Когда мы решили не полагаться только на авторов с рекомендациями и открыть двери «Вселенной» новичкам, наши соображения не были исключительно альтруистическими. Дело было не только в том, что мы выбрали своей миссией осуществление мечтаний будущих писателей.

В таком решении был и другой резон: состоявшиеся авторы часто относятся к книгам, как к конструктору, собирают их из готовых элементов по вложенным в упаковку схемкам. В то время как авторы без опыта экспериментируют, пробуют, изобретают — просто потому что не умеют, не знают, как надо писать, как писать «правильно». Именно от этого часто первые книги получаются хоть и кривоватые, но живые, а следующие — гладкие и пластиковые.

Там, где шаблоны, нет правды. Где готовые решения, нет поиска. Где ремесло, нет творчества. И это проклятие всех профессиональных писателей.

Денис Шабалов — следующая звезда из плеяды новичков во «Вселенной Метро 2033». И его первая книга хороша так, как может быть хороша первая книга. Неидеальна, шероховата, не выверена, спонтанна — да. Но с зашкаливающей энергетикой, правдивая и дышащая. С правом на жизнь.

Роман «Право на силу» — эксперимент не только для Шабалова, но и для нашей серии. Обычно мы открещиваемся от книг такого жанра — с главенствующей action-составляющей, оставляя его на откуп другим проектам. Но в какой-то момент приходит вопрос: а почему, собственно? Раз уж мы решили меняться, не повторять себя, раз мы решили всегда искать что-то новое, чтобы не закостенеть и не остановиться в нашем развитии — почему бы не попробовать опубликовать и настоящий крепкий action? Почему не пустить книгу о настоящих мужчинах? Вдруг она понравится не только мужчинам?

Боевики часто презирают. Но я это так понимаю: на самом деле важен не жанр, а талант автора. Можно написать блестящий action-триллер и увековечить себя. А можно раздувать щеки, пыжиться и родить нехороший роман, который якобы слишком серьезен и сложен для массового читателя, а на самом деле просто оставляет большинство людей равнодушными.

Мне кажется, «Право на силу» — крепкая книга. Но последнее слово — за вами.

По грязно-серой улице маленького городка, мимо пыльных коробок домов-призраков с крошащейся, осыпающейся от времени облицовкой и темными зловещими провалами окон, мимо разбитых, исковерканных и ржавеющих уже который год мертвых остовов автомобилей, мимо кренящихся на разные стороны столбов уличного освещения с оборванными и сиротливо покачивающимися на ветру проводами, двигался караван.

Тяжелые тягачи, рыча мощными дизелями, шли осторожно, нащупывая дорогу среди завалов мусора, фрагментов кирпичной кладки, выпавшей из стен домов, шифера, сорванного с крыш ветром.

Впереди, в боевом дозоре, двигался БТР, замыкал колонну «Тигр» с крупнокалиберным пулеметом на крыше, а по флангам сновали юркие квадрациклы с вооруженными до зубов седоками — путешествие по необъятным просторам некогда великой и могучей державы вот уже который год было небезопасно. Охотников пощупать мошну караванщиков могло бы найтись предостаточно, не имей они столь внушительных средств защиты своего имущества.

Торговля являлась серьезной статьей доходов организации, к которой принадлежал караван, однако в этот раз он пришел в город не ради торговли. В кузовах тягачей не имелось ничего, предназначавшегося на продажу, хотя то, что лежало в зеленых ящиках с разноцветной маркировкой, было теперь, пожалуй, самым ценным и ходовым товаром на просторах фонящей радиационными развалинами страны. Оружие и патроны, тяжелые бронежилеты и шлемы, средства индивидуальной защиты и снаряжения — всего этого в запасах каравана имелось вдоволь, но за продажу хотя бы одного-единственного патрона следовало немедленное и жестокое наказание — внутри организации соблюдалась строжайшая дисциплина.

Гарант соблюдения ее, человек, от слова которого в караване зависело все, ехал в замыкающем автомобиле. Тяжелый взгляд, упрямые складки на лбу, опущенные к подбородку уголки рта — все свидетельствовало о том, что характер он имеет решительный, суровый и непреклонный. Да и каким еще мог быть командир Первой Ударной бригады Берегового Братства, бригады, решавшей те задачи, что были не под силу остальным подразделениям группировки?

А задачи были поставлены серьезные, и поставлены они были самим Верховным, лично, а потому выполнить их необходимо было любым способом — цель, в данном случае, в полной мере оправдывала средства.

— До конечного пункта пойдешь не прямо. Сделаешь крюк, координаты возьмешь в штабе, — сидя в кабинете Верховного, один на один, получал указания человек. — Есть там одна… общинка. Не знаю, живы ли сейчас, или вымерли давно — ты проверь. Передохли — туда и дорога. Ну а нет… — Верховный тяжело поднялся с массивного стула красного дерева, опираясь побелевшими костяшками пальцев о зеленое сукно стола, — поможешь. Качественно поможешь. Всех под корень, чтобы ни единой души не осталось. Понял задачу?

Человек вскочил, вытягиваясь в струнку под мрачным взглядом, бросил руку к козырьку.

Верховный кивнул.

— Выполняй. И вот еще что… сделаешь — место моего зама тебе гарантировано. Не сделаешь… — взгляд его потяжелел, — ты все знаешь сам.

Человек знал. Невыполнение боевого приказа в Братстве каралось жестоко и беспощадно. Смертью. А тут — указание Самого! Ответственность огромная, но и поощрение в случае успеха — небывалое.

Верховный всегда действовал одновременно кнутом и пряником. Тонкий психолог, он понимал, вероятно, что человека нужно поставить перед выбором. Либо ты лезешь вверх, к вершине, — либо падаешь вниз. Третьего не дано. Ибо если ты выберешь третий путь — тихую, спокойную, растительную жизнь без борьбы, без стремления карабкаться в своем развитии все выше и выше, — ты уже не будешь полезен Бригаде. Под лежачий камень вода не течет.

Человек был согласен с этим мудрым изречением. И он нисколько не сомневался, что поставленные задачи были ему по плечу, — ведь именно на таких задачах и специализировалась Первая Ударная.

Выполнить приказ — и получить заслуженную награду.

Любой ценой.

Иного выхода у него просто не было.

И потому караван пришел в город.

Убивать.

Утро выдалось хмурое.

Данил сидел в своей обычной засидке, на вокзальной башенке с часами, поглядывая то на пытающееся пробиться сквозь пепельно-грязные тучи восходящее солнце, то на прилегающую к вокзалу площадь. Прохладный пасмурный день — удача. Жаль только, не для него — смена заканчивается. Не больно-то летом посидишь в ОЗК и противогазе под палящими лучами солнца, когда температура порой достигает сороковника. Демрон[1] бы, в нем не так душно — да Родионыч с самого начала запретил Додону их выдавать. Демронов — пяток на все Убежище, а чтоб купить такой в личное пользование, это надо вагон пятерки или семерки[2] на бартер поставить. Да еще и хрен найдешь, буржуйские-то костюмы. А в ОЗК что ж… духота. Хоть и оборудован каждый схрон небольшим навесом, да толку от него… Воздух раскаляется уже к обеду, вот и сидишь весь день в резине, как в бане. По всему телу, начиная с головы, в течку течет, и никакие потосборники в виде комка под защитным комбинезоном не помогают. Снять хотя бы противогаз, подставить ветру лицо, чтоб пот обдуло, — так нет же. Радиация.

В летние месяцы из-за таких вот банных дней Данил терял килограммов десять веса, худея аж до пятьдесят четвертого размера, — все с водой уходило. Правда, рельеф становился — загляденье! До мелкого кубика, до волоконца… Иришка с Ольгой как дикие набрасывались! Данил плотоядно ухмыльнулся, припомнив некоторые подробности таких ночей. Дикие-то дикие, однако — тяжело. Утром после суток спускаешься, бывает, домой — а в ОЗКашных чулках-бахилах хлюпает так, будто по болоту шлепаешь.

И ведь не поделаешь ничего, дежурство есть дежурство. Боевой пост не оставишь. Отойди-ка хоть на минуту — а ну как в это время псы нагрянут? Или выродки? Или еще кто похуже! Выскочит из-за насыпи со стороны промзоны стая рыл эдак в двадцать — и во все лопатки к вокзалу чешут. Тут уж не зевай!

Раньше их с дальнего расстояния «калашами» выбивали, но со временем эти ублюдки умней стали и проворнее в разы. Теперь их чаще всего не то что из «калаша» не выцелишь, а и из снайперки не вдруг возьмешь. После того, первого раза, когда стая все-таки добралась до защитников Убежища и порвала троих бойцов, Родионыч тушенки с солярой не пожалел, но сторговал у войсковых четыре огнемета и огнесмеси несколько емкостей. Принципиально брал не «Рыси»[3] и не «Шмелей»,[4] а старой, еще советской послевоенной разработки, станковые огнеметы ТПО-50. Таких на складах у войсковых штук десять хранилось в разном состоянии исправности. И стреляли они не капсулами с напалмом, как современные, а плевали огненной струей метров на сто пятьдесят. С тех пор проще стало — прорвавшихся собак ожидал поистине горячий прием, одним залпом выжигавший до половины стаи.

Башенка возвышалась над вокзальной крышей на добрых три метра, из-за чего площадь и все подходы к зданию лежали как на ладони. Когда-то вся она была усыпана крупными бетонными обломками, прилетевшими во время бомбежки со стороны заводской промзоны, и за этими обломками одно время приноровились прятаться не только псы, но и мутанты покрупнее. Потом ее расчистили — ценой жизни двух человек, — и теперь держать охраняемый сектор стало не в пример легче. Сиди себе, поглядывай на насыпь да на развалины. Начнись вдруг атака, времени навалом — много ли его нужно, чтоб подхватить «калаш» либо ВСС, на выбор, и организовать встречу с распростертыми объятиями? Пару мгновений, не больше. К тому же, опасными были только два направления: с запада, со стороны промзоны, и с востока, со стороны города. С юга практически вплотную к площади подступали разросшиеся заросли сирени, преодолеть которые без костюма с системой дыхания замкнутого цикла не представлялось возможным, а северную часть облюбовал гигантский хищный вьюн, раскинувший стебли метров на тридцать и полностью скрывший под собой небольшое зданьице автовокзала. Да и огневой мощи для защиты хватало: по углам «Корды» — пулеметы калибра 12,7 мм — ну а если уж совсем кисло, то с первого этажа огнеметы или КПВ[5] поддержат. С этими вообще шутки плохи, четырнадцать миллиметров — это вам не хухры-мухры, практически маленькая автоматическая пушка. Если пуля попадет даже в конечность — отрывает напрочь. Правда, Родионыч запрещал садить из них по мелкой цели — запасных стволов и патронов было с гулькин хрен, и даже у войсковых не расторгуешься, берегут.

Данил в очередной раз оглядел охраняемый сектор, особенно внимательно присматриваясь к железнодорожной насыпи метрах в ста от вокзала и развалинам заводоуправления за ней. Чисто. Солнце по-прежнему пряталось за тучами, причем куталось в них все основательнее — похоже, будет дождь. Сегодняшней смене основательно фартило.

«А вчера-то днем эх и пекло! Начало лета — а жарит не по-детски, будто не Среднее Поволжье, а какая-нибудь Южная Калифорния, — Данил внутренне усмехнулся своим мыслям. — Это если здесь теперь такая жара стоит, то чего ж у них в этой самой Калифорнии творится, будь она неладна? Не только ведь нам досталось, им, поди, тоже не сладко пришлось. „Сатану“ хваленым ПРО не больно-то остановишь, а ведь до Начала еще и „Икара“ начали разрабатывать…»

Такая аномальная жара, не свойственная Средней полосе России, установилась после Начала не сразу, постепенно. Люди гадали, в чем причина, и одной из самых распространенных гипотез был парниковый эффект и дыры, пробитые термоядом в озоновом щите планеты. Раньше, в первые годы, небо было затянуто серой мутью, светился один только тусклый красный солнечный шар. В воздухе висел не осевший еще после бомбежки пепел. И хотя ядерной зимы, которую когда-то предрекали яйцеголовые, так и не случилось, температура на поверхности в летние месяцы редко поднималась даже до десяти градусов, о чем свидетельствовали термометры, расположенные у внутренних гермодверей Убежища. Хотя, в то время из Убежища и носу не казали. Не до того было. Да и боялись — дико ведь наверху, бесприютно. Тоскливо. Радиация опять же. Без защиты и нескольких часов не протянешь, а в Убежище и было тогда всего-то с десяток ОЗК да пяток блатных однослойных демронов. Это потом уж, когда приперло, выползать потихоньку начали…

Мирное течение мыслей прервал прилетевший снизу, с крыши вокзала, камешек. Данил еще раз оглядел местность и, перегнувшись через мешки с песком, глянул вниз.

— Эй, на башне! Смена пришла! — внизу стоял Ван Ли в своем подростковом комбинезоне. — Заждался?

— Поднимайся.

В свое время китайцу пришлось основательно потрудиться, чтоб достать комплект ОЗК по фигуре. В Убежище защитных комбинезонов первого роста не имелось, и у войсковых тоже на обмен не нашлось. Пришлось заказывать барыге из проходящего мимо торгового каравана. Заказал-то летом, а потом еще полгода ждал, когда караван назад пройдет. Во втором росте китаец путался, чертыхаясь и приходя в бешенство, смеша окружающих и подрывая боеготовность смены. Из-за этого порой даже бывало, что его не ставили в дежурство, а это наносило по семейному бюджету Счетчика ощутимый финансовый удар — детей трое да три жены. Поди-ка прокорми. Уж как он тогда молился, чтоб ОЗК от барыги подошел, — не описать. И Христу и Будде своему. И Аллаху, наверное, тоже. Может, еще и Шиве какому-нибудь… И — повезло. ОЗК оказался чуть великоват, но это в плюс пошло — зимой была возможность лишний телогрей под бушлат натянуть. Зимы нынешние тоже не подарок — до минус сорока.

Пока Ли поднимался, Данил собрал свой скарб, разложенный по нишам в бруствере из мешков: три запасных рожка к «калашу», один к «Винторезу»,[6] две ребристых «эфки»,[7] бинокль, ночной монокуляр и противорадиационную аптечку. Рассовал все по карманам в разгрузке, подхватил «калаш» и ВСС, повесил винтовку за спину, автомат — на грудь. Ничего не поделаешь, порядок такой. Сталкерам, чьи боевые посты находились на поверхности, «Регламентом караульной службы», разработанным полковником Родионовым лично, предписывалось обязательно иметь на посту кроме казенного ствола еще и личное оружие, у кого оно имелось. Хотя какой же ты сталкер без личного-то ствола? Его ж, ствол этот, кровью порой добывают. Потому Данил всегда кроме огрызка[8] носил свой ВСС да еще «Пернач»,[9] в кобуре на бедре. Хотя и пользовался винтовкой достаточно редко, предпочитая в случае форс-мажора палить из «калаша» — «девятый» боеприпас был дефицитом даже на складах у войсковых, в отличие от «пятерки» или даже «семерки». В его личных закромах этого патрона оставалось всего-то штук сорок СП-5.[10] Вановская винтовка в таком вот случае была гораздо практичнее — «семерку» можно было достать без проблем. Опять же — гарантийный ресурс, что тоже немаловажно. Пять тысяч выстрелов из «Винтореза» — и это при регулярной чистке оружия — против десяти тысяч выстрелов из «калаша». Есть разница? К тому же, на практике, если за «калашом» следить и чистить так же регулярно, то он и двадцать тысяч осилит. И хотя Данил отстрелял пока что-то около тысячи патронов, винтовку он все же старался беречь.

Китаец появился, сияя сквозь круглые стекла противогаза, как медный чайник. Казалось, у него даже противогаз улыбается, дружелюбно помахивая хоботом, как маленький цирковой слоник.

— Здорово, Добрыня! — Ли снял с плеча винтовку и решительным движением утвердил ее на мешках.

Это движение всегда вызывало у Данила приступ гомерического хохота, который он душил в себе всеми силами, чтоб не обидеть китайца: Ван, сам маленький, был чуть ли не одного роста со своей пушкой. Ну не шутка ли — СВД длиной метр двадцать и ее хозяин, ростом метр пятьдесят пять. И когда он с серьезным видом пристраивал свою базуку в амбразуру среди мешков — это было что-то… Убийца, мля… Хотя, надо признать, Счетчик был снайпером от бога.

— Здоров, Ванюха! — Данил в последний раз оглядел площадь, давя рвущийся наружу ржач. — Ну че, похоже, повезло тебе сегодня…

Ван зажмурился и закивал, от чего хобот противогаза затрясся еще сильнее.

— Дождя бы еще… Ладно, иди, тебя там уже вся смена дожидается.

Данил кивнул и, придерживая винтовку, по узенькой лесенке, ведущей на башенку, полез вниз.

Сашка — лучший друг — вместе с семью бойцами сменяющегося с ночного дежурства наряда ждал в подвале около гермодвери. Дежурил он обычно на первом этаже за одним из двух установленных там КПВ на колесных станках, так что за обороноспособность первого этажа Данил был спокоен. Он наблюдал однажды, как Сашка один, в течение нескольких минут, которые понадобились ГБР,[11] чтоб упаковаться в ОЗК и подняться из Убежища, держал центральный вход в вокзал, кроша наплывающие орды собак буквально в капусту. Сбившись в плотную свору, псы рвались ко входу, и Сашка бил прицельно короткими очередями, чтоб не перегревать ствол. Крупнокалиберные пули без особых усилий проходили сквозь несколько собачьих тел разом, раздирая их в клочья, пробивая головы и отрывая конечности. В тот раз у мутантов что-то очень уж сильный гон был, а может, напугал их кто, но когда после боя подсчитали покрошенные тела, количество переваливало за сотню…

— Ну ты че, Дан, долго тебя ждать-то?! Спать же охота!

Остальные поддержали его укоризненным гулом.

Данил отмахнулся, хотя и понимая справедливость претензий. Спать после суток караула действительно хотелось, а по Регламенту вход и выход из Убежища допускался только всей сменой в полном составе. Если, конечно, не случилось какого форс-мажора и обошлось без потерь. И правильно: в ситуации, когда на поверхности все фонит «гаммой»,[12] открывать и закрывать лишний раз герму было просто-напросто вредительством. А за вредительство полагалось суровое наказание.

Раньше в Убежище из подвала здания вокзала вели три параллельных, изолированных друг от друга тамбура, снабженных внешней и внутренней гермодверью каждый. Но после того, как нужда стала выгонять обитателей на поверхность, конструкцию пришлось менять — оказалось, что тамбуры не дают достаточной защиты от приносимой на защитных костюмах радиационной пыли. Ну, снимешь ты комбинезон в тамбуре… Но все равно же потом внутреннюю герму откроешь. А тут уже жилое пространство. И пыль с лежащего в тамбуре ОЗК попадает прямиком сюда. Вот так и нанесли на первый уровень всякой дряни. А кроме того — его же, комбинезон этот, после выхода наверх чистить надо! А где? Видимо, не рассчитывали при проектировке и строительстве, что люди будут туда-сюда шастать, помещения для чистки и обеззараживания не предусмотрели. Так и пришлось из трех внешних гермодверей оставлять только крайнюю правую, из трех внутренних — крайнюю левую, а из тамбура в тамбур долбить проходы и ставить в них гермодвери, снятые с некоторых других помещений первого уровня. Теперь первый тамбур предназначался для первичной очистки ОЗК, оружия и всего остального, что приносилось с поверхности. Человек становился под душ прямо в костюме, смывая на бетонный пол радиоактивную уличную пыль, затем снимал ОЗК, одежду и, оставляя все это вместе с оружием на полу, переходил во второй тамбур. Здесь уже мылись сами, и кроме того, второй тамбур был предназначен для более глубокой очистки и обеззараживания. В третьем же сидела добрая бабушка, которая выдавала твою же одежду, снятую и сданную на хранение перед выходом на поверхность. Оставленное оружие и ОЗК — если это были личные вещи — боец обязан был, приходя к эрхабезешнику, чистить сам. Казенное чистили специально назначенные Додоном люди. Вот так, все просто и эффективно.

— Слыхал новость? — Сашка взял приставленную к стене у двери арматурину, стуканул в герму условным стуком. — Вчера дядька Герман дежурил. Так вот, он говорит, будто со стороны войсковых сигналка желтая была. Под утро, в самую собачью смену. Чтоб, значит, не заметили — дозорные-то носом обычно в это время поклевывают…

— И что, — Данил пожал плечами и шагнул в открывшуюся дверь. — Войсковые частенько чудят. Помнишь, как они войну затеяли несколько лет назад? Палили с той стороны, будто на них стая псов налетела. А когда к ним группу на разведку отправили — оказалось, что часовые просто «Тарена»[13] из аптечек пережрали, вот и плющило их не по-детски. Как они с такой-то дисциплинкой живы до сих пор — непонятно.

Сашка хмыкнул.

— Помню, было, — осторожно стягивая, чтоб не поднимать лишней пыли, чулки от ОЗК, в разговор встрял Михалыч, старший смены. — Они тогда еще на отходняке чуть всю разведгруппу не положили. Тимоха мой старшим шел. Говорит, если б они со стороны ворот заходили, а не с переулка — всех бы положили. А так — все ж успели наши в проулок обратно нырнуть, отойти.

— А помнишь, как Родионыч потом ихних торгашей две недели не подпускал? Материл почем свет. Я от него таких словесных построений раньше и не слыхал никогда, — залыбился Сашка. — Уж они и так и сяк подъезжали, и цены даже сбросили — а он ни в какую.

— Что ж ты хочешь? — Михалыч пожал плечами. — Вояки тоже жрать и пить хотят. И соляра им тоже нужна. Откуда им еще брать-то, как не у нас? Караваны-то редко ходят, с них не прокормишься.

Оставив ОЗК на полу, сталкеры перешли во второй тамбур. Здесь было сыро, из леек, расположенных в один ряд под потолком, капала вода. После душной резиновой мути ОЗК и противогазов, тамбурная прохлада действовала резко освежающе, аж спать расхотелось. А от ледяной воды, полившейся из леек, сон вообще прошел, как и не было.

— Так что там с сигналкой-то? — Данил включил воду и не без дрожи ступил под обжигающую холодом струю. — Э-э-эх! Хороша!

— Да чего… — Сашка тоже взвизгнул, ныряя под душ. — Герман сразу Родионычу доложил. Чего уж там наш полковник порешил — Герману не сказал. А потом мы в смену ушли, так что я тоже ничего не знаю. Мож сегодня к вечеру чего известно станет…

Пройдя третий тамбур и получив у дежурившей сегодня Петровны чистую одежду, бойцы вышли на первый уровень и, не задерживаясь, двинулись к отсеку с лестницей на второй.

На первом уровне практически никто не жил. Тогда, прежде чем обнаружили, что из тамбуров в помещение попадает радиоактивная пыль, прошло довольно много времени, и фон в жилище успел повыситься на порядок. Однако с этой проблемой удалось справиться — людей переселили на нижние, более заглубленные уровни, где радиация с верхнего уже была не страшна. Верхний же обработали деактивирующими жидкостями — тогда на складах их еще имелось в достатке. Радиационный фон резко снизился, но и та половина рентгена, что показывал счетчик Гейгера, могла основательно подорвать здоровье людей, вздумай они жить здесь без защиты долгое время. Теперь уровень был практически необитаем, здесь находились лишь бытовые и служебные помещения, типа дизельной, оружейной комнаты или Малого спортивного зала, да всякие склады для непищевых продуктов. Кроме того, тут, в отсеке, расположенном недалеко от входных тамбуров, дежурила ГБР в составе девяти человек — а ну как на поверхности форс-мажор? Словом, первый уровень использовали теперь для относительно кратковременного пребывания. А еще — в некоторых отсеках жили те, кому радиация была уже не страшна. Мутанты.

В условиях радиационного загрязнения очень трудно бывает остаться чистым, не хватануть дозу хотя бы в десяток-другой рентген. Здесь в большинстве своем жили те, чьи родители в свое время подверглись облучению той или иной степени тяжести. Нет, их не изгоняли из общества, не выселяли со второго или третьего уровней — там тоже жило достаточно мутантов. Они также имели свободный доступ ко всему Убежищу, и никто уже не косился на них и не призывал уничтожить выродков, как лет десять — пятнадцать назад, когда мутации были практически единичны. Просто жили тут те, кто уже не мог существовать в абсолютно чистом, не загрязненном излучением пространстве. Минимальный фон требовался им для жизни так же, как воздух или вода для обычных людей. В условиях радиационного излучения они чувствовали себя отлично, и некоторые могли кратковременно без вреда для себя выдерживать дозы, от которых простой человек получил бы лучевую болезнь третьей-четвертой степени. Пробыв же вне радиационного фона хотя бы пару часов, большинство из них начинали жаловаться на приступы тошноты, слабость, судороги и головокружение.

Вообще, среди населения Убежища мутантов насчитывалась чуть ли не пятая часть. В большинстве своем это были дети, и с каждым годом таких детей рождалось все больше и больше, хотя, надо признать, не только с негативными, но иногда и с чисто позитивными мутациями. Нередки были, например, мутации, позволяющие человеку видеть в темноте гораздо лучше обычных людей, или мутации, делающие носителя на несколько порядков крупнее и сильнее простого человека. Еще был парень, который, словно радар, засекал любое движение на изрядном расстоянии вокруг себя. Его так и звали — Славка-Локатор. А другой, безо всякого дозиметра, мог определить степень радиоактивного заражения с точностью до десятой доли рентгена. Конечно, такие удачные мутации были достаточно редки, в основном за те или иные дополнительные возможности организма приходилось платить, и плата эта иногда бывала слишком высока.

Второй уровень еще спал. Спустившись по винтовой лестнице, сталкеры попрощались и разошлись, направляясь каждый к своему жилому отсеку, — после бессонной ночи все-таки следовало отдохнуть хотя бы часика четыре. Завтра опять на сутки в дежурство, в ГБР — а там уж как повезет. Если тихо-спокойно — спи себе, хоть опухни. А ну как тревога? А мы не спамши! Много ли навоюешь?

Жилой отсек Данила представлял собой комнатку пять на три, с отгороженной у входной двери маленькой прихожей. Начиная с четырнадцати лет Данил в этом закутке помещаться перестал, задевая широченными плечами то вешалку с одеждой, то шкаф с камуфляжкой, то сейф с оружием. Раньше, в дополнение к падающей вешалке, на него сваливались сушащиеся на веревке под потолком носки, труселя или дедов комок.[14] Потом, когда дед погиб в стычке с войсковыми, с этой веревки частенько стали падать трусики и бюстгальтеры или колготки с чулками. Это в зависимости от того, кто сушил белье: Иришка, старшая жена или младшая, Ольга. Вот и сейчас, стоило Данилу прикрыть дверь и выпрямиться, как шею тут же опутали две черные, свисающие сверху нейлоновые змеи, а в дополнение на голову свалился красный лифчик. Данил чертыхнулся. Вроде и не такой высокий, даже до метра восьмидесяти не дотянул, а поди ж ты. Потолки, что ли, в отсеках низкие… Лампу, пока раздевался, не включал — оставил приоткрытой дверь, чтоб в щелочку из коридора проникало хоть немного света. Разоблачаясь как можно тише и стараясь не разбудить зайцев — так он про себя называл жён, жутких трусих, — Данил снял старенький, затертый до невозможности комок, закрыл дверь, нащупал в темноте кровать и нырнул под одеяло.

Многоженство вошло в быт Убежища хоть и постепенно, но как-то прочно и основательно. Не вошло даже, а вдвинулось, словно ледокол. Борьба с мутантами поверхности выбивала из рядов защитников то одного бойца, то двух, а то и сразу пять-шесть человек. Хотя и, слава богу, такое происходило достаточно редко. Да еще, плюс к тому, в самом Начале почему-то вышло так, что женщин в Убежище попало гораздо больше, чем мужчин. И теперь на сотню с небольшим взрослого мужского населения в Убежище приходилось почти три сотни женщин и детей. Кормильцев на всех катастрофически не хватало. Минимальный паек конечно же получали все работающие, но долго ли продержится человек, получая полкило сушеных грибов и сто граммов сахара в день? Справедливости ради, конечно, надо отметить, что вешенка — гриб питательный и такого пайка вполне достаточно для нормального, не полуголодного существования, особенно если супчик заварить, — но все ж не вечно эти грибы жевать. Хотелось и крупы поесть, и макарошек, и сгущенкой иногда себя побаловать, и тушенки отведать. И молочко сухое, которое строгая Коробочка выдавала только на детей до трех лет, за патроны все ж таки можно было достать… У тех же караванщиков, например. Они охотно принимали в уплату за свой товар не только золотишко или камушки, но и патрон, ставший после Начала основным средством купли-продажи. Золота и камней в Убежище отродясь не бывало, а вот патрон водился, и получали его только за работу, связанную с обеспечением безопасности жилища, мужскую работу. Некоторые женщины, было дело, пытались попасть на поверхность в охрану, но полковник, с самого начала решивший, что сложившемуся общественному строю больше всего подходит многоженство, гнул свою политику и женщинам выдавать оружие категорически запрещал. Получается — где взять? Одно дело, когда муж есть, в дежурства ходит, и «пятерка»-«семерка» в доме не редкий гость. Еще лучше, когда муж — сталкер. У этих патроны вообще не переводятся — то одно с поверхности притащат, то другое… Треть, конечно, в общую казну, как уж повелось, а остальное либо караванщикам загонят, либо войсковым, либо Коробочке на склад сдадут — вот и зазвенят «маслинки» в семейном бюджете. Риск, конечно, но, как гласит сталкерская поговорка: кто не рискует — тому тушенки не видать. А если одна, да с ребенком на руках? Где выход? Конечно, что-то продать можно, если имеешь за душой. Но, обратно же, постоянно продавать не сможешь, рано или поздно придется садиться на подсос, с родителей тянуть. Или — на стандартный паек. Ну а ребятенок как? Ему же не объяснишь, что раз папку убили — прощай сытая жизнь и здравствуй полуголодное существование. Он и шоколадку хочет, и сгущенки, и еще какое лакомство погрызть…

Да ладно патроны, еда! А инстинкты?! Если девке уже возраст подходит, а вокруг мужики да парни все сплошь заняты? Что ж теперь — век одной куковать? Если — хочется? Любви хочется, романтики, семьи, ребенка, простого секса, наконец! А бабы-то замужние — ох и следят за своими! Как коршуны на конкурентку кидаются, несколько раз чуть до убийства не доходило! Налево ведь поначалу многие мужики бегали. А чего ж не бегать, если любая свободная с радостью в свою постель пустит? Некоторые вообще приноровились: то к одной нырнут, то к другой — распутство, короче, самое натуральное. И где выход? К войсковым уже не уйдешь, как раньше бывало, у них тоже полный комплект, да и жизненное пространство ограничено. Куда податься-то?

Начало положил сам полковник, взяв в свою семью жену и сына погибшего в одной из заварух товарища. Это послужило толчком, примером для остальных. Да к тому же не все в Убежище христиане оказались, было несколько человек, кто ислам исповедовал с его многоженством. Эти тоже пример подали. Нет, женщины, конечно, воевали поначалу. Ох и бесились! Даже общее собрание свое, чисто женское, как-то устроили. Заседали на третьем уровне в Зале Совета и, главное, чего учудили — мужиков повыгоняли и дверь заперли между вторым и третьим уровнем. Те в недоумении и растерянности стояли перед этой дверью, не зная что предпринять. Пришел Родионыч, постоял, посмеиваясь, посмотрел на скучившихся товарищей:

— Что, воюют бабы-то?

Кормильцы молчали, чесали затылки.

— Не ссы, мужики, бабы у нас не глупые. И жалостливые. Поймут…

И точно. Заседали полдня. Собирались — все бешеные, злые, орастые, а назад выходили спокойные и какие-то… покладистые. Благостные. Умиротворенные. Выорались — и смирились. Мужики поняли, что буря миновала.

С тех пор так и повелось — моногамия стала таким же редким явлением, как ранее полигамия. Да и сами женщины постепенно признали, что так и хозяйство проще вести, и детей растить. Даже, в конце концов, просто мужа с дежурства ждать вдвоем-втроем как-то легче. И уж нормальным явлением стало, когда боец, уходя на поверхность, в тамбуре перед гермодверью отводил товарища в сторону и говорил:

— Ты там это… если чё… ну… о моих позаботься уж, лады?

Единственный, кто поначалу был против многоженства, — отец Кирилл. Как же — свальный грех! Блудодейство! Христианством строжайше запрещено! Однако и он — умный человек — вскоре понял, что иного выхода нет, и не стал придерживаться догм. К тому же со скрипом, но признал, что в Ветхом Завете не единожды приводятся примеры полигамных браков. Ламех, потомок Адама в шестом поколении, имел двух жен — Аду и Циллу. Двух жен — Рахиль и Лию — имел внук Авраама Иаков… Но самым большим женолюбием прославился сын Давида царь Соломон, у которого, как сообщает Библия, было семьсот жен и триста наложниц. Хоть и праведником слыл — а поди ж ты… Конечно, Ветхий Завет прямо не разрешал двух жен… но и не запрещал, вроде… Короче — слаб человек, и Бог его слабость терпит. Ну а раз уж Бог терпит, то и отцу Кириллу роптать не след. Потому, когда к нему пришел Данил и сообщил, что в дополнение к Иринке берет второй женой Ольгу, — ничего не сказал, вздохнул только, но брак зарегистрировал. А куда деваться? Все Убежище уже знало о том, что случилось с Серегой…

Сергей погиб по глупости. Самый младший он был в их тройке и самый гонористый. Молодость в заднице играла, выпендреж в голове. Несколько лет назад, когда группа ушла в достопамятный рейд за витаминами — в Убежище тогда началась нешуточная эпидемия цинги и Айболит спешно услал сталкеров в ЦРБ,[15] — полез Серега туда, куда не надо. Вопреки приказу полез, хотя отлично слышал, как Данил орал, чтоб стоял на месте. Ну и попался — в щели той, куда он лез, надеясь проникнуть в здание больницы, сидел горыныч. Выскочил, хватанул за голову и в щель утащил, напарники даже дернуться не успели. И тело тогда достать не удалось — щель уходила глубоко, да вдобавок изгибалась так, что мутант, оставаясь за укрытием, мог бить своими щупами, не вылезая из-за угла. Лезть — себе дороже. Ариец сунулся было — и его чуть не затянул, да вдобавок еще и плюнул вдогон. Хорошо не попал — слюна у горыныча не подарок. Скинули в щель пару «эфок», этим и ограничились. Недолго Серега в составе группы проходил, с полгода всего, а память о себе хорошую оставил. Хоть и с гонором был, а в трудную минуту Данил с Сашкой на него как на себя положиться могли, ни разу не подвел.

Вот и получилось, что Ольгу к себе Данил взял — Сашка тогда уже с двумя женами жил, а у Данила только Иришка. Уговорить ее было трудновато — норовистая собственница возле мужа терпеть никого не собиралась. Однако — жутко хотела ребенка, и Данил этим воспользовался. Сам-то он из-за мутаций был бесплоден, а у Ольги от Сереги остался месячный пацаненок. Хоть один ребенок в семье, хоть не свой — и то радость… Правда, недолго Иришке радоваться пришлось — после гибели мужа у Ольги пропало молоко. Пытались ребятенку сухое разводить или сгущенкой кормить — плакал, ел мало, а потом и вовсе отказался. Так и умер через несколько месяцев. Жуткое время было. Данил даже сейчас, после двух прошедших лет, вспоминая — содрогался. Ольга слегла, одной ногой на том свете, другой — на этом. Иринка с ней несколько месяцев как с малым дитем кружилась, тянула из могилы, как могла. В те темные и жуткие месяцы они и сдружились, да так, что водой не разлить. Какая уж тут ревность, когда рядом, с другой стороны от мужа, лежит не соперница, а, почитай, сестра родная. Дорого та дружба досталась. Эх, жизнь, жизнь…

Выспаться Данилу не дали. Только начал задремывать — стук в дверь. Иришка заворочалась, приподнялась, нащупала в темноте мужа.

— Ты тут? Кого там еще принесло? Поспать не дают после смены! Всю ночь грибы резали… Откроешь?

Данил поцеловал ее в горячую со сна щеку, скинул одеяло.

— Открою, спи.

— Свет не включай только, Ольгу разбудишь…

Ольгу разбудить всегда было большой проблемой, но Данил все же ощупью добрался до двери и, приоткрыв ее, выглянул наружу. В коридоре стоял Димка Слепой — парнишка лет двенадцати, исполнявший обязанности кого-то вроде почтальона Убежища. Димка был слеп от рождения — радиация постаралась. Но хотя вместо глаз в глазных впадинах слезились дрожащие мутные студенистые горошины, в коридорах и переходах он ориентировался превосходно. Перемещался, касаясь одной рукой стены, а тросточкой в другой руке нащупывал путь, бодро чесал вперед и, начиная с трех лет, ни разу не заблудился и не сбился с пути.

— Здрасьте, дядь Данил! Тебя полковник вызывает! — выпалил он.

Димка каким-то своим внутренним чутьем всегда безошибочно определял, кто перед ним стоит. Данил поражался — это какую же чувствительность надо иметь, чтобы так чутко держать несколько метров окружающего пространства и всегда знать, что происходит вокруг тебя?!

— Здоров, Димок! Ладно, передай, сейчас буду.

Данил закрыл дверь и с досадой вздохнул. Родионыч ему хоть и не начальство — сталкер птица вольная, сам себе начальник и по определению и по роду деятельности, — но игнорировать его вызов не стоило. Невежливо это по отношению к наставнику, придется идти. Сон, похоже, накрывался медным тазом.

— Заводское-то бомбоубежище еще при Советах строили. Сам завод, дай бог памяти, в пятьдесят третьем, и тогда же бомбоубежище начали. А уж в семидесятых годах, когда самый расцвет был, расширили, углубили да переоснастили. И артезиан именно тогда выкопали. Такой вместительный бомбарь, да без скважины — глупость. И к заводским скважинам его тогда же подключили. И уж в пятьдесят третьем он на тыщу мест планировался, а когда расширяли, то и до трех тыщ достроили — завод-то к тому времени разросся… В общем, серьезный бомбарь для серьезного завода. А как ты хотел?.. Завод-то наш для тольяттинского детали гнал. Пятьдесят один процент всей продукции для него выдавал. Рабочих тут была — тьма! Надо же коллективные средства защиты для такой уймы народу предусмотреть — вот и старались. И деньжищ немерено вбухивали. С самой Москвы шишки приезжали, на контроле держали… Вот слушай-ка, — дед полез куда-то во внутренний карман спецухи, долго там копался, шевеля губами и дергая кадыком под щетинистой, сизоватой кожей, и, наконец, выудил клееный-переклееный, лохматый от ветхости листок бумаги. Бережно держа его в руках, аккуратно развернул и с чувством начал читать:

«В соответствии с решением совета директоров ОАО „АВТОВАЗ“ вновь созданное предприятие ЗАО „СМЗ“ является дочерним обществом ОАО „АВТОВАЗ“», — дед назидательно поднял палец, покашлял. — Дочерним, понял? Так, чего тут дальше-то… ага… «В настоящее время предприятием планируется осуществление новых программ и направлений, позволяющих подняться на новый технологический уровень, отвечающий требованиям рыночной экономики, ведется интенсивный поиск новых заказчиков…» Новых заказчиков, понимаешь? Вона чего. Конечно, как же тут бомбарь-то не отгрохать, ежели новые силы в завод вливают… «ЗАО „СМЗ“ — это современное предприятие, специализирующееся на производстве прицепов для грузовых и легковых автомобилей, комплектующих и запасных частей к автомашинам семейства ВАЗ, ЗИЛ. Многолетний опыт работы…»

— А чего такое ваз и зил, а, деда? — перебил Данька.

— Да ты дальше слушай, — сердито насупился тот, складывая листок и бережно пряча его в карман. — Я те не про завод, а про Убежище рассказываю! Да не вертись, неслух! Слушай! В общем, разросся наш бомбарь. В пятьдесят третьем только один уровень был, это уж потом, к концу семидесятых, еще на два заглубились, да в стороны разрослись. Первый-то уровень, самый к земле близкий, под склады начали использовать, чтоб, значит, мощностя и площадя не простаивали, а нижние-то уровни законсервировали. Только припасы меняли время от времени, да оборудование.

Ну, а потом Союз развалился… На заводе неразбериха настала, и под это дело ох и много ж добра из запасов потаскали… А чего ж… Взять вот хотя бы продуктовую закладку, тот же тушняк. Его ведь военные затаривали, а военные консервы — они ж росрезервовские! И двадцать, и сорок лет пролежат, ничего с ними не случится. Тем более, что в нашем положении привередничать не приходится, любую сожрем. Ты его, тушняк-то, и до сих пор ешь. Вкусно, поди?

Данька кивнул, сглотнул слюну, живо представив банку тушенки из армейских запасов. Банка в смазке — сначала нужно было эту банку в горячей воде отмыть, а потом уже открывать — была самым его любимым блюдом… Там всегда был огромный кус мяса и желе, которое мальчик выедал с большим удовольствием, хотя обычно в него трудно было что-то впихнуть. Тушенка всегда подавалась на завтрак, а на гарнир мама Галя варила пшенку, реже — гречку или макароны — это уж зависело от того, что на продскладе выдавалось. Макароны Данька не любил, а пшенку — тихо ненавидел, мечтая, чтоб в один прекрасный день она испарилась куда-нибудь со складов.

— Да ты не мечтай, дальше слушай! — бесцеремонно влез в мысли дед. — Много в те годы украли. И провизию, и соляру из цистерн сливали, и одёжу со складов перли… Хэ-бэ военное, одеяла, противогазы, фильтр-патроны — все подчистую мели! Даже один из дизелей стащили — в хозяйстве, как говорится, и паровоз пригодится! А потом, в две тыщщи пятом-то — я ж тебе прочитал только что с листка, — завод реконструировать взялись. Немцы приехали, часть площадей в аренду взяли, а вместе с площадями им и бомбарь сдали, с условием, что они его восстановить возьмутся. Вот и пришлось им новое оборудование ставить да запасы пополнять. Наше, конечно, ставили, российское, невыгодно им было сюда свое-то возить, но ставили все ж таки качественное, закупались через Росрезерв. Единственно — дизеля заграничные установили. Дорогущие, но — экономичные, долговечные! Это Палычу надо спасибо сказать и свечку поставить…

— Так нету свечек, деда! Отец Кирилл сколько раз уже говорил, что Бога гневит — веревочки в стаканчиках жжет, — сказал Данька и тут же словил подзатыльник.

— Будешь еще деда перебивать, щегол!?

Данька притих, потирая макушку, — дед руку имел твердую, а силы в ней со времен молодости если и убавилось, то совсем чуть-чуть.

— Палыч сам лично следил, чтоб они не халявили, — продолжил рассказ дед. — Да и то сказать, немец — он не чета русаку. У них ежели положено — так исполняй и не пищи! Вот так, почитай, бомбарь вторую жизнь обрел. Потом тут все заводские шишки корпоративы справляли. А что — экзотика! В отсеке, где сейчас всякое тряпье лежит, на первом-то уровне, раньше зал для гулянок был. Там и экран плазменный здоровенный стоял — он теперь у Пива в «Тавэрне» — и техники всякой-другой полно. А еще помнишь, небольшой такой отсек, где сейчас библиотека? Там директор оборудовал себе квартирку по первому разряду. Говорили, неделями в ней жил — может, с женой поссорившись, а может, еще по какой причине. Все книги, диски с музыкой, фильмы, которые в Убежище есть, — все оттуда. Хоть какое-то развлечение. Эх, времена!.. Ты еще тогда совсем малой был. Сдам тебя, бывало, матушке Галине — а сам к Пиву. Народ под вечер наберется, рассядемся перед этой плазмой всем колхозом — смотрим… По одному диску в недельку просматривали, и каждый такой просмотр праздником был. Как в старые времена, еще дед мой мне рассказывал, к ним в деревню кинопередвижка аккурат по воскресеньям приезжала, и вся деревня в клубе собиралась. Вот и мы так же.

— А что это такое — кинопередвижка, а, дедуль? — опять не выдержал Данька.

Любопытно же. Дед иногда говорил какие-то словечки из прошлой жизни, значение которых маленький Данька не понимал, а дед редко снисходил до объяснений. Вот и сейчас он вопрос проигнорировал, продолжая рассказ:

— Реконструировать бомбарь закончили в две тыщи девятом, забили под завязку новьем, а спустя три года — рвануло. По всей стране, по всей планете заразу разнесли… Эх… Просрали… Все просрали… — дед махнул рукой и умолк, вперившись куда-то в пространство.

— Деда, ну а дальше, дальше? — Данька потормошил деда за рукав старого комка. — А чего было-то, когда рвануло?

Но дед не отвечал. Смотрел куда-то в стену отсека, и, как всегда, когда думал о чем-то неприятном, гримаса боли кривила лицо. Впрочем, Данька, не раз уже слушавший этот рассказ, и сам знал, что было дальше.

Дальше было так.

В тот день Олег и Света — родители Даньки — были проездом через Сердобск. Ехали из отпуска и решили заехать в родной город, погостить у родителей. А на вокзале их встречал дед Миха, отец Олега. Только с поезда сошли — и началось…

Когда завыл заводской гудок, сначала никто ничего не понял. Молчал он, почитай, с того времени, как Союз развалили. Как в девяносто первом перестал народ на смену созывать, так и не включали его ни разу в течение двадцати одного года. И молчать бы ему и дальше, однако судьба распорядилась иначе.

И — голос. Дед Миха всегда потом говорил, что голос этот и слова, несущиеся из вокзального громкоговорителя, врезались ему в память на всю оставшуюся жизнь. «Внимание! Всем! Говорит штаб ГО! Граждане! Воздушная тревога! Угроза ядерного удара! Всем находящимся в зале ожидания немедленно спуститься в бомбоубежище в подвале здания! Направление эвакуации укажут патрули ППС! Внимание! Всем! Говорит штаб ГО! Граждане!..»

Люди стояли, слушали, переглядывались… Учения, что ли, какие? Отвыкли за время дерьмократического беспредела по первому сигналу тревоги в убежище нырять. Решительности придал тот самый наряд ППС — с улицы вбежали два доблестных работника полиции и впопыхах юркнули куда-то в подсобки. Следом внутри исчезли еще несколько фигур в серой форме. Люди, очнувшись, по одному, бочком-бочком, сначала соблюдая достоинство, а потом уж и наплевав на все условности, повалили за ними. Толкотня, давка. Первый вопль, впрочем, мгновенно оборвавшийся, будто обрубили. Затем крики погромче, проклятия, мат, женские причитания. Разноголосо заревели дети. Толпа поднажала, протискиваясь в узкий служебный коридорчик. Кто-то коротко, страшно вякнул на весь зал — раздавили.

Дед Миха толкал сына и невестку перед собой, усиленно работая локтями и стараясь держать равновесие. То, что толпа разнесет их в стороны, он не опасался: люди спрессовались, вливаясь в узкий коридор служебных помещений, и давились теперь, как сельди в бочке. Единственно, чего он действительно боялся, — упасть. Вот тогда — конец. Затопчут, и пикнуть не успеешь.

Гудок продолжал выть, голос из громкоговорителя повторял одну и ту же запись про добрых и милых сотрудников ППС. Ха! Патрули ППС укажут?! Эти-то девять патрульных, успевшие нырнуть вместе с остальными людьми под бетонные своды бомбаря, на ближайшие месяцы стали самой большой головной болью спасшихся. Они имели оружие, а пистолет рождает власть и желание жить по праву сильного. А власть в руках гнилья — как дойная корова. Беру, что хочу, и творю, что хочу. Может, когда-то полиция и гордилась чистотой своих рядов, но слишком много времени и событий произошло с тех пор в разваливающейся стране. Презрительная кличка «мусор» стала самой меткой характеристикой для большинства людей, служивших в этом ведомстве. И если бы не полковник спецназа Сергей Петрович Родионов, так же, как и родители Даньки, оказавшийся в городе проездом и успевший нырнуть под землю буквально за несколько секунд до закрытия гермодверей, — неизвестно, как бы сложилась жизнь в Убежище в условиях ментовского беспредела.

В бомбарь успело забежать всего сотни три человек, когда сверху ударило. Бомбоубежище тяжело тряхнуло, выбивая землю из-под ног. Стены затрясло мелкой дрожью, погасло освещение. Вопли, шум, матюки, неразбериха… Сверху, с поверхности, послышался постепенно нарастающий гул — шла ударная волна. Это было страшно, страшно до одури. От гула закладывало уши и отрубало напрочь все чувства, кроме одного, крысиного, — бежать, как можно дальше и прятаться, как можно глубже. Толпа, словно овцы в стаде, единым порывом шарахнулась в одном направлении — вглубь бомбоубежища. В свете включившихся тусклых авариек было видно, как патрульные, ворочая здоровенные штурвалы, спешно закрывают внешние гермодвери, отсекая вливающуюся внутрь толпу. Снаружи заорали, застучали, приналегли… и в ответ тут же раздались выстрелы — это служители правопорядка успокоили самых упорных, пытавшихся пролезть в постепенно сужающийся проход. Заслышав стрельбу, толпа отхлынула от гермодверей, и это, наконец, дало возможность бравым сотрудникам полиции перекрыть выходы. В двери тотчас застучали. Протестуя, толпа, находившаяся по эту сторону, разноголосо заорала, качнулась к тамбурам. Люди в серой форме подняли оружие… Дальнейшее дед Миха помнил смутно и отрывисто, будто сквозь пелену. Помнил, как закрылись и внутренние гермодвери… Помнил размахивающего автоматом сержанта с распяленным темной ямой ртом и налившимся кровью багровым лицом, орущего, что пристрелит любого, кто подойдет к штурвалам… Помнил остальных полицейских, сгрудившихся у этих самых дверей и наставивших оружие на рвущихся к тамбурам людей… Помнил, как снаружи в герму долбили и, вероятно, долбили какой-то арматурой, потому что звук все-таки проникал сквозь закрытые двери, и от звука этого мороз драл по коже. Помнил, что бомбарь трясло еще раза три или четыре, — на город и окрестности скинули не одну бомбу. А сколько на страну? А сколько наших ушло за океан? Этого уже никто не знал да и не интересовался. Кроме того, узнать было просто-напросто не у кого — радио, которым в обязательном порядке оборудовалось каждое бомбоубежище, молчало.

Как бы ни было это противно, спустя годы дед Миха всё же признавал, что все они должны быть благодарны патрульным, которые вовремя закрыли гермодвери и не дали взрывной волне и радиации проникнуть в Убежище. И за это и за то, что они первую неделю буквально жили у тамбуров, не подпуская всех тех, кто хотел открыть гермодвери и впустить оставшихся на поверхности. Да, тогда каждый из спасшихся готов был разорвать этих ублюдков, которые не дали шанса остальным людям, стремившимся к Убежищу. И ведь были попытки, были. В первые же сутки после бомбардировки группа из семи человек, сговорившись, предприняла безуспешную попытку отобрать у людей в серой форме стволы и открыть двери. Их положили всех. Патруль стоял насмерть, стреляли без предупреждения и на поражение. Понятно, что полицейские старались прежде всего для себя, но тем самым они спасли и остальных. Разумом каждый человек уже тогда понимал, что открывать сейчас гермодвери — самоубийство! Радиация, проникнув внутрь, не пощадит никого! Но в этих девяти фигурах, стоящих у выхода в тамбуры, каждый видел прямо-таки средоточие вселенского зла! Ужас случившегося, тяжесть потерь, страх неизвестного — все это люди подсознательно переносили на них, сгрудившихся у дверей и ощетинившихся стволами…

И все же они выстояли, и двери остались заперты. Спустя несколько дней бьющий по нервам стук снаружи прекратился, и народ постепенно успокоился, перестал рваться на выручку. Да и дошло уже до большинства, что мир изменился, и изменился безвозвратно. Человек перестал быть его хозяином и превратился в палача с испачканными по локоть в крови руками. На поверхности теперь безраздельно властвовала радиация — дозиметры, висящие у выходов, красноречиво свидетельствовали об этом. Стрелки всех трех приборов дружно ползли вверх и замерли, наконец, на отметке в полторы тысячи рентген, предупреждая, что выход на поверхность отныне стал смертельно опасен. Люди вынуждены были начинать новую жизнь на новом месте.

Большой удачей стало то, что в Убежище в момент взрыва находился Николай Павлович Андреев — военрук Палыч, как вскоре стали называть его выжившие. Он состоял кем-то вроде начальника ГО и ЧС при администрации завода и вплотную занимался переоснащением бомбоубежища, а потому — знал его, как свои пять пальцев. В тот день Палыч с самого утра сидел в подземельях, проводил продуктовую инвентаризацию. Когда от удара качнулась земля, потух свет и автоматика включила тусклое аварийное освещение, подумал сначала: на заводе рвануло. Дернулся наверх, к выходу, — а навстречу уже ломится обезумевшая от ужаса толпа. Тут-то его и пришибло — началось! На подламывающихся ногах военрук побежал в дизельную. От навалившегося щемящего ужаса тряслись руки, сердце отказывало, работая с перебоями, — Палыч прекрасно понимал и представлял, что происходит сейчас на поверхности и что может произойти в скором времени в Убежище, не пусти он все его системы в работу. Пока возился с агрегатами, мелко клацая зубами от осознания произошедшего, свет потух окончательно — аккумуляторы были введены еще не все, хотя и собраны уже в схему. Наконец дизеля взревели — и сразу же зажегся свет. Палыч где стоял, там же, от облегчения, и уселся: пущенные дизеля позволяли продержаться до прихода спасателей. Наивный! Разве ж знал он тогда, что никакой помощи не предвидится и отныне, цепляясь за жизнь, приходилось рассчитывать только на свои собственные силы?

Первые дни. Первые дни не опишешь словами… Животный страх. Жуть. Неизвестность. Тоска — у каждого ведь наверху остался кто-то, при мысли о ком рвалось сердце. Уныние, отчаяние, панический ужас. Многие не верили, что произошло необратимое, надеялись: вот-вот придут спасатели, откроют двери и выведут людей на поверхность. Однако время шло, и даже самым упертым, наконец, пришлось взглянуть правде в глаза и признать — жизнь отныне переменилась самым коренным образом.

Человек известен своей фантастической приспособляемостью. Уже в конце первого дня наметились какие-то шевеления. Кто-то захотел есть, кто-то пить, кто-то — в туалет. По всему уровню начали бегать дети, исследовать новое диковинное место — эти вообще не могут долго унывать, особенно пацаны. Главное — родители с ними, а там как-нибудь протянем!

И уже в первые дни обозначился основной костяк будущей администрации — люди, способные принимать решения в тяжелейшей стрессовой ситуации, люди, силу которых чувствовали и к которым тянулись.

Полковник спецназа ГРУ Сергей Петрович Родионов обладал всеми этими качествами в полной мере. Именно он на пару с Палычем, пытаясь хоть как-то наладить повседневную жизнь Убежища, организовал раздачу пищи и воды, расселение людей в отсеки первого, тогда еще чистого, и второго уровней, обеспечение их необходимым количеством нужных для выживания вещей — одежды, одеял, посуды, прочих предметов повседневного обихода. Полковник прекрасно понимал, что народ надо чем-то отвлечь. Люди, оставшиеся в таких условиях без дела, со временем начинают постепенно сходить с ума от лезущих в голову безумных мыслей. Для него, военного человека, ситуация была проста — чтоб личный состав не дурел и морально не разлагался, его надлежало занять делом, пусть даже пустым, ненужным и бестолковым. Именно этому золотому правилу и следовал многоопытный полковник, когда придумывал наряды на работы, порой такие бесполезные или настолько чудные, что в обычной ситуации нисколько не военные люди просто подняли бы его на смех и послали куда подальше. Что стоило хотя бы ежедневное задание по протирке влажной ветошью разноцветных коммуникационных труб, тянувшихся под потолком бомбоубежища. Или наряд «наблюдателя», когда человек на сутки сажался перед выходом в тамбур с заданием следить за шкалами дозиметров, анемометров и барометров и отмечать в специальной тетради малейшее понижение или повышение уровня радиации на поверхности, скорость и направление ветра, температуру воздуха, давление… Казалось бы — зачем, в чем тут смысл? Для гражданского человека, не бывавшего в армии и не нюхавшего ее порядков, — очевидная глупость, сродни известному анекдоту: «копайте отсюда и до обеда». А для военного — занятие, полное глубинного смысла, недоступного гражданскому лицу вследствие его скудоумия и непонимания скрытых течений, влияющих на повседневную жизнедеятельность личного состава воинского формирования. Конечно, таких бессмысленных работ и нарядов было меньшинство, в Убежище и без того хватало забот. Та же уборка, мытье пола и стен обеззараживающими растворами, проводившаяся раз в неделю, занимала целый день и выполнялась всем личным составом Убежища. К тому же скоро, как и полагается в любом разумном обществе, в Убежище произошло разделение труда, и случилось это сразу же после переписи населения. Выяснилось, что им все-таки очень повезло. Нашелся и врач, принявший под свою ответственность склад с медикаментами и отлично оборудованный медотсек, и несколько технарей, за которыми было закреплено обслуживание машин и агрегатов и поддержание их в работоспособном состоянии. Курсант училища РХБЗ, три школьных учителя, сантехник, два логиста и даже один бармен — кого тут только не было… Словом, в течение буквально каких-то месяцев жизнь в Убежище, благодаря общим усилиям и нововведениям Родионыча, кое-как упорядочилась. Все видели, сколько сил приложено полковником для благоустройства, и авторитет его, благодаря этому, поднялся на недосягаемую высоту.

Еще одним человеком, чей авторитет практически равнялся авторитету полковника, стал отец Кирилл. До Начала он был настоятелем Казанской Алексиево-Сергиевой пустыни, находившейся неподалеку от города, и, как всякий настоящий священник в тяжелые времена, поддерживал людей, не давал пасть духом слабым и отчаявшимся. Его высокая, жилистая фигура в черной рясе с тяжелым серебряным крестом на груди появлялась то в одном, то в другом отсеке, и для каждого обитателя Убежища у отца Кирилла находилось ободряющее, теплое слово утешения, библейская история, молитва. В тяжкие времена многие люди, даже те, кто ранее был ярым атеистом, приходят в веру. Легче жить, веря, что есть над тобой кто-то, кто поможет, защитит, оградит… Но конечно же — не все, далеко не все. Кто-то, наоборот, убеждается в том, что раз Бог не уберег, не защитил — значит, его, попросту говоря, нет. И хотя твердят священники, что кары посланы нам за грехи наши, — разве кто-то из таких людей слушает их?

И все же тех, кто обращался к отцу Кириллу за духовной помощью, было существенно больше. Он даже попросил у Родионыча разрешения использовать для богоугодных целей один из свободных отсеков на третьем уровне, на что тут же получил добро — полковник с симпатией относился к отцу Кириллу, хотя сам был человеком безразличным к вопросам веры. Но с батюшкой побеседовать на разные темы любил и считал его умнейшим человеком. Впрочем, и священник держался о Родионыче того же мнения, отмечая не только его ум, но также и твердость характера, упорство и железную бойцовскую волю.

В отведенном ему помещении, представлявшем собой отсек семь на десять метров, отец Кирилл организовал некое подобие церкви-часовенки. Нашлись даже две-три иконы, которые он привез в день Начала из пригорода, от родных, для освящения в монастыре. Вместо свечей использовались стаканы с налитым в них маслицем и опущенной на дно веревочкой. Горели они плохо и недолго, но привередничать не приходилось. Это потом уже, когда сталкеры начали совершать вылазки на поверхность, в хозяйстве отца Кирилла появились и настоящие свечи, и иконы, и прочая церковная утварь. А пока — сошло и так. Бог поймет, Бог простит. Кроме того, на нужды вновь образованной церкви отдали один из DVD-проигрывателей, имевшихся в Убежище, — у отца Кирилла на флешке имелась отличная подборка церковных пений и несколько записей игры на органе. В том же отсеке он с наиболее активными прихожанами организовал и церковный хор. Небольшой, всего на двенадцать голосов, но именно силами этого хора часовенка превратилась в одно из наиболее посещаемых в Убежище мест, где люди могли посидеть, послушать пение, испросить отпущение грехов. Настоятель принимал и выслушивал всех, говорил по душам, поддерживал, стараясь дать утешение каждому, и потому авторитет его в скором времени стал равен авторитету самого полковника.

Третьим лидером стал Айболит, майор Коноваленко Игорь Семенович, начальник медицинской службы войсковой части города, украинец по национальности. Подтянутый, сухой мужчина, носивший висячие запорожские усы и слегка напоминавший лицом Тараса Бульбу в исполнении Богдана Ступки.

Игорь Семенович, в отличие от отца Кирилла, лечил не души — тела, но делал это настолько профессионально, что за свое мастерство вскоре и получил почетное прозвище Айболит. «Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит», — говорится в одном известном детском стишке. И он лечил. Хирург по специальности, он лечил всех. Язва — к Коноваленко. ОРЗ — к Коноваленко. Вывих — обратно к Коноваленко. Казалось бы — что уж тут такого особенного?.. Если ты доктор — так и лечи! Однако в замкнутом мирке такой доктор-универсал становится в глазах своих пациентов чуть ли не всемогущим шаманом. И потом — хвори ведь бывают разные. Ноющий желудок — это одно, а вот воспаленный аппендикс — иное. Одно дело — вывих или ушиб мягких тканей, и другое — осколочный перелом со смещением. В первом случае, отлежавшись, встанешь сам, а вот во втором без квалифицированной медицинской помощи прямая дорога либо на тот свет, либо в инвалиды. Истина проста: когда, заболев, не к кому обратиться, когда лекарь только один — и лекарь, надо признать, отличный, — на него молятся.

Сам Айболит своих заслуг не преувеличивал и в лучах славы не купался — был он человеком достаточно скромным и славословий не терпел.

— Я не гений и не доктор Быков, — частенько отвечал он на поток благодарностей, изливающийся из очередного выздоравливающего пациента. — Вы лучше Палычу спасибо скажите. Это благодаря его стараниям медотсек заполнен самой необходимой техникой. Не будь ее — в половине случаев я был бы бессилен. Ни диагностировать, ни лечить… Как у меня в части: помазал солдатика зеленкой — и свободен.

Однако как бы он ни преуменьшал своих заслуг, люди понимали: техника — техникой, но без мастерства эта техника, сколь бы первоклассной она ни была, ничего не стоит. Именно благодаря своему профессионализму Айболит и стал постепенно одним из трех авторитетов, к мнению которых прислушивались и который внушал людям веру в будущее.

Однако не все шло настолько гладко, как хотелось бы. Люди разные, и потому, какой бы твердой ни была воля вожака, не всегда получается объединить всех до единого одним общим желанием — выжить любой ценой. Кому-то вся эта суета глубоко безразлична, а кто-то вообще в силу своего характера никогда не шел с толпой, а всегда противопоставлял себя ей.

Вот, например, сидит у стены, покачиваясь, словно в трансе, молодая женщина. Пустой взгляд, растрепанные волосы, красные, распухшие от слез глаза. Дома, на поверхности, осталась трехлетняя дочь. Одна. Мужа нет — алкоголик, разошлись полтора года назад. И женщина прекрасно понимает, что стало с дочерью. И — нет сил. Нет ни мыслей, ни чувств, одна только гулкая пустота в душе. Лечь — и умереть. И она не одна такая.

Вон, в углу — парнишка сидит, стонет. Рукой плечо окровавленное зажимает. Отлучился в вокзальный буфет за холодным лимонадом, оставил любимую девушку на скамейке в скверике — подожди, дорогая, я на пять минут, не больше… Когда Началось — затянуло его людской рекой в узкую горловину коридора и, протащив по каньонам подсобок, швырнуло в гулкое подземелье Убежища. И нет хода назад. Рванулся — а навстречу стволы…

Или вот бабка взад-вперед мечется. Отошла в туалет — и так же людским потоком затянуло. А на улице — внучек любимый с дочкой, так в Убежище и не успели. И бомбы уже упали, и взрывная волна прошла, а бабке все кажется, что там они, за дверью, живые-невредимые. Стоит только открыть, впустить… Плачет бабка, людей в сером умоляет, а те только пистолетами в лицо тычут и от дверей отталкивают…

И таких людей, потерявших в мгновение ока весь смысл своего существования, было не один, не два, а чуть не четверть. С ними приходилось работать отдельно, успокаивать, убеждать, уговаривать… Не всех смогли убедить жить дальше, далеко не всех. Но даже не это стало самой главной проблемой…

Самой главной проблемой стали те самые девять ППСников, прекрасно понимавших, что сила на стороне того, у кого есть оружие. Поначалу они не мешали — обособились в сторонке, больше наблюдая и приглядываясь, нежели участвуя в общественной жизни Убежища. Бывший сержант Николай Паутиков, а теперь просто Паук, лидер группировки, чувствовал в полковнике, принявшем в ту пору общее руководство над Убежищем, не безобидную шавку, а матерого волка и связываться с ним до поры до времени опасался. Поселились они в самом дальнем отсеке на первом уровне, возле склада с тушенкой. Тихо шмыгали по своим делам вдоль стен, всегда держали оружие в боевой готовности — слишком жива была в людской памяти картина закрывающихся гермодверей, отрезающих путь к спасению для несчастных, которые пытались попасть внутрь. На полицейских бросали косые взгляды, но не тревожили, обходили стороной, стараясь соблюдать негласный нейтралитет, и надеялись, что не будет зла и от них. Надеялись — и напрасно. И ведь предупреждал же полковник, что добром это не кончится. А ведь он, отлично знавший и понимавший все волчьи законы таких мужских коллективов, отлично разбиравшийся в их психологии, сам не раз обитавший в группах, подобных этой, отчетливо понимал, что может произойти.

Первый конфликт с пауковцами случился из-за женщины. Конфликт, который стар, как мир, — самцу всегда нужна самка, с инстинктом не поспоришь. Случилось это спустя месяц после Начала. И случилось как-то до банального просто — Пауку захотелось. Захотелось настолько сильно, что утруждать себя поисками согласной он не стал: просто вышел из отсека, ухватил первую попавшуюся поперек туловища и потащил за дверь. Когда женщина попыталась кричать и сопротивляться — ударил кулаком, подхватил обмякшую жертву и, как самый настоящий паук, утащил в логово. К тому времени, вероятно, атмосфера внутри группировки была уже достаточно напряжена. Хватило лишь легкого толчка, чтоб она нашла выход в беспределе, в пресловутом «праве сильного» — да и как же еще назвать то, что творилось в Убежище в последующие несколько месяцев?

Несколько человек, ставшие свидетелями этой отвратительной картины, попытались вмешаться, но из отсека высыпала группа поддержки, и под пристальными взглядами черных оружейных зрачков люди не решились отбивать жертву. Что довелось испытать несчастной — догадаться не трудно. Грязь, мерзость, боль, ощущение полнейшего бессилия… Когда через несколько часов женщину выпихнули из отсека, она едва стояла на ногах. Тело — один сплошной синяк, лицо разбито в кровь. Люди, столпившиеся около двери паучьего отсека, оравшие и безуспешно долбившие в нее, кто чем мог, подхватили женщину и отнесли в медотсек. Айболит, конечно, оказал квалифицированную врачебную помощь ее телу, но даже отец Кирилл не смог помочь ее душе — через двое суток, в течение которых женщина без движения пролежала на кушетке, отвернувшись к стене, ее нашли на том же месте в той же позе со вскрытыми венами. Под кушеткой в луже крови валялся скальпель. После нее остался годовалый ребенок.

Случай этот взволновал обитателей Убежища. Да, тогда еще именно «взволновал», не более того. Народ еще не привык жить вместе, быть единым организмом, стоять друг за друга горой. Многим этот случай казался рядовым — за времена демократии и победившего капитализма на улицах случалось еще и не такое. Не со мной произошло — и ладно. Люди привыкли, стали равнодушными, а ведь известно, что нет ничего страшнее равнодушия к судьбе ближнего своего. Тот случай так и спустили на тормозах: вече собралось, поорало — и разошлось. Утихло. На время.

А беспредельщики, ощутив безнаказанность, постепенно начали борзеть. То на общественное собрание явятся, хамить начнут, чужих женщин лапать — а какому мужику это понравится? То на склад тушенки залезут, вытащат короб, пируют, наплевав на жестко установленные пайковые нормы. То вскроют опечатанный и запертый на хиленький замочек медицинский склад, сольют литров пять спирта — опять разгуляй-малина. А потом по всему Убежищу бродят, стволами размахивают. Тут бы их и взять, тепленькими, да Паук обладал прямо-таки железной хваткой, держал подчиненных в ежовых рукавицах, даже в полупьяном состоянии не давая им разбрестись. Держались они плотной группой и, перед тем как свалиться в штопор после бурной попойки, всегда успевали возвратиться в свой отсек и запереться, оставив перед дверью вменяемое охранение.

Дальше — больше. Как-то раз трое беспредельщиков наглотались «тарену» из противорадиационных аптечек со вскрытого склада РХБЗ. Что уж там им причудилось — одному Богу известно, да только открыли они стрельбу в коридорах и троих человек положили на месте. А потом залезли в дизельную, слегка помяв Робинзона, заковали его в наручники и остановили все четыре работающих на тот момент дизеля. Правда, Паук, понимавший, чем грозит такая остановка, в момент явился в дизельный отсек и выкинул оттуда подгулявших соратников. Но три трупа так и остались лежать в коридоре на первом уровне, молчаливо свидетельствуя о том, что так больше продолжаться не может.

Однако терпение обитателей Убежища переполнилось не после этих краж, пьяных дебошей, убийств и насилия. Край настал после случая вандализма, происшедшего спустя месяца четыре после Начала. Два пауковца забрались ночью в никогда не запирающуюся на замок часовенку отца Кирилла и испохабили, подрали, изгадили все, что только можно было изгадить. Создавалось впечатление, что ублюдки буквально опьянели от переполнявшего их чувства безнаказанности и творили все, что им заблагорассудится, совершенно не оглядываясь на последствия и не ставя ни во что живущих рядом людей. Издевательство над часовенкой, служившей для многих единственным утешением в эти тяжелые дни, стало последней каплей — народ озверел. Озверел до полного бесчувствия и отказа тормозов. Напрасно полковник успокаивал стихийно образовавшийся возле дверей часовенки митинг — люди жаждали крови. Родионыч понимал, что без более-менее приличной организации и планирования при нападении на логово Паука может пострадать немало людей, но его не слушали. Какие там планы, когда внутри все горит от чувства праведной мести!

На штурм ринулись, похватав на инструментальном складе лопаты, молотки и ломы с топорами. Охранение, состоявшее из двух человек, убоявшись вида несущейся озверевшей толпы, размахивающей плотницким инструментом, попыталось юркнуть за дверь — да куда там. Их смяли походя, мгновенно разодрав на несколько частей и раскидав по всему коридору.

Кровь не остудила, а, наоборот, казалось, добавила первобытного зверства исступленной толпе. Принялись за металлическую дверь. Ломали долго — били ломами, подковыривали швы топорами, долбили в бессильной злобе молотками… Внутри стояла мертвая тишина — беспредельщики поняли, что перегнули палку, и дрожали, надеясь дождаться, когда вспышка праведного народного гнева утихнет. Не дождались — кому-то пришла в голову светлая мысль: зачем выковыривать их из отсека, когда можно просто-напросто запереть внутри и пусть грызутся с голода! Против был только отец Кирилл, напирая на христианское милосердие, да куда там! Разве услышат одинокий голос, просящий мира и всепрощения среди воплей о войне и мести? На идею о том, чтоб запереть беспредельщиков, как пауков в банке, народ сначала поворчал — хотелось рвать, раздирать, слышать вопли врага и чувствовать под пальцами его горячую, пузырящуюся кровь. Но потом, за неимением лучшего плана, согласились и с этим: поставили под штурвал открывающейся наружу двери распорку, притащили сварочный аппарат и в нескольких местах прихватили ее к косяку. Беспредельщики, осознав, какая жуткая участь их ждет, орали, били в дверь изнутри, пытаясь выбраться, — тщетно. Выход был запечатан, и люди наконец-то освободились от паучьего террора. Но история на этом не закончилась.

Пауковцы долбили изнутри весь день. Потом затихли, поняв, вероятно, всю бессмысленность своего стука. Теперь им оставалось только одно — умереть от голода или, что вероятнее, от жажды. Так и стоял отсек с заваренной дверью, два месяца стоял. А потом, посчитав, что казнь удалось исполнить в полной мере, отсек вскрыли — люди, посовещавшись, решили использовать его с большей пользой, чем коллективный склеп. Открывшаяся картина шокировала даже видавшего виды Родионыча. Паук — единственный из всей кодлы — выжил. Он, встретивший входящих в отсек людей полубезумным смехом, сидел на полу в углу отсека и грыз ногу одного из своих товарищей. А вокруг в разных позах лежало пять с половиной трупов в разной степени разложения. В отсеке изрядно воняло, но задохнуться нелюдю не дала вентиляция, исправно отбиравшая смрад разложения и доставлявшая все это время свежий воздух. «Пища» была, а вода — что ж, вода, возможно, была запасена заранее… Как бы то ни было — Паук остался жив.

Казнить его не стали, да, признаться, и не смогли — никто не хотел становиться палачом. К тому же, люди посчитали, что бывший сержант наказан достаточно. Право сильного теперь было на их стороне, и они могли позволить себе быть великодушными. Пауку выдали несколько банок тушенки, ОЗК, аптечку, дозиметр, воды, «макара»[18] с одним патроном — и отпустили на все четыре стороны, выпихнув за дверь Убежища. Понадеялись, что радиация на поверхности довершит то, что они довести до конца не смогли. И напрасно. Не зря говорится, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Паук, умирая, все-таки нашел способ отомстить.

Выгнали его утром, а где-то к обеду в Убежище встали дизеля. Робинзон, спешно начавший выяснять, в чем проблема, сначала недоуменно чесал в затылке — агрегаты были полностью исправны и даже заводились, но, проработав некоторое время, вставали один за другим. Главный техник копался в двигателях час, до тех пор, пока не догадался проверить тягу в трубах, по которым выхлопные газы уходили на поверхность. Тяги не было. Стало понятно, что выходы завалило. На поверхность, надев ОЗК и демроны, спешно выбралась группа из пяти человек — завал необходимо было разобрать немедленно, иначе обитателей Убежища ждала жуткая смерть от удушья.

В этой пятерке был и Данькин отец.

На новом месте дед Миха с детьми устроился неплохо. Его профессия оказалась востребованной — Михаил Иванович Добрынин всю свою жизнь проработал в сердобских электросетях и, понятное дело, об электричестве знал не понаслышке. Работы хватало — все электрохозяйство Убежища на нем. Где-то подлатать, лампочку заменить, кинуть времянку или более серьезную проводку протянуть. Опять же — аккумуляторы, аварийное освещение и даже небольшой трансформатор. Так что человеком он был нужным, отмеченным администрацией, и семейство его ни в чем не нуждалось. Сын, Олег, профессию имел в Убежище бесполезную — до Начала трудился в крупном банке водителем, а вот жена его, Светлана, в детском саду работала, воспитателем. Ей-то сразу занятие нашлось, прямо по профилю, — детишек в Убежище было человек двадцать разного возраста, вот и решили детсад организовать, чтоб родителей для общественных работ на благо жилища освободить. И получилось, что и отец и жена при деле, и достаток в дом несут, а он, вроде как, нахлебник — на общих работах большого пайка не вытрудишь, дают ровно столько, чтоб ноги таскать. Олег, привыкший к положению кормильца, вынести этого не мог — тяготился.

Дед Миха отчетливо понимал, как повезло ему на старости лет. Единственно — по жене порой тосковал, но тут уж ничего не поделаешь. Как в Небесной Канцелярии распорядились — так тому и быть. У иных вообще все домашние наверху остались, а у него — такая радость: и сын при нем, и сноха! Вот только пообвыкнемся малость, а там, глядишь, и детишки пойдут… Очень уж хотелось деду Михе внуков. Понянчить, поглядеть, как растет потихоньку, в воспитании помочь. Внуки — они ж для стариков дороже и роднее детей бывают! Так что — все вроде хорошо складывалось. Для нынешних обстоятельств, понятно… А потом все рухнуло. В один момент.

Когда завалило вентшахты, Олег в числе пятерых добровольцев ушел на поверхность — так и тянуло его за душу то, что не он, здоровый мужик, семью кормит, а жена с отцом. Хоть в чем-то полезным хотел быть. И ведь отговорить возможности не представилось — дед Миха в тот день в аккумуляторной работал, а Светлана с детишками занималась. Потом только, через час где-то, Света к свекру прибежала. Глаза бешеные, красная вся, волосы растрепаны, слезы… Говорит: Олег на поверхность добровольцем вызвался. И группа уже ушла.

У деда Михи тогда первый инфаркт случился. Всю жизнь был здоров, как бык, — а тут нате вам. Сердце засбоило, отдавая пульсирующей болью в руку, перехватило дыхание… Как стоял, так на месте и повалился. Он прекрасно понимал, что происходит с человеком при единовременном облучении в полторы тысячи рентген… Отнесли в лазарет. Света при нем все время находилась, плакала навзрыд. Окружающие утешали: рано убиваться-то, их вон как навьючили — сверху ОЗК, снизу демроны! Да с такой защитой они там сутки просидят — вреда не будет! Ну, утешили кой-как — девушке-то откуда знать, как оно на самом деле?..

Группа вернулась в полном составе буквально через пару часов. Пришли — как и не уходили: веселые, бодрые, полные сил. Рассказали, что зарешеченные отверстия на бетонных оголовках выпускных трубопроводов, через которые выводились отработанные газы, были заткнуты каким-то тряпьем, а сами оголовки частично завалены строительным мусором. Но главное — возле них был найден пистолет. Тот самый ПМ с одним патроном, который выдали Пауку. Получалось, что заваленные трубопроводы — его рук дело. Самого бывшего сержанта на поверхности не обнаружили — ни живого, ни мертвого. Ну, да и черт с ним. Ушел — нашим легче. Далеко все равно не отойдет, сдохнет по дороге. Так и забыли б об этом инциденте — но судьба распорядилась иначе.

Дед Миха, как узнал, что сын невредимым вернулся, — словно второе дыхание обрел. К тому же, вечером Олег сам пришел отца навестить. С женой под руку — Света сияла. Как же: муж — герой! Считай, все Убежище эта пятерка спасла, жизнью рискуя. Посидели, поболтали. Олег рассказал, что творится теперь на поверхности: хаос, бардак и разруха. Казалось, всего-то чуть больше полугода прошло, а город уже на себя не похож, дичает без ухода. Дождь, грязь, серость, опавшие желтые листья кругом. Небо сплошь мутной пеленой затянуто, ни единого лучика не проглянет. То снег сыпать начинает, то, спустя мгновение, град хлещет… Неуютно…

Поговорили, проведали, ушли — а деду Михе совсем хорошо. Взбодрился — откуда только силы взялись? Упрашивал Айболита домой отпустить — да тот уперся. Завтра, говорит. Если нормально все будет.

Ну что ж — пришлось ночевать. Спал как убитый, после дневных-то волнений. С утра поднялся бодрый, получил от Семеныча кучу наставлений, горсть таблеток и пожелание «будь здоров — не кашляй». Вышел из лазарета — а навстречу сына на руках несут. И Света, без кровинки на лице, вокруг бегает. Ночью, говорит, шутил, смеялся. Все нормально было, поташнивало только. А утром встал с постели — и упал. Голова закружилась, вырвало, в рвоте — кровь. Сознание потерял. Она за соседями — и сюда.

Занесли. Айболит враз серьезным сделался, выгнал всех из больничного отсека, заперся. Ненадолго, правда, — спустя каких-то полчаса еще четверых принесли, одного за другим. С похожими симптомами.

Все утро родственники больных под дверью маялись, Семеныч не впускал никого. Вышел только раз — мрачный, выругался по-черному.

— Хорошего не ждите, — говорит. — Лучевая болезнь второй-третьей степени. Антибиотики, протекторы, витамины у меня есть, но этого может не хватить. Возможно, понадобится переливание крови и пересадка костного мозга. Операционная хорошо оборудована, шанс есть, но очень мал. Определитесь, кто будет ухаживать за больными. По одному человеку за каждым. И знайте: если вы зайдете в отсек — обратно я вас выпущу либо со здоровым человеком, либо без него, но только после его смерти. Нечего дрянь всякую по Убежищу разносить: фонит от них, как от реактора.

И потекли бессонные ночи и дни, полные слез, боли и переживаний. Сначала Света за мужем ухаживала, дед Миха под дверью дежурил, любую новость хватал. А уж потом, когда выяснилось, что сноха беременна и Айболит с матом все-таки отогнал ее от постели мужа, — Светлану сменил дед Миха. Кто ж еще?

Умирали ребята тяжело. Айболит прилагал все силы, но что мог сделать он, обычный хирург, не специалист в области радиационных поражений? Не помогли ни антибиотики с радиопротекторами, ни переливание крови, ни пересадка костного мозга. Для таких тяжелых случаев необходимы специальные хирургические либо гематологические больницы. Что можно сделать в пусть и хорошо оборудованном, но не специализированном медотсеке?

Отец с болью смотрел, как с каждым днем сыну становится все хуже и хуже.

Отказывали почки, печень, желудок, весь желудочно-кишечный тракт. Во рту появились язвочки: на языке, нёбе, на губах с внутренней стороны, на щеках. Утром, после ночных мучений, Света меняла постель — белые простыни были сплошь в кровавых пятнах с кусками приставшей кожи. Отходила слизистая, начала трескаться кожа, тело покрывалось волдырями, клочьями лезли волосы. Выходили наружу ожоги… Айболит все время колол наркотики — для сна. Во сне не так больно, не так мучительно…

Умер Олег спустя две недели. Только перед смертью пришел в сознание на несколько минут. Тогда-то дед Миха и сказал сыну, что Светлана беременна. Олег улыбнулся сухими, потрескавшимися губами.

— Данькой назовите… — прохрипел, ворочая черным, распухшим, не умещающимся во рту языком. — Если пацан… Русский он, и имя должно быть русское…

И через пару часов умер, не приходя в сознание. А вслед за ним, вереницей, с перерывами в два-три часа, и остальные ушли.

Дед Миха и Света тогда уже понимали, что к чему. Готовились. Знали, что долго не протянет. И все же смерть его далась обоим очень тяжело. Единственное утешение осталось — ребенок.

Айболит честно предупредил, каким может родиться малыш. Зачатие, вероятнее всего, произошло как раз в ту ночь, когда Олег вернулся с поверхности. Получалось, плод мало того что подвергался облучению все то время, когда Света ухаживала за мужем, так еще и к моменту зачатия мужская половая клетка уже были затронута радиацией. Семеныч предложил только один выход — аборт, ибо ничего хорошего из облученного плода не вырастет. Света, естественно, отказалась наотрез — ребенок был последней памятью о любимом муже. Айболит, превратившийся в Убежище из хирурга во врача общей практики, контролировал развитие плода все девять месяцев беременности. И с растущим удивлением отмечал он, что плод развивается без каких-либо патологических изменений с физиологической стороны. Руки-ноги-голова на месте, все в положенных количествах и пропорциях, сердце бьется, ребенок шевелится, ногами-руками внутри пихается. Мать была счастлива — сын здоров! Оставались, правда, опасения насчет умственного развития, но это уж УЗИ не определит. А вот со здоровьем самой Светланы было не очень. А как же иначе: столько времени находиться в палате, которая в радиоактивный могильник превратилась. Все-таки получила она свою дозу. Дозу, которой хватило ей на то, чтобы спустя несколько месяцев после рождения мальчика уйти вслед за мужем.

И остался дед Миха с грудничком на руках один.

Из Убежища вышли в десять. Чтоб не мучиться и не колупаться в полной темноте, решили подготовить все по сумеркам, затаиться часиков до двух, а в часть лезть в самую глухую пору. План разработали днем, и выглядел он не сказать, чтоб безупречно, но довольно убедительно. Данил решил рискнуть и использовать кладбищенского миксера, а светошумка — это так уж, для общего прикрытия.

Собрались быстро, шли налегке. В таком деле, как короткая разведывательная операция, лишнего на себе тащить не стоит. Данил из оружия захватил только «винторез». Остальное, по мелочи — ножи, саперная лопатка, веревка с кошкой, бинокль, мультитул,[19] пластиковый тюбик с кайенской смесью[20] в набедренном транспортном подсумке, плоский рюкзачок с гидратором,[21] завернутым в кусок демроновой ткани, — вообще всегда с собой. Без этого инструментария любой сталкер как без рук. И еще «Леший» в скатке на спине — очень уж хотелось опробовать! У Саньки — нож, та же лопатка, веревка. И — АК-9[22] со всеми навесными опциями. Давно о нем мечтал и все-таки выпросил у полковника. Думал — хрена, но надо же — тот дал, не отказал. Видимо, сведения о караване и впрямь нужны были позарез.

Ну и, понятно, помимо всего прочего еще и стандартные наборы для выхода на поверхность: противогаз, защитный комбинезон, аптечка. Без защиты пока еще никуда, хотя радиация и сдавала с каждым годом позиции. В зданиях-то фон держался еще, в некоторых под пять сотен лез, иногда даже больше, но на улице, зачастую, не превышал десяти — пятнадцати рентген. А вот в Питере или Москве, говорят, да и вообще в любом крупном городе, вблизи которых базировались большие войсковые части или важные военные объекты, фонит — не приведи господь. Торгаши проезжие рассказывали. И долго еще фонить будет — туда не жалея отбомбились. Хотя, говорят, и в таких местах есть выжившие. В Москве, вон, вообще в метро живут. Правда, Данил в эти сказки не верил. Дед рассказывал, что в десятые годы в Москве такое воровство стояло — перли все, что под руку попадется. Все покупали, все продавали. Если и было что в метро — наверняка порастащили. О чем тут разговор, когда даже бомбоубежища под клубы-рестораны-склады сдавали. А новый хозяин как вселится, так и борзеть начинает. Перестроит что-то или лишнее, как ему кажется, уберет. А бомбарь уже не бомбарь, если там гражданский похозяйничал. Так, скотомогильник. Ни от радиации, ни от химии-бактерии не спасет. Так что вся европейская часть страны теперь один большой ядерный полигон. А вот на Урале или в Сибири — там да, народу поболе выжило.

По хорошо знакомой тропке в обход части напарники спокойным ходом, с оглядкой, добрались до южной окраины кладбища. Присели за полуразрушенным домиком сторожа, огляделись. Войсковая бетонка тянулась вдоль кладбища с севера на юг, метрах в трехстах от сторожки. Могилки лезли чуть ли не в часть, лепились вплотную к бетонным секциям забора. Через равные промежутки бетонку оседлали семь вышек, одна из которых торчала прямо напротив. Поверху колючка, понятное дело. Собачки погавкивают. Из-за забора видны торчащие вверх стволы пушек, обернутые драными остатками чехлов, обшарпанные темно-зеленые верха автомобильных кунгов, штабеля ящиков — все ржавое, гнилое, трухлявое. Метрах в семидесяти от кладбищенских ворот — АЗС роснефтевская, а рядом с ней старая водонапорная башня. Дед говорил, что незадолго перед Началом ее продавать начали, да так и не продали. Кому она нужна-то, нашли дураков.

— Ну чё? — Данил наклонился к товарищу, уперся лбом в его противогаз — так легче было разбирать бормотание из-под двух слоев резины. — Начнем?

— Угу… Тогда я на заправку пошел, светошумку ставить, — Сашка оглядел в бинокль окрестности. — Думаю, самое время, пока пусто, а то к ночи собачки соберутся.

— Давай. Потом сюда подтягивайся, а я пока миксера поищу.

Разошлись.

Лавируя между деревьями, Данил направился вглубь кладбища, пробираясь вдоль оградок заросших высоченной травой могил, обходя кусты и огромные валуны, оставшиеся от старых склепов. Идти старался тихо, но не всегда получалось бесшумно протиснуть свои сто десять — плюс снаряга — полновесных килограммов боевой массы в узкие проходы между оградами. Поглядывал по сторонам, высматривая хищную флору и фауну, но такой пока вроде бы не наблюдалось. Правда, один раз, высоко-высоко в небе, пролетела птица Рох, однако с такого расстояния среди деревьев и высокой травы разглядеть человека даже она была не в состоянии. Данил на всякий случай замер, провожая мутанта взглядом, перевел дух — не заметила, можно идти дальше. Это ведь именно против таких птичек на крыше вокзала стоит спарка зенитного пулемета. Обычным «калашом» ее не одолеешь, разве что сразу десятком стволов да в упор принять.

Двигался он к центру, поглядывая иногда на дозиметр, отмечая неуклонно растущий фон. На северной окраине кладбища, отделяя его от разбитой дальше парковой зоны, лежало небольшое озерцо… Именно от этого озерца фонило, именно оно и было местом обитания кладбищенского монстра.

Пропустить его Данил не опасался. Миксер бил на расстоянии, а чем бил — до сих пор оставалось загадкой. Одни склонялись к тому, что он, как и сирены, орудует инфразвуком, испуская звук узким направленным пучком, другие стояли за ментальные способности. Сам Данил склонялся к звуковым волнам. Еще в детстве он обнаружил, что к низким звуковым частотам его организм более чувствителен, нежели организм обычного человека. Что стоила хотя бы органная музыка, которая частенько играла в часовенке у отца Кирилла, — маленькому Даньке от такой музыки всегда становилось тревожно и неуютно, и он, не высидев и пары минут, вставал и уходил. Вот и после атак миксера ему всегда становилось не в пример хуже, чем остальным… Словом, как бы то ни было, по мозгам мутант умел врезать неплохо. Долбанет с расстояния в сотню с лишним метров так, чтобы сознание на некоторое время выбить, а потом, пока жертва в беспамятстве лежит и времени вагон, подгребет к ней своей ломаной шаркающей походочкой, сломает и — жрет. К самому же монстру подойти ближе двух десятков метров без последствий не получалось. По мере приближения — мушки в глазах, картинка двоится, шатает, как после поллитры. Именно эти-то прелести Данил и ждал, чутко наблюдая за организмом.

Ждал — и дождался. Внезапно резко поплохело, картинка потеряла четкость, поплыла. Данил резко тормознул, сдал назад, выходя из зоны контакта. Огляделся, подыскивая подходящее дерево. Метрах в десяти увидел разросшийся крепкий корявый дуб. Полез, оскальзываясь на влажной коре и чертыхаясь про себя относительно неприспособленного для таких упражнений одеяния. Наконец добрался. Устроился с относительным удобством в развилке, навалившись грудью на сук. От земли здесь было метра четыре, не так уж и высоко, но все равно озеро виднелось, как на ладони.

Принялся выискивать монстра, шаря взглядом по окрестностям озерца. Темная свинцовая гладь, точно зеркало. Даже летом в ветреную погоду — ни рябинки. А если и упадет что-то в воду — шишка там с дерева или просто, если камень кинуть — так ни кругов, ни всплеска. Исчезает без следа, будто и не было. Жуткое озеро, как черная дыра. Не только Данил с Сашкой, но и все остальные сталкеры Убежища всегда обходили его стороной. И дело не только в этих странностях или повышенном радиационном фоне. По мере приближения к озерцу возникало у человека чувство какой-то тоски, потерянности, обреченности. И словно тянуло что-то к озеру, затягивало… Почти у самого берега чувство это становилось настолько глубоким и острым, что хотелось бросить все, послать всех к чертовой матери, завыть в небо от тоски и ползти прямиком в темную тяжелую воду. И выли, бывало. Помнится, в первый раз, когда напарники сюда наведались, Данил Сашку, захлебывающегося в слезах и соплях, на руках вытаскивал. Благо, что порядочно сильнее него. И то употел весь — напарник не давался, норовил выскользнуть из рук, рвался к озерцу. Пришлось по башке навернуть, иначе не вынес бы — сам с нахлынувшим депресняком боролся. А вот Кишонок так и пропал. В бинокль потом, у самой кромки воды, его противогаз, «калаш» и подсумок видели. Герман видел, да только за ними не полез, несмотря на жесточайший тогда дефицит боезапаса, — дураков нет. Правда, и доказательств, что Кишонок в озере искупался, тоже нет. Все его барахло исчезло куда-то, и когда поисковая группа через сутки добралась до озера, найти его так и не смогли. Но не верить Герману смысла нет, они с Кишонком напарниками были. А ближе напарника у сталкера кто? Известно, только жёны да дети. Если есть.

Просидев на дереве с полчаса, пока совсем не стемнело, Данил все-таки заприметил миксера. Мутант стоял на противоположной стороне озера в зарослях камыша по пояс в воде и через равные промежутки времени окунался в воду по самую шею. При этом на поверхности оставалась торчать только здоровенная голова, больше половины объема которой составляла выпуклая теменная область.

«Разжарило, что ли? Вроде ночь скоро, прохладно, а он купаться вздумал…» Данил впервые видел, что миксер так вот запросто контачит с водой. Хотя, вроде, обратных сведений тоже не поступало. Надо это запомнить. Сведений о мутантах мало, никто их в живой природе не наблюдал — смертников нет, — потому и знания об их повадках отрывочны. Хотя известно, например, что тот же куропат воды боится до визга. Стоит встать в воду даже в метре от него — так и будет вдоль берега слоняться, клекотать и реветь, но в воду даже кончиком когтя не ступит. При всем при том — на дождь реагирует нормально. Загадка.

Тут внизу шумнуло — Данил от испуга чуть с дерева не сковырнулся. Подскочил метра на полтора вверх по стволу, рванул из-за спины лопатку, а уж затем и вниз глянул. Под деревом стоял Сашка, махал руками. Спускайся, типа. Данил разозлился. …Я те ща спущусь! Напугал, гад, до полусмерти!.. Хотя, конечно, сам виноват — потерял контроль над местностью. Родионыч всегда за это пистоны вставлял — грубейшая ошибка!

Сполз вниз, уселся, привалился к дереву, стараясь отдышаться от адреналинового удара. Сашка присел рядом.

— Ну как?

— Да как… Поставил. Прямо на крышу примостил.

Данил кивнул, развязывая баульчик с маскировочным костюмом. Вынул — залюбовался. Костюм был выполнен в виде плащ-накидки, закрывающей все тело и ноги чуть ниже колен. По всей площади нашиты свисающие и свободно болтающиеся лоскуты пятнистой ткани. Цвет какой-то болотный, глазу зацепиться не за что совершенно. Объемный утягивающийся капюшон с маскировочной сеткой для лица. На капюшоне — тесемки для крепления веток. На запястьях тоже ремешки для стягивания по размеру, чтоб рукава не болтались и всякая хрень туда не лезла. Словом — плащ-невидимка, а не накидка. Трех ящиков тушенки точно стоит, если не больше. Были бы — выменял у войсковых не задумываясь.

— Хорош… — протянул сидящий рядом Сашка. — Ну да мой «калаш» все-равно лучше.

— Уж конечно, — ухмыльнулся Данил, натягивая накидку поверх демрона. — Своя рубаха, понятно дело, ближе к телу.

Надел, набросил на голову капюшон, примостил сетку на место, стянул ремешки по запястьям. Попрыгал — ничего не звенит, ни скрипит. Ну — с богом!

— Сань, сверим часы. Сколько?

— Одиннадцать пятьдесят семь.

— То же. Короче, как и договаривались, — в часть не лезешь, сидишь на подстраховке. Миксера я тебе нашел, монокуляр есть. Лезь на дерево и следи. Смотри, не упусти, темень уже. Начинаем в два. Прижимай его к забору, да не скрывайся, глушак сними. Пусть войсковые думают, что сталкеры на мутантов нарвались, отстреливаются. В темноте ведь не разберешь. Но смотри, у них патронов много, могут начать наугад садить. Осторожнее! Как прижмешь, подожди там минуту — и отходи. Если миксера сразу положат — взрывай шумовку. Она хоть мощная?

— Бабах клялся и божился, что хватит! А ты его знаешь! — голос Сашки повеселел. — Он скорее в большую сторону ошибется, чем в меньшую. Маньяк-взрыватель, мля.

— Ладно, поглядим. Если же он хотя бы минуту у забора продержится, чтоб я под шумок пролезть успел, — иди к заправке и жди до утра. Взрывай в пять и будь у крайнего дома. Ну, тот, беленький такой.

— А, это который с торца заправки? Там еще мачта во дворе торчит.

— Да.

— Понял, сделаю.

— Ну, тогда давай, Сань. Пожелай мне чё-нибудь. И кулаки держи. Пошел я, мне еще место выбирать.

— Ни пуха, что ли…

— К черту!

Пока Данил перепахивал пузом окрестности, прошло часа полтора. Место он все-таки нашел, остался доволен. Засел за памятничком, метрах в пятидесяти от ближайшей вышки, глянул на дозиметр — полтинник. Терпимо. Демрон — не ОЗК, держит отлично, от полтинника хорошо если полтора-два рентгена пропускает… Оглядел местность, по которой придется прорываться, на предмет одуванов, вьюнов и сирени — вроде чисто. Прикинул. Как Санька палить начнет — миксер уходить будет, тоже не дурак под пули-то лезть. Сашка его к забору должен погнать, а свернуть захочет — отсечет. Войсковые на вышках переполошатся, конечно. Что за кипиш? Сами на выстрелы могут пострелять, им патронов не жалко, сигналок мальца пустят для освещения — это понятно. Прожектора-то не горят почти — откуда напряжение взять, если для убежища едва хватает? А как подойдет миксер, зрение поплывет — вот в этот момент и идти, не раньше. И как можно быстрее — вдоль забора локалка[23] на локалке, задерживаться в них надолго очень не желательно. Можно было и просто через забор сигануть, без лишнего шума, не будь там собачек. А так — лай мгновенно поднимут и даже если и не порвут, то войсковые вслепую, на звук, тоже хорошо садят, наловчились. Шанс есть, собачки миксера боятся, едва учуют — разбегаются. Ну а там уж как выйдет. Проволоку резануть — мультитул всегда с собой — и в дыру. Быстренько заплести, чтоб собаки, тварюги нюхастые, дыру не нашли и в часть не просочились. А то наведут там шороху, а разбор начнется — на дыру в колючке-то и выйдут. И доказывай потом, что ты не верблюд. А так — шум, конечно, будет, но то, что это дело рук вокзальных, никто и не подумает, все миксер на себя возьмет, а нам только того и надо. Доложат потом главному: так, мол, и так, товарищ Прапор, вероятно, сталкеры нарвались на миксера, отстреливались. Миксер почуял, что людишек не достать, попер в нашу сторону и был положен на подходе доблестной охраной периметра. Медаль нам за проявленную отвагу и героизм, будьте любезны.

Оставшиеся полчаса Данил спокойно продремал. Проспать не боялся, внутренний хронометр редко давал осечки. Так и случилось. Когда ночную тишину в клочья разодрала автоматная очередь откуда-то с центра кладбища, он уже был наготове — лежал, выглядывая из-за памятничка, смотрел во все глаза в сторону забора, ждал реакции войсковых.

Реакция, надо отметить, последовала мгновенно — над кладбищем тут же повисли три или четыре сигналки, освещая все вокруг призрачным дрожащим светом. Данил прижался к земле, отполз в тень. Хотя и не должны вроде заметить — но чем черт не шутит… Тишину вспорола вторая очередь, затем третья — Сашка бил экономно, короткими очередями, выводя монстра прямо к части. Рявкнуло. С двух ближайших вышек в сторону выстрелов улетели заряды «шмелей». Данил чертыхнулся — стреляли зажигательными. Вот идиоты! Хорошо хоть не в лес — спалят все кругом и сами сгорят! И так вон занялось!

Занялось и впрямь хорошо. Далеко заряды не улетели, разорвались о стволы деревьев, торчащих в этой части кладбища довольно часто, и теперь горящий напалм освещал все вокруг багровым пляшущим светом. С кладбища опять раздалось несколько очередей, затем продолжительная пауза и еще одна, длинная, на полмагазина. И тут же Данил почувствовал давление на мозг — миксер был уже близко. Стараясь держаться в тени оград, сталкер пополз вперед. С вышек застучали пулеметы, с одной кто-то заорал — Данил не расслышал, полз, протискиваясь в проходах, проползая под оградками, ныряя в растущие то тут, то там кусты. В глазах двоилось, картинка плыла и подергивалась, но он надеялся, что охрана на вышках тоже находится в зоне влияния мутанта.

Бросок на последние полтора десятка метров он преодолел под яростный стрёкот дозиметра и оглушительную пулеметную пальбу — не оборачивался, но чувствовал, что миксер близко и охрана его уже заметила. Рухнул под вышкой, огляделся, судорожно выдирая из рюкзака веревку. Перед глазами плыло, раскачивалось, и, видимо, именно это и мешало пулеметчикам с вышек раздербанить четко виднеющегося на фоне горящих деревьев монстра. Вроде и садят в него длинными очередями, стволов не жалея, — а хрена. Размотал веревку, кинул, пытаясь зацепиться кошкой за торчащую между опорными бревнами вышки распорку и молясь, чтоб за грохотом очередей не расслышали удара, — и тут замолк пулемет на вышке справа. Миксер, похоже, тоже времени не терял. Понимая, что время уходит, Данил подергал веревку. Есть! Крепко сидит! Подпрыгнул, повисая и упираясь ногами в забор. Внезапно над головой рявкнул «шмель». Заряд ушел с шипением и разорвался где-то недалеко. Краем сознания Данил отметил — мимо. Площадь поражения зажигательного снаряда — до пятидесяти квадратов на открытой местности. Это что ж там за стрелок сидит косой, что прямой наводкой с расстояния в полста метров да при такой площади поражения попасть не может? Но напалмом, видимо, мутанта все-таки задело, хоть и краем, — на мгновение картинка встала на место. Перебирая руками, Данил мгновенно взлетел вверх, перешагнул колючку, дотянулся до распорки, отцепляя кошку, и, зацепившись носком берца за верхний ряд егозы, свалился по другую сторону забора. Хорошо — успел извернуться в полете и приземлился на ноги, «винторез», висящий на спине, не пострадал. А то пристреливай потом. Если вообще цел останется…

Картинка опять подернулась рябью, но тут над головой снова рявкнуло, зашипело — и все, зрение обрело окончательную четкость. Ага, значит, монстра ухайдокали. Теперь — быстро! Данил скомкал веревку, сунул под накидку, присел у заграды из колючки, огляделся — собачки, как и предполагал, разбежались. Выхватил мультитул, развернул, превращая в кусачки. Руки работали споро, отточенно. Хвать, хвать, хвать — дыра готова, можно лезть. Сдернул «винторез», упал на спину, толкаясь ногами и извиваясь, ускребся под колючкой. Вылез с другой стороны, присобачил проволоку назад, заплел поаккуратнее, рванул из нагрудного кармана плоский тюбик с кайенской смесью, сыпанул щедрой рукой — и метнулся в темноту, благо свет от пожара, устроенного охраной, за забор не проникал. Заполз под стоящий неподалеку полусгнивший грузовик, замер, огляделся. Фу-у-ух! Все, первый этап пройден.

Однако засиживаться не стоило — в любой момент по тревоге народ набежит, тогда выбраться отсюда будет значительно труднее. Данил еще раз осмотрелся, оценивая обстановку. Охрану пока со счетов можно сбросить: во-первых, у них все внимание сейчас за периметр, мутантов высматривают, а во-вторых, глаза к темноте после пожара еще не скоро привыкнут. Опасность может исходить только от патруля, но этих вроде тоже не видать… Ну, раз чисто — тогда вперед.

Сталкер выбрался из-под днища, скользнул за штабеля ящиков, возвышающихся рядом, а затем нырнул в лабиринт из стоящих стволами вверх пушек, стараясь побыстрее выбраться из поля зрения охраны с вышек. Кто их там знает, может, среди войсковых тоже, как и среди вокзальных, есть мутанты, которые в темноте как днем видят? Данил забрался поглубже, присел у спущенного пушечного колеса с полуистлевшей резиной. Задумался, выбирая маршрут. Стоянка грузовой техники, на которой с большой вероятностью и разместился пришедший караван, находилась метрах в трехстах от ворот части, с южной стороны. А он пролез с востока. Как искать? Проще всего было бы идти вдоль колючки до ворот, а там уже и стоянка рядом. Но это хрен вам, за колючкой собаки. Учуют, загавкают — и все, конец всем секретам. Значит, надо углубиться в территорию и затем повернуть на юг. Только вот как двигаться по незнакомому объекту? Данил у войсковых бывал всего раза четыре, да и то дальше бомбоубежища, находящегося под штабом части, его не пускали. Да и не только его — вообще никого не пускали. Войсковые были ребятами подозрительными. Еще бы, такие богатства караулят!

Данил прикрыл глаза, принялся вспоминать. Здание штаба стоит приблизительно по центру территории, сразу же за нужной нам стоянкой. Рядом плац, по обе стороны от него — казармы. Необитаемые, естественно, потому как фонят за милую душу. Если стоишь на плацу, то, как раз на востоке, между казармами и штабом, видны складские ангары. Огромные, по три в ряд. Уж мимо них точно не пройдешь, заметишь по-любому. Тогда что у нас получается? Получается, что надо искать эти ангары, а от них уже плясать до штаба. Там обойти за казармами — и наткнемся на стоянку. По идее, так. Данил вздохнул. Насколько проще было бы, имей он хоть какой-нибудь планчик. Однако где ж его достанешь? Не торгашей же войсковых пытать. За такое дело сразу война. И не факт, что вокзальные в ней выиграют. В прошлый раз войсковые не пожелали продолжать драку только потому, что мало их было и о противнике они ничего не знали. Сами пересрали, думали — сила великая на них идет. А теперь-то они в курсе что к чему, да и детишки у них подросли, тоже стрелять обучены. Так что человек пятьдесят бойцов точно выставят. Да вооружением подкрепят, не чета вокзальным. КПВ да зенитные пулеметы, самое мощное вооружение вокзальных, — ерунда. Войсковые пару-тройку пушек точно смогут собрать из всего этого хлама вокруг. А может, и БТР, чем черт не шутит. А что — соляра, вон, на нефтебазе есть, хоть залейся. И хотя войсковые знают, что нефтебаза — это территория вокзальных, что из Убежища до нее давно уж подземный ход прорыт, — в случае объявления войны они об этом могут и забыть. Пока что пробраться туда никто из них не смог — найти проход в бесконечных локалках вокруг ее территории, с излучением в пару тысяч рентген, не представлялось возможным. Но если припрет по-настоящему, если встанет вопрос жить или умереть — найдут, можно не сомневаться. А если и не найдут — парочку смертников пустят по жребию, вот вам и полон бак. И как тогда с ними справляться? Правда, тут имелось одно «но» — когда стало известно, что в части тоже есть выжившие, причем большинство из них мужского пола, из Убежища туда ушло человек двадцать молодых девушек из тех, кто второй-третьей женой быть не желал. Зачем быть второй или третьей, когда можно быть единственной? Вот и получилось, что войсковые и вокзальные теперь вроде как бы и в родстве… Потому-то, что бы там ни говорил полковник, Данил в войну с войсковыми не верил. И Овчаренку, способного потравить Убежище газом, тоже в роли злодея как-то не представлял. Может, просто потому, что не встречался еще с вероломством и предательством?

Данил тряхнул головой, собираясь с мыслями. Ладно, философствовать потом будем. Глянул на часы — полтретьего. Едрить ту Люсю! Два с половиной часа осталось, а не сделано еще ни хрена! Ну-ка, хватит жопу греть, вперед!

От площадки с пушками двинулся к югу. Короткими перебежками, ныряя то под днища вставшей на вечный прикол и ржавеющей теперь техники, то прячась в тени штабелей трухлявых ящиков, то на короткое время, нужное, чтобы осмотреться и замерить фон, замирая у стопкой сложенных то тут то там по всей территории части бетонных плит. Единственное, чего опасался, — напороться на патруль. Именно для этой цели и взял с собой ВСС — ножом или даже саперной лопаткой с несколькими человеками по-тихому не управишься, обязательно кто-нибудь шумнет. Винтовка — дело другое. Раз — и все, ваших нет, остались наши. С близкого расстояния можно прямо по корпусу садить. Пуля тяжелая, скорость дозвуковая — редкий броник держит.

Так, двигаясь то перебежками, то ползком, он вышел наконец-то куда планировал — к ангарам. Проскочить их действительно было трудновато — громадные железные конструкции возвышались метров на двадцать. Если б не ночь, тогда б и плутать не пришлось, наверняка издали заметны. Значит — стоянки и штаб где-то близко. Это обнадеживало. Время осталось — два часа, а ведь надо еще караван найти, осмотреть и назад вернуться.

Двигаясь ползком и постоянно озираясь по сторонам, Данил миновал ангары. Остановился у крайнего, прижался спиной к металлической ребристой стенке — дозиметр при этом заверещал как проклятый — и выглянул из-за угла. Вот она, цель! Вон штаб, угол отсюда виден, перед ним темнеет большое, заросшее всякой дрянью пространство — это плац. А здания по краям — казармы. Нашел-таки! Дернулся было на радостях к крайней казарме, да тут же рухнул на землю, вновь откатываясь к ангару, — из-за угла казармы, прямиком в его сторону, вывернули три темных силуэта. Патруль! М-мать! Один из патрульных светил перед собой фонарем.

Данил шустренько попятился назад, уперся в металл ангара, лег, пытаясь слиться с землей. Лихорадочно нащупал кнопку, вырубая заоравший вновь дозиметр. «Да в курсе, что фонит! Заткнись! — Глянул исподлобья. — Ни хрена себе, войсковые жируют! Батарейки к фонарям у караванщиков покупают! Тут раз в три месяца купишь пальчиковую для дозиметра — и хорош! А оне с фонаря-я-ями… Одна батареечка стоит три рожка „пятерки“, да еще не известно, сколько проработает!.. Ротшильды, мля! Это у них-то патроны на складах заканчиваются? Ну, Плюшкин, ну, сказочник!»

Патруль, между тем, двигался в сторону ангара, возле которого залег диверсант. Данил потел. Вот ведь попадос! Убивать нельзя, Родионыч велел без шума и пыли. И двинуться нельзя, даже за угол не завернуть — сразу заметят…

«Я — куча мусора. Я — куча мусора… — в отчаянии он даже начал гипнотизировать приближающиеся силуэты. — Лежу тут давно, воняю… Ну на хрена вам, ребята, всякое дерьмо? В мою сторону даже смотреть противно, идите себе мимо. Вляпаетесь еще…»

Помог, конечно, не гипноз. Данил в своей накидке и впрямь очень здорово смахивал на бесформенную кучу дряни, которая в изобилии валялась вокруг. Патрульные, вполголоса разговаривая, прошли — даже ухом ни один не повел, хотя диверсанту казалось, что стук его сердца слышно сейчас даже в бомбоубежище войсковых.

«Фу-у-ух… Твою дивизию… Теперь быстренько!» Данил вскочил за спинами уже отошедшего порядочно патруля, пригнувшись, рванул к казарме. Добежал, впечатался всей широченной площадью спины в стену, сполз вниз, заглянул за угол, держа наготове «винторез». Чисто. Прикинул: через заросший плац идти не стоит — там всякой дряни полно, даже одуваны есть. А с самого края, у входа в штаб, куст сирени растет. Видел, когда был здесь в последний раз год назад. Кустик с тех пор наверняка еще больше разросся. С сиренью шутки плохи. Заденешь листья, газ выделит — и общий привет. Значит, пойдем вдоль казармы за патрулем — так шансов меньше на следующий нарваться.

Сказано — сделано. Мотающееся из стороны в сторону пятно света виднелось уже в порядочном отдалении. Данил огляделся, выискивая опасность, — и крадучись, короткими перебежками, рванул краем ангаров вслед. Пробежал мимо казармы, штаба — и вот она стоянка, добро пожаловать!

Да только никаких машин на стоянке не было…

«Ах ты, твою ж мать! — встав как вкопанный, он чуть не взвыл с досады. — Вот бляха-муха! Полчасти на пузе впустую прополз! Куда эти машины долбанные загнали, где искать-то теперь? Да и времени нет уже, утро скоро!.. Чё делать, чё делать… — мозг лихорадочно заработал. — Так. Во-первых — спокойно! Во-вторых — ну-ка дергай отсюда, хватит стоять как цапель посреди болота! — Укрылся между ангарами, огляделся. Тишина. Рассвет потихоньку подползает — небо на востоке светлеет уже. — И какие варианты?.. Думай, башка, думай! — коротко задышал, стараясь успокоиться. — Как там полковник-то сказал? Никого не убивать без нужды, не засветиться? Есть, товарищ полковник, вашу мать! Ключевое слово — „без нужды“! Нужда есть и времени в обрез! Так что, вероятно, будем убивать, но не светиться. И по возможности — уберем за собой». Данил потихоньку успокоился — план выкристаллизовывался. Патруль трогать не надо, это шум ненужный, а вот с охраной на вышке побеседовать можно.

Только сначала средство убеждения раздобыть.

Вчера Пашке повезло. Караулы назначали — молился, чтоб выпало на вышке дежурить, а не по территории в патруле ползать. Самое ненавистное дежурство — бродишь по темноте всю ночь, километров двадцать намотаешь, а ноги-то не казенные. Хоть и молодой совсем, на днях только пятнашка исполнилась, — а все равно задолбаешься. После дежурства ноги от щиколоток до паха гудят — жуть! Совсем другое — на вышечке. Самое милое дело! Сидишь себе на высоте, через бортики по сторонам поглядываешь, пулеметом туда-сюда вертишь. Когда ракету пустишь, типа, подозрительное что-то показалось, когда псин подразнишь. Эх и злобные твари, мутанты. Киданешь тряпье какое — в клочки раздерут. Это даже поощрялось — типа, выработка у псин высокой злобности и агрессивности. Пашка приноровился веревку к палке привязывать, старыми штанами обматывать и вниз кидать. Псины прыгают, а он вверх дергает. Они достать не могут, бесятся, аж пена в стороны клочьями из пасти. Веселуха!

Вот вчера весь день икру и метал — куда назначат. И на тебе, на вечернем построении, когда наряды раздавали, — вышка! Да не просто вышка — а на восточной стороне вышка, у кладбища, на самом интересном месте! Тут, бывает, и мутанты бродят! Вон, когда Кулек в позапрошлый раз дежурил, куропат на них попер. Приняли того куропата в три пулемета, куда только пушок полетел! Эх и завидовал тогда Пашка… Ну да ничего, сегодня будет чем ответить, обделается Кулек от зависти. Еще бы — миксера ночью завалили! Что там куропат… Начинил на расстоянии тушу свинцом — и все. А вот ты миксера сделай, когда в глазах двоится и пляшет все! Небось, потруднее будет!

Дежурил, дежурил — ну а под утро задремал. И снился сон, будто бы рассказывает он другу Кольке, как пятерых миксеров завалил, а тот только слюни от зависти пускает… Потому и проморгал момент, очнулся, только когда вышка затряслась, — разводящий по лестнице аж бегом поднимался. Чё, тревога?! Вскочил заполошно с патронного ящика, все еще в сонной одури, вытягиваясь по стойке «смирно» — доложить, — и… успел только уловить, как в дверной проем ворвалась какая-то бесформенная куча. Потом мелькнуло что-то темное, посыпались искры из глаз, и — темнота…

Скорчившись под давешним полусгнившим грузовиком, Данил настороженно осматривал протянувшуюся вдоль забора из колючки полосу чистой земли. До вышки метров тридцать, и скрытно преодолеть их никак не возможно. Да и посветлело уже изрядно. Тихо вокруг… Собачек вроде как тоже не наблюдается, после миксера не скоро сюда вернутся… Что ж, деваться некуда. Риск — дело благородное.

Вытащил лопатку, приподнялся, упираясь на руки, огляделся еще раз вправо-влево — и рванул с низкого старта по направлению к той самой вышке, под которой ночью прыгал. Два удара сердца — и он у лестницы. Тормозить некогда, одна надежда, что часовой сразу палить не начнет, сначала посмотрит, кто это поднимается так резво. Взлетел на верхнюю площадку, сунулся в проем — а навстречу с ящика фигура в ОЗК подскакивает, во фрунт[24] вытягивается… Вот дисциплинка! Ни тебе — «стой, стрелять буду», ни — «разводящий ко мне, остальные на месте»…[25] Данил от дверного проема, не снижая скорости, прыгнул вперед и, сбив горе-караульщика с ног, рухнул сверху прямо на него. Выхватил из чехла на левом предплечье нож, намереваясь продолжать, — однако караульный безвольной соплей лежал на деревянном настиле вышки, даже и не намереваясь сопротивляться. Данил выглянул из-за бортов, огляделся. Вроде тихо, никто его броска не заметил. От грузовичка до вышки метров тридцать, а поди ж ты… Хромает у войсковых дисциплинка-то, на обе ноги хромает… Спят, что ли? Он приподнял противогаз, поглядеть, кому чуть голову не снес. Знакомый парнишка. Как его?.. Пашка вроде… Дрых, поди, как сурок. Хотя чего еще от пацана ожидать? Раздолбай. Как такого только в караул пустили. Сталкер наклонился над лежащим, еще раз проверяя пульс, — жив. А он-то уж было испугался, что насмерть. Ударил-то локтем, да на скорости, да после еще на него же и завалился, чтоб падение ускорить. Думал, бугай здоровый какой, перестраховывался, а тут этот…

«Ладно, хватит разлеживаться. Не дома чай, в кроватке… Просыпаемся!»

Данил похлопал лежащего по щекам, высосал немного воды из шланга гидратора, оттянул край противогаза, плеснул под резину. Пацан вздрогнул, заворочался вяло, попытался встать. Сталкер придавил горе-караульщика своим весом, прижал к горлу нож. Парнишка застыл.

— Слышь, охрана, тебя чё, не учили, что много спать — вредно? — прошипел Данил ему на ухо. — Заспишь вот так, а тут выродок подкрадется — и хвать за жопу! Как без филея дальше жить?

Караульщик попытался шевельнуться, но Данил посильнее даванул, задирая лезвием резину противогаза.

— Тихо, тихо… Ты смирно лежи, не шевелись. Шевелиться раньше надо было. Я тебе — вопрос, ты мне — ответ. Тогда полюбовно разойдемся. Как тебе вариант?

Из-под противогаза гукнуло.

— Не понял…

— Да пошёв ты… — гукнуло явственнее с польским акцентом — пары зубов парень в результате удара, похоже, все же лишился.

— Ага. Типа, герои мы. А если я тебя сейчас резать начну? Я ведь долго могу резать. И больно… А могу и собачкам тебя скинуть. Как такой вариант?

Противогаз хранил гордое молчание, хотя хозяина начала бить крупная дрожь и что-то залязгало. Зубы, что ли?

«Хе. Сталкер, мля… С мальчонкой справился…»

— Мне и надо-то всего ничего. Никаких стратегических сведений. Про караван только узнать. Пришел караван-то?

Пацан завозился, кивнул.

— Вот, молодец! — Данил ободряюще погладил резину по макушке. — А привез-то чего?

Противогаз опять молчал. Данил делано вздохнул.

— Ох, огорчаешь ты меня, охрана… Все-таки скину я тебя собачкам… А лучше знаешь что? Нет, собакам, пожалуй, не отдам, — он уселся на груди пацана, придавливая ногами его руки к деревянному полу вышки. — Тут вот поинтереснее средство убеждения имеется…

Расстегнул ремешок и аккуратно — очень аккуратно, за стебель парашютика, — вытащил из темноты подсумка семечку одувана. Парнишка всхлипнул, захрипел, завозился, забил ногами по полу.

— Вижу, знакомо, — Данил, как маятником, покачал семечку за стебель. — Ты знаешь, дед мой, когда жив еще был, рассказывал, что до Начала это вполне такие безобидные растеньица были. Максимум сантиметров тридцать — сорок в высоту. Да вот вишь ты, что радиация-то сделала? Под два метра вымахали. А уж тяга к выживанию какая…

Горе-охранник продолжал извиваться и хрипеть, пытаясь скинуть Данила. Да куда там, разве выберешься из-под эдакого бугая?

— Так я это к чему… — продолжал задушевно рассуждать Данил. — В курсе ты, что с тобой будет, если я сейчас, при свете, семечку эту на тебя положу? В курсе, вижу… Ничё, я тебе красочнее распишу, чтоб ты прочувствовал. Сначала ничего не случится. Но ты не надейся. Потому как мало-мало погодя из этих вот усиков — видишь усики? — корешки ма-а-ахонькие такие полезут… Я тут на тебе посижу минут пять, а за это время эти корешочки в тебя сантиметров на пятнадцать прорастут. Прямо в кишочки твои. Гы, прикинь, рифма: корешочки — в кишочки… — Данил идиотски гыгыкнул, разыгрывая наиболее уместную в данной ситуации роль эдакого безбашенного пофигиста-беспредельщика. — Или в легкие. Нет, пожалуй в кишочки, так больнее. А потом я тебя отпущу. И сколько, думаешь, ты с этой хернёй в организме проживешь? А они ведь на этом не остановятся. Расти медленнее станут, но тебе от того легче не будет. Можешь сразу брать свой пулемет и пальцем ноги на спуск нажимать. А дуло — к голове, ага. Догадливый… Потому как жить тебе останется с месяц, и с каждым днем все херовее… А больно-то как, я тебе доложу… Я знаю, как это бывает. Видел. Ну?!

— И-и-и-и-и… — пацан уже даже не хрипел, а тоскливо тянул на одной ноте. — Ни… Ни… Я все… я все… Кха, кха, кха, — поперхнулся, закашлялся.

— Вот видишь, какой молодец, — Данил одобрительно похлопал противогаз по щеке, отвел качающуюся семечку одувана в сторону. — Ну давай, бухти. Откуда караван пришел, когда, что привез, зачем? Сколько машин, сколько сопровождения, где сейчас стоят?

— Откуда и зачем не зна-а-аю, дяденька-а-а-а… — тихонько завыл воин, давясь соплями. — Пришел позавчера-а-а-а… Стоит на стоя-я-я-янке… Дальне-е-е-й…

— А чё туда-то загнали?

— Овчаренко приказа-а-а-ал… Машин много, только там поместились…

— Понял. Да ты не вой, не вой. Скажешь что надо — отпущу, сдался ты мне… Твои тоже не узнают, не ссы. Сколько машин?

— Семь «Уралов» с кунгами, три «шишарика»[26] тентованых, «коробочка» восемьдесят вторая,[27] — парень начал успокаиваться, и разбирать вой из-под резины стало легче. — «Камаз» с цистерной. Еще одна фура, «Урал». В ней шесть «квадриков».[28] И «Ти-и-игр»…

— Хрена се! — Данил присвистнул. — «Тигр» даже?! Какой?

— КШМ вроде… Я не разбираюсь…

— Не разбирается он… На крыше сколько люков?

— Один… И пулемет торчит…

— Ноль четырнадцатый, значит…[29] Армейский вариант… — Данил задумался. — Хрена се, гости у вас! Че привезли?

— Не знаю… — пацан всхлипнул, но было видно, что он постепенно успокаивается. — Народу понаехало — человек пятьдесят, не знали, куда разместить. В цистерне, точно знаю, — соляра, при мне машины заправляли. В кунгах народ ехал, а вот что в «шишариках» везли — мне не доложили. Патроны, скорей всего, — ящики такие же, как у нас на складах.

— Не факт, не факт… А товар какой? Не патроны же, у вас их жопой жуй.

— Так нету торгашей. Одни вояки приехали. Все в полном боевом. Из оружия больше натовских стволов, чем наших. Броники ненашенские мелькают. И в двухслойных демронах все как один.

— В двухслойных? — удивился Данил. — Серьезные ребята… Гонишь, наверное…

— Да не вру я! Торгаши в часть и не заезжают никогда, вон напротив ворот табором встают.

А вот это и впрямь была правда. Торговцы никогда не заезжали внутрь части. Опасались, понятное дело. Вставали на пятачке перед воротами, ставили машины в круг и торговали под защитой пулеметов. Так что здесь караульщик точно не соврал. Да и остальные сведения проверить не сложно. Легкий непринужденный шантажик — и готово…

Данил слез с пацана, уселся около дверного проема, уперся спиной в бортик.

— Все, подъем. Только руки на виду держи, а то я нервный по утрам.

Горе-охранник тоже встал, отполз в противоположный угол вышки, забился, поджав под себя ноги. Опять захлюпал — похоже, отходняк попер от пережитого стресса.

— Да ладно хлюпать-то, — Данил сунул нож в ножны, снял винтовку.

Пацан испуганно съежился, упулился на «винторез»… Ага, узнал… Раньше-то винтовка за спиной висела, видно ее не было, а в этой лохматой хламиде да в противогазе под капюшоном, разве человека разглядишь? «Винторез» — он приметный, Данил один только в округе с таким ходит, у которого на прикладе упор под щеку наставлен, да магазин на десять патронов. Прапор и Герман, у которых тоже имелись такие же машинки, предпочитали двадцатипатронные магазины от «ВАЛа».[30]

— Дядь Добрыня, ты, что ли? — в голосе парнишки слышалось робкое облегчение. Молодой, не понимает еще, что это еще хуже, когда соседу-то слил…

— Я, я. Да не ссы, сказал, не нужен ты мне.

— Да я чё… Я ничё… А ты… Да ты бы… — слова, похоже, закончились. — Да я ж не знал, что эт ты, думал, кто со стороны!

— С какой стороны-то?

— Да мало ли… А ты — вот так… — в голосе послышалась обида. — Больно, блин! Ты бы у Прапора спросил, разве б он не сказал?

Данил хмыкнул, поглядел на часы. Пора закругляться… Посмотрел на пацана так, что тот даже сквозь стекла противогазные смысл взгляда уловил. Проникся…

— Понимал бы чего, сопля… Короче, так. Если ты соврал чего или недосказал — твои об этом разговоре узнают, понял? И Прапор — первым. Че тогда будет тебе, понимаешь?

Парень сглотнул — шантажик удался. Буркнул угрюмо:

— Понимаю…

«Да, дружок, теперь все. Теперь обратного пути нет — или отвечай перед своими, раз накосорезил, или молчи в тряпку и дальше налево сливай. Отвечать — это надо смелость большую иметь, а смелость-то мы пока в себе и не воспитали, раздолбай мы пока. Так что, понял уже сам, не дурак, что вся жизнь твоя дальнейшая от тебя теперь не зависит. Ничего, наука будет. Дал разок слабину — и всю жизнь на крючке сиди, крысятничай. Мне-то твоя жизнь без надобности, а если другой кто зацепит — не слезешь…»

— Вот-вот. Так что если еще что есть сказать — милости просим.

Пацан молчал, сопел только.

— Ну, как знаешь. Лады, пойду я, пожалуй, пять доходит. А ты полежи, поспи. Ты ж у нас спать любишь… — Данил придвинулся к нему поближе, вешая «винторез» на грудь.

Знакомый, не знакомый — а меры принять надо. А то вот так уходить будешь, а у него героизм проснется. Саданет из пулемета — и клей ласты. Что жил — все зря…

Пацан слишком поздно понял, к чему это было сказано, про сон. Попытался загородиться — да куда там. Кулак сталкера жестко врезался в скулу, голова незадачливого охранника мотнулась назад, и он, обмякнув, сполз на пол. Данил выглянул из-за бортиков, огляделся. Тишина. Солнце уже поднялось над горизонтом, без минуты пять, Сашка вот-вот сигналку подорвет. Не упустить бы момент.

Сталкер перевалил через перильца, сполз, повис на руках, упираясь ногами в распорку между бревнами-основаниями. Только приготовился ждать — БА-БАХ! — со стороны заправки рвануло. Грохот, вспышка, дым — главный взрывник Убежища свою погонялку всегда оправдывал. Данил разжал руки, слегка толкаясь от распорки, сгруппировался в полете и мягко приземлился на землю. Ноги спружинили, перекат, нырок за ближайшую оградку. Затаился, осматриваясь, — тишина. Караульщики на вышках тоже наверняка затихарились, нарушителей в районе заправки высматривают. Ну и ладно, мешать не будем, уйдем тихо, по-английски, — Данил крутнулся на пузе и пополз через заросли кустарника прочь.

И настали для деда Михи дни, полные забот. На старости лет завести ребенка — тяжело… Хотя, собственно говоря, почему же на старости? Сорок семь лет — еще далеко не старик, а так… молодой дедушка. Он и не сомневался, что сможет из ребятенка настоящего мужика вырастить. Сила в руках есть, и до маразма еще далеко — а больше ничего и не нужно.

Соседи, понятное дело, не оставили. До людей к тому времени уже дошло, что сообща выживать получается успешней, чем поодиночке. Женщины наведывались, помогали. Нянчили, кормили, пеленали, задницу подтирали. Особенно матушка Галина, отца Кирилла жена, зачастила. Своего-то у них тогда еще не было, Санька только спустя два года родился, а детей она любила до беспамятства. Вот и помогала, как могла. Ну и, понятное дело, кому же и крестной становиться, как не ей? Так, в три месяца, у Даньки и появилась хоть и не родная — но все же мама.

Впервые то, что радиация все-таки затронула организм внука, дед Миха понял, когда Даньке исполнился год. Уже, казалось бы, — достаточно большой ребенок для того, чтобы лысенькая головенка покрылась пусть даже редкими волосиками, однако — нет. Кожа оставалась девственно чиста, ее покрывал лишь легкий белый пушок, и в душу деда Михи постепенно начал закрадываться страх. Ночами он — не то чтобы атеист, но почти не верящий в Бога — молился. Пусть — лысый. Разве это так страшно? Вовсе нет — больше на расческах, на стрижках сэкономит, да и голова всегда будет в чистоте. А ну как дальше пойдет? Вдруг со временем обнаружится, что у ребенка слабоумие? Или рак? Порок сердца, почечная недостаточность — да мало ли чего?! Однако Данька рос, а дальше лысой головы дело не шло. И дед постепенно начал успокаиваться…

Бутузик рос непоседой. В четыре месяца первый зуб, в год самостоятельно пошел, в полтора осознанно заговорил — в своем развитии он постоянно опережал сверстников. Дед порой и уследить не успевал. Отвлечется, бывало, на пару минут, перестанет глазом косить, глядишь — внучек за дверь — и чешет по коридору! Ноги не слушаются, заплетаются, пыхтит, падает… но встает — и дальше чесать. Правда, если вдруг пол в лоб ударяет — тогда, конечно, в рев. Принесет его дед Миха обратно. Только сопли вытрет, успокоит — а бутуз опять уже куда-то навострился, так на дверь глазенками и стреляет. Словом, если забыть о недавнем горе, в быту и семейной жизни все постепенно налаживалось.

Больше всего Данька любил вечера. Попозже, как до двух лет подрос, стал дед Миха работе больше времени уделять, на маму Галю внука оставлял — у нее к тому времени уже свой появился, от общественных работ освободили. Вот и сидела с обоими. То одного понянчит, покормит, то второму сопли вытрет, колготки поправит (да, тогда еще у Даньки были колготки, это потом уже, когда все колготочное хозяйство пришло в негодность, даже двухлетних пацанят в перешитые из военной формы пятнистые штанишки и курточки начали одевать). Тяжеловато, да куда ж деваться? Весь день Данька с крестной, а как вечер — так деда ждет.

Дед приходил поздно, в районе девяти. Время было тревожное, мутное — рыли штрек до нефтебазы, народ нервничал, боялся, что раньше, чем докопаются, закончится топливо, а вместе с ним — и воздух, поэтому все мужское население было занято на этих работах. Нужно было тянуть свет, да не времянку, а нормальное постоянное освещение. Вот дед Миха этим и занимался. Он приходил — и матушка Галина усаживала всех за стол. И его, и Даньку, и отца Кирилла. Ставила железные миски с дымящейся кашей, а сама садилась поодаль, кормить пищащего крошечного Саньку. Дед Миха с отцом Кириллом ели, неспешно беседуя о том о сем, то и дело вытирая бороды, а Данька слушал. И то, что он вот так запросто, за одним столом сидит со взрослым и уже одним своим молчаливым присутствием участвует в серьезном, солидном разговоре, наполняло пацаненка чувством собственного достоинства. Потом Данька получал от матушки Галины небольшой, литра на два, бидончик и бежал в насосный отсек к огромному титану, за кипятком — после ужина всегда долго, обстоятельно, часов до одиннадцати, пили чай из железных кружек. Прихлебывая, причмокивая, издавая все положенные в этом случае звуки. Иногда с сахаром, иногда с конфетами. Зависело от того, что выдавали утром на продскладе. С сахаром Данька чаевничать не очень любил, другое дело — с конфетой! «Мишка на севере» или, еще лучше, — «Птичье молоко». Сначала он осторожно обкусывал с конфеты шоколад, мгновенно тающий в горячем от кипятка рту, а потом, под конец стакана, зажмурившись, съедал белое или желтое желе.

После ужина, ставшего уже традицией, дед Миха забирал внука и, попрощавшись и обязательно пожелав доброй ночи, шел в свой отсек. Благо, не далеко было, на одном уровне жили. Дома он брал внука и заваливался на кровать. И начиналась вторая часть культурной вечерней программы — дед рассказывал обязательную сказку. Он их много знал — про Змея Горыныча, про Кощея, про Щуку… а когда заканчивались — либо заново начинал, либо свои выдумывал. Иногда — правда, довольно редко — рассказывал какую-нибудь поучительную историю из жизни. Конечно, старался подбирать историю со смыслом, понятным малолетке, но всегда — и в конце сказок, и в конце жизненных историй — следовала «мораль». Мораль, обычно, была простой: «добро побеждает зло», «не плюй в колодец — пригодится воды напиться», «живи и жить давай другим», «если есть возможность сделать добро — сделай». Иногда дед озвучивал ее сам, но чаще — требовал от внука, приучая его думать и доискиваться правды самостоятельно.

Наверное, именно в такие тихие, спокойные, уютные вечера Данька начинал сознательно ценить то, что его окружало. Маленький, тесноватый отсек с низким потолком, откидными полками, бетоном стен, окрашенным блеклой синей краской, металлическим рубчатым полом и толстой стальной дверью со штурвалом — таким был его родной дом. Дородная, красивая женщина с певучим голосом и добрыми глазами — это крестная. Высокий жилистый мужчина в черной рясе, с бородой, лежащей на груди, и строгим взглядом — отец Кирилл. Сверток, иногда орущий взахлеб, иногда причмокивающий и гукающий, — Санька. Крепкий, коренастый, с бородой, в которой уже начали пробиваться седые волоски, в тяжелых ботинках, армейской кепке и поблекшем от многочисленных стирок пятнистом комке — дед. И плотненький, лысенький, щекастенький, частенько насупленный пацаненок — сам Данька. Ценил — и боялся. Уже тогда он начинал понимать, как хрупок окружающий его мир и как легко его разрушить. Боялся, как, наверное, боится каждый ребенок.

Страхи были глупыми, детскими, но они были, и самый большой — страх смерти. Он, потерявший в несознательном возрасте отца и мать, боялся потерять теперь и остальных, всех тех, кто был ему так дорог. То деда электричеством убивает, то взрывается титан, когда матушка Галина набирает из него воды, то маленький Санька, захлебнувшийся смесью из бутылочки, — эти и подобные им сцены постоянно мелькали в его детском умишке. Но больше всего он боялся — боялся и ненавидел лютой ненавистью — изгнанного Паука.

Историю эту — как и то, почему у него нет отца и матери, — дед рассказал Даньке в пять лет. В тот вечер обычного ужина почему-то не получилось, да и дед с работы пришел пораньше — и Данька вцепился в него, как клещ. Дед Миха, понимавший, что рано или поздно такой вопрос задает любой ребенок, растущий без родителей, решил, что лучше рассказать сразу, не темнить и не обманывать. Пусть лучше парень узнает от него, чем от кого-то другого. К тому же, детская психика гораздо пластичней взрослой, и дед Миха, рассказывая, надеялся, что Данька, как бы серьезно он ни переживал, восстановится. Он и восстановился, но восстановление это заняло долгих десять лет. А пока — он боялся. Паук не раз приходил к нему во сне и, поглумившись, поиздевавшись над жителями Убежища, снова и снова затыкал воздуховоды вентиляционных шахт. Снова и снова Данька, всегда остававшийся единственным выжившим, бродил по сумрачным коридорам, переходам и залам жилища — а вокруг в самых разнообразных позах лежали тела… Дед, мама Галя, Санька, отец Кирилл — все, кто был ему так дорог, застыли вокруг без движения с синюшными от удушья лицами. А Паук, выныривающий временами из окружающей тьмы, безмолвно проплывал мимо него, мерзостно ухмыляясь и сжимая в руках человеческую ногу со следами зубов на ней.

Взрослея, Данил сумел постепенно избавиться от дикого страха. Вместе с ним ушли и кошмары. Но ненависть — ненависть осталась… Как-то, в более старшем возрасте, он слышал от деда, что месть — это блюдо, которое пробуют холодным, и, признаться, не понимал его. Его ненависть не могла остыть. Она лежала где-то на самом дне его души, подернутая серым пеплом, — и тлела. Казалось бы — глупо испытывать это чувство к погибшему еще до его рождения человеку, пусть даже он и был полным отморозком и сволочью. Его уже нет, отец уже отомщен, но Данилу этого было мало. Он хотел свершить правосудие сам.

Данька рано обрел самостоятельность. Ходить в детсад, которым после смерти Светы руководила Наталья Валентиновна, первая жена Родионыча, он категорически отказался — не хочу и все тут, — и дед, души не чаявший в единственном внуке, настаивать не стал. Он уже не боялся оставлять пацаненка одного — шестой год человеку. Вполне самостоятельный, разумный мужичок, хоть и шкодник. Даже матушка Галина, с недавнего времени начавшая выходить на работу, стала оставлять своего трехлетку на Даньку — Санька, следуя примеру старшего товарища, тоже начинал закатывать скандалы, едва слышал слово «садик».

В такие дни друзья — если их не привлекали на какие-то посильные детям общественные работы — просыпались вместе, в одной кровати. Валялись долго, до обеда. Болтали, играли, дрались тощими ватными подушками. Потом, быстро проглотив довольно скудный завтрак, отправлялись гулять.

Гуляли в зависимости от настроения. Если настроение было энергичным — шли к полковнику, к Робинзону, в аккумуляторную к деду, либо просто бродили по Убежищу, заглядывая во все его уголки и мешая суетливо бегающим по коридорам взрослым. Если же оно было задумчивым — бывало и такое, — то друзья отправлялись к Пиву.

Пиво держал «Тавэрну».

«Тавэрна» располагалась на третьем уровне, недалеко от Зала Совета. Почему хозяин назвал этот хоть и немаленький, но грязноватый и полутемный отсек именно так — никто не знал. Этому месту больше подошло бы название «Шарашка» или «Забегаловка». «Закусочная» на худой конец — хотя закусывать там было особо и нечем. Тем не менее, какая ни есть, а «Тавэрна» служила местом ежевечерних сборов мужского населения Убежища — за жизнь поговорить, плазму посмотреть, пропустить рюмашку-другую разбавленного…

Выдавать спирт распорядился полковник лично. Норма была — пятьдесят граммов в неделю на одного взрослого человека. Не больно-то напьешься. Однако, неизвестно, как так получилось, — сам Пиво говорил, что протащил, — но он оказался в убежище с двумя пятидесятилитровыми канистрами того же медицинского спирта. Глядя на этого здоровенного красномордого пузана, и впрямь поверишь в то, что он способен был именно что «протащить» эти канистры через толчею и свалку Того дня. Эти-то канистры и составили основы его нынешнего благосостояния. Решив, что дело это выгодное, Пиво, оглядевшись немного, открыл свою забегаловку. Выпросил у полковника отсек, доказав при этом каким-то образом, что дело он задумал нужное и общественно полезное, натащил туда стульев со всего бомбоубежища, сколотил столики… Припер бочки и сделал стойку бармена… А в задней комнате соорудил самогонный аппарат собственной конструкции, дававший после перегона продукцию неплохой очистки и высокого градуса. Практически спирт. И теперь Пиво — барыга! — приторговывал ко всеобщему удовольствию этим спиртяшком, разбавленным один к четырем, либо один к двум. Дороговато, конечно… Одну пятидесятиграммовую рюмашку он — в зависимости от градуса — сначала отдавал за одну банку тушенки, а впоследствии за несколько патронов «пятеры» или «семеры». И охотники находились.

Пиво привлекал пацанов своей задумчивостью и философским отношением к жизни. Как утверждал он сам — он был фаталист. Данька сначала путал с «филателистом» — значение этого слова как-то объяснил ему дед — и все искал, но не находил, где же Пиво прячет коробки с марками…

Фаталист Пиво любил потолковать о жизни. По утрам, когда клиентов в «Тавэрне» почти не было и, как он выражался, «бизнес простаивал», Пиво сидел за барной стойкой, сооруженной из больших железных бочек, и рассуждал.

— Вот ты сам подумай, — почему-то в единственном числе обращался он к сидящим напротив друзьям. — Ну как человек может быть творцом собственной судьбы, если от его копошений вообще ничего не зависит? От него не зависит ни то, что произойдет через месяц, ни то, что случится завтра, или даже то, что может произойти в следующий конкретный момент. В лучшем случае, человек может размышлять об этих вещах, радоваться им или огорчаться, раскаиваться, либо делать выводы из тех событий, что уже произошли. То, что реально произошло, человек должен просто принимать, как данное. Тут и за примером ходить недалеко, мне достаточно Тот день вспомнить. Я ж тогда к брательнику в деревню ехал — спиртяшки накануне надыбал малость, отметить захотелось. Отлил немного — и рванул. А в результате здесь оказался. И вот скажи ты мне — ну кто это за меня решил, кто так определил, что брательник мой наверху навсегда остался, а я вот тута с тобой сижу и разговариваю?..

Пацаны молчали, хлопая глазенками. Впрочем, отвечать и не требовалось — Пиво, похоже, вел извечный разговор с самим собой.

— Вот стою я тут, клиента жду. Так ведь от меня-то не зависит: придет клиент, не придет клиент… Опять же, энто кем-то предопределено, когда вот в энту дверь первый человек войдет и стопарь закажет. А кем предопределено? Кто он — Бог, дьявол или другой какой дух? Он — действительно всезнающий и всемогущий, и потому, вероятно, он уже устроил, что все произойдет именно так, как всё произойдет, и тебе или мне, или еще кому-то, не остается ничего, что можно было бы с этим поделать…

Туманно и длинно рассуждая о жизни, Пиво иногда нацеживал себе из трехлитрового железного бидона, стоящего под барной стойкой, «мерзавчик» и, резко выдохнув, элегантным движением, оттопырив мизинец, опрокидывал его в рот. Блаженно крякал, занюхивал кулаком и обязательно присовокуплял, что борется с радиацией.

— Я не пью, я — лечусь, — назидательным тоном говорил он пацанам, смотревшим с раскрытыми от любопытства ртами на его постепенно багровеющее лицо. — Вывожу радионуклиды. Вам еще нельзя, росточком не вышли, но как подрастете хотя бы до тринадцати — милости прошу.

Впоследствии, именно в тринадцать, Данил, любопытства ради, пробовал это лекарство. Нашел его отвратительным и на вкус, и на запах, и на последовавшие вслед за дегустацией ощущения. К тому же, спросив как-то у Айболита, правда ли то, что спирт выводит радионуклиды, выслушал длиннейшую лекцию о том, что на самом деле творит с организмом любой алкоголь и спирт в частности. Больше к этой дряни он не прикасался.

Чуть повзрослев и узнав, что фатализм — это вера в предопределённость бытия, в фатум, в неизбежность событий, которые уже запечатлены наперёд, и поразмышляв над этим, Данил начал склоняться к тому, что Пиво абсолютно не прав.

Это был целый философский вопрос. Почему, собственно говоря, он должен принимать то, что дает ему судьба, и верить в то, что все предопределено? Следуя этой теории, получалось, что можно просто сложить лапки и плыть по течению, отстраненно наблюдая за проносящимися мимо берегами. Авось вынесет куда. Можно было не бороться, а просто склониться на милость победителя. Можно никуда не стремиться — зачем, если течение жизни само отнесет и бережно положит либо на вершину, либо пренебрежительно швырнет к подножию? Такая растительная жизнь претила Данилу. Ему по духу был ближе лозунг партии эсеров, о которой он вычитал в каком-то журнале из библиотеки: «В борьбе обретешь ты право свое». Вот это — жизнь настоящего мужчины, настоящего воина! Сам того не зная, Пиво со своими «растительными» рассуждениями выступил в роли ступеньки, которая дала Данилу толчок для поисков своей собственной позиции в жизни.

Обычно пацаны сидели у Пива до обеда. Им нравилось тут все: и таинственная полутьма отсека, и поблескивающие в тусклом свете разнообразной формы бутылки в шкафчиках за барной стойкой с содержимым, различавшимся только крепостью, и загадочный блеск металлических бочек барной стойки, и сам Пиво, его зачастую непонятные рассуждения, или страшноватый, гулкий какой-то смех, такой, что они невольно засматривались на него в каком-то оцепенении… Однако к обеду, когда у Пива от «простоя бизнеса» портилось настроение и рассуждения становились вовсе уж не фаталистичными, друзья уходили. К этому времени их задумчивый настрой тоже испарялся, и они шли к деду в аккумуляторную. Впрочем — ненадолго. Задумчивый настрой всегда сменялся каким-то бурным весельем, от которого окружающие предметы нередко несли немалый урон. Едва только веселье начинало неудержимо рваться наружу, дед красноречивым жестом открывал дверь, и пацаны отправлялись восвояси. Маршрут менялся редко. После аккумуляторной — к Робинзону. Заходить в дизельную всегда было немного страшновато из-за шума работающих агрегатов, но пацаны, каждый раз постояв перед дверью минут пять, все-таки решались. Чумазый весельчак Робинзон поил ребят чаем с прибаутками вприкуску, давал каждому по конфете и закрывал за ними дверь. После дизельной наступал черед медотсека. Айболит, если бывал свободен, мог рассказать историю — веселую, грустную или поучительную, в зависимости от настроения — или случай из врачебной практики. После рассказа обязательно следовало угощение — ребята получали по пять желтеньких кругленьких витаминок и две красненькие — и, засунув их в рот, тщательно рассасывали. Айболит всегда пристально следил, чтобы витаминки съедались полностью — сердцевина у них была горькой, и пацаны, ссосав верхние сладкие слои, норовили ее выплюнуть. Внимательно проверив рты подопечных, Айболит командовал «налево — кругом!», и ребята отправлялись путешествовать дальше. После этого обычно следовал визит к полковнику — но это если время позволяло. В пять обычно возвращалась домой матушка Галина и в обмен на предоставленную самостоятельность требовала, чтоб к ее приходу ребята были за столом. На этом дневные блуждания по Убежищу заканчивались, но пацаны не унывали — завтра ждал новый день.

В те годы Убежище казалось им огромным миром, который можно было исследовать до бесконечности. Именно этим они и занимались до тех пор, пока Даньке не исполнилось шесть. На шестом году жизни этот веселый и бездельный образ жизни резко изменился. Так хорошо проводить время теперь случалось не часто — Даньку с Санькой заполучила школа.

Преподавателей было трое. Наталья Петровна — учительница географии и истории, Ирина Анатольевна — русский и английский языки, литература, и Татьяна Васильевна — физика и математика. Все — старые, опытные учителя, настоящие мастера своего дела. Обучение шло практически на пальцах — никаких учебников, пособий, справочников в Тот день никто с собой не захватил. Знали бы — набрали полные сумки. А так, что раскопали в библиотеке Убежища — невесть как попавшую туда «Географию» за седьмой-восьмой классы и истрепанный учебник физики за девятый — тем и обходились. Благо, каждая из преподавательниц была профессионалом в своем деле и материал помнила на «пять».

В Данькиной группе было еще несколько человек от шести до восьми лет: Славка, Илюха, Пашка, Тарас — и Санька. Младший не захотел расставаться со старшим товарищем и по этому поводу закатил дома такой грандиозный скандалище, что отец на следующее утро лично собрал сына и отвел его, хвостика, в школу вместе с Данькой. Так для Саньки — как для Филиппка из детского рассказика — образование и началось. На два года раньше, чем у любого другого ребенка. В четыре года он, высунув от усердия язык, так же прилежно, как и Данил, выписывал в тетради загогулинки, черточки-точки-крючочки, в пять научился читать по складам и решил свой первый пример, в шесть — выучил первое стихотворение.

Учиться было хоть и интересно, но трудновато. Оно и понятно — группа маленькая, внимание учителя не разбегается на двадцать пять — тридцать человек, как в обычном классе, а сосредоточено всего на шести-семи учениках. Потому домашнее задание приходилось учить от и до, и каждый урок обязательно опрашивались все ученики. К тому же урок шел до упора, а не строго отмеренное время. Эффект от такого обучения, понятное дело, был не в пример лучше. К тому же, учителя не старались следовать школьной программе. Работали так, как считали нужным, и материал подавали так, чтобы ребятам было интересно, а уроки не превращались в ежедневные мучения. Понятно ведь, что если материал интересен, то усваивается он полнее, чем во время скучного, нудного урока.

Каждый преподаватель старался привнести в процесс обучения что-то свое. К примеру, Татьяна Васильевна — старенькая, доброжелательная, немного уставшая от жизни женщина — с самого начала заинтересовала ребят, сказав, что физика — это наука об окружающем мире, о процессах и явлениях, окружающих людей в повседневной жизни. Кому ж не интересно узнать о том, что происходит вокруг? А Наталья Петровна — добрая и мягкая женщина, вечный оптимист — частенько, изложив географические сведения о той или иной стране — положение на карте, протяженность, климат и так далее, — переходила к событиям, которые происходили в стране за всю историю ее существования. Это называлось у нее «комплексным методом». А под конец урока обязательно рассказывала интересную историю. Ребята долгое время думали, что она много путешествовала, настолько живо и интересно звучали эти истории. Казалось, рассказчик был свидетелем тех событий, о которых он повествует. И только спустя долгое время, уже после окончания школы, Данил узнал — пожилая учительница не выезжала не то что из страны, а даже и за пределы области. А все интересные рассказы почерпнуты ею из книг, которых она за свою жизнь, по ее собственным словам, прочитала невероятное количество.

Ирина Анатольевна, напротив, была строгим и, пожалуй, даже суровым преподавателем. У нее на уроках, в отличие от веселых уроков истории-географии, всегда стояла оглушительная тишина. И не потому, что она этого требовала, вовсе нет. Мертвая тишина объяснялась просто — Ирина Анатольевна читала. Именно от нее Данил впервые услышал рассказы Джека Лондона о Севере. О людях, тяжким трудом добывавших средства к существованию, о смертельных опасностях, о верной дружбе, о холодной северной романтике… Данька — а с ним и Санька — был поражен и загипнотизирован Лондоном. Они раскопали в библиотеке полное собрание сочинений этого писателя и прочли его все от корки до корки. Во сне им снились суровые заснеженные просторы, реки и озера, спящие в крепких оковах льда, упряжки собак, несущих по глади рек доверху нагруженные нарты и людей в меховых одеждах с шестами в руках, правящих ими. Словом — ребята заболели Севером.

— …так точно, товарищ полковник. В ходе проведенной операции был допрошен один из охранников. Он подтвердил, что два дня назад в часть действительно пришел караван. Состав: семь автомобилей «Урал» с кунгами, три тентованных автомобиля ГАЗ-66, восемьдесят второй бэтэр, «Камаз» с цистерной, еще один «Урал» — фура, несет шесть квадроциклов и ГАЗ-233014 «Тигр». Груз — патроны. По крайней мере, язык утверждал именно это. Кроме того, с караваном прибыло порядка пятидесяти бойцов в полном боевом.

Напарники сидели в отсеке Родионыча. Докладывал Данил, как старший группы, Сашка помалкивал, сидел в углу кабинета на мягком стуле. Знал из прошлого опыта, что Родионыч не терпит, когда два человека одновременно говорят, требует, чтоб во время доклада все было четко, по-военному.

Полковник даже домой зайти не дал, как в тамбурах комки свои получили, переоделись — так сразу по громкой связи и вызвал. Теперь сидел молча, слушал внимательно, не перебивал. Соображал что-то, чиркая карандашом по бумаге. Сопел только.

— Сам почему не осмотрел? — он отбросил карандаш, глянул на Данила. — А ну как брешет твой язык, извини за каламбур!?

— Не брешет, товарищ полковник, — усмехнулся Данил. — А сам — не успел просто. Точных координат дать вы не соизволили, пришлось искать. А за несколько часов темноты обшарить по-тихому территорию части невозможно.

— Нда… — Родионыч задумался. — Почему так уверен, что он правду сказал?

— Сергей Петрович, когда над вами болтается семечка одувана, которая вот-вот опустится вам на живот, — еще и не то скажете. Мать родную продадите.

— Хм… Верно говоришь… Ладно, бойцы-молодцы, благодарю за службу. Можете отдыхать пока. А у нас, похоже, самая работа только начинается… Постарайтесь до вечера выспаться. В девять — ко мне. Понадобитесь.

Из угла раздался протяжный звук — это печально вздохнул Сашка. Полковник повернулся к нему.

— А ты не вздыхай там, в уголку-то, не вздыхай! Сами думайте: за каким хреном Прапору бойцы понадобились? Уж не по нашу ли душу? Он на нефтебазу давно зубы точит, вдруг да решился пострелять? Войсковые человек шестьдесят — семьдесят выставят, да этих пятьдесят. Считать по максимуму — сто двадцать. Наших — сотня, да только дело-то в том, что Прапор всех разом на штурм пустить может, а мы только человек семьдесят в оборону выставим — ОЗК не хватает! Да еще огневая у них помощнее нашей будет. Сомнут — а там и остальных выковыряют, это уж не долго. Ну как, расхотелось вздыхать?

Перспектива и впрямь рисовалась не из лучших. Война?

Данил поднялся. Вслед за ним встал и Сашка.

— Так что, в ружьё, товарищ полковник?

— В ружьё.

Дрых Данил аж до девяти вечера, пока Иришка с Ольгой со смены не вернулись. Жены возвратились уставшие, да к тому же принесли очень неприятную новость: снова урезали паек. Уже в четвертый раз за все то время, пока существовали грибные фермы. Для успешного разведения грибов необходим был субстрат: солома, кукурузные стебли, древесная стружка, опилки, кора, подсолнечная лузга, отходы хлопка и риса, а также любые другие растительные компоненты, либо просто древесные отрубки определенных размеров. Доставать же все это с каждым годом становилось все сложнее и сложнее. Раньше таскали опилки с мебельного комбината, на котором их были тонны, либо подсолнечную лузгу и сено-солому с элеватора. Делали вылазки за деревом, рубили стволы на подходящие по размеру чурбачки и выращивали грибы на них. Но с каждым годом опилок, соломы и подсолнечной шелухи оставалось все меньше, а на древесных пеньках грибы развивались не так уж и хорошо. И медленно, и урожай меньше. Вот потому-то нормы и приходилось урезать.

Не сказать, что Убежище голодало, — на складах все ж имелись еще кое-какие запасы, — но администрация уже била тревогу. Единственное, что пока худо-бедно выручало, — проходящие мимо караваны, выбирающие бартером на продукты порой по полтонны питьевой воды за раз. А уж ее-то трудолюбивые агрегаты Убежища поднимали из земных глубин предостаточно. И тем не менее — продуктовые запасы неуклонно таяли, и совсем скоро людям предстояло столкнуться с очередной угрозой — угрозой голодной смерти.

Поужинав, девчонки улеглись спать, а Данил направился к Сашке.

Напарник тоже проснулся не так давно, но уже успел сходить к Додону и вычистить оружие, причем не только свой новый автомат, но и винтовку товарища. Сашка был единственный, кому разрешалось притрагиваться к «винторезу», потому как Данил знал, что косяков с оружием напарник не допускает. Чистит всегда основательно и обращается бережно, не хуже самого хозяина.

— Спасибо, Сань, — Данил принял ВСС, осмотрел. Блестит, что сказать. — Опять в ночь наверх?

— Хорошо хоть в ночь, — проворчал Сашка. — Не париться, по холодку…

— И рейд наш накрылся…

Сашка с философским видом развел руками.

— Куда ж деваться-то. Тут видишь, как все оборачивается… К Родионычу-то идем?

— Пошли…

Полковник был не один — сидел вместе с Германом над подробным планом прилегающей местности, составленным когда-то им самим. Чиркали карандашами, обсуждали что-то вполголоса. Напарники даже зайти не успели.

— В дежурство, — безапелляционно заявил Родионыч. — Будете передовым дозором, смените Тандемов. Они где-то в районе опушки. Основная задача: в случае подвижек со стороны войсковых отходите назад и докладываете начальнику караула. Дополнительная: если появится возможность взять языка из прибывших товарищей — берите.

— А не обидим? — усомнился Данил. — А ну как это и впрямь паранойя и они никакого нападения не планируют?

— Обидим — извинимся.

— А если смешанный отряд? Придется и войсковых глушить.

— Глушите, да осторожнее. Чтоб без двухсотых.

— А извинялки-то хватит?

Полковник наградил воспитанника тяжелым взглядом. Проворчал:

— Не сомневайся. Все, выдвигайтесь. Сегодня Верблюдыч начальствует, найдите его, пусть карты минных полей выдаст. И зайдите на склад, ночной монокуляр получите. Да осторожнее там, кроме Тандемов в районе части еще группа Арийца ползает.

— Так серьезно? — удивился Сашка. — А с минами когда успели?

— Так серьезно, — ответил племяннику Герман. — Весь день ставили. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Чешите, хватит болтать.

Переодевшись, экипировавшись и натянув ОЗК, друзья выбрались на поверхность.

На улице дуло. Лопасти ветряков на крыше шумели особенно сильно, заглушая и без того неразборчивый бубнёж из-под резины. Пришлось общаться знаками. Каждая группа сталкеров разрабатывала свою азбуку для глухонемых. Очень помогало, надо сказать, особенно в тех случаях, когда нарушение тишины было равносильно смертному приговору.

Нашли Верблюдыча, обходящего посты, — длинного, сутулого мужика с висящей верхней губой, которая действительно придавала ему некоторое сходство с кораблем пустыни. Кроме того, Верблюдыч был нереально вынослив, мог хоть несколько дней кряду не спать, довольно бодро двигаться и не падать с ног от усталости. За все это он и получил это свое почетное[32] погоняло.

Верблюдычу даже объяснять ничего не потребовалось — сунул в руки исчерченный лист бумаги, знаками показал направление и полез с обходом на крышу. Напарники склонились над картой.

Минеры постарались на славу — обработали всю прилегающую территорию. И не только растяжками, но и монками[33] и «лягушками».[34] Только аллея оставалась практически пустой, несколько растяжек стояло лишь в самом начале и конце. Мин там не ставили, вероятно, потому, что все пространство аллеи простреливалось КПВ на колесном станке, стоящем на подоконнике у главного входа в амбразуре из мешков с песком… Лезть на такой — самоубийство.

Напарники, внимательно глядя под ноги, прошли по аллее, обошли приснопамятный домик на площади элеватора и перед наркологическим диспансером ушли с дороги влево, держа путь через двор трехэтажного дома, пялившегося на сталкеров пустыми глазницами окон. По дороге между наркологией и детским садом они перестали ходить после одного случая несколько лет назад. Возвращались как-то вечером из рейда — и сунулись глянуть, что ж это за смешки из детского сада раздаются. Как мимо ни идешь — так каждый раз детский смех слышится… Сходили. Так сходили, что еле ноги унесли… Смешки, шепот, голоса, шорохи, раздающиеся из ниоткуда, от которых буквально встают дыбом и шевелятся волосы. И комнаты, ведущие совсем не туда, куда положено. Когда поднимаешься на второй этаж, а оказываешься в подвале, или входишь из коридора в раздевалку, а выходишь через эту же дверь, но уже на чердак — хватит того, чтоб крыша съехала? Данилу с Сашкой, во всяком случае, едва не хватило. Проплутали всю ночь в поисках выхода, а под утро вылетели оттуда с круглыми от ужаса глазами и насквозь мокрыми портками. И это еще повезло, можно сказать. Сильно повезло. Потому как Хребёт, поднявший их после рассказа в «Тавэрне» на смех и сунувшийся в детсад следующей ночью, исчез бесследно, как в воду канул. Так и не нашли с тех пор. Да, признаться, и не искали особо, обходя с той поры проклятый детсад десятой дорогой.

Пробравшись через загаженный и заросший двор трехэтажки, вышли к сосновой рощице. Той самой, где когда-то, в первый еще выход, рубили дрова на дерево для ветряков. Только рубили-то с другой стороны, на окраине, в проходе у гаражей. Там за десять прошедших лет так и не выросло больше ничего — пеньки серебристым переливающимся шатром оплела какая-то паутина с тончайшими нитями, под которой шурухалась таинственная живность, ни разу не показывавшаяся наружу. Кто там живет, что делает, чем питается — никто не знал. И выяснять тоже как-то не тянуло. Знали, правда, что паутина каким-то образом вытягивает из любого касающегося ее предмета все радионуклиды, и частенько этим пользовались. Особенно когда дерево для ферм тащили — положат сталкеры ствол в паутину, отойдут минут на пятнадцать — и все, можно забирать и быть уверенным, что ни единого лишнего рентгена сверх нормы в дереве не обнаружится. Вполне возможно, что шебуршащиеся существа радиацией как раз и питались. А иначе как объяснить? Но свойство полезное, что и говорить. Сашка пробовал было от этой паутинки клок оторвать, чтоб в Убежище унести, — да куда там. Эластичная! Сантиметра три еще тянется, а дальше — ни в какую. Даже отрезать пытался — шарахнуло так, что еле уцелел. Заикался потом целую неделю. Так и оставили паутину в покое. Ну ее к дьяволу, пусть хоть так пользу приносит.

Лесок был хоженый, изученный. Три небольших локалки да маленькая стайка псинок, обитающая где-то в глубине, — вот и все его опасности. Сашка шел впереди, поглядывал на всякий случай время от времени на светящийся экран дозиметра, Данил пас окружающую местность. Пару раз тормознули — вдали, между стволами, мелькнули мощные загривки псин, но сталкеров они, видимо, не заметили. Или сытые были, внимания не обратили. Так или иначе, но до опушки рощицы напарники добрались без происшествий.

Тандемы устроили наблюдательный пункт именно здесь — бетонный забор части, если смотреть вверх по улице, упирающейся в рощицу, видно не было, дома загораживали, но зато отлично просматривался пятачок перед воротами. Логика была проста: выходить будут — не через забор же полезут, в ворота пойдут. Тут-то их и засекут. А отсюда — ходу к Убежищу. Путь через рощицу до вокзала самый короткий изо всех возможных. Этим-то путем близнецы и задумали воспользоваться.

Тандемами их прозвали за то, что везде появляются только вдвоем. Вот уж воистину: куда один — туда и второй. Близнецы тоже были мутантами. И вот же интересно: двигались и действовали они будто единый организм. Понимали друг друга не только с полуслова или полувзгляда, но и чувствовали один другого даже на некотором расстоянии. Ничего особенного. Уж если обычные близнецы друг друга чувствуют, то до какого же предела эта способность может развиться у мутантов? Потому, зачастую, на поверхности им было гораздо легче, чем другой спарке сталкеров, затянутых в резину и не имеющих возможности порой не то что обменяться словами, но даже и жестами.

Сейчас один из них, Серега, торчал на сосне, наблюдая окрестности в бинокль, а Пашка караулил внизу. Сидел, упершись спиной в ствол, вертя головой по сторонам. Завидев подходящих сталкеров — обрадовался:

— Смена пришла! Наконец-то! С утра тут заседаем!

Серега уже сползал с дерева.

Обменялись рукопожатиями. Сашка осведомился:

— Ну, как тут?

— Да спокойно все! — ответил Пашка. — Кажись, моросит чего-то Родионыч. Что за спешка была: утром как на пожар рванули, даже пожрать не успели!

— За весь день ни единого шевеления, — подтвердил брат-близнец.

— Лады, чапайте тогда, а мы в дозор, — Данил огляделся — место, выбранное близнецами, его не устраивало.

— Да ты чего, лезь прям на дерево! — обиделся за свой насест Серега. — Я там гнездо состряпал, удобно!

— Мы в ночь, а ночью с такого расстояния хрен чего разглядишь, — Данил продолжал озабоченно осматриваться. — Давай-ка ближе подойдем. В общаге обоснуемся.

Сказано — сделано. Распрощавшись с Тандемами, напарники вдоль домов пробрались в пятиэтажное здание общежития нефтебазы — наискось через дорогу от части и, забравшись на самый верхний этаж, затаились в угловой комнате у окна. Данил высунулся осторожненько, оглядел в бинокль территорию войсковых, лежащую, как на ладони. Ага, вон она, стоянка-то дальняя. И впрямь не соврал язычок, тут техника! Хотя в сумерках было видно плоховато, он все же сумел разглядеть и кунги, и три тента, и цистерну, стоящую боком. На ее фоне серел «Тигр» с пулеметом на крыше. Какой пулемет — отсюда не разобрать, но и дураку ясно, что седьмой калибр на такую серьезную самоходку ставить не будут. Двенадцатый — это еще куда ни шло. А то и четырнадцатый, чего там мелочиться.

— Что видно? — просипел лежащий рядом Сашка.

— Техника тут. Все, как пацанчик сказал. Точь-в-точь.

— Все-таки опасаешься, что наколол?

— Было такое подозрение, — честно ответил Данил. — Но теперь вроде как все сходится.

Сашка завозился, устраиваясь поудобнее.

— Кто первый дежурит?

— Я.

— Ну, я покемарю тогда…

— Давай. Солдат спит — служба идет.

Сашка поворочался еще пару минут, угнездился и затих. Засопел. Данил продолжал разглядывать стоянку. Ага, вон и «квадрик» торчит из-под тента. Тяжелый, кубов на шестьсот, не иначе. Квадроциклы обычно использовались караванами для передового и замыкающего дозоров во время движения. А что — юркий, проходимый. Правда, реву от него… Разведка — она вроде как тишину и скрытность предполагает, но лучше уж такой дозор, чем никакого. Все же больше шансов засаду заметить и успеть подготовиться, а не лезть вслепую и угодить в хорошо подготовленный мешок.

Улица, меж тем, жила своей жизнью. Пробежало, петляя, несколько псов, останавливаясь у каждого столба и метя свою территорию: мутанты — мутантами, а привычки не забыли. Принюхавшись, рванули было к подъезду — да передумали. Сообразили, видимо, что в четыре рыла сталкеров не взять. Прошмыгнули цепочкой под окнами дома на противоположной стороне несколько выродков. Тоже задержались, оглядываясь и принюхиваясь… Данил снял со спины «винторез» — кто их знает, вдруг унюхают да на штурм рванут? С этими будет труднее справиться, чем с собаками. Псам, чтоб атаковать, нужно на близкое расстояние подобраться, а эти камни так мечут — любой снайпер позавидует! Но нет, вроде, мимо прошли. Эх, ведь сколько раз просил не мыть ОЗК сталкеров соляркой! Этот тошнотный запах чувствовали не только псы, но частенько даже и выродки. В том месте, где прошел человек в дезактивированном солярой комбинезоне, запах задерживался порой до двух часов и словно сигнализировал всей окружающей зубастой фауне: сюда, сюда, здесь вкусные, сочные сталкеры! Правда, обитатели бетонных джунглей были уже пуганые и с человеком связывались, только когда были либо очень голодны, либо имели явное численное преимущество. Или когда заведомо, какими-то своими чувствами определяли, что их боятся.

Спустя пару минут вслед за тремя выродками в ту же сторону пробежало еще четверо. «Сходка у них, что ли?» — подумал Данил.

Выродки обладали кой-какими зачатками, вернее — остатками разума, потому как являлись потомками тех, кто все-таки сумел выжить на поверхности в нечеловеческих условиях радиационной преисподней. Обитали они обычно в подвалах пустующих домов группами от десяти до сорока, редко больше, особей. Охотились на крыс, псов, сирен, иногда — на куропатов и горынычей. Даже на миксеров порой замахивались. Ну и на людей, разумеется. Человечество разделилось на два лагеря: тех, кто, сохранив разум, пытался жить и развиваться дальше, и тех, кто стремительно рухнул с вершин эволюционной лестницы практически к ее подножию. Удивительно, как за столь короткий срок человек мог мутировать в такое жалкое и вместе с тем грозное существо. Ибо не многие из сталкеров, не имея в руках огнестрельного оружия, могли противостоять выродкам в рукопашной схватке один на один. Организм выродка был сильнее, быстрее и выносливее человеческого, и если б не превосходство разума и наличие оружия — людям пришлось бы несладко.

Проводив взглядом цепочку двигающихся вдоль улицы мутантов, Данил вновь поднес бинокль к глазам, намереваясь продолжить наблюдение, — и замер: посреди улицы, вертясь в разные стороны, топтался Его величество куропат. Здоровенный, тонны четыре весом. Давненько такого не видали.

С нюхом у куропатов было не так хорошо, как у собак, но все же лучше, чем у выродков. Да и зрение на зависть — но только днем. В сумерках же или, тем более, ночью этот мутант становился подобен носорогу — известно ведь, что у носорога очень плохое зрение, да вот только при его массе и скорости передвижения это уже не его проблемы. В темное время суток куропаты ориентировались на слух и запах. Поэтому сейчас перетаптывающийся под окнами общаги монстр обеспокоенно ворочал здоровенной, смахивающей на куриную, башкой, пытаясь понять, откуда же идет такой интересный аромат?

Пытаясь шуршать как можно меньше, Данил осторожно подполз к напарнику. Тронул за плечо и, увидев, что Сашка мгновенно проснулся, приложил палец к фильтру своего противогаза — «тишина». Подобрался к окну, выглянул. Через мгновение рядом высунулся товарищ.

Куропат маячил все там же, правда, теперь он больше не вертелся по сторонам, а с интересом изучал стену общежития. Сообразил, видимо, своими куриными мозгами, что запах тянется в темный дверной проем здания. Подошел к чернеющему прямоугольнику — от топота его массивной туши даже здесь, на пятом этаже, подрагивал пол — и попытался пролезть внутрь. Данил с Сашкой, перегнувшись через подоконник, с интересом наблюдали, что предпримет монстр. Того, что он пролезет-таки через проем, они не опасались: во-первых, вход для мутанта слишком мал, а во-вторых, даже если и пробьется внутрь, то вряд ли поднимется наверх — какая же лестница выдержит такую махину? А вот если ему приспичит сесть в осаду — дело плохо. Чудовище обладало дьявольским терпением, и были известны случаи, когда куропат караулил добычу сутками.

Просунув голову в дверной проем, монстр заворочался, пытаясь протиснуть и плечи. Старая кирпичная кладка подалась, дала трещину — но выдержала. Куропат сдал назад, метра на три, и вновь атаковал. Затрещало сильнее, кладка прогнулась внутрь, но стены были еще крепки. Монстра это взбесило. Выбравшись наружу, он издал короткий угрожающий клекот, сделал небольшой круг на пятачке перед подъездом, набирая скорость, и предпринял третью попытку штурма. Многотонное тело врезалось в проем, вынеся крупные куски кладки по обеим сторонам двери, и с грохотом исчезло внутри. Во все стороны полетели осколки кирпича, здание содрогнулось. Откуда-то снизу послышались еще один удар и обиженный вопль куропата. Спустя несколько секунд из разрушенного проема показался коротенький хвостик — чудовище пятилось, пытаясь задним ходом выбраться на улицу.

И тут со стороны части раздался выстрел — охрана заинтересовалась причиной шума и решила немного подсветить себе картинку. Опознав по звуку выстрел «шмеля», Данил еле успел нырнуть в комнату, падая на пол и закрывая голову руками. Мгновением позже рядом в позе эмбриона свалился Сашка. От взрыва общага буквально подпрыгнула на месте. Пол опасно заколебался, где-то в глубине раздался грохот падающих стен и перекрытий — снаряд, видимо, попал внутрь, нанеся немалый урон устойчивости здания. С первого этажа донеслись жалобные вопли мутанта и рев пламени — стреляли зажигательным.

Данил вскочил, бросился к окну, высунулся по пояс, оценивая нанесенный урон. Того, что его заметят с вышек, он не опасался — из окон первого этажа вырывались языки пламени и валил черный дым. Где уж тут заметить человека в окне, если все здание полностью в этом дыму скрыто.

Ага, внешние стены вроде не пострадали, значит, постоит еще.

«Хорошо, что из кирпича общага, не из плит, а то б сложилась уже, как карточный домик, — подумал Данил. — И мы вместе с ней. У них „шмелями“ склады забиты, что ли, раз они ими направо и налево лупят?»

Куропат метался где-то внутри, сотрясая общагу от основания до самой крыши. К воплям ярости добавились отчетливо слышные вопли боли — мутанту приходилось несладко. Внезапно стена на первом этаже вспучилась, распадаясь осколками кирпича, и монстр вырвался наружу. Сказать, что он был взбешен, — ничего не сказать. Коротенький бурый пушок, покрывающий его мощную тушу, зиял палеными проплешинами, из обожженных ран хлестала кровь. Куропат рвал и метал, а уж ревел так, что слышно было, наверное, даже в Убежище. Вырвавшись на улицу, он заметался в дыму, ища врага, причинившего ему такую сильную боль. И нашел-таки — со стороны вышек застучал пулемет, и чудовище, взревев, рвануло туда. Данил дорого бы дал, чтоб посмотреть на схватку охраны с куропатом, но поле боя скрывал валивший снизу дым. Да и убираться отсюда нужно было поскорее. Во-первых, горло уже першило — фильтр противогаза ГП-7 защищал только от воздействия радиоактивных, отравляющих веществ и бактериологических средств, но не от угарного газа. А во-вторых, мутанты, твердо уяснившие правило: там, где грохот, там и пожива, — скоро начнут хороводы вокруг общаги водить.

Сашка уже стоял около двери. Данил подхватил упавший на пол во всей этой неразберихе монокуляр, пихнул в кармашек на разгрузке, закинул за спину винтовку, выхватил «Пернач» и рванул на выход. Следом за ним из комнаты выскочил напарник.

Пробежали коридор, ссыпались по лестнице на третий этаж, грохоча подошвами берцев по ступеням. Здесь воздух был еще достаточно чист, а вот ниже уже было не продохнуть. Данил вдохнул, задержал дыхание и, держась за перила, стал спускаться на второй. С пояса вдруг донесся отчаянный стрекот дозиметра — пожаром забитую по щелям пыль вновь выбрасывало в воздух, что на несколько порядков увеличивало уровень радиоактивности. Быстрее надо!.. Данил оглянулся, пытаясь разглядеть в окружающем бело-сером киселе напарника, — сквозь дымную пелену маячила его размазанная фигура. Ага, не отстает, молодец!

Для того чтобы ощупью спуститься на второй этаж, понадобилась целая минута. Лестница на первый отсутствовала — обвалилась при взрыве. Данил, касаясь стен кончиками пальцев и нащупывая путь ногами, пробрался по коридору чуть дальше и свернул в первую попавшуюся комнату, глядевшую окнами во двор общежития. Здесь уже было гораздо чище, а у окна — вообще хорошо.

Остановились продышаться — горло после пробежки в дыму драло, на глаза наворачивались слезы, — но задерживаться особо не стали, счетчик все еще орал.

Данил выглянул наружу, пытаясь оценить обстановку, — куда там. Время подходило к полуночи, хрен чего увидишь. Хорошо еще туч нет, звезды мерцают. Хоть какой-то свет. Прислушался — сквозь приглушенный рев пожара со стороны войсковой части раздавался стук пулеметов — куропат пока держался. Да и то сказать — такой крупный экземпляр трудновато завалить. Даже четырнадцатый калибр, не говоря уж о двенадцатом, пробивая толстенную шкуру, вязнет в мощном слое жестких мышц и хрящей, защищающих тело монстра, не доставая до жизненно важных органов. А башку и вовсе не пробьешь, там кость сантиметров двадцать толщиной. Только если в затылок стрелять, где у него слабое место, или в глаза. Да только он, куропат-то, на месте не стоит, не так-то просто эти уязвимые места нащупать.

— Нарвались, войска,[35] — захихикал прислушивающийся к звукам с улицы Сашка. — Ничего, впредь наука будет. Привыкли палить…

Данил с этим утверждением был полностью солидарен. Войсковые в последнее время и впрямь оборзели, стреляют во все, что движется. Мимо части и ходить-то опасно стало, саданут без разбора — и досвидос. Как говорится: что жил — все зря. Может, и впрямь теперь присмиреют чутка, особенно если куропат чего-нибудь раскурочит. Хотя — вряд ли… Забор в части такой, что тягачом не свернешь.

— Ладно, хорош отдыхать, — Данил взобрался на подоконник. — Пойдем-ка глянем, как там наш цыпленок.

Спрыгнув, напарники вдоль первого этажа пробрались к углу дома. Выглянули. В свете пожара было видно, что поле боя осталось за войсковыми. Туша куропата лежала темной грудой, упираясь в забор. За ней по земле тянулась трехметровая полоса перепаханной земли — видимо, разогнался, да так, по инерции, уже мертвый, борозду-то и пропахал.

— Кранты, — прошипел Сашка. — Отбегался. А я-то надеялся, что он им хоть одну секцию свалит.

— Ладно, черт с ним, — Данил уселся на корточки, оперся спиной о стену. — Ты лучше скажи, где новую засидку устраивать будем?

Сашка, через резину, потер макушку.

— Может, в трехэтажке? Оттуда часть тоже хорошо видно. И ворота просматриваются.

— Ну, как вариант, — проворчал Данил. — Не знаю, как сейчас, а раньше там в подвале семейка выродков жила. Соседство не особо приятное.

— Слушай! — вдруг зашипел напарник. — Там во дворе котельная стоит, а у котельной труба высоченная! И площадка сверху! Может, оттуда?

Мысль была интересной. Труба возвышалась над окружающими строениями метров на тридцать — отличное место для наблюдательного пункта. Почему бы и нет?

— А веревка есть у тебя?

— Всегда! — Сашка похлопал по рюкзачку за плечами. — Ты свою забыл, что ли?

— Да не стал брать. Как-то не думал, что понадобится. Ладно, двинули.

До котельной, стоящей во дворе соседнего дома, они добрались только минут через двадцать — надо было крюк давать, не идти же прямо через дорогу на виду у войсковых. Отработают и впрямь двенадцатым калибром по движущейся мишени, не разобравшись, сталкер это или выродок. Лучше уж перестраховаться.

Труба была высоченная. Обвязавшись веревкой из Сашкиного рюкзака и замерив окружающий фон, оказавшийся вполне дружелюбным, напарники полезли вверх — Сашка вперед, Данил следом. Добрынин уже забирался как-то на эту трубу — ощущения остались на всю жизнь. Вот и сейчас, цепляясь за торчащие из бетона железные скобы, он старался не думать о расстоянии, отделявшем его от земли.

Лезть было неудобно. Фильтр противогаза то и дело бился о скобы, носки чулок ОЗК за них же задевали, не давая четко поставить и зафиксировать ногу и заставляя нервничать. Единственная страховка — веревка на поясе напарника. Ладно, Сашка сорвется — вытянем. А если сорвется Данил? Есть большая вероятность того, что тогда вниз улетят оба — Сашка его сотку с лишним на рывок не удержит.

Наконец выбрались на площадку. Сашка вытравил немного веревки, накинул на штырь, торчащий вверх из бетона трубы, затянул. Данил, почувствовавший себя после этих мер безопасности более-менее спокойно, улегся на площадке, вытянул монокуляр, навел на ворота части. Вроде тихо… Хотя есть некоторая вероятность того, что нужную движуху они уже упустили, пока участвовали в другой движухе. В таком случае оставалось надеяться только на то, что Ариец не сплоховал.

В таком созерцании прошло часа два. Данил лежал, осматривая окрестности, бормоча себе под нос любимую песенку про Бармалея, которая уже многие годы прекрасно подходила под окружающую местность:

Наконец ему надоело. Да и небо на востоке светлело, пора бы вздремнуть. Он растолкал бесстыдно дрыхнущего напарника, всучил ему монокуляр и с наказом: «Секи внимательнее» перевернулся на спину и прикрыл глаза, собираясь подремать. Кажись, только прикрыл — а Сашка уже трясет и бинокль под нос сует.

— Монокуляр где? — обеспокоился Данил. — Полковник голову снимет…

— У меня, не волнуйся. Светло же!

Данил перевернулся, оглядываясь. Красный блин солнца над горизонтом — значит, уже почти пять. Вытащил из кармана разгрузки размеренно пощелкивающий дозиметр, взглянул — так и есть, без десяти. Принял у напарника бинокль — свой лень было вытаскивать — глянул в сторону ворот — и мгновенно проснулся: из части гуськом выходили четыре человека. Трое — в полной экипировке, в шлемах, и, главное, — в брониках, а один — в обычном ОЗК. Войсковые в бронежилетах не ходили, смысла не было. Враждебно настроенных сапиенсов с пулеметами наперевес в округе не наблюдалось, а с мутантами без броников ловчее дела иметь. Бронежилет — это лишний вес, а лишний вес — это скованность движений и недостаток скорости. И, как следствие, — скорейшая гибель в их корявых когтистых лапах и зубастых пастях. Значит, трое — это гости, раз местных обычаев не знают, а тот, что без броника, — проводник. А значит, есть шанс выполнить поставленную полковником дополнительную задачу.

Данил сунул бинокль Сашке, знаками показал — «спускаемся», выхватил нож, полоснул по веревке — некогда развязывать — и в следующую секунду уже полз по скобам вниз. Глянул вверх — над головой маячила Сашкина задница. Без раздумий за напарником полез, без страховки. Молодец!

До земли они добрались за пару минут. Данил прикинул — те четверо наверняка к рощице двинутся, по этой дороге больше некуда. Значит, можно их немного опередить, срезав через дворы, параллельно дороге, и встретить уже на опушке. Правда, бывает, во дворах нечисть попадается, типа выродков, но иначе никак.

— Двигаемся дворами, — озвучил он свое решение, сдергивая со спины винторез. — До опушки. Там примем. Или в рощице. Главное, чтоб с вышек не было видно.

Сашка молча кивнул.

— Бегом.

Напарники рванули к цели, сделав небольшой крюк и держась как можно дальше от части. По-пластунски переползли дорогу, вскочили, нырнули во дворы. Здесь их вряд ли бы заметили с вышек, но появилась другая опасность — мутанты. Хотя вблизи части они селились редко, но — чем черт не шутит. Жила же одно время маленькая семейка выродков в той трехэтажке, где котельная стоит. Почему бы и здесь им не обосноваться?

Подумал — и как накаркал. Не зря дед частенько говорил, что мысль материальна. Пробираясь по второму дворику, Данил мельком взглянул на ряд гаражей, тянущихся слева, — в темном проеме, между двух железных коробок, стояла, пригнувшись, корявая фигура. Выродок! Данил мгновенно выбросил левую руку в сторону, качнул вверх-вниз, подавая Сашке сигнал «сесть, на месте», одновременно с этим становясь на одно колено и разворачиваясь в сторону мутанта. Вскинул винтовку, привычно выбирая рабочее расстояние от глаза до линзы, ловя в оптике голову выродка и насаживая ее на верхний угольник елочки. Мутант попался пуганый, тут же сориентировался, что к чему, подсел немного, собираясь прыжком уйти с линии огня, однако Данил уже нажал на спуск. «Винторез» легонько дернулся, тихо лязгнув затвором, — и, пораженная тяжелой пулей, голова выродка разлетелась на несколько кусков, разбрызгивая содержимое. Тело тяжело повалилось на землю, забилось в конвульсиях.

— Контакт! — сзади застрекотал автомат Сашки.

Данил тут же крутнулся в противоположную сторону и увидел, как из подъезда дома метрах в сорока от них вывалило с десяток таких же приземистых, мощных фигур. Трое тут же, один за другим, улеглись на землю — Сашка на учебных стрельбах тоже не щи хлебал. Данил бросил приклад к плечу, упираясь щекой в надставленную полочку и выискивая следующую цель. Нашел. Винтовка опять плюнула, и одного из рванувшихся с крыльца мутантов отбросило назад. Пуля попала в шею, разворотив трахею, и вышла сзади, ранив стоящего сзади выродка куда-то в грудь. Он завизжал, развернулся и попытался скрыться в глубине подъезда, но порог на своих ногах так и не пересек — следующая пуля вошла точно в затылок, бросив его вперед. Тело по инерции, безвольной тряпкой, улетело куда-то в подъезд. Оставшиеся пятеро гигантскими прыжками уже летели к сталкерам.

— Меняю ствол! — заорал вдруг Сашка, бросая «калаш» с опустошенным магазином под ноги и выхватывая из кобуры на разгрузке «макара».

Гадство! Как не вовремя! Данил тут же перевел «винторез» в автоматический огонь и короткими очередями, уже не глядя в оптику, снял еще троих. Сашке удалось ранить одного, но больше они не успели — выродки, за пару секунд преодолев расстояние, с визгом кинулись в атаку.

Данил уклонился, пропуская мимо летящее в прыжке тело, отбросил в сторону винтовку и рванул из рюкзака саперную лопатку. Успел заметить краем глаза, как Сашка схватился со вторым, тем, которого успел подранить, — ничего, полминуты протянет. Сердце уже привычно замерло, словив адреналиновый удар. Замерло — и рванулось вперед с утроенной скоростью. Время замедлилось, потекло вязко, словно кисель. Он развернулся, выискивая своего противника, — выродок, промахнувшись после первого броска, тоже разворачивался. Толкнулся мощными кривыми ногами, опять кидаясь на сталкера, — Данил еле успел увернуться от здоровенных загребущих лап с кривыми когтями. Махнул лопаткой, с чавканьем врубая лезвие в сустав, — и одна из рук, отделившись от тела в районе локтя, упала на землю. Выродок завизжал, закрутился на месте, хватаясь за хлещущий кровью обрубок, — и получил прямо в голову второй удар, снесший половину черепа. Тело все еще падало в пыль, а Данил уже бросился на помощь к другу.

Сашке приходилось хреново. Такими же скоростно-силовыми качествами, как напарник, он не обладал и в поединке с выродком один на один уступал тому и в силе, и в массе, и в скорости. Мутант оседлал его, придавив к земле, и драл теперь когтями, пытаясь прорваться к горлу. Сашка орал, закрыв голову руками в глухой обороне, бился, пытаясь выдраться… На ходу перехватив черенок лопатки обеими руками и замахиваясь ею из-за головы, как топором, Данил подлетел к мутанту и с размаху всадил отточенный край прямо в шею, чуть пониже затылочной кости. Лопатка прошла насквозь, снеся голову с плеч, из яремной вены ударил тугой, пульсирующий фонтан густой, почти черной, крови, и тело завалилось на бок. Данил пнул скалящуюся на земле голову куда подальше, ногой свалил обезглавленный обрубок с товарища, помогая ему сесть. Сашка хрипел от боли, мотал, как пьяный, головой, практически теряя сознание. Защитный комбинезон на руках был разодран в клочья, свисал длинными лоскутами, текла кровь, в продранных щелях виднелось выпирающее мясо. Данил усадил товарища, подложив в виде опоры тело выродка, сунул лопатку на место, бросился к «винторезу», подхватил, перезарядил, огляделся. Тишина. И трупы вокруг. Сашка вдруг завыл, затряс окровавленными руками. Данил подскочил к нему, дернул из подсумка аптечку, вытащил жгуты, споро перетянул руки, останавливая кровотечение. Всадил в предплечье шприцы с адреналином и противостолбнячной сывороткой. Для верности вколол еще и кустарный раствор «бэхи».[36] То и дело оглядываясь, замотал руки бинтами прямо поверх ОЗК. Уколы потихоньку начали действовать — Сашка мотался из стороны в сторону, что-то бубнил в противогаз, пытался самостоятельно подняться. Данил повесил «винторез» на грудь, «калаш» туда же и, подняв напарника, взвалил его на спину. Сашкины руки заболтались как плети, он скрипнул зубами, застонал.

— Терпи, Сань, терпи. Сейчас дойдем до дому потихоньку, — бормотал Данил, впрочем прекрасно понимая, что у них есть все шансы до дома как раз-таки не дойти. Попадется еще одна такая семейка или даже более-менее крупная стая псов — и конец. — Там перевяжут, помогут. В себя придешь… Ну вот, видишь — пошли потихоньку…

Сзади заскрежетал гравий. Данил резко обернулся, вскидывая «Пернач» и удерживая левой рукой Саньку, — во дворик входила выслеживаемая ими группа с проводником из войсковых. Увидев столь живописную картину — кучу трупов, причем два даже с членовредительством, и сталкера с полуживым товарищем на спине, — замерли, настороженно поводя стволами. Ого! Ни одного «калаша»! Две «Грозы»,[37] «Абакан»[38] у проводника и даже вон «Миними»[39] — ручной натовский пулемет — у крайнего бойца в бронике. Кучеряво живут!

Проводник первым опустил оружие. Данил настороженно следил за остальными, переводя ствол с одного человека на другого.

— Мужыкы, это свои. Стволы в зэмлю, — глухо пробубнило из-под противогаза, и фигура в сером ОЗК осторожно двинулась к Данилу. — Э, друг, ты ствол-то опусти! Товарыщу помочь надо, нэт?

Трое бойцов в брониках тоже опустили оружие, разошлись в стороны, поглядывая вокруг и прикрывая их от вторжения незваных гостей. Данил с облегчением пихнул пистолет в кобуру.

— Нести помоги. Надо носилки сделать.

— Вах, чё носылки, э! Щас поочерэди донэсем, — проводник подошел ближе, заглянул в противогазные стекла. — Тут нести-то… Кто?

— Добрыня. Ты? — Данил, впрочем, по слегка заметному кавказскому акценту и так уже понял, кто проводник.

— Ыбрагым, — раздалось из-под противогаза, подтверждая его догадку. — Это Поповыч с табой, так?

— Да. Ладно, пошли так, только руки ему придерживай.

Отряд потихоньку тронулся. Сашка в забытьи что-то бормотал, лежа на широкой спине товарища, судорожно дергался иногда всем телом. Ибрагим осторожно придерживал забинтованные руки, бойцы, так и не произнеся ни слова, двигались рядом, поглядывали по сторонам.

— Как жи так? — нарушил молчание Ибрагим, когда отряд вышел на дорогу. — Как так попалы, э?

— Да вот так. Одиннадцать выродков. Девятерых со стволов, двоих врукопашку.

— Э-э-э… — протянул Ибрагим. — Двоих рукой валыл? Здоров! Считай, лэгко отдэлалис!

— Знаю.

Ибрагим опять замолчал, сосредоточив все внимание на Сашкиных руках. Данил шел, теряясь в догадках. Получалось — не собирались войсковые на вокзальных нападать. Если б хотели воевать — замочили бы их с Сашкой прямо там, во дворике. Без проблем замочили бы. Ну, может, одним раненым отделались бы, не более. Так нет — вот, рядом идут, помогают… Что ж тогда?

— А вы куда направляетесь?

— К палковныку, — коротко ответил Ибрагим. — Прапор вэлел дэлегацию сапроводыт.

— Дело какое? — осторожно осведомился Данил.

— Нэ знаю. Нам нэ докладают.

«Ну не докладают — так не докладают. Главное, донести помогите, а там уж и сами выясним. Вот интересно, а где, кстати, Ариец?»

Илюха, как скоро выяснилось, был рядом — его тройка вынырнула из бокового проулка уже перед самой опушкой. Бойцы, было, напряглись сначала, но Данил вовремя успел подать знак, что это свои. Группа Арийца — сам Илья, Пашка Бармаглот и Славка Локатор — сразу оценила положение и молча влилась в отряд, занимая круговую оборону.

Так и дотопали до Убежища. Пока спускались в подвал, проходили через тамбуры, да резали на Сашке рукава ОЗК — не снимать же костюм вместе с бинтами и жгутами, — начальник вновь заступившей смены, видимо, успел по внутренней связи доложить полковнику. На выходе из тамбуров их ждал целый комитет по встрече, состоящий из самого Родионыча, Айболита и двух медбратьев. Сашку немедленно погрузили на носилки и унесли в лазарет, а переговорщиков увел к себе полковник. Попросил только на прощанье, понизив голос:

— Дань, ты бы посидел еще на поверхности. Там Пашка сейчас с молодежью — опыта почти никакого… Хотя бы до тех пор, пока я гостей не провожу. А то хрен знает, не отвлекают ли…

Данил вздохнул, плюнул с досады — он-то прилечь надеялся, — напялил новый ОЗК, запас которых всегда хранился в шкафчиках тамбура, где выдавалась чистая одежда, и вновь полез на поверхность.

На улице насупливалось. Солнце, вскарабкавшееся уже довольно высоко, куталось в темные облака, северную часть небосклона на горизонте вообще затянуло серо-свинцовыми тучами. Данил поднялся на крышу, уселся под башенкой, лицом к промзоне, кивком отвечая на приветственно поднятые руки бойцов смены. В начальниках смены сегодня ходил Пашка Батарей — парень помладше года на четыре, получивший погоняло за свою гиперактивность, не дававшую ему ни минуты усидеть на месте. Едва Данил присел — он тут как тут. Уселся рядом:

— Как сходили? Где были-то? Что за задание?

— Военная тайна, — буркнул Данил.

— Да ладно тебе! И так все знают! Че, за войсковыми следили?

— А если знаешь — чего спрашивать? Следили… наследили.

— Сильно Саньку-то подранили? Кто? Как получилось-то?

Данил не выдержал, рявкнул:

— Батарей, твою мать! Отвали!

Пашка аж подскочил от испуга.

— Да ладно тебе… Чё-то ты нервный сегодня…

— Будешь тут нервным! У меня напарника подрали, а ты тут бродишь, сплетни подбираешь!

Батарей, видя, что разговора не получается, отстал. Чего и впрямь лезть к человеку, если у него неприятности.

За Сашку-то Данил, конечно, переживал, но не сказать, чтоб сильно. Айболит и не такие раны, бывало, штопал. Да он и сам вовремя товарищу помощь оказал, перетянул, замотал по всем правилам. Санька больше от болевого шока из строя выбыл, проспится — и уже завтра будет в нормальном состоянии. Ну, наложит Айболит несколько швов — что нам, привыкать, что ль… У Данила, вон, у самого на теле можно десяток-другой боевых отметин насчитать. И на спине, и на груди, и на ногах… И левая скула, вон, наискось, от виска до губы располосована, чудом глаз не задет. Даже на заднице есть — по молодости еще было, выродок обеспечил.

И все-таки хоть и не сильная — но тревога была. Сашка ведь — как брат. Росли-то вместе, он всего на пару лет моложе Данила. Да и редко у каких братьев такая дружба и взаимовыручка, как в спарке у сталкеров! Вместе по краю ходят. Вместе рискуют, прикрывают один другого. Ведь и раньше вот бывало, что друг друга на себе до жилища перли! Бывало, что Данил Сашку, вот как сегодня, а бывало, что и совсем наоборот. А случалось и так, что оба они, держась друг за друга, на площадь перед Убежищем кой-как выползали — а там уж охрана подбирала. Всяко было. Данилу припомнился случай несколько лет назад, когда на них напала здоровенная стая собак, особей в двести, не меньше, — у них тогда гон был, в огромные кучи сбивались — и загнала сталкеров на автобусную остановку неподалеку от вокзала. И там, на крыше, в окружении шевелящейся собачьей массы, бесящейся от близости добычи и невозможности ее достать, они просидели почти трое суток. Пошевелиться лишний раз боялись, чтоб не провалиться сквозь дырявую, проржавевшую насквозь крышу прямо в толпу беснующихся тварей. Данила тогда куснул за ногу матерый кобель сантиметров семидесяти в холке, да так, что кровь сочилась все трое суток, — такое бывало, у некоторых собак в слюне попадались вещества, замедляющие свертываемость. Да еще и башка гудела, жар, лихорадка, ломота в костях — короче, все прелести, которые испытывает человек после укуса мутировавшей твари. Сашка ухаживал за ним — себя не жалел. Ни единой капли воды из гидраторов не выпил — все товарищу. Не спал практически ни минуты — приглядывал, чтоб Данил, впадающий временами в забытье, сильно не буянил и, не дай бог, не проломил своей бычьей тушей ржавую, дышащую на ладан, крышу. Таблетки периодически скармливал, сыворотку колол, да еще при этом успевал от собак отстреливаться. Через трое суток, когда подоспевшая помощь разогнала мутантов и сняла напарников, Сашка от жажды и недосыпа находился едва ли не в худшем состоянии, чем Данил. Они оба тогда у Айболита неделю провалялись. Вот это друг! Настоящий! Именно под такие случаи и подходит сталкерская поговорка: «Сам погибай — а напарника выручай».

Внезапно Данил очнулся, выныривая из воспоминаний. Огляделся — суматоха какая-то нездоровая: народ толпится у западного края крыши, обращенного к промзоне, пальцами вдаль тычут, руками размахивают. Вдруг Батарей, стоящий в центре толпы, что-то заорал. Что — Данил не расслышал из-за противогаза, но люди бросились врассыпную. Забегали, начали подтаскивать цинки с патронами, переносить с восточной стороны пулеметы. Два человека потащили мешки с песком, подняли, дружно хекнув, положили на бетонный бортик. Еще двое приперли следующий, уложили прямо на первый, штабелем. Что за кипиш? Данил поднялся на ноги, выглянул из-за бортика — и, натурально, чуть челюсть не потерял: по насыпи, постукивая колесами по стыкам рельс, медленно катилось огромное, длинное, многосуставчатое металлическое чудовище. Низенький, приземистый тепловоз, тянущий за собой состав. К тепловозу прицеплена цистерна — вероятно, для запасов топлива. Бронированные вагоны в камуфляжной раскраске с торчащими вверх стволами пушек и пулеметов различного калибра и поворотными башнями для кругового обстрела на каждом. И — несколько платформ со стоящими на них танками, повернувшими орудия в сторону вокзала. Все это Данил разглядел буквально за мгновение. В следующий миг он, сорвав со спины винтовку, уже сидел на одном колене, скорчившись за бортиком, и, приникнув к окуляру прицела, шарил прицельной сеткой по бронированному монстру, пытаясь выцелить хоть какую-то мишень. Тщетно — бойницы и амбразуры были тщательно задраены, наружу торчали только окуляры визуального наблюдения на поворотных башнях броневагонов.

Бронепоезд подкатился, постепенно замедляясь, и встал, лязгнув сцепкой, прямо напротив здания. Пушки и пулеметы броневагонов торчали все так же чуть вверх, и даже пушки танков начали демонстративно подниматься, пока не уперлись дулами в насупившееся тучами небо.

— Не стрелять! — Данил аж подпрыгнул от внезапного вопля. Оглянулся — рядом сидел Пашка, подсчитывая вагоны состава. — Раз, два, три, четыре… семь… четырнадцать вагонов вместе с платформами, два тепловоза и цистерна, — поделился он подсчетами. — Откуда такое чудовище?!

— Гости наверняка привели, — ответил Данил.

— Какие гости?

— Э, да ты не в курсе… — Данил вспомнил, какую секретность Родионыч развел вокруг прибывшего к войсковым каравана. — Ладно, чего уж… К войсковым гости прибыли, человек пятьдесят бойцов. Ну и, видимо, это тоже их.

— А нахрена? И че будет? Че делать-то теперь?

— А я знаю? Сиди, приказа жди. Видишь — не стреляет, специально пушки подняли. Значит, что-то им от нас нужно.

— Хрена се — сиди, жди… — Батарей поежился. — Видал, калибр какой? Что мы им с нашими пулемётиками. Как жахнут со всех стволов — размечут на раз! Одни развалины останутся.

— Родионычу-то доложил уже?

— А как же!

— Вот и не мороси. Он наверняка уже сидит, все вопросы решает. Видишь, даже ГБР не выскочило.

— Да я ничё… — пробормотал Пашка. — Подыхать просто неохота.

Уж в этом Данил с ним мог полностью согласиться — как бы дерьмово ни было их существование, подыхать, тем не менее, совсем не хотелось.

— Значит — ждем команды. Военное положение еще никто не отменял.

Батарей промолчал, словно признавая за Данилом право принимать решения и отдавать распоряжения. Да так в принципе оно и было — Пашкина смена состояла практически из одной молодежи до шестнадцати лет, в рейды пока еще не ходившей и смотревшей на матерых сталкеров, какими представлялся им Данил, снизу вверх с раскрытыми ртами.

Жизнь, полная невзгод, лишений и ограничений, не давала надолго задерживаться в детском возрасте. Как и в средние века или во времена войны, дети Убежища очень рано становились самостоятельным. А уж тем более это касалось ребят поколения Данила — ведь в том числе и на них пришлись все нагрузки первых лет, становление общественного строя Убежища, тяжелый труд практически наравне со взрослыми, вся полнота осознания ответственности за каждый свой шаг, каждое свое действие. В семь — уже хороший помощник, в двенадцать — полноценный, отвечающий за свои поступки член общества, в пятнадцать — воин, обращающийся с оружием достаточно хорошо для того, чтобы постоять за себя в случае опасности.

К поколению Батарея таких суровых требований не предъявлялось — жизнь потихоньку налаживалась, и теперь молодежь Убежища даже в пятнадцать позволяла себе достаточно беззаботный образ жизни, хотя и считалась уже вполне самостоятельной. Данил этого не понимал. Как же так может быть? В семь лет он уже работал на фермах, учился и упорно тренировался под чутким руководством полковника; в четырнадцать — первый выход на поверхность, пусть пока и под присмотром старших, а затем и первый самостоятельный выход; в шестнадцать — первый убитый враг. И теперь, в двадцать один, когда счет перевалил на третью сотню рейдов и второй десяток убитых врагов, — он чувствовал себя по сравнению с этими пацанами матерым многоопытным бойцом.

Ждать долго не пришлось. Спустя буквально часа полтора дверь, ведущая на лестницу на первый этаж, открылась, и на крыше, в сопровождении троих переговорщиков и Ибрагима, показался полковник в своем ОЗК с отличительными парными полосками, намалеванными красной краской на правой руке и ноге. Остановился у бортика, долго смотрел на бронепоезд. Четверка визитеров стояла сзади, помалкивала. Насмотревшись, полковник резко развернулся на месте — и в воинском приветствии бросил руку к козырьку своей старенькой армейской кепки, надетой поверх противогаза.

— Честь имею. Батарей, проводи гостей…

Пашка тут же сделал знак двум бойцам смены, и гости в сопровождении караула потопали к выходу.

Родионыч остался. Подошел к Данилу, остановился. Тут же к ним бочком подкрался Батарей — а ну как интересного чего скажут. Повисло молчание.

— Какие новости, Сергей Петрович? — не утерпел, наконец, Пашка.

Полковник задумчиво теребил «крокодильчик» на ОЗК.

— После обеда собрание командного состава, — наконец прогудел он из-под противогаза. — Интересные новости нам принесли… Ой, интересные…

— А что такое? — вскинулся Данил.

— На собрании, Данил, все на собрании. Спасибо, что подстраховал. А теперь иди-ка ты домой, время уже к обеду подходит. Отбейся часиков до трех, а потом как штык у меня. Двигай.

Данил поднялся, по причине бесполезности даже не пытаясь больше расспрашивать полковника, и потопал вниз: старшой сказал отбой — значит, отбой. К вечеру, так или иначе, все станет известно. Оставалось только набраться терпения.

Занятия по тяжелой атлетике шли по понедельникам и четвергам. По вторникам и пятницам, с шести до девяти вечера, они занимались рукопашкой. А среда и суббота отводились для теоретической подготовки, и Данил, спроси у него, что интересней, — убей, не ответил бы.

Как же потом, спустя три, пять, десять лет, он благодарил себя, тогдашнего семилетнего балбесика, за то, что надумал удрать. Не будь этой глупой затеи — как знать, сложилось бы все так же, как сложилось теперь? Дед, крепко рассерженный выходкой внука, слово свое сдержал — следующим же вечером Даньку — а с ним и Саньку — препроводили к полковнику, который и взялся за них твердой военной рукой. Родионыч был убежден — и ему с высоты своего опыта и впрямь было виднее, — что дисциплину можно привить не только муштрой, но еще и спортом. Так и начались тренировки, положившие начало последовавшей затем куда более серьезной и основательной подготовке к выживанию в условиях поверхности.

Родионыч отчетливо понимал, что такая кротовья жизнь, какую вели обитатели Убежища, — не вечна. И что настанет день — пускай и спустя десять, пятнадцать лет — когда людям все-таки придется выйти наружу. Нужда выгонит, а что еще вероятнее — тоска по солнцу, небу, ветру. Человек не приспособлен к подземной жизни, два-три поколения — и он начнет вырождаться, а этого уже допустить было нельзя. И вот к тому-то времени и необходимо подготовить бойцов, которые смогут обеспечить безопасность рядовых обитателей Убежища, — люди уже знали, что на поверхности буйным цветом цветет иная, пришедшая на смену человеку жизнь.

Уверенность в том, что когда-нибудь подземное заключение закончится, полковнику внушали дозиметры. Если на момент Начала в окошках приборов мелькали цифры вовсе уж заоблачные, то в течение следующих лет регистрируемый фон снизился до трехсот рентген и медленно продолжал падать. Конечно, до полной очистки было далеко, период распада некоторых радиоактивных элементов составляет не десятки и даже не сотни лет, но Родионыч все-таки надеялся, что еще при его жизни людям удастся вернуться на поверхность.

Первый день занятий начался оригинально — полковник устроил ребятам вступительный экзамен. Кроме Данила и Сашки под его крылом оказались еще его собственный сын Илюха по прозвищу Ариец и Тарас Дума, бывшие тогда еще Илюшкой и Тарасиком. В тот день на орехи досталось всем четверым.

— Перед тем как мы с вами приступим к тренировкам, я хотел бы выяснить ваш общий уровень подготовки, — расхаживая в своем отсеке перед выстроенными в одну шеренгу пацанятами, рассуждал полковник. — Это необходимо для того, чтобы я понял, с какой нагрузкой мы начнем работать. Парни вы уже взрослые, матерые, на Север, вон, собрались, — он кинул полный иронии взгляд на покрасневшего Даньку, — поэтому миндальничать с вами я не собираюсь. Сегодня проведем два теста: тест на общую выносливость и тест на мышечную работоспособность. Во время первого теста вы будете бегать, а во время второго — выполните некоторые физические упражнения… К пробежке прошу отнестись со всей серьезностью, не лентяйничать. Иначе, боюсь, результаты будут как у девяностолетних старичков, и придется мне с вами не спортом заниматься, а лечебной физкультурой… Вопросы есть?

Шеренга молчала.

— Вопросов нет. Тогда вперед, в Большой зал.

Большим залом называлось то самое печально известное бомбоубежище, откопанное по пути к нефтебазе. Убежище это с тех пор практически не использовалось даже под склады — людям было неприятно заходить в то место, которое они помнили мрачным склепом с кучей полуразложившихся тел. Ну а раз такое большое помещение пустует — почему бы не оборудовать из него спортивный зал? Пойдет и это за неимением другого, более просторного. Был еще Малый зал — на первом уровне, — в котором немногие желающие занимались тяжестями, но он для подвижных тренировок не годился. Малый зал был действительно мал, а для рукопашного боя необходим простор.

Сначала они бегали. Прямой, протяженностью в один километр, в Убежище не нашлось, и полковник гонял ребят по трехсотметровому штреку, проложенному когда-то от Большого зала до нефтебазы, — туда, обратно и опять туда. Штрек этот заканчивался гермодверью, снятой с входных тамбуров, за которой находилась разветвленная система ходов, проложенных к днищам емкостей с солярой. Штрек был достаточно просторен, чтобы в нем разминулись два взрослых человека, двигающихся в полный рост, потому для пробежек ребят он подходил наилучшим образом.

Результаты, к удивлению полковника, оказались неплохими. Парадоксально, казалось бы, но факт — дети Убежища, в отличие от детей, росших еще до Начала, не испытывали дефицита подвижных игр и двигательной активности. Коридоры длинные, куда хочешь — туда и беги, и, кроме этой беготни, практически никаких развлечений, в то время как до Начала ребенка было трудновато оттащить от телевизора или компьютера. Родионыч назвал время — три с половиной минуты — на отлично и три сорок — на удовлетворительно. Только Сашка — самый младший все-таки — пробежал на четверку, остальные уложились в твердую пятерку. Полковник был доволен.

— Молодцы! Орлы! Вот это я понимаю! — обойдя шеренгу, он шутейно пожал каждому ребятенку руку. Пацаны сияли. — В мое время не каждый ваш сверстник такое мог осилить. Игрушки на компьютере жизнь заменили. Нет, чтоб в прятки или, там, в догонялки поиграть — упулятся в экран и сидят, по мышке пальцем лупят. Какая уж тут физическая подготовка… Срамота одна! — полковник, сердито нахмурившись, вновь прошелся вдоль шеренги. — Ну что ж, первый тест пройден. Результаты хорошие, и это дает надежду, что такие же будут и во втором.

Как в воду глядел. После пробежки занялись физическими упражнениями. Необходимо было отжаться в упоре лежа, потом сделать «лягушку», затем пресс и, наконец, прыжки вверх из полного приседа. Каждое упражнение выполнялось по десять раз, и, пройдя полный круг из четырех упражнений, нужно было тут же, без единой секунды отдыха, приступать ко второму. Пять кругов — отличный результат — прошли все. Правда, Санька немного смазал последний, но пятилетнему пацаненку, в силу его малолетства, простительно.

Родионыч остался доволен, и с экзамена ребята ушли хоть и измотанные, но гордые: как же — выдержали! Думали, что такая же нагрузка будет и в дальнейшем, — да ошибались. Нагрузки их ожидали гораздо более серьезные…

Полковник взял с места в карьер. Данька — как, впрочем, и все остальные, — не привыкший к серьезным физическим нагрузкам, уползал из зала в сомнамбулическом состоянии. Жутко болели мышцы рук, подгибались ноги, тянуло плечи, спину, мышцы пресса, груди… Он просыпался по ночам, чувствуя, как ломает тело, как печет натруженные днем мышцы, как где-то глубоко внутри, в самой середине мышечного пучка, часто-часто дергает маленький злобный пульс, временами расползаясь по всей мышце пекущей саднящей болью. Со временем, для того чтобы тренировочный эффект неуклонно рос, нагрузки лишь повышались. Если в первый год тренировка шла всего час, причем с довольно длительными перерывами, то спустя три она длилась уже по два с половиной часа, и перерывы на отдых были минутными. Да и работа разительно отличалась от первых дней — она стала куда более напряженной, насыщенной, жесткой.

И все же первые года три это была чисто рукопашка, причем рукопашка очень осторожная — ребят необходимо было сначала приучить к спорту, к нагрузкам, а уж потом постепенно ужесточать требования. И хотя с самого начала рубка шла в полный контакт — полковник, учивший ребят не «по школе», а «по жизни» и не признававший «условно-боевых» единоборств, не допускал никакого «обозначения» удара или полуконтактных боев, — руки и ноги все ж обматывались бинтами из хозяйства Айболита, а под бинты подкладывался толстый слой поролона. Родионыч понимал, что все матерые волки были когда-то обыкновенными несмышлеными щенками и начинали свое обучение с азов. Не дашь же малому ребенку на первой же тренировке нож или саперную лопатку и не заставишь его отмахиваться в спарринге голыми руками, да еще и с применением болевых и удушающих. Перед этим необходимо было наработать общую базу движений, хоть какую-то скорость, силу, выносливость, а уж потом переходить к следующему этапу подготовки…

— Ошибкой подавляющего большинства бойцов является то, что они отвечают лишь после того, как атакующее действие со стороны противника уже завершено, — расхаживая перед стоящими в одну шеренгу воспитанниками, рассказывает полковник. — Например: вас бьют — вы уклоняетесь или блокируете — и лишь потом начинаете ответную атаку. А то и отступаете, начинаете кружить вокруг противника, выискивая слабые места и выжидая момент, когда вам вновь представится случай атаковать. Это называется — маневренный бой. Это в корне неверно! Ломайте свои инстинкты, которые в панике орут вам, что от удара нужно убегать назад, разрывая дистанцию. Нет, нет и еще раз нет! В этом ваша слабость! Не сломав себя, вы в один печальный момент обнаружите, что в вашем животе торчит нож, а в голове — топор или другой колюще-режущий инструмент. Отвечать нужно уже тогда, когда противник лишь начал свою атаку. Вы должны опережать противника во всем: в скорости мысли, в скорости реакции, в скорости тела. Он ударил, а ваш кулак — а лучше нож — уже торчит в его голове. Он кинул нож — а вы уже с уклоном движетесь навстречу и размазываете его по полу. Ближе к противнику, травматичнее удары! Это — аксиома, без этого принципа вы никогда не победите.

Стоящий справа от Данила Сашка, вымахавший в свои тринадцать ростом с полковника, поднимает руку.

— Да, Саня?

— Сергей Петрович, разве такое возможно?

Брови Родионыча ползут вверх, пока не становятся похожи на крышу маленького домика, нарисованного на морщинистом лбу.

— Кто тебе сказал, что это невозможно? Покажи мне этого человека! — сурово спрашивает он.

— Никто не говорил, но… разве может тело человека развивать такую скорость?

— А как же твой друг работает? — полковник кивает на Данила. — Он пока один среди вас, кто этого добился. Что же отстаете?

По шеренге проносится гул — всем известно, что Данька — мутант, и такие фокусы для него в порядке вещей. И лишь только сам Данил знает, как тяжело ему даются такие скорости и как паршиво чувствует себя после них его тело.

— Ладно, — полковник смягчается. — Понятно, что Данил у нас уникум. Он работает на предельных скоростях, доступных человеческому телу, только благодаря особенностям организма… Но — это вовсе не значит, что вы также не должны к этому стремиться! Работайте над собой — и не сомневайтесь: скорость придет.

Эта особенность Данькиного организма — адреналиновые удары — была обнаружена полковником на первых же тренировках. Стоило парню испугаться или разозлиться — и он краснел. Казалось бы, ничего особенного в этом нет, во время тренировки красными и распаренными были все. Но Данил… тот вообще покрывался какими-то пятнами, бордовыми до неприличия! Родионыч, заметив это в первый раз, даже испугался — вдруг давление у человека? Сердце не выдержит — отвечай потом перед дедом. Немедленно остановил занятие, повел воспитанника к Айболиту. Семеныч тут же принялся за любимчика — зря, что ли, столько лет витаминками его потчевал — и в конце дня все-таки нашел объяснение этому явлению.

— Все очень просто, — рассказывал он Родионычу, сидя вечером в его отсеке за стопочкой неразбавленного спирта. — Ты, Петрович, как и я, человек военный, поэтому должен знать легенду про Цезаря, который подбирал солдат для своей армии по принципу «красный-бледный». Когда этот полководец выбирал достойных воевать в его победоносной армии, он просто ставил очередного кандидата перед собой, бил его по щеке или орал на него и следил за реакцией…

— И зачем? — заинтересовался полковник, доселе об этом не слыхавший.

— Все просто, — повторил Семеныч. — По этому признаку он узнавал, кто перед ним стоит — трус или храбрец. Ты знаешь, что это за орган такой — надпочечники?

— А то, — усмехнулся полковник. — Учили кой-чему… в спецвойсках-то.

— Учили его… — усмехнулся Айболит. — Тебя учили, как сподручнее туда тесак воткнуть… Надпочечники располагаются на почках, охватывая их сверху в виде шапочки. Лекцию по строению я тебе читать не буду, скажу только, что надпочечники выделяют адреналин и норадреналин, гормон страха и гормон ярости. Их еще называют гормонами кролика и льва. Когда мозг воспринимает ситуацию, как опасную или стрессовую, он посылает надпочечникам сигнал, который и заставляет их выделять эти гормоны.

— А при чем же тут бледность или краснота?

— Эти соединения, очень близкие по химической структуре, противоположно влияют на просвет кровеносных сосудов. Именно поэтому человек бледнеет или краснеет. Гормон ярости расширяет кровеносные сосуды, поэтому лицо краснеет, а гормон страха — сужает, потому и наступает бледность. Безусловно, оба этих гормона подготавливают организм к действию в случае опасности, но адреналин, говоря примитивным языком, лучше всего подготавливает организм к бегу — на это ведь тоже нужны силы, — а норадреналин — к бою.

Полковник недоверчиво ухмыльнулся.

— А я-то всегда наоборот думал…

— Многие так считают. Вероятно потому, что адреналин как-то более на слуху, чем норадреналин…

— Получается, что у нашего Даньки выброс норадреналина больше?

— Точно сказать не могу, для этого необходимо проведение специальных анализов, но думаю, именно так. Или, по меньшей мере, — одинаков. Вообще, в норме, в организме обычного человека адреналина выбрасывается в четыре раза больше, чем норадреналина, но бывают и такие исключения, когда происходит наоборот.

— Получается, он у нас шустрый такой не по характеру, а из-за физиологии? — хмыкнул полковник.

— Да ты погоди, — отмахнулся Айболит. — Весь фокус тут не в том, чего именно у него вырабатывается больше, а в том, что его надпочечники выделяют этих гормонов в три раза больше, чем это происходит в организме обычного человека. Если хочешь, такие адреналиновые удары — это и его спасение, и его проклятие. В моменты чрезвычайной опасности или бешенства он будет показывать чудеса отваги, ловкости, силы и скорости, но отходняк поймает такой, что не позавидуешь…

— Тогда почему же проклятие? — удивился Родионыч. — По мне так наоборот…

— Ты солдат и смотришь только на одну сторону медали — на боеспособность. А теперь вспомни — ты ведь наверняка не раз испытывал такие адреналиновые удары — как ощущения на отходняке? Колотит? Руки трясутся, зубы лязгают? Сердце выскакивает?

Родионыч усмехнулся:

— А то…

— А теперь представь, что тебя плющит в три раза сильнее.

Полковник помолчал несколько мгновений и озадаченно крякнул:

— Хрена се… Не повезло пацану… Такая ломка…

— Вот то-то.

— А как все это на организм влияет?

— Не лучшим образом. Каждый такой выброс — это шок, стресс, а выброс тройной концентрации — шок втройне. Любой шок является ударом, изнашивающим организм, приводящим к преждевременному старению и болезням. Тройной шок, понятное дело, изнашивает его гораздо быстрее. Что с таким человеком будет через десять лет подобной жизни — догадаться нетрудно…

— Привыкание. Чеченский синдром… — мрачно пробормотал Родионыч. — У меня командир шутил: если у вас чеченский синдром, то окно в зале нужно закрыть шкафом, чтоб снайпер не достал, а спать в ванной, чтоб осколками не посекло.

— Да. Чеченский, вьетнамский, афганский — не суть важно. Главное то, что человек превращается в адреналинозависимого типа, которому нужен любой экстрим, лишь бы получить еще немного адреналина. Поэтому я бы рекомендовал Даньке тихую домашнюю жизнь без стрессовых ситуаций, нервов и чрезмерной активности. Иначе, если эта война — а мы сейчас на войне, я не сомневаюсь, — когда-нибудь закончится, он найдет себе другую. Для него война уже никогда не закончится, он с нее никогда не вернется…

Полковник мрачно посмотрел на Айболита.

— Ты думаешь парень, который в семь лет собрался идти на Север и чуть было в самом деле не ушел, будет тихо-мирно сидеть дома? Ой, сомневаюсь…

Айболит печально усмехнулся, припомнив давнюю историю.

— Понятно, что нет. Но в таком случае, скажу тебе вот что. Думаю, что эта особенность его организма возникла не на пустом месте. Я о таком вообще впервые слышу, голову даю на отсечение, что это результат мутации, которой подвергся облученный эмбрион, когда Света ухаживала за Олегом. Эмбрион в период развития обладает крайне высокой радиочувствительностью. Облучение в этот период даже в незначительных дозах вызывает различные пороки развития и уродства. Но — и это уже давно известно и доказано — эмбрион также обладает важной особенностью, которая не обнаружена на дальнейших стадиях жизненного цикла, — сильно выраженной способностью к самовосстановлению, регенерации и перестройке. Что, если радиация, уничтожив какую-то часть клеток эмбриона, вынудила мать-природу изменить, перестроить организм таким образом, что стало возможно дальнейшее развитие без какого-либо ущерба? И думается мне — сотворив такое чудо, природа наверняка предусмотрела какой-то скрытый механизм, что-то вроде предохранительного клапана, который будет хоть как-то защищать организм от преждевременного износа…

— Ну, дай-то бог, дай-то бог, — пробормотал полковник, поднимая стопку. — Вот давай за это и выпьем, Семеныч. И вообще — за всех наших пацанов. Жизнь им нелегкая выпала, без детства, как в военные годы, — но уж какая есть…

— А вот за это — всегда готов, — ответил Айболит и поднял со стола свою.

Практика — это лишь одна сторона медали. Практика без теории — слепа, а теория без практики — мертва, как любил повторять полковник. Уже на первом этапе обучения он начал включать в расписание боевой подготовки теоретические занятия. В первые годы они шли лишь по субботам, от силы часа по полтора, и лишь потом время начало постепенно увеличиваться. Поначалу эти занятия носили чисто условный характер. Полковник рассуждал о жизни, рассказывал различные истории, происходившие либо с ним, либо с его армейскими товарищами. А лекции из спецкурса читал лишь изредка, да и то на самые безобидные темы, те, которые детский ум еще может воспринять, переварить и которые не нанесут детской психике невосполнимого урона. И еще — он частенько рассуждал на патриотические темы, стараясь привить ребятам любовь к стране. Пусть сейчас она была уродлива и исковеркана радиационными болячками — это была их Родина, и полковник верил в то, что когда-нибудь, пусть даже не при его жизни, она восстанет из руин. Он, вопреки всему, — надеялся. В такие дни ребята собирались в рабочем отсеке полковника, и тот включал песни «Прощание славянки», «День победы», «На безымянной высоте»…

Иногда вместо песен они смотрели старые, советские еще фильмы про войну, про героические подвиги солдат и офицеров, про дружбу и взаимовыручку или слушали рассказы полковника о Великой Отечественной, о Курской дуге, Брестской крепости и обороне Севастополя. Иногда Родионыч приходил в плохом настроении, и в такие дни он гневно обличал продажных политиков, которые довели страну — да и весь мир! — до столь жалкого состояния. Он рассказывал о раздолбайстве, творившемся в последние годы перед Началом, о равнодушии молодежи, стремящейся жить одним днем и без напряга и не понимающей — да и не желающей понимать, — что именно от нее зависит будущее их страны.

— Россию, ребята, на протяжении тысячи лет так не смогли покорить и принудить к чему-либо силой! А пытались — ох, как пытались! Мы всегда дрались и дрались так, что у врага поджилки тряслись об одном упоминании о России! Силой — нет, силой нас взять никогда не получалось. И тогда взяли хитростью и подлостью… — полковник расхаживает из угла в угол по своему кабинету перед сидящими за столом пацанами. Сегодня он явно не в настроении, мрачен, как никогда, и даже небрит, что с ним случается чрезвычайно редко. — Информационная война… — он словно выталкивает это слово изо рта, брезгливо морщится, будто выплюнул ком грязи. — Мы проиграли в информационной войне. Войне, в которой выигрывает не тот, кто сильнее и храбрее, а тот, у кого длиннее язык и больше мошна. Россия, страна воинов, проиграла стране купцов и банкиров — США. Именно их идеологами русскому народу была уготована роль нищего, грязного, вшивого бомжа-алкоголика. Сущность капитализма такова: если есть деньги — возможно все. У Штатов они были. Америка, как огромный мыльный пузырь, раздувалась от денежных единиц, вбрасываемых Федеральной Резервной системой в экономику. И львиная доля этих средств была брошена на оболванивание и одурачивание русского народа. Не получилось снаружи — начали изнутри. Нашлись люди, которые за деньги готовы были продать и предать не только свою страну — родную мать! И они, эти предатели, начали постепенно копать… Все происходило незаметно, исподволь, исподтишка. Если умному человеку постоянно твердить, что он дурак, — он поверит, не сомневайтесь. Все дело лишь в том, как долго и с какой интенсивностью это внушать. А они — уж они старались… Сознание подавляющего большинства людей изменчиво, способно поддаваться чужому влиянию, причем влиянию дурному, разлагающему. Телевидение, интернет, печатные СМИ — грязь начала сочиться отовсюду. Литература, театры, кино — постепенно все стало прославлять самые низменные человеческие инстинкты. Из людского сознания изымалось все разумное, доброе, вечное и вдалбливался, прославлялся культ секса, насилия, лжи, предательства… В высших государственных эшелонах власти начался хаос, неразбериха. Бюрократизм и взяточничество, крышевание и кумовство, беспринципность и волокита — все это было возведено в добродетель. Честность, честь, порядочность осмеивались, обливались грязью и вскоре стали никому не нужными пережитками прошлого. Наглость, ложь, пьянство, наркомания, предательство, ненависть и зависть друг к другу — все это незаметно культивировалось и расцвело буйным цветом. Опошлялась вера, вырывались духовные корни, уничтожались сами основы народной нравственности… — Родионыч судорожно вздохнул, будто ему не хватало воздуха, и, уставившись куда-то внутрь себя, кивнул. — И ведь вражеские идеологи знали, куда бить: ставка всегда делалась на молодежь. По той простой причине, что влиять на нее всегда легче, чем на тех, чьи взгляды устоялись, кто уже имеет свою точку зрения на все происходящее вокруг. И они влияли, превращая молодежь в циников, бездельников, космополитов… Какая армия, какая семья, какие дети — все только для себя, все — во имя себя! Бесцельное проживание своей жизни, удовольствия, эгоцентризм… И никто не хотел посмотреть вокруг, очнуться. Отцы, деды и прадеды воевали, строили, создавали! Шли вперед, падали, поднимались — и все ради того, чтоб жили их дети… И они построили великую страну! А мы? А мы — плюнули и растерли, профукав все то, что создавалось ими для нас…

В какой-то степени такие занятия можно было назвать идеологической подготовкой. Родионыч свято верил, что молодежь должна расти с тем внутренним стержнем, который дает любовь к Родине, к своему Отечеству, и он старательно прививал эту любовь. Такие речи произносились им не единожды, и Данил знал, что так на самом деле оно и было. Дед не раз рассказывал о том, как страну постепенно опускали в грязь, в дерьмо, в навоз. Людям не давали поднять голову, оглянуться, увидеть, что творится вокруг. Кризис девяносто восьмого, потом, когда все только начало налаживаться, — еще один. Народ был занят выживанием, каждый думал только о себе и своей семье, и некогда было глядеть по сторонам. А тем временем, под шумок, страна разворовывалась. Вывозился лес, выкачивались нефть и газ, тоннами продавалось за бугор сырье. Такими темпами страну могли растащить за пару десятков лет — но что-то пошло не так. Что-то не получилось. Что-то пошло вразрез с планами — и ударил Армагеддон. И кто знает, не стал ли этот Армагеддон лучшей судьбой, чем та, что уготована была русскому народу?..

Шло время. Постепенно ребята притерпелись к изматывающим тренировкам. Перестали болеть мышцы, в руках появилась сила, тело стало послушным, быстрым, ловким. Они уже не плелись из зала, еле волоча ноги и мечтая быстрее добраться до постели, — организм привык. Вработался.

Сначала их было четверо, а спустя год в группу вошло еще одиннадцать человек. Им Родионыч устроил такой же вступительный экзамен, как и первой четверке, и «старички», теперь уже с пренебрежением, смотрели на «новичков» — они-то сами к тому времени могли проделать кругов двадцать таких упражнений или пробежать вчетверо большее расстояние и не запыхаться. Впрочем, «новичкам» понадобилось не так уж много времени — всего-то полгода, — чтоб нагнать «старичков», и к пятому году подготовки группа подошла с практически одинаковыми физическими показателями.

Пятый год ознаменовался переменами — наступил второй этап боевой подготовки будущих сталкеров, и изменения в тренировках стали более чем серьезны.

Во-первых, полковник посчитал возможным добавить к тренировкам по рукопашке занятия тяжелой атлетикой. Хотя опорно-двигательный аппарат человеческого тела к этому времени еще не вполне сформирован, занятия с отягощениями помогли ребятам набрать мышечную массу, столь необходимую для по-настоящему убойного удара. Родионыч, в далекой юности сам кандидат в мастера спорта по тяжелой атлетике, знал, что все разговоры про закрепощенность и отсутствие скорости у тяжей — вода, не более. Что толку махать руками, если на бицепсе присутствует лишь тонкое волоконце мяса, а на трицепсе и того нет. Такие удары не принесут вреда твоему противнику, заставят его лишь презрительно усмехаться. А вот рука величиной с хороший мясной окорок способна внушить уважение даже самому безбашенному отбойщику. Потому, начиная с пятого года, ребята стали посещать еще и Малый зал.

Малый зал был оборудован не сказать чтоб плохо — скорее, скромненько, в меру сил. Пара штанг, немного блинов с небольшим весом, четыре гантельки и гиря на двадцать четыре кило. Станков и тренажеров не было, их пришлось варить из швеллеров своими руками, но зато, когда работа над благоустройством закончилась, на зал можно было любоваться часами. Тут тебе и скамья для жима с груди, и тренажер для жима ногами, и блоки для тренировки спины, верхний и нижний, и «машина Смита» для приседаний, и станок для прокачки икроножных мышц — да много еще чего… И отныне зал стал пользоваться популярностью не только у ребят, но и у мужиков постарше. Чем сидеть хлыстать спирт у Пива — уж лучше железки потягать. И для здоровья пользительней, и боеспособность растет — пузо исчезает. А поболтать и там можно…

Во-вторых, рукопашные тренировки отныне становились не просто жесткими, но жестокими и максимально изматывающими. Теперь полковник запрещал подкладывать поролон, руки обматывались только бинтами, а ноги вообще оставляли, как есть. Боль в натруженных мышцах давно уже перестала тревожить Данила, но теперь пришла другая боль — боль от избитого тела, от синяков, ушибов, от не успевающих заживать гематом на предплечьях и голеностопе. Ноги, руки — да все тело, порой напоминающее один сплошной синяк. Ладно, если получишь в грудь, живот или плечо — стерпеть не трудно, удар «по площади» сильного болевого эффекта не дает. А вот если пропустил в голову? А в печень, селезенку, в «солнышко»? Честно сказать — ощущения ниже среднего. Ну а взять, например, удары ногами? Не слабо вытерпеть в течение одного боя с десяток ударов в бедро, ухитриться довести бой до конца, выстоять, да при этом еще и победить? А после, хромая, добраться до душевых и отмачивать, отмачивать, отмачивать постепенно наливающийся сероватой синевой синячище… А эта набивка? О-о-о, эта набивка… Когда в течение пяти минут работаешь голыми руками и ногами по мешку с песком, потом встаешь посреди зала, и два человека, нисколько не стесняясь, начинают охаживать тебя руками и ногами по бедрам, по ребрам, по животу, по спине…

Но — молодой организм привыкает к любым нагрузкам, синякам, ссадинам и ушибам. Постепенно от постоянных, не успевавших сходить гематом, полученных в результате жестких блоков, перестали уступать в твердости лошадиным копытам предплечья. Стопа, голень, кулак, колено, локоть уже не болели после каждого третьего удара по наполненному землей мешку, а выдерживали несколько минут непрерывной напряженной работы. Да и тело вошло в колею и уже не стонало, получив с полсотни ударов, — ребята постепенно преодолевали и этот этап.

Ну и наконец, еще одним новшеством, введенным полковником на втором этапе обучения, стали тренировки с оружием — ножом, саперной лопаткой, дубинкой, топором… Понятно, что пока это были лишь фанерные макеты, но работали ими в полную силу, и не раз Данил возвращался домой с ободранными ребрами после удара таким «ножом» или с располосованной рукой после секущего удара краем «лопатки».

Оказалось, что Родионыч — настоящий мастер ножа и саперной лопатки. Навыки, вбитые когда-то в подкорку, за все время сидения в Убежище он не утратил и теперь щедро делился ими со своими воспитанниками.

— В работе как с ножом, так и с лопаткой, необходимо соблюдать четыре основных принципа — скорость, точность, простота и смертоносность, — учил он ребят. — Рассмотрим их подробнее. Когда-то давным-давно, во времена моей дикой юности, мы с товарищами по училищу переделали песенку Винни-Пуха из советского мультика. Звучит эта переделка так:

— с улыбкой продекламировал полковник. — Этот маленький стишок как нельзя более точно отражает то, что должно случиться с вашим ножом или лопаткой при контакте с противником. Оружие — вот оно, пока еще у вас… и в следующее мгновение уже торчит где-нибудь в горле или глазнице вашего противника. Доля секунды — и оно опять у вас в руке и вновь готово к работе. Нож диверсанта — или его лопатка — обязаны мгновенно воткнуться во врага, лишь только тот появился в пределах его досягаемости. Едва начавшись, бой сразу же должен заканчиваться, так как в скоротечной рукопашной схватке боец зачастую не имеет времени на что-то большее, чем один-два смертельных удара по жизненно важным точкам. А вот для того, чтобы эти удары были результативны, — нам и нужна точность.

Чтобы ваши удары были точны, вы должны чувствовать свой нож или лопатку, как продолжение вашей руки. А достигается это лишь постоянными тренировками, причем не только в зале, но и дома или в любом другом месте. Мы в свое время носили их при себе всегда, постоянно вертели в руке, атаковали встречные цели — летящие пушинки, листья на деревьях, пролетающих порой насекомых — и даже спали с ними. Было бы неплохо, если бы вы взяли это себе за правило. Что касаемо простоты… Никогда не «играйте» оружием, не уподобляйтесь героям крутых боевиков, залихватски вертящим нож между пальцами, либо перебрасывающим саперную лопатку из одной руки в другую, или финтящим во время атаки, с целью обмануть соперника. Это показуха, шелуха. Единственное исключение — это перехват из прямого хвата в обратный, да и то лишь при том условии, что движение отработано у вас до автоматизма и оружие ни при каких обстоятельствах не выскользнет из руки. Рукопашный бой диверсанта — это не фехтование, не маневренный бой, в котором каждый из соперников пытается переиграть другого. Наоборот! Работа холодным оружием правильна и успешна лишь тогда, когда противник просто не успевает что-либо предпринять. Для этого вам нужно научиться комбинировать удары, проще говоря, соединять два удара в одно движение, когда окончание первого удара является одновременным началом второго. Между ударами не должно быть пауз, они выполняются как единое плавное движение. Чаще всего второй удар повторяет первый, но только — по обратной траектории. В одном движении нельзя совмещать больше двух-трех ударов. И, главное, — плавные движения без остановок между ударами. Работайте над плавностью, и скорость придет сама.

Каждый конкретный удар должен направляться в конкретную точку тела противника. Цели для ударов — глаза, горло или шея сбоку, сердце, почки. Мощным секущим ударом лопатки можно рассечь брюшину, тычковым ударом ножа — поразить пах или печень, селезенку. Все эти удары смертельны, противник мгновенно теряет сознание, и через очень короткий промежуток времени наступает смерть. Кроме этих целей, возможны также встречные рубящие и секущие удары по конечностям, но они выполняются скорее как защита от ударов противника. Хотя, должен признать, таким ударом — если поразить, например, артерию, проходящую с внутренней части руки или бедра, — можно также нанести серьезное поражение, в результате которого вполне возможна потеря сознания, а в дальнейшем — смерть от потери крови. И уж, по меньшей мере, получив такую рану, противник мгновенно потеряет к вам интерес.

И последнее. Для того чтобы стать настоящими мастерами, вам необходимо научиться действовать двумя ножами, лопатками, либо ножом в одной руке, а лопаткой — в другой. Это сложно, но вполне возможно. Для успешного и результативного поединка учитесь разделять внимание и контролировать обе руки, а не только правую или только левую. Обычный человек не умеет делать два разных дела обеими руками одновременно. Вам же необходимо научиться этому. Только так вы сможете стать успешными и очень опасными обоеручниками. Необходимо это для того, чтобы в бою обе руки могли действовать независимо друг от друга. В таких двойных ударах идет разделение внимания и импульса тела, но именно потому, что удары двойные, — уйти от них чрезвычайно трудно. Потому повторяю: учитесь работать обеими руками независимо!

Хотя диверсант и не супергерой, он должен обладать огромным количеством знаний и умений. В боевой ситуации для выполнения поставленной задачи пригодится все. Чем большим их багажом владеет боец, тем больше шансов на то, что задание будет выполнено успешно и группа благополучно вернется домой. И среди этих знаний, умений и навыков одним из самых основных является совершенное владение не только холодным, но и огнестрельным оружием, знание его тактико-технических характеристик и свободное владение им в бою.

Большим подспорьем занятиям по боевой подготовке стало то, что оружие в Убежище хоть и в мизерных количествах, но все-таки имелось. Те самые «калаши» и «макары», которые остались от пауковцев. И теперь боевое оружие на время занятий превращалось в учебные макеты.

Проводить в условиях Убежища полноценные занятия по стрелковой подготовке на первых порах не представлялось возможным. Боезапас был резко ограничен, первые боевые стрельбы на местности состоялись лишь тогда, когда сталкеры совершили набег на здание милиции. Но это случилось лишь спустя несколько лет, а пока ребята изучали только матчасть и приемы работы с оружием.

— Человек, имеющий оружие, вооружен не более, чем он является музыкантом, имея пианино. Нет никакого смысла владеть оружием, если вы не умеете обращаться с ним. Это слова полковника Джефа Купера, основоположника тактической стрельбы. Хоть и американец был, прости господи, а толк в оружии знал… — говорил Родионыч, прохаживаясь вдоль столов, на которых в разобранном состоянии лежали «калаши». — А раз так — учиться, учиться и учиться. Матчасть надо знать!

И пацаны мучили автоматы и пистолеты и мучились сами до желтых зайчиков в глазах, до тех пор, пока каждый из них не научился собрать-разобрать ствол с закрытыми глазами и смог бы починить его, буде в полевых условиях обнаружится мелкая неисправность. Собирать-то собирали, однако стрелять — ни-ни. Сколько ни просили Родионыча разрешить выпустить хотя бы по одной пульке — он был непоколебим, как скала. Полковник первым делом заботился о боеспособности Убежища, и тратить боезапас тогда, когда его не то чтобы с гулькин нос, а практически нет вообще, считал преступлением. Поэтому занятия пока что ограничивались лишь теорией. Но — и ее хватало. Теоретическая стрелковая подготовка — это не только сборка-разборка и изучение ТТХ. Устройство автомата, основы безопасного обращения, необходимая экипировка, снаряжение и уход за ним, стрелковые стойки, передвижение с оружием, тренировки по мгновенной смене магазина, устранение задержек при стрельбе, смена оружия автомат-пистолет — все это требовало тщательнейшего изучения и тысячекратного повторения до тех пор, пока не было бы вбито в подкорку. А кроме того — теоретическое изучение зарубежных изделий. В этом помогала толстенная «Энциклопедия мирового стрелкового оружия», найденная Родионычем в библиотеке и поставленная на почетное место среди других книг в его рабочем отсеке. Энциклопедия содержала полторы тысячи страниц самых необходимых сведений, и благодаря ей ребята, спроси их, вскоре могли безошибочно сказать, чем «Глок 21» отличается от «Глока 22», каков поперечник рассеивания снайперской винтовки «Barrett XM500» и в чем заключаются достоинства и недостатки ОЦ-14 «Гроза».

Словом, подготовка бойцов, способных выжить в кошмарных условиях поверхности, набирала обороты. Казалось бы — в голову приходилось впихивать и без того гигантское количество информации, и все же на втором этапе объем ее увеличился. К урокам теоретической подготовки, проводимым по субботам, теперь добавилась и занятия в среду. Да кроме того в два раза выросло и время. Теперь интересных историй стало гораздо меньше, да и патриотической тематики поубавилось — полковнику спецназа и без того было что сказать своим подопечным.

Как передвигаться и маскироваться? Как оборудовать постоянное укрытие на вражеской территории, чтобы его вовек не нашли? Как уходить от преследования, работать с собаками противника? Как преодолевать водные преграды или инженерные препятствия? Все это и еще великое множество информации хранилось в голове полковника, ею он и делился с ребятами, стараясь передать все то, что когда-то с такой же тщательностью вложили в его голову. Информация теперь не была столь строго дозирована — ребята повзрослели и многие вещи могли выслушать спокойно, с понятием и не метаться после такой лекции в ночных кошмарах.

— Как вы думаете — легко ли убить человека? Не с большого расстояния, не из стрелкового оружия, нажав на спусковой крючок, — хотя это тоже требует определенного мужества, — а врукопашную, глядя прямо ему в глаза? Легко ли привыкнуть к виду крови — и не стать при этом маньяком? — спрашивал полковник. И сам же отвечал: — Это, прежде всего, зависит от ваших психологических особенностей. Кому-то бывает проще, кому-то — тяжелее. У кого-то кровь не вызывает особого волнения и отрицательных ассоциаций, а кто-то от одного ее вида падает в обморок. Для кого-то первое убийство — нормальный, естественный шаг, а кто-то ломается и никогда уже не сможет восстановиться. Конечно, спецназ готовил людей к тому, что с врагом придется драться и врага придется убивать, но психологические особенности человека в этом отношении первичны.

Нас в свое время специально приучали к виду крови. Учили, что она для нас — такая же часть профессии, как у хирурга или мясника. После многокилометровых изматывающих пробежек нас бросали в подвалы, заполненные кровью до колен, заставляли окунаться в нее с головой, обшаривать обильно политые кровью и опутанные собачьими кишками манекены… Были случаи, когда захлебнувшегося в крови человека приходилось откачивать прямо там, в подвале. Представьте — кровь везде… Плещется на полу, стекает по стенам, капает с потолка, даже в воздухе — ее тяжелый, густой запах. Как думаете, просто ли в таких условиях удержаться и не соскользнуть в черную пучину безумия? И такие случаи бывали… Если человек не выдерживал — он отсеивался, если же выдерживал — переходил на следующий этап. Такое же испытание кровью на третьем этапе предстоит и вам…

Вы постоянно спрашиваете меня — как нас готовили. А готовили нас так, как не готовили своих бойцов ни одни спецподразделения мира! — рассказывал Родионыч, прохаживаясь перед стоящей в одну шеренгу группой. — Все было до смешного просто и эффективно. Небольшую группу из трех-четырех человек выбрасывают в незнакомом месте. И хорошо, если это леса или тундра, — такой заброс был удачей! Чаще группа выбрасывалась в пустыне, где от горизонта до горизонта один только желтый песок, или на крайнем Севере, где от слепящей белизны снега слезятся глаза, и нет ни дорог, ни поселений на сотни километров вокруг. С собой — «калаш» с одним патроном, саперная лопатка и нож. Ни передатчика, чтоб подать сигнал бедствия, ни пищи, ни воды, ни спичек… Выживай! Но иногда бывало еще интереснее! Одевали в тюремные костюмы и выбрасывали ночью в самый центр большого города. А потом — сигнал в милицию: сбежала группа особо опасных преступников. И в этом ведомстве редко кто знал, что на самом деле тренируется спецназ, а потому действовали они как в боевой обстановке — стреляли порой на поражение, даже не пытаясь задержать… Или — вот вам небольшая история на эту тему. Помнится, я тогда только-только училище закончил, и послали меня посредником на войсковые соревнования спецназа — да, бывали и такие. Маршрут — километров четыреста. По лесам, полям, оврагам, через реки и озера. Солдаты старались пройти этот маршрут за несколько дней. Шли обычно волчьим скоком, перемежая шаг и бег, — этот способ наиболее удобен во время движения на дальние расстояния. Пищи и воды с собой не было — добывай, как хочешь, — зато была груда снаряжения в неподъемных рюкзаках на спине и автомат с традиционным одним патроном. А по дороге, вдобавок, встречалась куча опасных и непредвиденных препятствий. На моем участке бойцам приходилось проходить вольер с двумя собаками. Небольшой огороженный овражек, с одной стороны в изгороди — вход, в другой — выход. И — две собаки внутри бегают. Недокормленные, злющие! А я обязан был следить за тем, чтоб каждый солдат этот вольер прошел. Любым способом, с любыми потерями — но вольер должен был быть пройден. Собаки часто менялись — пройти любым способом означало также и то, что собак попросту убивали. Обычно: один патрон — один выстрел — один собачий труп. Со второй подготовленному человеку справиться довольно просто — лопаткой или ножом… Так и происходило — до самого вечера. А вечером из леса вышел один из последних, опаздывающий. То ли он торопился, то ли просто очень устал — но в собаку он не попал. И вошел в вольер, где бесились две здоровенные псины… А я — я ничего не мог сделать. Я просто был наблюдающим и не имел права вмешаться… Впрочем, вмешиваться и не понадобилось. Собаки подрали его, и подрали сильно. Но победил сильнейший — собаки лежали, а солдат уходил. И когда он уходил, постоянно оглядываясь на меня, я видел его глаза. Это были глаза хищника. В них сквозило такое лютое бешенство, что я не позавидовал бы тому, кто встретится ему на пути. И вот что я хочу вам сказать. Именно из-за того, что солдат спецназа готовили в таких жесточайших условиях, из них и получались те, кого боялся весь мир. Заслышав слово «спецназ», бледнели самые крутые бойцы самых элитных подразделений НАТО и частных военных контор. Их боялись, и боялись до дрожи в коленях, до зубовного скрежета, до мокрых штанов. Именно таких бойцов я и буду делать из вас. Потому что, чтобы выжить среди тех хищников, что бродят теперь по поверхности, нужно стать хищником вдвойне…

И все же, как бы уверенно ни выглядел полковник, руководя подготовкой своих подопечных, — он сомневался. У него, боевого офицера, практика, никогда не было опыта преподавательской деятельности. То ему казалось, что он дает слишком много информации, в то время как достаточно было бы научить ребят хорошо стрелять, разбираться в оружии и владеть приемами рукопашного боя, а то — казалось, что информации катастрофически мало, недостаточно даже для того, чтобы хотя бы в течение суток выжить на поверхности. В такие моменты он заново перекраивал всю программу подготовки, вставляя в нее все новые и новые элементы… И он ждал. Нужно было что-то… какой-то случай… какое-то подтверждение того, что он ведет ребят по верному пути, дает им именно то, что пригодится им для выживания. И такой случай вскоре представился.

Новости, видимо, и впрямь были из ряда вон. Когда Данил, ровно в три часа, как и было приказано, постучавшись в дверь отсека Родионыча, заглянул внутрь — то застал там всю административную верхушку в полном составе.

Отсек был почти полон. На стульях у стола полковника сидели Герман, Михалыч, Плюшкин с Копилкиной Верой Ивановной, начальницей продовольственного и вещевого склада, в народе — Коробочкой, Айболит и даже отец Кирилл, который хотя и не входил официально в администрацию Убежища, но пользовался авторитетом и уважением у его обитателей, а потому неизменно приглашался на все важные собрания.

Кроме уже перечисленных в отсеке, на стоящих рядком вдоль правой стены стульях сидели старшие всех четырех сталкерских групп: Ариец, Дума, Порох и братья Тандемы.

— Вот и последний подтянулся, — посмотрев на заглядывающего в отсек воспитанника, удовлетворенно сказал полковник. — Заходи, присаживайся. Начнем, время не терпит.

И заговорил, не дожидаясь, когда Данил уместит свою пятую точку на стул рядом с Арийцем.

— Положение серьезное. Сегодня с утра, как вам всем известно, я имел честь принимать переговорщиков от войсковых. Нам был поставлен ультиматум — иначе их предложение никак и не назовешь. Они предлагают сдать сто восемьдесят тонн соляры для нужд войскового убежища. Сдать, понятно? — Родионыч усмехнулся. — Продотряд хренов…

Собравшиеся зашумели.

— А жопа у них не слипнется? — выразил общее настроение Михалыч. — А ну не сдадим — что тогда?

— Известно что — сами брать будут, — подал голос Герман. — Только смогут ли?

— Вот для этого я вас и собрал — решать, что делать и как реагировать, — ответил полковник. — И решать нужно быстро, а действовать — еще быстрее. Если посылать куда подальше — так и бить надо на опережение, пока ультиматум еще действует… Какие соображения будут?

— Да какие тут соображения! — со своего места вскочил Ариец. — Послать их лесом, да и все!

Молодежь одобрительно загудела.

— Больно много на себя берут, — поддержал его Порох. — Да и с каких-таких шишей мы им соляру сдавать будем?

— Я от вас иного и не ожидал, — отмахнулся полковник. — Молодые, горячие… А что это у нас старший лучшей пары молчит? — приглядываясь к воспитаннику, спросил он. — Или есть особое мнение?..

— Лесом послать — это, конечно, правильнее всего будет, — помолчав задумчиво, ответил Данил. — Тут я с ребятами заодно. Но здесь один нюанс есть: вы не забыли, случаем, какой зверь там наверху на путях стоит? В один залп все к чертям размечет. Долбанет в упор — и прощай, верхнее здание; а с ним — и ветряки. А без ветряков нам нехорошо придется…

— Чего же — соляру сдавать? — заверещал Плюшкин. — Да кто они такие, чтоб с нас требовать?! Предлага-а-ают оне… Еще б сказали — предписывают! Сами-то, одни и без поддержки, молча сидели, а как силу почувствовали — первым рылом к кормушке полезли!

— Пятьдесят человек с техникой, да с такой поддержкой — сила немалая. И натворить они могут много, — сказал Родионыч. — Да в поезде у них еще, считай, человек тридцать наберется — и это я по минимуму считаю. Так что если воевать решаем — а я смотрю, мысли у всех только в этом направлении пошли, — так надо думать, как оборону строить. Поезд, кстати, отошел сразу же после того, как ты вниз спустился, — повернулся он к Данилу. — Посыльные сказали — уйдет до утра. Не хотят они, вроде того, на нас давить…

— Угу, — скептически мыкнул Герман. — Да просто силу показали — и отошли. Оно и правильно. Реши мы побрыкаться — первым делом бронепоезд будем валить, это и ежу ясно. А ввиду наших пулеметов охрану не больно-то выставишь — всех в капусту порубим, особенно если неожиданно ударить. А там и до подрыва недалеко…

— И где он теперь? — спросил Данил.

— Что, мысли какие есть? Километрах в семи-восьми, — полковник внимательно посмотрел на него. — Я утром специально разведку посылал, Тандемы ходили.

— На подходе к городу стоят, у развязки, — подал голос один из близнецов. — Там, где мост раньше был через пути, а теперь огрызок один остался. Мы близко не подходили, издали глянули, но охрана уже выставлена. Около поезда несколько человек маячат, а сколько в секретах вокруг сидит — поди, знай.

— А пушки оттуда до нас добьют? — спросил Данил.

— Да хрен его знает. Помнил раньше ТТХ, да вылетело из башки, за столько-то времени. Вроде как два километра дальность прямого выстрела. Но если угол увеличить — можно и дальше ударить… Да даже если и добьют — будут ли стрелять?.. — задумчиво пробормотал Родионыч. — Прямо по вектору, между Убежищем и бронепоездом — нефтебаза. Триста метров от нас, считай, вплотную почти. Хотя бы один промах или недолет — и все, не будет им соляры. Это ж наводчик грамотный нужен, чтоб с такой точностью лупить, да и то еще вопрос… Так что, пожалуй, не рискнут… если, конечно, на месте останутся и ближе не подойдут.

— Это уж я берусь обеспечить, — усмехнулся Данил. — До утра нам время дали? Тогда я им ночью сюрпризец подложу…

— Тут вот еще какой вопрос возникает, — Герман оперся локтями о скрипнувший стол. — Про танки не забыли? Бронепоезд-то мы остановим, но если танки у них на ходу, а не просто так, для красоты, стоят — ни хрена нам это не даст. Уделают нас в три пушки легко и не напрягаясь.

— Может, рвануть их?.. — с сомнением протянул Михалыч.

— Жалко… — скривился Родионыч. — Такие аппараты… А угнать сможем, как думаете?

В отсеке повисло молчание — неожиданное предложение полковника застало собравшихся врасплох.

— Ну… можно попробовать… — наконец осторожно сказал Данил. — А рулить кто умеет?

— Губа, кажись, до Начала трактористом в деревне работал, — ответил полковник. Он поднял трубку стоящего на столе дежурного телефона. — Коммутатор? Найдите-ка мне Губу. Срочно!

Губа — плотненький пожилой мужичок с изрядным пузом — появился минут через десять. Постучал осторожно, приоткрыл дверь в отсек.

— Вызывал, Петрович?

— Заходи. Ты, помнится, говорил, что до Начала на тракторе в деревне работал. Было такое?

Губа кивнул, пристраиваясь на стул у двери.

— Было. Я всю жизнь на тракторе. И в армии тоже механиком-водителем на танке рулил.

— Ну, тебе и карты в руки. Пойдешь с Данилом ночью к бронепоезду. Задача — угнать один из танков. Сможешь?

Губа крякнул, почесал затылок:

— Ну эт на месте смотреть надо… Если там, положим, Т-80 — сделаю. А если еще какой, более позднего выпуска, — тогда уж не знаю…

— Вот на месте и разберетесь.

— Хорошо, допустим, один мы угоним, — сказал Герман. — А два остальных? Рвать?

Родионыч молчал, задумчиво кусая губу.

— Тут вот ведь какое дело… — пробормотал он наконец. — Взорвем танки — пути назад не будет, я так считаю. Вполне возможно, что вся эта заваруха — блеф чистой воды. Ну попробуют они нас куснуть, получат по носу, поймут, что просто так у нас не выгрызешь, — глядишь, и отойдут. А если всерьез все начнется, со взрывами и членовредительством, — тогда, думаю, все, война до победного. Поэтому остальные нужно лишь немного повредить. Траки им, что ли, порвать?.. Чтоб задумались. Чтоб поняли, что возможность-то мы имели — но не имели желания… Понятен замысел?

Собравшиеся одобрительно загудели.

— Оно, конечно, так… Но взрывы и членовредительство — это все ж немного разные уровни… — осторожно высказался Айболит. — Кровь прольется — считай все. Кровь — она может мести потребовать…

Полковник кивнул:

— Вот и я о чем. Значит, так… слушайте приказ. Во избежание начала полномасштабной войны огонь открывать только после ясных и недвусмысленных действий со стороны противника. Стреляют на поражение — и вы это видите — открывайте ответный огонь. Но до того момента — ни-ни.

— Хорошенькое дельце… — недовольно проворчал Ариец. — Я, значит, должен четко увидеть, что меня убивать начали? Так ведь можно и не успеть ответные боевые действия начать…

Родионыч грохнул кулаком по столу и вперил в сына хмурый взор.

— На то ты обучение проходил! Сказано тебе — исполняй! По законам военного времени! Лучше одного потерять и убедиться, что все всерьез, чем поддаться на провокацию и положить половину Убежища! Ясно излагаю?

Илюха что-то буркнул в ответ и окончательно умолк.

— Вот так-то, — все еще грозно глядя на него, довершил разгром полковник и повернулся к Данилу: — Вопросы есть?

— Вы уж, Сергей Петрович, распоряжение дайте, чтоб мне напарников без помех подобрать, — подумав немного, сказал Данил. — Санька-то…

— Да знаем, — отмахнулся полковник. — Какие вопросы, бери, кого хочешь. Считай, проблемой меньше, и большой проблемой. Ну а раз бронепоезд остановим — как думаете, выстоим против остальных? Сдюжим?

— Конечно выстоим, Петрович, — ответил ему Герман, а отец Кирилл, молчавший до сего момента, добавил:

— Защита и оборона дома своего — дело святое и праведное. Бог поможет!

На том и порешили.

Уговорившись с Губой подобрать того в девять на поверхности, Данил незамедлительно приступил к выполнению своей задачи. Сказано было ясно: не допустить приближения бронепоезда к Убежищу до возможности стрельбы прямой наводкой. А еще лучше — если он даже с места в сторону Убежища не тронется. Кружным путем не пойдет — такого пути вокруг города просто не существовало, — а уж с пулеметами «Тигра» и БТР из состава каравана справиться будет куда как легче.

Первым делом Добрынин зашел к Бабаху. Главный взрывотехник Убежища, сухой, мелкий мужичок с вечно опаленной бородой и огромными круглыми очками на крючковатом носу, делавшими его похожим на филина, задачу понял и клятвенно заверил, что изготовит адскую машинку уже к вечеру.

— Работой, вишь ты, завалили, — тараторил он, провожая Данила до двери. — Всю ночь сидел, растяжки да «лягухи» клепал. Вот только что последнюю забрали — спасть уж хотел… — он зевнул, широко распахнув рот. — Но для важного дела, конечно, постараюсь, о чем разговор. Долбанет так — полнасыпи разворотит. Часов в семь приходи, заберешь.

После Бабаха хотел было Саньку проведать — да Хирург, помощник Айболита, парень чуть постарше Данила, не пустил.

— Нечего шастать, разбудишь! — сердито зашипел он в щелку приоткрытой двери медотсека. — Обезболивающее вкололи, спит.

— Ну а как он вообще? Серьезно?

— Было бы серьезно, если б он там один был. А так — дня через два встанет, но в бинтах еще недели две точно походит.

Данил философски покивал — такова уж доля сталкера, то в крови, а то в шоколаде — и двинул к себе. Готовиться.

Отсек был пуст. Иринка с Ольгой придут хорошо если в семь, а то и дольше задержатся. И это было хорошо — к серьезным операциям он всегда предпочитал готовиться в тишине и сосредоточенности, чтоб ничто от сборов не отвлекало. А то с женами беда одна — хлопочут вокруг, как куры… В такой суете — а ну как забудешь чего? А в самый ответственный момент понадобится?..

Пока чистил «винторез» — прикинул, кого в напарники брать. Сашка минус, а напарник в таком деле нужен до зарезу. И еще пара-тройка человек для подстраховки не помешает. Только кого ж взять?.. Задачи на ближайшие сутки всем сталкерам нарезаны, опытных не найти — все своими группами пойдут. Оставалось кого-то из партизан брать, либо из молодежи… Данил призадумался. С партизанами он редко когда связывался — ненадежны, подвести могут, проверено не раз. А из молодых… Батарея, что ли?.. Пашка старшим смены стоит, но ради такого дела с дежурства без вопросов снимут и заменят. И Пашке польза — он давненько уже в рейд рвется, да из опытных никто его не берет, а в одиночки идти — верная смерть. Правда, есть у него двое приятелей — Данил втроем их частенько видел, — но в самостоятельный рейд без опытного старшого они даже втроем соваться побаивались.

Выглянув в коридор и подозвав пробегавшего мимо по своим делам пацаненка, Данил вручил ему коротенькую записку с наказом передать ее дежурному на коммутаторе. В записке значилось: «Согласно приказу полковника Родионова, незамедлительно снять с дежурства старшего смены Николаева Павла. Николаеву — срочно прибыть к Даниилу Добрынину. Подпись: Даниил Добрынин».

Отдал — и уселся дочищать оружие.

Пашка прибежал минут через пятнадцать. Постучался вежливо в дверь, приоткрыл на полсантиметра.

— Можно?

— Заходи, — Данил отложил ВСС, принялся за пистолет. — Присаживайся вон… — он кивнул на табурет у стола.

— Чего звал-то? Зачем со смены сняли? Там самое интересное начинается… Чё — провинился, что ль? — по своему обыкновению зачастил Пашка.

— Примолкни, — оборвал его Данил. — Самое интересное у тебя сегодня ночью будет.

Пашка вытаращил глаза:

— Это как?..

— Война начинается. С войсковыми и пришлыми. Известили уже?

— Ага, конечно известили. Смену-то первым делом в известность ставят, понятное дело…

— Хорошо, — Данил кивнул. — Задачу мне поставили — бронепоезд с того места, где сейчас стоит, в нашу сторону тронуться не должен. Бомбу надо подложить, чтоб насыпь разворотило и рельсы порвало. Ну и с танками тоже поработать, траки порвать… Санька у меня к Айболиту временно переселился, и мне теперь напарник нужен, а лучше — несколько. Пойдешь?

Пашку аж затрясло:

— Пойду! Конечно пойду, о чем разговор?! Когда выходить? В ночь пойдем? Во сколько?

Данил поморщился — больно уж у Батарея характер неуемный. Поверхность — она тишину и спокойствие любит…

— Если пойдешь — тогда вот что. Во-первых — вопросы все свои лишние здесь оставь, в Убежище. Наверху — никакой суеты, спешки и лишних телодвижений. Торопиться тогда нужно, когда припрет, а до того — будешь само спокойствие. И во-вторых — вот эту свою фонтанирующую энергию тоже притуши вполовину. Понял?

Пашка кивнул.

— Ладно. Теперь дальше. Друзья, товарищи есть у тебя?

— Есть.

— Действительно верные друзья, за которых как за самого себя ручаешься. Есть такие?

— Да, есть. Мы на дежурство всегда вместе ходим. Леха Паникар и Серега Кипиш.

— Хорошо. Сейчас двигай на коммутатор, пусть их со смены снимают. Скажи — полковник распорядился. До вечера отдыхайте, а в девять как штык чтоб у меня были. И к Бабаху по пути зайди, возьми, что он там для меня приготовил. Понял?

— Понял, чего ж не понять…

— Личное оружие есть?

Пашка понурился и помотал головой.

— Ну да. Откуда… — пробормотал Данил. — С чем на поверхности работаете?

— Я обычно «калаш» беру, Кипиш тоже. А у Паникара личный ствол имеется, винтовка английская L85A2.[40]

Данил присвистнул.

— Ого… Булпап… Откуда?

— А ему батька на совершеннолетие подарил, купил у проходящего каравана. У нее состояние было — мама не горюй, по дешевке отдали. Лёха ее умучился в порядок приводить. Все сбережения на винтовку тратил, а один раз даже накладку на приклад у торгаша свистнул, — Батарей улыбнулся. — Торговец тогда еще шум поднял, но накладку так и не нашел.

— Понятно. Ладно, давай двигай. В девять жду.

Радостный Батарей исчез за дверью. Данил дочистил не торопясь пистолет, отложил его на край стола, тщательно протер руки ветошью.

Откинулся на кровать, задумался… Правильно ли сделал, что молодежь на серьезное дело взял? Потянут ли? Хотя… К поезду-то он наверняка сам полезет, а их дело — прикрытие. С другой стороны — не вечно же им в караулы ходить. Они с Санькой в их годы уже вовсю город шерстили да мутантам головы отстреливали. Хотя, конечно, и подготовка у них была куда как лучше… Он усмехнулся, вспоминая, как гонял их полковник — душу на каждой тренировке вынимал! Теперь-то уж не то… Хоть и тренирует новую группу — но нет уже такого фанатизма. Постарел, что ли, или забот больше стало?.. А тогда, бывало, — как марш-бросок, так одного, а то и двух на себе тащить приходилось. Сдавали иногда, по сорок километров бегать. Да в противогазе, да с полной выкладкой, с оружием… Трудные были времена — но золотые, что и говорить…

Организм все ж таки вытребовал свое — за думами о насущном Данил и не заметил, как заснул. Точно в яму провалился. Выспаться-то не дали. Считай, к обеду только улегся, а к трем уже у Родионыча сидел…

И все же, несмотря на четвертую уже по счету бессонную ночь, внутренний хронометр не подвел — подхватился, будто водой ледяной плеснули. Глянул на часы — к девяти подходит. Пора собираться.

Сборы много времени не заняли. Сначала — уже постиранный после ночной вылазки и успевший просохнуть комок, сверху — демрон, который он так и не успел сдать на склад, поверх него — пояс с транспортными подсумками, разгруз с подсумками под магазины, гранаты, радиостанцию и плоский рюкзачок с гидратором и новообретенным маскировочным костюмом. Прикрепил большой набедренный инструментальный подсумок с тысячью необходимых мелочей на левую ногу и кобуру с «Перначом» — на правую. Распихав по местам гранаты, магазины и дымы,[41] Данил попрыгал, проверяя, не звенит ли где, — и остался вполне доволен.

Только собрался выходить, подогнать Батарея — и тут в дверь постучали, и сразу вслед за этим в отсек просунулась любопытная Пашкина физиономия.

— Мы готовы, командир.

— Иду, — ответил Данил, подхватил винтовку и вышел в коридор.

Ребята уже стояли в полном боевом, даже с автоматами — озаботились заранее. Данил одобрительно кивнул, оглядывая всех по очереди. Изо всей троицы выделялся Паникар — ростом чуть ниже Данила, но крепкий, весь какой-то подтянутый, собранный.

— В зал ходишь? — спросил у него Данил.

Лёха кивнул.

— Мы все ходим, — подал голос Кипиш. — У полковника тренируемся. И рукопашкой тоже занимаемся, стрелять выбираемся иногда…

— Хорошо, — еще раз кивнул Данил. — Только… — он шагнул к Кипишу и стянул с его головы черную шапочку. — Это вот лишнее. Выкинь. Найди кусок камуфлированной ткани и сделай себе бандану. Среди зелени твоя черная макушка — первейшая мишень, так пулю к себе и тянет.

Критически оглядел еще раз стоящих перед ним пацанов.

— Попрыгайте… отлично. Теперь внимание. На поверхности слушать меня беспрекословно. Скажу идти — идете, скажу сидеть — сидите. Даже пукаете только с моего ведома. Задачу нам сложную навесили — подорвать насыпь, чтоб поезд к Убежищу не подошел, и угнать танк с платформы. Водителем пойдет Губа, снаружи его подберем. До поезда идти километров семь, случиться может все что угодно. Опасные объекты по пути: овраг с гаражами, железнодорожная подстанция, родник. Ну и зона на выходе из города. О ней знаете наверное…

Ребята, все как один, кивнули. О зоне ФКУ ЛИУ № 6 на окраине города ходили самые мрачные слухи и легенды. Когда впервые в тридцать первом году до нее наконец добрались сталкеры — на зоне можно было поживиться и оружием, и патронами, и одежкой какой-никакой, да и медикаменты там наверняка в закромах имелись — ожидали найти там горы иссохших трупов в закрытых камерах. Однако не тут-то было. Ни единого тела в запертых по всем правилам камерах найдено не было. Ни в камерах, ни по всей территории — нигде. Ни тел, ни истлевших останков, ни костяков с обрывками одежды… Камеры были пусты — шаром покати. И это при том, что до Начала зона битком была набита уголовниками, как бродячий барбоска блохами. Куда делись? Загадка… И та же участь, одного за другим, постигла тех, кто там тогда побывал, — исчезли бесследно. И ладно бы на поверхности пропали, списать можно было бы на кого угодно — так нет. Из своих собственных отсеков пропали, как и не было. Будто испарились. И отсеки те до сих пор так и стояли пустые — никто в них селиться не хотел…

— Мимо родника пойдем — слушайте во все уши, — продолжал меж тем Данил. — Там в этом году болото, комарья полно. ОЗК ваши на раз прокусят. Так что если запищит — отмахивайтесь, как можете. По пути, кстати, веток нарвем, ими сподручнее. Ну а подстанцию будем проходить — вообще молчок. Выродки там с середины позапрошлой зимы живут, целое гнездо. Так что, наверное, крюк дать придется…

— Да пристрелить их, чего возиться… — пробормотал Батарей.

— Ты что, дурной? — презрительно поинтересовался Паникар. — Дядька Герман говорил, что их там хренова туча. Стрелять начнешь — повылезут и в клочки размечут!

— Вот, кстати, насчет стрельбы. Спасибо, что напомнил, — кивнул Данил. — По пути до места стрелять имею право я и тот, у кого на ствол будет стоять вот эта штука, — он вытащил из подсумка и продемонстрировал пацанам ПБС.[42] — Понятно? Выстрелит кто без разрешения — голову сниму. А на месте, после начала операции, — приказ полковника: стрелять первыми, до открытия огня на поражение со стороны противника категорически запрещено. Вопросы есть?

— То есть пока мне в лоб пуля не прилетит, я стрелять права не имею? — криво усмехнулся Паникар.

— Все правильно понял, — кивнул Данил. — Возражения есть? Может, лучше дома останешься?

Тот помотал головой.

— Хорошо. Батарей, ты бомбу принес?

Пашка снял с плеча армейский вещмешок.

— Бабах сказал — тут их три. Одна побольше, а две остальные — поменьше.

— Все правильно. Оставь пока у себя, ты понесешь, — Данил помолчал немного, вспоминая, все ли сказано и сделано. — Ну что, готовы? Тогда вперед.

Губа уже был на поверхности. Сидел на каменных ступенях, ведущих с платформы в здание вокзала, держа на коленях автомат, и любовался закатом. Данил, проходя мимо, хлопнул его по плечу, и бывший мехвод, не говоря ни слова, пристроился замыкающим.

Мужик этот, насколько знал Данил, был не из трусливых, но в сталкеры не лез. Жил один в маленьком отсеке на втором уровне, в самом дальнем его закутке, на людях редко появлялся. Ходил в дежурства, по поверхности иногда ползал — но далеко все ж не отходил. В деле Данил его не видел — как, впрочем, и Батарея с товарищами — и потому сейчас, считай, полагался только на себя самого.

План себе наметил простой. По насыпи дойти до подстанции, обогнуть ее большим крюком, оставив справа заодно и овраг с гаражами, среди которых из нечисти кто только не попадался. Потом, километра полтора, до самого леса, путь будет чист. А дальше — родник под горкой. С насыпи — если б не ночь — его хорошо видно, потому придется быстрее идти, чтоб комарье запахами не привлекать. Потом еще километра четыре — и зона. А за зоной уже и до разбитого моста рукой подать. И бронепоезд, если разведка не врет, где-то там же.

Едва ступили на насыпь — распределил обязанности:

— Ворон не ловить, по сторонам смотреть внимательнее. Построение рейдовое: впереди, метрах в сорока, Батарей, следом — я, за мной в затылок Паникар и Кипиш. Губа замыкающим. Батарей — держи глушак. Твоя задача — передовой дозор. Устанешь — сигналь, сменим. Если мутанты полезут — рви, что есть мочи, назад. Только с линии огня уйти не забудь! Ну а если на засаду нарвемся и полосовать начнут — падаешь на спину, отползаешь, мы тебя прикроем. Только не на пузе ползешь, а на спине, лопатками работаешь — и отстреливаешься заодно, местность контролируешь. — Данил повернулся к Лёхе: — Паникар, с левого плеча стрелять умеешь?

Тот кивнул.

— Тогда держи правый фланг. Кипиш — левый. Ну а ты, Губа, тылы кроешь. Расклад тут такой: первый, кто заметит опасность, сигналит, но не стреляет. Стреляю я один, а вы подключаетесь, если припрет, по моей команде. И всегда один человек держит тыл. Это ты, Губа. Переключаешься на нашу цель только по моему сигналу, понятно?

Губа кивнул.

— Хорошо. Тогда — двигаем.

Батарей тут же, без возражений и лишнего базара — будто подменили, — выдвинулся вперед. Данил внимательно посмотрел ему вслед. Пашка и впрямь неузнаваемо преобразился. Никакой обычной для него гиперактивной суеты, никаких лишних телодвижений — собран, внимателен, движения скупые, точные, будто который уже год по поверхности ходит. Данил ухмыльнулся и одобрительно кивнул — толк из парня будет.

Выждав, пока Батарей отойдет на положенное расстояние, двинулся за ним. Оглянулся — ребята следом топают, след в след, все в точности, как и сказано, исполняют. Хорошо. Может, и впрямь успешно все пройдет…

Пашка, как заправский сталкер, двигался осторожно, иногда замирая подолгу, вглядываясь в казавшиеся ему подозрительными фрагменты местности. Один раз завис минут на десять, метров сорок не доходя до стоящего у путей полуразрушенного домишки путевого обходчика. Данил, хотя и знал, что развалюха пуста — неделю назад тут с Санькой проходили, — все ж подстегивать его не стал. Пусть осваивается, сам решения принимает. Хотел уж было подойти, спросить, в чем дело, но Пашка, наконец, тронулся с места, поводя из стороны в сторону стволом «укорота» с глушителем.

Когда вдали у насыпи, в вечерних сумерках, замаячило здание подстанции, Данил остановил колонну передохнуть — теперь нужно было делать крюк, уходить с насыпи левее и идти по сосновому редколесью. С позапрошлой зимы подстанцию облюбовало семейство выродков. Большое семейство, рыл тридцать, не меньше. С таким впятером тягаться — пустое дело, нужно обходить. Хорошо, подлеска тут было минимум, иначе путь затруднялся и замедлялся неимоверно.

Сталкер подозвал Батарея. Тот подошел, пятясь и настороженно осматриваясь вокруг.

— Не устал? — спросил Данил. — Только честно говори, не понтуйся. Устал — заменись. Если устал — внимание притупляется и опасность можешь пропустить. Тогда, считай, всей группе конец.

— Можно смениться, — помолчав немного, кивнул Пашка. — Тяжеловато с непривычки…

— Ничего, — подбодрил Данил. — Ты и так, считай, километр с лишним по незнакомой местности в передовом дозоре протопал. Кипиш, смени его. ПБС не забудь. Следующий километр твой.

Серега, сняв пламегаситель и сунув его в подсумок, принялся прикручивать глушак.

— Мне сложнее досталось, — кинув взгляд на товарища, похвалился он. — Ты по насыпи шел, по открытой местности. А я щас по лесу пойду, понял?..

— Да я еще столько же пройду! И даже больше! — закипятился Батарей. — И нечего меня менять!..

Он начал подниматься с колен.

— Стоять! — негромко осадил его Данил. — Понты ваши, ребята, тут ни к чему. Еще раз говорю — чувствуешь, что хоть немного устал, — лучше сменись. А то есть все шансы домой больше не вернуться. Еще посмотрим, как ты пройдешь, — он развернулся к Сереге. — Инструкции те же. Видишь мутантов — сигналишь, уходишь с линии огня и бежишь к нам. Попадаем в засаду — падаешь на спину и отползаешь, мы прикрываем. Батарей — левый фланг твой. Паникар, Губа — по местам.

Тронулись дальше.

Двигаясь на автомате, подмечая и просматривая все казавшиеся опасными фрагменты окружающей местности, Данил задумался о предстоящей операции. Дело казалось невыполнимым. Ладно если повезет, если посты и охранение еще не выставили, или выставили вполнакала. Или командир там, на бронепоезде, идиот и охрану грамотно организовать не умеет. Это — одно. И совсем другое — если вокруг постов и секретов натыкано, как комаров на болоте, если у бойниц вагонов наблюдатели сидят с ПНВ,[43] а на каждой платформе охранение имеется. А уж в то, что охрана поезда организована по всем правилам, не спустя рукава, — в это Данил был готов верить безоговорочно. Нельзя считать противника глупее тебя — это первый шаг к поражению. Значит, из этого и будем исходить.

С другой стороны — вряд ли там уж такой большой контингент. Ну сколько там народу поместится? Тридцать человек… ну сорок. Вряд ли больше. И дело тут не в том, что тепловоз не увезет или места не хватит, а в том, что на такую ораву припасов нужно немерено. А это тоже дополнительный вес и дополнительный объем. Сколько там вагонов-то было?..

— Слышь, Батарей, — Данил обернулся к Пашке. — Ты помнишь, как поезд утром подходил? Сколько ты вагонов насчитал?

— Четырнадцать вагонов всего было. Из них — три платформы с танками, — призадумавшись, ответил Пашка. — Еще четыре — с орудиями и пулеметами… Потом вроде бы еще одна платформа тоже с орудием, что-то вроде счетверенного зенитного пулемета. Остальные закрытые были. Теплушки, наверное…

— Еще командно-штабной вагон был, точно, — подал голос Паникар. — У него на крыше антенна здоровенная торчала, и броня посолиднее выглядела. По-любому командный вагон.

«Итого — пять вагонов, претендующих на звание теплушек, — прикинул Данил. — Даже если два провиантом загружены, то в оставшихся трех шестьдесят человек нормально разместятся. Считая и их снарягу, которая, если по-хорошему, столько же места, сколько и человек занимает. Значит — шестьдесят…»

Это уже было нехорошо. Шестьдесят человек прекрасно делятся на три подгруппы по двадцать — сам Данил именно так бы их и разделил. Получается, что каждая подгруппа ходит в смену сутки через двое. А этого вполне достаточно, чтоб в промежуток между сменами нормально отоспаться и отдохнуть, в суточном дежурстве чувствовать себя бодрым и свежим и не кемарить даже в предутренние часы. Плюс ко всему — имея в каждой смене по двадцать человек, можно так бронепоезд обложить, что ни одна собака к нему не проскочит. Снайперов с наблюдателями на крыши в голову, середину и хвост, в патруль четверых, а остальную десятку разбросать в секреты по округе. И нарваться на такой секрет в темноте — раз плюнуть. Плохи дела…

Кипиш вдруг остановился, и Данил мгновенно отбросил все мысли, полностью сосредоточив внимание на окружающей местности. Подстанцию и гаражи в овраге они уже прошли — крюк дали такой, что выродки их почуять никак не могли — и теперь вновь приближались к железнодорожной насыпи. Сколько он себя помнил — эта местность всегда была пуста и безопасна. Насыпь, ржавеющие потихоньку рельсы, сосновое редколесье вокруг… тишь да гладь. Так чего ж Серега встал?

Кипиш продолжал стоять, высматривая что-то в густых кустах, росших у насыпи. Солнце уже опустилось за край горизонта, но света было еще вполне достаточно, чтоб не включать фонарь. Данил, подождав немного, сделал знак напарникам оставаться на месте, а сам, прижимая приклад винтореза к плечу, осторожно двинулся вперед. Шаг, другой, третий… Кусты вдруг зашевелились, затряслись, раздались на две стороны и, пятясь задницей вперед, оттуда выбралась мелкая фигура в ОЗК с СВД наперевес. Счетчик! Данил с шумом выдохнул и опустил винтовку. Еще б немного — и полоснул бы по кустам очередью, для верности. И уберег же Вана его китайский бог!

— Ты чего здесь делаешь-то? — напустился он на китайца, едва тот подошел поближе. — Врезал бы очередью по кустам — и привет!

— Поезд сторожу, — деловито ответил Счетчик. — Полковник радиостанцию дал, велел докладывать, если назад пойдет. Я ж днем с Тандемами в разведку ходил. Они ушли, а я тут остался.

— Хоть бы знак какой подал!

Китаец со свойственным его народу фатализмом пожал плечами:

— Я вас давно уже вижу. Двести метров. Сначала думал — не наши. Стрелять хотел. Потом думаю — дай поближе подпущу… Гляжу — винтовка знакомая, — он кивнул на ВСС. — Добрыня идет. Вот и вылез… А вы-то куда направляетесь?

— Значит, так. Снимайся с места — и с нами, — проигнорировал его вопрос Данил. — По пути расскажу. Здесь ты уже не нужен, а там очень даже понадобишься. Только в Убежище доложись.

Счетчик пожал плечами, развернулся и потопал к кустам — за радиостанцией.

Родионыч не возражал, а вовсе даже наоборот.

— Решение правильное. И мне так спокойнее будет, что вы на связи постоянно, — донесся из наушника его голос. — Забирай его. Вот тебе, кстати, в снайперскую пару напарник подобрался, все как положено. Только про приказ помните! — И отключился.

— Все, выдвигаемся, — помогая китайцу забросить на спину короб радиостанции, сказал Данил. — Кипиш, не устал еще? Тогда порядок прежний. Вперед.

Остаток пути прошел также без происшествий. Правда, пришлось пробежаться немного, минуя родник, — привязалось несколько комариков, пришлось от них улепетывать. Пацаны, едва заслышав грозный писк, который издавали неразличимые во тьме насекомые, дернули так, что Губа за ними еле угнался. За что и получили от старшего нагоняй — кто ж ночью по поверхности бегает?! От комаров еще отмахаться можно, а вот если в темноте на миксера нарвешься — чем от него отмахиваться?

Задолго до разбитого моста — Данил решил не рисковать и не приближаться к месту стоянки, чтоб не нарваться на охрану, — сошли с насыпи и углубились в разросшийся здесь подлесок. Порядок движения пришлось изменить — чтоб не шуметь и не ломиться через кусты напролом, двинулись теперь не плотной группой, а парами, прикрывая друг друга. Пришлось наскоро объяснять пацанам основы работы в парах, но когда дело дошло до практики, Данил убедился, что ученики ему попались понятливые, — работали хоть и не безупречно, но для первого раза вполне сносно, без глупых оплошностей.

Бронепоезд стоял прямо под мостом. Со своего места — расположились они в здании гостиницы, метрах в трехстах от железной дороги, — его освещенную громаду видно было очень хорошо. По всему периметру поезда, с интервалом в пятнадцать — двадцать метров, горели костры, и между ними бродили два человека, подбрасывая по мере надобности в тот или иной костер охапки хвороста. Данил, наблюдая эту картину в монокуляр, одобрительно кивнул — охрана была выставлена добротно. За те полчаса, что они пролежали на третьем этаже гостиницы, у большого арочного окна, он смог найти только три открытых поста — в голове, хвосте и середине поезда, на крышах вагонов — и одну замаскированную засидку. Да еще Счетчик один схрон вычислил — на ближнем к гостинице огрызке моста в кустах сидел снайпер. Случайно обнаружил, по блеснувшей в свете луны оптике.

— Ну что, какие предложения? — оторвавшись от монокуляра, Данил обернулся к сидящим в глубине большой комнаты напарникам. — Есть мысли? Насыпь рвануть — дело не хитрое. Хоть сейчас закладывай, да таймер выставляй. А вот с танком как быть?

— Что, не удастся подойти? — спросил Губа. — Мне б только до люка добраться. Это же Т-80УД, я его вдоль и поперек знаю! Двигатель турбопоршневой, мощность — тысяча лошадей! Боевая масса — сорок шесть тонн, экипаж — три человека, скорость — семьдесят километров в час! — наизусть оттарабанил он. — Уйдем с ветерком!

— Там же пандуса нет, — сказал Ли, глядя на бронепоезд в оптику винтовки. — Как ты с платформы на этакой махине сползешь?

Губа аж хрюкнул от смеха:

— Такой машине пандус без надобности! Это только кажется, что там увалень на платформе стоит. Ты мне рычаги дай — он у меня как бабочка запорхает! Какой там пандус, зачем? И без пандуса слезем! Правда, платформу можем опрокинуть — ну так нам это только на руку, лишние-то повреждения!

— Ладно… — проворчал китаец. — Уговорил. Теперь только пролезть к нему надо… Какой план, командир?

Данил задумался. План пока что вырисовывался только один: отвлечь внимание — а тем временем под шумок и… В часть, вон, лез — прокатило. Почему же сейчас не прокатит? Только уж отвлекать нужно разом и напрочь, чтоб портки намочили и забыли про все вокруг, на обманке сосредоточились. А как? Да как… Тут, пожалуй, один ответ. Что для них ценнее всего? Бронепоезд. Значит — создать видимость атаки, оттянуть охрану на себя. Подождать, пока Губа подберется как можно ближе — а пожалуй, что и самому его на позицию вывести, чтоб не напортачил, — тогда и атаковать. Губа под шумок в танк-то и пролезет. Только с атакой не увлекаться — эти, пожалуй, волки стреляные. Живо в клещи возьмут, прижмут кинжальным огнем к земле и на тот свет отправят.

— Хорошо, ребятки, работаем так. Батарей, Паникар, Кипиш, Счетчик — уходите сейчас через окна на первом этаже, с другой стороны здания. Возвращаетесь назад, туда, где мы с насыпи свернули. Там закладываете бомбы. Лопатка есть у кого?

Китаец поднял руку.

— Хорошо, — кивнул Данил. — Бомбы заложите все три — мы поставить ни одной не успеем, нам быстрей бы в танк влезть… Таймер поставьте на одно время — чтоб посильней тряхнуло. Заложите — отойдите метров на сто. Лучше залечь — осколки, чувствую я, далеко полетят. Бабах любит, когда погромче, — он усмехнулся. — Грохнет — вскакиваете и беглым огнем в сторону поезда. Только берите выше, чтоб по людям не попасть, — приказ полковника еще в силе. И не сидите на одном месте — двигайтесь. Очередь — смена позиции, очередь — смена позиции. Иначе засекут и накроют залпом. Разрядят вам на голову миномет — и все, там уже без шансов. Минуты три повоюйте, а потом отходите к Убежищу. И внимательнее там! Войну начнем — через пять минут вся живность округи тут будет, еще суматохи добавит.

— А ты как же? — спросил Пашка. — С Губой приедешь?

Данил кивнул:

— Если нормально все будет — приедем на танке. Ну, а если не нормально — тогда уж вы меня не дождетесь… Сверим часы. Таймер выставите на три часа. Как раз и нам с Губой времени хватит, чтоб подобраться, — и ночь к рассвету ближе, охрана расслабляться начнет. Все понятно?

Ребята нестройно загомонили, поднимаясь и подбирая автоматы:

— Поняли, командир.

— Ясно, чего там…

— Сделаем.

— Ну — тогда работаем.

Проводив пацанов, Данил вновь подсел с монокуляром к окну — примерный маршрут движения у него уже составился, пока он битых полчаса наблюдал за поездом, и теперь требовалось его лишь перепроверить и утвердить. Ага… Выйти из гостиницы, дальше — мимо искореженной стелы, стоящей ровно в центре дорожной развязки, — и в овражек. Потом правее уклониться — там рощица начинается, которая хвост бронепоезда скрывает, и все подходы к ней густой травой заросли. И плиты еще какие-то лежат… Только осторожнее надо быть — в травке засидку устроить — самое милое дело. Нарвешься еще… Ну а в рощицу войдем — там уже и до поезда рукой подать. Две секунды — и на платформе. Главное, не испугался бы Губа и не налажал со страху…

— Идешь строго за мной, — принялся поучать он новоявленного диверсанта. — Я падаю — ты падаешь, я ползу — и ты за мной. Как подойдем к платформе — все, умри! Не чесаться, не сопеть! Лежать, возможно, долго придется — это уж по времени как получится. К поезду не соваться, заляжем в лесочке. Хотя, если удачно подойдем — лезь под вагон и там сиди! И чтоб ни звука у меня! Теперь дальше… Как рванет — подхватываешься тут же! Там уж ни о чем мыслей не будет, только цель впереди. Особо не бойся — в первые мгновения в суматохе никто и не разберет, свой там или чужой на танк полез. С полминуты у тебя будет — пока не опомнятся. Ну а там уж ты в танке будешь, что делать, сам знаешь…

Губа кивнул.

— Только бы люк изнутри заперт не был, — усмехнулся он какой-то тоскливой усмешкой. — Вот хохма-то будет, а?..

— Ничего, не паникуй раньше времени, — подбодрил его Данил. — Заперт — такой уж нам расклад выпал. Тогда спрыгивай с платформы — и ходу в лес! — он снял с плеч рюкзак и вытащил наружу скатку с маскировкой. — На вот, «Лешего» накинь. В этой хламиде тебя и с трех метров не разглядят.

Губа принял комбинезон. Руки его чуть потряхивало от пошедшего в кровь адреналина, и потому развернуть скатку получилось не сразу. Данил помог, развязал тесемки, накинул на диверсанта хламиду костюма, подвязал, подоткнул… Усмехнулся, любуясь делом своих рук.

— Ну вот! Теперь хоть на человека похож!

— А?.. — Губа, похоже, плохо соображал что происходит, суетливо поправлял что-то на себе, дергая за ремешки маскхалата.

— На кучу дерьма, говорю, похож! — чуть повысил голос Данил. — Я в этой штуке прямо перед носом у патруля войсковых валялся, в трех метрах — и не заметили! Так что не дрейфь, прорвемся… Готов? Попрыгай! Все. Выдвигаемся.

До стелы они доползли в две минуты — свет костров сюда не доставал, и Данил решил не медлить сверх необходимого. Часовые не заметят — костер всю видимость скрадывает, а наблюдателей с ПНВ у бойниц нет — засветят прибор, и все. Какое уж тут наблюдение… Правда, оставался снайпер, сидящий на обломке моста, но его можно было пока не опасаться — кусты вдоль дороги спасали.

Дальше пошло тяжелее. Между стелой и овражком лежала голая полоса земли — когда-то здесь проходила дорога, но асфальт с тех пор исчез, остались лишь щебень да песок. Никакой маскировки… А тут еще луна из-за облаков появилась не вовремя, будь она неладна! Данил, полежав под стелой пару минут, дернулся раз, дернулся два — и отполз в тень, переводя дух… Не мог он по открытой местности идти. Вот не мог — и все тут! Будто в стену какую уперся — организм протестует, вопит изо всех сил, руки сами в траву вцепляются. Воображение живо рисовало напрягшегося в засидке снайпера. Вот он видит тень… Приникает к прицелу, ухмыляется — и жмет на спуск. Выстрел, пуля бьет в голову… а дальше все. Темнота и серые мозги на щебенке.

— Ты че там, командир? — прошелестел сзади Губа. — Чего встали-то?

Оживился, собака! Данил, почувствовав, как напарник медленно пополз вперед, отпихнул его ногой. Удар получился чувствительным — Губа ойкнул и затих. А неча поперед батьки в пекло…

Вокруг вдруг потемнело. Данил поднял голову — облако! Наползает на серебристый шар луны, да так нахраписто, будто голодный куропат на жертву! Небольшое, но нам хватит, мы ребята быстрые!

— За мной! — просипел он и, извиваясь всем телом, рванулся вперед.

Неизвестно, расслышал уж там чего Губа сквозь противогаз или нет — но команду выполнил исправно. Дернул — только руки замелькали. Скребнул пузом по щебню, фильтром противогаза обо что-то ударился — и свалился в овражек, прямо на голову своему командиру. Данил спихнул с себя горе-диверсанта, отвесил легкий подзатыльник в воспитательных целях. Губа, даром что старше раза в два, стерпел.

— Я же говорил — вперед не лезть! — шепотом заорал на него Данил. — Куда прешь? И что ты, в самом деле, как слон ворочаешься! Ведь услышат!

— А чего ты там замер!? Уснул, что ли? — отбрехался напарник.

Данил вздохнул — и задержал дыхание, пытаясь успокоиться.

Вот они, партизаны. Никакой дисциплины! С кем воевать приходится, а?.. Ну хоть мандраж его больше не колотит, и то хорошо.

— Пошли давай, — проворчал он. — Что-то ты разговорился больно…

От края дороги до плит ползли, наверное, минут сорок. Осторожно, вдумчиво. Пройдут метра три — остановка. Еще три метра — опять встанут. В этих паузах Данил «слушал местность» — нет ли кого поблизости, не засопит ли вражина в засидке, не хрустнет ли ветка под сапогом, не зашуршит ли трава… Для сталкера это, пожалуй, основная наука.

На подходе к темнеющим на фоне неба, сложенным стопкой в незапамятные времена плитам Данил вновь приостановился. Сзади в ногу ткнулся Губа. Пошебуршался еле слышно, затих… Данил внимательно прислушивался. Почудилось или нет? Нет, не почудилось! На плитах явно кто-то был — вот засопел, тихонько звякнул металл, завозился… Данил сокрушенно покачал головой — пришлые явно никого не ждут. А ведь наверняка приказ был — тише воды, ниже травы. Но раз у человека внутренней дисциплины не хватает — тут никакие приказы не помогут.

Он повернулся к Губе — тот, похоже, тоже услыхал незадачливого сторожа и тыкал сейчас пальцем куда-то в сторону верхнего края плит. Данил кивнул и в характерном жесте приложил палец к противогазу. Губа послушно затих, улегся поудобнее, прижавшись правой щекой к земле, уставился на командира. Вот сволочь! Театр ему здесь, что ли?..

Подобравшись вплотную к плитам, Данил осторожно вытянул из подсумка саперную лопатку и, поднявшись в полный рост — благо, плиты закрывали его от обзора со стороны бронепоезда, — заглянул за край. Человек лежал к нему боком и в данный момент безуспешно пытался почесаться где-то в районе задницы. Комбинезон — демрон, поглядите-ка! — не давал, и человек, явно в приступе злобы, чесался все яростнее, совершенно забыв обо всем на свете. Ну — лопатка тебе в помощь: Данил замахнулся и обрушил рабочую часть лопатки прямо на затылок часового. Плашмя врезал, не лезвием, хотя руки так и чесались смахнуть этому балбесу башку с плеч. Голова человека с треском врезалась в плиту, и он мгновенно затих — даже руку с задницы не убрал, болезный. А ну-ка, глянем, что тут у тебя?..

Стащив тело с плит и связав человека по рукам и ногам, Данил внимательно осмотрел его снаряжение. Из оружия — сто пятый «калаш» и пистолет, ярыгинский «Грач». Хорошая штука. Тебе хорошо послужил — а теперь и нам послужит. Передал автомат Губе, пистолет засунул к себе в рюкзак. Так… Нож — тоже ничего, кукри.[44] Реквизируем. Бинокль, фонарь, зажигалка — вещи в хозяйстве, безусловно, нужные, а потому — в рюкзак. Патроны — туда же. А больше у человека, кроме противогаза и комбинезона, ничего и не было. Эх, если б не приказ — раздел бы его полностью. Демрон бы в личном хозяйстве появился, вещь ценная… Но — нельзя. Простудится еще, без комбинезона-то, заболеет да помрет. А Родионыч потом все на воспитанника спишет — невыполнение приказа в боевой обстановке.

Данил привалил тело к плитам, осмотрел веревки на руках, запоздало проверил пульс на шее — тот прощупывался даже под резиной противогаза. Жив, курилка. Ничего, полежит тут, а смена утречком придет — и найдут. Он глянул на часы — начало третьего. Пожалуй, надо поторапливаться.

Выглянул из-за плит — не заметил ли кто из охраны… Да вроде нет — костровики все так же шляются вдоль поезда, подкидывая хворост то в один, то в другой костер, и дозорные на крыше вроде бы шум не поднимают. Ну — с богом!

Последний отрезок пути был самым тяжелым. Здесь, в непосредственной близости от бронепоезда, нужно было ухитриться быть не только незаметным, но и абсолютно неслышным. Поэтому когда Губа в третий или четвертый уже раз хрустнул сзади какой-то веткой, Данил мало того что скорость передвижения уменьшил, да еще и хворост с его пути стал убирать. Хорошо хоть ветерок поднялся, создавая тот легкий фоновый шум, за которым какой-либо иной звук тяжеловато было угадать.

Добравшись, наконец, до рощицы и нырнув в ее темень — сверху к этому времени совсем распогодилось и луна светила во все лопатки, — Данил наконец-то перевел дыхание. Пройти по открытой местности на виду у снайпера и дозорных, пусть и в темное время, — это дорогого стоит! Пока ползли, он, честно признаться, так и ждал выстрела и пули между лопаток. Но… То ли повезло, то ли дозорные — растяпы, то ли мастерства в незаметном проникновении он достиг немереного — однако они все ж таки прошли.

Рощица была небольшой, всего метров пятнадцать в поперечнике, и хотя изрядно заросла подлеском, все ж среди путаницы кустов, ветвей и листьев ясно был виден горящий с той стороны костер. Сделав Губе знак сидеть молча, Данил замер и сам, прислушиваясь к окружающим звукам. Тихо — но вовсе не безмолвно. Как и всегда в лесу — то ветка хрустнет, упав с дерева, то лист зашуршит… Однако все эти звуки привычно отсеивались, словно в голове стоял хитроумный фильтр, выделяющий только те, что были нехарактерны для ночного леса, — треск поленьев в костре, тихий говор и покашливание костровиков, их шаги по щебню насыпи… Где-то вдали, в районе Сазань-горы, где находилась секретная войсковая часть, вдруг что-то завыло, защелкало, зашлось злобным хохотом. Данил почувствовал, как Губа, сидящий рядом, вздрогнул всем телом и повернулся к нему.

Сталкер отрицательно помотал головой. Он и сам не знал, что это, хотя хохот этот частенько раздавался с той стороны. Догадок было сколько угодно, но район тот так и не был пока исследован, хотя попытки делались.

Покопавшись немного в подсумке и добыв дозиметр, Данил, перестраховавшись и прикрыв окошечко ладонью, чтобы подсветку, не дай бог, не разглядели с бронепоезда, глянул время. До взрыва оставалось пятнадцать минут — вовремя подошли. Сделав знак напарнику, он вновь, в который уже раз за сегодняшний вечер, улегся на пузо и пополз вперед. Губа послушно последовал за ним.

Костер находился совсем близко, метрах в пятнадцати, и хотя света давал немного, все ж и его было вполне достаточно, чтобы разглядеть диверсантов, вздумай они выбраться из-под деревьев. Прижавшись к толстому древесному корню, Данил чуть приподнял голову, оглядываясь. Один из костровиков, стоя спиной к рощице, усердно ворочал длинной кривой палкой уголья, второй маячил где-то в начале состава — момент был более чем подходящий. До платформы с танками — рукой подать, какой-то десяток метров, но пространство было голым, и перемещающийся по нему человек становился виден со всех сторон, как на ладони. И именно поэтому преодолеть эту полосу было совершенно необходимо — после взрыва народу тут будет пруд пруди, живо из вагонов повыскочат, и прорваться к танкам будет проблематично. Потому или сейчас — или вообще никогда.

Умостившись между корнями, Данил стянул со спины винтовку. Знаком подозвал Губу, знаками же объяснил, что от того требуется. Партизан, хоть и не с первого раза — ирод! — а все ж врубился, закивал. Данил огляделся еще раз — и, взяв на прицел все еще ковыряющегося у костра человека, слегка толкнул Губу ногой…

И Губа, словно бегемот на водопой, попер вперед!

Все дальнейшее произошло в доли секунды. Заслышав хруст гравия под ногами, человек у костра резко обернулся и, мгновенно оценив ситуацию, рванул с плеча автомат. Другого выхода не было — «винторез» тихо кашлянул, и костровик, получив пулю прямо в резиновую харю, взметая тучи искр, упал спиной в костер. Губа заметался по насыпи, как суслик в супермаркете. Дернулся к платформе, передумал, развернулся к деревьям, затем вновь к бронепоезду… Стартовал, разбрызгивая щебень во все стороны, словно гоночный болид, — и ласточкой нырнул под платформу. Мелькнули ноги в серых бахилах ОЗК, зашуршало где-то за колесной парой — и он затих.

Данил чуть не замычал от бешенства! Идиот! Такую операцию провалил! Ведь как по нотам все шло!.. Ему вдруг дико захотелось просто развернуться и отойти, предоставив этому балбесу выбираться из созданного им положения самому. Сам накосячил — сам и отвечай! Однако — нет. Напарника следовало вытягивать. Затем хотя бы, чтоб потом по шее ему настучать.

Тело бойца, упавшего в костер, уже занялось, и теперь с той стороны тянуло удушливым запахом горелой плоти. С головы поезда послышался окрик, по щебню насыпи загрохотали приближающиеся шаги. Данил крутнулся на месте, прижал приклад ВСС к левому плечу, выцеливая второго…

Взрыв чудовищной мощности накрыл округу. Удар был страшен. Земля рванулась из-под ног взбесившимся куропатом, бронепоезд тряхнуло, лязгнули сцепкой вагоны. Приклад винтовки врезался Данилу в челюсть, однако фильтр противогаза смягчил и погасил большую часть энергии удара. Человека, бегущего к костру, швырнуло на землю, и он, подвывая от ужаса, полез куда-то под платформу с танком. Послышались вопли, многоголосо заорала охрана на крышах вагонов, застучали невесть куда с перепугу пулеметы… Зато Губа — Губа не подвел, и это сейчас значило больше всего на свете! Проворно выбравшись из-за колеса, он подскочил к сцепному механизму, в мгновение ока, проявляя чудеса ловкости, взобрался по нему на платформу и через секунду уже карабкался на танк. Добрался до башни, приник к люку, поколдовал… и секунду спустя уже лез внутрь. Люк, громыхнув, захлопнулся, скрежетнул запирающий механизм. Данил лежал, потея от страшного напряжения и переизбытка адреналина. Мгновения текли медленно, тягуче… Почему не заводит?! Неисправен, что ли? Он чуть не запаниковал: еще немного, самую малость — и уходить надо! Да что ж ты медлишь, собака!?

В чреве танка вдруг послышалось странное жужжание — словно где-то глубоко-глубоко работал маленький, но мощный моторчик. Фыркнуло, двигатель заурчал… и вдруг взревел! Шум окружающей суеты и неразберихи, оружейная пальба, вопли людей, выскакивающих из вагонов, — все потонуло в этом реве пробужденного ото сна динозавра! Танк дернулся, перевалил через край платформы, накренился, врезавшись траками в землю. С трескучим хлопком лопнули удерживающие его многотонную тушу растяжки — и Т-80 вдруг рванул вперед, прямо на Данила.

Пушка качалась уже где-то над головой, когда сталкер, подстегиваемый адреналином, упал в заросшую травой канаву, вовремя случившуюся поблизости. Рухнул в лопухи, вжался в землю, затылком чувствуя, как наползает сверху бронированная громадина, как ревет где-то глубоко в ее брюхе двигатель, лязгают металлом траки, шумит трансмиссия… Повернул голову — сверху, в полуметре, проплывало стальное днище. Это было жутко, страшно до одури! На мгновение Данилу показалось, что многотонная тяжесть сейчас навалится, вдавит в землю, сомнет, сплющит, смешает с грязью и уйдет дальше, оставив в развороченной канаве его изорванное в клочья тело… Танк вдруг, рыкнув дизелем, встал. Над головой раздался скрежет металла, кусок днища провалился куда-то вглубь, и в образовавшуюся дыру высунулась резиновая харя. Губа!

— Ну че, командир, жив, что ль? — послышалось из-под противогаза. — Давай, забирайся быстрее! Сейчас опомнятся, лупанут всем бортом, и поджаримся мы тут, как курята на сковороде!

— Я убью тебя, лодочник!.. — пробормотал Данил и, вцепившись в протянутую руку, полез в черное нутро бронированного динозавра.

Как-то копаясь в библиотечном отсеке, маленький Данька наткнулся на серию из десяти книг, никем не читанных еще в Убежище. Как они попали туда и почему их никто до сих пор не раскопал — было загадкой. Хотя могли просто не заметить — книги лежали в дальнем углу под кипой всяких глупых журналов с одежными выкройками и сплетнями о каких-то «звездах». В Убежище было так мало развлечений, что любое мало-мальски интересное чтиво отрывали с руками! А тут — такое богатство! Даньке тогда годков десять всего было, но тут додумался схитрить, все книги домой не потащил. Взял пока только три, засунул под хэбэшную курточку, чтоб никто не заметил. Хотелось сначала самому прочитать, а уж потом рассказать о находке. А то раздербанят — и концов не найдешь.

Серия называлась «СТАЛКЕР». Начал читать — и пропал для окружающего на целый месяц. Все перестало его интересовать, отошло на второй план. И тренировки в спортзале, и работа на ферме, и игры с товарищам в исследователей подземелий — забыто было все. Его захватили книги.

В книгах рассказывалось о Зоне — особом месте, которое образовалось после катастрофы на атомной станции и которое жило своей, отдельной от остального мира жизнью. Рассказывалось о сталкерах, которые с риском для жизни ищут артефакты. Об атаках мутантов. О трудной жизни и интересных приключениях, о романтике — а что еще нужно десятилетнему пацану от книжки? Так Данька познакомился со словом «сталкер». Хотя нет, в библиотеке была серия из четырех книжек братьев Стругацких, и в одной из них, в «Пикнике на обочине», это слово тоже встречалось, но что-то туговато тогда с этой книгой пошло, бросил, чтоб вернуться лет через семь. А эти — схарчил за месяц, не напрягаясь. И появилась в его жизни мечта, перекрывшая, пожалуй, даже мечту о Севере, — Данилу до жути захотелось стать настоящим, сильным и отважным сталкером, который приносит с поверхности еду и медикаменты, оружие и патроны, защищает людей от мутантов, уничтожая их сотнями и тысячами.

К тому времени люди уже потихоньку стали выползать на поверхность. Первые вылазки начались, когда Даньке исполнилось девять, но были они кратковременными — осмотреться по-быстрому и вниз нырнуть. Никто не хотел повторить судьбу тех пятерых, среди которых был и его отец. Смерть от радиации мучительна, люди боялись схватить лишнего, вот и сидели, как хомяки по норам.

Данил ловил любые новости от людей, выходящих на разведку. По всему выходило, что картина там безрадостная. Поверхность встречала людей унылостью, серостью и ветром. Солнце уже изредка проглядывало в разрывы несущихся туч, но атмосфера еще не до конца очистилась от пепла, и потому даже летом температура была низковата. Что уж говорить о зиме, когда доходило до минус пятидесяти? Да и радиация пока еще давала о себе знать — в первые полчаса нахождения на поверхности человек рисковал получить такую дозу облучения, которой ему хватило бы с избытком. К тому же — и об этом рассказывали уже со страхом — на поверхности появились новые хозяева. Свято место пусто не бывает. Несколько раз разведка видела стаи здоровенных собак, пробегающих мимо здания вокзала. Видели огромные — «метровые, вот гадом буду, если вру!» — трехпалые, очень похожие на птичьи, следы. А один раз вдалеке мелькнул пошатывающийся на ходу, словно дерганый, большеголовый силуэт. То ли человека, то ли еще черт знает кого…

Оружия тогда в Убежище было хрен да маленько. От приснопамятных пауковцев осталось семь «Макаров» с двадцатью патронами и четыре «калаша» с рожком «пятерки» каждый. И куда с такой артиллерией на поверхность соваться? Хозяина следов кормить? Лучше уж под землей сидеть: тут хоть и тесновато, зато вполне безопасно — таково было рассуждение большинства. Тушенки мало — но есть пока, круп еще лет на десять, сахара вообще не считано, воды навалом — чего ж еще? Однако как ни оттягивали этот момент, а на поверхность выйти все-таки пришлось — сломался один из дизелей. И теперь уже, как в тот, первый раз, много лет назад, под землей отсидеться не получалось.

С дизелями Убежищу, надо сказать, вообще как-то не везло. Первая неприятность случилась года через три после того, как выгнали Паука. Жизнь к тому времени постепенно наладилась, текла размеренно и уже привычно. Каждый день шел по определенному, устоявшемуся распорядку: люди поднимались, завтракали, шли на работы, отработав — возвращались домой, проводили вечера с семьями. По выходным ходили в гости и принимали гостей у себя, частенько собирались в «Тавэрне» или Зале Совета поговорить о том о сем. Иногда даже спортивные соревнования устраивали по футболу — в Убежище было несколько команд, серьезно соперничавших друг с другом за внимание публики. Словом — проводили время. Жили теперь в полной изоляции, опасности — как внешние, так и внутренние — отсутствовали, и скука заедала так, что порой тянуло устроить какую-нибудь диверсию только лишь для того, чтобы хоть немного разнообразить тягомотину подземного существования.

Аврал подкрался не то чтобы неожиданно… Робинзон давненько уже предупреждал, что соляра в хранилищах не вечна, и когда, наконец, на одном из еженедельных собраний он поднялся и объявил, что остатков топлива хватит от силы на пару месяцев, — вот тогда-то люди и зашевелились! Истинно сказано: гром не грянет — мужик не перекрестится! Выход был только один: найти топливо, причем — в срочном порядке.

Метрах в трехстах от вокзала находилось нефтехранилище, причем не маленькое — в период посевной вся техника районных колхозов из него кормилась. Десятки емкостей, высотой с трехэтажный дом, заглубленных на четверть в землю, — этой соляры Убежищу должно было хватить на долгие-долгие годы. Но — близок локоток, да не укусишь. Как дотянуться, когда наверху ад? Разве что под землей…

В эту возможность мало кто верил. Прокопать вручную тоннель длиной в три сотни метров — труд адский, и по времени не на месяц затянется. Однако альтернатива одна — смерть. И работа началась.

Копали в три смены. Срывали руки, спины, от изнуряющей работы ныли плечи и поясница. В штреке от тесноты, духоты и острого запаха пота кружилась голова. Рабочие — то один, то другой, а то и несколько одновременно — падали в обморок от нехватки кислорода, и тогда приходилось, останавливая работу, выносить их из этой кротовьей норы и совать под нос нашатырь. Пока одна бригада копала, две другие вытаскивали из штрека землю, ссыпая ее прямо на пол коридора. И еще четыре бригады носили эту землю в подвал вокзала — свободного места здесь имелось в достатке. Ну а раз уж оно есть — так почему бы его не использовать? Тем более, что одетой в демроны пятерке носильщиков кратковременные выходы в подвал практически не вредили.

Сначала ход решили вести до ближайшего дома, стоящего неподалеку от здания вокзала. Палыч вовремя вспомнил, что под этим домом старой сталинской постройки находилось еще одно бомбоубежище. Площадь его, конечно, была гораздо меньше, но там тоже стоял дизель, запасы соляры для которого могли сохраниться нетронутыми. А ведь в их ситуации каждый лишний литр был на вес золота. Бомбоубежище то залегало неглубоко, всего метров десять от поверхности, поэтому рыли с первого уровня, стараясь держаться прямо, не заглубляясь и не уходя вверх.

Копали недолго, недели полторы. Прошли метров пятьдесят, и уж слухи пошли, что промахнулись, уйдя правее или левее, когда в ночную смены группа Ханыги докопалась до стен бомбаря. Рвать побоялись, да и жаба задушила — взрывчатки были крохи, на раз-два. Мало ли где она могла еще понадобиться. К тому же — вполне возможно! — надеялись, что в бомбаре тоже спаслись люди и взрывом могло кого-нибудь задеть. Бетон долбили кирками, прислушиваясь иногда в надежде, что с той стороны тоже пробиваются навстречу. Единственным оправданием тишины за стенкой была мысль, что там нет инструмента. Долбили сутки. А когда проделали дыру — чуть не задохлись от рванувшейся оттуда смрадной вони. Перед людьми предстала жуткая картина: пол бомбоубежища был сплошь устлан осклизлыми, гниющими трупами. Синюшная, влажная кожа со следами тления, раззявленные в беззвучном вопле рты, скрюченные пальцы на руках и ногах, сведенные предсмертной судорогой лица. И белесые, свивающиеся кольцами черви, пирующие в этом царстве смерти… Причину гибели людей так и не выяснили — вентиляция была в полном порядке, фон нормальный, пища и вода имелись. Выдвигались версии, одна страшнее и таинственнее другой, но они так и остались догадками.

Триста квадратов дополнительного жилого пространства никогда не помешают. Тем более, если в закромах этого пространства обнаружено сто ящиков тушняка, большой бак соляры емкостью в пару тонн и несколько ларей с крупами. Там же стоял и маломощный дизель, которого вполне хватало для обеспечения нужд этого бомбоубежища. В еде особой необходимости не было — запасов имелось предостаточно, — а вот топливо и дизель были очень кстати. Все найденное мгновенно оприходовали и присоединили к запасам на складах. Призрак смерти, вставший перед людьми, немного отступил…

Сам бомбарь чистили несколько недель. На эту работу шли либо самые крепкие, либо самые безбашенные. Либо те, кто посылался туда в виде наказания, — не каждый выдержит вид отваливающейся от разложившегося до желеобразного состояния тела руки или ноги, либо картину волочащихся за лопатой сизоватых кишок. И даже самые крепкие потом очень долго отходили от этой работенки. Сгнившие до хлюпающей массы трупы совковыми лопатами черпали в мешки и тащили в штрек, где специально прокопали боковую штольню под кладбище. Вынутую оттуда землю стаскивали в откопанное убежище и высыпали прямо на пол, стараясь засыпать пропитавшийся трупной вонью бетон. Но только после того, как пол подняли почти на метр, сладковатый запах стал исчезать; однако долго еще то в одном, то в другом углу прорывался еле заметный, на пределе чувствительности, запашок, напоминая об ужасе, который пришлось испытать людям в этом убежище, ставшем братской могилой.

Найденное топливо позволило получить небольшой выигрыш во времени, но медлить, тем не менее, не стоило и рытье прохода до нефтебазы продолжили вновь. Эксцессов больше не было — спустя два месяца был проложен проход до первой из гигантских емкостей, что позволило людям, наконец, вздохнуть спокойно — топливом отныне они были обеспечены как ничем другим. Опасения были за сами дизеля — никакой агрегат, каким бы качественным он ни был, не вечен. И вот теперь, спустя долгих пятнадцать лет, беда все-таки случилась.

Данилу тогда уже четырнадцать было — взрослый, самостоятельный парень, полезный член общества, — когда сломался один из пяти дизелей, вырабатывающих для Убежища электричество. Какая-то ерунда с движком — заклинил, и все. Робинзон, сутки пытавшийся его запустить, в конце концов только руками развел: ремонту не подлежит. Четырех остальных дизелей, в принципе, хватало на то, чтобы обеспечивать Убежище необходимым количеством электроэнергии, но только при условии их беспрерывной работы. Хорошо, а как быть тогда, когда они выработают свой моторесурс? Все системы, начиная от фильтровентиляционной и заканчивая насосами, поднимающими воду из скважин, от них питаются. Встанут они — ложись и помирай?

Выход предложил тот же Робинзон, бывший, фактически, главным техником Убежища, — ветряные вышки.

— С этим все просто! У меня еще до Начала такой ветряк во дворе стоял, так что опыт имею! — растолковывал он суть предложения сгрудившимся вокруг него мужикам, сидя в «Тавэрне» над стопкой разбодяженного спирта. — Картина маслом: пять дизелей по пятьдесят киловатт каждый. Общая моща — двести пятьдесят ква. Но один полтинник минусуем, так как одновременно работают только четыре из них, а один сутки отдыхает. Теперь, значит, одному каюк, работают три. Из-за этого пришлось где-то поджаться, чё-та отключить: ну вы сами видите, лампочки в коридоре через пять горят, за водой очередь — насос только один в работе, кипятка дифицит — титаны все отключены, кроме одного, в туалеты пока отстоишь — обоссышься. Еще там по мелочи… Я че предлагаю-то? Ставим такую вышечку с вентилятором. Генератор — ну там еще инвертер, редуктор — эт я еще подумаю, надо или нет… Считаем. КИЭВ — коэффициент использования энергии ветра — ветряка примерно ноль тридцать пять. Ноль сорок — это мы не сдюжим, это только заводские ветряки такой коэффициент дают. Энергия равна: КИЭВ умножить на один двадцать девять — эт плотность среды для воздуха, — умножить на площадь ветряка, умножить на скорость в кубе и все разделить на два…

Народ вокруг зашумел.

— Слышь, Робинзон!..

— Ты интеллектом-то не дави!..

— Че там, результат-то какой?!

— Не гони, че там на выходе-то?

— Нахрен формулы!

Робинзон пожал плечами и опрокинул очередную стопку.

— Берем диаметр лопастей два метра — больше нахрен не надо, улетит. Раньше я на своем ветряке получал на выходе около киловатта. Но тогда средняя скорость ветра была пять-шесть метров в секунду. Теперь нам в этом отношении легче — анемометр последние десять лет меньше десяти не показывает, а то и все двадцать. При такой скорости будем получать не меньше полутора, а то и двух киловатт с одной вышки. А если их штук сорок собрать? Множим. Получаем, что даже при полутора киловаттах с одной вышки, с сорока получим шестьдесят. Главное, генератор помощнее.

— А соберешь помощнее-то? — озвучил мысли присутствующих Пиво.

Робинзон дерябнул еще один стопарик, крякнул, закусил и с усмешкой посмотрел на него.

— У меня два высших, кто не в курсе. Электротехническое и физическое. Еще вопросы?

Пиво отмахнулся. Про два высших образования Робинзона в Убежище знали все поголовно.

— К тому же я их и собирать не буду, — продолжал разглагольствовать Робинзон. — На складах где-то видал целый отсек, надо только найти. Ну а пиковую энергию, например, при ветре в сорок метров, будем в батарею сливать. Таким образом мы не только недостающую мощность доберем, но и излишки появятся.

На том и порешили. Попытка — не пытка. Энергия нужна, а лучших предложений пока все равно никто не выдвинул.

Вышки было решено ставить на крыше. Там они хоть как-то будут защищены от шарящихся по округе мутантов. Работа пошла. Чумазый Робинзон ради такого дела даже из дизельной на целую неделю выполз, хотя, как одноименный герой Дэфо на острове, сидел там безвылазно, почитай, с самого Начала. С кучей помощников копался на складах первого уровня, искал генераторы, подбирал детали для сборки ветряков. Работенка непыльная, знай себе ищи да таскай Робинзону детали, в которые он пальцем ткнет. А платили за нее как за работы первостепенной важности по ликвидации чрезвычайного положения.

Совсем другая работа выпала тому, кто должен был обеспечить строительство деревом. Дерево откуда-то надо было брать. Причем не корявые доски и гнилье, а нормальную твердую древесину, желательно метров четырех-пяти длиной. А где такую взять, как не на поверхности?

Данила работа на складах с Робинзоном категорически не устраивала — скукотища. Поэтому, когда объявили набор добровольцев для вылазки на поверхность за деревом и дед пошел к Родионычу, Данил увязался за ним.

Думал, что проблемы будут, не пустит полковник наверх, однако, пожалуй, больше проблем было у деда Михи, чем у его внука.

Спорили они часа два. Дед и так, и эдак уламывал Родионыча, но тот стоял на своем, как каменная стена, — не выпущу, и все тут. Опасался отпускать старика на поверхность: все ж таки не мальчик уже, а вылазка — это не променад по бульвару. Но деду раз уж что втемяшится в голову — так и не выбьешь. В конце концов он пригрозил, что внука одного не отпустит. Пришлось полковнику сдаться. А Данила Родионыч вообще без вопросов выпустил. Зря, что ли, он его столько по спортзалу гонял и дальше гонять собирается? Полковник был старым и опытным волчарой и придерживался мнения, что один из самых лучших путей воспитания бойца — это после соответствующей теоретической подготовки бросить курсанта в пекло под присмотром опытного воина, а там уж как получится. Не выплывет — значит, судьба. Выплывет — можно надеяться, что сам вскорости станет таким же волком, как и его воспитатель. И он скорее бы сам послал своего воспитанника на поверхность, если б тот на это дело не вызвался.

Кроме Данила и деда Михи на вылазку шли Санька с дядькой Германом, два отпрыска Михалыча — Тарас и Тимоха, два пожилых мужика, имен которых Данил не помнил, но которые откликались на погоняла Ломоть и Кислый, а так же Лёха Шрек — громадный детинушка в возрасте двадцати трех лет, ростом за два метра и массой далеко за полтора центнера. Шрека взяли чисто за его отменные грузоподъемные и мощностные качества, так как особым умом он не блистал. Словом, Родионыч за своих воспитанников мог быть спокоен — молодняк, ни разу не бывавший на поверхности, сопровождали опытные люди, которые видели в жизни не только бетонные своды бомбоубежища и тусклые сорокаваттные лампочки, а чистое когда-то небо и солнце над головой.

Данил ликовал. Мечта исполнялась на глазах — он становился сталкером!

Весь день перед вылазкой взрослый контингент заседал в рабочем отсеке полковника. Разрабатывали маршрут. Молодняк, изнывая, дежурил под дверью — их к таинству планирования не допустили. Да и что они могли добавить путного, если на поверхности ни разу не бывали и знают о ней только по рассказам взрослых, из фильмов и книг?

В конце концов, практически ночью, дверь открылась, и хозяин кабинета позволил ребятам зайти. На инструктаж.

— Короче, так, пацаны, — втолковывал молодежи Родионыч. — Объясняю только для вас, так как старшие задачу понимают. Поперед батек не лезть! Выйдете — осмотритесь. За фон не бойтесь, РХБЗешник говорит, он сейчас более-менее снизился, да кроме того для вас демроны подготовлены. В них можете о гамме до тридцати рентген вообще на сутки забыть. На тебя, Шрек, надеюсь, тоже демрон натянем, потому как ОЗК твоего роста у нас нет. Только не порви смотри, когда стволы таскать будешь! Остальные пока общевойсковыми обойдутся, «бэху» глотнут — и нормально.

Молодняк внимательно слушал.

— По предыдущим вылазкам мы знаем, что вокруг вокзала деревьев осталось мало, и все они низкие и кривые, нам не подойдут. Хотя — осмотритесь. До сих пор наша бедовая разведка из здания не выходила, предпочитала только созерцательную деятельность. Пора эту нехорошую традицию менять. Если в районе вокзала найдете дерево в нужном количестве — дальше не ходите. Если нет — придется искать. Я сам не местный, как вы знаете, но вот дед Миха и Герман говорят, что недалеко отсюда, буквально в полукилометре, есть сосновый лесок. Если прямо идти, по дороге, то вы в этот лесок практически упретесь. Надо будет только между наркологическим диспансером и детским садом пройти. И какой только умник придумал наркоманов напротив детсада расположить… — покачал головой Родионыч. — Дальше, слева, будет проход вдоль гаражей. Они как раз к леску бочком стоят. Если же влево уклониться, еще до наркологии, то дойдете раньше, но придется идти по двору жилого дома, где открытого пространства меньше, чем на дороге, и засечь нападение сразу не получится. Так что идите-ка вы лучше прямо. Как дойдете до лесочка — там по обстоятельствам. Но скорее всего так: вы рубите, Шрек тащит, а старшие за окрестностями секут. И — осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Оружие у вас будет: автоматы у взрослых, а вам «Макаровых» раздадим. По той простой причине, что они когда-то служили в армии и умеют «калашами» пользоваться.

— Так мы же почти каждую тренировку с автоматами… — возмущенно подал голос Тимоха, но умолк под взмах родионовской руки.

— А-атставить! Что — каждую тренировку!? — передразнил тот. — В руках держали — да. Целились — да, курками иногда щелкали. Устройство я вам рассказывал, разбирали-собирали тоже, чистили. Но хоть по одному выстрелу кто сделал? Даже из пистолетов не стреляли, а уже «калаши» им подавай! Теорию-то вы на отлично знаете, а вот практики — ноль.

Пацаны понурились. Только воображение разыгралось — они, крутые сталкеры, с автоматами наперевес зачищают окрестности от полчищ жутких монстров и помогают людям в родном Убежище — а тут такой облом: пистолетиками обойдетесь…

Полковник их хмурые морды проигнорировал. Не в детском саду, чай, куличики лепим.

— Вопросы есть?

Молчание.

— Вопросов нет. В таком случае — отдыхайте, мужики. Завтра у нас у всех будет тяжелый день.

Люди потянулись к выходу.

Чтобы уберечь от ненужных рисков с таким трудом доставшуюся машину, танк загнали в заросли вьюна, опутавшие зданьице автовокзала, стоящее неподалеку, к северу от Убежища. Толстые стебли, хотя и были невероятно сильны, с сорокашеститонной махиной совладать не смогли. Мастодонт, протаранивший стену автовокзала, обращенную в сторону площади, поворочался немного в своем новом логове и затих. Стебли, ощупав гостя, впервые за долгие годы нарушившего их покой, да еще так бесцеремонно, поволновались немного и тоже успокоились, надежно укрыв и замаскировав танк от посторонних взглядов. Губу, оставшегося внутри с наказом дежурить на радиостанции неотлучно, в доступном им тепловом диапазоне за броней танка они не чувствовали.

Ответные действия объединенных сил войсковых и пришлых не заставили себя долго ждать. Противник понял, что люди Убежища не собираются складывать лапки, падать кверху брюшком и мотать хвостом, преданно заглядывая в глаза победителю, и ударил спустя всего лишь час-полтора после возвращения Данила.

Первый выстрел прозвучал ровно в шесть — атаковали бывшее здание администрации элеватора, стоящее метрах в двухстах напротив вокзала через скверик. Захват был спланирован грамотно — три штурмовые группы, ударив одновременно, заставили засевших там трех бойцов передового дозора отойти на верхний этаж, а затем, дождавшись подмоги, штурмом взяли единственную лестницу, ведущую наверх, потеряв при этом троих человек ранеными и одного убитым. Передовой дозор, побросав автоматы, в полном составе сдался на милость победителя.

Одновременно с этим была сделана попытка захвата того самого двухэтажного жилого дома, под которым располагалось отрытое когда-то на пути к нефтебазе маленькое бомбоубежище. Противник, выдвинувшись через промзону элеватора, скрытно проник в здание и, открыв шквальный огонь, попытался подавить охрану Убежища. Однако тут в дело вступил Губа. Логово Т-80 находилось буквально в двадцати метрах напротив, через дорогу, и Губа, повернув в сторону здания зенитный «Утес»[45] танка, оборудованный электроспуском, в две минуты вышиб зарвавшихся боевиков наружу. А там и КПВ с первого этажа вокзала подключились. Крупнокалиберные болванки крошили кирпич, как сахар, оставляя здоровенные сквозные дыры, и уже через полторы минуты плотного обстрела стены двухэтажки светили многочисленными прорехами величиной с кулак взрослого мужика. Противник, поняв, что плотно усесться на такой заманчивой точке не получится, отошел к зданию администрации элеватора, на усиление уже занятых позиций. Дислокацию танка после такого ответа конечно же пришлось сменить, но оно того стоило.

Административное здание было достаточно важным объектом, чтобы заставить поволноваться штаб Убежища с полковником Родионовым во главе, — закрепившись там, можно было безнаказанно вести огонь прямой наводкой по позициям защитников Убежища. Удовольствие ниже среднего — лежать носом в пол и ждать, когда же под прикрытием огня подойдут штурмовые группы и размажут тебя по стенке. Поэтому захваченное здание решено было отбить во что бы то ни стало и немедленно.

Признаться, Данил не ожидал, что Санька так легко согласится опять выйти на поверхность. Хотя и прошло уже больше полугода, но тот порой нет-нет, да и вспоминал летние приключения… Думал — упрашивать потребуется хорошо если дня два, а как бы и не больше. С кем попало идти не хотелось — кого ж еще брать в напарники, как не друга, которого знаешь с детства и в котором уверен, как в самом себе? Однако, поди ж ты, едва заикнулся — и нате вам, у Сашки аж глаза заблестели. На единственный вопрос — а нам разрешат? — Данил только усмехнулся: а кто запретит-то? Вот только ОЗК у полковника выпросить — и можно отправляться.

Полковник разрешил взять защитку без разговоров. Только уточнил, посмеиваясь:

— Треть всего, что притащите — если притащите, — в общую казну. Справедливо?

Данил согласился, даже не раздумывая. Конечно, справедливо. ОЗК они, считай, для личных целей берут, как бы в аренду, а аренда подразумевает оплату. И треть — это вполне нормальная цена, адекватная. К тому же, кроме комбинезонов, полковник велел выдать соответствующее времени года обмундирование — на поверхности стояла самая натуральная зима с трескучими морозами под тридцать.

Единственный, кто противился, — дед. Как же единственного внука-то одного отпустить? Там же, на поверхности, вона какие чудовища шастают! Схарчат и не поморщатся. А то, что внуку скоро уже пятнадцать стукнет, ростом он выше деда на голову, тяжелее килограмм на двадцать и боеспособнее на двести процентов, — это, конечно, в расчет не бралось. Дед даже третьим хотел пойти, но полковник не отпустил. Во-первых, техобслуживание аккумуляторной, а во-вторых, Родионыч прекрасно понимал, что дед Миха, как бы он ни хорохорился, будет ребятам на поверхности обузой, а не помощником. Так что пришлось деду ограничиться черчением для внука подробного плана центра города с указаниями, куда стоит сунуться в первую очередь.

Вышли утром, как только посветлело. В полном обмундировании: теплые армейские кальсоны, сверху камуфляж, бушлаты, носки шерстяные, берцы с мехом, перчатки — и ОЗК поверх всего. Одевал их лично полковник — обморозятся еще, не дай бог, зиму-то они только на экране плазмы и видели. Пацаны сначала протестовали — чего кутаться-то — однако, когда вышли на поверхность, примолкли, ощущая, как стремительно холодеет резина противогаза, прилипшая к лицу.

— Ну что, убедились? — Родионыч, вышедший проводить ребят, отвесил каждому легкий подзатыльник. — То-то! Слушаться надо старших!

Ребята пристыженно молчали.

— Ладно, — смилостивился полковник. — Вы б хоть сказали, в какую сторону идти собираетесь и когда обратно ждать? Где вас искать-то, если, не дай бог, случится что?

— К центру поближе, — ответил Данил. — Может, магазины какие сохранились. Поглядим, нароем чего… Вернуться к вечеру постараемся, ночевать на улице, наверное, не стоит.

— Учтите — зимой темнеет рано, в четыре уже сумерки. По темноте идти — заблудитесь. Так что подгадайте к трем-четырем возвратиться. Ну — ни пуха!

— К черту!

Полковник развернулся и, вскарабкавшись по заваленной снегом лестнице, исчез в дверях вокзала. Ребята, проводив его взглядом, помахали караулу на крыше и тронулись в путь.

С самого утра началось. Сначала Димка Слепой пришел, передал, что к обеду общее собрание намечается и быть строго обязательно. Данил пожал плечами — надо, так надо. Потом Сашка заглянул — был он накрепко перебинтован, словно мумия, но выглядел живее некуда. Выложил новости — и когда только узнать успел? Оказывается, Родионыч вызывал всех — не только мужиков, но и женщин. И это уж вообще было из ряда вон — на памяти Данила такие общие собрания случались от силы два-три раза, и все по чрезвычайным событиям. Подумали, поговорили — плюнули, так ни к чему и не придя. Потом, едва Сашка ушел, — нате вам, Иринка с Ольгой с фермы вернулись. Растерянные, не понимают ничего. Говорят — всех распустили, велено на собрание явиться. Да где это видано, чтоб с ферм рабочих убирали посреди дня?! Такое вообще в первый раз! Ну и, в конце концов, перед самым обедом, Герман заскочил. Поделился:

— Я полковника нашего ни разу таким еще не видал. Говорит, говорит — и умолкнет на полуслове. Или на вопросы невпопад отвечает, видно — думает о чем-то своем, и крепко думает. Глаза словно внутрь повернуты. И какая-то прямо даже тоска во взгляде порой проскальзывает — прямо жуть берет! По всему видать — новости сегодня будут горячие…

— К чему готовиться-то? — спросила Ирина.

Герман пожал плечами:

— А кто знает? Что-то будет… Поглядим…

В половине двенадцатого Данил выглянул за дверь — мимо по коридору мелкими группками тянулись люди.

— Э, Добрыня, ты дома еще?! — Данил оглянулся — Михалыч с женой. — Давай быстрее, а то все места займут!

Пожалуй, действительно следовало поторопиться.

Зал Совета был полон — яблоку негде упасть. Даже в проходах народ стоял. Данил кое-как устроил Иринку с Ольгой на сидячие места, сам встал тут же рядом, в проходе.

Председательствовал полковник. Слева от него, за столом, накрытым красной материей, сидел Плюшкин. Справа — Коробочка. Оба выглядели взволнованными, переглядывались, о чем-то переговаривались за спиной Родионыча. Тот молчал, смотрел в одну точку, думал. Народ потихоньку шептался, шуршал, стучал креслами, возился, шаркал ногами — словом, создавал весь тот легкий шумовой фон, который всегда бывает при большом скоплении людей, терпеливо ожидающих начала чего-то интересного. Все знали, что торопить Родионыча бесполезно.

Пока начальство собиралось с мыслями, Данил огляделся, ища напарника. Сашка с семейством обосновался в стороне, в нескольких рядах от него, ближе к выходу. Помахал рукой, склонился к сидящему рядом сынишке, указал пальцем на товарища. Тошка, бойкий четырехлетний пацаненок, расплылся во все двадцать зубов, замахал дядьке Данилу, своему крестному. Данил махнул в ответ. Хотел было найти Германа, да поздно — полковник поднялся, обошел столы, встал на пятачке, у передних рядов кресел, оглядел собрание. Народ примолк.

Родионыч начал как всегда без предисловий, по-военному:

— Итак, во-первых, здравия желаю всем собравшимся.

— Здорово, Петрович… Здравия желаем, товарищ полковник… И вам не хворать… — полетело по рядам.

— Во-вторых, чтобы не затягивать, перейду сразу к делу. Как вы все знаете, не далее как вчера противник, с которым мы вели довольно успешные боевые действия, запросил перемирия и прислал переговорщиков. Результат нашего общения — отмена военного положения.

Народ хранил безмолвное молчание, ожидая более волнующих известий. Полковник, не дождавшись реакции, кашлянул и продолжил:

— Кроме того — и это, как вы понимаете, действительно более важное в нашем положении известие — нам предложили долю в деле, которое сулит если и не огромные барыши, то уж наполнение наших пустеющих складов — точно.

Вот теперь люди зашумели — новость и впрямь была важная. Припасов на складах оставалось все меньше и меньше, а взять новые негде. На одних грибах не просидишь, чайку со сгущенкой и каши с тушенкой тоже хочется.

— Это где ж такие богатства-то сохранились? — крикнули из зала.

Полковник обернулся на голос и уронил одно-единственное слово:

— Росрезерв.

Народ примолк на секунду, переваривая услышанное, а потом загомонил с удвоенной силой. Еще бы! Росрезерв! Слово-то какое!

О Росрезерве в Убежище знали все от мала до велика. О Росрезерве рассказывали сказки маленьким детям, и если взрослые имели об этом ведомстве хоть какое-то представление, то для детей это понятие было чем-то вроде пещеры Али-Бабы и сказочной, полной богатств земли Эльдорадо в одном флаконе.

— Надеюсь, все знают, что такое склады Росрезерва? — продолжал меж тем полковник. — Или объяснить?

— Объясните Сергей Петрович, — Данил увидел, как со своего места поднялся михалычев Тимоха. — Вы-то знаете, причем, видимо, довольно конкретно, а мы — те, кто родился и вырос после Начала, о Росрезерве имеем лишь то представление, которое слышали из сказок на ночь. Я, например, аж до семнадцати лет верил, что это такой остров, где текут молочные реки в кисельных берегах, вся земля сплошь из шоколада, на деревьях растут булки и батоны, а на лугах с чистой изумрудной травкой пасутся жирные овечки и коровки. Уже жареные, притом… Так что никаких четких сведений, одни слухи. Надо бы прояснить…

По рядам прошел шум, зал расцвел улыбками. Полковник тоже усмехнулся.

— При Союзе об этом ведомстве, тогда еще Госрезерве, тоже ходило немало слухов и домыслов. Что ж, расскажу вам немного из того, что я знаю по роду своей деятельности. Хм… бывшей деятельности, — поправился он. — Итак. Федеральное агентство по государственным резервам — одна из самых закрытых структур, работавшая под грифом «строго секретно». Расположение его объектов, все данные о том, что, где, как и сколько хранят, — все это когда-то было государственной тайной. И не думаю, что эта тайна раскрыта теперь, — людей, знающих координаты объектов, наверняка практически не осталось. И такая закрытость была характерна не только для нашей страны — информация о закромах родины засекречивалась в любой стране мира. Многие склады, на которых хранится продовольствие, залегают глубоко под землёй — в шахтах, соляных выработках. И это не только для того, чтобы коварный враг не догадался, но также с целью приближения условия хранения продуктовой закладки к идеальным — в таких пещерах температура и влажность всегда держатся на одном уровне. Дополнительного оборудования нужно гораздо меньше, чем если бы такой склад строился на поверхности.

Эти хранилища Росрезерва — комбинаты — создавались в период холодной войны и задумывались как неуязвимые объекты, способные выдержать не только природный катаклизм, но и прямое попадание атомной бомбы. Основные условия — отдаленность от населенных пунктов и наличие подходящей железнодорожной ветки. Что, скажу, забегая вперед, дает нам серьезные надежды на захват такого вот хранилища — бронепоезд-то вон он, под парами стоит…

Данил не успел среагировать — Иринка вытянула руку и вскочила со стула.

— Сергей Петрович, я не ослышалась? Захват?

Родионыч развел руками:

— А что ж ты хотела, дорогая моя? Такое богатство просто так на дороге не валяется. В Тот день комбинат, как и всегда, охраняла рота спецназа внутренних войск. Предполагается, что в шахте, где находятся склады, спаслись не только они, но и большинство работников комбината, девяносто процентов которых составляли женщины. Так что представляешь, какая мощная община там со временем образовалась? Да, придется немного повоевать. Но ведь для вас же воюем, для жен и детей! Этот поход — вопрос не обогащения, но выживания Убежища! Ты понимаешь вообще, сколько там добра?! Одна такая шахта, по задумкам, должна была обеспечивать несколько соседних областей — а это десятки миллионов человек — в течение целых трех месяцев! Ты можешь себе представить такую прорву еды?!

Ирина, кусая губу, уселась на место.

«Ну, жди теперь небольшой домашний скандалец, — подумал Данил. — Закушенная губа — это серьезно… Интересно, что ей не понравилось? То, что все это надо будет у других отбирать, или то, что мужа придется на войну провожать?..»

— Помимо колоссальных объемов разнообразного продовольствия и топлива, — продолжал рассказ Родионыч, — склады Росрезерва грузили запасами ценностей, которые хранились на случай возникновения чрезвычайных ситуаций, военных действий, экстренной экономической необходимости. Но, как видите, государству уже не понадобилось. Зато — нужно нам. Имеем полное право воспользоваться. В таких хранилищах есть абсолютно все: автомобили, запчасти, станки, сырье, металлы, стройматериалы, медикаменты, одежда… Всё, вы представляете? Всё! Всё это там есть, и всё это необходимо нам как воздух!..

Собрание завороженно внимало. Полковник только что набросал перед людьми ближайшее будущее и раскрасил его не в черные и красные цвета голода, лишений и смерти, а в ярко-голубые, желтые и зеленые цвета жизни, сытости, довольства. Кто же откажется от возможности жить без забот и хлопот, растить детей, радоваться каждому новому дню и проживать его легко и безмятежно? Если Родионычу требовалась поддержка людей — можно считать, что он ее уже получил, вне всяких сомнений. И Данил его поддерживал так же, как, наверняка, и большинство здесь сидящих, — Убежищу жизненно необходимо было пополнить запасы продовольствия, медикаментов, инструментов и прочего оборудования, столь необходимого для выживания.

— Понятно, что хранится все это давно, и многие продукты по нормативам Росрезерва давно уже просрочены. Но нормативы — это одно, а голод — не тетка, — выдал военный перл полковник. — Вы это отлично знаете — армейская тушенка при относительно низкой температуре может лежать и десять, и двадцать лет.

Данил припомнил, как когда-то в детстве дед рассказывал ему про два интересных случая — он тогда, маленький балбесик, только научился читать и, прочитав на банке тушенки, что срок годности ее давно истек, втемяшил себе в голову, что есть эти консервы нельзя. Вот тогда-то дед ему и рассказал, как в пятидесятых годах прошлого века сотрудники Главсевморпути обнаружили на острове Диксон в подполе ремонтировавшегося продовольственного склада банку консервов. На чудом сохранившейся этикетке было написано: «Щи с мясом и кашей, фабрика пищевых консервов Азибера в С.-Петербурге, 1900 год». Анализ содержимого показал, что банка сохранила герметичность, консистенция мяса удовлетворительная, запах нормальный, но при этом повышенное содержание олова и на вкус ощущается легкий металлический привкус. И еще один подобный случай произошел на Таймыре в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Там обнаружили «клад Толля» — продуктовый резерв, заложенный в вечную мерзлоту знаменитым ученым и полярным исследователей Эдуардом Толлем. Часть раритетных банок оставили на месте до следующих экспедиций, а часть привезли в Москву. На них значилось: «Пищевые консервы для войск. Щи с мясом и кашей. Порция на обед. Вес 1 фунт 70 золотников. Разбавляется водою в количестве 2/3 той жестянки, в которой находится консерв. Нагревается до кипения и кипятится не более 10 минут. Производство 1900 года». И те, у кого хватило решимости попробовать, — не пожалели. Было очень вкусно.

Данил тряхнул головой, отгоняя воспоминания. «Эх, дед, дед, как тебя не хватает…»

— …короче говоря, — Родионыч, оказывается, по-прежнему рассказывал, — все, что поступало в систему Росрезерва, проходило жесточайший отбор и контроль качества. За это отвечал целый научно-исследовательский институт. Словом, за качество хранящегося на складах провианта можно быть спокойным. И если мы упустим этот шанс — другого такого уже не будет. Всем известно, что положение с продуктами питания с каждым годом все хуже. Уже почти нет консервов, заканчивается крупа, сухари. Остатков — на год, не более. Доскребаем шоколад и сухое молоко. Да что там продукты — скоро исчезнет самое необходимое: фильтр-патроны для систем чистки и обеззараживания воздуха, машинное масло для дизелей и кислород для обогатительной системы! И если на грибах мы, возможно, еще протянем, то без воздуха и электричества — нет! И купить это у караванов в нужных нам количествах невозможно! Этот комбинат — наша последняя надежда! Решайте.

Собрание зашумело, загудело, обсуждая новость. С мест раздались единичные выкрики. Родионыч поднял руку, утихомиривая народ.

— Голосуем! Кто за?

Лес рук. Данил приподнялся на носки, глядя поверх голов и пытаясь сосчитать. Бесполезно. Абсолютное большинство.

— Кто против?

Вверх поднялось едва ли больше десятка ладоней. Данил скосил глаза на жен — Ирина тоже тянула руку вверх. Беря пример с нее, подняла руку и Ольга.

«…Вот дуры бабы…»

— Абсолютное меньшинство! — подвел итого полковник. — Тогда и говорить больше не о чем. Собрание закончено, прошу разойтись. Командиры групп быстрого реагирования — остаться. Сталкерам приказать не могу, но тем, кто желает принять участие в экспедиции, — добро пожаловать. Обещаю, что по окончании операции не обидим.

Данил дернулся было, намереваясь идти к столу, — и наткнулся на горящие яростной зеленью глаза старшей жены.

— Ты никуда не идешь, — твердо сказала Иринка, ухватив мужа за руку.

— Не дури.

— Не пущу!

— Сказал — не дури! — Данил тоже чуть повысил голос. — Ну-ка домой с Ольгой, быстро! Вернусь — поговорим.

Иринка, прищурив глаза, вскочила, хватая Ольгу за руку. Взметнулись черные волосы, стриженные под каре.

— Поговорим…

Данил вздохнул, провожая женщин взглядом. Усмехнулся. Ну что за человек! Теперь еще дома скандал разруливать. Ольга — та спокойнее, покладистее. А эта — как вулкан иногда. Как дед покойный: в голову втемяшит — не выбьешь.

У стола Родионыча и на креслах в первых рядах собралось уже человек сорок. Данил подошел, огляделся. Ага, Сашка тут, поглядывает на него через головы — ну понятно, уж ему ли не знать, что товарищ уже все решил. Куда один — туда и второй. Герман тут, Михалыч. Тимоха, Тарас и Артем Шалтай, лазающие по поверхности тройкой, — и они здесь. Вон Лёха Шрек над толпой возвышается — у Лёхи родители старенькие уже и три сестры на выданье. Лёха — партизан. После того, первого выхода, когда его чуть миксер не отоварил, отходить далеко от жилища он не решался, но тут, видимо, нужда заставила. Данил не раз приглашал его на поверхность, третьим в их с Сашкой пару, но Шрек только мычал и отрицательно мотал головой — боялся. А жаль, Лёхина сила была бы кстати. Так, кто тут еще… Вон Тандемы. Кроме братьев Данил разглядел также Локатора, Арийца, Бармаглота и Дуремара с Сундуком.

— Не толпимся, рассаживаемся! — голос полковника перекрыл легкий шум, производимый толпой. — Давайте-ка поближе, в первые ряды, чтоб я не орал.

Народ зашевелился, расходясь по местам. Данил присел на кресло, помахал рукой Сашке — подходи. Друг не заставил себя ждать, пробрался сквозь толпу, плюхнулся на занятое для него место.

— Ну чё, идем?

— А то… Твои-то как отреагировали?

— Да как… Расстроились, в общем… Но деваться-то некуда, понимают. Только вот Антохе надо растолковать.

— С моими поговорили б, что ли…

— Ирка?

— Ага. Глазищами сверкает.

— Хы… Это она может, когда что не по нраву, — Сашка ухмыльнулся — Иринку он знал прекрасно, все вместе ведь в одном Убежище росли. — Помнишь, как она против Ольги-то сначала была? А теперь?

— Неразлейвода, — Данил поморщился — вспоминать жуткое время не хотелось.

— Вот и теперь так же будет, — уверенно сказал Сашка. — Поймет. Обстоятельства так складываются, деваться некуда.

Данил вздохнул — хорошо говорить, когда жены смирные и покладистые. У Сашки Маринка — не его старшей чета, все указания и желания мужа выполняет. А Светка, младшая, со старшей пример берет. Так что в доме всегда тишь да гладь.

И все же Иришку он любил. Как не любить: как посмотрит зелеными своими глазищами — так и растворяешься весь…

Почувствовав толчок в бок, Данил вернулся к реальности. Оказывается, пока он тут растворялся, Родионыч уже начал что-то говорить и теперь неодобрительно поглядывал на него.

— Рассказывать о местоположении и конструкции шахты Росрезерва я сейчас не буду. По той простой причине, что сам ничего об этом не знаю. Однако сегодня вечером к нам прибудет майор Аббас, старший каравана. Для особо языкастых скажу отдельно: услышу хотя бы одну насмешливую реплику с места — язык вырву с корнем. Вы меня знаете, мое слово твердо. Да, схлестнулись, да, повоевали, попробовали друг друга на прочность. Но теперь этот майор — наш последний шанс на выживание, на нормальное будущее. А потому — максимум уважения. Ожидаем его в районе девяти. Так что всем, кто будет в составе экспедиции, — прибыть к этому времени в «Тавэрну». Пиво уже оповещен, так что лишнего народа там не предвидится. Майор и доведет более точные сведения — куда мы суемся, что нас ожидает и на что можно рассчитывать в результате победы. Пока же я хочу уточнить только количество. Записываться — по одному.

Домой Данил вернулся в начале седьмого. Пока шел по коридору — прикинул: время есть, сейчас пожевать — и можно в чайную отправляться. Наверняка народ загодя соберется новости-то обсудить!

Предвкушал вкусный и сытный ужин, который наверняка уже наварила младшая, — и совсем забыл о намечающемся скандале. Вспомнил только перед дверью, чертыхнулся про себя. Вздохнул, задерживая дыхание — и как в омут.

Вошел — тишина. Кашей пшенной пахнет, тушняком, грибами… Повозился в тесной прихожей, снимая ботинки, заглянул в жилую часть отсека — вот они, нате вам. Полный набор. На кровати — Ирина с Ольгой сидят, насупленные обе, на диванчике напротив — отец Кирилл. Данил вздохнул — разговора не избежать. Прошел в комнату, сел на свое место во главе накрытого уже стола, стоящего у задней стенки шкафа, отгораживающего малый тамбурчик.

— Здравствуйте, отец Кирилл. Какими судьбами? — в отличие от матушки Галины, Санькиного отца на «ты» он никогда не называл. Так уж с детства повелось — не мог и все тут…

Отец Кирилл внимательно смотрел на Данила, молчал. Иринка с Ольгой тоже помалкивали. Пауза затягивалась.

— Мент, что ли, сдох? Чего молчим? — Данил разозлился, но вида не подал. — Присаживайтесь к столу, батюшка, отужинайте, чем бог послал.

Спокойно положил себе в тарелку каши с тушняком, грибков. Происходящее злило его все больше и больше. Ну, Ирка, ну выдала… Ладно бы просто скандалила — склоки внутри семьи он давно уже научился гасить, — но посторонних зачем впутывать? Выносить сор из избы — последнее дело.

Отец Кирилл кашлянул.

— Спасибо за предложение, Даня, — глубоким, густым голосом, какой, по мнению Данила, и должен быть у батюшки, ответил он, — но некогда мне. Вот, зашел проведать вас — а тут, смотрю, раздор. Содом и Гоморра…

— Никакого Содома, — поморщился Данил, откладывая ложку в сторону. Какая уж тут еда… — Имеет место обычная женская глупость и нежелание отпускать мужа от юбки. Ирина начала, Ольга присоединилась. И вас, как вижу, втянули. В курсе вы, батюшка, из-за чего раздор-то?

Отец Кирилл степенно наклонил голову.

— Не богоугодное это дело, дети мои, — у других людей пищу отнимать. На смерть их обрекаете… Сказано же: не вступай на стезю нечестивых и не ходи по пути злых; оставь его, не ходи по нему, уклонись от него и пройди мимо…[51]

Данил вздохнул — ох и любил же отец Кирилл вот эдак цитатку привести — и смотреть после, как человек отреагирует.

— А самим-то жить и кашу кушать хочется? Или лучше сгнить побыстрее?

— На все воля Божья…

Данил кивнул:

— Возможно. Только я с этой волей категорически не согласен. Вы понимаете, отец Кирилл? Ка-те-го-ри-че-ски! И если воля Божья на то, чтобы сложить лапки и пухнуть с голодухи, — извините. Мы ведь с вами не раз спорили по этому поводу. Не собираюсь я смиренно ждать, пока он на нас манну небесную прольет, и вы это знаете.

Отец Кирилл склонил голову.

— Ты всегда был слаб в вере, Даня. Возложи на Господа заботы твои, и Он поддержит тебя. Никогда не даст Он поколебаться праведнику. Православие учит смирению и стойкости. Только так мы сможем противостоять лишениям, обрушившимся на род людской. Страшный Суд — вот он, уже наступил, само Чистилище поднялось к нам из глубин земных, а ты и тебе подобные все не уйметесь. Помнишь ведь, что гордыня — один из грехов смертных?

— Какая еще гордыня, батюшка? Инстинкт самосохранения, и только. Пройдет полгода-год — и склады опустеют полностью. Уже сейчас в стандартный паек входят только грибы и сахар — лишь те продукты, которых у нас или много, или они хоть как-то восполнимы. Чем детей тогда кормить? Одними грибками сыт не будешь. И потом — детишкам мяско нужно, сгущеночка, молоко сухое и прочие деликатесы. А где взять? Так что не говорите мне про смирение и терпение. Православие учит не только этому. Православие учит также защищать Родину свою, свой дом, своих близких. Помните, батюшка, в Евангелии от Марка: если царство разделится само в себе, не может устоять царство то; и если дом разделится сам в себе, не может устоять дом тот![52] Родину мы уже просрали, остались дом и семья. Так не мешайте сохранить хотя бы то, что осталось!

— Как же ты защищать дом свой и семью собрался? Грабя других людей по праву сильного? Сказано: лучше кусок сухого хлеба, и с ним мир, нежели дом, полный заколотого скота, с раздором.[53]

— Не грабя, отец Кирилл, нет. Забирая то, что мне положено. Росрезерв — система государственная, хоть государства того давно и нет. А я, получается, — гражданин этого государства. И мне по всем законам положена часть всего того, что находится в том хранилище.

Однако довод этот, прозвучавший, надо сказать, несколько фальшиво даже для его автора, не произвел никакого эффекта на отца Кирилла. Он усмехнулся, покачал головой и сказал:

— Лукавишь ты, Даня, ой лукавишь… Вот послушай. В девяностые годы прошлого века — а был я тогда уже в достаточно сознательном возрасте, чтоб понимать, что вокруг неладное творится, — расплодилось в нашей стране разваливающейся бандитов немерено. И были средь них такие, кто называл себя рэкетирами. Так вот, действовали они теми же методами, что и ты мне сейчас излагаешь. Приходили к тому, у кого много, и говорили: «Делись. А нет — посмотришь, что с тобой будет». И если человек отказывался — творили свои черные дела. Убивали, жгли, резали…

— Ну да! Наверное, у них проблема так же остро стояла, как и у нас! — непочтительно перебил Данил батюшку, возмутившись этим несправедливым, на его взгляд, речам. — Знаю я про рэкет, дед рассказывал! Да только они к своим богатствам богатства добавляли! А мы — мы сейчас как нищий, у которого автомат есть и которому подыхать под забором не хочется!

— И то, и то — одинаково называется. Беру что хочу — по праву сильного. Но кто тебе сказал, что имеешь ты это право, право на применение силы, моральное право?

— Имею, — ни секунды не сомневаясь, твердо ответил Данил. — За мной — Убежище, дом, семья. Вот мое право.

— Тварь я дрожащая — или право имею… — тихо пробормотал отец Кирилл и печально покачал головой. — Но тот хотя бы сомневался, а ты — нет. Вот что печально…

Данил скривился. Достоевского он читал — книга в библиотеке имелась — и Раскольникова, откровенно говоря, не понимал и даже презирал. Мерзкий поступок, что и говорить… Убить старого человека, того, кто заведомо слабее тебя, — поступок, на мужской похожий мало. Уж лучше бы пистолет взял и на большую дорогу вышел. Или банк ограбил. Все достойнее, чем старуху убивать. И потом… Ну ладно, убил ты. Решился. Так будь хоть в том мужиком, что сопли до колен не распускай!

Да и вообще — сравнения подобные, если честно, сомнительно выглядят! Там — удар в спину, подлый, мерзкий! А здесь — ярость на ярость, сила на силу! Если правда, что полковник сказал, то схватиться насмерть с ротой спецназа и победить — поступок, достойный мужчины и воина!

— Ну и сравнили ж вы, батюшка! — фыркнул Данил. — Не старуху, чай, убивать идем! Что тут философии разводить?! Там — жизнь, и она нам нужна! Отдадут добром — хорошо. Да только ерунда все это, пустые рассуждения, и вы это сами прекрасно понимаете. Никто добром не отдаст того, на чем сидит, того, чем богат.

Санькин отец вздохнул:

— Что верно — то верно. Жадность людская этот мир в пучину ввергла, жадность людская его и погубит. Окончательно погубит. Вот и вас жадность обуяла. Что ни говори — а грабительство это, алчность… Смертный грех!

— Я жить хочу, — просто ответил Данил. Кивнул на притулившихся на кровати жён. — И чтоб вот они жили — тоже. И вы. И Санька с Маринкой, Светкой и Антохой. И Герман, и Михалыч, и Родионыч. Хочу, чтоб Убежище жило нормальной жизнью, а не цеплялось за последний кусок каши, банку тушенки, глоток воздуха. Таков закон жизни, батюшка. Не поймем мы друг друга никогда — на разных языках говорим.

— Да любят они тебя, пойми ты это! Потому и отпускать не хотят! — отец Кирилл, видя, что с позиций веры уговорить не получается, решил зайти с другой стороны. — А ну как погибнешь ты — на какую жизнь их обречешь?

Данил вздохнул:

— А я разве не люблю? Вот потому и иду. А не любил бы — оно мне надо? Ушел бы на поверхность и не появлялся здесь неделями — своя берлога у нас с Санькой имеется, и вы это знаете. Так нет, для них же стараюсь, как вы не поймете? Ладно — продукты! Разве нам не нужны лекарства? А одежда? А ремкомплект для дизелей, запасные части? А фильтры для вентиляционной системы? Трубы, взамен проржавевших, электрика, цемент, строительные материалы, инструмент? Да, на складах что-то есть — но не все, далеко не все! Как прожить без этого — подскажите! И если есть такая возможность — я никуда не пойду, обещаю!

Отец Кирилл вздохнул:

— Те же речи я и от своего отпрыска слышал. Думал, в меня он пойдет, к Богу повернется… Ан нет. Не смог я его в вере воспитать, ой не смог… Вот и теперь хотел отговорить — ранен, весь в бинтах — так нет, не хочет от тебя отставать. Пришел я, если честно, просить тебя, чтоб ты дома его оставил, — да, вижу теперь, зря понадеялся. Куда же вы лезете-то вечно, молодые… Что доказать пытаетесь? И, главное, — кому?

— И не отговорите, бесполезно, — пожал плечами Данил. — Не вините себя, правильно он воспитан. Настоящий мужик, понимает, что к чему. Он — даже со своим ранением — идет! Это его желание, и я ему не указ! Да, молодежь всегда лезет вперед, пытается быть первой, что-то доказать, найти смысл жизни, помочь кому-то. Знаете, батюшка, есть одна очень хорошая максима — жаль, не помню, кто сказал: если ты в молодости не был революционером — у тебя нет сердца; если к старости ты не стал консерватором — ты не нажил ума.[54] Так дайте нам наживать ума самим, не пытайтесь учить своим опытом, дайте учиться на своих ошибках!

Отец Кирилл только печально посмотрел на Данила — и махнул рукой, признавая бесполезность своих речей. Поднялся. Обернулся к так, похоже, и не двинувшимся за все время разговора Иринке и Ольге.

— Ну что ж, дорогие мои… Хоть и знал я наперед, что ни к чему не приведут уговоры мои, — а все ж попытался. Крепка вера мужа вашего в то, что за правое дело он стоит, лжи в душе его не чувствую. А раз так — Бог простит. Вам же могу посоветовать только одно — молитесь и повинуйтесь, ибо сказано: жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу. Для такого случая есть в католической вере святой, покровительствующий женам, чьи мужья ушли на войну, — Даниил Пандуанский. У нас не католицизм, православие, но и у нас свой святой найдется. Георгию Победоносцу молитесь, покровителю воинов. Коли горяча будет молитва ваша — вернется, даст Бог. Да и не привыкать вам — сталкер он, всегда по лезвию ходит. Ничего больше не могу сделать. Вот разве благословить, — он повернулся к Данилу, трижды перекрестил его щепотью, наклонил голову, прощаясь, и шагнул было через порог, да задержался…

Данил вопросительно посмотрел на него.

— И вот еще что, Даня… — с порога, глядя прямо ему в глаза, сказал отец Кирилл. — Запомни напоследок: право сильного — это палка о двух концах. И если ты поступаешь по праву сильного с другими, то будь готов, что однажды так же поступят и с тобой.

И дверь за ним захлопнулась.

— Не пущу! — взвизгнула Иринка, вскакивая. — Куда ты в герои вечно лезешь?! Все нервы мне измотал своими вылазками, по ночам спокойно не сплю! Как в рейде — так все из рук валится!

Ольга, сидя на кровати, тихо захлюпала.

— А тушенку ты хочешь кушать? — спокойно спросил Данил, глядя на жену. — А сахар? Кашку? А Ольга, вон, шоколадки любит… А у Сашки Тоха недавно заболел — по всему Убежищу лекарства искали и не нашли. Так и пришлось в ЦРБ опять лезть, на другой край города! Рассказать тебе, с какими приключениями туда добирались?! Да только и оттуда уже последнее вынесли! В следующий раз что прикажешь делать — подыхать?!

— Да пропади оно все пропадом! И тушенка твоя, и пшенка! И сахар! И ЦРБ… Лишь бы муж живой был, а там уж протянем!

— Мы-то протянем, а остальные? А детей ты на голодный паек посадишь?

— А будут ли они, дети-то… — Иринка безнадежно махнула рукой, устало присела на край кровати рядом с Ольгой, отвернулась.

— У нас нет — так другим достанется! — отрезал Данил.

Затрагивать больную тему не хотелось.

— И шоколодки мне не нужны-ы-ы… — с подвыванием вставила младшая. — Дань, че мы делать-то будем, если не вернешься-я-я…

— Тот, кто любит, должен разделять судьбу того, кого он любит,[55] — тихо ответил Данил. — Ждите, родные мои, и ничего не бойтесь. Я вернусь.

На вечернее собрание он все-таки успел. Пока утешал девчонок, да пока ужинали — часа три прошло, так что к чайной он подошел, опоздав всего минут на десять. Зашел — внутри полно народу. Сел на ближайшую скамью, обменялся с ближайшими соседями рукопожатием.

— Давно началось?

— Да нет, пару минут всего, — ответил сосед справа, длинный сухой мужик с погонялой Оглобля. — Еще и не сказали ничего, ждем…

«Тавэрна» представляла собой большой отсек, некогда переделанный из хранилища медикаментов. Площадь помещения позволяла без проблем разместить человек семьдесят одновременно, причем еще и оставалось место для свободного перемещения между стоящими по всему залу столиками. Сейчас столики эти всей гурьбой были сдвинуты к дальней стене, и народ сидел на скамьях, развернутых в сторону барной стойки.

Председательствовал как всегда Родионыч. Сидел за столиком, поставленным вдоль дальней стены, одним боком к стойке, другим — к переговаривающимся вполголоса мужикам. Рядом с ним, с правой стороны, сидел неизменный Плюшкин. А за стойкой, у стены, на которой у Пива всегда висели полочки с выставленной продукцией, стоял, опираясь кулаками о стол и внимательно разглядывая собрание, незнакомый Данилу мужик. Лет сорока примерно, среднего роста, плотный, широкоплечий, перепоясанный ремнями поверх песочного цвета камуфляжа. Глаза внимательные, цепкие, нос с горбинкой, прорезанный упрямой складкой лоб, аккуратная восточная бородка — и абсолютно лысый. Видимо, это и был тот самый старшой каравана, которого все с таким нетерпением ждали.

Едва Данил умостился, поднялся Родионыч. Аудитория притихла. Полковник, бормоча что-то себе под нос, оглядел собравшихся, повернулся к мужику за стойкой и кивнул. Тот кивнул в ответ, откашлялся.

— Итак — здравствуйте, уважаемые, — голос у незнакомца оказался зычным, поставленным. Командным. И — словно приправленным легким восточным акцентом. — Во-первых — представлюсь. Меня зовут Хасан аль-Фаттих ибн Аббас, и я начальник Первой Ударной бригады группировки Береговое Братство. Звание — майор. Возможно, вы слышали о нас?

Собрание тихо загудело, раздались выкрики с мест:

— Нет!..

— Не слыхали!

— Просвети!

— Что за «братство» еще на нашу голову…

— Хасан, ишь ты, — хрюкнул рядом с Данилом Оглобля. — Это откуда ж такая птица к нам залетела? Да еще и группировка какая-то…

На Оглоблю зашикали. Майор, между тем, продолжал:

— Расскажу, но кратенько. Группировка специализируется на охране караванов, ползающих по нашему необъятному континенту. Сфера интересов Братства простирается от Тихого до Атлантического океанов, и от Северного полюса до Индонезии. Организация у нас серьезная, включает в себя несколько тысяч человек одного только рядового состава. Есть перевалочные и центральная база, но о них, как вы понимаете, я распространяться не стану — информация секретная.

Он умолк, оглядывая публику и, вероятно, ожидая вопросов. Аудитория хранила настороженное молчание.

— Насколько я понимаю, все вы уже знаете, для чего мы здесь собрались. Тогда в общих чертах расскажу о том, куда нам предстоит сунуться.

Он взял мел и быстрыми движениями принялся чертить схему, сопровождая ее четкими комментариями.

— Территория комбината на поверхности представляет собой прямоугольник со сторонами порядка пятисот и семисот метров. Огорожена бетонным забором. По углам и через каждые пятьдесят метров вдоль забора — вышки.

Майор быстренько набросал мелом схематичный прямоугольник, обозначая кружочками искомые вышки.

— На поверхности из хозпостроек находятся только погрузочно-разгрузочные терминалы, складов нет. Все склады — под землей, на глубине сто двадцать — сто тридцать метров.

Народ, услышав такую цифру, загудел, зашушукался. Еще бы, сотня с гаком метром вниз — не шутки!

— А как там с воздухом? Задыхаются, поди-кась, на такой глубине? — послышалось откуда-то справа.

Данил приподнялся, поискал глазами интересующегося. Как его… Лютый, вроде, — небольшой мужичонка за сорок с чрезвычайно злобным выражением лица.

— С воздухом там отлично, — оторвавшись от схемы, ответил майор. — Воздух чистейший, горный, с содержанием кислорода в двадцать один процент. Это бывшие соляные копи, в таких до Начала оборудовали кабинеты для лечения астматиков. Температура и зимой и летом стабильно держится в пределах от восьми до десяти градусов.

— Да при такой температуре тама и жить-то холодно!

— А они там и не живут. Под землей находится только дежурная смена, а люди живут на поверхности, на территории комбината.

Собрание опять зашумело, обсуждая услышанное.

— А радиация?! — несколько человек, в один голос.

Хасан ибн Аббас усмехнулся:

— Излучение там практически отсутствует. Комбинат находится в глухих лесных дебрях, за сотни километров от ближайшего крупного города. При бомбардировке в тот район не упало ни единой бомбы. Радиация, притом в достаточно малых количествах, попала туда вместе с выпавшими осадками, и за последующие десять лет произошел ее полный распад, так что окрестности комбината на десятки километров вокруг чисты. Регистрируемый фон — треть рентгена, что достаточно безопасно для организма.

Хотя существование таких мест и не было откровением, в чайной повисла тишина, словно пропитанная напряженным ожиданием и надеждой. Через караванщиков до жителей Убежища доходили разрозненные слухи о том, что чистые земли сохранились, но никто из них не указывал точных координат — то ли сами не знали, то ли скрывали… Пройдет один караван — одни слухи: да, там-то и там-то — чистая земля, озера с незараженной водой и свежий воздух. Пройдет другой — и слухи совсем иные, зачастую совершенно противоположные. Кому верить?

Среди жителей Убежища постоянно велись споры, есть ли и впрямь на планете хотя бы один, хотя бы маленький клочочек чистой земли. Спорщиками как с той, так и с другой стороны приводились довольно убедительные аргументы в защиту своей теории, но аргументы — это одно, а факты — совершенно другое. И вот теперь приходит человек, который утверждает, что знает, где находится такое место! Что он знает совершенно точные координаты чистой земли, на которой можно жить без защитного костюма и противогаза! Да если это правда — десятки людей, и старики и молодежь, пойдут за ним на край света только для того, чтоб хотя бы одним глазком взглянуть, сделать хотя бы один глоток свежего, чистого воздуха, хотя бы один шаг без до смерти надоевшего защитного костюма и проклятущего намордника!

— Где ж такая местность сохранилась, просветите?! — заорал сидящий рядом Оглобля.

Майор Аббас, услышав выкрик и уловив настрой аудитории, отложил мел, оперся локтями о барную стойку, переходя на доверительный тон.

— Я знаю, в это трудно поверить, но, тем не менее, это правда. Доказательств я представить не могу, но хочу сказать, что таких кусочков по всей стране разбросано не так уж и мало. Где я только не бывал по роду своей деятельности, какие только караваны не сопровождала моя бригада. Несколько раз мы спускались на юг, до Астрахани и Каспийского моря, поднимались к северу, аж до Ухты, три раза переваливали Уральские горы… Так вот: чистые куски земли, где вокруг на несколько десятков, а то и сотни километров нет и намека на радиацию, сохранились преимущественно в самых дебрях, вдали от крупных городов и войсковых объектов. И чем дальше углубляешься на восток — тем больше их попадается. По ту сторону Уральских гор таких земель вообще не счесть. Там все обстоит с точностью до наоборот: чистой местности гораздо больше, чем зараженной, фонят только те области, где когда-то стояли крупные города, типа Новосибирска, Омска, Екатеринбурга, или местность вокруг крупных военных объектов. Вот и получается, что огромные города с миллионным населением превратились в могильники, а люди в мелких деревеньках, до которых никому нет дела, — выжили. Никто не станет кидать бомбу на деревушку, которая со всеми своими потрохами стоит хорошо если раз в пять, а то и в десять, дешевле этой бомбы.

— А западная часть? — спросили из аудитории.

Майор вздохнул, покачал головой:

— Москва, Питер, Новгород, Тверь — всех этих городов больше не существует. Пройти на запад очень трудно из-за высокого радиационного фона. Последний раз мы пробовали прорваться в ту сторону года три назад, по федеральной трассе М-5 «Урал». До Рязанской области — еще нормально, ехать сравнительно безопасно. Трасса, конечно, уже никакая, я бы сказал, что как таковой ее больше нет, только общие контуры, но на тяжелой технике, типа БТР или «Уралов», продвигаться можно, и довольно быстро. Только вот даже к Рязани по трассе уже не пройти, начинает зашкаливать. Семьсот — восемьсот рентген — такое излучение там норма. Боюсь даже и думать, что представляет собой местность на территории Москвы или Питера. Хотя ходят слухи — именно там люди и выжили, вроде бы, укрывшись в метро. Строилось-то оно как противорадиационное убежище, так что шансы есть.

— А по М-6 не пробовали пробиться? — спросил Оглобля. — Я с батькой, когда малой еще был, на Москву ездил через Тамбов. Там как?

Майор кивнул:

— И там бывали. Если я не ошибаюсь, после Тамбова трассы сближаются и идут параллельно на расстоянии пары сотен километров, так что в плане зараженности местности большого отличия нет. Уже на подъезде к Ряжску — девятьсот рентген.

— А если не по трассе, а по полям?

— Не пробовали. Не везде ведь чисто поле, леса кругом, а в лес — я имею в виду серьезный лес, не осинник какой-нибудь — даже на тяжелой технике не сунешься. Пешком — глупо, да и просто-напросто бесполезно. Куда идти? В неизвестность? Хотя есть слухи, что некоторые караванщики на свой страх и риск доходили даже до Москвы. Но они конечно же держат такие тропы в тайне.

Внезапно полковник, слушавший так же внимательно, как и остальные, кашлянул. Поднялся, оглядел собрание.

— Мужики, давайте-ка ближе к делу. Как-то мы в сторону ушли от разговора. Вот проведет Хасан инструктаж — тогда и говорите с ним о чем хотите. Закончим, Пиво вернется, угостите чем-нибудь, — он подмигнул ухмыляющемуся гостю, — тогда и пытайте. А пока, возвращаемся к комбинату. Самый главный вопрос: как у них с вооружением?

Майор сразу посерьезнел, нахмурился.

— С оружием у них полный порядок. Где-то в тех местах раньше находились войсковые склады, так что и стволов и боезапаса у охраны хватает. Пулеметы от седьмого до четырнадцатого калибра, несколько АГСов, огнеметы «Шмель», автоматические пушки 2А72. Есть несколько зенитных вариантов пулемета «Корд» и четыре миномета «Поднос». Я уж не говорю, конечно, о ручном стрелковом оружии. Так что вооружены они серьезно.

— И как же их штурмовать, с таким-то арсеналом? — скептически поинтересовался Родионыч. — Кровушкой умоемся.

— Общего плана пока нет, — развел руками майор. — Будем думать. У нас тоже не луки со стрелами. На бронепоезде и КПВ есть, и «Сани», и те же 2А72 стоят. И даже три танковые пушки калибра сто двадцать пять миллиметров. 2А46М1, если кто не в курсе… И потом, что ж вы хотите, Сергей Петрович? Чтоб вам задарма все досталось? Так не бывает. И попотеть придется, и крови пролить.

Полковник молчал, барабанил пальцами по столу. Потом махнул рукой, откинулся на спинку стула:

— Ладно, дальше давай.

— Про ту часть комбината, что на поверхности, я более-менее рассказал, — майор вновь отошел к чертежу на стене, стер его мокрой тряпкой, начал опять что-то набрасывать. — Теперь про внутреннюю часть. Как уже говорилось, склады располагаются на глубине свыше ста метров под землей. С поверхностью соединяются двумя изолированными друг от друга стволами. Стволы находятся на некотором расстоянии друг от друга, вход — из здания, стоящего посреди территории комбината. Внутри каждого ствола — шахта грузового лифта и опоясывающая эту шахту винтовая лестница. Внизу от шахт расходятся широкие коридоры. Входы перекрывают трехтонные железные двери с электроприводами, способные выдержать ударную волну от взрыва практически любой мощности. Так что наша первостепенная задача после проникновения внутрь — не дать противнику запереться за этими дверьми. Закроются — употеем выковыривать.

— Может, электричество им отрубить? Тогда уж точно не закроют! — по голосу Данил узнал Бармаглота. — Откуда они, кстати, напругу берут? С поверхности? Или дизеля?

— Двери запираются не только электроприводом, но и обычной рукояткой, так что обесточиванием электропривода проблему не решить. Да и не получится их без электричества оставить. Для дизелей нужно топливо, в случае окончания которого вся электросеть комбината, а с ней и все его системы встанут. Да, там есть дизельная, но только для аварийных случаев. А повседневное энергопитание оборудовано гораздо умнее. Над хранилищами проходят пять водоносных слоев. Оттуда, во-первых, — берется вода, а во-вторых — в каждом таком слое располагается своя гидроэлектростанция, так что вырабатываемого электричества хватает с избытком. По конструкции эти электростанции довольно просты, что позволяет ремонтировать и заменять износившиеся детали минимальными силами и средствами. Так что лишить их электроэнергии не стоит и надеяться — они полностью автономны от поверхности. Запертые внутри защитники — это самая большая проблема, какую только можно представить. Сидеть там они могут практически вечно, с их-то запасами. Воды тоже улейся. А уж пространства — хоть отбавляй! Площадь подземного хранилища — около ста квадратных километров. Не думайте, что я преувеличиваю, — цифра вполне реальна, если учесть, что большинство комбинатов Росрезерва располагаются в подземных пещерах, протяженность которых порой достигает рекордных величин.

Аудитория пораженно зашумела, даже полковник озадаченно крякнул.

— Откуда такие данные вообще? — подал голос сидящий рядом с Родионычем Плюшкин. — Я, конечно, слыхал про Росрезерв, но такие точные сведения — это уже слишком…

— Как вы понимаете, этого я вам сказать не могу, — усмехнулся Хасан ибн Аббас. — Отмечу только, что разведка у нас работает на уровне, так что сведения доверия заслуживают. Продолжаю?

Плюшкин благосклонно кивнул, сложил пухленькие ручки на животе, завертел большими пальцами.

— Основные коридоры, самые широкие и высокие, расходятся от лифтов в четыре стороны. Ширина — порядка пяти метров, высота — три. Просторно, как видите. Из коридоров через каждые двести метров в обе стороны открываются двери в хранилища. В них-то и находится собственно то, зачем мы туда идем. Кроме хранилищ в подземной части комбината есть и мастерские, и несколько залов для отдыха, и даже транспортный и ремонтные цеха. Кроме того, есть запасной выход на поверхность, но находится он на территории комбината или в окружающем лесу — неизвестно. Попробуем его найти и зайти с черного входа, а не стучаться в парадную дверь. Как видите, организация там серьезная. Потому брать комбинат надо с первого раза, второй попытки нам не дадут.

Майор умолк, оглядел притихшее собрание.

— Я закончил. Вопросы?

Данил тут же поднял руку, привстал.

— Почему именно мы? Почему вы пришли именно к нам? Разве вам не хватает своих людей?

Майор назидательно поднял палец вверх.

— Хороший вопрос. Чтоб не было непоняток и недоговоренностей, из которых происходит недоверие, — поясню. Первое — своих людей у меня очень мало: пятьдесят человек на машинах и примерно столько же на бронепоезде. Два дня назад было больше. Но… — он замолчал и развел руками. — Этого для задуманного, увы, недостаточно. А времени, чтобы добраться до базы и забрать людей оттуда, нет. Завершить операцию нужно за две-три недели. Второе — кто вам сказал, что только и именно вы? Изначально мы договаривались с Прапором — для успешного выполнения задачи нам нужны не только его люди, но и боеприпасы с его складов. Ну а потом уж… с вами решено было сотрудничать. Сразу оговорюсь — не знал я, что у вас настолько мощное поселение и такие бойцы. Тут меня товарищ Овчаренко неверно проинформировал, но этот вопрос мы с ним уже решили, — Хасан усмехнулся чему-то, что было известно только ему. — Вот и получился у нас… небольшой локальный конфликт. Однако — что было, то прошло. Потери есть и с нашей, и с вашей стороны, но тем не менее я предлагаю забыть о взаимных претензиях ради того серьезного куша, что ждет нас впереди. Этот куш позволит вашей общине забить склады под завязку и не нуждаться ни в чем еще по крайней мере лет двадцать! Итак — здесь, при полном зале, я спрашиваю: ради своего будущего, будущего ваших детей готовы ли вы забыть о произошедшем и войти в долю третьим равноправным партнером?

Люди зашумели, переговариваясь, а потом из зала послышались сначала неуверенные, а затем все более громкие выкрики:

— Готовы!..

— Давай, чего там…

— Ошибочка вышла!

— И вашим и нашим досталось!

Майор кивнул и, приложив руку к груди, поклонился.

— Ну что ж… Вы — в доле. Все честно: я дал информацию, Прапор дал боеприпасы, вы даете основное количество бойцов и соляру. Ваше Убежище, как сказал уважаемый товарищ полковник, может выставить порядка семидесяти человек, что вместе с людьми Овчаренко и моими составит примерно двести двадцать бойцов. Но этого недостаточно. В этой местности я знаю не так много мест, где сохранилась какая-то жизнь, и ваше Убежище среди них — самое крупное. Однако бронепоезд по пути следования навестит еще три поселения, в которых его ждет еще сотня. Итого — триста двадцать. Маловато, конечно, но больше взять неоткуда и некогда. Будем обходиться тем, что есть.

— А что за спешка, Хасан? — послышался озадаченный голос полковника. — Куда торопимся? Почему именно две-три недели? Может, и впрямь стоит мотануть до базы?

— Сергей Петрович, — Хасан ибн Аббас, прижав руку к груди, сделал что-то вроде полупоклона в сторону Родионыча. — Во-первых, если б я успевал до базы, то ваши люди мне были бы не нужны и, соответственно, меня бы сейчас здесь не было. Но случилось так, что кроме нас о комбинате узнали наши конкуренты. И сейчас, когда я с вами разговариваю, вполне возможно, они уже движутся туда. Нам придется принимать во внимание, что сведения к ним поступили дней на пять раньше, чем ко мне, а также и то, что от их базы до комбината — месяц пути. