Косматый пылающий диск Ближайшей стремительно погружался в жёлто-красные зазубрины горизонта. Вместе с ней ныряли за скалы яркие точки звёзд. Процедура заката заняла не больше полминуты. Некоторое время ещё отражал свет неподвижно висевший в высоте корпус звездолёта. Но вот и он растворился в чёрной пустоте.

— Смотри-ка, Сандри, — не оглядываясь, кивнул Новак, — а вон Солнце. Чуть ниже «Фотона-2», видишь?

— Вижу…

Некоторое время они следили за неяркой желтоватой звёздочкой, быстро плывшей через иллюминатор. В кабине разведочной ракеты было темно, и хотелось молчать.

Щёлкнул короткий звук, осветился экран. На нём возникло возбуждённое лицо Патрика Лоу, дежурившего в звездолёте.

— Капитан! Они снова что-то передавали о нас… Удалось записать. Передаю вам через замедлитель.

…Экран несколько раз мигнул. Появились расплывчатые дрожащие линии, затем стали возникать и исчезать быстрые, как вспышки, изображения. Антон Новак и Сандро Рид затаили дыхание, всматриваясь.

Вот их разведочная ракета, медленно падающая в магнитном поле на поверхность Странной планеты…

Вот два человека, приникшие к скалам в нелепо напряжённых позах… Мелькнули какие-то упрощённые и непонятные, вероятно символические, изображения.

Затем (Новак вздрогнул от неожиданности) из экрана к нему приблизилось его же продолговатое лицо, перекошенное гримасой. Лицо смешно вытянулось, потом сократилось, как мяч, на который наступили ногой. Сандро фыркнул.

— Это вчера, когда их «ракета» пикировала прямо на меня, — пробормотал Новак. — Я поднял голову… Ага, вот и ты!

Да, это была голова Сандро Рида, накрытая прозрачным колпаком скафандра. Черты лица были карикатурно искажены… Затем появилась целая группа: Максим Лихо, Патрик Лоу и Юлий Торрена, — они, сильно наклонившись вперёд и вбок, передвигались по поверхности планеты… Снова замелькали символы. За ними из экрана вылетела «ракетка» — были отчётливо видны четыре острых выступа на носу, частые ребристые полосы вдоль сигарообразного фюзеляжа, заканчивавшегося тремя плоскими отростками, похожими на стабилизатор бомбы крупного калибра… «Ракетка» исчезла. Вместо неё на экране появилось сосредоточенное лицо Ло Вея с внимательно суженными глазами и растрепавшимися над лбом прямыми жёсткими прядями.

Затем экран погас.

— Ло Вей ведь не опускался на планету! — воскликнул Сандро. — Как же?..

— Значит, они наблюдают и за звездолётом. Ло не раз выходил наружу, проверял рефлекторы.

— Наблюдают… — хмуро проворчал Сандро. — Что же они сами не покажутся? Боятся нас, что ли? Где они? Какие они? Почему в этих видеосообщениях они никогда не показывают себя? Только «ракетки»… Скажи, Анти, вы и в первую экспедицию не видели их?

— Нет. Были только «ракетки». Впрочем, тогда эти летательные аппараты больше походили на скоростные самолёты, чем на ракеты. У них были крылья, и летали они, опираясь на атмосферу… Д-да, тогда была атмосфера преимущественно из инертных газов. Были красивые переливчатые красно-зелёные закаты и восходы Ближайшей. Куда могла деться атмосфера за какие-то 20 лет, ума не приложу!

— Инертные газы? Гм, они не могли соединиться с почвой… Скажи, а тот раз вы не пробовали посадить или сбить эти «ракетки», а?

Новак помолчал, сказал глухо:

— Пробовали… Из-за этой затеи погибли Пётр Славский и Анна. Они поднялись на вертолёте, чтобы развесить металлическую сеть. «Ракетки» разбили винт вертолёта…

— Антон… — Сандро помедлил, — скажи: ты очень любил её? Анну? — Новак пошевелился в темноте, но ничего не ответил. Сандро смутился: — Извини, Анти, я глупо спросил… Я ведь ещё никого не любил, понимаешь?

В этот момент полуторачасовая ночь кончилась.

Ближайшая выскочила из-за горизонта. Через иллюминатор на противоположной стенке в кабину хлынул прожекторный сноп света. Он резкими, без полутонов контурами изваял из темноты две сидящие в креслах фигуры. Одна — массивная, с крепко посаженной, задумчиво наклонённой головой; седые волосы сверкали крупными мраморными завитками; глаза запали в чёрные тени от надбровий. Вторая — по-юношески стройная — откинулась в кресле; линии света ясно очертили профиль: крутой лоб, тонкий нос со слабой горбинкой, мягкие черты губ и подбородка. Резкие лучи высекли из тьмы часть пульта с приборами, стойку с полупрозрачными нескладными фигурами, низ обшитой кожей стены.

Скалы снаружи загорелись разноцветным сверканием. Новак тряхнул головой, встал:

— Пора, Малыш! Собирайся, пойдём собирать минералы. — Он легко разворошил чёрные кудри на голове Сандро, — Эх, ты! Разве можно любить «не очень»?

Планета вращалась вокруг своей оси так стремительно, что у экватора центробежная сила почти уравновешивала тяготение. В средних широтах, где совершила посадку разведочная ракета, это вызывало своеобразный гравитационный эффект: стоять на поверхности планеты можно было, только наклонясь градусов под пятьдесят в сторону полюса… Новак и Рид карабкались по скалистой равнине, вздыбившейся до горизонта сплошной каменной стеной. При неловких прыжках с камня на камень в сумках перекатывались отбитые образцы пород.

В колпаке Новака мигнул вызов звездолёта.

— Капитан! — послышался певучий голос Ло Вея. — Вы слышите меня? У нас возникла идея… Вы слышите?

— Слышу. Так что же?

— На волнах, на которых мы принимали передачи этих существ, отправить свою видеоинформацию. Возможно, это поможет наладить контакт с ними.

— Дельно. Что вы намереваетесь передать?

— О солнечной системе, о её месте во вселенной, о Земле, о людях Земли, о наших сооружениях, о научных исследованиях… Торрена предлагает показать им наше искусство. Конечно, придётся передавать всё в сильно ускоренном ритме, иначе они не воспримут.

— Так… — Новак в раздумье остановился, ухватившись за край скалы. — Информацию о солнечной системе и о её координатах передавать не следует. Остальное попробуйте.

— Почему, Антон? — вмешался в разговор Сандро. — Нужно же сообщить им, откуда мы взялись!

— Нет, не нужно, — отрезал Новак. — Мы ещё не знаем, кто они такие… Ло Вей, об искусстве тоже, пожалуй, не стоит передавать. Не поймут…

— Хорошо, капитан. У меня всё. Буду монтировать кинограмму.

Ло Вей отключился. Некоторое время они молча пробирались по наклонной скалистой пустыне. Звёзды были и вверху, и под ногами — бесконечная звёздная пропасть, за каменистую стену которой они цеплялись.

Звёзды перемещались так ощутимо быстро, что это вызывало головокружение. Длинный сверкающий корпус «Фотона-2», неподвижно висевший в вышине на незримой привязи тяготения, казался единственной надёжной точкой в пространстве.

Новак оглянулся на Сандро, увидел капельки пота на его лице.

— Отдохнём, Малыш. — Он попрочнее упёрся в обломок скалы, сел, откинулся.

— Уф-ф! Воистину Странная планета. Где «верх», где «низ»? Не разберёшь… — Сандро засмеялся, опустился рядом, начал устраиваться поудобнее, но замер.

— Антон, смотри, «ракетки»! На северо-западе…

Новак поднял голову.

— Вижу.

Высоко в звёздной пустоте появились три маленькие серебристо сверкающие капли. Их движение было похоже на огромные плавные прыжки: они то падали к поверхности планеты, то, не долетев, снова резко взмывали вверх и вперёд. «Ракетки» описывали круг.

— И всё-таки в «ракетках» нет живых существ, — как бы продолжая давний спор, сказал Сандро. — Никакое живое существо, кроме разве бактерий, не в состоянии перенести такие ускорения. Смотри, что делает!

Одна «ракетка» отделилась от остальных, улетавших за горизонт, и мчалась теперь над ними бесшумной серебристой тенью. Вот она внезапно, будто ударившись о невидимую преграду, остановилась и повисла в пространстве; начала падать со всё возрастающей скоростью на острые зубья скал… Потом произошло нечто, похожее на бесшумный выстрел: «ракетка» мгновенно взмыла в высоту, описала там петлю и снова начала падать.

— Похоже, что она ищет нас…

— Да, похоже. — Новак движением головы нажал кнопку вызова звездолёта. — «Фотон-2»! «Фотон-2»!

— Зачем?! — схватился Сандро. — Она нас запеленгует!

— Ничего. Мы сейчас проделаем с ней небольшой опыт… «Фотон-2»!

— Слышу вас, капитан!

— Патрик? Включите систему радиопомех, держите нас под её прицелом. По моему сигналу пошлёте луч на нас.

— Хорошо.

…«Ракетка» пикировала прямо на них — беззвучно и ослепительно, как молния перед ударом грома.

Сердца Сандро и Антона сжались в тоске. Серебристая капля вырастала так стремительно, что глаза не успевали улавливать подробности. Но вот в неуловимое мгновенье, оставшееся ей, чтобы не врезаться в камни, она затормозила и повисла в пустоте. От огромного удара магнитного поля искривились горизонт и силуэты скал, раскалились добела и тотчас остыли какие-то металлические осколки. «Ракетка» кувыркнулась и взмыла вверх. Сандро и Антон одновременно выдохнули воздух из лёгких.

— Патрик! — снова радировал Новак. — Переключите систему помех на автоматическое управление от моих биотоков. Иначе ничего не выйдет… И включите максимальную энергию луча.

— Готово! — тотчас доложили из звездолёта.

…Тёмно-серые с отливом синевы стены дождя над степью кто-то раскалывал ослепительно белыми извилистыми трещинами молний. Пятилетний мальчуган бежал босиком по скользкой траве, по жидкой грязи, по лужам, кричал и не слышал собственного голоса среди непрерывного грохота бури. Но вот совсем рядом дождь, стегавший косыми струями по лицу и плечам, проколола слепящая сине-белая точка — молния, направленная прямо в него! В нестерпимом ужасе мальчик шлёпнулся в грязь и зажмурился…

Это воспоминание из далёкого детства прошло перед глазами Новака, когда «ракетка» пикировала на них второй раз. Ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы сосредоточиться. «Не пропустить нужного мгновенья… не заспешить». Теперь он уже не думал, а рассчитывал — хладнокровно и непреложно, как автомат. «Ракетка» была уже в нескольких десятках метров над скалами, сейчас она должна начать магнитное торможение… Сознание Новака материализова-лось в одной непроизнесенной команде мозга: «Луч!» …Система помех ответила сразу. Навстречу «ракетке» метнулся мощный хаос радиоволн. На ничтожную долю секунды она потеряла управление — и с огромной скоростью врезалась в камни. Без звука содрогнулась почва. Сверкнув в пологих лучах заходящей Ближайшей, метнулись во все стороны осколки «ракетки» и, смешиваясь с лавиной камней, устремились «вниз», в сторону экватора.

Новак вскочил так стремительно, что едва не потерял равновесия.

— Скорее! — бросил он Сандро. — До темноты нужно успеть найти хоть несколько кусков!

Эту скоротечную ночь Новак и Рид провели в экспресс-лаборатории разведочной ракеты. Новак рассматривал поверхность подобранных осколков «ракетки» в микроскоп, водил по ним остриём электрического щупа, записывал показания осциллографов. Сандро сперва помогал ему — сделал пробный химический анализ вещества «ракетки»; но потом, сморенный усталостью, задремал в мягком кресле.

Антон снова и снова глядел в микроскоп на неровные блестящие сколы, веря и пугаясь оформлявшейся в мозгу догадки. Коричневые шестигранные ячейки, сплетённые в причудливую мозаику; сверкающие прослойки белого металла, оборванные извилистые жилки-проволочки, жёлтые прозрачные кристаллики… Когда ослепительная Ближайшая снова взлетела в чёрное небо, Новак поднял воспалённые, покрасневшие от напряжённого всматривания глаза на дремавшего Рида, осторожно тронул его за плечо:

— Знаешь, Сандри, мы с тобой убили живое существо. Причём гораздо более высокоорганизованное, чем мы, люди.

— Как? — Сандро широко раскрыл глаза. — Неужели в «ракетке»?..

— Нет, не в «ракетке», — перебил вопрос Новак. — Не в «ракетке», а, гм, нам следовало догадаться об этом раньше, — а сами «ракетки» — живые существа. И никаких иных на этой планете, вероятно, нет…

По стеклу иллюминатора быстро, как светлячки, ползли звёзды. Сверкали, нагромождаясь к полюсу в гористую стену, скалы. Невысоко над ними вылетела из-за горизонта «ракетка» и помчалась «вниз» пологими многокилометровыми прыжками.

— Почему «мы с тобой убили»?.. — тихо и неуверенно пробормотал, глядя в сторону, Сандро. — Ведь я же и не знал, что ты сделаешь это…

Новак удивлённо посмотрел на него, но промолчал.

…Земля была такой, какой её видят возвращающиеся из экспедиций астронавты: большой шар, окутанный голубой дымкой атмосферы, сквозь которую смутно обозначаются зелёные и пёстрые пятна континентов и островов среди сине-серой глади океана; белые шапки льдов на полюсах и, будто продолжение их, белые пятнышки туч. Контуры материков расширялись, разбивались на множество линий и становились осязаемо чёткими. Вот уже горизонт опрокинулся чашей с зыбкими туманными краями. Внизу стремительно проносятся массивы лесов, расчерченные голубыми полосами каналов и тонкими серыми линиями дорог; скопления игрушечно маленьких зданий, большие жёлтые квадраты пшеничных полей, обрывающийся скалами берег и — море, море без конца и края, играющее сине-зелёными валами сверкающей под солнцем воды.

…Теперь Ло Вей и Патрик Лоу мчались по улицам Астрограда — мимо куполов и стометровых мачт Радионавигационной Станции, мимо сияющих пластмассовой отделкой и стеклом жилых домов, мимо гигантских ангаров, где собирали новые ракеты. Всюду было много людей. Они работали в ангарах, шли по улицам, играли в мяч на площадках парка, купались в больших бассейнах. Рослые, великолепно сложённые, в простых одеждах, с весёлыми или сосредоточенными лицами, они были красивы. Эта красота лиц, тел и движений не была нечаянным даром природы, щедрой к одним и немилостивой к другим, — она пришла к людям как результат сытой, чистой, одухотворённой трудом и творчеством жизни многих поколений… Шли, обнявшись, девушки по краю улицы и пели. Под развесистым темнолистым дубом сосредоточенно возились в песке дети.

…Город кончился, стали видны заслонённые домами скалы. Ло и Патрик мчались к космодрому, к жерлу 500-километровой электромагнитной пушки, нацеленной в космос. Они поднялись на высоту и сейчас видели целиком блестящую металлическую нить, ровно протянувшуюся от Астрограда к высочайшей вершине Гималаев — Джомолунгма. Вот из жерла пушки в разреженное тёмно-синее пространство серебристой стрелой вылетела сцепленная вереница грузовых ракет…

Экран погас — кинограмма кончилась. Ло Вей и Патрик Лоу молча сидели в затемнённой кабине звездолёта, боясь словом спугнуть ощущение Земли.

В напряжённой работе, под непрерывным потоком необычных впечатлений астронавты мало думали о Земле. Они сознательно отвыкали от неё. Но сейчас она позвала их — и они почувствовали тоску… Нет, никаким кондиционированием воздуха не заменить терпкий запах смолистой хвои и нагретых солнцем трав; никакие миллиарды космических километров, пройденных с околосветовой скоростью, не заменят улицу, по которой можно идти и просто так улыбаться встречным; никогда мудро рассчитанная красота приборов и машин не вытеснит из сердца человека расточительной, буйной и нежной, яркой, тонкой и грозной красы земной природы…

— Как там мой сынишка? — тихо сказал Патрик. — Когда я вернусь, он будет совсем взрослым.

— Оставь об этом, — сказал Ло, сердясь и на себя и на товарища. — Как ты думаешь, хватит для них?

— Да, пожалуй… — Патрик вздохнул напоследок и встал. — Интересно, почему капитан не разрешил показать звёздные координаты Солнечной? Всё в порядке, Ло, можешь передавать.

То, что при просмотре продолжалось полчаса, в ускоренной телепередаче заняло две с небольшим минуты. Многосторонние дипольные антенны «Фотона-2» распространили электромагнитные лучи во все стороны планеты. Ло Вей по многим наблюдениям знал, насколько быстрее счёт времени у существ Странной планеты: чтобы улавливать их видеоинформацию, приходилось применять экраны с послесвечением, затягивавшие вспышки изображений на доли секунды. Он несколько раз повторил передачу кинограммы, потом переключил все видеофоны на приём и стал ждать.

В радиокабине было тихо и сумеречно. Восемь телеэкранов слабо мерцали от помех. На стене светились два циферблата: земные часы, отсчитывавшие с учётом релятивистских поправок время Земли, и часы звездолёта. Сейчас они шли вровень… Прошло десять минут, а на экранах не появлялось никаких изображений. Пол кабины вдруг мягко дрогнул, будто уходя из-под ног. Ло Вей взглянул на часы: ну да, это электромагнитная катапульта «Фотона-2» приняла разведочную ракету с Новаком и Ридом.

…На крайнем левом экране вспыхнуло и пропало смутное изображение. Ло Вей насторожился, включил запись. Изображение мелькнуло снова, на этот раз яснее: два человека в скафандрах, прижавшиеся к скалам, повисшая над ними «ракетка», потом символы. «Ага, это они сообщают о „ракетке“, которая разбилась!» Экран потемнел. Немного подождав, Ло Вей выключил запись.

Всё последующее произошло ровно за те доли секунды, которые потребовались пальцам Ло Вея, чтобы перебросить рычажок записи на «выключено» и тотчас же снова на «включено». Естественно, что на ленте записи ничего не зафиксировалось, и в последовавших некоторое время спустя событиях действия Ло Вея определялись лишь тем, что он смог увидеть глазами… Одновременно засветились два средних экрана.

Изображения чередовались: было похоже, что двое существ переговариваются между собой. На левом вспыхнул упрощённый, без деталей, почти символический силует звездолёта. На правом в ответ замелькали отрывочные кадры кинограммы: застывшие волны моря, улица Астрограда, лица людей, горы, ракеты, вылетающие из жерла электромагнитной пушки. Из-за послесвечения экрана изображения накладывались друг на друга, сливались в причудливые переплетения светящихся контуров; Ло Вей различал их только потому, что знал, что это такое… Второй экран ответил несколькими непонятными символами. Первый показал звездолёт (на этот раз детально): из кормовых дюз вылетели столбы пламени. На втором появилось чёткое изображение улицы Астрограда возле Радионавигационной Станции; вспыхнув, оно сразу же начало блекнуть: потемнело голубое небо, растворились мачты и купола Станции, дома и деревья. Но прежде чем полностью исчезли земные очертания, через экран промчалась стайка «ракеток»…

Оба экрана погасли — «разговор» двух существ закончился раньше, чем Ло включил запись. Он недоуменно размышлял над последними вспышками изображений. Что это было? Наложение изображений? Мне показалось, что одна из «ракеток» в своём полёте обогнула контуры купола Радионавигационной Станции… Показалось? Или… И потом: кажется, предметы исчезали не так, как это бывает при угасании экрана.

Сперва — яркое небо, потом — более тёмные деревья и здания. Должно быть, наоборот… Померещилось? Или — что они имели в виду? Ло Вей прождал ещё несколько часов, но ничего больше не увидел.

— …Да, мы столкнулись здесь с кристаллической жизнью. Именно столкнулись, потому что не были подготовлены к этой встрече. Слишком долго на Земле господствовало мнение, что возможна лишь органическая жизнь, что высшим проявлением жизни является человек; что, когда нам доведётся встретиться с разумными существами в других мирах, то они будут отличаться от нас весьма незначительно, скажем, формой ушей или размерами черепа! Наиболее радикальные умы допускали, что возможна высокоорганизованная жизнь на основе других химических элементов: германия или кремния вместо углерода, фтора или хлора вместо кислорода. Все предшествующие экспедиции не могли ни подкрепить, ни опровергнуть это мнение, так как человеку не удалось обнаружить достаточно сложную жизнь ни на планетах солнечной системы, ни в иных мирах… И когда мы второй раз отправлялись сюда, на Странную планету, чтобы установить связь с какими-то «невидимыми», но, несомненно, разумными существами, то мы представляли их себе подобными…

Перед отлётом экипаж «Фотона-2» собрался в общем зале, чтобы обсудить результаты экспедиции.

О сделанном докладывали кратко, не вдаваясь в глубокий анализ: впереди было четыре года пути, по необходимости отведённые для тщательной обработки всех данных, собранных за два месяца работы на Странной планете, для расчётов, споров и размышлений, в результате которых на Землю будут принесены ясные и точные знания.

Сандро Рид — самый молодой из всех — перечислил геологические находки и наблюдения, собранные на планете. Максим Лихо — немолодой, рыжеволосый гигант с простодушными синими глазами, товарищ Новака по первой экспедиции, — сообщил об открытии неизвестных ранее частиц материи в излучении Ближайшей. Ло Вей скупо рассказал о записях видеоизлучения «ракеток» и о наблюдениях за способом их движения в пустоте, которые они проводили вдвоём с Патриком Лоу. Худощавый смуглый брюнет с горячими глазами Юлий Торрена увлёкся было, рассказывая о наблюдении новых гравитационных и магнитных эффектов, связанных с быстрым вращением Странной планеты, но его деликатно остановили.

Новак докладывал последним:

— Нам пришлось долго наблюдать, чтобы увидеть очевидное: эти «летательные аппараты», эти «ракетки» есть живые существа, населяющие Странную планету… Странная планета — странная жизнь. По-видимому, она сродни не нам, а скорее тому, что создано руками и умом человека: электрическим двигателям, фотоэлементам, ракетам, электронным математическим машинам, собранным на кристаллических приборах, и так далее.

Новак в раздумье помолчал, потом продолжал:

— Очень приблизительно я объясняю себе различие между нами и ними так: мы — растворы, они — кристаллы. Мы «собраны» природой из клеток, которые являются не чем иным, как весьма сложным раствором различных веществ и соединений в воде. Наша жизнь основана на воде, наши ткани на две трети состоят из неё. Они, «ракетки», состоят из различных сложных и простых кристаллов — металлических, полупроводниковых и диэлектрических.

— И в этом всё дело. Как вы знаете, в растворах элементарным носителем энергии является ион. В кристаллах носители энергии — электроны. И всё непреодолимое различие между нашей, органической, и их, кристаллической, жизнью определяется простым физическим фактом: при равных электрических зарядах ионы обладают в тысячи, в десятки и даже в сотни тысяч раз большей массой, чем электроны… В нас все жизненные процессы — и нервные, и мышечные — происходят благодаря перемещению и изменению энергии ионов и нейтральных молекул, благодаря обмену веществ. В них нет обмена веществ — только обмен электронной энергии. Мы усваиваем энергию весьма окольным химическим путём: разлагая и окисляя пищу. «Ракетки» могут питаться непосредственно светом и теплом, как кристаллические термо- и фотоэлементы. Так они могут сосредоточивать в себе огромную энергию и развивать поистине космические скорости движения…

— Но главное различие не в скоростях движения, а в скоростях внутренних процессов. В нашем теле любой элементарный процесс связан с перемещением тяжеловесных ионов и молекул, попросту говоря — с переносом вещества. Поэтому ничто в нас не может проистекать со скоростью, большей скорости распространения звука в воде. Скорость электронных процессов в «ракетках» ограничена лишь скоростью света. У них и счёт времени иной, и представление о мире иное.

— Всё то, чего человек достиг после тысячелетий труда и поисков, естественным образом вошло в организмы «ракеток». Электромагнитное движение, телевидение, космические скорости, радиолокация, представления об относительности пространства и времени… Только что Ло Вей сообщил, что они с Патриком установили невероятный факт: «ракетки» в своём движении учитывают поправки теории относительности. А ведь это объясняется просто. Кристаллические существа движутся со скоростью до 20 км/сек, отсчёт времени у них также в десятки тысяч раз более точный, чем у человека. Поэтому в своём обычном движении они «чувствуют» то, что мы, люди, едва можем себе представить, — изменение ритма времени, искривление пространства, возрастание массы. Вероятно, вот так же они «чувствуют» волновые свойства частиц микромира. Так же они «чувствуют» и многое, от чего нас, людей, отделяют десятилетия научных исследований…

Новак замолк и сел. Тотчас вскочил Торрена, рукой откинул волосы:

— Антон, какая же это «жизнь» без обмена веществ? Можно ли это считать жизнью?

— Почему же нет? — пожал плечами Новак. — Они движутся, развиваются, обмениваются информацией.

— Но как развиваются? Как образовалась кристаллическая жизнь? Как размножаются эти «ракетки»?

Новак улыбнулся:

— Ты бы ещё спросил: есть ли у них семья и любовь! Не знаю. Мы слишком мало знаем о них.

— Кристаллические существа… — в раздумье повторил Сандро и оглядел окружающих. Глаза и щёки его горели. — Подумать только — за минуту они могут придумать больше, чем я за месяц! Целый водопад мыслей, и каких мыслей… Хотел бы я побыть «ракеткой» хоть несколько часов.

— Подождите, Антон, — сказал Патрик Лоу. — Если это жизнь и, как вы утверждаете, разумная жизнь, то она должна быть созидательной. Где же то, что они создали? Ведь планета имеет дикий вид.

— Я думал об этом, — кивнул капитан. — Всё объясняется чрезвычайно просто: им — кристаллическим существам — не нужно это. Им не нужны здания и дороги, машины и приборы, потому что они сами мощнее и быстрее самых сильных машин: совершеннее и чувствительнее самых сложных приборов. Они не проходили стадию машинной цивилизации и не будут её проходить. Вместо того чтобы создавать и совершенствовать машины и приборы, они развиваются сами… В прошлую экспедицию мы видели не «ракетки», а «самолётики» — так они изменились за двадцать лет.

— Но можно ли считать их разумными существами, если нет никаких следов их коллективной работы? — возразил Лоу. — Может быть, это ещё кристаллические «звери», а?

— Есть! — Новак хлопнул по поручню кресла. — Есть следы! Правда, вряд ли это можно назвать созиданием… Я имею в виду исчезновение атмосферы Странной планеты. По-видимому, атмосфера мешала им летать, мешала увеличивать скорости. «Ракетки» уничтожили её — вот и всё…

Лоу не хотел сдаваться:

— Если они разумные существа, то почему они не общаются с нами? Почему «ракетки» ничего не ответили на кинограмму?

— Видите ли, Патрик… — Новак несколько секунд помолчал, обдумывая ответ. — Боюсь, что им понять нас ещё несравненно труднее, чем нам их. Стремительность мышления и движения «ракеток» так огромна, что наблюдать за нами им было труднее, чем нам увидеть рост дерева. Помните, чтобы внимательно рассмотреть нас, «ракетки» пикировали?.. Кто знает, не принимают ли они за живые существа наш звездолёт и разведочную ракетку, а не нас самих?

