюсь не задевать достоинство человека.
Извинившись, мамур попросил у меня разрешения закончить беседу со старостой, чтобы отпустить его. Я дал свое согласие, и, обернувшись к старосте, он сказал угрожающим тоном:
— Смотри! Видно, ты меня еще не знаешь! Клянусь Аллахом, мне нужно…
Прервав его, староста умоляюще сказал:
— Я человек бедный…
Но мамур продолжал угрожать…
— Подожди! Не будь я мамур, если не засуну тебя в парламент!
— За что? Что я такого сделал, чтобы вы засовывали меня в парламент?
Староста произнес это испуганно, с мольбой. Я удивился и засмеялся, а мамур, обернувшись ко мне, сказал:
— Списки избирателей у него в кармане, а он не знает, что такое парламент? Как вам это нравится? И это старосты, а мы должны с ними работать!!!
Он снова обернулся к этому человеку и гаркнул:
— Убирайся вон, пока я тебя не вышиб отсюда!
Староста покорно вышел, словно слуга или преступник.
Я подумал: унижение, которому его подвергают господа администраторы, даст свои плоды. Он, в свою очередь, будет унижать население деревни, которой управляет. Чаша унижения переходит обычно из рук начальника к его подчиненным, пока в конце концов не доходит до бедного народа, и тот выпивает сию чашу до дна.
Мамур подсел ко мне, спросив, по какому случаю я оказал ему честь своим визитом. Я ответил, что просто соскучился. Он улыбнулся, не веря такой платонической причине. Я не особенно настаивал и серьезно сказал:
— Вы слышали, господин мамур, что одного пристава избили и подвергли заключению во время исполнения служебных обязанностей?
Он поспешно заявил:
— Мне об этом ничего не известно.
— Разве маркез не получил уведомления об этом деле?
— Если бы получил, мы произвели бы расследование.
— Конечно.
Я замолчал. Мамур на мгновенье задумался и спросил:
— Вам кто-нибудь об этом сообщил, господин?
— Если бы мне сообщили, я сразу начал бы расследование.
— Верно?
— По-видимому, это просто сплетни.
И тут мамур дал себе волю.
— Клянусь жизнью, — сказал он, — сплетни идут из самого суда, чтобы дискредитировать наше управление, и вам прекрасно известно, что их распространяет господин судья, чтобы нас опорочить…
Мамур собирался посвятить меня в подробности, но я дал ему понять, что не хочу разговаривать на эту тему, чтобы между нами не разгорелся спор. Он ведь уже понял, что я отношусь к этому делу серьезно и в случае необходимости приму предусмотренные законом меры. Я поднялся, мамур тоже встал. Я сказал шутя:
— А как идут выборы, господин мамур?..
— Прекрасно.
— По всем правилам?
Он пристально посмотрел на меня и ответил так же шутливо:
— Что же нам смеяться друг над другом! Ведь во всей вселенной выборы идут по всем правилам!
Я засмеялся:
— Я хотел спросить, имеется ли видимость, что они идут по всем правилам?
— Если так, будьте покойны.
После небольшой паузы он самодовольно добавил:
— Верьте в Аллаха, — я мамур по чести. Я не таков, как те мамуры, которых вы знаете. Клянусь жизнью, я не вмешиваюсь в выборы, не оказываю давления на свободу населения, не говорю: «Изберите этого, а того провалите». Нет, нет и нет! В моих правилах — предоставить людям полную свободу, пусть выбирают, кого хотят.
Я удивленно воскликнул:
— Замечательно, господин мамур! Только не опасны ли такие слова для человека на вашем посту?.. Вы великий человек!..
Он продолжал:
— Таков мой постоянный метод во время выборов: полная свобода! Я предоставляю полную свободу на выборах, чтобы они проходили нормально. Но потом я просто беру урну с бюллетенями и бросаю ее в канал, а на ее место ставлю другую, подготовленную заранее.
— Отлично! О, чудесно!
Мое удивление сменилось разочарованием. Не желая комментировать то, что услышал, я протянул ему руку и, простившись, ушел. Мамур вышел вслед за мной, чтобы проводить меня до ворот. Проходя по двору управления маркеза, я вдруг увидел группу гафиров, собиравшихся сесть в грузовики. Среди них был и шейх Усфур в своих лохмотьях, с зеленой палкой. Обратившись к мамуру, я спросил его, что это значит. Указывая рукой на собравшихся мужчин, он ответил:
— Эти люди будут охранять порядок во время подачи голосов.
— А какое отношение к выборам имеет шейх Усфур?
— Его песни влияют на умы крестьян!
— Значит, он занимается пропагандой!
Мамур улыбкой подтвердил мое замечание. Я улыбнулся ему в ответ и добавил:
— Даже шейха Усфура втянули в политику!
Мамур многозначительно взглянул на меня и тяжело вздохнул.
— Что поделаешь!
Этой фразы и вздоха было вполне достаточно, чтобы я ему посочувствовал и понял, насколько щекотливо его положение и как велика его ответственность: ведь начальники требуют от него определенных результатов независимо от того, какие средства будут применены для этой цели. Если бы он отступил или растерялся перед обстоятельствами, его подвергли бы наказанию без всякой жалости.
Я подошел к шейху Усфуру и спросил:
— Где девушка Рим?
Он искоса взглянул на меня и ничего не ответил. Тогда я сказал дружески и приветливо:
— Господин шейх, давай в этом деле действовать вместе.
Он покачал головой, помахал своей палкой и нараспев произнес:
Я улыбнулся и, показывая на мамура, сказал шейху Усфуру:
— Скажи это господину мамуру, ведь птица была в его руках!
На следующее утро, когда я пил у себя в кабинете кофе, пришла телефонограмма, сообщавшая о новом происшествии в маркезе: отравление женщины. Она получила от мужа, с которым разведена, пирожок и, съев его, почувствовала признаки отравления. Конечно, женщина обвинила бывшего мужа в том, что он хотел ее отравить и освободиться от необходимости ее содержать. Вполне правдоподобно, дело надо расследовать.
Я слишком хорошо знал эти дела об отравлениях и все связанные с ними отвратительные подробности, особенно в утренние часы. Прибыв на место, я увижу женщину, лежащую в луже рвоты и испражнений. На все мои вопросы она будет отвечать не словами, а только… Да сжалится надо мной Аллах! Это зрелище всегда заставляло меня отплевываться. Хорошо бы передать дело помощнику! Я вызвал его и дал ему телефонограмму. Мельком взглянув на нее, он воскликнул:
— Отравление? В жизни не расследовал дел об отравлениях и даже не присутствовал при таком расследовании!
Еще бы! Конечно, не расследовал! Даже я, имея большой опыт, не решаюсь вести следствие по этим делам без бланка, о котором упоминается в инструкциях генерального следователя. В бланке записаны обязательные вопросы, которые должны быть заданы и на которые необходимо получить ответ. Указана форма этих вопросов и ответов и форма протокола, к которому прилагаются сосуды, содержащие образцы рвоты и испражнений. Эти сосуды обязательно посылаются на анализ. Кроме того, предписывается остричь обвиняемому ногти, отрезать его карманы и послать их в запечатанном пакете вместе с вещественными доказательствами для химического анализа. Видите ли, следы мышьяка часто остаются на ногтях и в карманах.
Вызвав секретаря следствия, я приказал ему приготовить все необходимое и дать мне вышеупомянутый бланк. Просмотрев его, я прочел еще следующее:
«Параграф 141. При посылке вещественных доказательств в медицинский пункт… следственные органы обязаны послать в то же время генеральному следователю… следующий бланк, тщательно заполнив все графы:
1. Дата донесения о происшествии.
2. Имя, возраст и пол пострадавшего.
3. Был ли пострадавший совершенно здоров до несчастного случая?
4. Замеченные явления, как, например, рвота, расстройство желудка, боли, жажда, головная боль, головокружение, слабость в конечностях, судороги, сонливость, потливость, зрачки глаз, пульс, дыхание.
5. Жаловался ли пострадавший на особое вкусовое ощущение во рту при приеме пищи?
6. Наблюдалось ли у пострадавшего онемение или отечность языка и конечностей?
7. Было ли у пострадавшего обморочное состояние?
8. Были ли у него судороги?
9. Были ли эти явления внезапными?
10. Замечалось ли у пострадавшего подобное состояние раньше?
11. Промежуток времени, прошедший между принятием подозрительной пищи и первыми симптомами отравления?
Примечание: Необходимо указывать точные даты и определенные часы, не писать, например: «На второй день, через три часа или в понедельник», — а сообщать, например: «Явления начались в четыре часа дня, 16-го числа такого-то месяца, такого-то года и раньше всего было замечено то-то, и это имело место в четыре часа тридцать пять минут дня или утра».
Замечательно! Все эти вопросы следует задать пострадавшему, находящемуся в почти бессознательном состоянии. Удивительнее всего, что мы требуем от него точного сообщения, когда, в каком часу и в какую минуту появились у него симптомы отравления. Ведь не следует говорить, например, — в понедельник. Несчастный пострадавший, измученный головокружениями, слабостью в конечностях, судорогами и сонливостью согласно бланку, будь то мужчина или женщина (например, темная крестьянка, которая вообще не имеет часов и, может быть, никогда их не видела), неукоснительно обязан сказать нам, что симптомы были впервые замечены точно в три часа и одну минуту!
Ну что же, возложим столь тяжкий груз этих вопросов на голову отравленной женщины! Я взял с собой помощника, чтобы впоследствии он не мог отговариваться незнанием дела. Не успели мы отправиться в путь, как получили вторую телефонограмму. Я заметил:
— С самого начала ясно, что нас сегодня ожидает!
Затем я ее прочел. Это было печальное известие из государственной больницы о том, что Камар ад-Дауля Альван скончался. Я воскликнул:
— Этот человек умер прежде, чем мы узнали его тайну!
И, взяв карандаш, я написал обычное в подобных случаях заключение: «Приказываю произвести вскрытие трупа». Я велел помощнику присутствовать при вскрытии и сообщить мне потом о его результатах. Он отправился в больницу, а я — в дом несчастной женщины, съевшей пирожок. Все было именно так, как я ожидал. Я увидел женщину во дворе дома. Вокруг нее толпились соседки, которые, как мне показалось, притащили сюда все посудины, похожие на кастрюлю или миску, имевшиеся в квартале. Женщины приносили посуду и подставляли ее ко рту пострадавшей, распростертой на земле. Она корчилась в судорогах, стонала, хрипела. Я бросил взгляд на секретаря следствия — пора раскрыть протокол. Пройдя среди наполненных посудин, я подошел к потерпевшей и спросил:
— Твое имя, возраст и пол?
Женщина не ответила. На ее бледном, искаженном судорогой лице не появилось и признака мысли. Повысив голос, я повторил свои вопросы, но она только протяжно застонала: ее снова начало рвать. Несколько женщин быстро подбежали и поддержали ее голову. Они шептались:
— Пусть ее оставят в покое в такой тяжелый час!
Услышав их шепот, я подумал: «Клянусь Аллахом, я тоже хотел бы оставить ее в покое! Но разве я могу это сделать? Ведь генеральный следователь ждет бланка и сосудов!»
Одна из женщин, собравшись с духом, сказала мне:
— Не утруждай себя, господин. Ты хочешь знать, как ее зовут? Ее зовут Набавийя.
— Набавийя… а дальше?
— Мы не знаем никакого другого имени, кроме Набавийя. У нас в квартале ее зовут только так: «Иди сюда, Набавийя! Пойдем, Набавийя».
Но этого было недостаточно. Необходимо записать ее имя полностью. Я стал просить женщин помочь мне хоть на одну минуту привести ее в чувство. Они окружили ее, подняли ей голову и стали что-то шептать на ухо, прося ответить господину следователю. Прошло около часа. Наконец пострадавшая шевельнула губами. Женщины обрадовались и стали ободрять ее, похлопывая по плечам:
— Да… да, ответь нам, милая!
Я торопливо крикнул ей прямо в ухо, обливаясь потом от усердия:
— Как твое имя? Твое полное имя?..
Она застонала и глухим, дрожащим голосом произнесла:
— Меня зовут… Набавийя.
От досады я чуть не выругался.
— Понятно, Набавийя! Отлично! Но дальше? Как имя твоего отца? Я хочу знать имя твоего отца! Набавийя… а дальше как?
Но я обращался с мольбой к полутрупу. Ее голова упала, она молчала, изредка издавая глухие стоны. Меня охватило отчаяние. Я громко прикрикнул на женщин, и они снова приподняли ее, смочили ей виски холодной водой и зашептали ласковые слова. Наконец они добились ответа, и я узнал ее полное имя.
Но в бланке оставалось еще с десяток вопросов! И если добиться только имени стоило таких страшных усилий, что будет дальше? Особенно смущал меня последний вопрос: о промежутке времени между принятием подозрительной пищи и появлением первых симптомов! Ведь примечание в бланке требовало указать точные даты и часы. Разве эта женщина, у которой мы вырвали ее имя только после того, как она едва не вытянула из нас душу, скажет нам, в котором часу и во сколько минут заметила она появление первых признаков отравления? Немыслимо! Разве я не безумец, что задаю такие вопросы? Разве я ничего не вижу? Что подумают о моем рассудке эти женщины, если мне самому стыдно своего поведения. От этой распростертой на земле женщины я требую ответа на вопросы о часах и минутах, вопросы, напечатанные на бланке, изготовленном в столичных конторах, в безмятежности и спокойствии, вдали от этих испражнений и рвоты! Я дал понять секретарю, что допрос надо прекратить. Мы ограничились тем, что взяли «образцы» рвоты и испражнений и отрезали ногти и карманы у бывшего мужа отравленной. Потом мы вернулись к себе. Я пошел в свой кабинет и в изнеможении упал в кресло.
Пролежав минуту с закрытыми глазами, я услышал скрип отворяемой двери. Вошел мой помощник. Лицо его было бледно. Очнувшись от апатии, я быстро спросил:
— Что у тебя?
— Вскрытие…
— Ты присутствовал при нем? Каков результат?
— Результат… Я… Я…
И он опустился на стоявший поблизости стул; пристально вглядевшись в его лицо, я все понял. С этим молодым человеком произошло то же, что и со мной в тот день, когда я впервые присутствовал при вскрытии человеческого трупа.
Это был впечатлительный юноша, только вчера оторвавшийся от книг, внушавших ему, что человек — нечто возвышенное, центр бытия, избранный и отмеченный из всех живых существ заботою великого творца, что он — создание светлое, духовное, с бессмертной душой.
Не многие люди имеют возможность узнать внутреннее строение человека, и тот из нас, кто знакомился с ним, всегда испытывал потрясение. Причины такого потрясения различны, они зависят от характера человека, его природы и культуры. Я никогда не забуду того дня, когда впервые очутился около трупа мужчины, череп которого был раздроблен пулей, посланной с близкого расстояния. Пуля разорвала правое ухо и пробила череп, обнажив мозг. Пришел врач, чтобы произвести вскрытие. Я должен был стоять рядом с ним и смотреть, что он делает. Мы пришли в дом убитого с поля, на котором было совершено преступление. Это был обычный крестьянский дом. Родственники внесли убитого, завернув его в новое одеяло. Женщины плакали, издавая вопли и стоны, размазывая землю по лицу. Со мной был очень энергичный мамур. Он приказал удалить всех, разрешив остаться только охране, врачу, цирюльнику и своим помощникам. Принесли два больших таза и поставили их под широкой деревянной скамьей во дворе дома. Цирюльник и его помощник положили труп на скамейку и сняли с убитого одежду. Он был одет во все новое по случаю праздника. Преступление было совершено в праздник розговенья, в последний день месяца рамадана[111], словно убийца поторопился из опасения, что праздник пройдет, а его враг останется в живых. Видимо, ему хотелось, чтобы пуля, посланная в голову жертвы, оборвала праздничные песни в этом доме.
Врач пустил в ход скальпель. Делая разрез на голове убитого, он одновременно диктовал секретарю:
— Мы удалили волосяной покров (имея в виду, конечно, волосы на голове).
Женщины закричали еще громче. Они потихоньку забрались на крышу дома и на соседние с ним крыши. Среди нестройного хора их голосов я услышал высокий, звонкий, раздирающий душу голос, ранивший меня в самое сердце:
— О дерево, ты покрыло нас своей тенью, отец мой!
Потом раздался другой, такой же высокий и пламенный голос, прерываемый рыданиями:
— О, ты еще не переварил свой сухур[112] отец мой!
Закончив снимать «волосяной покров», врач всунул палец в рану, зондируя ее глубину и границы. Он продиктовал секретарю:
— Рана огнестрельная, глубиной в четыре сантиметра.
Он попытался нащупать пальцем пулю, но это ему не удалось.
Достав из своей сумки металлическую пилку, он стал пилить череп со стороны лба, но и это ему не удалось — кости черепа очень крепки. Тогда врач достал маленький молоточек и начал бить им по пилке, приставленной к черепной коробке, словно по коробке сардин. Одна из старух услышала этот стук и увидела из своего убежища на крыше, как долбят голову главы семьи и хозяина дома. Схватившись за щеки, она простонала:
— Да будет с ним Аллах!
Эти слова произвели на меня странное впечатление. По-видимому, старуха была уверена, что глава их семьи и сейчас продолжает быть главою семьи, личностью, человеком. У меня же не было полной уверенности в этом.
Удаление костей черепа закончилось, и показалась тонкая оболочка, непосредственно прикрывающая мозг. Врач разрезал ее скальпелем и стал осматривать места около раны, диктуя секретарю:
— Сильное кровоизлияние в мозг…
Он снова попытался нащупать пальцем пулю и снова безуспешно.
Тогда он принялся искать ее в мозгу, вокруг раны, но не находил. Куда же она девалась? Ведь выходного отверстия не было. Но врач не отчаивался. Улыбнувшись, он сказал мне:
— Пуля иногда проходит странный путь в теле. Бывает, что она входит в живот, а ее находишь в бедре.
Может быть, это и было разумно, но как может пуля, войдя в голову, выйти из ноги? Это какой-то фокус, и я не поверил, что пуля на него способна. Наконец врач возмущенно воскликнул:
— Что это значит? Пуля вошла прямо в мозг…
И он вынул весь мозг из черепа, который стал похож на чистую чашу. Разделив его на четыре части, врач роздал каждому из своих помощников, поручив им хорошенько поискать пулю. Они копались в этой массе, от которой зависят все человеческие способности, пока не превратили ее в полужидкое месиво, похожее на мухалябийю[113].
— И это мозг человека! — сказал я вполголоса, обращаясь к самому себе.
Ужас, охвативший меня поначалу, стал постепенно рассеиваться. Мои нервы окрепли, я успокоился, в моей душе родилось желание все познать, проникнуть в это распростертое тело, заглянуть в него. Я пока увидел только мозг. Так посмотрим же сердце, печень, кишки. Этот человек уже не был в моих глазах человеком. Мне хотелось разобрать и рассмотреть его, как это делают с большими стенными часами, разбирая и рассматривая механизм: все стрелки, колесики и звонки.
После длительных поисков помощники ничего не нашли и в мозгу. Но ведь от нас ждут результатов. Перед нами лежал убитый, и в нем, конечно, должна быть пуля. Врач засучил рукава и начал скальпелем вскрывать грудь. Я стоял позади него, смотрел и приговаривал:
— Режь! Разрезай вот здесь!..
Меня била какая-то странная лихорадка. Во мне больше не было никаких человеческих чувств. Я требовал от врача:
— Покажи мне его легкие, покажи кишки, селезенку, покажи все.
Врач, не колеблясь, сделал разрез от груди до самого низа живота и, вынув сердце, а затем кишки, продиктовал:
— Сердце в норме, в кишечнике — переваренная пища…
Но и в теле убитого мы ничего не нашли. По всей вероятности, пуля попросту выпала из раны. Рана была широкая, а пуля тяжелая. Видно, она упала на землю, когда несли труп.
Закончив работу, мы разошлись. Я был удивлен происшедшей во мне переменой. Я, такой впечатлительный, вижу, как режут и кромсают человека, — даже сам приказываю это делать без малейшего содрогания. Но какое разочарование! Я полагал, что человек — существо высшее! А оказывается… Нет, не следует нам смотреть на внутренности себе подобных. Это зрелище долго не давало мне покоя…
По-видимому, то же самое происходит теперь и с моим помощником. Я хотел спросить его об этом, но внезапно открылась дверь и появился привратник, держа в руках телефонограмму.
— О, если бы это было хорошее известие! — вырвалось у меня.
Но, едва заглянув в нее, я воскликнул:
— Девушка Рим?!
Мой помощник тяжело вздохнул и поспешно спросил:
— Что с ней?
— Ее труп нашли в главном канале, южнее поселка.
— Умерла?
— Я сказал тебе: нашли ее труп. Прочти!
Помощник взял листок и быстро прочел его. Его взгляд мгновение задержался на последней фразе: «Вероятно, причиной смерти была асфиксия[114] от погружения в воду». Видно, и он был потрясен. Я молчал, глубоко опечаленный тем, что жизнь этого прекрасного создания так быстро оборвалась.
Как несчастливо все у нас сложилось! Не только в том, что касалось работы, и не только потому, что Рим была ключом к раскрытию преступления. Ее чудесный образ волновал всех нас, и умных и безумных. Она была созданием нежным и прекрасным, излучающим красоту, дарящим каждому светлые мгновения. Она была как свежий ветерок в пустыне нашей бездушной, пустой и скучной жизни.
Очнувшись от своих мыслей, я поднял голову и, взяв у помощника телефонограмму, машинально написал на ней обычную фразу: «Приказываю произвести вскрытие трупа». И вдруг я понял весь ее ужас. Да, впервые я нашел эту фразу ужасной. Раз уж мы обязаны производить вскрытие трупов, то пусть… Я готов вскрыть трупы половины населения нашего города. Но эту девушку… Эту красоту… Резать ее, чтобы увидеть, что находится у нее внутри? Невозможно! Бросив быстрый взгляд на телефонограмму, мой помощник воскликнул:
— Надеюсь, вы не хотите сказать, чтобы я присутствовал на вскрытии?!
— А кто же, если не ты?
— Это невозможно. Хватит с меня сегодня одного вскрытия! Нельзя сидеть целый день и смотреть, как вскрывают трупы! Я — помощник следователя, а не гробовщик! А кроме того, эта девушка — особое дело…
Подумав над его словами, я простил юношу и после небольшой паузы сказал:
— Ты прав. Рим — особое дело! У кого выдержит сердце присутствовать… Даже если бы мне заплатили двадцать фунтов… Давай телефонограмму, зачеркнем «вскрытие», прикажем похоронить и покончим с этим!
И в самом деле, в нашей власти было распорядиться и так, не подвергаясь порицанию или ответственности. Ведь врач, который осматривал тело сразу после того, как его вытащили из воды, констатировал смерть от асфиксии. Он не обнаружил никаких признаков насильственной смерти. Вскрытие в этом случае ничем не оправдано. Ах, у юристов, как и у закона, всегда есть запасный выход! Они могут вполне логично обосновывать любое действие и бездействие. Не успел я взять перо, чтобы зачеркнуть прежнее распоряжение, как услышал крик на улице.
Подойдя к окну, мы увидели шейха Усфура, бежавшего по дороге с непокрытой головой, без зеленой палки. За ним гурьбой мчались девчонки, мальчишки и целая толпа народа. Словно безумный, шейх выкрикивал:
Он повторял эти слова без конца. Он стонал, рыдал, жестикулировал, и резкие движения его напоминали жесты хатыбов[115]. Он то шел, то приплясывал, озираясь по сторонам, пока не скрылся с наших глаз. Мы продолжали стоять у окна и молчали, пораженные этим зрелищем. Невольно я подумал: «Бедняга!»
Вспомнив о телефонограмме, я снова взял перо, но вдруг меня охватили сомнение и тревога.
— Ты слышал, как он выкрикивал: «Утопили… в реке бездонной…»? Кто утопил ее?
— Это бред сумасшедшего! — ответил помощник. — Что же, может быть, начнем следствие на основании бреда помешанного бродяги? Я думаю, лучше будет, если мы похороним девушку и на этом закончим!
Его слова рассеяли мои колебания, и я решительно написал приказ о погребении.
— Ты прав. У меня больше нет охоты заниматься этим делом и всеми, кто связан с ним!
Сегодня я проснулся рано. Большую часть ночи я провел за изучением незаконченных дел. Через неделю начинается новый судебный год, а это означает, что все прошлогодние дела должны быть спешно закончены. Кроме того, придется просидеть в заточении всю неделю, чтобы успеть просмотреть жалобы, которыми набит мой шкаф… Беда с этими жалобами. Их больше, чем клопов в сырых и ветхих стенах нашего учреждения.
Я заметил, что самый бурный поток жалоб обычно обрушивался на мою голову по базарным дням, в четверг. Видно, приезжая каждый четверг на базар, чтобы продать кейлю[116] кукурузы и купить немного сахару, чаю и бутылочку кунжутного масла, феллах пользуется заодно услугами какого-нибудь базарного писаки, чтобы настрочить «донос» или «заявление» на помощника районного судьи, на старосту или на помощника начальника стражи. Для феллахов это стало установившимся правилом. Отчего это? Не понимаю. Может быть, во всем виноват страшный гнет? Не поселилась ли в самом деле эта «жалобная» болезнь в крови феллахов в результате вековых притеснений?
Но за какие же грехи приходится мне постоянно копаться в ворохах этих несуразных бумаг? Неужели участие в судебных заседаниях и изучение запутанных дел днем, рассмотрение очередных поступающих дел о проступках и происшествиях вечером, а затем ночные выезды на расследование крупных преступлений — все это недостаточный груз для провинциального следователя? Ах, он еще находит время дышать? Так закроем же ему все отдушины кипами этих пустяковых бумаг, присланных из управления маркеза под именем «жалоб», «заявлений», «донесений». Я — человек хрупкого телосложения, с живым воображением и тонкими чувствами, мечтающий вырвать хоть полчасика, чтобы почитать хорошую книгу. И вот я вынужден читать, что произошло между Ситт ад-Дар и ее соседкой Катаиф, как они оскорбляли и поносили друг друга, или донесения о потере печати, протоколы обсуждения дела об осле, сорвавшемся с привязи и убежавшем, о маленьком мальчике, порезавшем ногу стеклом, о том, что сук смоковницы упал на голову барана хаджи Хибаба. Клянусь Аллахом, я понимаю следователя из Верхнего Египта, о котором рассказывают, что однажды, с кипой жалоб переправляясь на лодке к месту работы, он сделал знак лодочнику, лодка сильно накренилась, и все жалобы посыпались в воду.
А сколько хлопот доставляет мне начальник уголовного отдела Абд аль-Максуд-эфенди, в обязанности которого входит своевременно посылать отчет о делах генеральному следователю и в министерство юстиции. Этот человек никогда ничего не делает, а только носит бумаги из одной комнаты в другую и отдает направо и налево приказания. Даже исполнение судебного приговора, входящее в его обязанности, он возложил на своих подчиненных, и вся его работа заключается лишь в том, чтобы кричать на писарей и привратников.
Зато он первым из всех чиновников уходит домой, нацепив предварительно на кончик носа очки в золотой оправе. Через них он бросает многозначительные взгляды на толпящихся в коридорах доверенных, адвокатов и прочих людей, пришедших по своим делам, словно требуя, чтобы все они встали перед ним навытяжку. Он ни о чем не говорит, кроме своих взаимоотношений и связей с крупными чиновниками, раздуваясь при этом от гордости и тщеславия. Когда же я требую у него отчета о работе, он отвечает:
— Я, слава Аллаху, не отличаюсь хвастовством и гордыней.
Как будто я спрашиваю его об этом!
Мне думается, что иногда люди, произнося подобные слова в свою защиту, невольно разоблачают себя. Поэтому в защитительной речи каждого обвиняемого можно найти подтверждение совершенного им преступления, так же как в крови больного можно обнаружить возбудителей его болезни.
Итак, мне предстоит изнурительный труд, чтобы судебный год закончился благополучно. Я велел закрыть все двери и уединился с бумагами, которые буду перелистывать, как мне заблагорассудится.
Работая, я вспомнил поговорку: «Отколи камень от горы — она зашатается». Кто придумал эту поговорку, наверно, имел в виду горы денег и золота. А гора жалоб имеет способность только расти, не уменьшаться и не исчезать. Да разве обитатели нашей планеты перестанут жаловаться, пока они остаются людьми?
Углубившись в работу, я не слышал легкого стука в дверь. Она открылась, и передо мной предстал полный мужчина. Широко улыбаясь, он подошел ко мне. За ним с двумя сумками шел слуга. Вот так сюрприз! Ведь это же мой коллега, следователь из Танты[117]. Что это он привез в своих сумках? Коллега не дал мне вымолвить слова. Он велел слуге поставить сумки на пол и удалиться. Не успели мы остаться наедине, как, встав в театральную позу, он произнес:
— Я свалился прямо с неба, и ты поймал меня.
Я взглянул на свои худые, слабые руки и перевел взгляд на его тучное тело:
— Я поймал тебя? И со мной ничего не случилось?
— Слушай! Дело серьезное. Ты слывешь среди нас энергичным и гуманным человеком.
Меня сразу охватило беспокойство. Я вдруг сообразил, что мой коллега не может прервать свою работу в Танте в такое бурное время, в дни праздника рождения аль-Бадави[118]. Ведь сейчас в городе толпы приехавших на праздник, и возможны всякие события и происшествия, всегда сопутствующие скоплению народа. А он все бросил и приехал ко мне. Видно, ему нужны моя энергия и гуманность для основательной помощи! Какой? Я встревожился, мне захотелось скорее узнать, чего он от меня хочет:
— Я к твоим услугам.
Услышав эти ободряющие слова, он поцеловал меня в голову и произнес, словно нищий:
— Да продлит Аллах твои дни…
Затем отскочил и склонился над своими сумками:
— Значит, можно?
Я ответил, высоко оценив про себя его тонкий такт и соблюдение приличий во время визита:
— Совсем не обязательно приходить с подарками!
Тогда он открыл одну из сумок. Я ожидал увидеть по меньшей мере жареный горошек к празднику рождения аль-Бадави и праздничную халву. Но он вытащил кипу жалоб, положил их на мой стол и скромно промолвил:
— Дарим тебе, сколько можем.
Я с ужасом посмотрел на бумаги и невнятно пробормотал:
— Да сжалится надо мной Аллах!
А гость стал вытаскивать из сумок пачку за пачкой, приговаривая:
— Пророк принял подарок.
Что же я мог ответить человеку, называющему подобное приношение «подарком»! В душе я проклинал обычай, обязывающий нас помогать друг другу. Этого принципа мы должны постоянно придерживаться, в работе от нас требуется солидарность. Такой обычай дает право следователю, например, из Асуана вести дела следователя из Александрии.
Я проклинал этот порядок, проклинал гостя и себя самого за свою репутацию энергичного и распорядительного человека по части жалоб. Многие мои собратья следователи переняли мой метод чтения жалоб. Они утверждают, что я читаю их с конца. И это верно. Я не сумасшедший, чтобы читать жалобы с самого начала, как делают некоторые «умные» люди. Ведь если бы я поступал как они, то вряд ли дочитывал их до конца. Никогда я не читаю длиннейшего введения: «Вы, прибежище справедливости, поборник права, истребитель государственного угнетения, о сокрушитель…» — и так далее и тому подобное. Мой взгляд быстро перебегает к последней строке, в которой обычно и заключена вся суть дела. Да и эта суть редко оказывается сутью. В большинстве случаев моя задача — побыстрей избавиться от жалоб, написав на них: «В архив».
Мою энергию и ловкость используют мои коллеги — все те, кто попал в беду, утонув в море чужих дрязг. Но сегодня я не могу помогать другим. Я сам нуждаюсь в помощи, а нежданный гость, как бедствие, свалился на меня с новыми трудными делами. Нет, этого мне не осилить!
Глядя на жалобы, все появляющиеся из сумок, я нахмурился и зло пошутил:
— Вот здорово! Жареный горошек к празднику! Ну и обрадовал!
Коллега ответил мне, потрясая последней кипой:
— Я хотел привезти тебе немного халвы…
Я в ужасе прервал его:
— Такого же сорта, как эта?!
— Но, клянусь Аллахом, я забыл об этом в последнюю минуту, — продолжал он с улыбкой.
— Тогда, слава Аллаху, кажется, все в порядке!
Мой уважаемый коллега рассмеялся. Принесли кофе. С удовольствием выпив его, он прошелся по комнате и, как всегда, подошел к окну. Окинув взглядом домики, стоявшие неподалеку, он подмигнул мне:
— А вон в том доме — девица недурна!
Я поспешил к нему и оттащил его от окна.
— Я думал, что ты поумнел и бросил нести всякий вздор!
Коллега, хохоча, уселся на стул.
— Как же я могу бросить подсматривать за женщинами, раз это у меня в крови?
Он стал вспоминать дни, когда мы работали вместе. Закурив мою сигарету, он воскликнул:
— Помнишь, как мы с тобой стояли у окна в Дируте и искали глазами женскую рубашку, отделанную кружевами, желая удостовериться, что в городе есть женщины?
И верно, ведь наша страна — на грани варварства. Жизнь в Верхнем Египте пугает обитателей Нижнего Египта помимо прочего еще и потому, что женщина в Верхнем Египте — призрак, видеть ее запрещено. Да и сама она настолько грубое создание, что мало чем отличается от мужчины. В ней нет и следа женственности. И по внешности и по духу люди Верхнего Египта, мужчины и женщины, подобны выжженной земле. И не удивительно, ведь эти темные люди лишены даже воды — источника человеческой жизни.
Выпуская струи дыма через нос и рот, мой друг продолжал:
— Да проклянет Аллах эту страну! Готов побиться об заклад, что если жителей Дирута заставить обнажить головы, выяснится, что девяти десятым населения сделана трепанация черепа после драк дубинками.
Я кивком подтвердил его слова и спросил:
— А Абнуб?
— Еще хуже!
И он махнул рукой так отчаянно, что я рассмеялся. Мне вспомнились и другие смешные вещи, которые я читал об этом селении. Где-то в Европе или Америке была опубликована статистика преступлений во всем мире. Таким образом стало известно, что на земле первое место по преступности занимает Чикаго, второе Абнуб, а затем уже идут другие известные города мира.
Если бы не маленькое примечание на полях статистического отчета, я наверняка подумал бы, что Абнуб — город в Америке. Но там разъяснялось, что он находится в Верхнем Египте. Я был поражен тем, что такой маленький городок занимает, хотя бы по количеству преступлений, столь выдающееся место среди известных городов мира!
Чикаго и Абнуб — два полюса низких человеческих инстинктов на земле! Первый знаменит, так сказать, цивилизованной преступностью, второй — преступлениями, характерными для кочевой бедуинской жизни во всем ее своеобразии.
Характер преступлений в цивилизованном обществе существенно изменился как в смысле целей и методов, так и в отношении применяемого оружия. Цивилизованные преступники используют броневики и пистолеты, пулеметы и взрывчатку для нападения на могущественные банки и финансовые учреждения, после чего скрываются с огромными суммами денег в укромные места. А вот преступление, порожденное инстинктами, — его совершают, завернувшись в галабию, с дубинкой, топором или ружьем в руках. Проливают кровь слабого человека, мстя ему за то, что он оскорбил чью-то честь, о которой судят с точки зрения вековых обычаев.
В одном случае действует жажда обогащения, в другом — веления варварских традиций. В этом разница между цивилизацией и варварством, между тем, чем занят ум цивилизованного преступника, и тем, о чем помышляет преступник отсталый! Да, зло всегда остается злом. Однако зло, вызываемое крупной целью, намного страшнее зла, порожденного целью ничтожной. Великая цивилизация не рассеяла зла и не уничтожила преступления. Появились великое зло и великое преступление!
Я повернулся к умолкшему коллеге:
— У меня нет больше сил. Я устал от этой провинции, устал от здешней неразберихи!
— Ничего не поделаешь!
— Я соскучился по Каиру. Забыл, как выглядит столица моей страны. Хочу, о люди, вести следствие по другим преступлениям, хочу разбирать дела преступников, одетых в дорогие пиджаки и брюки!
— Что ж, перемещения по должности будут в ноябре.
— Полагаю, что уже пришла моя очередь перевестись в Каир?
— В Каир переводят не в порядке очередности. У тебя есть какая-нибудь рука?
— Нет.
— Тогда тебе суждено жить и умереть в провинции.
— А наши коллеги будут всю жизнь наслаждаться в Каире, и это навсегда?
— Они также подвергаются перемещениям, но несколько иного характера. Следователь из Аль-Муски переезжает на следственную работу в Аль-Азбекию, следователь из Шубра — в Аль-Халифу, следователь из Ситт Зейнаба[119] — в центр города. Да, перемещения происходят, но из рая, то есть столицы, не изгоняют. Однако мы видим, что их превосходительства все-таки недовольны. Один говорит: «Шубра, вот досада, Шубра очень далек от моего дома в Аз-Замалике!..[120] А другой возмущается: «Как это я перейду следователем в район Ситт Зейнаб, ведь он так демократичен!» Что касается вашего превосходительства, да и моего тоже, то вы, если пожелает Аллах, наверняка попадете отсюда в город Фашн[121]. А я из своей Танты, безусловно, попаду в город Таму или Манфалут[122]. Если кто-нибудь из нас вздумает пожаловаться или протестовать, будет только хуже. «Что за капризы у этих следователей! Пожалуйста, отправляйтесь без разговоров туда, куда вас посылают!»
Я печально опустил глаза. Остается одно — терпение. Не стану я призывать на свою голову еще новое несчастье.
Вздохнув, я промолвил:
— Ну что же! Ничего не поделаешь! С нами Аллах! Но такие вещи отбивают у людей желание работать.
Взгляд мой снова упал на бесчисленные кипы бумаг, и я почувствовал, что у меня окончательно пропал всякий вкус к работе.
Мой друг заметил:
— Дело!.. Это последнее из того, что заботит наших высокопоставленных господ больших начальников! Прежде всего — протекция, а потом уж интересы дела. Хочется вашему превосходительству работать или нет — вопрос не имеющий ни малейшего значения и совсем не интересующий наше начальство.
Взглянув на часы, он извинился и быстро поднялся. Я стал горячо его удерживать. Ведь когда вместе вспоминаешь прошлое, хоть немного отдыхаешь и утешаешься…
— Сядь! Хочешь, пообедаем вместе?
— Нельзя. Я все бросил, а ведь сегодня праздник. Пожалуйста, разреши мне…
Он поблагодарил меня, попрощался и сказал, указывая на кипы жалоб, которые принес с собой:
— Да пошлет тебе Аллах желание потрудиться над моими подарками. В другой раз я принесу тебе халву. В самом деле халву: горох, казинаки, халву с орехами, миндаль, фисташки…[123]
— Ну хорошо, можешь идти. У меня уже и так слюнки текут.
Я с улыбкой проводил его до дверей, и он вышел, а я вернулся к своему столу, но там меня ничего не ждало, кроме досады, неудовлетворенности и уныния. Взгляд мой опять остановился на пачках жалоб, и я почел за благо продолжать свою работу, не тратя времени на бесполезный ропот. Никто, кроме этих четырех стен, в которых томится моя душа, не увидит и не заметит, как мне тяжело.
Я взял ручку, придвинул к себе одну из пачек, открыл ее и прочел: «О приют справедливости…» Не удержавшись, я громко рассмеялся. Это я-то — «приют справедливости»? А где она, эта справедливость? Я понятия о ней не имею, нигде ее не видел. Нам никто никогда ее не показывал. От меня требуют, чтобы я занимался людскими жалобами, а сами не могут снизойти до моей собственной жалобы, до жалоб сотен моих коллег. Мое перо побежало по бумагам, и на большинстве из них я начертал: «В архив». Вошел Абд аль-Максуд-эфенди, неся новые кипы бумаг. Я в ужасе воскликнул:
— Это еще что такое?
— Последние дела о проступках. Пожалуйста, распорядитесь ими.
Затем он повернулся и позвал служителя:
— А теперь давай преступления, мальчик.
И снова обратился ко мне:
— Что мы будем делать с оставшимися преступлениями?
Он положил передо мной папки с делами. На обложке верхней папки я прочел: «Дело Камар ад-Дауля Альвана», — и вспомнил, что расследование этого дела ничего не дало и преступник не обнаружен. Не обнаружен и никогда не будет обнаружен.
Странно, от нас требуют, чтобы мы установили личность преступника в таком запутанном деле, в то время как мамур и полиция с головой погрязли в подтасовке результатов выборов. Я же погряз в чтении бесконечных жалоб, всевозможных донесений и целые дни просиживаю на заседаниях. Если бы мы имели тайную полицию на современный лад, как в Европе и во всем цивилизованном мире, следователь мог бы заниматься только расследованием уголовных дел. Везде серьезно относятся к человеческой судьбе, у нас же никто этим как следует не занимается и деньги щедро расходуют лишь на пустяки. Когда же речь идет об установлении справедливых порядков или об улучшении положения народа, то на это отпускают средства так редко и так скупо, прямо скажем, трясущимися руками, словно выбрасывают деньги в море. Слова «справедливость» и «народ» непонятны людям в нашей стране. Эти слова существуют лишь для того, чтобы писать их на бумаге и произносить в эффектных речах, как и многие моральные понятия, о которых в реальной жизни давно забыли.
Почему же от меня ждут серьезного отношения к судьбе господина Камар ад-Дауля Альвана? Еще одна жертва преступления погибла, и история ее закончилась, как сотни подобных историй в нашем и других маркезах страны. Кровь этих жертв дешевле чернил, потраченных на составление протоколов об их смерти. Подобные дела официально заканчиваются у нас простым и удобным способом: «Дело прекращается ввиду неустановления личности преступника. Маркезу предписывается продолжать расследование и розыски». А маркез отвечает готовой, привычной фразой: «Расследование и розыски продолжаются». И все. С этим напутствием дело хоронят окончательно.
В деле Камар ад-Дауля была своя светлая «луна»[124], выделявшая его из сотен ему подобных дел и заставившая нас отнестись к нему с особым вниманием. Эта «луна» навеки зашла, оставив свою тайну и своих следователей во тьме. Луна скрылась, и наш исключительный интерес к этому делу пропал, оно стало таким же обычным, как сотни других, исход которых нас никогда не занимал.
Да, сами дела, по существу, не имеют для высших сфер юстиции никакого значения. Высшие инстанции интересует лишь делопроизводство, как быстро мы с ним справляемся, У нас никогда не осуждается сдача дела в архив, но всегда вызывает порицание длительность его разбирательства. Такие дела вносятся в список, посылаемый генеральному следователю и министрами в конце каждого судебного года.
Какой позор ожидает следователя, какие упущения приписываются ему в таких случаях! Со всех сторон обрушиваются на его голову срочные запросы: «Почему такое-то дело все еще расследуется. На каком основании оно не закончено?» Когда же отвечаешь, что в результате проведенного расследования личность преступника не была установлена и поэтому расследование продолжается, а преступник упорно разыскивается, твои доводы не принимаются во внимание. Коллеги считают тебя дураком и советуют «временно» прекратить дело, пока о нем не забудут и не решат, что с ним уже покончено.
Высшим сферам нужна только успокоительная распорядительность, умение вовремя умыть руки и освободиться от дела любым путем, какими угодно средствами. Ведь тогда они смогут записать в отчетах: «В этом году в стране произошло столько-то преступлений. Из них закончено расследование стольких-то». Всякий раз количество законченных дел бывает очень велико, что с очевидностью указывает на неустанную деятельность работников юстиции. А это свидетельствует о том, что порядок и спокойствие обеспечены благодаря хорошей работе государственных учреждений!
Абд аль-Максуд-эфенди указал на свои кипы и попросил:
— Прежде всего, бек, закончите эти несколько дел о преступлениях, чтобы я отправил список расследованных преступлений генеральному следователю и министрам.
— Если только это, я готов!
Окунув перо в чернила, я взял первую папку: «Дело Камар ад-Дауля».
— Тебе нужно мое решение? Вот оно!
И я сделал обычную надпись:
«Дело прекращено за неустановлением личности преступника». Затем я так же разделался и с другими делами о преступлениях. Я вручил их начальнику уголовного отдела со словами, которые помимо моей воли прозвучали горькой иронией:
— Доволен? Слава Аллаху, конец! Список преступлений окончен!
Перевод с арабского К. Юнусов
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Директор лицея «Успех и процветание»
Секретарь
Посетитель («опекун»)
«Чиновник» (курьер акционерной компании «Корма и инсектициды»)
Управляющий компанией
Журналист
Директор. Сколько же учеников у нас осталось?
Секретарь. Около семидесяти.
Директор. Только и всего?! Их плата за обучение не покроет даже жалования преподавателей.
Секретарь. Да, в прошлом году у нас было девяносто.
Директор. Почему же их стало меньше?
Секретарь. Успешно закончили.
Директор. Закончили? Но зачем же мы сами так торопимся их выпускать? Сокращаем свои же доходы!
Секретарь. А что было делать? Завалить на экзаменах? Тогда бы их родственнички подняли скандал на весь мир! Стали бы везде кричать: Лицей называется «Успех и процветание», а выпускники только проваливаются с успехом на экзаменах!
Директор. Мы находимся между молотом и наковальней.
Секретарь. Вот нам ничего другого и не оставалось.
Директор. А новенькие? Новых учеников разве нет?
Секретарь. Очень мало. Четверо или пятеро максимум.
Директор. Почему же так? Люди больше не хотят учиться?!
Секретарь. Они говорят, что от учения мало проку. Только пустая трата денег.
Директор. Но борьба с неграмотностью! Как же ее одолеть, если не учиться читать и писать?!
Секретарь. А что читать? Покупать газеты? Им и на хлеб едва хватает.
Директор. Это нас не касается. Важно, из каких доходов я буду платить вам жалование?
Секретарь. Если бы Аллах помог нам и послал еще хоть пару учеников!
Директор. Войдите!
Посетитель. Селям алейкум!
Директор. Ва алейкум ас-салям!
Посетитель. Господин директор?
Директор. Да, мой господин.
Посетитель. У меня к вам небольшое дело. Я часто прохожу мимо вашего лицея и читаю его название. И каждый раз говорю себе: какое счастье тем, чьи дети здесь учатся!
Директор. Благодарю вас. Пожалуйста, садитесь.
Посетитель. Короче. У меня сын.
Директор. Прекрасно.
Секретарь. Вы можете гордиться и радоваться!
Посетитель. По правде говоря, он не совсем мой сын. Но он мне дорог как сын. Он родился у меня на руках. Я его растил, не жалея денег. И теперь он вырос, и его надо обучить. Потому что образование в наши дни необходимо детям людей добрых и состоятельных. А я, слава Аллаху, человек состоятельный…
Директор. Слава Аллаху!
Посетитель. И если я могу себе позволить оплатить расходы на его учебу, то почему мне лишаться случая дать ему образование?!
Директор. Это недопустимо!
Секретарь. Это ваш долг!
Посетитель. Поэтому я сказал себе…
Директор и Секретарь
Посетитель. Я сказал себе: возьму-ка я его с собой и представлю вам. Прошу вас принять его в лицей. А я оплачу все, что потребуется, сколько бы это ни стоило.
Директор. Добро пожаловать!
Секретарь. Он принят заранее!
Посетитель. Договорились. Вверяю его вам, под ваше покровительство. Я ведь могу быть спокоен за него?
Директор. Конечно, конечно! Будьте спокойны.
Секретарь. Будьте совсем спокойны. А где же он сам?
Посетитель. Я привязал его снаружи.
Директор. Привязали?!
Посетитель. Чтобы не убежал или не стал носиться туда, сюда.
Директор. Предусмотрительность необходима.
Секретарь. Дети любят побегать и попрыгать.
Посетитель. Он у меня, извините, осел.
Директор. Ничего. Скоро научится и поумнеет. Большинство учеников поступает к нам полными ослами, а мы уж делаем все, чтобы они учились. Это уже наша забота.
Посетитель. Только прошу вас, обращайтесь с ним по-хорошему. Он не привык, чтобы его били.
Директор. Били?! Нет, у нас никого не бьют.
Посетитель. А для питься я принесу ему его любимое ведро.
Директор. Ведро?!
Секретарь. Милостивый государь имеет в виду кувшин.
Посетитель. Нет, нет. Он пьет только из ведра.
Директор. Да, из ведра. У каждого свои привычки. Это его дело, мой друг.
Секретарь. О чем я говорю, не приведи Аллах. Ведро, так ведро. Все дело в привычке.
Посетитель. А еду ему я буду доставлять сам. Сено и траву.
Секретарь. Сено и траву?!
Директор. Ну да, да, выражаясь аллегорически. Его милость — человек остроумный.
Посетитель. Ради Аллаха, поверьте. Бобы, ячмень, солому ему тоже можно предложить, но только просеянными сквозь мелкое сито. А весной он предпочитает клевер.
Секретарь. Клевер?
Директор. Мой друг, помолчите. Я же сказал вам, у его милости характер веселый, человек он остроумный…
Посетитель. Во всяком случае, вы сами увидите его привычки и позаботитесь о нем. А я весь в вашем распоряжении. Готов хоть сейчас уплатить первый взнос, сколько нужно.
Секретарь. Это прекрасно.
Директор. Мы оба не будем спускать с него глаз. Вы позволите нам позвать его сюда?
Секретарь. Я пойду, приведу его.
Посетитель. Нет, лучше я приведу его сам. Вы уж извините, он еще к вам не привык.
Секретарь. Господь наш таки помог нам.
Директор. Явно, что он человек богатый, и денег у него много. Следовательно, мы можем подготовить ему длинный список основных и дополнительных расходов.
Секретарь. И счет на оплату учебных пособий и школьных принадлежностей.
Директор.
Посетитель. Он привыкнет к вам, и вы привыкните к нему. Обучите, наставите на путь истинный и с помощью Аллаха и с вашей помощью он успешно окончит лицей.
Секретарь. Но он действительно осел!
Посетитель. А что вас удивляет?
Директор. Нет, ничего… только…
Посетитель. Только что?
Директор. Нет, ничего… Ваше мнение, господин секретарь?
Секретарь. На ваше усмотрение, господин директор.
Директор. Нет, скажите, как вы думаете… Можем ли мы принять его в лицей учеником?!
Секретарь. Клянусь Аллахом… Раз за него будут оплачивать все расходы…
Посетитель. В отношении расходов, как я уже сказал вам, мы в вашем распоряжении, сколько бы ни стоило. Мы не бедствуем, слава Аллаху, и у нас есть чем платить.
Директор. Сколько бы это ни стоило!
Секретарь. Мы примем его, господин директор! Как мы можем отказать ученику, который пришел к нам искать знания?!
Директор. Недостойно нас. Особенно учитывая, что мы постоянно призываем к распространению образования и к борьбе с неграмотностью.
Секретарь. Принять его — наша священная миссия.
Директор. Действительно.
Секретарь. Значит, он принят!
Директор. С благословения Аллаха. Зарегистрируйте его, господин секретарь.
Секретарь. Он… У него есть имя?
Посетитель. Конечно, конечно.
Секретарь.
Посетитель. Со дня рождения я называю его ласкательным именем.
Секретарь. Ласкательным?
Директор. Да, а что?.. Ласкательное имя. Очень хорошо. Запишите его, господин секретарь.
Посетитель. Мы все зовем его по имени Хасхас.
Секретарь. Хасхас?
Посетитель. Да, ласкательное от Хасави.
Секретарь.
Посетитель. Сейчас ему около четырех лет.
Директор. Поступает как раз вовремя. Зачислим его в младшую группу.
Секретарь. Нет, господин директор. Он велик для младшей группы. По моему мнению, лучше зачислить его во второй класс.
Директор. Вы так полагаете?
Секретарь. Да, учитывая его особые обстоятельства.
Директор. Если так, то зачислим его сразу в четвертый класс… Из уважения к родителю… Я имею в виду уважаемого опекуна.
Посетитель. Аллах да ниспошлет на вас свои щедроты!
Секретарь. Я полагаю, будет лучше, если мы поместим его в наш интернат.
Посетитель. В интернат?
Директор. Да, лучше в интернат. Чтобы вашей милости не приходить сюда два раза в день, отвлекаясь от дел. Будет жить у нас здесь постоянно.
Секретарь. Мы удовлетворим все его нужды… И включим в счет…
Посетитель. Как же я буду с ним видеться?
Директор. Ваша милость может встречаться с ним раз в неделю или раз в две недели…
Секретарь. Или раз в месяц…
Посетитель. Раз в месяц?!
Директор. Сколько угодно. Но чем реже вы будете видеть друг друга, тем лучше для него… Чтобы он не забывал все то, чему он тут научится… Особенно, когда он подружится с остальными… своими товарищами…
Секретарь. Это для его пользы.
Посетитель. Для меня его польза — главное.
Директор. Договорились. Вы оставляете его нам здесь. И будьте спокойны…
Посетитель. А взнос на расходы?
Директор. Мы скажем вам немедленно. Сколько, господин секретарь?
Секретарь. Стоимость пансиона у нас… включая питание — завтрак, обед и ужин…
Посетитель. Проблем с питанием нет, так как я сам, как вам уже сказал, буду просеивать ему корм самого лучшего качества.
Секретарь. Вычеркнем пункт питания. Остаются расходы на обучение, проверку выполнения заданий, проживание, личную гигиену, медицинские осмотры, любимые увлечения, спортивные игры…
Директор. Все это входит в первый взнос.
Посетитель. Сколько же составляет первый взнос?
Секретарь. Всего только двадцать фунтов.
Посетитель. Двадцать фунтов?!
Директор. Заметьте, милостивый государь, что второй взнос будет меньше, то есть — пятнадцать фунтов вместо двадцати, а третий взнос — только десять фунтов.
Посетитель. Как бы там ни было, я никогда не поскуплюсь на него.
Секретарь. Разумеется, это помимо карманных денег.
Посетитель. Карманных денег?!
Директор. Безусловно. У него ведь вкусы не такие, как у остальных учеников. Он, наверное, любит… морковь, салат, сладкий тростник, зеленый горошек и тому подобное…
Секретарь. Эти лакомства мы, значит, занесем в отдельный счет.
Посетитель. Пусть будет, как вы говорите.
Директор. Тогда все. Поздравляю вас. Господин секретарь, запишите его в журнал в число вновь принятых.
Секретарь. Ваша милость внесет первый взнос сейчас, а мы выпишем вам расписку.
Посетитель. Да, да. Я сейчас уплачу.
Секретарь. Вот вам расписка.
Посетитель. Прошу прощения, мне не надо никаких расписок. Я только хочу, чтобы он стал в ваших руках немного поумнее и пообразованней.
Директор. Не сомневайтесь. Скоро станет таким интеллигентным, что не узнаете его.
Посетитель.
Директор. Примите ученика, господин секретарь, и позаботьтесь о нем как следует.
Секретарь. С моим огромным удовольствием!
Посетитель. Мы увидимся теперь в следующем месяце?
Директор. Если будет угодно Аллаху.
Посетитель. Мир вам! До свидания.
Директор и Секретарь
Секретарь. О, как ты щедр, господи!
Директор. Спасение пришло к нам с неба!
Секретарь. Воистину, кто бы мог подумать, что небо явит нам чудо и ниспошлет за один раз средства к существованию!
Директор. Средства безумцев для существования глупцов!
Секретарь. Это мы-то глупцы?!
Директор. А кто же еще? Принимаем в лицей такого ученика!
Секретарь. Какого такого?! Да ведь это золотой ученик! Ему цены нет! Мы можем представить расходы на его одного больше, чем на двадцать других!..
Директор. В любом случае, небо послало нам от щедрот своих, и хватит об этом.
Секретарь. И поскольку чудо свершилось, слава Аллаху, вы можете, господин директор, прямо сейчас выплатить нам наше задержанное жалование.
Директор. Ваше жалование?
Секретарь. Да, наше жалование. Мы не видели его вот уже более двух месяцев.
Директор. Вы — это кто?
Секретарь. Преподаватели лицея. И в первую очередь — я, преподаватель арифметики, рисования, спортивных игр и исполняющий обязанности секретаря. Пусть ваша милость начислит мне жалование за все эти должности!
Директор. За все ваши должности?! Вы хотите, чтобы я считал их поштучно? Вы что, работаете у нас в розницу? Нет, мой господин, вы наш целиком, и платить я вам буду оптом. Ваше жалование — пять фунтов в месяц. Пожалуйста, плачу пять фунтов.
Секретарь. За один лишь месяц?
Директор. Вот еще пять фунтов за прошлый. Мы в расчете. И не надо мне напоминать об остальных преподавателях.
Секретарь. Остальных преподавателях?! Кроме меня есть еще только один — старый шейх Альван. Он учит арабскому языку, каллиграфии, закону Божьему и истории. Нас всего только двое, больше никого не осталось. Выполняем работу десяти преподавателей!
Директор. Хорошо, покончим с этим. Значит, нет необходимости, чтобы ваш коллега шейх Альван знал историю с этим новым учеником…
Секретарь. А кто же будет учить его арабскому языку?
Директор. О чем вы говорите, господин секретарь?! Мы еще будем и учить его?
Секретарь. А что же мы будем с ним делать? Он разве не занесен в школьный журнал?
Директор. Вы смеетесь надо мной?!
Секретарь. Только один вопрос. Мы его приняли в лицей для чего?
Директор. Клянусь Аллахом, не знаю! Как говорит пословица, хмель вышел, а заботы остались.
Секретарь. Послушайте, господин директор! Мне пришла идея!
Директор. Говорите, сделайте милость.
Секретарь. Мы продадим его на базаре!
Директор. Продадим ученика?
Секретарь. Осла! Возьмем его потихоньку и пойдем продадим в другом городе. А деньги мы израсходуем на решение наших проблем. По крайней мере сможем побелить стены лицея. Пусть не болтают, что здание старое…
Директор. А когда придет опекун в следующем месяце и спросит о нем?
Секретарь. Придумаем что-нибудь.
Директор. Говорят, в наши дни ослы сильно подорожали…
Секретарь. Почему?
Директор. Потому что у нас ничего кроме них не осталось. Кризис транспорта, как вы знаете.
Секретарь. Значит, нам повезло.
Секретарь. Что же нам теперь делать? Осла мы продали, деньги истратили, а его хозяин каждый месяц прибегает к нам и требует встречи с ним.
Директор. И что же мы ему говорим каждый раз?
Секретарь. В первый раз сказали, что осел на школьной экскурсии; во второй раз, что у него дополнительные занятия; в третий раз — готовится к экзамену за полугодие; в четвертый — посоветовали потерпеть до наступления весенних экзаменов. А в этот раз, что мы ему скажем? Наверняка, он больше не смолчит, если не увидит его своими глазами.
Директор. Когда он придет?
Секретарь. Возможно, уже сегодня мы его увидим.
Директор. Защити нас, Аллах!
Секретарь. Вот и он.
Директор. Пойдите, откройте ему. Авось, небо подскажет нам еще какую-нибудь отговорку.
Секретарь. В этот раз нам нужно, как говорится, перестать лить пот и пустить кровь.
Директор. Кому пустить кровь?
Секретарь. Я имею в виду — кончить это дело любым способом, дать отдых нашим головам.
Чиновник. Салям алейкум!
Секретарь. Это не он.
Директор. Ва алейкум салям!
Чиновник. Ваша милость, конечно, директор этого лицея?
Директор. Да, господин.
Чиновник. Я пришел обсудить с вами одну важную проблему.
Директор. Касательно вашего благородного отпрыска?
Чиновник. Нет, моих детей у вас нет.
Директор. Значит, по поводу детей, которых собираетесь послать учиться в наш лицей.
Чиновник. Нет, нет… по другому поводу.
Директор. По поводу осла?
Чиновник. Какого осла?
Директор. Значит, другой вопрос… не связанный с…
Чиновник. Вопрос касается лицея и целесообразности его существования.
Директор. Целесообразности?!
Чиновник. Да, этот лицей стал непригодным.
Директор. Что вы имеете в виду?
Чиновник. Имею в виду, что он не пригоден для пребывания в нем учеников.
Директор. А-а… Это из-за осла…
Секретарь. Будьте уверены, уважаемый господин, что мы никогда не позволяем этому ослу находиться рядом с учениками.
Директор. Очевидно, вам надо услышать от опекуна, что мы приняли его в лицей… мы приняли его чисто номинально…
Чиновник. Кого вы приняли?
Директор. Осла.
Чиновник. Вы приняли в лицей осла?
Директор. Лишь из любезности.
Чиновник. Любезности к кому?
Секретарь. К ослу.
Чиновник. Из любезности к ослу?!
Директор. Он хотел сказать, к опекуну осла.
Чиновник. О чем вы говорите? Я ничего не понимаю.
Директор. Мой господин, объясните нам, чему мы обязаны вашим посещением?
Чиновник. Я служащий компании кормов.
Директор. Кормов? А-а, мы поняли. Сразу бы так и сказали. Значит, вас просили позаботиться о корме для осла!
Чиновник. Опять мы вернулись к ослу! Господи, при чем здесь осел?
Директор. Разве ваша милость не говорила о кормах?
Чиновник. Да, вопрос касается компании кормов и инсектицидов. Вы разве ничего не слышали об этой компании?
Директор. Разумеется. Ее правление рядом с нами, на углу улицы.
Чиновник. Компания нуждается в вашем лицее. Чтобы снести его и построить на этом месте амбар для хранения кормов.
Секретарь. Снести наш лицей?!
Чиновник. У вашего лицея стены старые, вот-вот развалятся… Опасно для учеников… Управляющий компании намерен известить компетентные органы о том, что он берет операцию сноса на себя…
Директор. Что за бред?!. Вы кто такой?
Чиновник. Я представитель компании. Пришел передать вам распоряжение управляющего об освобождении лицея от учеников…
Секретарь. Распоряжение управляющего?!
Директор. А где он сам, этот управляющий?
Чиновник. Он у себя в компании.
Директор. Идите и скажите вашему господину управляющему, чтобы он постыдился! Скажите ему, грех выгонять учеников, ищущих знаний, и строить вместо школы склады для фуража.
Чиновник. Так, так. Следовательно, вы не собираетесь выполнять распоряжение нашего управляющего?
Директор. Снести лицей?!. Откуда вы взяли, что он разваливается?!. Так вот кто сеет подобные слухи! Это его милость жаждет таким способом захватить здание!..
Секретарь. Видимо, все дело в том, что стенам немного не хватает побелки… Но, если будет угодно Аллаху, мы скоро побелим их во время летних каникул.
Чиновник. Я скажу господину управляющему, чтобы он обрушил эту развалюху вам на головы!
Директор. Поберегите лучше собственную голову.
Секретарь. Вот еще несчастье свалилось на наши плечи!
Директор. Будто помимо нашего лицея нет других зданий, чтобы превращать их в склады!.. Ай, да какое нам дело до этого управляющего компании кормов!
Секретарь. А если бы мы все еще держали здесь осла, и он узнал об этом?!
Директор. Да, операция была проведена очень своевременно и уместно… Вот только, когда придет его хозяин, его «опекун», то что мы ему скажем?
Секретарь. На этот раз скажем ему, что…
Опекун. Салям алейкум!
Директор. Ва алейкум ас-салям!.. Добро пожаловать!.. Добро пожаловать!..
Секретарь. Тысячу раз добро пожаловать!..
Опекун. Я пришел в назначенный срок.
Директор. Милости просим!..
Секретарь. Тысячу раз милости просим!..
Опекун. Значит, нынче я… Просто мне сегодня невозможно уйти отсюда, не увидев Хасхаса. Я так стосковался по нему, только господь наш знает как… Поставьте себя на мое место… Сколько месяцев прошло, как я его не видел… Почти год!
Директор. Вы правы… Вам надо его увидеть…
Секретарь. И порадоваться, глядя на него…
Опекун. Порадоваться! Он среди успевающих?
Секретарь. Да, и уже закончил.
Опекун. Закончил?!
Директор. И получил назначение.
Опекун. Еще и назначение получил?!
Секретарь. А что особенного?.. С его талантами…
Директор. Разве мы не говорили вам, что он проявит свои способности…
Опекун. Да, да, значит, я у вас в долгу!
Секретарь. Разумеется… в большом долгу. Поскольку ваш друг вышел от нас и сразу же был назначен на должность.
Опекун. Куда назначен?
Секретарь. Можете гордиться… Должность очень высокая…
Опекун. Очень высокая?! Какая же это?
Секретарь. Назначен на пост… на пост управляющего…
Опекун. Управляющего?!
Директор. Да, управляющего… управляющего… управляющего акционерной компанией!
Опекун. Сразу управляющим компанией?
Секретарь. Да, клянусь Аллахом, сразу же.
Опекун. А какой компании?
Директор. Управляющим акционерной компании кормов!
Опекун. Компании кормов, которая…
Директор. Да, да, которая рядом с нами, на углу…
Опекун. О, господи, так это же та большая акционерная компания на углу, мимо которой проходит всякий, кто идет по улице… Значит, ее управляющий сейчас это…
Секретарь. Он самый, ваш Хасхас.
Опекун. Хасхас, дорогой наш, милый… Чудеса! Но только… Почему же он не пришел к нам домой обрадовать нас… А люди поздравили бы нас, и мы бы поили вином всех наших соседей…
Директор. Извините его… Он по уши был занят процедурами, связанными с назначением… и вступлением в должность… встречей с правительственными чиновниками.
Опекун. Правительственными чиновниками?!
Директор. А что особенного… Управляющий компанией — большой человек!
Опекун. Чудеса! Чудеса!
Секретарь. Он с первого дня проявил свою одаренность. Вы наверняка замечали в нем ее… Иначе зачем бы вы привели его в наш лицей?!
Опекун. Это правда, по его глазам было видно, что он все понимает…
Директор. Мы тоже ожидали от него великого будущего… Оказывали повышенное внимание… Приставили к нему лучших преподавателей… Ну и он тоже… был очень старательным… Годичный курс проходил за месяц… Программу четырех лет овладел за год… Тут сейчас другая проблема… Когда вы сегодня увидите его, вы найдете, что он сильно изменился… он стал… человеком…
Опекун. Человеком?!
Директор. Разумеется… Человеком, как и я и как вы…
Секретарь. Одет в приличный костюм!
Директор. Сидит за письменным столом, вдвое большим, чем этот мой…
Опекун. Чудеса! Спрашивается, узнает ли он меня сейчас, когда увидит…
Директор. Должен узнать… Только вы, возможно, не узнаете его…
Опекун. Нет, я все-таки его узнаю… Как бы он ни изменился…
Директор. Вы думаете?.. Но как бы ни изменилась его внешность и положение, он все-таки Хасхас!
Опекун. Нужно пойти к нему сейчас же и поздравить его… Их контора ведь совсем близко, на углу улицы…
Директор. Однако… имейте терпение… когда он встретит вас сначала так или эдак…
Опекун. Как это так или эдак?! То есть возгордится предо мною?!
Секретарь. Не подобает ему гордиться перед вами. Вы ведь ему вместо отца… так много для него сделали… Но вы знаете… когда кто-нибудь возвышается, оказывается на высокой должности, то…
Опекун. Не бойтесь… Я всегда знал, как обращаться с ним спокойно и гуманно, и сейчас понимаю его положение…
Директор. Всего хорошего!.. Но вы-то сами не забудете нас?..
Опекун. Как я могу вас забыть?! Вы столько сделали добра! Я перед вами в огромном долгу… Вот только схожу к нему и вернусь к вам…
Секретарь. Щедр тот, кто дает быстро. Уплатите нам сразу сейчас хоть сколько-нибудь по счету.
Директор. Все, что у вас в кармане — благословенно. Рука дающего не оскудеет!
Опекун. Пусть будет по-вашему… Берите все, что есть сейчас при мне…
Директор. Десять фунтов ассигнациями и два фунта мелочью… Дар Аллаха.
Опекун. Оставлю вас в добром здоровье… Побегу увидеть нашего дорогого управляющего.
Журналист. Вы высказываете очень смелые идеи. Это интервью вызовет огромный резонанс… Но позвольте мне, господин управляющий, задать вам один вопрос…
Управляющий. Пожалуйста.
Журналист. Название вашей компании — акционерная компания «Корма и инсектициды»… Что объединяет эти две вещи в одном предприятии?.. Разве есть связь между кормами и ядами, средствами борьбы с насекомыми?!
Управляющий. Естественно, естественно… Корма связаны с животными, а инсектициды с насекомыми. А между насекомыми и животными тесная связь. Животные питаются кормами, а насекомые кровью этих животных.
Журналист. Но этот проект вашего превосходительства в конечном счете ограничит деятельность компании…
Управляющий. Почему?!
Журналист. Ваше превосходительство хочет экспортировать корма…
Управляющий. Чтобы получить конвертируемую валюту.
Журналист. В этом случае, что же станут есть животные?!
Управляющий. А их не останется… Мы и скот будем экспортировать…
Журналист. Экспортировать скот? А сами что будем есть?
Управляющий. Будем импортировать мороженое мясо.
Журналист. А какой в этом смысл?
Управляющий. Я же говорил вам… Скот стоит дорого… А мороженое мясо дешево… Разница и составит прибыль. То есть, мы едим мороженое мясо и зарабатываем, конвертируемую валюту, Освобождаемся и от скота, и от кормов, и все довольны.
Журналист. Значит, деятельность компании сведется к экспорту кормов за границу?
Управляющий. Именно так.
Журналист. А инсектициды?
Управляющий. Что инсектициды?
Журналист. Раз не будет животных, то что делать с инсектицидами?
Управляющий. Будем экспортировать и их.
Журналист. А хлопок? Как бороться с хлопковым червем? Для этого они ведь необходимы?!
Управляющий. С хлопковым червем мы бороться не будем.
Журналист. Неужели?
Управляющий. Подумайте, мой господин. Что дороже — хлопок или шелк?
Журналист. Шелк, естественно.
Управляющий. Прекрасно. Значит мы должны отказаться от хлопка и культивировать шелк.
Журналист. Культивировать шелк?!
Управляющий. Хлопковый червь, если его оставить жить и расти, превратится в кокон шелковичного червя. А шелковичные черви вырабатывают шелк!
Журналист. Хлопковичный червь — шелк?!
Управляющий. Да, хлопковый червь превращается в шелковичного, а из него вырабатывается шелк. Поэтому вместо того, чтобы бороться с хлопковым червем, мы оставим его жить и питаться хлопком.
Журналист. Питаться хлопком?! Значит, мы сеем хлопок и предоставляем червю съедать его?!
Управляющий. Вот именно! Это мой гениальный проект. Сеем хлопок, как обычно, и делаем его пищей для червя. А червь дает нам шелк. Шелк же дороже хлопка. Таким образом мы увеличиваем наши прибыли… Разве не разумная идея?
Журналист. С одной стороны, разумная… очень…
Управляющий. Нам недостает в этой стране разумных идей. Мы нуждаемся в разумных идеях! Да, уважаемый, кризис, который мы переживаем — кризис идей!
Журналист. Нет, слава Аллаху, в идеях страна недостатка не испытывает…
Управляющий. Значит, ваша задача как блестящего журналиста, слегка подредактировать этот проект и добиться, чтобы он попал на первую страницу. Пусть эксперты и компетентные лица внимательно его изучат…
Журналист. Но в результате всего этого… После исчезновения скота и инсектицидов деятельность компании, как я уже сказал вашему превосходительству, будет очень ограниченной…
Управляющий. Я такой человек… Меня интересует лишь общественное благо!
Журналист. Это очень похвально.
Управляющий. Вместе с тем, наша ограниченная активность принесет большие прибыли. Так как корма и инсектициды мы будем экспортировать на внешний рынок, а это выгоднее, чем продавать их на внутреннем рынке…
Журналист. Короче говоря, проект заключается в том, что мы производим корма, производим инсектициды, экспортируем все это за границу, а сами едим мороженое мясо и оставляем хлопкового червя поедать хлопок…
Управляющий. Совершенно верно…
Журналист. Потрясающе!.. Позвольте, ваше превосходительство, сделать ваш портрет!
Управляющий. Портрет?
Журналист. Да, фотографический портрет… Чтобы поместить его вместе с интервью.
Управляющий. Естественно… К подобным обстоятельствам я готов всегда. Пожалуйста!
Журналист. Прекрасно!.. А у вас не найдется также портрета червя?
Управляющий. Портрета кого?
Журналист. Червя. Хлопкового паразита.
Управляющий. Вы напечатаете его вместе с моим портретом?
Журналист. Нет… не рядом, конечно… Это входит в компетенцию газетного наборщика… Но червь… хлопковый червь, который станет шелковичным… он вызовет большой интерес у читателей…
Управляющий. К сожалению, у меня нет портрета червя…
Журналист. Ничего, мы постараемся найти… Может быть изобразим его сами… Я благодарен вам за чрезвычайно интересное интервью. Разрешите откланяться…
Управляющий. Всего хорошего.
Курьер. Этот старый дурень, директор лицея отказал. Он заявил: передай его милости, что безнравственно выгонять ищущих знания, чтобы вместо них хранить корм для скота….
Управляющий. Он так и сказал?
Курьер. И много чего еще…
Управляющий. Хорошо… Представьте это мне… я знаю, как привести его в чувство.
Курьер. Тут еще другое дело. Один человек за дверью просит встречи с вашей милостью. Мы сказали ему, что вы заняты с прессой… Но он настаивает на своей просьбе…
Управляющий. Кто это? Один из наших клиентов?
Курьер. Нет, он раньше здесь никогда не появлялся.
Управляющий. И что он хочет?
Курьер. Говорит, что его связывают с вами родственные узы или что-то в этом роде…
Управляющий. Родственные узы? Как он выглядит?
Курьер. Похоже, из провинции. Но одет чисто… Видимо, человек с положением, богатый…
Управляющий. Скажи ему, пусть войдет… Посмотрим, кто это такой.
Курьер. выходит, оставив дверь открытой. Входит «опекун» и раскрывает объятия.
Опекун. Приди в мои объятия!.. Приди в мои объятия!..
Управляющий.
Опекун. Еще раз в мои объятия… Я так соскучился по тебе!
Управляющий.
Опекун. Кто я? Ты не узнаешь меня, Хасхас?!
Управляющий. Что?! Как вы сказали?
Опекун. Хасхас, ты меня забыл или притворяешься?
Управляющий. Что я забыл?! Мы разве встречались с вами раньше?
Опекун. Чудеса!.. Нет, ты сильно изменился… Все в тебе изменилось, кроме этих твоих черных глаз… и взгляда, долгого и упорного… Да, это глаза Хасхаса, его взгляд…
Управляющий. У Хасхаса?! А вы меня ни с кем не путаете?!
Опекун. Нет, никогда, клянусь жизнью. Это ты самый… Хватит… Может быть, как мне и говорили, высокие должности меняют людей?! Но неужели ты откажешься от того, кто так много сделал для твоего воспитания?! Нет, ты до конца дней не забудешь, кто растил тебя, был тебе вместо отца… Тратил кровь своего сердца, чтобы ты стал человеком…
Управляющий. Вы растили меня и тратили кровь?
Опекун. А кто же, как не я?! Кто нянчил тебя с первых дней, кто давал отборный корм, просеивал тебе овес и ячмень?.. Иначе, как бы ты стал теперь управляющий кормами? Опыт сделал свое дело… А у тебя большой опыт в кормах… Еще с той поры, когда ты только пробовал их на вкус…
Управляющий. Пробовал на вкус?!
Опекун. Вот только с инсектицидами мне непонятно… Почему ты управляющий кормами — ясно… А при чем тут инсектициды? Я себе это так объясняю: наверное, потому, что когда ты был маленьким, тебя постоянно мучили клещи, муравьи, москиты… И тебе приходилось отгонять их хвостом. Потому, что я не покупал тебе всяких хлорофосов, карбофосов… Но я каждый день чистой водой обливал все твое тело от головы до хвоста…
Управляющий. Хвоста?! Какого хвоста?!
Опекун. Так ты не помнишь и того, что у тебя был хвост?!
Управляющий. Нет, это, очевидно, сумасшедший… Послушайте, почтенный… будет лучше для вас… соблаговолите уйти, пока вас не прогнали…
Опекун. Меня прогнать?! Меня, который пришел, чтобы благословить тебя и порадоваться тобой… Но ничего… щедрость в прощении… Ты изменился… Но я не изменился… Твой дом в моем доме, как и раньше. Я-то никогда уж тебя не забуду, не забуду прошлых дней… когда, я, устилая для тебя чистую рисовую солому рядом со своей постелью… Я не допускал, чтобы ты спал в загоне вместе с другими животными…
Управляющий. Будет ли этому конец?! Вы добивались встречи со мной, чтобы оскорблять меня в моем же кабинете?!
Опекун. Я оскорбляю тебя?! Да когда я тебя оскорбил? Чем тебя обидел?!
Управляющий. Хорошо. Конец. Вы сейчас зачем пришли? Что вы хотите?
Опекун. Зачем пришел и чего хочу?! Пришел благословить тебя и порадоваться тобой. Хотел пожелать тебе добра и преуспевания, которыми господь наш наградит тебя вскорости. И возвысит тебя еще больше…
Управляющий. Благодарю вас… Есть еще какое-нибудь дело?
Опекун. Нет, ничего больше… Только я не ждал, что ты так встретишь меня… Как бы там ни было, но не следовало бы тебе притворяться, что ты не знаешь меня… и все забыл… Предать мою любовь к тебе и все то, что я для тебя сделал… Не помнит добра только приблудный, сын греха… А ты не был сыном греха… Твоего отца я сам выбрал на базаре… И твою мать… Аллах свидетель, она была лучшей ослицей в городе…
Управляющий. Ах ты грубиян, наглец, животное! Уходи! Пошел вон!.. Вон!.. Вон!..
Курьер. Что… что, господин управляющий?
Управляющий. Посмотрите на этого человека… животное… на этого осла… Прогоните его вон…
Опекун. Я животное? Я осел? Так ты забыл, кто из нас осел, Хасхас?
Журналист. Вы говорите, как его имя?
Управляющий.
Опекун. Я сумасшедший?.. Ничего, пусть так, Хасхас!
Журналист.
Опекун. Мне ли его не знать!.. Ведь это я воспитал его!..
Журналист. Разрешите мне получить некоторые сведения о вашей милости…
Управляющий. Этот человек наглец, помешанный… Нуждается в лечебнице для умалишенных!
Опекун. Да простит тебя Аллах!
Директор. В чем дело?
Опекун. Идите сюда, господин директор… Посмотрите на своего ученика… Что вы из его сделали? Чему научили? Он даже не хочет признаться, что он осел и его зовут Хасхас!
Директор. А разве найдется такой осел, который бы признался, что он осел!
Управляющий. А вы еще кто такой?!
Директор. Я директор лицея, который вы хотите разрушить… и хранить на его месте корм для скота…
Секретарь. И для ослов!
Управляющий. Вон, все вон! Вон!.. Паразиты! Клянусь Аллахом, я выгоню вас всех, я утоплю вас в хлорофосе!
Все
Управляющий. Хлорофосом всех! Хлорофосом!..
Ситти — госпожа.
Килим — небольшой коврик.
Аср — послеполуденная молитва, о начале которой возвещает крик муэдзина.
Машалла — буквально: «Что захочет аллах», — восклицание, выражающее самые различные эмоции: удивление, волнение, радость.
«Большой праздник» — начинается 10 числа «месяца паломничества» (Зульхиджа) и продолжается три дня.
Си (или сиди) — господин.
Добрый вечер, сударыни (
Изар — широкий плащ.
Эфенди — господин.
Кират — мера веса, 1/24 часть мискаля (мискаль около 4,5 граммов).
«На двадцать четыре кирата» — выражение, аналогичное нашему «на сто процентов».
Юзбаши — капитан.
Ифриты — злые духи.
Умм-Хашим — мусульманская святая (обычный возглас каирских нищих).
Уста — хозяин, мастер.
Малый пиастр и никель — мелкие египетские монеты; гинея — египетский фунт.
Абу-Абда — отец Абда. Слово «Абу» иногда в знак уважения прибавляется к имени.
Даманхур — небольшой городок неподалеку от Каира.
Хаджи — мусульманин, совершивший «хадж» — паломничество в Мекку.
То есть за пророка Мухаммеда.
Фатиха — первая сура (глава) Корана.
Михраб — сводчатая ниша в мечети, указывающая направление к Мекке.
«День сбора» — одно из многочисленных названий «дня воскресения мертвых», заимствованное из Корана.
Диван — сборник стихотворений.
Добрый день (
Михьяр ад-Дейлеми — известный средневековый арабский поэт.
Честное слово (
Цитата из Корана.
Реал — 1/5 египетского фунта.
«Соседями» (подразумевается соседями Аллаха) называют учащихся духовной школы аль-Азхар, находящихся на полном обеспечении.
Ханбалиты — приверженцы одного из четырех мусульманских правоверных религиозных толков, основанного в VIII в. богословом Ахмедом ибн-Ханбалем. Учение ибн-Ханбаля отличается крайним риторизмом и нетерпимостью.
Амалекитяне — народ, который, согласно мусульманским легендам, отличался необычайной жестокостью.
Бамия — род овощей.
Туба — пятый месяц коптского календаря, соответствует февралю.
Стих о престоле — один из наиболее часто повторяемых стихов Корана, которому приписывается охраняющая сила.
Хиджаз и нишаз — названия ладов в арабской музыке, на которые настраивается лютня.
Кускуссу — сладкое блюдо.
Харим — женская половина дома.
Джубба — верхняя одежда с широкими рукавами.
Миллим — мелкая монета.
Поговорка.
Игра слов: «дабабир» — звездочки, «сарасир» — кузнечики.
Мустафа аль-Манфалути (ум. в 1924 г.) — критик, публицист и переводчик «Магдалина», или «Под сенью олив», — вольное переложение романа Альфонса Карра «Под липами».
Бахр аль-Газаль — мудирийя (провинция) в Судане.
Кантар — около 45 кг.
Баттав — деревенский кукурузный хлеб.
Хатыб (или имам) — мусульманский проповедник.
То есть европейцев.
Берберы — североафриканская народность.
Кааба — мусульманская святыня, священный камень, находящийся перед храмом в Мекке.
Юх! — укоризненное восклицание.
Биргас — род воинственной игры, участники которой, скача на конях, стараются ударить друг друга палкой.
Хамсин — период в 50 дней, приходящийся на апрель и май. В это время в Египте дуют горячие южные ветры.
Нурия — примитивное оросительное колесо.
Колоквинт — овощ с очень горьким вкусом.
Мудир — наместник округа.
Курейш — домашний кисловатый сыр.
Обычная формула благодарности.
Шамполлион — известный египтолог, раскрывший тайну иероглифов.
Хуфу (Хеопс) — египетский фараон, живший около 2700 г. до н. э. При нем построена самая высокая пирамида.
Ас-Саид — Верхний Египет, провинция с очень жарким климатом.
«Я-Син» — название XXXVI суры (главы) Корана.
Маркез — район, а также его административный центр.
Гафир — стражник.
Омда — деревенский староста.
Мамур — начальник районного управления полиции.
Галабие — длинная рубаха.
Феддан — мера земельной площади, равная 0,44 га. Здесь и дальше стихи в переводе А. Городецкой.
Джильбаб — вид деревенский рубахи.
Бунн — кофе в зернах.
Бек — господин.
Рим — по-арабски: газель.
Согласно верованию мусульман, дорога, ведущая в рай, очень узка, как лезвие меча.
В Египте следователь на суде является представителем прокуратуры.
Женщина не поняла литературного слова джумхур (публика) и решила, что это имя мужчины.
Аба — шерстяной плащ.
Шейх — в данном случае обращение в знак уважения.
Бинту — денежная единица.
Поговорка, означающая «ни в чем не заинтересован».
Аль-Фатиха — первая сура Корана; читается при заключении брака.
Искаженное «автомобиль».
Реал — крупная денежная единица.
Алиф, ба — первая и вторая буквы арабского алфавита. Идиоматическое выражение, обозначающее: «От начала до конца».
Устаз — вежливая форма обращения.
В арабских странах полы в домах асфальтированы или выложены плитами.
Дарданеллы — пролив, соединяющий Мраморное и Средиземное моря. В первую мировую войну на Дарданеллах происходили ожесточенные сражения между турецкими и английскими войсками.
Нарды — игра, распространенная на Востоке.
Курабие — печенье.
Хаджи — мусульманин, совершивший «хадж», паломничество в Мекку.
Шадуф — примитивное приспособление для подъема воды, похожее на наш «журавль».
Тарифа — мелкая монета.
Недозволенные вещи — то есть вещи, подлежащие конфискации, как незаконно присвоенные.
Верблюжий корпус — войсковая единица египетской армии.
В арабских странах дома с плоской крышей; по вечерам на крыше отдыхают, иногда даже спят.
Усфур — по-арабски воробей.
Тарбуш — головной убор, феска.
Сакия — колесо оросительного приспособления.
Маляс — женская одежда.
Наполеоновский кодекс законов был принят за основу почти всех кодексов других стран.
До сих пор во многих провинциях арабских стран отсутствует квалифицированная медицинская помощь. Санитарный цирюльник как официальное лицо констатирует смерть.
Азгариот — ученик аль-Азгара — высшего духовного учебного заведения в Египте.
Мудир — губернатор провинции.
Ифрит — злой дух.
Тутанхамон — один из египетских фараонов, чья гробница находится близ Каира.
Муэдзин — духовное лицо, заключающее браки.
Шариат — мусульманское религиозное законодательство — свод религиозных и бытовых правил, основанных на Коране. Кроме гражданского суда, в Египте существует шариатский суд.
Джубба — верхняя одежда с широкими рукавами.
Инбир — прохладительный напиток, инбирное пиво.
Кааба — мусульманская святыня-храм, находящийся в Мекке.
Феллахи фесок не носят.
Мон шер — мой дорогой (
Рамадан — девятый месяц мусульманского лунного года, месяц поста.
Сухур — время перед рассветом, когда мусульмане в последний раз перед наступлением дневного поста в месяце рамадана могут принимать пищу. Здесь имеется в виду завтрак перед рассветом.
Мухалябийя — молочный кисель.
Асфиксия — удушье.
Хатыб — проповедник у мусульман.
Кейля — мера сыпучих тел, равная 16,5 литра.
Танта — город в Египте, расположенный недалеко от Каира.
Аль-Бадави — один из мусульманских святых, покровитель города Танта.
Аль-Муски, Аль-Азбекия, Шубра, Аль-Халифа, Ситт Зейнаб — названия районов Каира.
Аз-Замалик — фешенебельный район в Каире.
Фашн — городок в Верхнем Египте.
Тама, Манфалут — небольшие города в Египте.
Игра слов: халвой называют и взятку и сладости.
Игра слов: луна — по-арабски «камар».