Максим Лихо сквозь прозрачную часть пола смотрел на Странную планету. То место её, над которым висел звездолёт, уходило в ночь. Извилистая, размытая рельефом граница света и тени захватывала всё большую и большую часть планеты, и она без остатка исчезала в чёрном пространстве. Только последние искорки — отражения от вершин самых высоких скал — ещё теплились некоторое время. Дневная часть, играя резкими переливами света, уплывала назад.

Максим поднял голову:

— Послушай, Антон. Если ты догадывался, что «ракетки» — разумные существа, то зачем же ты… не знаю, как и сказать: разрушил, что ли, — словом, сбил эту «ракетку»? Не нужно было этого делать.

Новак недоуменно поднял брови:

— Но… догадку следовало проверить. Иначе мы улетели бы, так ничего и не поняв. И потом, ты помнишь первую экспедицию? Они с нами тоже не церемонились.

— Да ведь тогда были совсем не те «ракетки», что сейчас. Если следовать твоей гипотезе, то они так же отличались от нынешних, как мы отличаемся от питекантропов. Они развиваются с неслыханной стремительностью! Убить существо мыслящее, возможно, обладающее большим разумом, чем наш… нет, этого нельзя было делать. Что они подумают о нас, людях Земли? — Максим Лихо покачал головой и упрямо повторил: — Этого не следовало делать.

Остальные молчали. Новак поднялся с кресла:

— Понятное дело: трудно сразу осмыслить всё это. Ну что ж, впереди у нас немало времени… Совещание закончено. Сейчас, — голос его приобрёл металлический оттенок, — всем готовиться к старту!

Новак ошибся: времени для размышлений оказалось немного.

…Первым заметил корабль «ракеток» Сандро Рид. «Фотон-2», набирая скорость, уже десятые сутки огибал Ближайшую и выходил на расчётную инерционную траекторию. Члены экипажа, прикованные к сиденьям 4-кратной перегрузкой, тяготились от вынужденного безделья и неподвижности. Сандро выбрал себе хорошее место — обсерваторию — и наблюдал за созвездиями. Он и заметил какое-то тело, частично затемнявшее собою уменьшающийся диск Ближайшей. «Фотон-2» набрал уже более 40 000 км/сек, но тело не отставало, а, наоборот, приближалось. Слепящие вспышки антигелия, сгоревшего в дюзах, мешали как следует рассмотреть форму тела.

Сандро вызвал рубку управления:

— Антон! Нужно остановить двигатели.

— В чём дело? — на экране было видно, как Новак от изумления даже попытался подняться в кресле.

— За нами летит какое-то тело…

При выключении двигателей автоматически заработали два центробежных маховика — на носу и в корме звездолёта. Они создавали противовращение огромной массы «Фотона-2» со скоростью десять оборотов в минуту: этого было достаточно, чтобы создать в жилой и рабочей частях звездолёта нормальное центростремительное тяготение.

Небо за кормой казалось конусом из тонких светящихся окружностей, стремительно прочерчиваемых звёздами. Диск Ближайшей описывал яркое огненное колесо. В этой головокружительно вращающейся вселенной трудно было что-либо разобрать. Новаку пришлось переключить маховики на обратный ход, чтобы остановить вращение звездолёта. Через полчаса небо приняло нормальный вид.

Пожалуй, это нельзя было назвать «кораблём».

Скорее, это был плотный рой из нескольких тысяч «ракеток». Сходство дополнялось ещё и тем, что «ракетки» двигались внутри роя, принимавшего то форму шара, то вытягивавшегося в эллипсоид. Изнутри роя исходило яркое переменное свечение. Была ритмическая связь между изменениями яркости свечения, колебаниями форм роя и его движением. Похоже было, что какое-то центральное ядро вспышками-импульсами толкало рой вперёд, растягивая его в эллипсоид. Потом «ракетки» снова стягивались в шар. Все собрались в обсерватории и молча наблюдали за приближением роя «ракеток». С каждым импульсом он вырастал в размерах.

— Интересно, как они движутся? — задумчиво проговорил Максим Лихо.

— Капитан, они догоняют нас! — всегда невозмутимый и сдержанный Ло Вей казался встревоженным. — Осталось десять-двенадцать тысяч километров… Не пора ли включить двигатели?

— Подождём ещё, — не отрывая глаз от окуляра, ответил Новак.

…Когда между «Фотоном-2» и роем осталось не более тысячи километров, свечение в рое вдруг прекратилось, и он стал невидим в чёрной пустоте космоса. Сандро включил радиотелескоп: на экране возник висящий в пространстве шар «ракеток».

— Кажется, они не собираются на нас нападать, — облегчённо вздохнул Торрена.

— Разумеется! Они прекрасно могли это сделать на Странной планете… «Ракетки» собираются лететь за нами в солнечную систему, вот что! — Новак требовательно оглядел собравшихся. — Что вы думаете по этому поводу?

— Вот здорово! — Сандро был в восторге. — Познакомить людей с этими кристаллическими существами… Установить с ними взаимопонимание, творческое сотрудничество. Какие колоссальные сдвиги в сознании людей, какие изменения в их истории, а?

— В распоряжение «ракеток» можно было бы предоставить Меркурий, — деловито добавил Максим Лихо. — Там условия сходны со Странной планетой. Пусть обоснуют там колонию… Я знаю, что тебя беспокоит, Антон. — Максим прямо посмотрел на капитана, качнул головой: — Напрасно. Человечество достаточно сильно, чтобы справиться с ними в случае чего. Но я не верю, что дело дойдёт до конфликта. Мыслящие существа всегда найдут способ понять друг друга…

Антон Новак стиснул челюсти, но, ничего не ответив ему, повернулся к Торрене:

— Ты, Юлий?

— Нужно тщательно изучить, как движется рой. — В чёрных глазах Торрены светилось любопытство учёного. — Нет замкнутой конструкции, судя по всему, нет антивещества, а они уже достигли скорости 40 000 км/сек. Интересно, смогут ли они достичь околосветовых скоростей?

— Ло Вей?

Этот ответил не сразу:

— Они не хотели с нами общаться, не попытались хоть как-то сообщить нам, что будут лететь за нами… Меня настораживает это. Я не верю, что они не смогли передать информацию.

— Вы что думаете, Патрик?

— Откровенно говоря, мне нравится идея: привести их на Землю. Вот и всё… А ваше мнение, капитан?

— Моё мнение… — Новак оглядел всех и сказал, чеканя каждое слово: — Нам следует любыми путями отделаться от них.

Новак и Ло Вей, выбиваясь из сил, тащили по коридору к входной камере электромагнитной катапульты контейнер со сжатым антигелием. Огромная масса этого небольшого цилиндрика из ядерного материала при каждом толчке вырывалась из рук, при неверном шаге заносила в сторону, стремилась раздавить хрупкое человеческое тело о стену. «Фотон-2» летел с околосветовой скоростью — сказывался эффект возрастания масс. От непосильного напряжения бешено колотилось сердце, дрожали руки.

Из-за наглухо запертой двери общего зала в коридор нёсся грохот кулаков и гневные крики: там были Сандро Рид, Максим Лихо, Торрена и Лоу. Люк входной камеры был уже близко, когда Новак опустил контейнер на пол, почувствовав, что иначе пальцы разожмутся сами. Он распрямился и глубоко вдохнул воздух. В этот момент крики и грохот в общем зале прекратились.

— Они что-то задумали, — прислушавшись, сказал Ло Вей. — Совещаются…

Антон нагнулся и ухватил край холодного цилиндра:

— Взяли! — и они, шатаясь из стороны в сторону, снова потащили его вперёд.

…Сказанное тогда Новаком вызвало горячие возражения. Его поддержал только Ло Вей:

— Да, я тоже считаю, что мы ведём на Землю неизвестную опасность! — он попытался пересказать то, что увидел на экранах. Но (видно, Ло Вей и сам не был уверен в своём впечатлении) рассказ вышел сбивчивый и никого не убедил. Однако время не терпело — решили продолжить дискуссию из кабин. Все разошлись по своим местам. Новак вернулся в рубку управления и включил двигатели; тогда он ещё надеялся, что рой «ракеток» не выдержит соревнования в скорости…

Шли сороковые сутки разгона. «Фотон-2» близился к полусветовой скорости, однако рой не отставал. Гигантскими прыжками-вспышками он настигал звездолёт, как только тот удалялся от него на несколько тысяч километров. Юлий Торрена внимательно исследовал спектры вспышек, однако мог только сказать, что это не антивещество. «Ракетки» знали какой-то иной принцип движения, не менее эффективный.

Дискуссия о том, как быть с «ракетками», не затихла, а, наоборот, всё более и более разгоралась.

Астронавты переговаривались с помощью видеофонов из своих кабин; когда же капитан на несколько часов выключал двигатели, чтобы люди могли отдохнуть от связывающей тяжести инерции, все собирались в общий зал и споры продолжались.

— Не только вести их за собой, но и даже указать направление на солнечную систему — значит поставить человечество под удар, — доказывал Новак. — Смешно думать, что они ограничатся Меркурием. Они захватят всю систему…

— Почему ты считаешь их завоевателями, Антон? — восклицал Сандро. — Разве нас, людей, влечёт в другие миры стремление покорить кого-то? И их тянет за нами жажда знаний.

— Знания нужны не просто так, а для дальнейшего развития жизни, Малыш. «Ракеткам» же для этого нужны ещё и новые земли. Вокруг Ближайшей вращается только одна планета. Им на ней уже тесно. Когда людям двести лет назад стало тесно на Земле, они начали заселять Марс и Венеру, они создали атмосферу на Луне. А им деваться некуда.

— В Солнечной хватит места и для нас, и для них. Зачем подозревать, что «ракетки» будут стремиться уничтожить людей? — вмешивался Патрик Лоу.

— Да потому, что между людьми и этими кристаллическими тварями не может быть ничего общего, — включался в спор Ло Вей. — Бред испортившейся электронной машины имеет больше общего с нашим мышлением, потому что всё-таки мы программируем наши машины. А они… они не знают наших чувств, наших восприятий — и не проймут наших мыслей. Мы принципиально различны с ними. Нам нужен воздух — «ракеткам» он мешает летать. Нам нужна вода — для них она мало существенна. Нам нужна органическая пища — они потребляют лучистую энергию.

— Пустое! — раздавался уверенный бас Максима Лихо. — Между мыслящими существами не может быть пропасти. Они поймут нас.

— Нам будет от этого не легче! — тонкий голос Ло Вея после Максимовского баса сам по себе звучал неубедительно. — Они поймут, что мы — это комочки студенистой материи с ничтожно малым запасом внутренней энергии, с черепашьим темпом мыслей и движений. Они поймут, что мы, люди, — очень несовершенное, из рук вон неудачное творение природы, и не почувствуют к нам ни симпатий, ни жалости, ни сочувствия…

Когда после отдыха расходились по своим кабинам, Новак с отчаянием в душе понял, что им, видно, так и не удастся прийти к общему взгляду.

…Был один момент, который решил дальнейшее.

Именно о нём вспоминал сейчас Новак, когда, вися в пустоте жерла электромагнитной катапульты, укреплял контейнер на носу разведочной ракеты.

Это было на шестьдесят восьмые сутки разгона.

«Фотон-2» должен был теперь совершить последний поворот для выхода на инерционную траекторию. Новак в оцепенении сидел перед приборами в рубке: вся борьба, разгоревшаяся в звездолёте, сосредоточилась сейчас в нём, в одном лёгком движении пальцев правой руки. Небольшой поворот рукоятки регулятора, незначительное усилие большого, указательного и среднего пальцев — и в правые кормовые дюзы «Фотона-2» начнёт поступать чуть больше ядерного горючего; ровно настолько больше, чтобы космический корабль смог с безопасным для его экипажа ускорением отклоняться всё левее и левее, по направлению к солнечной системе.

Движение рукоятки… Оно укажет «ракеткам» направление к Солнцу. Дальше они, вероятно, не станут следовать за «Фотоном-2», а обгонят его. «Мы не сумеем даже предупредить Землю. А когда они появятся в Солнечной, события будут развиваться очень быстро. Того времени, за которое люди лишь успеют их заметить, „ракеткам“ будет достаточно, чтобы принять решение и начать действовать. Их „дни“ сосредоточены в секундах… Какое решение они примут? И какие действия последуют за ним?..»

На движущейся ленте звёздной карты, на которой самописец вычерчивал курс звездолёта, красная линия начала заметно уходить вправо от расчётной синей. Новак, как загипнотизированный, смотрел на перо самописца: оно с заметной глазу скоростью ползло по масштабным клеточкам, отсчитывая миллионы километров… «Ну, прав ты или не прав, Антон Новак? Сможешь ты взять на себя эту огромную ответственность или ты предоставишь событиям развиваться, как им заблагорассудится?» Он мысленно ещё раз прошёл весь путь наблюдений и догадок, пережил те минуты, когда с микроскопом и электрическим щупом исследовал осколки тела «ракетки», снова взвесил все доводы и возражения Максима, Сандро, Патрика Лоу и Торрены…

Рукоятка регулятора осталась в прежнем положении. Теперь звездолёт с каждой секундой удалялся на сотни тысяч километров от инерционной кривой. На душе у Антона Новака стало спокойно и холодно: теперь проблема о том, как быть с роем кристаллических существ, становилась строгой физической задачей. Эту задачу следовало поскорее рассчитать.

«Итак, дано: два тела, разделённые расстоянием в тысячу километров, летят в пустоте со скоростью, близкой к световой… От тела, летящего впереди, отделяется некий предмет и, ускоряясь, летит навстречу второму телу. Из этого предмета в нужный момент выделяется газовое облако, обволакивает тело… В какой момент? И сколько нужно газа? И получится ли это при той скорости, с которой мчатся сейчас звездолёт и рой?..» Новак нерешительно посмотрел на стоявший рядом пластмассовый куб робота-оператора, но покачал головой: такая задача не предусмотрена в программах робота. А программировать заново?.. Пожалуй, проще решить самому. Он придвинул к себе лист бумаги и углубился в расчёты. Через несколько часов он знал: надёжно решить эту задачу возможно лишь на скорости 0,9 от световой… Ещё около четырёх суток (по внутреннему счёту времени) для работы двигателей.

…Первым заметил отклонение тот же Сандро: из обсерватории провода связи передали в рубку его тревожный голос:

— Антон! Что случилось? Мы сбились с курса!

Новак взглянул на показатель скорости: 0,86 световой. «Рано заметил… — с досадой подумал он. — Нужно ещё около тридцати часов ускорения. Ну, начинается…»

— Сейчас объясню, Сандри, — он включил вес кабины: «Внимание всем! Внимание всем! Звездолёт идёт под углом 42 градуса к расчётному курсу в направлении Бета Большой Медведицы. Внешняя скорость — 260 000 км/сек… Субъективная скорость — 585 000 км/сек…»

— Это удар в спину! — раздался яростный крик Патрика Лоу. — Ты хочешь, чтобы мы не вернулись на Землю?!

— Нам не удалось уйти от роя «ракеток», — продолжал Новак. — Через тридцать часов будет предпринята попытка уничтожить рой…

— Ты не сделаешь этого! — громыхнул в динамике голос Максима. — Ты сошёл с ума! — на экране было видно, как Максим попытался подняться, но, сломленный перегрузкой, рухнул обратно в кресло.

«Итак, двое… Пока работают двигатели, никто не сможет ничего сделать».

— Это позор! Неслыханное предательство!

«Трое… И Торрена с ними. Жаль, его наблюдения за движением роя сейчас очень нужны».

— Это месть! — голос Сандро дрожал от возмущения. — Я знаю, он мстит «ракеткам» за первую экспедицию, за то, что тогда на Странной планете погибла Анна Новак.

«Четверо… И Малыш с ними. Плохо… — Новака на секунду охватил страх. — Неужели я останусь один? Я ничего не смогу сделать… Тогда только одно: звездолёт не свернёт с этого пути. Мы не вернёмся на Землю…» Он продолжал говорить:

— В нашем распоряжении около пятидесяти часов по субъективному времени. Если за этот срок мы уничтожим рой, запасов антигелия хватит для возвращения на инерционную траекторию. В противном случае «Фотон-2» не сможет выйти в район солнечной системы.

— Неправда, Новак! — крикнул Торрена. — У нас гораздо больший запас антигелия. Его хватит на месяц отклонения.

— Следует учитывать, — возразил Новак, — что часть антигелия придётся истратить на истребление «ракеток»… — он помолчал. — Предлагаю членам экипажа прекратить бесплодную дискуссию… После остановки двигателей всем следует собраться в общем зале для разработки плана действий.

— Я с вами, Новак! Слышите? — это сказал Ло Вей. В его тонком голосе звучала твёрдая решимость. — Вы правы — и я с вами.

И тотчас же из другого динамика крикнул Максим Лихо:

— Вас двое, нас четверо. Мы не дадим вам совершить преступление! Слышите, не дадим!

…Конечно, идти в общий зал не было никакого смысла. И Новак совершил ещё одно преступление, обдуманной гнусности которого ему не забыть до конца своих дней. Он предупредил по проводной связи Ло Вея, чтобы тот опоздал к началу сбора в общем зале. Они встретились у его дверей. Ло был бледен, но решителен:

— Что вы думаете сделать?

— Прежде всего запереть их здесь. — Антон мотнул головой в сторону общего зала. — Иначе они помешают…

— Что вы, Новак… — Ло Вей нахмурился и опустил голову. — Это же… — он с трудом нашёл почти забытое слово, — обман. Нам ещё четыре года лететь вместе. Как мы сможем смотреть им в глаза?

— Иначе нельзя. Мы ничего не сможем сделать… — глухо ответил капитан. — Может быть, потом они поймут, что мы сделали это в интересах человечества… Ну, действовать!

Вверху в стене была утоплена герметическая «дверь безопасности», которой ещё ни разу не пользовались: она была предусмотрена во всех кабинах звездолёта на тот случай, если метеорит пробьёт оболочку корабля и воздух начнёт из коридора вытекать в пространство. Новак сломал стекло автомата, приводящего дверь в действие, подвинтил нужные рычажки — сплошная полоса блестящей брони мягко опустилась по направляющим до пола. Ло Вей накрепко завинтил два затвора — вверху и внизу двери…

Всё это было проделано быстрее, чем в зале успели что-либо понять. Но как только Новак отнял руку от автомата — на него навалилось никогда ещё не пережитое ощущение совершённой подлости; что-то непередаваемо грязное и мутное вторглось в ясный мир его мыслей и поступков. Там, за дверью, были товарищи, с которыми он жил, работал, делил и мысли, и опасности, и радости удач. Горячий, вечно увлечённый новыми идеями Торрена; хладнокровный и умный экспериментатор Патрик Лоу; Максим, с которым они пережили неудачу и горе первой экспедиции на Странную планету; Сандро Малыш… Антон взглянул на Ло Вея и увидел в его глазах то же: омерзение, отвращение к нему и к себе.

Реакция была настолько сильной, что они едва не бросились вместе отвинчивать затворы. Потом они овладели собой.

— Антон, зачем вы разогнали звездолёт до такой скорости? Трудно будет возвращаться на расчётную траекторию.

— Чтобы уничтожить рой наверняка… так получилось по расчётам… — голос капитана звучал прерывисто. Он только что закончил установку контейнера с алтигелием на носу ракеты и сейчас, прислонясь к стенке кабины, расшивал скафандр. — Видите ли, наша разведочная ракета не может развить ускорение больше одного километра в секунду за секунду… При малых скоростях «Фотона-2» и роя она покроет расстояние между ними за 45-50 секунд. Это огромное время в восприятии «ракеток» — они успеют заметить её и обогнуть. Или просто разлететься во все стороны, кто знает? Пришлось бы выпустить огромный заряд антигелия — почти половину нашего запаса. Это было бы опасно для звездолёта, взрыв мог бы повредить его, понимаете?..

— И вы решили использовать релятивистские эффекты? — кивнул Ло Вей, не отрывая взгляда от пульта управления ракеты: он настраивал его приборы на автоматическую работу. — Замедление темпа времени, увеличение инерционной массы «ракеток»?

— Да. И возрастание встречной скорости… Мы выигрываем во времени в шесть раз. Теперь «ракетки» если и успеют заметить встречное тело, не смогут уклониться… Всё готово?

— Готово. — Ло Вей встал, окинул напоследок взглядом приборы, задумчиво повторил: — Всё готово.

Через соединительную камеру они вышли из ракеты в коридор звездолёта. Новак выключил ток электромагнитных держателей: теперь разведочная ракета висела в жерле электромагнитной катапульты, связанная с «Фотоном-2» лишь силами тяготения.

Антон и Ло направились в носовую часть звездолёта, к пульту управления катапультой. Гулкая тишина коридора насторожённо вслушивалась в дробные звуки шагов. Ло Вей остановился у дверей общего зала:

— Смотрите, Антон!

В бронированном щите зияла овальная дыра с неровными оплавленными краями. Ло Вей просунул в неё голову, посмотрел в зал — там было пусто.

— Вырезали током… — Новак потрогал край дыры пальцами. — Теперь они ищут нас. Идём скорее!

Небо позади звездолёта состояло из концентрических светящихся кругов, описываемых звёздами. Ближайшая уже затерялась во вращающемся пространстве. В том месте, куда сходились звёздные круги, в темноте летел рой «ракеток». Ло Вей направил на него параболические антенны радиотелескопов. На экране появился шар из множества точек. Было заметно, как «ракетки» медленно сновали в рое.

…Прошло немногим более четырёх внутренних часов с момента остановки двигателей, но Новака не покидало нетерпеливое желание: скорее, скорее покончить с этим! Он уже устал от нервного напряжения… Ло сосредоточенно промерял точное расстояние между звездолётом и роем, чтобы передать последние поправки для автоматов ракеты.

— Ну? — спросил Новак.

— Сейчас… — Ло Вей повернул несколько рукояток на пульте, потом, что-то вспомнив, поднял голову: — Антон, следует предупредить их, что сейчас будет толчок.

— Верно! Ещё покалечатся, — капитан кивнул, включил микрофон: — Внимание! Максим, Сандро, Лоу, Торрена, слушайте! Через несколько секунд звездолёт испытает толчок силой примерно в три ускорения земного тяготения… Внимание! Где бы вы ни находились, закрепитесь в креслах или возьмитесь за поручни…

В этот момент под ударами загремела дверь рубки. Новак растерянно посмотрел на Ло Вея:

— Они не слышали. В этой части коридора нет динамиков… Что делать? — секунду поколебавшись, он подошёл к двери, рывком открыл её, и, не дав никому опомниться, оглушительно заорал:

— Отойдите от двери! Возьмитесь за поручни! Сейчас будет сильный толчок!!!

Здесь были все четверо: Максим, Патрик, Сандро и Торрена, — тяжело дышащие, с яростными лицами. На мгновенье они опешили, но тут же молча все вместе рванулись в рубку.

— Ло, включай! — последним усилием сдерживая натиск, крикнул Новак.

…Пол коридора, на котором они стояли, вдруг превратился в вертикальную стенку, и все пятеро стремглав полетели «вниз». Новак на лету попытался ухватиться за поручни в стене, но, не рассчитав, ударился о них локтем и от пронзившей руку острой боли едва не потерял сознание… Через мгновенье электромагнитная катапульта вышвырнула разведочную ракету в пространство, ускорение прекратилось, пол снова стал полом. Перекувыркнувшись несколько раз, Антон растянулся на нём. Рядом грузно грохнулось тело Максима.

Тотчас забыв о боли, они вскочили, бросились в рубку и молча приникли к стеклу иллюминатора…

Среди звёздных кругов пространства разведочная ракета, была видна по пламени из дюз, как яркая удаляющаяся звёздочка. На экране радиотелескопа было видно, что в рое началось какое-то движение.

Точки «ракеток» забегали по спирали, в центре роя обозначился просвет: видно, кристаллические существа заметили мчащееся навстречу тело и решили его пропустить. Но автомат времени на контейнере уже сработал: сжатый до тысячи атмосфер антигелий вырвался из цилиндра. Теперь навстречу «ракеткам» мчалось всеуничтожающее облако антивещества.

Все оцепенели на миг, ждали толчка отдачи, который должен был сообщить о том, что заряженный антигелием ионолет выброшен катапультой в пространство. Вдруг прозвучал растерянный и радостный возглас Ло Вея:

— Ой! Смотрите! Смотрите, что они делают!

Сейчас это можно было видеть не только на экране радиотелескопа, но и в иллюминаторы: рой «ракеток» ожил и светился! Он начал как бы выворачиваться наизнанку — «ракетки» расходились во все стороны от центра. Рой распустился празднично сверкающим бутоном, который тотчас превратился в большое кольцо…

— Они поняли опасность! Готовятся…

Но вот «ракетки» снова сошлись в плотный шар; внутри его замигали вспышки. В первый момент астронавты не поняли, почему каждая следующая вспышка оказывалась тусклее предыдущей.

— Уходят! — шумно выдохнул Максим.

…Вскоре ритмически вспыхивающую точку стало трудно различить среди быстро вертевшихся звёзд. Вот и на экране радиотелескопа изображение роя, поблекнув, сошло на нет. Астронавты молча смотрели друг на друга; случившееся заставило их забыть о недавней распре.

— Испугались они, что ли? — недоуменно пожал плечамилоу.

— Нет. Они поняли… — в раздумье заговорил Максим Лихо. — Испугались! Несколько «ракеток» из этого роя шутя могли бы разбить наш звездолёт. Они поняли нас, вот что. Даже не то слово «поняли»… «Ракетки», видимо, уже давно поняли, что мы такое. Может быть, ещё на Странной планете. Судя по тому, что они с расстояния в тысячу километров сумели разобраться в том, что творилось в звездолёте, для них это не представляло проблемы… Но сейчас они впервые приняли нас всерьёз. Да-да! — он упрямо тряхнул головой. — Они поняли, что мы не только — «что-то такое»: еле-еле живая белковая материя, — но и что мы «кто-то». Антон был прав: для «ракеток» это была несравненно более трудная задача, чем для нас… Словом, они поняли, что встретились с иной высокоорганизованной и мыслящей жизнью, которая развивается по своим законам, стремится к своим целям. Поняли, что нельзя ни пренебречь этой жизнью, ни бесцеремонно вмешаться в неё. Трудно сказать, что им внушило такое уважение: нацеленный на рой ионолет с антигелием или наши схватки? Как ты считаешь, Антон?

Новак поднял глаза на товарищей:

— Я считаю… мне нельзя быть вашим капитаном. Выбирайте другого.

— Э, зачем так, Антон! — Патрик Лоу досадливо сморщился. — В конце концов каждый из нас отстаивал своё, как мог.

— И пока ещё никто не прав, — добавил Торрена.

— Анти смущает то, о чём мы все уже забыли… — исцарапанные щёки Сандро растянулись в лукавой улыбке. — Ведь никто уже не помнит, как мы… как нас… ой! — ну, словом… — общий смех помог ему запутаться ещё больше. — Не думай об этом, Антон, вот и всё.

— Конечно! — Максим мягко положил руку на плечо Новака. — Ведь всё произошло ни по-твоему, ни по-нашему… Эти «ракетки» умницы, что ни говори! Мы ещё полетим на Странную и договоримся с ними, вот увидишь.

Даже если бы у Новака внезапно не перехватило горло, он всё равно не смог бы сказать своим товарищам то, что хотел. Потому что это были не мысли, а чувства — а излагать чувства он не умел и стеснялся. Он просто повернул голову к висевшей на стене звёздной карте и изучал её чуть дольше, чем следовало. Потом повернулся к команде:

— Будем сворачивать на инерционную траекторию. Всем — на свои места.

…Ионная грузовая ракета «Байкал» совершала последний в текущем году перелёт по линии Луна — Церера. Она держала курс на иридиевые рудники Цереры, где должна была погрузить сто тонн металла и точно по графику стартовать в обратный путь.

Главный механик Ли Фу-чен перевёл двигатель на автоматическое управление, и космонавты уже собирались залечь в контуры, чтобы «вздремнуть под мерный рокот ионизированных молекул», по выражению Ли Фу-чена, как вдруг прозвучал изумлённый возглас инженера-программиста Маши:

— На правом экране — странный силуэт!

В астротелевизор, ярко выделяясь на фоне чёрного пространства с немерцающими точками звёзд, возник причудливый силуэт космического корабля. Он увеличивался с катастрофической быстротой, постепенно заполняя собой весь экран. Пилот Семён Назаров бросился к пульту управления, но его опередил сторожевой робот. Пронзительно загудела сирена — сигнал автоматического включения боковых дюз, — и пилот, не удержавшись, кубарем покатился под «ноги» робота: так резок был толчок ускорения, отвернувший ракету на несколько градусов в сторону. Пулемётной дробью отозвались счётчики Гейгера, установленные по левому борту «Байкала», когда мимо них, чуть ли не вплотную к кораблю, беззвучно проскользнул неведомый звездолёт.

— Что за дьявол?! — выдохнул астроном Балаез, отирая со лба пот и вопросительно глядя на поднимавшегося с пола Назарова. — Без позывных, без световых сигналов… Прямо «Летучий Голландец»!..

Назаров, не отвечая ему, торопливо настраивал искатель. Электромагнитные щупальца радара шарили в черноте астральной ночи, разыскивая «дьявола».

— Есть!.. — сказал Ли Фу-чен, глядя из-за плеча Семёна на экран.

Там появился «дьявол», выглядевший теперь безобидным «червяком». Он быстро уползал в правый верхний сектор обзора.

— Надо его догнать! — воскликнул Балаев, приподнимаясь в контуре. — Может быть, корабль потерпел аварию?.. Или нуждается в помощи?..

— Попробуй, догони, — без энтузиазма откликнулся Назаров, кивнув на уползающего «червяка». — Полюбуйся! Мчится, как зебра! Не менее двухсот километров в секунду!..

— Это дела не меняет! — горячо поддержал астронома Ли Фу-чен. — Догнать можно! Если переключить реактор на форсированный режим ионизации…

— А расход топлива? — хмуро взглянул на него Семён. — Ты ручаешься, что энергии хватит до Главного Космодрома?

— Не беспокойся, — сказал Ли Фу-чен. — У меня всё подсчитано.

Некоторое время Назаров раздумывал. Потом решительно махнул рукой и крикнул Маше:

— Машенька, приготовься! Координаты — склонение восемь градусов десять минут, прямое восхождение двадцать пять градусов! Скорость около ста пятидесяти километров в секунду. Рассчитай программу преследования и режим ускорений.

Маша быстро взглянула на Семёна и ещё ниже склонила голову. Дробно застучал интегратор. Вскоре она подала Семёну перфоленту с пробитой отверстиями программой, он быстро заложил программу в электронный мозг «Байкала».

Теперь они мчались чуть выше плоскости кольца астероидов. Но и здесь плотность метеоров была столь велика, что «Байкал» казался охваченным сплошным морем алия: встречаясь на огромной скорости с ленинитной бронёй корпуса, микрометеоры загорались голубым пламенем. Иногда из общей массы голубых вспышек взлетали фиолетовые протуберанцы — в корабль ударял метеор покрупнее, весом в пять-десять граммов. Расстояние между кораблями сохранялось неизменным ещё несколько часов. Ли Фу-чен всё увеличивал подачу тяжёлых молекул в реактор ионизации.

Ускорение вдавило космонавтов в контуры. Тревожно перемигивались индикаторы на «груди» роботов, искатель непрерывно менял тон своего звучания — это означало, что преследуемый ими «дьявол» совершал сложные эволюции, а «Байкал» послушно повторял их.

— «Дьявол» превращается в слона с зонтиком! — вдруг закричал Ли Фу-чен.

Но космонавты и без него видели это. На пределе мощности двигателя «Байкал» превзошёл самого себя: счётчик скоростей показывал двести два километра в секунду! Силуэт сначала перестал уползать в угол экрана, а затем начал увеличиваться, расти, превращаясь в причудливое гиперболическое тело с громадным параболоидом на корме, действительно напоминавшим зонтик.

Вот силуэт уже заполнил собой весь экран, не умещаясь в секторе обзора. «Байкал» догонял незнакомца.

— Перехожу на торможение, — предупредил товарищей Назаров и, включив робот-пилот, погрузился в контур.

Из носовой дюзы вырвался ослепительный сноп раскалённого водорода, заработал тормозной двигатель. Стрелка акцелерографа стремительно побежала влево, показывая отрицательное ускорение.

«Байкал» поравнялся с незнакомцем. Меняя фокусировку астротелевизора, Балаев всё пытался охватить корабль одним взглядом, но безуспешно.

— Вот это громадина! — изумлённо пробормотал он.

У пульта деловито работали Семён с Ли Фу-ченом. Искусно маневрируя, они подвели «Байкал» вплотную к незнакомцу, уравняли скорости обоих тел и выпустили соединительные автоматические фермы с магнитными «присосками».

— Что за корабль?.. — гадал Балаев. — Почему он не подаёт признаков жизни?.. Неужели там никого нет или они все умерли? Скорей наверх! — воскликнул он. — Я побежал за скафандрами!..

Он бросился на склад.

Когда Маша хотела взять один из костюмов, Семён мягко отстранил её руки. Она удивлённо взглянула на него.

— Ты останешься здесь, Маша, — сказал Назаров.

— Но почему именно я?! — Маша спокойно высвободила свои руки и опять взялась за скафандр.

— Товарищ Филатова! — Назаров чуть-чуть повысил голос. — Вы остаётесь в ракете!

Маша возмущённо выпрямилась и уничтожающе посмотрела на Семёна. Потом она бросила скафандр и отошла к электронной машине.

— Маша… — уже другим тоном произнёс Назаров. — Пойми, нельзя…

Всем своим видом она показывала, что не слушает его. Семён, заметив это, умолк; потом махнул рукой, как бы говоря: «Эх ты, девчонка…» — и стал решительно надевать скафандр.

…Назаров напряжённо вглядывался в темноту, пытаясь рассмотреть неведомый корабль. Он возвышался перед ним неясной крутой громадой. Параболоид диаметром не менее километра заслонял от них солнце: «Байкал» находился в такой густой тени, что они не видели даже лица друг друга. Контуры «Летучего Голландца», сверкая в лучах солнца, дали им представление об истинных размерах корабля.

— Вот это «червячище»! — восхищённо воскликнул Балаев. — Целая планета!.. Но откуда же он прилетел? И кто его построил? Почему нас никто не встречает?.. — забрасывал он Семёна вопросами.

— Не знаю… Идём туда, там всё выясним.

Космонавты включили магнитные ботинки и пошли по соединительной ферме.

Вещество корпуса чужого корабля было гладким как стекло, вернее, как хорошо отполированное зеркало. В лучах нашлемного фонаря оно вспыхнуло оранжевым светом. Космонавты шли по телу корабля прямо вверх, словно лезли на высокую гору.

— Чёрт!.. — в сердцах выругался Семён. — Не то что люка, щели нигде не видно.

Они долго бродили в тени параболоида, пытаясь найти входные люки. Внезапно они наткнулись на небольшую площадку-выступ. Площадка была невелика: космонавты едва разместились на ней втроём.

В одном из углов квадрата, образуемого рёбрами площадки, виднелось небольшое овальное возвышение.

— Посидеть, что ли, собраться с мыслями, — проговорил Балаев, со вздохом облегчения опускаясь на возвышение.

И тотчас вскочил, словно ужаленный. В двух метрах от площадки, справа от неё брызнул ослепительный жёлтый свет.

Они увидели, как уходит в пазы корпуса массивная дверь люка. Свет погас, но зато загорелись разноцветные огоньки над входом, словно приглашая космонавтов войти внутрь. Поражённые, они некоторое, время молча всматривались в слабо мерцавшие огоньки.

— Нас как будто просят войти, — медленно, словно раздумывая, произнёс Назаров.

Он осторожно приблизился к люку и заглянул внутрь.

— Там… пусто, — сказал он, обернувшись к товарищам. — Виден тамбур, а дальше — закрытая дверь… Войдём?..

— Да! — ответил Ли Фу-чен.

Балаев, опередив Назарова, полез в люк.

Они не успели даже по-настоящему испугаться, как за ними сомкнулись створки входной двери и погас свет. Они очутились в непроницаемой темноте.

Где-то за стеной глухо гудели неведомые машины.

Тамбур был так тесен, что Ли Фу-чен оказался зажатым между Назаровым и Балаевым. Темнота сменилась пурпуровыми сумерками — их создавали десятки чашеобразных излучателей, вмонтированных в стены тамбура. Вслед за тем на космонавтов обрушились потоки голубоватой жидкости.

— Ух ты… — от неожиданности Назаров даже присел.

Ли Фу-чен молча отфыркивался, не замечая, что находится в скафандре, защищающем от любых жидкостей. Балаев нелепо размахивал руками.

Распахнулась вторая дверь. Они как заворожённые машинально ступили в следующий освещённый тамбур. Снова потоки жидкости, пурпуровый свет, звон закрывающейся за их спиной двери, мгновенная темнота и опять — кубический тамбур, где их обсушили тёмно-рубиновые волны какого-то излучения.

Наконец сдвинулась массивная строённая дверь, и они очутились в обширном салоне, стены которого слабо фосфоресцировали. Внезапно загорелся необычный оранжево-сиреневый свет. Они перевели дух и стали осматриваться. Стояла напряжённая тишина.

Куда они попали? Чей это корабль?.. Всё яснее их сознанием овладевала мысль, что корабль не земного происхождения, что волей случая они первыми из людей Земли встретились с собратьями по разуму, прилетевшими в солнечную систему из таинственных глубин вселенной. Смешанное чувство страха, любопытства и томительного ожидания овладело космонавтами. Они насторожённо осматривались. Где они, эти собратья по разуму?..

Друзья находились в сферическом зале, похожем на пассажирский салон рейсовых ракет «Земля — Марс». По всему залу стояли какие-то причудливые аппараты, отдалённо напоминавшие земных роботов.

Балаев медленно поднялся на ноги.

— Где же хозяева? — пробормотал он.

— Надо предупредить Машу, — озабоченно сказал Назаров и стал вызывать «Байкал». Спустя минуту на экране его радиотелепередатчика появилось лицо Маши.

— Наконец-то… — радостно выдохнула она.

Семён коротко рассказал о случившемся. На лице Маши отразился ужас, в широко раскрытых глазах было смятение.

— Но кто же захватил вас в плен?! — воскликнула она. — Неужели вы ещё никого там не встретили?..

— Никого нет… — пожал плечами Назаров. — Мы только начинаем осваиваться.

— Скорей возвращайтесь назад!

— Хорошо… — сказал Назаров и выключил аппарат.

— Как мы выберемся отсюда?

Ли Фу-чен и Балаев молча смотрели на Семёна.

Семён нахмурился.

— Во всяком случае, мы должны действовать, — сказал он.

Ли Фу-чен стал ощупывать стену, в которой только что был люк, пропустивший их в салон. Но стена была абсолютно гладкой, без каких бы то ни было пазов или выступов. Назаров с Бадаевым начали стучать в стены, прикладывая нашлемные чашечки звуковых приёмников и напряжённо вслушиваясь.

Увы!.. Им отвечал лишь чистый, нежный звон неизвестного металла.

Тогда они стали изучать аппараты. Балаев направился к панели со множеством выключателей, по всей видимости пульту управления корабля. Когда до пульта оставалось всего два-три метра, на улиткообразном аппарате, стоявшем в центре салона, внезапно загорелся жёлтый глаз.

— Берегись!.. — успел крикнуть Назаров.

Перед пультом бешено заплясала голубая завеса, астронавтов швырнуло друг на друга.

— Электромагнитная защита… — пробурчал Назаров, с трудом высвобождая свои ноги из-под Балаева. — Здесь надо глядеть в оба…

Он стал внимательно изучать «улитку», внутри которой то и дело возникали мелодичные переливы звуков.

— Кажется, я понял, в чём дело, — оживлённо заговорил Назаров. — Эта «улитка» — один из управляющих роботов звездолёта. Здесь нет никаких иных хозяев, кроме автоматов и кибернетических машин! — Он показал на причудливые аппараты. — Мы попали в самоуправляющийся и, вероятно, самопрограммирующийся межзвёздный корабль из другой планетной системы!..

— Межзвёздный?!! — в один голос воскликнули Ли Фу-чен и Балаев. — Не может быть! Откуда это тебе известно?..

— А огромный параболоид на корме! — воскликнул Семён. — Разве это не доказательство? Или вы забыли о фотонных ракетах? Их проекты давно уже обсуждаются в нашей печати. Только ракета, которая целиком превращает вещество в излучение и сверхмощным потоком отражает это излучение — фотоны, мезоны, радиокванты или то и другое вместе — в пространство, может достичь других солнц вселенной. Отбрасывание квантов осуществляет параболоидный «прожектор». Параболоид — самая характерная деталь межзвёздной субсветовой ракеты!

— Да… пожалуй, так и есть, — согласился Балаев.

— Но нам не легче от твоих рассуждений, — отозвался Ли Фу-чен. — Ведь если корабль не населён разумными существами, как же нам договориться с электронными машинами и роботами?..

— С роботами иногда можно договориться, — улыбнулся Семён. — До того как стать астронавтом, я долгое время работал в Кибернетическом Центре Академии наук. Там мы исследовали очень интересную проблему — как разгадывать структуру совершенно незнакомых кибернетических систем и принципы воздействия на них, хотя бы вот на такие, как эта. — Он ткнул пальцем в «улитку». — И добились кое-каких успехов.

— Да возможно ли это? — недоверчиво спросил Ли Фу-чен.

— Не думай, что это совсем безнадёжное дело, — заверил его Назаров. — Вспомни, что законы природы и закономерности превращений и изменений материи едины во всей Вселенной. Какими бы уравнениями или языком их не выражали, некоторые основные принципы и методы воздействия на кибернетические системы должны быть общими, сходными для разных цивилизаций. Перед нами система «умных» кибернетических машин, созданных неведомыми разумными существами, вероятно, гораздо более высокоразвитыми, чем мы. Попытаемся вмешаться в функции этих «улиток» и «чемоданов»!

Назаров и Ли Фу-чен принялись обследовать «улитку». Балаев осматривал другие аппараты, находившиеся в салоне. Вскоре Ли Фу-чен обнаружил зигзагообразный шов, идущий по нижней плоскости «улитки». Он попытался осторожно раздвинуть шов.

— Погоди, — остановил его Назаров. — Вероятно, запирающее устройство находится где-нибудь на пульте…

— Но к пульту нам не подойти, — возразил Ли фу-чен.

— Погоди, — повторил Назаров. — Попробуем воздействовать на неё электромагнитными импульсами разной частоты.

И он принялся по какой-то непонятной системе излучать на «улитку» направленные импульсы. Однако это не принесло успеха. Тогда Назаров извлёк из набора ультразвуковой генератор и включил его.

При частоте ультразвука, равной полумиллиону герц, «улитка» вдруг отозвалась характерным звуком, но не открылась. Не выключая ультразвук, Назаров достал мезонный генератор и также направил его излучение на робота. От соединённого действия ультразвука и мезонного излучения «улитка» запела на разные голоса.

Прошло несколько часов… Чужой робот не поддавался разгадке, если не считать того, что однажды вспыхнул экран над «улиткой», и космонавты увидели на нём силуэт звездолёта, медленно ползущий по очень вытянутой орбите вокруг Солнца.

Балаев обратил внимание на небольшую нишу в шаровидном выступе одного из «чемоданов» и, подойдя ближе, вдруг увидел в нише ряд розовых клавишей.

— Здесь какие-то клавиши! — воскликнул астроном. — Нажать, что ли?..

— Стой, стой! — испугался Ли Фу-чен. — Лучше повременим.

— Как ты считаешь, Семён?

— Мы должны рискнуть… Осторожно нажми один из клавишей. Думаю, ничего страшного не произойдёт…

С напряжённым лицом Балаев надавил на клавиш. Но ничего не случилось.

— Я ожидал, что сейчас появятся хозяева и подадут нам мягкие кресла, — с невесёлой усмешкой проговорил Балаев. — А то здесь и присесть-то не на что.

— Да… обслуживание так себе, — рассмеялся Ли Фу-чен.

Осмелев, Балаев нажал другой клавиш. И вдруг со звоном раскрылась «улитка», обнажив блестящее «нутро», подобное сотам с тысячами ячеек. От неожиданности астроном отдёрнул пальцы. «Улитка» закрылась.

— Ага! — вскричал Назаров. — А ларчик просто открывался. Ну-ка, нажми ещё раз!

— Если бы я приметил, какой клавиш нажал… — проворчал Балаев. Он неуверенно коснулся как будто того же клавиша, но сразу понял, что ошибся, так как раскрылся «чемодан» в дальнем углу салона.

— Вспомнил!.. Третий слева.

Он снова раскрыл «улитку». Космонавты склонились над роботом, с интересом разглядывая сложное переплетение деталей, отдалённо напоминавших земные сопротивления; транзисторы, ферритовые элементы. Довольно быстро Назаров нашёл входной блок «улитки». Там в специальном устройстве виднелась узкая белая лента из материала, похожего на полиэтилен.

— Это, наверное, программы-команды, которым подчиняется робот! — Назаров с торжествующим видом извлёк ленту и показал товарищам мозаику непонятных значков, пробитых на ленте. — Даю голову на отсечение, эти значки не что иное, как комбинации двоичных чисел!

— С этим можно согласиться, — медленно проговорил Ли Фу-чен. — Схема двоичного исчисления наиболее приемлема для кибернетических систем.

— Бесспорно, корабль управляется Электронным Мозгом, — вслух размышлял Назаров. — Но в «улитке» заложена, вероятно, какая-то частная программа. Возможно, «улитка» командует аппаратами, расположенными в салоне управления… Давайте проверим это.

— Каким образом? — недоверчиво спросил Балаев.

— Прокручивая диски, на которых намотана лента. Впрочем… я не ручаюсь за точность своих прогнозов…

Они долго колебались, страшась ввести «улитку» в действие. Кто знает, какие сюрпризы она преподнесёт им?..

В конце концов Назаров решился и с помощью Ли Фу-чена стал осторожно вращать диски входного блока. С лёгким скрипом лента поползла в считывающее устройство робота. И тут… Они ожидали всего, но только не этого. С гулом отъехала целая половина сферической стены салона, открыв бесконечно длинный широкий коридор, который уходил куда-то в недра звездолёта. Послышался странный вибрирующий шум, в дальнем конце коридора показалась серокоричневая громада… Она приближалась к ним с большой скоростью.

— Святые кувыркатели! — ахнул Балаев. — Это… это слон!.. Нет… не слон… Какое-то непонятное чудище!..

Ошеломлённые космонавты словно окаменели, когда в салон почти бесшумно въехала огромная платформа, на которой тяжело ворочался никогда не виданный ими зверь. Больше всего он напоминал доисторических земных хищников. Вокруг чудовища колебалась мерцающая завеса, — вероятно, гравитационная защита, потому что «ящер» то и дело натыкался мордой на невидимую преграду. Внезапно он раскрыл необъятную пасть, и друзья едва не оглохли от потрясающего рёва хищника. В следующее мгновение они бросились кто куда. Балаев упал за «чемодан» в дальнем углу салона, Назаров присел за «улиткой». За его спиной ничком лежал Ли Фу-чен и свистящим шёпотом молил: «Крути ленту дальше… Убирай скорей ящера, иначе он сожрёт нас!» Не сводя глаз с «ящера», Назаров ощупью нашёл диск, но медлил поворачивать его. Он понял, что «ящер» им не страшен: «гравитационный мешок» надёжно удерживал хищника на платформе. Яркий свет и непонятные существа с блестящими головами, видимо, раздражали «ящера». Он нелепо метался по платформе и дико ревел.

— Да убирай его! — закричал Ли Фу-чен, выглядывая из-за спины Назарова. Смеясь, пилот успокоил его. Из-за «чемодана» появился смущённый Балаев и с любопытством стал рассматривать «ящера».

— Зафиксируй его на плёнку, — посоветовал Ли Фу-чен Балаеву, у которого был телефотоаппарат. — Палеонтологи поставят нам за эти снимки мраморный монумент.

Наконец Назаров повернул диски, и платформа с ревущим «ящером» уехала. Стена салона снова ткнулась.

Космонавты стали совещаться: как быть дальше?

Продолжать ли вводить ленту в «улитку»? Не постигнет ли их в результате этого судьба «ящера»?

— Собственно говоря, как попало в корабль это чудовище? — удивлялся Ли Фу-чен. — Неужели в мире, откуда прибыл корабль, водятся такие звери?..

— Может быть, корабль захватил этот «экспонат» с Венеры? — гадал Балаев. — Или, совершая заданный хозяевами облёт ряда звёздных систем, подобрал «ящера» в качестве вещественного доказательства на какой-нибудь планете Альфы Эридана или Шестьдесят первой звезде Лебедя?..

…По мере того как Назаров с опаской вращал диски, возникали всё новые картины. Открылся проход в обширный зал, который по обилию находившихся в нём различных приборов и автоматов напоминал заводской цех. На миг фосфоресцирующие стены вспыхнули желтоватым сиянием, по ним поплыли изумительные, необычайные по подбору красок картины незнакомой жизни. Потом загорелся грушевидный экран над «улиткой», и космонавты оцепенели: с экрана на них смотрело неведомое разумное существо. Темнокожее, с иссиня-чёрными волосами, оно обладало почти человеческим лицом. Это было мгновенное видение, оно давно уже погасло, а Ли Фу-чен с Балаевым всё ещё смотрели на экран.

Назаров как ни в чём не бывало помечал значки и кибернетические символы на ленте программы.

Автоматический карандаш, вделанный в «пальцы» его скафандра, тоненько поскрипывал.

— Нет, ты… видел? — с трудом произнёс Бадаев.

— Человек на экране! Как вы думаете?..

Космонавты вздрогнули. В «улитке» что-то зашипело, зазвенело. Они услышали резкий нечеловеческий «голос»:

— Аро-убр! — проговорила «улитка». — Перианр гра-умр!

— Что она сказала? — машинально переспросил Балаев.

— Она сказала: «Привет, ребята! — съязвил Ли Фу-чен. — Заходите на чашку чая».

Балаев нетерпеливо махнул рукой, как бы говоря: «Сейчас не до шуток…»

— Уади би-родр! — настойчиво продолжала «улитка». — Уо-рабр.

Назаров покачал головой:

— Такую тарабарщину нам не осилить… — проговорил он. — Ясно лишь, что робот сообщает какие-то сведения. Лучше «он» познакомил бы нас со своей азбукой.

Но «улитка» замолчала и больше не отзывалась.

Назаров продолжал терпеливо вводить в автомат ленту. Снова засветился грушевидный экран, и опять появился тот же «человек». Прошла минута, другая, третья… «Человек» не исчезал, как в прошлый раз.

Только теперь космонавты рассмотрели, что «он» был какой-то безжизненный.

— Это же просто цветное изображение, развёрнутое проектором с магнитной ленты, — сказал Семён. — Видимо, «его» сейчас оживят.

Внутри «улитки» что-то тоненько запищало, и… «человек» задвигался, заговорил певучим голосом.

Точно заворожённые космонавты смотрели на «человека». Он отошёл к краю экрана, и вдруг по экрану завихрилась звёздная пыль, потом чётко выплыла карта звёздного неба. Астронавты узнали созвездие Кита. Возникло жёлто-оранжевое солнце, а вокруг него — четыре планеты.

— Это же Тау Кита! — воскликнул Балаев в сильном волнении. — Вот откуда прилетели роботы.

Крупным планом появилось изображение планеты; оно стремительно увеличилось, и вдруг космонавты увидели величественный город. Ансамбли лёгких серебристых зданий, казалось, парили в воздухе; их соединяли ажурные мосты, виадуки, арки. Шелестели голубоватой листвой причудливые деревья; в необычном свете чужого солнца, сияющего на фиолетовом небе, ярко рдели куртины; по проспектам, площадям и паркам города лился шумный «людской» поток.

…«Человек» стал «рассказывать» историю «Летучего Голландца». Космонавты увидели гигантское поле, застроенное непонятными сооружениями, эстакадами, уставленное аппаратами, отдалённо напоминающими земные ракеты непрерывной чередой аппараты взлетали вверх и, выйдя на орбиту, пристраивались друг к другу; из них выгружали детали, конструкции, материалы. Космонавты поняли: это шла подготовка к постройке «Летучего Голландца». Они видели, как монтировались роботы, как составлялись и закладывались программы Электронному Мозгу корабля. «Человек» показал космонавтам, что Мозг находится в центральной части звездолёта: это был большой полупрозрачный купол зеленоватого цвета.

— Творцы этого корабля предвидели, что в другой планетной системе могут понадобиться их объяснения, — вымолвил, наконец, Балаев.

Словно в подтверждение этому на экране появились упорядоченные ряды значков-символов.

— Азбука! — догадался Ли Фу-чен.

Назаров записал эти знаки.

Наконец в один из моментов раздался долгожданный звук.

— Люк открылся! — торжествующе закричал Балаев. — Свобода!

Семён тотчас же отметил на ленте комбинацию значков, при «считывании» которой «улитка» открыла входной люк. Потом он устало потянулся и уже готов был предложить своим товарищам вернуться на «Байкал» — голод и жажда давно мучили их, — как вдруг услышал металлический голос. Но на этот раз «заговорил» чёрный диск в центре главного пульта управления.

— Люди планеты Земля! — с возраставшим изумлением слушали они слова… родного русского языка. — Этот звездолёт послан разумными существами с планеты Фера, расположенной около раскалённого сгустка материи, который вы называете Тау Кита, а мы — Перианр… — речь на мгновение прервалась.

— Откуда он знает русский язык?! — воскликнул Балаев.

— Да это Сеня над нами подшутил!.. — Ли Фу-чен подозрительно смотрел на Назарова.

— Но как же… — снова начал астроном.

— Подождите вы! — с досадой сказал Семён, ибо диск снова «заговорил»:

— …Электронный Мозг корабля работает по принципу самопрограммирования. Он имеет задачу изучить вашу солнечную систему и выяснить, есть ли там разумные существа. Я установил, что разумные существа уже в корабле, так как сам впустил их внутрь корабля. В данный момент мой звездолёт летит по орбите вокруг вашего сгустка материи, именуемого Солнцем. Я заканчиваю накопление лучистой энергии с целью преобразования её в энергию Всеобщего Мезополя, на которой работает двигатель. Программа моих исследований почти завершена…

Диск замолчал.

Ошеломлённые друзья принялись горячо обсуждать необычайное сообщение. То, что Электронный Мозг (вернее, его исполнитель — диск) говорил на чистом русском языке, казалось им чудом. Они продолжали недоверчиво коситься на Семёна.

— Здесь нет ничего удивительного, — пояснил Назаров. — Математический анализ и законы кибернетики — только и всего. Пока мы оживлённо переговаривались здесь, разгадывая функции роботов, Электронный Мозг успел подвергнуть анализу нашу речь, разложил её на электромагнитные импульсы и снова синтезировал в сочетании со своими понятиями. Кроме того, он, возможно, накопил огромный запас слов, подслушивая земные радиопередачи. Впрочем, подробнее об этом мы потолкуем на «Байкале».

Наконец они могли выйти из «Летучего Голландца». С облегчением увидели они родные стены «Байкала». Радости Маши не было предела. Она поочерёдно бросалась то к одному, то к другому, целовала, обеспокоенно заглядывала в лица.

— Мы должны продолжить изучение звездолёта… — сказал ей Назаров. — Теперь и ты можешь пойти с нами!

Космонавты быстро перекусили и отдохнули несколько часов. Проснувшись, они захватили с собой необходимые приборы и вернулись в звездолёт.

…Вооружённые более мощными средствами и уже приобретённым опытом, байкальцы в течение трёх последующих суток шаг за шагом овладевали основными цепями управления. Наконец Назаров нащупал робота, открывающего доступ в зал Электронного Мозга. Он оказался таким, каким его показывал на экране «человек» — только величиной он был с купол Исаакиевского собора!

Семён вскрыл центральную часть Электронного Мозга и показал товарищам слои кристаллов, утопающие в переплетении ячеистых структур.

— Вот жизненный центр Электронного Мозга, — промолвил он. — Достаточно его повредить, и корабль превратится в простое скопление металла и приборов.

— И ты решился бы уничтожить это чудесное произведение разума? — спросил Назарова Балаев.

— Никогда! Даже если бы нам угрожала опасность!..

Когда они вернулись в салон, Ли Фу-чен продолжил разговор.

— Я вспоминаю случай с четырьмя англичанами, описанный в одном научном журнале. Высланный Фобосом на Землю космический корабль, повинуясь заданной ему программе, захватил своими щупальцами англичан прямо на пляже, втянул их в свой внутренний отсек и доставил на Фобос. Некоторое время англичане были пленниками Фобоса, как оказалось, огромного Электронного Мозга, созданного тысячелетия назад марсианами. Узнав, что Фобос не имеет представления о таких человеческих качествах, как хитрость и коварство, пленники обманули его, заставили его отправить их на Землю. Но перед отлётом они разрушили чудесный механизм!

— Варвары! — возмутился Назаров. — Погубить такое чудо марсианской техники!

— Но они не видели другого выхода, — вступился за англичан Балаев (он тоже читал это сообщение).

— Это не оправдание! Они просто обокрали человечество, лишив его возможности познать Фобос.

Внезапно раздался грохот. Космонавты почувствовали, как их прижимает к стенам салона.

— Что… происходит?! — воскликнул Балаев, падая на Ли Фу-чена, который, в свою очередь, не удержался на ногах. Маша судорожно уцепилась за Назарова, обхватившего «улитку».

— Тревога! — закричал Семён. — Звездолёт закончил накопление энергии! Электронный Мозг, выполняя программу, включил параболоид! Корабль возвращается домой!..

— Что же делать?! — воскликнула Маша.

Гул перешёл в рёв. Замерцали лампы, мелодично запела «улитка». Вспыхнул грушевидный экран, на нём синеватыми линиями обозначился план нашей солнечной системы и силуэт «Летучего Голландца».

Звездолёт разворачивался перпендикулярно плоскости эклиптики!

— Звездолёт уходит к Тау Кита! — воскликнул Балаев, силясь подняться с пола. — Останови его!..

— Назад, в «Байкал»! — скомандовал Назаров и, увлекая за собой Машу, бросился к выходному люку.

Космонавты последовали за ним. Они бегом миновали три тамбура и вышли из звездолёта.

Их встретило безмолвие космоса, но они едва не ослепли: вдали, за параболоидом, бушевало море сиреневого света немыслимой яркости. Солнце в этом свете померкло, стало просто серым пятном! Звездолёт извергал фотонно-мезонный поток, порождающий субсветовую реактивную тягу. Зажмурившись, они ощупью переползли по соединительным фермам в «Байкал».

…В рубке «Байкала» тревожно пели астронавигационные приборы. Акцелерограф показывал ускорение, равное двум «g». Скорость корабля неумолимо нарастала.

— Что будем делать?! — крикнул Ли Фу-чен. — Отцепляться?

— Ты с ума сошёл! — Назаров удержал его руку, готовую включить автомат, убирающий соединительные фермы. — Нас сразу отбросит в фокус параболоида, и мы сгорим в миллионноградусной жаре!

— Тогда останови звездолёт! — потребовал Бадаев.

— Я этого ещё не умею, — возразил Семён. — Нужно долго изучать процессы, происходящие в Электронном Мозгу звездолёта, чтобы решиться произвольно менять его программу. Я надеюсь научиться этому в пути… Машина заработала, теперь её не остановишь! Разве… только… разрушить Электронный Мозг?..

— Нет! Этого делать нельзя! — сказал Балаев.

— Тем более, что неизвестно, к чему бы это привело, — добавил Назаров.

— Что же тогда делать?.. — Маша умоляюще смотрела на Семёна.

— Лететь к собратьям по разуму! — чуть торжественно ответил Назаров. — Мы донесём нашим далёким собратьям весть о мире без оружия, о Стране Строящегося Коммунизма!.. Нам первым из людей выпало счастье увидеть мир других разумных существ. Мы познаем цивилизацию Феры и привезём на Землю неоценимые знания!..

— Да, но… — Балаев невольно почесал «затылок» шлема. — До Тау Кита одиннадцать световых лет. Сколько времени займёт наш полёт?..

— Не так много, как ты думаешь, — ответил Семён. — Изучая «улитку», я установил, что «Летучий Голландец» развивает скорость только на одну сотую процента меньшую скорости света! По законам теории относительности, мы долетим до Феры за три-четыре месяца — конечно, в собственном времени звездолёта.

— А на Земле за этот же промежуток времени пройдёт 20-25 лет! — подхватил Ли Фу-чен. — Мы возвратимся в Эпоху Завершённого Коммунизма.

— Что мы будем есть в дороге? — спросила Маша.

— Как что?.. Запаса продовольствия и воды у нас хватит на год, не то что на три месяца. Так летим, друзья? — Назаров крепко взял Машу за руки.

— Летим! — воскликнули Ли Фу-чен, Балаев и Маша.

…Поглядывая на экран астротелевизора, в котором полыхали сиреневые протуберанцы, Семён Назаров сосредоточенно передавал на Землю радиограмму.

Руссов посмотрел на созвездия, машинально, отметив близость рассвета, и приподнялся, протирая глаза. Он покинул гамак, в котором ему так и не удалось заснуть, вышел на лужайку перед Дворцом Отдыха, сел в одноместный каплевидный гравиплан и плавно поднялся к вершине зелёной горы, которая смутно рисовалась на фоне ночного неба. Деревья и здесь неумолчно шептались, и в их шёпоте ему чудились голоса друзей, которых он оставил по ту сторону времён. Он приблизился к краю обрыва, лёг на землю и глубоко задумался. Да, жить в будущем оказалось не так просто, как он представлял себе это раньше, в мечтах. Далеко внизу, в широкой долине раскинулся Город Вечности, своеобразное явление нового мира… Город релятивистов, скитальцев космоса, протянувших живую эстафету к настоящему из безмерных глубин прошлого.

Город Вечности вырастал постепенно. В начале XXI века на его месте функционировал Гималайский Космоцентр, одна из трёх баз, откуда человечество устремлялось к звёздам. Хотя к концу XXI века звездолёты подняли потолок своих скоростей до 0,9 скорости света, это ещё не вызвало большого относительного замедления времени. С конца XX века и до начала XXII века из космоса вернулось на Землю пять межзвёздных экспедиций. При скорости в «одну девятку после нуля» участники этих экспедиций не намного «отставали» от земного времени — не более чем на несколько десятков лет. Однако положение резко изменилось во втором десятилетии XXII века, когда были созданы аннигиляционные ракеты, развивавшие скорость до 299 тысяч километров в секунду. Время в них замедлялось уже в сорок раз по сравнению с земным. Первые же аннигиляционные ракеты, отправившиеся в 2120—2145 годах исследовать дальние окрестности Солнца, возвратились на Землю спустя 240—300 лет, причём члены их экипажей «постарели» едва ли на шесть-десять лет. Тогда-то, в пятидесятых годах XXV века, впервые было произнесено слово «релятивист», как синоним слова «выходец из прошлых времён».

Первые релятивисты, по предложению Совета Тружеников Земли, поселялись в Гималайском Космоцентре, который становился ведущим центром освоения космоса. Несмотря на некоторую «отсталость» своих научных и социальных представлений, стремительный темп развития культуры, науки, техники человеческого общества, релятивисты отнюдь не превратились в каких-то «отшельников», они составили ядро армии наиболее опытных исследователей космоса.

Многие экипажи релятивистов в полном составе поступали в специальный Институт Усовершенствования и после небольшого отдыха на Земле снова устремлялись во вселенную, чтобы через несколько сот лет возвратиться на родную планету.

Релятивисты — учёные разных специальностей — нередко навсегда оседали в Гималайском Космоцентре, посвящая остаток своей жизни обработке научных результатов своих экспедиций и переводу их на язык понятий данной эпохи. В многочисленных службах Космоцентра некоторые релятивисты становились диспетчерами, операторами, радистами, ассистентами учёных и инженеров Новой Эпохи. Были среди них люди, которым наскучила астронавигация. Они выбирали по желанию любую Ассоциацию Трудящихся, с головой погружались в шумную, полную труда, радости и вдохновения жизнь людей Нового Мира.

Начиная с XXVII века население Гималайского Космоцентра непрерывно росло. В начале 4-го тысячелетия Гималайский Космоцентр насчитывал уже 100 тысяч жителей, в том числе 10 тысяч релятивистов, и по решению Совета Труда Земли был торжественно переименован в Город Вечности. Это название подчёркивало огромное значение великого дела освоения вселенной, преемственность традиций астронавтики, говорило о бессмертии деяний человеческого разума…

Теперь, в конце восьмого тысячелетия, это был город с миллионным населением, около трети которого составляли релятивисты. Скопление в бывшем Гималайском Космоцентре такого большого количества опытнейших космонавтов, естественно, превратило Город Вечности в центр межзвёздных экспедиций всей планеты, в своеобразную сокровищницу астронавтики, в которой заключены знания всех прошлых эпох и современной науки.

…Руссов поднял голову: призрачная пелена облаков, точно большая река, нависла над городом. На миг ему показалось, что это и есть таинственная Река Времени, по которой непрерывно приплывают сюда релятивисты. Внизу ещё лежало покрывало сизого мрака, в котором скрывались какие-то громады, подобные волнам окаменелого серебристого океана. Но вот из-за гор поднялась полоса света. Многочисленные каналы прочертили белыми извилинами субтропическую зелень, в которой утопал Город Вечности. В свете бледной зари постепенно вырисовывались поляроидные крыши Дворцов Отдыха, многокилометровые эскалаторы, всползающие на холмы, лестницы и террасы, чаши радиотелескопов; вокруг колоссального памятника Скитальцу Космоса дрожал пояс белой пены, а искусственное озеро будто застыло в утренней прохладе. По мере того как ширилось розовое небо, стали выдвигаться здания на склонах, точно стада неведомых зверей, спускающихся с гор. Прямые проспекты, пустынные в этот ранний час, уходили вдаль, и ливанские кедры вдоль них стояли недвижно, как часовые в заколдованном сне. Полные доверху бассейны казались серебряными щитами, брошенными здесь древними завоевателями. Маяк Космоцентра стал бледнеть. Явственно выступила из мрака циклопическая эстакада, выгнутой параболой перекинувшаяся через южную часть небосвода; точно стоногий великан, она шагала своими километровыми опорами по долинам и перевалам, всё выше и выше поднимаясь к звёздам, пока её выходная арка не достигала вершины Джомолунгмы.

Снопы света брызнули вдруг из-за восточных хребтов. Засверкали мачты радиотелеуправления, казалось, пламя охватило купол обсерватории Совета, засветились конструкции эстакады. Ленты эскалаторов пришли в движение. По пластмассовым плитам проспектов промчались первые вечемобили, казавшиеся отсюда игрушечными. С юга появилась стая грузовых гравипланов. В Космоцентре мелодично загудела сирена. Глухо заурчали моторы, приводя в движение гигантские чаши радиотелескопов сопровождения.

«Готовятся к запуску корабля», — подумал Руссов и не ошибся. С интервалами в пять минут ещё два раза запела сирена, и вдруг все звуки просыпающегося города покрыл гул стартовых двигателей. Зеленоватое тело корабля показалось в просветах конструкций, образующих решётчатый тоннель эстакады. Звездолёт стремительно набирал скорость. Световой поток из дюз стартовых тележек, прерываясь непрозрачными деталями тоннеля, разбивался на отдельные ослепительные вспышки. Наконец корабль вырвался из последнего звена эстакады и мгновенно потонул в сиянии солнечных лучей.

Когда-то они вернутся назад? Опытным взглядом Руссов определил, что звездолёт относится к классу «Г3-6-9 — шесть девяток после нуля». Время для них будет замедляться почти в тысячу раз… Какое же столетие застанут эти люди по возвращении в Город Вечности?

Вид уходящей во вселенную ракеты пробудил думы о прошлом. Подняться бы вверх по Реке Времени, возвратиться в родную эпоху и рассказать друзьям о том, что они недаром боролись за счастье жить на земле.

Подавив вздох сожаления, Руссов встал. Увы, это невозможно… В беспощадном потоке времени можно плыть только в туманную даль Будущего. Вокруг него застыли в вечном молчании увенчанные снеговыми шапками громады Гималаев.

Косная материя гор дремала в бесконечном сне и в тот день, когда Геовосточное Трудовое Братство провожало в полёт первый в истории Земли межзвёздный корабль — мезонную ракету «Циолковский».

Корабль уходил во вселенную на пороге Эры Всемирного Братства. Кто бы мог подумать тогда, что этот полёт, ставивший скромные цели исследования системы Альфы Центавра, выльется в длительное путешествие по океану пространства-времени.

Они посетили планету, обращавшуюся вокруг Проксимы — мир льдов и безмолвия. Обследовали планеты Альфы Центавра с угасающей органической жизнью, которая так и не смогла развиться из-за причудливой орбиты движения планет в поле тяготения двойной звезды. От Альфы Центавра «Циолковский» должен был повернуть к Земле… Руссов, поддержанный большинством экипажа, повёл корабль к Шестьдесят первой звезде Лебедя в надежде найти там собратьев по разуму. И там они встретили громадные безжизненные планеты… Незавидная награда за долгие, отчаянно долгие годы терпения и ожиданий! Потом как будто улыбнулось счастье: на самой внешней планете системы они неожиданно обнаружили четырёхугольный обелиск с координатами неведомой планеты.

Наконец они совершили полёт по ту сторону поглощающей пылевой материи в незабываемый мир Элоры, удалённый от Земли на 2800 световых лет…

Только двадцать лет прошло в «собственном времени» корабля, а на Земле — пять тысячелетий!

Когда «Циолковский» выплыл из Реки Времени на берег восьмого тысячелетия, их оставалось лишь двое — он и постаревший в Антимире Чандрагупта…

Остальных циолковцев поглотил космос.

Пьяные от земного душистого воздуха, они вышли из корабля. Их поразила красота Нового Мира, оглушила его кипучая, радостная жизнь. Весёлые, приветливые люди, восьмого тысячелетия, их потомки в сотом поколении, встречали Руссова и Чандрагупту как древних героев. Море цветов, музыка, приветствия на незнакомом языке… Грандиозное празднество-карнавал, устроенное в честь Скитальцев Космоса, длилось много дней подряд.

А потом несколько лет чудесных странствий по благоухающему саду, которым стала родная планета.

Они наполнили Руссова новыми силами и почти потушили сожаление о Прошлом. Но он тосковал без Чандрагупты, который был так стар, что не мог сопровождать его и тихо угасал в Городе Вечности.

Люди восьмого тысячелетия были бесконечно внимательны и добры к Руссову. Они помогли ему подготовиться к равноправному участию в кипучей жизни Нового Мира. Руссов занялся любимым предметом — ядерной физикой. Она оказалась теперь настолько сложной, что он вначале ровно ничего не понял даже в элементарных определениях. С экранов развёртки микрофильмов на него смотрели пугающие уравнения, похожие на ветвистые деревья, увешанные знаками интегралов, сокращёнными обозначениями неведомых функций, индексами тензорных степеней; его привели в волнение невыразимо сложные структуры основных элементов праматерии, о свойствах которой в его время высказывались лишь робкие предположения.

Неузнаваемо изменился сам подход к явлениям мира и метод познания истины. Электронные лингвистические машины позволили учёным восьмого тысячелетия понять его затруднения, и дело «обучения новичка» пошло успешнее. Он отметил, что мышление учёных настолько усложнилось и вместе с тем как бы «уплотнилось», что одно их понятие или термин заключали в себе содержание целого раздела науки третьего тысячелетия…

Два года назад умер Чандрагупта. Оборвалась последняя нить, связывавшая Руссова с родной эпохой, с ушедшими в небытие товарищами…

Руссов ещё долго смотрел в пространство невидящими глазами, потом быстро поднялся с земли и пошёл к гравиплану: предавшись воспоминаниям, он чуть было не забыл, что сегодня, в День Памяти Погибших Астронавтов, состоится очередная Всепланетная Конференция Космонавтов.

Вестибюль Высшего Совета по освоению космоса встретил его сдержанным гулом тысяч голосов. Руссов поднялся на третий ярус. Здесь собрались космонавты третьего и четвёртого тысячелетий, люди, чьи мысли и представления были ему наиболее понятны.

— Сегодня будут искать матроса для плавания по Реке Времени, — сказал ему молодой программист с квантовой ракеты 2160 года, оглядываясь на карту Галактики, занимавшую всю стену позади трибун для членов Совета.

Руссов ничего не ответил, машинально посмотрел в сторону шестой ложи, где сидел Старик, релятивист четвёртого тысячелетия, один из уцелевших участников полёта к Крабовидной туманности. Ему недавно исполнилось 206 лет. Старик беседовал с группой юношей. Они родились в Городе Вечности, никогда ещё не плавали по Реке Времени, но готовы были лететь хоть вокруг вселенной. Они слушали рассказы Старика; их глаза горели восторгом, хотя порою их лица выражали неподдельную скорбь по поводу того, что они родились, по их мнению, слишком поздно.

Пожилой физик шестого тысячелетия, — он лучше, чем кто-нибудь другой, мог схватить изменчивую сущность превращений праматерии, в двух-трёх словах выразить основную проблему антигравитации или нарисовать квантовую картину мира, — разговаривал с поэтом. Оба, стараясь не перебивать друг друга, говорили каждый о своём, то и дело обращаясь к помощи соседей..

Знаменитый химик, который до конца разгадал структуру нуклеиновой кислоты, насмешливо утешал юношу в синем костюме, по всей вероятности наладчика электронных машин. Юноша посвящал свой досуг биологии. Из отрывочных фраз, долетавших до него, Руссов понял, что молодой человек недавно низвергся с Олимпа своих грёз, получив вместо живого белка… нечто вроде канцелярского клея, которым пользовались его предки на заре времён. Здесь были, наконец, два-три математика, одержимых вечно юной мечтой учёных — сформулировать на языке цифр и уравнений физико-биологические законы перехода индивидуума в другие измерения вселенной. Разноязыкий говор мерно перекатывался по вестибюлю, подобный шуму поднимаемой прибоем гальки.

Руссов часто обращал нетерпеливый взгляд к входным дверям: он ждал прихода членов Совета, чтобы говорить с ними о своём намерении снова уйти в космос.

Вскоре появился невысокий крепкий человек, просто и скромно одетый. Он шёл, улыбаясь, здороваясь с космонавтами. За ним нестройными группами, приветствуя релятивистов и космонавтов дружескими знаками и улыбками, шли так же просто одетые люди.

Их встретил дружелюбный гул голосов: то были председатель и члены Высшего Совета по освоению космоса. На этой конференции они должны были выбрать пилота-релятивиста для очередного звездолёта, экипаж которого составляли люди восьмого тысячелетия.

Ничто — ни высочайшая техника Нового Мира, ни самые совершенные электронные автоматы, ни достижения астронавигации, обобщившей опыт межзвёздных путешествий за истёкшие шесть тысячелетий, — ничто не могло заменить драгоценного живого опыта релятивиста, опыта, доставшегося ему столь дорогой ценой.

…На трибуне появился председатель Совета и поднял руки, призывая к молчанию. Когда установилась тишина, он сделал знак, и на восточной стене зала мягко замерцал синеватым светом вогнутый экран телевизора Всепланетной сети. Одновременно тонко загудела универсальная лингвистическая машина, переводившая слова председателя для тех релятивистов, которые совсем недавно появились в Городе Вечности и ещё не знали языка эпохи.

— Друзья и братья! — произнёс он звучным чистым голосом. — В начале августа мы отправляем во вселенную «Палладу», новейший звездолёт класса «К3-7-9 ПН»[1]. Цель полёта — исследовать звёздную систему Альфы Эридана. Ни один астролёт предыдущих тысячелетий не был около этого солнца. Косвенные данные астрономии говорят о наличии там богатой зоны жизни. Не ради того, чтобы поставить на карте Галактики новый флажок «Звезда исследована», и тем более не для удовлетворения желаний любителей подвигов и острых ощущений уходит в космос «Паллада». Вы знаете это лучше меня, ибо самые крепкие, самые дорогие камни в гигантскую пирамиду современного человеческого знания заложены Скитальцами Космоса. Ценой вашего ухода из жизни своего поколения, ценой жизни тысяч Погибших Астронавтов, избороздивших весь необозримый океан солнц в плоскости третьей спирали Галактики, получило человечество неоценимые знания о свойствах материи, о превращениях единого поля, о балансе и способах генерации энергии. Научный результат каждой межзвёздной экспедиции, привёзшей на Землю информацию о других путях развития познания в иных обществах разумных существ, стоит тысячелетий земных научных поисков!..

Председатель помолчал и более спокойным голосом продолжал:

— Люди восьмого тысячелетия просят Скитальцев Космоса принять участие в экспедиции. Кто хочет быть вторым пилотом?

Воцарилось молчание. Релятивисты задумались.

— Пуститься вновь по Реке Времени, чтобы причалить к берегу ещё более далёкой эпохи будущего? Потерять только что приобретённых друзей?.. Я уже не смог бы… Буду доживать свои дни в Городе Вечности, — поймав взгляд Руссова, сказал Ибаньес, штурман звездолёта 2160 года. — Вы согласны со мной?

Руссов посмотрел на него отсутствующим взглядом и встал.

Старые релятивисты продолжали тихо переговариваться. Люди восьмого тысячелетия смотрели на них с понимающей, доброй улыбкой. Собственно говоря, Совет никогда и не настаивал на их участии в очередных экспедициях, считая, что релятивисты выполнили свой долг перед человечеством. В конце концов, у Совета не было недостатка в энтузиастах, постоянно осаждавших Сектор Межзвёздных Проблем.

Руссов уже протискивался к трибуне-председателя.

— Я готов занять свободное место на «Палладе», — глухо проговорил он.

— Мне кажется, что с тебя довольно, — мягко заметил Председатель Совета, угадав в этом сильном пятидесятилетнем человеке старейшего ветерана освоения космоса. — Оставайся с нами, Иван Руссов… Человечество помнит твои скитания… Ведь это «Циолковский»? Геовосточный Трудовой Союз?..

Руссов утвердительно кивнул головой и настойчиво повторил:

— Я готов лететь на «Палладе»…

— Хорошо, — ответил после недолгого молчания Председатель. — Завтра ты познакомишься с экипажем «Паллады». Астронавты сейчас проходят предстартовую подготовку на суточном спутнике[2], и ты присоединишься к ним.

«Паллада» стремительно ускоряла свой полёт, каждую минуту «проглатывая» кусочек бесконечности длиной в 18 миллионов километров. Это был первый корабль, который двигался за счёт реактивной тяги, возникающей при отбрасывании невидимых радиоквантов высокой частоты. Правда, квантовый звездолёт разгонялся в несколько раз медленнее фотонномезонных ракет, так как радиокванты были гораздо легче фотонов и мезонов, но зато они не грозили испепелить отражательный параболоид. До сих пор самой сложной проблемой в фотонных ракетах оставалось усмирение чудовищно раскалённого светового луча, падающего на поверхность параболоида. Непроизводительно расходуемые для питания охлаждающих систем десятки миллионов киловатт, сверхмощные магнитные экраны — а значит, новые миллионы киловатт энергии, — сдерживающие убийственную мощь излучений, нейтронные завесы, точнейшие по своей синхронности операции обновления атомной структуры параболоидов — всё это было теперь преодолено.

«Паллада» мчалась через космос, развивая скорость в «семь девяток после нуля».

Руссов был счастлив. Он снова плыл по безбрежному океану пространства-времени. Голубоватые огоньки уходящих назад звёзд приятельски подмигивали с боковых экранов, в то время как гигантский вогнутый экран радара грозил ему чёрным мраком бесконечности, а успокоительная мелодия, лившаяся из приборов охраны электронных связей, казалось, говорила: «Мы на страже, сын Разума… бесконечность склоняется у твоих ног». Еле уловимый бас квантовых генераторов напоминал о десяти миллиардах киловатт энергии внутринуклонного распада, ежеминутно преобразуемых в бешено рвущийся реактивный луч радиоквантов. Звуковой генератор гравиметра самозабвенно тянул бархатистое «ре», сообщая об отсутствии тяготеющих масс на расстоянии по крайней мере десятка световых лет.

На экране главного обзора еле угадывались тускло-багровые пятна: то светили из неизмеримых далей инфракрасные звёзды, ставшие видимыми благодаря допплеровскому смещению спектральных линий. Релятивистские часы, соединённые со счётчиком звёздных скоростей, каждый час издавали тонкий звук, словно удивляясь тому, что на Земле за эти же шестьдесят минут истекло 20 суток!

…Звездолёт заканчивал этап торможения, оставив позади себя почти двадцать два парсека. Пространство вокруг «Паллады» как бы «прогибалось», изнемогая под действием чудовищной эквивалентной массы[3], порождающей мгновенное поле тяготения, в сотни раз более напряжённое, чем сила тяжести у поверхности Земли.

Жизнь экипажа текла с размеренностью хорошо отрегулированного механизма. Совершенная система электронных автоматов с безупречной точностью вела корабль по курсу, и спутники Руссова спокойно, точно они не покидали Землю, делили своё время между трудом, отдыхом и сном. Ровно в шесть часов «утра» мелодично звучал гонг — обитатели звездолёта собирались в павильоне гигиены. Гимнастика, освежающие ванны и излучения, простая сытная пища прекрасно настраивали людей к началу трудового дня.

Штурманы и механики, инженеры и пилоты осматривали приборы и механизмы. Астроном терпеливо проверял координаты Альфы Эридана, зелёный диск которой всё ярче разгорался на экранах. Математик и два его помощника-программиста в сотый, наверное, раз уточняли программу маршрута и команды аварийным роботам на случай непредвиденных осложнений. Главный пилот Варен, белокурый бронзовый атлет, мурлыкая песенку, сосредоточенно чертил кривые вероятностных погрешностей, чтобы внести поправки в дневниковые записи автомата.

Учёные работали в салоне-информарии, готовясь к исследованию другого мира.

Около трёх часов ночи двадцатого дня тридцать пятого месяца полёта «Диана» неожиданно вошла в облако антигаза. Раздался сухой дробный треск аннигиляции, который мгновенно усилился до верхней критической величины. Резкие сотрясения и вибрации оглушили и контузили Алексея. Непослушными, деревянными руками он успел лишь включить программу тридцатикратного ускорения и грохнулся ничком на амортизатор. Как взревели фотонные дюзы, он не слышал. А потом, когда антигаз остался позади, когда завизжал автомат исправления курса и вернулось сознание, он бросился к иллюминатору, ведущему в астрономический отсек, и понял, что произошло страшное и непоправимое. Погибла Вера.

Астрономический отсек взрывом пробило насквозь — все три слоя обшивки. Вдребезги разбился купол микроклимата над постелью Веры. При тусклом свете уцелевшего электрического плафона была видна белёсая пелена инея, покрывшего стены и пол.

Сквозь зияющую дыру в отсек вошёл холод внешней бездны. Холод абсолютного нуля.

Алексею был доступен единственный способ спасения от космического антигаза. Способ простой и древний — бегство. Он знал одно — как можно скорее вырваться из предательской чуждой стихии антиатомов. Чем быстрее, тем надёжнее! И вот теперь, после катастрофы, пришла ужасная в своей неисполнимости мысль: если бы он включил не тридцатикратное, а двухсоткратное ускорение, может быть, всё обошлось бы. Он гнал от себя эту нелепую и к тому же запоздалую навязчивую идею. Ведь и он и Вера погибли бы: нет человека, способного выдержать такое ускорение вне антигравитационной камеры.

Веры нет! Он ещё не уяснил до конца эту чудовищную действительность. Всё вокруг было освещено вчерашним, ещё тёплым присутствием жены. Вот стульчик, который она выкрутила повыше, чтобы исправить закапризничавшее телеуправление, вот абажур, сделанный её руками, — домашний и милый…

Уже трижды «Диана» попадала в сгущения антигаза. Первый раз это произошло около двух лет назад, когда их корабль ещё шёл в эскадрилье. Событие вызвало у Алексея и Веры больше удивления, чем страха. Неожиданный грохот и мелкая дрожь корабля казались совершенно непонятными. Небо было абсолютно прозрачно, двигатели не работали, никакой вибрации они вызвать не могли. Лишь по поведению внешних гамма-счётчиков, которые буквально захлебнулись от аннигиляционных фотонов, стала ясна природа явления.

Атака антиатомов тогда окончилась благополучно. Разрушений не было ни на «Диане», ни на других кораблях эскадрильи. Об этом они узнали по радио.

Вторая и третья встречи с космическим антивеществом длились едва заметные мгновения и тоже не принесли никаких бед.

И настала вот эта, четвёртая встреча… Она обрушилась на «Диану», ставшую уже одинокой. Уйдя в восточный разведочный рейс, «Диана» отделилась от эскадрильи и теперь самостоятельно возвращалась на Землю.

На столике пульта управления — ленточка гамма-самописца. Немой, беспристрастный свидетель катастрофы рассказал всплесками своей кривой, что движение сквозь антигаз длилось очень долго — больше секунды. Значительной оказалась и плотность антивещества, зафиксированная амплитудой всплеска. Обстоятельства катастрофы выглядели странно, несовместимо с предсказаниями астрофизики. Столь громадные скопления антигаза считались невозможными в Галактике Млечного Пути.

Продиктовав всё это в диктофон путевого журнала, Алексей поднялся, медленно надел космический костюм. Пристегнул ручной пистолет-двигатель и баллоны с дыхательной смесью. Взял из стенного шкафа небольшой электросварочный агрегат. Вошёл в выходной тамбур.

Загудел насос откачки воздуха. Поползла вверх наружная дверь. Алексей включил внутреннее давление костюма и шагнул в звёздную пустоту.

Прежде во время выходов в космос он испытывал чувство яркой, всепобеждающей радости. Ни он, ни Вера не знали космической близорукости, этой гипнотизирующей звёздной светобоязни, на которую жаловались обычно многие астронавты. Наоборот, простор мира, усыпанного иглами звёзд, торжественная монументальная неподвижность, кажущаяся незыблемой и вековечной, вселяли в душу чувство счастья, освобождения, сознания собственной силы.

Так было.

Мне придётся в нескольких словах объяснить, что привело меня в Центральный Архив Звездоплавания.

Иначе будет непонятно, о чём я хочу рассказать.

Я — бортовой врач, участвовала в трёх звёздных экспедициях. Моя медицинская специальность — психиатрия. Астропсихиатрия, как сейчас говорят. Проблема, которой я занимаюсь, возникла давно — в семидесятых годах двадцатого века. В те времена полёт с Земли на Марс длился свыше года, на Меркурий — около двух лет. Двигатели работали только на взлёте и при посадке. Астрономические наблюдения с ракет не велись — для этого существовали обсерватории на искусственных спутниках. Что же делал экипаж в течение многих месяцев полёта? В первых рейсах — почти ничего. Вынужденное безделие приводило к расстройству нервной системы, вызывало упадок сил, заболевания. Чтение и радиопередачи не могли заменить то, чего не хватало первым астронавтам.

Нужен был труд, причём труд творческий, к которому привыкли эти люди. И вот тогда было предложено комплектовать экипажи людьми увлекающимися.

Считалось, что чем именно они увлекаются — безразлично, лишь бы это давало им занятие в полёте. Так появились пилоты, которые были страстными математиками. Появились штурманы, занимающиеся изучением древних рукописей. Появились инженеры, отдающие всё свободное время поэзии…

В лётных книжках астронавтов прибавился ещё один — знаменитый двенадцатый — пункт: «Чем увлекаетесь?» Но очень скоро пришло другое решение проблемы. На межпланетных трассах начали летать корабли с атомарно-ионными двигателями. Продолжительность полётов сократилась до нескольких дней.

Двенадцатый пункт вычеркнули из лётных книжек.

Однако несколько лет спустя эта проблема возникла вновь в ещё более острой форме. Человечество вступило в эпоху межзвёздных перелётов. Атомарно-ионные ракеты, достигавшие субсветовых скоростей, тем не менее годами летели к ближайшим звёздам.

Перелёты продолжались восемь, двенадцать, иногда двадцать лет…

В лётных книжках вновь появился двенадцатый пункт. Межзвёздный перелёт, с точки зрения пилотирования, на 99,99% состоял из вынужденного безделия. Телепередачи прерывались уже через несколько дней после отлёта. Ещё через месяц умолкала рация. А впереди были годы, годы, годы…

Экипаж ракеты тех времён составляли всего шесть-восемь человек. Тесные каюты, оранжерея длиной в полсотни метров — вот и всё жизненное пространство. Нам, летающим на межзвёздных лайнерах, трудно представить себе, как люди обходились без гимнастического зала, без плавательных бассейнов, без стереотеатра и прогулочных галерей…

Но я отвлеклась, а рассказ ещё не начат.

Я не знаю, не успела ещё узнать, какой архитектор создал здание Центрального Архива Звездоплавания.

Это очень талантливый человек. Талантливый и смелый. Здание расположено на берегу Сибирского моря, возникшего двадцать лет назад, когда на Оби была построена плотина. Главный корпус Архива стоит на прибрежных холмах. Не знаю, как это удалось сделать, но кажется, здание висит над водой. Лёгкое, устремлённое вверх, похожее издали на белый парусник…

В Архиве работают пятнадцать человек. С некоторыми я успела познакомиться. Почти все они приехали сюда на время.

Австралийский писатель собирает материалы о первом межзвёздном перелёте. Учёный-ленинградец пишет историю Марса. Застенчивый индус — знаменитый скульптор. Два инженера — рослый саратовский парень с лицом Чкалова и маленький, вежливо улыбающийся японец — работают над каким-то проектом. Каким именно — я не знаю.

Японец очень вежливо ответил на мой вопрос: «О, это совершенно пустяковое дело! Оно не достойно утруждать ваше высокое внимание».

Однако я вновь отвлеклась. Перейду к рассказу.

Я приехала в Центральный Архив Звездоплавания, чтобы познакомиться с историей двенадцатого пункта — это было необходимо для моей научной работы.

В первый же день, вечером, я говорила с заведующим Архивом. Это ещё нестарый человек, но взрыв топливных баков на ракете почти лишил его зрения. Он носит какие-то специальные очки — с тройными линзами. Стёкла отблескивают голубым. Глаз не видно. От этого кажется, что заведующий никогда не улыбается.

— Что ж, — сказал он, выслушав меня, — вам надо начать с материалов сектора 0-14. Простите, это наша внутренняя классификация, вам она ничего не говорит. Я имею в виду первую экспедицию на звезду Барнарда.

К стыду своему, я почти ничего не знала об этой экспедиции.

— Вы летали по другим направлениям, — пожал плечами заведующий. — Сириус, Процион, Шестьдесят первая Лебедя… Вы изучали историю полётов в этих направлениях, не правда ли?

Меня удивило, что он так хорошо знает мой послужной список.

— Да, — продолжал он, — история Алексея Зарубина, командира этой экспедиции, ответит на многие интересующие вас вопросы. Через полчаса вам доставят материалы. Желаю удачи.

За голубыми стёклами не было видно глаз. Но голос звучал грустно.

И вот материалы у меня на столе. Бумага пожелтела, на некоторых документах чернила (тогда писали чернилами) обесцветились. Но кто-то тщательно восстановил текст: тут же подшиты фотоснимки документов в инфракрасном свете. Бумага покрыта прозрачной пластмассой; на ощупь листы кажутся очень плотными, гладкими.

За окном — море. Глухо накатывается прибой, волны шуршат, как переворачиваемые страницы…

Экспедиция к звезде Барнарда по тем временам была предприятием дерзким, даже отчаянным. От Земли до звезды Барнарда свет идёт шесть лет. Половину пути ракете предстояло пройти с ускорением, вторую половину — с замедлением. Полёт туда и обратно должен был продолжаться около четырнадцати лет.

Для тех, кто летел в ракете, время замедлялось: четырнадцать лет превращались в сорок месяцев.

Срок этот сам по себе не велик. Но опасность состояла в том, что почти всё время — тридцать восемь месяцев из сорока — двигатель ракеты должен был работать на форсированном режиме.

Сейчас кажется неоправданным риском — уйти в космос, не имея резервных запасов топлива. Но тогда нельзя было иначе. Корабль не мог взять больше того, что инженерам удавалось разместить в его топливных отсеках… Поэтому малейшая задержка в пути означала бы гибель экспедиции.

Я читаю протокол заседания комиссии, отбиравшей экипаж. Выдвигаются кандидатуры капитанов, и комиссия говорит: «Нет». Нет — потому что полёт исключительно тяжёл, потому что капитан должен быть и великолепным инженером, потому что колоссальная выдержка должна сочетаться с почти безрассудной смелостью. И вдруг все говорят: «Да».

Я переворачиваю страницу. Здесь начинается личное дело капитана Алексея Зарубина.

Ещё три страницы — и я понимаю, почему Алексей Зарубин единогласно был назначен командиром «Полюса». В этом человеке самым необыкновенным образом уживались «лёд и пламень», спокойная мудрость исследователя и бешеный темперамент бойца.

Наверное, поэтому его посылали в самые рискованные полёты. Он умел выходить из самых, казалось бы, безнадёжных положений.

Комиссия выбрала капитана. Капитан, по традиции, сам отобрал экипаж. Собственно говоря, Зарубин не отбирал. Он просто пригласил пятерых астронавтов, уже летавших с ним. На вопрос: «Готовы ли вы к трудному и рискованному полёту?» — все они ответили: «С тобой — готовы».

В материалах есть фотографии экипажа «Полюса». Снимки одноцветные, необъемные. Капитану шёл тогда двадцать седьмой год. На фотографии он выглядит старше: полное, слегка припухлое скуластое лицо, плотно сжатые губы, крупный, с горбинкой, нос, вьющиеся, наверное очень мягкие, волосы и странные глаза. Они спокойные, даже ленивые, но где-то в уголках затаилась озорная, бесшабашная искорка…

Остальные астронавты ещё моложе. Инженеры — муж и жена; в папке их общая фотография, они всегда летали вместе. Штурман — у него задумчивый взгляд музыканта. Девушка-врач — очень строгое лицо. Астрофизик — упрямый взгляд, лицо в пятнах от ожогов: вместе с капитаном он совершал вынужденную посадку на Дионе, спутнике Сатурна.

Двенадцатый пункт лётных книжек. Я перелистываю страницы и убеждаюсь: да, снимки сказали правду. Штурман — композитор и музыкант. Строгая девушка увлекается серьёзным делом — микробиологией. Астрофизик упорно изучает языки: он уже в совершенстве владеет пятью языками, на очереди — латынь и древнегреческий. Инженеры, муж и жена, увлекаются шахматами, причём новыми шахматами, с двумя белыми и двумя чёрными ферзями и доской в восемьдесят одну клетку…

Заполнен двенадцатый пункт и в лётной книжке капитана. У командира странное увлечение — необычное, уникальное. Мне ещё ни разу не приходилось встречать ничего подобного. Капитан с детства увлекается живописью — это понятно: его мать была художницей. Но капитан почти не пишет, нет, его интересует другое. Он мечтает открыть давно утерянные секреты средневековых мастеров — составы масляных красок, их смеси, способы нанесения. Он ведёт химические исследования, как всегда, с упорством учёного и темпераментом художника.

Шесть человек — шесть разных характеров, разных судеб. Но тон задаёт капитан. Его любят, ему верят, ему подражают. И поэтому все умеют быть до невозмутимости спокойными и безудержно азартными.

Старт. «Полюс» уходит к звезде Барнарда. Работает ядерный реактор, из дюз вылетает невидимый поток ионов. Ракета летит с ускорением, постоянно ощущается перегрузка. Первое время трудно ходить, трудно работать. Врач строго следит за установленным режимом. Астронавты привыкают к условиям полёта. Собрана оранжерея, поставлен радиотелескоп.

Начинается нормальная жизнь. Очень немного времени занимает контроль за работой реактора, приборов, механизмов. Четыре часа в день — обязательные занятия по специальности. Остальное время каждый использует, как хочет. Серьёзная девушка взахлёб читает монографии по микробиологии. Штурман сочинил песенку, её напевает весь экипаж. Шахматисты часами просиживают над доской. Астрофизик читает в подлиннике Плутарха…

В бортовом журнале короткие записи: «Полёт продолжается. Реактор и механизмы работают безупречно. Самочувствие отличное». И вдруг почти крик: «Телесвязь прервана. Ракета ушла за пределы телеприема. Вчера смотрели последнюю передачу с Земли. Как тяжело расставаться с родиной!» Снова идут дни.

Запись в журнале: «Усовершенствовали приёмную антенну рации. Надеемся, что радиопередачи с Земли удастся ловить ещё дней семь-восемь». Они радовались как дети, когда рация работала ещё двенадцать дней…

Набирая скорость, ракета летела к звезде Барнарда. Шли месяцы. Ядерный реактор работал с исключительной точностью. Топливо расходовалось строго по расчёту — и ни миллиграммом больше.

Катастрофа произошла внезапно.

Однажды — это было на восьмой месяц полёта — изменился режим работы реактора. Побочная реакция вызвала резкое увеличение расхода горючего.

В бортовом журнале появилась короткая запись: «Не знаем, чем вызвана побочная реакция». Да, в те времена ещё не знали, что ничтожные примеси в ядерном горючем иногда могут изменить ход реакции…

За окном шумит море. Ветер усилился, волны уже не шуршат — они зло фыркают, наскакивают на берег. Откуда-то издалека доносится женский смех.

Я не могу, не должна отвлекаться. Я почти вижу этих людей в ракете. Я знаю их и не могу представить, как это было. Быть может, я ошибаюсь в деталях — какое это имеет значение? Впрочем, нет, даже, в деталях я не ошибаюсь. Я уверена, что это было так.

В реторте кипела, пенилась коричневая жидкость.

Бурые пары шли по змеевику в конденсатор. Капитан внимательно рассматривал пробирку с тёмно-красным порошком. Открылась дверь. Пламя горелки задрожало, запрыгало. Капитан обернулся. В дверях стоял инженер.

Инженер умел держать себя в руках, но голос выдавал волнение. Голос был чужим, громким, неестественно твёрдым. Инженер старался говорить спокойно — и не мог.

— Садись, Николай, — капитан придвинул ему кресло. — Я проделал эти расчёты вчера и получил такой же результат. Так ты садись…

— Что же теперь?

— Теперь? — капитан посмотрел на часы. — До ужина пятьдесят пять минут. Значит, мы успеем поговорить. Предупреди, пожалуйста, всех.

— Хорошо, — машинально ответил инженер. — Я скажу. Да, я скажу.

Он не понимал, почему капитан медлит. С каждым мгновением скорость «Полюса» увеличивалась, решение нужно было принимать безотлагательно.

— Посмотри, — сказал капитан, передавая ему пробирку. — Тебя это, наверное, заинтересует. Там ртутная киноварь. Чертовски привлекательная краска. Но обычно она темнеет на свету.

Он долго объяснял инженеру, как ему удалось получить устойчивую на свету ртутную киноварь. Инженер нетерпеливо встряхивал пробирку. Над столом висели вделанные в стену часы, и инженер не мог не смотреть на них: полминуты — скорость увеличилась на два километра в секунду, ещё минута — ещё четыре километра в секунду…

— Так я пойду, — сказал он наконец. — Надо предупредить остальных.

Спускаясь по трапу, он вдруг заметил, что уже не спешит и не считает секунды.

Капитан плотно прикрыл дверь каюты. Небрежно сунул пробирку в штатив. Усмехнулся: «Паника — та же цепная реакция. Всё постороннее замедляет её…» — прошёл к креслу. Тихо гудела охлаждающая система реактора. Работали двигатели, ускоряя полёт «Полюса».

…Через десять минут капитан сошёл вниз, в кают-компанию. Пять человек встали, приветствуя его.

Все они были в форме астронавтов, надеваемой лишь изредка, в торжественных случаях, и капитан понял: объяснять положение никому не надо.

— Так, — проговорил он. — Кажется, только я не догадался надеть мундир…

Никто не улыбнулся.

— Садитесь, — сказал капитан. — Военный совет… Ну ладно. Пусть, как положено, первым начнёт младший. Вы, Леночка. Что нам делать — как вы думаете? — Он обернулся к девушке.

Та ответила очень серьёзно:

— Я врач, Алексей Павлович. А вопрос прежде всего технический. Разрешите, я выскажу своё мнение позже.

Капитан кивнул:

— Пожалуйста. Вы самая умная из нас, Леночка. И, как всякая женщина, самая хитрая. Готов держать пари, что мнение у вас есть. Уже есть.

Девушка не ответила.

— Итак, — продолжал капитан, — Леночка будет говорить потом. Тогда ты, Сергей.

Астрофизик развёл руками.

— К моей специальности это тоже не относится. Твёрдого мнения у меня нет. Но я знаю, что горючего хватит на полёт к звезде Барнарда. Почему же возвращаться с полдороги?

— Почему? — переспросил капитан. — Да потому, что вернуться оттуда мы уже не сможем. С полпути — можем. Оттуда — нет.

— Согласен, — задумчиво сказал астрофизик. — А впрочем, разве мы не сможем вернуться оттуда? Сами мы, конечно, не вернёмся. Но ведь за нами прилетят. Увидят, что мы не возвращаемся, и прилетят. Астронавтика развивается.

— Развивается, — усмехнулся капитан. — С течением времени. Итак, лететь вперёд? Я правильно понял? Хорошо. Теперь ты, Георгий. К твоей специальности это относится?

Штурман вскочил, оттолкнул кресло.

— Сядь, — сказал капитан. — Сядь и говори спокойно. Не прыгай.

— Ни в коем случае не возвращаться! — штурман почти кричал. — Только вперёд. Через невозможное — вперёд. Нет, ну, в самом деле, подумайте, как можно вернуться?! Знали мы, что экспедиция будет трудной? Знали! И вот первая трудность, и мы готовы отступить… Нет, нет, только вперёд!

— Та-ак, — протянул капитан. — Через невозможное — вперёд. Красиво сказано… Ну, а что думают инженеры? Вы, Нина Владимировна? Ты, Николай?

Инженер посмотрел на жену. Та кивнула, и он начал говорить. Он говорил спокойно, словно размышляя вслух:

— Наш полёт к звезде Барнарда — исследовательская экспедиция. Если мы, шесть человек, узнаем нечто новое, сделаем какие-то открытия, это ещё не будет иметь никакой цены. Открытое нами приобретает цену только тогда, когда станет известно людям, человечеству. Если мы долетим до звезды Барнарда и не будем иметь возможности вернуться назад — что толку в наших открытиях? Сергей говорил, что за нами в конце концов прилетят. Верю. Но те, кто прилетит, и без нас сделают эти открытия. В чём же будет наша заслуга? Что сделает для людей наша экспедиция?.. По существу, мы принесём только вред. Да, вред. На Земле будут ждать возвращения нашей экспедиции. Ждать совершенно напрасно. Вернёмся сейчас — потери времени удастся свести к минимуму. Вылетит новая экспедиция. Собственно, мы же и вылетим. Пусть мы потеряем несколько лет. Зато собранный нами материал будет доставлен на Землю. А сейчас мы лишены этой возможности… Лететь? Для чего? Нет, мы — Нина и я — против. Надо возвращаться. Немедленно.

Наступило продолжительное молчание. Потом девушка спросила:

— А как думаете вы, капитан?

Капитан грустно улыбнулся.

— Я думаю, что наши инженеры правы. Красивые слова — только слова. А здравый смысл, логика, расчёт — на стороне инженеров. Мы летим, чтобы сделать открытия. И если эти открытия не будут переданы на Землю — грош им цена. Николай прав, тысячу раз прав…

Зарубин встал, тяжело прошёлся по каюте. Ходить было трудно. Тройная перегрузка, вызванная ускорением ракеты, сковывала движения.

— Вариант с ожиданием помощи отпадает, — продолжал капитан. — Остаются две возможности. Первая — повернуть к Земле. Вторая — лететь к звезде Барнарда… и всё-таки вернуться оттуда на Землю. Вернуться, несмотря на потерю горючего.

— Как? — спросил инженер.

Зарубин подошёл к креслу, сел, ответил не сразу.

— Я не знаю как. Но у нас есть время. До звезды Барнарда ещё одиннадцать месяцев полёта. Если вы решите возвращаться сейчас — мы вернёмся. Но если вы верите, что за одиннадцать месяцев я смогу придумать, изобрести, открыть нечто такое, что позволит нам выкрутиться, тогда… тогда через невозможное — вперёд!.. Вот так, друзья. Что же вы скажете? Вот вы, Леночка?

Девушка лукаво прищурилась.

— Как всякий мужчина — вы очень хитрый. Готова держать пари, что вы уже кое-что придумали.

Капитан расхохотался.

— Проиграете! Ничего не придумал. Но придумаю. Обязательно придумаю…

— Мы верим, — сказал инженер. — Твёрдо верим, — он помолчал. — Хотя, по правде сказать, я не представляю, как удастся выкрутиться. На «Полюсе» останется восемнадцать процентов горючего. Восемнадцать вместо пятидесяти… Но раз вы сказали — всё. Летим к звезде Барнарда. Как говорит Георгий, через невозможное — вперёд.

Ночь была ясная и лунная. Было очень холодно и тихо. Но они не замечали ни холода, ни тишины, ни лунного света. Потом Акимов увидел, что Нина сутулится и прячет ладони под мышки, и накинул на неё свою куртку. Нина остановилась.

— Ты рад, что я прилетела? — спросила она.

— Очень. А ты?

— Очень. Очень, милый, — она встала на цыпочки и поцеловала его. — Милый, я уж-жасно счастлива. Просто ужасно.

Акимов обнял её за плечи и повернул лицом к долине.

— Смотри, — сказал он. — Здесь Серая Топь.

Над долиной висели седые полосы тумана. Вдали они сливались в плотное серебристое полотно, за которым застывшими волнами чернели холмы. Ещё дальше, в мутно-голубом небе, были видны бледные тени вершин горного хребта. Было очень тихо, пахло росой на увядшей траве.

— Серая Топь, — повторил Акимов. — Наш полигон.

Нина прижалась к нему, пряча подбородок в куртку.

— Ты стал выше, — сказала она. — Тебе не холодно?

— Нет.

— И ты похудел.

— Не может быть, — он вытянул губы дудкой и выдохнул в лунный свет облачко пара. — Я себя отлично чувствую, малыш.

Они пошли дальше. Акимов продолжал обнимать её за плечи, и это было удивительно хорошо, хотя и немного неудобно, потому что он был гораздо выше её. Нина смотрела под ноги и старалась наступить на толстую тень, скользившую впереди по тропинке.

«Нам пора быть вместе, — подумал Акимов. — Мы знаем друг друга два года, а вместе были всего несколько недель. Как будто я межпланетник! И мы начинаем забывать друг друга. Например, я забыл, как она сердится. Помню только, что она очень забавна, когда сердится. Просто прелесть. Завтра я прогоню „СКР“ по Серой Топи, и мы вернёмся домой».

Он остановил её и сказал торжественно:

— Завтра мы вернёмся домой. Завтра мы будем дома вместе и навсегда.

— Вместе и навсегда, — повторила она с наслаждением. — Вместе и навсегда. Даже не верится.

Потом она сказала:

— А вот Быков… — она не знала, почему вспомнила Быкова. — Быков вернётся домой не скоро.

Он промолчал.

— Быков будет лететь долгие годы. День за днём, месяц за месяцем. Вокруг ледяная пропасть, — она поёжилась. — Далеко впереди сверкает крохотная звёздочка. Интересно, какая у него жена? И кто она? Ты не знаешь?

— Не знаю, не видел, — сказал Акимов. — Я и Быкова никогда не видел.

— А на аэродроме? Ты ведь встречал нас на аэродроме.

— Я видел только тебя, — признался он.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Можно было идти с закрытыми глазами. Он вёл её.

«Завтра мы вернёмся домой, — вспомнила она. — Быков улетит к звёздам. Большой, угрюмый Быков. Когда нас познакомили, он как-то странно поглядел на меня — словно прицеливался. Или мне показалось? У него широкое лицо и маленькие холодные глаза. Лицо, как у большинства межпланетников, покрыто пятнистым коричневым загаром. В турболёте Быков молчал и перелистывал журналы».

— Слушай, — сказала она. — Эти твои… «СКР», они очень важны для космолетчиков?

Он подумал: «Хотел бы я знать!»

— Я тоже думаю, что важны. Иначе зачем бы Быкову приезжать за ними самому, правда?

— Правда.

Она не заметила, как они поднялись на холм. Бетонные ступеньки привели их на широкую бетонную площадку. Посередине темнел купол из гофрированной пластмассы. Пластмасса была мокрая от росы, и на ней лежали скользкие лунные блики.

— Что это? — спросила Нина.

— Наша мастерская. Здесь мы держим наше Панургово стадо. Хочешь посмотреть?

— Конечно, хочу.

— Кстати, ты немножко согреешься.

Акимов повёл её к куполу. Толстая тень бежала теперь сбоку по бетону. Бетон был весь в трещинах, из них кое-где пробивалась чахлая травка. Они обошли купол кругом. Акимов пошарил в кармане, достал плоский свисток и приложил к губам. Нина не успела зажать уши. Она ощутила неприятный толчок в барабанные перепонки и сморщилась. Часть стены купола, шурша, сдвинулась, открывая низкую прямоугольную дверь.

— Терпеть не могу ультразвук, — жалобно сказала Нина. — По-твоему, обыкновенный замок хуже?

— Это не я, — сказал Акимов. — Это Сермус. Входи.

Они вошли, и дверь сейчас же закрылась за ними.

Мастерская осветилась. Нина тихонько ойкнула, попятилась и наступила Акимову на ногу. Акимов взял её за плечи.

— Не бойся, малыш, — сказал он весело.

В нескольких шагах перед ними стоял странный механизм. Нина уже несколько лет работала мастером-наладчиком автоматов и видела немало странных машин, но такого чудовища не видела никогда.

Оно было похоже на гигантского муравья, ставшего на дыбы. Приплюснутое овальное брюхо покоилось на шести суставчатых рычагах, а над ним, как восклицательный знак, торчала не то грудь, не то шея, увенчанная тяжёлой рогатой головой с крохотными тусклыми глазками. Перед грудью, словно передние лапы кенгуру, висели сложенные втрое мощные манипуляторы. Машина была величиной с годовалого телёнка и выкрашена в сиреневый цвет. На спине её чётко выделялась чёрная двойка. Нина оглянулась.

В стороне стояли ещё два таких же чудовища. На их спинах были выведены единица и тройка. Она спросила:

— Это и есть «СКР»?

— Да, — сказал он. — «СКР». Система кибернетических разведчиков. Собственно, это «кентавры». Хороши?

Она ответила напряжённым голосом:

— Они похожи, знаешь, на кого? На богомолов.

— На богомолов? — Акимов с интересом оглядел машины, словно видел их впервые. — Пожалуй. Да, очень похожи. Но мы назвали их «кентаврами». Тоже похожи, правда? Пойдём.

Они направились к столу в глубине мастерской.

Головы «богомолов-кентавров», словно по команде, повернулись к ним. Это было неожиданно и как-то страшновато. Нина остановилась.

— Они следят за нами, — сказала она вполголоса.

— Не за нами, — сказал Акимов. — За тобой. Меня они знают. А потом это не они, а он.

— Кто?

— Он. «Оранг».

Только теперь Нина заметила позади «кентавров», занумерованных единицей и тройкой, нечто вроде цистерны на широких гусеницах. В верхней части цистерны оживлённо мигали разноцветные огоньки.

— «Оранг»? — сказала Нина.

— Я тебе объясню. Понимаешь. — Акимов повёл Нину к столу и усадил на единственную табуретку; сам он сел на стол. — Понимаешь, «СКР» — это система роботов, кибернетическая система. «Оранг» — управляющий орган системы, её «большой мозг», а «кентавры» — её эффекторы, исполнительные органы. Собственно, «Оранг» и три «кентавра» — это единый организм, части которого не связаны между собой механически. «Оранг» управляет «кентаврами», как мы управляем своими руками, ногами… глазами, скажем. Но управляет на расстоянии. Вот сейчас «Оранг» рассматривает тебя глазами своих «кентавров».

— Пусть бы уж он лучше не рассматривал, — сказала Нина, демонстративно поворачиваясь к роботам спиной. Но она не удержалась и спросила: — И это всё ты сделал сам?

— Нет, что ты! — он даже засмеялся. — Конечно, нет. Я всего-навсего программист. «СКР» строили шесть заводских лабораторий и два института. Нам — Сермусу и мне — осталась только доводка — тонкое программирование. Правда. — Нина оглянулась и увидела, что «кентавр» с тройкой на спине как-то боком приближается к ним, неторопливо переступая шестью лапами-рычагами и тихонько покачивая головой.

— Что это он? — спросила Нина.

«Кентавр» остановился.

— Видишь, «Оранг» хочет познакомиться с тобой поближе, — сказал Акимов. — Он очень любит знакомиться.

— В другой раз, если можно, — сказала Нина. — Когда-нибудь в другой раз.

Акимов засмеялся и достал из кармана ультразвуковой свисток. Нина зажала уши. Акимов свистнул, и «кентавр», не поворачиваясь, прежним неспешным аллюром вернулся к «Орангу». Нина проводила его любопытным взглядом.

— Странная форма для машины, — сказала она. — Настоящий богомол.

Акимов сказал наставительно:

— По-моему, для эффекторного механизма форма очень рациональная. К тому же выдумали её не мы.

— Кто же?

— «Оранг».

Нина покусала губу и оглянулась на «Оранга».

Сиреневая цистерна на гусеницах выглядела очень мирно.

— Слушай, — сказала Нина. — Как устроен «мозг» этой «СКР»? Ведь это не полупроводники, конечно?

— Ага, — сказал Акимов. — Специалист всё-таки остаётся специалистом.

Нина и глазом не моргнула.

«СКР» представляла собой чрезвычайно сложный механизм, непрерывно ощущающий обстановку и непрерывно реагирующий на неё в соответствии с требованиями основной программы — собирать и передавать самую разнообразную информацию об этой обстановке. Создание такого механизма потребовало отказа от классических форм кибернетической техники — полупроводников, губчатых метапластов, волноводных устройств. Необходимо было принципиально новое решение, и оно было найдено в использовании замороженных почти до абсолютного нуля квантововырожденных сложных кристаллов с непериодической структурой, способных претерпевать изомерные переходы в соответствии с поступающими сигналами.

Были отысканы средства и регистрации этих переходов, и превращения их в сигналы на эффекторы…

Нина вздохнула.

— Нет, для меня это слишком сложно, — сказала она. — Вырожденные кристаллы. Изомерные переходы…

— Я всегда говорил тебе, чтобы ты занялась теорией, — сказал Акимов.

— А время? Ведь я рисую.

— Да, — сказал Акимов. — Конечно. Я совсем забыл.

Он наклонился, взял её руки в свои и приложил её ладони к своим щекам. Щёки были горячие и колючие.

— Тебе бриться надо, — шепнула она.

— Угу, — сказал он. Он испытывал блаженство.

«Навсегда и вместе, — подумал он. — Вместе и навсегда».

Сиреневые страшилища почтительно таращились на них, «Оранг» меланхолично мигал цветными огоньками.

— Слушай, — сказала Нина. — А почему они сиреневые?

Акимов пожал плечами.

— Откуда я знаю? Если бы они были оранжевыми, ты спросила бы, почему они оранжевые. Это «Оранг» решает. Сегодня утром они были жёлтыми.

Нине стало смешно. Она прыснула и закашлялась. Акимов похлопал её по спине.

— Я серьёзно говорю, — сказал он. — Ведь это самоорганизующаяся система. И характеристики системы определяет сам «Оранг». И чем он руководствовался, окрашиваясь в сиреневый цвет, знает только он сам. Мы можем только догадываться. Может быть, это он из-за тебя.

— Поразительный нахал, — оказала Нина. — Интересно, что он этим хочет сказать? Подумай, ведь он и тебя мог бы выкрасить в сиреневый цвет. Или в жёлтый.

Она снова вспомнила Быкова и замолчала. Акимов сидел, закрыв глаза, и думал, какие у неё мягкие, тёплые, сильные руки.

— Слушай, — сказала Нина. — Ты думаешь, они помогут Быкову? Ты думаешь, Быков серьёзно рассчитывает на них?

«Хотел бы я знать», — снова подумал он.

— Вероятно. Во всяком случае, с ними лучше, чем без них. Всё-таки меньше риска. Вот Быков сажает корабль на неизвестной планете. О ней ничего нельзя сказать заранее. Сейчас нельзя даже наверняка сказать, что она существует. Он сажает корабль. Может быть, там камни взрываются под ногами. Или океаны из фтороводорода. Или электрические разряды в миллионы вольт. В общем неизвестно и опасно. И Быков посылает на разведку роботов. Вот эту «СКР». Роботы узнают всё, расскажут, посоветуют, что делать. Так я себе это представляю.

— Тогда это очень важно, — проговорила Нина.

— Да… — ответил Акимов и мысленно добавил: «Если Быков решит садиться. Если вообще будет где садиться. Но главное — почему Быков приехал сам? Почему не приехал его кибернетист?» Нина сказала:

— Мне уж-жасно хочется, чтобы Быкову понравилась ваша «СКР».

— Мне тоже, — сказал Акимов. — Завтра он посмотрит. Наше стадо в порядке генеральной репетиции пройдёт по Серой Топи. Десять километров сюрпризов и развлечений.

— Каких сюрпризов?

— Всевозможных, — он взглянул на часы. — Малыш, у нас ещё целых шесть часов! Пойдём ко мне, я напою тебя великолепным чаем. Чудесным, горячим чаем…

Они вышли из мастерской (сиреневые «кентавры» качнулись им вслед, но не двинулись с мест) и остановились на краю бетонной площадки.

Ночь шла на убыль. Туман над Серой Топью стал плотнее, небо на востоке заметно посветлело. Над бледными тенями далёкого горного хребта висела яркая звезда — искусственный спутник «Цифэй», с которого фотонный исполин Быкова будет стартовать в межзвёздное пространство.

Утром с юга приползли тяжёлые тучи, и на землю посыпалась мелкая водяная пыль. Но туман над Серой Топью разошёлся. Стали видны кусты с пожелтевшими листьями, кочковатые пригорки в щетинистой травке, тёмные болотные лужи.

Около одиннадцати к мастерской подъехал вездеход на шаровых шасси. Из вездехода вышел огромный, грузный человек с коричневым неподвижным лицом — Антон Быков, знаменитый межпланетник, сын и внук межпланетников, командир фотонного корабля «Луч». Он молча протянул руку сначала Акимову, затем Сермусу и медленно кивнул Нине, которая стояла в стороне, кутаясь в плащ.

— Здравствуйте, товарищ Быков, — сказал Акимов. — Можно начинать?

— Можно, — сказал Быков. У него был глухой, бесцветный голос.

Сермус, очень взволнованный и поэтому непривычно суетливый, поднёс к губам плоский свисток и беззвучно свистнул три раза. Дверь мастерской отползла в сторону.

Первыми, как скаковые лошади из конюшни, выбежали сиреневые «кентавры», гуськом спустились по склону холма, огляделись, смешно и страшно поворачивая рогатые головы, и замерли. Послышалось стрекотание, и из мастерской выкатился «Оранг». Быков крякнул — «кентавры» и «Оранг» вдруг, словно по волшебству, окрасились в серо-стальной цвет. «Оранг» перевалился через край площадки, осторожно сполз с холма и остановился рядом с «кентаврами».

— Фот наши шелесные тетишки, — сказал Сермус.

Акимову стало смешно. Во-первых, в «детишках» не было ни одного атома железа — они были построены из кремний-органических пластиков, а привод их был биохимический, энергия генерировалась и использовалась непосредственно в их рабочих деталях.

Во-вторых, сентенция Сермуса звучала не к месту высокопарно. Этот хороший парень, приехавший несколько лет назад из Дортмунда, обожал прочувствованные слова. Акимов покосился на Быкова. Но Быков только кивнул, не отрывая взгляда от роботов.

Акимов кашлянул и сказал:

— Дано задание провести детальную разведку Серой Топи точно с севера на юг — в полосе шириной в пятьсот метров. Длина маршрута — десять километров. Маршрут осложнён различного вида искусственными препятствиями.

Он остановился, ожидая, что Быков спросит о препятствиях. Но Быков не спросил. Он смотрел на роботов и время от времени платком стирал с лица дождевую пыль. Акимов продолжал:

— При высадке на неизвестной планете рационально будет пускать «ОКР» по спирали вокруг корабля. Здесь я не решился на это, так как в семи километрах к северу отсюда проходит шоссе. Большое движение.

— Вы опасаетесь, что роботы натворят на шоссе что-нибудь? — спросил Быков бесцветным голосом.

— Собственно… — Акимов посмотрел на Сермуса, оглянулся на Нину и улыбнулся: — Год назад у нас была небольшая неприятность.

Быков, наконец, отвернулся от роботов и уставился на Акимова. У него были маленькие, без ресниц, острые светлые глаза.

— А именно? — спросил он.

Год назад, когда тонкая доводка программы была ещё далеко не завершена, Акимов и Сермус выпустили «СКР» в первый пробный поход. «Кентавры» должны были пройти через сосновый лес к шоссе, дойти до мачты релейной передачи и вернуться обратно, спилив предварительно дерево в тридцать сантиметров толщиной. Сначала всё шло хорошо. «Кентавры» довольно аккуратно прошли через лес, понюхали шоссе, подошли к мачте… и спилили её.

— Спилили мачту релейной передачи? — удивился Быков.

— Да. И у нас были неприятности с радистами.

Быков покачал головой.

— Это ещё не так страшно. Вот если бы вместо мачты там оказался кто-нибудь из радистов… Радист, перепиленный пополам при исполнении служебных обязанностей!..

Акимов ответил на эту вспышку межпланетного юмора вежливой улыбкой. Но Сермус, как всегда, всё принял всерьёз.

— О нет, — горячо сказал он. — Это нефосмошно. Ропоты никогта не причинят фрета лютям.

— Теперь, разумеется, ничего подобного случиться не может, — сказал Акимов. — Но, знаете, уйди от зла… Всё готово, Сермус?

— Котово.

— Пускай.

Сермус поднял к губам свисток, и испытание «CKP» началось. «Кентавры» неторопливо пошли вперёд. Они шли зигзагами, то сходились, то расходились, шлёпали по лужам и продирались через кусты. «Оранг», помигивая цветными огоньками, полз метрах в двадцати от них, подминая под гусеницы мокрую осоку.

Акимов повернулся к Быкову:

— В мастерской есть телевизоры. Можно наблюдать за системой со стороны или глазами «кентавров», как хотите.

— Я предпочёл бы ехать вслед за ними, — сказал Быков.

— Можно и так, — согласился Акимов. — Но «Оранг» будет передавать данные разведки в мастерскую.

— Меня не интересуют данные разведки, — сказал Быков и пошёл к вездеходу.

— Но метод перетачи информации… — растерянно начал Сермус.

— Меня не интересует метод передачи информации, — сказал Быков, не оборачиваясь.

«Что же тебя интересует тогда, старая черепаха?» — подумал Акимов. Ему очень захотелось двинуть Быкову кулаком в толстую коричневую шею.

Быков ему не нравился. Кроме того, теперь было очевидно, что Быков, космонавт и старый межпланетный волк, не сможет оценить по достоинству великолепные качества «СКР». В лучшем случае Быков похлопает в ладоши и одобрительно улыбнётся, если он умеет улыбаться, черти бы его побрали. Но тут Акимов вспомнил, что через два-три часа испытание закончится и он с Ниной вернётся домой, а Быков на долгие годы, если не навсегда, улетит к звёздам. Он подсадил Нину в вездеход и сел рядом с нею. Она улыбнулась, но в её улыбке было что-то неуверенное. Вездеход заворчал и медленно покатился, переваливаясь через кочки, за огоньками «Оранга».

Дождь продолжался, но спектролитовый колпак вездехода оставался чистым и прозрачным. Впереди, метрах в пятидесяти, маячили за пеленой водяной пыли серые фигурки «кентавров». «Оранг» сильно отстал от них и полз теперь рядом, справа от вездехода, удивительно похожий на мокрого серого слонёнка, неуклюжего и добродушного. Акимов сказал в широкую спину Быкова:

— При необходимости «кентавры» могут удаляться от «мозга» на расстояние до пяти-шести и даже до восьми километров.

Широкая спина даже не шевельнулась. Акимов почувствовал, что краснеет.

— В случае нарушения связи, — сказал он, повысив голос, — «кентавры» сами возвращаются и ищут «мозг». Тогда они переходят на световую и звуковую сигнализацию. Сами ищут, — сказал он раздельно.

Быков не отвечал.

Нина положила пальцы на руку Акимова. Сермус смущённо кашлянул. Вездеход круто накренился, объезжая замшелый пень, и в этот момент Акимов увидел глаза Быкова. Он увидел их всего на одну секунду в овальном зеркале перед местом водителя. Глаза разглядывали Акимова с каким-то странным, мучительно напряжённым выражением.

Вездеход выпрямился, и в зеркале запрыгала полуседая щетина над коричневым лбом.

Сермус кашлянул, ещё раз и сказал, галантно наклонившись к Нине:

— Феликолепные машины, не прафта ли, Нина Ифанофна?

Нина улыбнулась ему и поглядела на Акимова. Акимов хмурился и кусал губы. Во всяком случае, он больше не сердился. Нина сказала:

— Они слишком умны, эти ваши машины.

Сермус засиял и несколько раз кивнул головой.

— О, пока не столь утифительно, Нина Ифанофна. Интересное путет посше.

Прошло минут сорок. Половина маршрута осталась позади. «Кентавры» бежали деловито и немного суетливо, словно борзые на сворке, временами останавливаясь, чтобы не то осмотреть, не то обнюхать почву под ногами. Длинные шеи-груди и рогатые головы плавно покачивались на ходу. «Кентавры» без задержки проламывались сквозь густой кустарник, расчищая широкие просеки для «Оранга», с ходу перебирались вброд через ручьи и топкие участки, оставляя за собой для «Оранга» надёжные гати из высохших веток и охапок сухой травы.

На берегу рыжего заболоченного озера, самого скверного места Серой Топи, «кентавры» замешкались, запрыгали взад и вперёд по брюхо в грязи.

Затем они бросились в воду и поплыли, взбивая жёлтую пену, а «Оранг» пошёл в обход, протиснулся между озером и границей пятисотметровой полосы и встретил их на противоположном берегу, облепленных тиной и скользкими водорослями.

Нина захлопала в ладоши. Сермус улыбнулся и сказал:

— Он перехитрил нас. Но это пока не столь утифительно.

Он огляделся, подумал и повернулся к Акимову.

— Фремя? — сказал он.

Акимов кивнул. Тогда Сермус достал из нагрудного кармана чёрный коробок радиофона и нажал кнопку вызова.

— Архангельский слушает, — послышался слабый голос.

— Кофорит Сермус. Фремя, Коля.

— Есть, Эрнест Карлович!

Сермус спрятал радиофон и стал глядеть вперёд, вытянув шею, через голову водителя.

Вездеход шёл почти бесшумно, поэтому они сразу же услыхали прерывистый механический рёв, и скрежет, и лязг металла. Нина почувствовала на спине неприятный холодок. Где-то в глубине её подсознания эти звуки будили странные образы, жуткие и отвратительные. Вероятно, виноват был её прадед, артиллерист, по семейным преданиям, четыре года имевший дело с фашистскими танками на дымных полях Великой Отечественной войны.

Это был танк. Старинный боевой механизм, широкий и приземистый, весь в ярких пятнах оранжевой ржавчины. Он появился сбоку на гребне холма и, разбрызгивая грязь, покатился на остановившихся «кентавров».

— Имитация активного нападения, — сказал Акимов. — На танке — киберводитель, настроен на частоту управления «СКР».

— Где вы его откопали? — проворчал Быков. — Он не стреляет?

— Нет, — сказал Акимов.

«Действительно, где они его откопали?» — подумала Нина. Последние танки пошли в мартены десятки лет назад, и раздобыть этот уникальный экземпляр было, вероятно, не просто.

«Кентавры» ждали. «Оранг» тихонько отполз ближе к вездеходу. Казалось, он колеблется, не зная, что предпринять. В искусственном мозгу с неуловимой быстротой менялись пространственные ориентации кристаллических решёток, возникали и мгновенно распадались диковинные, никем и никогда не зарегистрированные молекулярные связи, проносились электронные вихри и вихрики… «Оранг» думал — искал аналогии, сопоставлял, рассчитывал. Но ему ещё не хватало данных. Нина подумала о настоящих живых людях, о тех, кто когда-то давньгм-давно впервые увидел перед собой танки.

— Он раздавит их, — шепнула Нина.

— Тогда наша работа ни к чёрту не годится, — сказал Акимов. Чтобы лучше видеть, он привстал, держась за спинку сиденья. — Ага, наконец-то!

«Кентавры» перестроились, вытянулись цепочкой навстречу танку. Танк двигался на крайнего слева, помеченного единицей. Сетка дождя искажала перспективу, и казалось, что он уже среди «кентавров». Нине бросилась в глаза удивительная лёгкость, пожалуй даже грация, шестиногих роботов рядом с громоздкой зловещей машиной. Они даже пританцовывали на месте, словно боксёры перед схваткой.

В последний момент, когда испачканные мокрой землёй гусеницы нависли над «кентавром», тот прыгнул в сторону. Танк проскочил несколько метров, окатив «единицу» водопадом грязной воды, выпустил клуб сизого дыма и с рёвом развернулся на одной гусенице.

«Кентавры» вновь перестроились. «Единица» затанцевала на месте, «двойка» и «тройка» перебежали, отрезая танку дорогу к «Орангу». «Оранг» неторопливо, даже как-то с ленцой, попятился ещё немного. Огоньки на его корпусе погасли. Танк с громом и лязгом ринулся вперёд, похожий на чудовищного носорога, ослепшего от ярости. «Кентавры», пританцовывая, дожидались его и снова легко расступились. Тогда на серых боках «Оранга» вновь вспыхнул сложный рисунок огоньков, и в тот же момент танк остановился. Он остановился мгновенно, как вкопанный, надрывный рёв двигателя стих, и все три «кентавра» мигом вскарабкались на него, активно шевеля манипуляторами. «Оранг» стоял, уютно пофыркивая и совершенно индифферентно мигая разноцветными огоньками.

— Он переменил частоту настройки, — сказал Акимов.

— Я думала, «Оранг» его уничтожит, — проговорила Нина, переводя дух.

— Сачем? — вскричал Сермус очень пронзительно. — «Оранк» просто фсял на сепя упрафление! Сачем расрушать, если мошно испольсофать? Молотец «Оранк»! Умница «Оранк»!

— И что теперь будет? — деревянным голосом спросил Быков.

— Посмотрим, — ответил Акимов сдержанно.

— А вы что, не знаете?

— Предполагаю, — сказал Акимов, и Нина тотчас положила ладонь на его рукав.

«Кентавры» перестали возиться на танке, спрыгнули, выстроились в цепь и побежали дальше.

«Оранг» двинулся следом, а танк вдруг затрясся, лязгнул гусеницами, неуклюже развернулся и пополз в хвосте, уныло переваливаясь на кочках. По его ржавым бокам стекали дождевые струйки. У него был очень покорный и смиренный вид.

— Мы отстаём, — сказал Быков. — Поехали.

Вездеход догнал «Оранга» и покатился рядом.

«Оранг» деловито («Как ни в чём не бывало», — подумала Нина) шлёпал гусеницами по мокрой траве.

Покорённый танк полз левее, расплёскивая грязь, оставляя за собой длинный шлейф сизого дыма.

«Кентавры» бежали метрах в тридцати впереди.

Они были изумрудно-зелёного цвета.

Дождь немного усилился, когда впереди появилась длинная высокая стена, сложенная из огромных гранитных глыб. Стена пересекала поперёк полосу маршрута и выглядела очень солидно. Сермус крепко потёр ладошки и покашлял насмешливо.

«Кентавры» медленно подкрались к стене, потрогали её манипуляторами и вдруг разбежались в разные стороны вдоль гранитной преграды — один вправо, двое влево. «Оранг» повернулся к стене боком и стал терпеливо ждать.

— Давайте отойдём немного, — сказал Акимов водителю. Вездеход отполз на несколько метров назад. — Так, хватит.

«Кентавры» снова собрались вместе и выстроились перед стеной в ряд. «Оранг» неторопливо подполз к ним и остановился рядом. Танк сиротливо торчал в стороне, всеми покинутый и забытый.

— Берегите глаза, — сказал Акимов.

Что-то треснуло, и по серому граниту скользнула ослепительная фиолетовая молния. Стена дрогнула.

«Друмм! Друмм!» Над стеной взлетел фонтан серого дыма вперемешку с гранитной щебёнкой.

«Друмм! Друмм!» На граните вспыхивали малиновые пятна, и было видно, как разлетаются циклопические глыбы и стена оседает, разорванная широкими уродливыми трещинами.

«Друмм! Дррах!» «Кентавры» и «Оранг» стояли перед стеной и по очереди расстреливали её крошечными ампулами с замкнутыми в магнитные кольца струйками дейтериевой плазмы. Расстреливали спокойно, деловито, не торопясь.

Через минуту всё было кончено. Стрельба прекратилась, стало очень тихо, слышно было, как что-то шипит и трещит в раскалённом щебне. «Кентавры» двинулись в широкий пролом, окутанный серым облаком дыма и пыли. «Оранг» подождал немного, пропустил вперёд себя танк и тоже нырнул в горячее облако.

— Хорошо, — коротко сказал Быков, но Акимов снова поймал в зеркальце его взгляд — странный, мучительно напряжённый, словно межпланетник хотел и не мог себя заставить сказать что-то. Прославленный Быков был чем-то встревожен, и эта тревога была непонятным образом связана с ним, Акимовым, рядовым инженером-программистом. Это было очень странно.

Вездеход, тяжело скрипя по гранитным обломкам, миновал пролом. Стена была толстая, очень толстая — не менее двух метров.

— Фон, фитите, Нина Ифанофна, — сказал Сермус. — Фон пелый столпик. Это конец маршрута. Но сначала путет очень интересно.

Нина нашла глазами белый столбик, и в тот же момент «Оранг» остановился. «Кентавры» бежали ещё некоторое время, потом тоже остановились и начали пятиться. Они пятились очень осторожно, остановились рядом с «Орангом» и медленно налились красным светом.

— Глядите, — шепнула Нина, — Покраснели! Засмущались.

— Неушели он почуял? — благоговейно проговорил Сермус.

— Что почуял? — спросила Нина.

Видимо, «Оранг» принял решение. Покорный и утихший танк вдруг ожил. Взревел двигатель, комья грязи рванулись из-под широких гусениц, и огромная машина, грохоча и лязгая, кинулась вперёд к заветному столбику. Никто не успел сказать ни слова.

Раздался громовой удар, из-под гусениц танка взлетел оранжевый веер огня, чудовище подпрыгнуло и застыло на месте, перекошенное, почерневшее, искалеченное. Густой чёрный дым повалил от него, пачкая топь жирной копотью.

— Опнарушил! — крикнул Сермус. — Опнарушил! Сейчас путет расминирофать!

— Имитация икс-обстановки, — торопливо пояснил Акимов.

— Имитация чего? — спросил Быков.

— Икс-обстановки. Обстановки, которую невозможно предвидеть. Минное поле.

— Час от часу не легче, — пробормотал Быков. — Как в историческом фильме…

— «Оранг» обнаружил мины? — спросила Нина.

— Та, та, — сказал Сермус нетерпеливо. — Сейчас путет расминирофать.

Но «Оранг» не стал разминировать. Во всяком случае, не стал разминировать так, как ожидал Сермус. «Кентавры» не полезли на минное поле, не стали выкапывать мины и вывинчивать их взрыватели. Они взобрались все трое на горящий танк и открыли пальбу. Прежде чем оглушённые и ослеплённые наблюдатели успели прийти в себя, через минное поле к белому столбику — теперь уже не белому, а чёрному от огня и пыли — протянулась широкая полоса перевороченной земли и булькающей кипящей воды. «Кентавры» — на этот раз нежно-голубые — торопливо приблизились к столбику, вновь окрасились в серо-стальной цвет и вернулись к «Орангу». Испытание «СКР» окончилось.

— Вот и всё, — сказал Акимов устало. — Теперь можно домой.

Нина счастливо улыбнулась.

— Вместе и навсегда, — прошептала она.

— А? — спросил Акимов, не расслышав.

И тут Быков обернулся.

— Мне нравятся ваши машины, — сказал он. — Они нам нужны. И вот что, — он помолчал. — Мне нужно поговорить с вами, Акимов. Если не трудно, зайдите ко мне после обеда.

Вероятно, Быков просто не знал, с чего начать.

Он щурился на серое небо за прозрачной стеной, кряхтел, гладил колени и барабанил по подлокотнику кресла толстыми сильными пальцами. Пальцы были коричневые, в неправильных белых пятнах — следах космических ожогов. «Интересно, долго он будет молчать?» — подумал Акимов. Потом он подумал, что турболёт в Новоенисейск улетает через два часа. Потом он вспомнил, что оставил в мастерской подарок Нины — букет «вечных» цветов. Потом он подумал, что Нина, вероятно, уже упаковала чемоданы и теперь болтает с Сермусом. Сермус оставался в мастерской ещё на неделю, и Акимову было немного неловко перед ним.

— Так вот, — сказал Быков бесцветным голосом. — Дело вот в чём.

После этого он замолчал на минуту, хрустнул пальцами и пожевал губами. Акимов нетерпеливо заёрзал в кресле.

— Да. Дело вот в чём, — сказал Быков. — Скажите, Акимов, вы… Вы ведь работали над «СКР» около двух лет, так?

— Так, — согласился Акимов.

— Сложное это дело — тонкое программирование…

Тонкое программирование «мозга» нового типа потребовало строжайшей изоляции места работы от всех внешних влияний. Поэтому работы пришлось проводить не в исследовательском центре, а здесь, вдали от крупных предприятий, от мощных линий силовых передач, от шума и гула большого города, в изостатических помещениях на глубине пятидесяти метров под холмом с пластмассовым колпаком. И поэтому Акимов провёл здесь два года почти безвыездно, в напряжённой ювелирной работе.

Но Акимов не стал говорить об этом Быкову. Он сказал только:

— Да, довольно сложное.

— Чем вы думаете заниматься дальше? — спросил Быков.

Акимов неохотно сказал:

— Буду работать в Новоенисейском университете. Нельзя тратить по два года на каждую систему. У меня есть кое-какие идеи. Программирование программирования.

У него были кое-какие идеи, и эти идеи очень увлекли его. Рассчитать криотронные кристаллизаторы, выращивать готовый, запрограммированный «мозг»… Привлечь к этому делу математиков, физиков, в первую очередь «гения кибернетики» профессора Сунь Си-тао из Кайфына. Но он не стал говорить и об этом.

Впрочем, Быков не настаивал. Он помолчал, побарабанил пальцами по подлокотнику и с трудом произнёс:

— Дело, собственно, в том, что… Да. Видите ли, две недели назад наш кибернетист сломал позвоночник. Спортивные игры, несчастный случай. Да. Он лежит в госпитале… Говорят, он уже никогда не сможет летать.

«Турболёт улетает через полтора часа», — подумал Акимов. И вдруг он понял, о чём говорит Быков.

— Сломал позвоночник? — спросил он. — И никогда уже не сможет летать?

Быков кивнул, не поднимая глаз.

— Никогда. А мы стартуем через неделю.

Тогда Акимов вспомнил ночь, многие ночи, яркий спутник «Цифэй» над бледными тенями далёкого хребта. И маленькую хрупкую Нину, которая так счастлива, что они будут вместе и навсегда.

— Я понимаю, — сказал Акимов.

Быков молчал, глядя себе в колени.

— Я понимаю, — сказал Акимов. — Я тоже кибернетист. Вы хотите, чтобы я…

— Да, да, — сказал Быков. — Мы стартуем через неделю. У нас совсем нет времени… Да, конечно. Я тоже понимаю, это тяжело. Шесть лет туда и шесть обратно… И большой риск, конечно… Только… — он растерянно взглянул на Акимова. — Вы понимаете, экспедиция немыслима без кибернетиста.

Акимов медленно поднялся.

— Что касается работы, — поспешно заговорил Быков, — пожалуйста. Вы можете работать во время рейса. Книги, микрофильмы, консультации… У нас есть отличные математики. Я понимаю, это слабое утешение, но…

Не год, не два, а двенадцать. Это будет двенадцать лет без Нины. Акимов не знал, как он скажет ей. Он знал только, что в его глазах сейчас то же выражение мучительного напряжения, какое он видел сегодня в глазах Быкова.

Он повернулся и пошёл к двери. На пороге он обернулся и сказал с горьким удовлетворением:

— Вы, оказывается, совершенно обыкновенный человек.

Быков стоял лицом к прозрачной стене, глядел на серое небо и думал. Да, он, Быков, совершенно обыкновенный человек. Такой же, как и остальные восемь миллиардов обыкновенных людей, которые работают, учатся, любят на нашей планете… и вдали от нашей планеты. И любому из них было бы так же тяжело на его месте. Просто невыносимо тяжело.

Валя Петров пришёл ко мне сообщить об этом.

Он стянул с головы берет, пригладил волосы и сказал:

— Ну вот, Саня, всё решено.

Он сел в низкое кресло у стола и вытянул свои длинные ноги. Он улыбался совершенно так, как всегда. Я спросил:

— Когда?

— Через декаду. — Он сложил берет пополам и разгладил на колене. — Всё-таки назначили меня. Я было совсем потерял надежду.

— Нет, почему же, — сказал я. — Ведь ты опытный межпланетник.

Я достал из холодильника вино. Мы чокнулись и выпили.

— Мы стартуем с Цифэя, — сказал он, — Где это?

— Спутник Луны.

— Вот как, — сказал я. — Я думал, Цифэй это созвездие.

— Созвездие — это Цефей. А Цифэй по-китайски значит «старт». Собственно, это стартовая площадка для фотонных кораблей.

Он поставил рюмку на стол, надел берет и встал.

— Ладно. Я пойду.

— А Ружена? — спросил я. — Ружена знает?

— Нет, — ответил он и снова сел. — Она ещё не знает. Я ещё не говорил ей.

Мы помолчали.

— Это надолго? — спросил я. Я знал, что это — навсегда.

— Нет, не очень, — сказал он. — Собственно, мы рассчитываем вернуться через сто пятьдесят лет. Или через двести. Ваших, земных, конечно. Очень большие скорости. Почти круглое «це».

Валя задумался на минуту.

— Ладно, — сказал он. — Мне надо идти.

Но он не поднимался.

— Выпьем ещё вина, — предложил я.

— Давай.

Мы выпили ещё по рюмке.

— Что ж, — сказал он. — Перед нами был Горбовский, а перед Горбовским — Быков. Я третий. Готовятся ещё две экспедиции. Десять лет рейса, ну, от силы пятнадцать.

— Да, конечно, — сказал я. — Эйнштейновское сокращение времени и всё такое.

Он встал.

— Ты будешь провожать меня, Саня? — спросил он.

Я кивнул. Он поправил берет и пошёл к двери.

У дверей он остановился.

— Спасибо, — сказал он.

Я не ответил. Просто не мог сказать ни слова.

Над озером светили звёзды. Старик долго смотрел в небо, потом сказал юноше:

— Здесь, в горах, звёзды производят странное впечатление. Словно лампы в пустом зале. Люди ушли, а они светят…

Его собеседник был слишком молод, чтобы угадать за этими словами настроение. Он ответил:

— Судя по звёздам, будет ясная погода. Значит, мы увидим ионолет. — И, озабоченно взглянув на небо, он добавил: — Погода тут меняется каждый час.

Наступило молчание. Старик думал о том, что всё, созданное человеком, несёт на себе отпечаток человеческой судьбы.

Города, машины, книги рождаются и стареют — иногда быстро, иногда медленно, — узнают славу и забвение. «Нет, не всё стареет, — мысленно возразил он себе. — Идеи, ведущие людей, искусство… Да, конечно, искусство… музыка…» Повинуясь каким-то своим законам, его мысли обратились к музыке. Он вспомнил «Богатырскую симфонию» Бородина — она звучала здесь сорок лет назад. Тогда он был молод. И ракетодром — теперь почти всеми забытый — тоже был молод. В горах Кавказа, на перевале Буздаг, люди выбили в скале гигантскую чашу, наполнили её водой, построили лёгкие, прилепившиеся к крутым склонам гор здания.

Отсюда уходили к звёздам ионные ракеты, управляемые автоматами. Они возвращались через много лет сюда же, на ракетодром Буздаг. Впрочем, возвращались не все. Из семидесяти двух ракет вернулись пятьдесят четыре. Пятьдесят пятая — её отправили первой — должна была опуститься на ракетодром в этот вечер. Она совершила дальний рейс к звезде Ван-Маанена и теперь, через сорок лет, возвращалась на Землю.

Юноша (он шёл рядом со стариком, рядом и чуть позади) знал об этих временах из старой кинохроники. Он родился, когда о ракетодроме Буздаг начали уже забывать. Ракеты с ионными двигателями быстро устарели, их сменили термоядерные корабли. Мощные, обладающие колоссальной энергией, они легко преодолевали сопротивление атмосферы. Они не нуждались в высокогорных ракетодромах. И стартовая площадка в горах Кавказа опустела. Лишь изредка здесь появлялись люди, чтобы встретить возвращающиеся ракеты. Сначала каждое возвращение ракеты было событием. Потом это стало только историей. Новые средства исследования — термоядерные ракеты, дифракционные телескопы, гравитационные анализаторы — приносили намного более важные сведения о космосе, чем ионолеты — безнадёжно устаревшие, неуклюжие и смешные в глазах людей XXI века. Юношу послали встретить пятьдесят пятый ионолет. На ракетодроме Буздаг три года не было людей. Юноша привёл в порядок оборудование, проверил приборы и неделю скучал. Днём он уходил в горы, по вечерам читал книги. Чтение забавляло его. Он привык к микрофильмам, и тяжёлые, громоздкие книги с пожелтевшими от времени страницами представлялись ему чем-то очень древним. Это был прошлый век — романтичный, героический, жестокий и трогательно-наивный XX век. И когда под вечер прилетел старик, юноша не удивился. Старик тоже был частью XX века. Он строил первые ионолеты, он создал гравитационный анализ, его имя носили океан на Венере и горная цепь на Меркурии.

Со школьной скамьи юноша знал жизнь старика.

Во всяком случае, он считал, что знает, ибо молодая его память цепко держала заученные даты и факты.

Он помнил год рождения старика, мог перечислить полёты и открытия, знал все работы — от классической «Теории гравитации» до новейших исследований звёздной динамики. Юноше казалось, что этот человек так же твёрд, спокоен и ясен, как скалы, в которых он когда-то построил ракетодром. Юноша ошибался.

С гор тянуло несильным, но очень холодным ветром. Над озером стоял туман. Вода в озере обогревалась пущенным сорок лет назад ядерным реактором и не замерзала даже в самые суровые морозы.

Пар, извиваясь, полз над водой, медленно, нехотя поднимался вверх, образуя призрачное, сиреневое от света люминесцентных ламп марево. Чёрная вода плескалась о бетонный парапет, по которому шли два человека.

Старик не замечал ветра. Он даже не поднял воротника меховой куртки. Он прислушивался к плеску воды и улавливал в нём звуки «Богатырской симфонии». Музыка была у него в душе, но ему казалось, что он слышит её извне, со стороны. Его спутник прятал руки в глубоких карманах куртки и озабоченно посматривал на небо.

Внезапно старик остановился, взглянул на часы. Юноша по-своему понял это и поспешно произнёс:

— Да, осталось сорок минут. Надо включить контрольную систему радиопосадки.

Он чувствовал какую-то робость в присутствии старика. Ему хотелось вернуться в ярко освещённое, тёплое здание, к пульту управления.

Старик внимательно посмотрел на него и сказал:

— Идите. Я останусь здесь. И вот что… скажите… радиофоны работают?

Юноша улыбнулся.

— Радиофоны? Здесь их нет. Здесь только старинная репродукционная сеть. И эти… как их… аппараты магнитной записи.

Старик кивнул головой.

— Именно это я имел в виду. Попробуйте разыскать Вторую симфонию Бородина. Я хотел бы послушать. Ну, идите же…

Старик продолжал свой путь вокруг озера. Теперь он шёл совсем медленно, часто останавливался.

Он сохранил зоркость и хорошо видел в полумраке.

За цепью опоясывавших озеро фонарей была темнота, но старик угадывал там крутые скалы, выветрившиеся, изъеденные солнцем и водой. Он видел потерявшие листву деревья, выщербленный временем бетонный парапет, потрескавшийся асфальт дорожек…

«Старость, — грустно подумал он. — Здесь всё старо. Горы, ракетодром и я…» Он видел себя: высокий, худой, слегка ссутулившийся человек с длинными седеющими волосами… «Старость, — повторил он. — Семьдесят два года. А тогда было тридцать два…» Он остановился и долго смотрел на озеро. Он смотрел на клубящийся пар и ни о чём не думал.

Мысли ушли куда-то вглубь — смутные, неопределённые, только угадываемые, подобно бегу воды в глубине замёрзшего ручья.

Старик был спокоен. Он вообще был очень выдержанным и спокойным человеком. Его считали сухим, чёрствым ещё в молодости. Он обладал ясным, склонным к анализу умом. Для тех, кто его мало знал, это подавляло всё остальное.

Старик вглядывался в дрожащее над озером марево и вспоминал то, что было здесь сорок лет назад.

Он попытался представить всё последовательно, но не смог: строй мысли ломался, память упорно выталкивала какие-то незначащие пустяки. Он почему-то очень ясно вспомнил — совершенно ясно, как будто это стояло перед глазами — шарф, который был на ней в тот вечер. Шарф был пёстрый — с красными корабликами, жёлтыми маяками, синими птицами — прозрачный, воздушный… «Нет, — подумал он, — это произошло не здесь. Я начал говорить, меня перебили… да, да, главный механик… потом мы вдвоём отошли к скамейке…» Он спустился с бетонного парапета. Огляделся.

Скамейки не было. Но старик знал, что она стояла здесь, именно здесь. Он нагнулся, присел и увидел вмятины в асфальте — следы, оставленные ножками скамейки. Улыбнулся, потрогал асфальт. Сквозь трещины пробивалась трава — уже ссохшаяся, жёлтая.

Он хотел вспомнить слова, сказанные в тот вечер, и не мог. Он даже не мог припомнить, что она тогда ответила. Он твёрдо помнил только одно: над ракетодромом звучала «Богатырская симфония». Слова — такие важные и бессмысленные — не запомнились.

Осталась музыка. Потом каждый год в этот день они слушали «Богатырскую симфонию». Каждый год — если он был на Земле, и если они встречали этот день вместе. Так прошло тридцать шесть лет. Она умерла, и он остался один.

Старик гладил жёлтую, жёсткую траву, пробившую асфальт.

Где-то над головой послышалось шипение, треск.

Он поднялся, сердце тревожно билось. Старый репродуктор выдохнул музыку.

Шелест ветра, плеск воды, далёкие и непонятные ночные звуки — всё растворилось в музыке. Старик неподвижно стоял, глядя в пространство. Он слышал торжественный марш, и, повинуясь мелодии, в памяти мгновенно возникали и так же мгновенно исчезали картины. Музыка была мягкой, прозрачной, светлой.

Она поставила между прошлым и настоящим какуюто невидимую, но явственную преграду. Воспоминания постепенно отодвинулись, окрасились в спокойные тона.

Старик закрыл глаза, голова у него кружилась.

Музыка накатывалась шумящими волнами, смешивала в водовороте звуков радость и грусть, смывала с души наносное, тяжёлое. Старик почувствовал прикосновение к плечу, вздрогнул, обернулся. Перед ним стоял юноша.

— Ракета…

Старик не ответил, и юноша громко повторил:

— Ракета!

Они пошли к озеру. Звенящие аккорды арфы ещё дрожали в сыром, морозном воздухе. Ветер усилился.

Вода набегала на пологий бетонный парапет и с шумом стекала в чёрный провал озера.

В небе, над ущельем, возникли две яркие жёлтые точки, заискрились, стёрли окрест лежащие звёзды.

Ракета быстро снижалась. Ионный двигатель оставлял едва видимый след — слабое, сразу же гаснущее голубоватое мерцание. Вспыхнули, на миг ослепив старика и его спутника, прожекторы, установленные в скалах. Синеватые лучи осветили звёздный корабль. С этого момента старик перестал слушать музыку.

Он видел ракету сорок лет назад; с тех пор всё изменилось, но ракета осталась такой же, какой была. Жёлтый свет её бортовых фар смешивался с синими лучами прожекторов, и продолговатый бескрылый корпус казался зелёным. Блестела ажурная сеть антенн. Отчётливо слышалось потрескивание, сопровождающее работу ионного двигателя.

Это потрескивание вызвало у юноши улыбку. Он много раз видел снимки ракеты, знал её устройство, но сейчас всё в ней представлялось ему до глупости смешным и нелепым. Ракета была очень мала: шестьдесят метров в длину и три метра в поперечнике. Она походила на мощные ядерные звездолёты не больше, чем лодка на корабль. Обтекаемая форма казалась юноше жалкой: он видел в ней только свидетельство того, что ракете нелегко было пробивать земную атмосферу. Тонкие стержни антенн напоминали о заре радиолокации. И, наконец, потрескивание ионного двигателя вместо слитного, звенящего гула ядерных кораблей…

— Какая нелепая конструкция, — сказал он.

— Да, — ответил старик, глядя на ракету, — она запущена очень давно. Но у таких ракет есть преимущество — они успели пройти большой путь. Ядерные звездолёты ушли ещё сравнительно недалеко от Земли. А эти… они многое видели…

«В этом преимущество старости, — добавил он мысленно. — Многое пройти, видеть, понимать…» Ракета повисла в двух метрах над озером. Вода клокотала под дюзами двигателя. Помедлив, ракета вертикально опустилась в воду; по озеру побежали волны. Старик и юноша отошли от края парапета: вода заливала бетон. Потом ракета вынырнула — уже горизонтально — и закачалась на волнах.

— Всё! — воскликнул юноша. Он был взволнован, хотя вряд ли смог бы объяснить, что именно его взволновало. — Сейчас должен отделиться робот-разведчик. Уже время…

— Не спешите, — усмехнулся старик. — Это же старая конструкция. Она не умеет торопиться. Двадцатый век…

Над корпусом ракеты поднялась поблёскивающая в лучах прожекторов небольшая полусфера, отделилась от ракеты, повисла в воздухе и заскользила над водой. Робот уходил в сторону от места, где стояли люди.

— Что такое? — удивился юноша. — Почему робот не идёт к нам?

Старик пожал плечами.

— Это значит, что он опускался на чужую планету.

Юноша не понял. Он смотрел то на старика, то на удаляющегося, похожего на большую черепаху робота.

— Ну и что же? — нетерпеливо спросил он.

— Заражение чужими микроорганизмами, — коротко пояснил старик.

— Но на ракете есть…

— Есть, — перебил старик. — Но ведь это же старая нелепая конструкция. Не очень надёжная. Нужна контрольная обработка.

Он помолчал, поднял воротник куртки.

— Мы можем идти, — сказал он, всё ещё глядя на ракету. — Робот сам придёт в монтажный зал.

Юноша чувствовал себя виноватым. Он понимал, что старик мог обидеться на его слова — «нелепая конструкция». Старик строил ракету, и, сколько бы ни прошло времени, для него она, пожалуй, не была нелепой. Но свойственный юности эгоизм не мог этого всерьёз принять. Старое в глазах юноши означало примитивное, нерациональное, нелепое.

— Робот неплохо устроен, — сказал юноша. Ему хотелось как-то загладить свою ошибку. — Этот глайдерный принцип остроумен.

— Ерунда, — отрезал старик. — Робот безнадёжно устарел.

Старик не был обижен. Он просто не обратил внимания на неосторожно сказанные юношей слова.

И сейчас ещё, разговаривая, он думал о чём-то своём.

— С роботами пришлось немного повозиться, — продолжал он. — Разведка неизвестных планет предъявляла очень жёсткие требования. Первые роботы имели гусеничный ход. От них, впрочем, сразу отказались. Роботы проваливались в трещины, падали с крутых склонов… Тогда было много разных проектов — вплоть до самых нелепых. Какой-то болван, например, сконструировал шагающие роботы. Да, не улыбайтесь, именно шагающие. Стальной, похожий на бочонок корпус и три пары металлических суставчатых ног… Это была вопиющая глупость! Первый паровоз тоже имел ноги, но зачем спустя полтора века повторять старые ошибки?.. Я входил в комиссию, которая испытывала этих жуков. Они вязли в болотах, застревали в лесах, не могли взобраться на отвесную скалу… Потом мы построили роботы-глайдеры. Как этот на ракете. Компрессоры создавали воздушный подпор, и роботы легко скользили над землёй… Нам казалось, что это верх конструктивного изящества… — он хрипло рассмеялся. — А через пять лет появились электрофонные установки, потом гравитационные двигатели…

По узкому металлическому трапу они поднялись в монтажный зал — невысокое здание, прилепившееся к выступу скалы. В зале было пусто. У стен стояли кресла (старик отметил: новые, не те, что были здесь когда-то). В центре зала возвышался пустой стенд.

Холодно светили люминесцентные лампы. Старик показал юноше, где включается отопление.

Не снимая куртки, он прошёл в угол и сел. Он спрятал лицо в поднятый воротник, ссутулился. Ему было холодно. Только сейчас юноша увидел, как стар этот человек. И он вдруг понял, ощутил, что старость эта вызвана не годами (старик был крепок), а чем-то иным. Юноша боялся громких слов. Поэтому он не решился заменить слово «старость» другим словом — «мудрость».

— Я принесу кофе, — сказал он.

— Да, пожалуйста, — безразлично ответил старик.

В зале тихо жужжали лампы. Старик думал о том вечере. Тогда на стенде стоял робот, а они, шесть человек, сидели здесь в креслах. Это была старая традиция — сидеть перед разлукой. И хотя все они оставались, а улетал только робот, шесть человек молча сидели в этом зале… Старик знал: их уже нет — тех, кто сидел с ним рядом. Они были смелые люди.

Умные, дерзкие, отважные — и хорошие друзья. Теперь их именами названы горные вершины на Меркурии: шесть гор, расположенных рядом.

Старик не чувствовал грусти. Музыка смыла грусть, и сейчас он просто вспоминал — спокойно, словно перелистывал книгу о чужой, но интересной жизни. Старик понимал, что никогда не вернётся сюда. Через несколько дней ему предстояло уйти в дальний рейс на новом корабле — к той звезде, откуда вернулась разведывательная ракета. Он даже догадывался, с чем именно ракета вернулась. Он мог и не прилетать сюда, информацию передали бы по радио. Но он хотел вдохнуть воздух своей юности — и не жалел, что поступил так. В душе его весь вечер звучала «Богатырская симфония», и он знал, что могучие и светлые звуки будут отныне сопровождать его.

Только очень сильный человек может на склоне лет встретиться лицом к лицу с юностью, не вздрогнуть, улыбнуться и пройти вперёд. Такие встречи губят трусов, но дают силу людям мужественным. Старик же имел ясный ум и непреклонную волю.

Юноша принёс кофе. Старик снял куртку и молча пил горячий, пахнущий югом напиток. Отхлёбывая, старик задумчиво смотрел в маленькую чашку: чёрная жидкость заставила его вспомнить озеро — стартовую площадку ионолетов. Мысли его вернулись к ракете. Он подумал, что на этот раз сведения, добытые роботом, могут оказаться интересными. «Звезда Ван-Маанена, — пробормотал он. — Что ж, если мои предположения верны…»

— Вы что-то сказали? — поспешно спросил юноша.

Старик посмотрел на него. В прищуренных глазах под седеющими бровями мелькнула лукавая усмешка.

— Вы любите неожиданности? — спросил он.

— Да! — быстро ответил юноша. В голосе его прозвучал вызов.

«Молодец, — подумал старик. — Хороший парень. Он чем-то похож на…» И старик вспомнил одного из своих давних друзей.

— Сегодня будут неожиданности, — сказал он.

— Если вы знаете это…

— Я знаю, — перебил старик, — но мне не известно, какие именно.

Он хотел сказать ещё что-то, но не успел: послышалось гудение, и в полуоткрытую дверь боком протиснулась стальная полусфера — робот. Старик отдал юноше пустую чашку. С деловитым гудением робот проскользнул к стенду, опустился точно на середину. Гудение прекратилось.

Два человека молча смотрели на машину, побывавшую на чужой планете. На полированном корпусе робота поблёскивал герб, надпись «СССР» и дата отлёта.

— Союз Советских Социалистических Республик, — прочёл юноша.

— Да, — отозвался старик. — Тогда ещё Социалистических. Через шесть лет это слово было заменено другим — Коммунистических.

— Это произошла за двенадцать лет до моего рождения, — взволнованно произнёс юноша.

Он подошёл к металлической черепахе и осторожно притронулся к выпуклому гербу. Потом обошёл вокруг робота.

— Что это?! — воскликнул он. — Ничего не понимаю. Посмотрите? Здесь надпись…

Старик встал, включил верхний свет. На гладком боку робота была вырезана надпись: «Люди Земли, мы…» Юноша вопросительно смотрел то на старика, то на надпись. Наконец он не выдержал:

— Это сделали там, — произнёс он. Голос его дрогнул. — На планете были разумные существа…

— Разумные? — задумчиво переспросил старик. — Нет, не просто разумные. Они очень умны. И в этом загадка.

— Какая? — нетерпеливо спросил юноша.

— Они не успели закончить надпись, — думая о своём, сказал старик. — Да, тут углубление — это начало следующего слова.

— Какую загадку вы имеете в виду? — нетерпеливо спросил юноша.

Его удивляло спокойствие старика и раздражала неторопливость, с которой старик осматривал робот.

Старик вернулся к креслу.

— Ракета достигла звезды Ван-Маанена, — негромко, словно размышляя вслух, сказал он. — У этой звезды, как мы знаем, единственная планета. Ракета стала на время её спутником. Сначала наблюдение велось бортовыми приборами, потом вспомогательная ракета опустила вниз робота. По заранее составленной программе робот должен был пробыть на планете пятьдесят часов. Если бы он не вернулся через пятьдесят часов, ракета отправилась бы в обратный путь… Теперь вы понимаете? Эти существа за пятьдесят часов смогли понять устройство робота и по его аппаратуре освоили наш язык…

— Это невозможно! — воскликнул юноша.

Старик пожал плечами.

— Посмотрите ещё раз на надпись. Обратите внимание, что фраза не окончена, но тем не менее составлена из очень аккуратно вырезанных букв. Не забыты даже мельчайшие — и в общем ненужные — детали. Эти существа не знали, что можно упрощать буквы. Они в точности скопировали их с печатающего аппарата робота.

— Но у робота есть и звукофиксирующая система, — сказал юноша. — Почему же… Ага, понимаю! Значит, мы услышим их голоса?

— Нет, — старик улыбнулся. — Мы услышим голос робота. Звукофиксирующая система не предназначалась для записи внешних звуков. Она отражала только то, что суммировал Электронный Мозг робота. Поэтому голос должен принадлежать роботу, но слова могут быть подсказаны… ими.

— Вы говорили о какой-то загадке…

— Да. У них более старая культура, чем у нас. Может быть, они ушли на тысячи, миллионы лет вперёд… Так почему же мы прилетели к ним, а не они к нам?! В этом и состоит загадка…

Старик, нахохлившись, сидел в углу. Юноша нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Ему хотелось скорее вскрыть робота, но старик молчал, погружённый в свои мысли, и юноша не решался его беспокоить. Юноша не понимал старика. Зачем нужно размышлять, когда можно просто открыть робота и всё узнать? На месте старика он именно так бы и сделал.

«Почему он медлит? — подумал юноша. — Если отгадает, это не будет иметь значения, потому что всё равно робот сам скажет. А если ошибётся, будет стыдно. Нет, я бы не стал думать!» Старик думал. Он решал задачу как шахматист — на много ходов вперёд. Из каждого сделанного им вывода вытекали новые следствия, логические построения становились сложными и извилистыми. Потом всё сразу упростилось. Он нащупал верный путь — и мысли рванулись вперёд.

— Они прилетят к нам! — воскликнул старик, вскочив и оттолкнув кресло. — Наверное, они уже летят!

Юноша растерянно смотрел на старика. Юноша знал, что палеонтологи могут по одной найденной кости восстановить облик давно вымершего животного, но он не ожидал, что с такой уверенностью — по одному факту — можно прийти к столь далёким и неожиданным выводам.

— Лупу! — приказал старик, подходя к роботу.

Юноша замешкался, и старик недовольно повторил: — Я сказал — лупу! Ну, живее!

Лупа отыскалась в одном из ящиков вделанного в стену шкафа. Старик внимательно осмотрел полированную поверхность робота.

— Отлично сделано, — одобрительно прошептал он. — Металл почти не успел размягчиться…

Он бросил лупу на кресло и быстро прошёлся из угла в угол. Юношу удивила походка старика — лёгкая, упругая, молодая.

— Вскройте робота, — распорядился старик, вернувшись к креслу.

Он сидел, играя лупой, улыбаясь. Юноша долго возился с крышкой робота. Наконец, щёлкнув, крышка приподнялась.

— Посмотрите, сняты ли внутренние пломбы, — сказал старик.

— Пломб нет!

— Ага, — удовлетворённо кивнул старик, — значит, они полностью разбирали робота, — он пожевал губами. — И нет никаких следов огня?

— Огня? — удивлённо переспросил юноша. — Нет, конечно, нет. А почему?..

— А потому, — чётко, раздельно сказал старик, — что этот робот был в мире из антивещества. Да, да, не перебивайте! Звезда Ван-Маанена, её единственная планета, существа, населяющие эту планету, — все из антивещества. Те же атомы, те же молекулы, но вместо электронов — позитроны, вместо протонов, нейтронов, мезонов — антипротоны, антинейтроны, антимезоны.

— Робот бы взорвался, встретив антивещество, — возразил юноша. — Вещество и антивещество аннигилируют, превращаясь в энергию.

Старик усмехнулся.

— Вы неплохо знаете азы физики, — сказал он. — Однако вы забыли аксиомы философии. Развитие никогда не останавливается. Существа, живущие на этой планете, прошли больший путь, чем мы. Они научились — правда, совсем недавно — предотвращать взрывы при соприкосновении тел из вещества и антивещества.

— Недавно? — переспросил юноша.

— Да, недавно, — твёрдо повторил старик. — Именно поэтому они не могли прилететь раньше на Землю.

Юношу била нервная дрожь. Он с трепетом смотрел на старика, тот представлялся ему ясновидящим…

— Включите звукофиксирующую аппаратуру — негромко сказал старик.

Юноша нажал кнопку. Тотчас же послышалось негромкое шипение. Ясный, но абсолютно невыразительный голос произнёс: «Включены приборы. Вспомогательная ракета отделилась от ионолета и идёт в атмосферу планеты. Снаружи наблюдается повышенная концентрация позитронов…» Голос умолк. Едва слышно шуршала лента магнитофона. Потом тот же лишённый всякой выразительности голос продолжал: «Высота над поверхностью планеты шесть тысяч километров. Концентрация позитронов быстро растёт. Корпус робота разогревается… Высота четыре тысячи километров. Атмосфера планеты состоит из антивещества. Возвращение невозможно — отказали рули ракеты… Три тысячи километров. Плавится металл на выступающих частях робота. Приборы работают нормально. Через тридцать секунд произойдёт взрыв…» Старик, вцепившись в подлокотники кресла, подался вперёд. Юноша неподвижно — замер у робота.

Бесстрастный голос кибернетической аппаратуры, спокойно сообщавший о неминуемой гибели робота, производил жуткое впечатление.

«Две тысячи семьсот километров, — вновь заговорил робот. — Ракета окружена плотной магнитной завесой. Повышение температуры прекратилось. Спуск продолжается… Тысяча пятьсот километров. Напряжённость магнитной завесы растёт. Температура упала до нормальной. Приборы работают исправно. Киносъёмка и фотографирование невозможны: в магнитном поле вышли из строя затворы объективов… Пятьсот километров. Силы… неизвестные силы отклоняют ракету к полюсу…» Наступило длительное молчание. Юноша склонился над роботом. Медленно раскручивалась узкая лента магнитофона. Внезапно раздался протяжный, высокий, похожий на удар гонга, звук. Он затих, и тотчас же вновь послышался голос робота. Это был тот же самый, лишённый всякой выразительности «машинный» голос, с педантичной чёткостью выговаривающий каждый звук. Но паузы между словами и фразами увеличились. И сами фразы были построены как-то иначе — напряжённо, не всегда правильно.

В них было что-то неуловимо чужое, нечеловеческое.

— Люди планеты Земля, — с расстановкой говорил металлический голос. — Вы молоды и дерзки. Вы послали свой автомат, исходя из предпосылок, что планета, на которую он опустится, будет, в общем, похожа на вашу планету. Вы снабдили автомат примитивным оружием; устроили ненужную систему радиоперехвата управления. Такой автомат может оказаться полезным только в том маловероятном случае, если подвергаемая исследованию планета населена существами, имеющими одинаковый с вами уровень развития. Однако по принципам вероятности половина обитаемых планет должна обогнать вас в развитии. В этих случаях автомат окажется малопригодным. Именно так и произошло. Но вы не учли и другое обстоятельство. Ваш мир состоит по отношению к нашему из антивещества. Автомат должен был погибнуть. Однако мы за последний отрезок времени научились сохранять антивещество.

Здесь мы дадим вам необходимые пояснения. Наше знание установило, что все близкие к нам звёзды и планетные системы, в том числе и ваша система, состоят относительно нас из антивещества. Наши космические корабли уже в давнее прошлое время путешествовали по вселенной, но не могли опуститься ни на одну планету. Планетные же системы, состоящие относительно нас из вещества, пока находятся вне пределов досягаемости наших кораблей.

Наша планета часто подвергалась разрушительному действию метеоритов из антивещества. Мы научились изолировать эти метеориты магнитным полем и опускать их вниз. Так был опущен и ваш автомат, который мы сначала приняли за метеорит.

Нам удалось разобрать автомат и понять его устройство. Ваш автомат оказался слишком сложным.

Здесь сложилась ситуация, для которой мы не нашли слова в лексиконе вашего автомата…

— Это слово — юмор, — усмехнулся старик. — Робот его не знает.

— Нам было трудно, — продолжал бесстрастный металлический голос, — разобрать автомат, сделанный из антивещества, и понять его устройство настолько, чтобы сообщить вам об этом. В нашем распоряжении оставалось мало времени. Здесь мы должны сказать, что считаем нерациональной вашу систему отсчёта времени. Мы знаем, что год есть период обращения планеты Земля вокруг звезды Солнце. Но зачем делить период вращения Земли на двадцать четыре части, а каждую из этих частей — на шестьдесят отрезков? Это неразумно, ибо вы в других случаях применяете десятичную систему счисления.

Однако мы поняли, что автомату необходимо вернуться к доставившей его космической ракете через пятьдесят единиц времени, называемых часами. Нам хватило этого времени, чтобы составить ясное представление об уровне развития жизни на планете Земля. Мы получили обширные сведения о ваших знаниях. Мы убедились, что уровень вашего развития достаточен, чтобы можно было без опасений послать к вам корабли. Мы сделаем это в близком будущем.

Снабжённые магнитной защитой, наши корабли смогут безопасно находиться в антимире. Кроме того…

Голос умолк. Потом послышался снова. Паузы между словами уменьшились.

— Люди планеты Земля, через несколько шестидесятых долей часа автомат должен отправиться в обратный путь. Приняты необходимые меры для безопасного возвращения автомата на корабль. Мы выражаем…

Магнитофон с шипением перематывал ленту. Голос оборвался.

— Всё, — негромко сказал старик, откидываясь на спинку кресла. — Можете выключить.

Наступила тишина. Старик, закрыв глаза, думал.

Юноша был крайне взволнован. Ему ещё никогда в жизни не приходилось первому узнавать столь новое в науке. И хотя ракету запустили другие люди, хотя другие существа говорили голосом робота, он волновался так, как будто все открытия были сделаны им самим. В голове его вихрем проносились мысли: куда сообщить, что сообщить… Но старик молчал, и юноша заставлял себя ждать, пока старик заговорит. Юноша чувствовал какой-то безотчётный трепет перед стариком. И если бы сейчас старик начал вдруг говорить на языке этой далёкой планеты, юноша не удивился бы…

Старик открыл глаза. Поднялся.

— Утром вы отправите вниз все приборы, — сказал он. Голос его был звонок и ясен. — Все приборы робота и ракеты. Предварительную информацию я передам сегодня.

— Радио? — быстро спросил юноша.

Старик посмотрел на него, покачал головой.

— Нет. Я вылечу сейчас на своём орнитоптере.

— Ночью? — юноша был поражён. — Через эти горы в такую погоду?.. Я вызову ракетоплан, вас доставят…

— Не нужно, — улыбнулся старик. — Поверьте, ничего не случится.

И такова была сила этого человека, что юноша моментально успокоился. Теперь он знал, твёрдо знал — действительно ничего не случится. Он не мог сомневаться в словах старика.

По узкому, покачивающемуся трапу они опустились на освещённую люминесцентными лампами дорожку. Старик поднял воротник куртки, огляделся, глубоко вдохнул морозный воздух.

— Вы идите, — сказал он, протягивая юноше руку. — Идите…

Юноше хотелось проводить старика, но он не посмел ослушаться. Обычно очень разговорчивый, он в этот вечер незаметно для самого себя перенял манеру старика говорить мало, точно, продуманно.

Старик шёл по аллее, обсаженной низкорослым кустарником. Он смотрел вперёд и рассеянно улыбался своим мыслям. Перед его мысленным взором возникали лица тех, кто сорок лет назад вместе с ним послал отсюда ракету. От имени этих людей он встретил сегодня вернувшийся корабль. Он мог сказать им: «Друзья, наш труд не был напрасен…» У озера старик остановился. Ветер гнал по озеру чёрные волны, раскачивал похожий на тушу кита ионолет. Старик кивнул ракете, как близкому и живому другу. «Нелепая конструкция, — с нежностью подумал он. — Как же тебе трудно было там, в космосе…» Он поднял руку, прощаясь с ракетой. Круто повернулся и пошёл к тому месту, где когда-то стояла скамейка.

«Да, это было здесь, — подумал он. — Теперь я ясно помню. А слова… Ну, конечно… Она просто ничего не ответила. Ни одного слова — иначе я бы помнил. Она положила руку мне на грудь — и ничего не сказала. Наверное, ей помешала музыка. Помешала?» Он усмехнулся.

«Теперь я изменю маршрут экспедиции, — думал он. — Уже нет смысла лететь к звезде Ван-Маанена. Я пойду в короткий рейс, чтобы вернуться на Землю. Надо увидеть тех… да, они умны… умны… Я вернусь на Землю. И сюда ещё вернусь! Что ж, все уходящие в космос берут с собой частицу Земли. Почему же… Да, конечно, я возьму отсюда…» Он опустился на колени, достал платок и аккуратно сложил в него несколько сбившиеся в комья кусочков земли, обломок асфальта, пучок жёлтых, жёстких травинок. Потом ветшал и быстро, не оглядываясь, зашагал к площадке, на которой стоял его орнитоптер.

Юноша видел всё из окна центрального здания ракетодрома. Он стоял в неосвещённой комнате, у широкого окна и, покусывая губы, смотрел вниз. Он неожиданно почувствовал, как к горлу подступает тяжёлый ком. Старик скрылся за поворотом аллеи, а юноша, прижавшись лбом к стеклу, смотрел на озеро. Ионолет отсюда казался совсем крошечным. «Это как древние доспехи, — подумал юноша. — Они давно устарели, погнулись, проржавели, но… но их носили богатыри…» Это слово заставило его вспомнить о симфонии Бородина. Быстро, не зажигая света, он включил магнитную запись и вернулся к окну.

Над ракетодромом, заглушая печальный свист ветра, гремели мощные аккорды. В лучах прожекторов сверкнули, словно поднятые ввысь музыкой, тонкие крылья орнитоптера.

Юноша смотрел в небо.

Это началось с того, что звёздный корабль «Топаз», повреждённый метеоритным ливнем, вынужден был изменить курс и опустился на планету Мот в системе гаснущей звезды Барнарда. Здесь, среди развалин древней цивилизации, капитан «Топаза» впервые нашёл обелиск с изображением Огненного Цветка.

С тех пор Звёздные Капитаны часто встречали такие обелиски, потому что люди с планеты Мот ещё миллионы лет назад отправляли в Звёздный Мир свои корабли и на многих планетах поставили обелиски в честь Огненного Цветка. Капитаны читали высеченные на этих обелисках надписи и, возвратившись на Землю, рассказывали об Огненном Цветке. Странные это были рассказы.

Странные и волнующие. Говорили, что Огненный Цветок светится в темноте, переливаясь красками, подобно полярному сиянию. Говорили, что цветок этот удесятеряет силы человека, даёт долгую жизнь.

Говорили, что растущий на Земле женьшень в сравнении с Огненным Цветком то же, что стекло в сравнении с алмазом.

Не было среди Звёздных Капитанов такого, который не мечтал бы найти Огненный Цветок. Но никто не знал, где его искать. Однажды капитан «Экватора» высказал мысль, что Огненный Цветок должен расти на горячих планетах, находящихся вблизи звёзд. Он был мудр, старый капитан «Экватора». Он справедливо полагал, что только в раскалённой атмосфере могут расти цветы, называемые Огненными, ибо при недостатке тепла и света растения окрашены в тёмные тона.

Дважды проникал «Экватор» к самым горячим из известных тогда планет в системах звёзд Альтаир и Процион. И оба раза безрезультатно. Испепелённые жгучими лучами планеты были мертвы. На ссохшейся, потрескавшейся почве ничего не росло. Но «Экватор» вновь ушёл к горячей планете в системе звезды Лаланда и уже не вернулся.

Тогда возникли сомнения: там ли нужно искать Огненный Цветок? Капитан «Зодиака», чей скептический ум любил парадоксы, провозгласил, что Огненный Цветок должен расти на холодных, удалённых от своих солнц планетах. «Огненный Цветок светится в темноте, подобно рыбам в пучине океана, — говорил капитан „Зодиака“. — Надо искать его на планетах, где царит вечная ночь». После этого многие корабли опускались на ледяные вершины замёрзших планет.

Но в холодном мраке не светилось ни одного огонька. Лёд сковывал планеты, и не было на них жизни.

Упорно искали Звёздные Капитаны неуловимый Огненный Цветок. Ибо уже в те времена люди твёрдо знали: нет в Звёздном Мире ничего такого, перед чем разум и воля человека были бы бессильны. Шли корабли в Звёздный Мир навстречу неведомым опасностям, и ничто не могло остановить Звёздных Капитанов.

Знаменитый капитан «Гранита», человек необыкновенной удачи, нашёл на одной из планет в системе звезды Лакайля засыпанный песком обелиск в честь Огненного Цветка. В высеченной на обелиске надписи упоминалась звезда Лейтена. Через несколько лет бесшабашный командир «Тайфуна», тот самый, кто четырежды терпел кораблекрушения, сумел прорваться сквозь сплошное облако астероидов, окружавшее звезду Лейтена, и высадился на единственной в этой системе большой планете. Это была жуткая планета, населённая орохо — самыми страшными существами Звёздного Мира. В отчаянных схватках с орохо «Тайфун» продвигался вдоль экватора планеты, пока не удалось найти окаменевшие остатки Огненного Цветка.

Рассказывают, однако, что полвека спустя капитан «Каравелы», великий знаток Звёздного Мира, нашёл где-то живой Огненный Цветок. Но «Каравела» погибла на обратном пути, столкнувшись близ звезды Грумбридж с пылевым скоплением антивещества.

Время шло, и люди почти перестали верить преданиям об Огненном Цветке. Но именно тогда один из звёздных кораблей открыл планету, на которой рос Огненный Цветок. Корабль этот назывался «Прометей».

В те времена уже привыкли называть капитанов по именам их кораблей. Это была хорошая традиция, ибо имя капитана подобно флагу корабля: оно должно быть гордым и ярким. И это была справедливая традиция, ибо в Звёздном Мире жизнь капитана и жизнь корабля составляли одно целое. Если погибал капитан, погибал и его корабль, потому что в опасные рейсы капитаны уходили в одиночку — электронные машины заменяли экипаж.

Так вот, капитана, нашедшего Огненный Цветок, называли — по имени его корабля — Прометеем. Рассказывают, что он родился в маленькой колонии, основанной людьми на суровой планете Рен в системе звезды Проксима Кита. Рассказывают далее, что только в двадцатилетнем возрасте Прометей впервые попал на Землю. После многих лет, проведённых в тесной рубке корабля, он увидел нашу Землю: зелёные, шумящие под ветром леса, мягкую, звенящую голубизну неба, седой океанский прибой у скалистых берегов… Он понял, что даже в самом малом клочке Земли больше жизни и красоты, чем в безграничных межзвёздных пропастях. Муравей на дрожащей травинке, капля росы на зелёном листе, журчащий под камнем ручеёк — целый мир для человека, умеющего видеть и слышать.

Прометей полюбил Землю и людей. Наверное, это и сделало его поэтом, ибо о чём может слагать стихи человек, не любящий или не знающий красоты своей Земли?!

Прометей полюбил Землю и людей. Однако он был капитаном и часто уходил в Звёздный Мир. Корабль шёл к звёздам, и с трепещущих антенн срывались и летели сквозь бесконечный мрак сложенные Прометеем строки. Их жадно ловили на Земле, потому что в стихах Прометея, как и на Земле, жили сильные и красивые люди с богатой и щедрой душой.

Трудно говорить из Звёздного Мира с Землёй: радиоволны гаснут, быстро тает накопленная в батареях энергия. И потому Шестая Заповедь Звёздных Капитанов предостерегает от разговоров, не вызванных необходимостью. Но Прометею — таково было решение всех капитанов — дали право говорить с людьми, когда он хочет. Ибо он был поэтом.

Да, он был поэтом и Звёздным Капитаном. Он по-своему смотрел на Звёздный Мир. Другие знали — он ещё и чувствовал. И потому в безграничных глубинах Звёздного Мира он видел многое, чего другие ещё не могли увидеть. Такова привилегия поэта. Искусство проникает на крыльях фантазии туда, куда разум ещё бессилен проникнуть.

Прометей был поэтом, и он нашёл Огненный Цветок.

Рассказывают, что это произошло так.

Однажды, после долгого и трудного полёта корабль Прометея приблизился к звезде Феридан. Это небольшая звезда, похожая на наше Солнце. В системе Феридана оказалось девять планет, как и в нашей солнечной системе. Восемь планет были безжизненными. Поверхность девятой — самой большой — планеты окутывала ионизированная, насыщенная облаками атмосфера. Прометей назвал эту планету Зевсом, потому что Зевс — другое имя Юпитера, крупнейшей планеты в системе Солнца.

В те времена посадка на неизвестную планету грозила смертельной опасностью. Локаторы отказывались работать в ионизированной атмосфере, оптические приборы слепли в плотных облаках. Корабль мог разбиться о скрытые туманом горы, мог упасть в бушующий океан, завязнуть в топком болоте, в зыбучих песках. Прометей не знал, что скрывалось за непроницаемой атмосферой Зевса. Одно только сказали приборы: масса планеты велика, тяжесть на её поверхности вчетверо превышает земную.

Медленно входил корабль в атмосферу неизвестной планеты.

Содрогались от напряжения дюзы корабля, боровшиеся с притяжением планеты. Плотнее становилась атмосфера. Яростно пронизывали её сиреневые острия молний. Рвались навстречу кораблю вихри нагретого воздуха. Видел Прометей, что экраны дальних локаторов покрылись яркими пятнами: это на поверхности Зевса извергали огонь многочисленные вулканы.

Сплошные разряды молний наэлектризовали атмосферу, и чем ниже спускался корабль, тем туманнее становилось изображение на экранах локаторов.

Только на мгновение прояснился один из экранов дальнего локатора, и Прометей увидел, что на север от экватора, у подножия вулкана, растут светящиеся цветы. И хотя экран тотчас же закрыли мерцающие вспышки, Прометей уже чувствовал, догадывался, знал: там растут Огненные Цветы!

А воздушные вихри с нарастающей силой сжимали титановые борта корабля. Гневалась планета на дерзость пришельца, и бушевал ураган в её необъятной атмосфере. Корабль шёл над чёрными пропастями, над жерлами вулканов. Сквозь скрученные, истерзанные ураганом тучи пробивались зловещие отблески огня.

Прометей нарушил Вторую Заповедь Звёздных Капитанов. Он развернул корабль на север, в сторону от экватора, туда, где рос Огненный Цветок. Знал Прометей, что энергии реактора теперь не хватит на взлёт. Знал, что корабль не сможет покинуть грозную планету. Но Прометей, как говорят, ещё в детстве поклялся достать людям Огненный Цветок. Мог ли он отступить? К тому же он был поэтом.

Корабль опустился у подножия крутого скалистого вулкана. Со скалы двумя красно-жёлтыми реками стекала лава. А между раскалёнными потоками на отвесном чёрном от пепла утёсе горел Огненный Цветок…

Сейчас их много на Земле, этих Огненных Цветов.

Мы привыкли к ним, и всё-таки нас вновь и вновь поражает их сила и красота. Да, надписи, прочитанные когда-то Звёздными Капитанами, сказали правду: Огненный Цветок удесятеряет силы человека, просветляет разум, даёт долгую жизнь. Разве не потому влюблённый юноша вместо объяснения дарит девушке Огненный Цветок? Разве не потому лучшие свои праздники мы украшаем Огненными Цветами? В них светится огонь, давший когда-то человеку великую силу. Огонь любви… Огонь разума… Огонь жизни…

Разве не это воплотилось в Огненном Цветке?

Прометей был поэтом, и он первым из людей взял в руки Огненный Цветок. Попробуйте же представить себе, что он тогда почувствовал?

Да, красив Огненный Цветок! Узкие его лепестки переливаются мягким светом, краски смешиваются, меняются: то становятся ослепительно яркими, то бледнеют, приобретая прозрачность, воздушность, какую-то непередаваемую тонкость…

Прав был старый, мудрый капитан «Экватора»: Огненный Цветок вырос в раскалённой атмосфере и вобрал в себя её силу и краски.

Говорят, что Прометей, сорвав Огненный Цветок, от волнения впервые не мог сложить стихи. Он лишь изменил несколько слов в сказанном до него:

Жадные языки раскалённой лавы лизали утёс, подбираясь к титановым бортам корабля. Но Прометей уже положил руку на рычаг управления. Заглушая грозовые раскаты, взревели дюзы. Корабль устремился вверх, в изрезанное молниями небо.

И потускнели молнии рядом с ослепительным пламенем, извергнутым мощными дюзами.

Огненный Цветок был похищен у Зевса!

Однако тяжёлая расплата ждала Прометея. Корабль не смог вырваться в Звёздный Мир. Быстро иссякла энергия реактора, невидимые цепи притяжения сковали корабль, привязали его к планете, превратив в её спутник.

Так Зевс отомстил Прометею.

Рассказывают, что тысячелетия назад люди придумали миф, похожий на историю Прометея — поэта и Звёздного Капитана. Рассказывают также, что в этом мифе титан, похитивший у богов огонь и отдавший его людям, был за это много веков прикован к скале. Утверждают даже, что похитителя звали Прометеем. Жалкая выдумка! Разве люди оставили бы того, кто принёс им огонь?! Они ополчились бы на богов. Кто может быть сильнее людей?!

Нет, скорее всего, и не было такого мифа. Ибо совершенно иначе завершился подвиг Прометея — поэта и Звёздного Капитана.

Люди Земли не оставили человека, похитившего для них Огненный Цветок. Антенны земных станций приняли сигнал бедствия, посланный Прометеем.

И тотчас же всем кораблям во всех частях Звёздного Мира земные станции послали приказ: «На помощь!» С той минуты, как радиоволны, несущие приказ, касались антенны корабля, капитан — где бы он ни находился — должен был прежде всего думать о спасении Прометея. Таков был смысл приказа.

Вслед за этим земные станции обратились ко всем людям во всех уголках Земли. И в этот час каждый человек, живущий на Земле, сделал для спасения Прометея то, что он мог сделать. Разум всех людей, их знания, опыт, воля, энергия слились в единое целое. Так возник план прорыва к звезде Феридан.

Эскадра из шести мощных кораблей ушла в Звёздный Мир. На борту кораблей были самые смелые капитаны, самые опытные штурманы, самые искусные инженеры. Капитаны других кораблей, ранее покинувших Землю, спешили навстречу эскадре, чтобы отдать ей энергию своих реакторов. Пополняя запасы энергии, эскадра могла идти на скорости, которой ещё никто не достигал.

Как сказано, в эскадре было шесть кораблей. Два корабля получили повреждения от метеоритов и вернулись на Землю. Эскадра же, набирая скорость, шла вперёд. Два других корабля не смогли преодолеть магнитное поле у звезды Ван-Маанена и совершили посадку на планеты в системе этой звезды. Эскадра же, набирая скорость, шла вперёд. Ещё один корабль не выдержал огромной скорости полёта и отстал. Но последний из посланных кораблей — на нём был поднят флаг эскадры — пробился к звезде Феридан.

С трудом погасив скорость, он подошёл к планете Зевс и передал огромную мощь своего реактора кораблю Прометея. Разорвав цепи притяжения, оба корабля устремились в Звёздный Мир. А навстречу им уже мчались другие корабли, несущие неизрасходованную энергию.

Так был освобождён Прометей.

Уходя к Земле, он сказал мстительной планете Зевс:

Он был поэтом, он похитил у Зевса для людей Огненный Цветок и потому имел право так говорить.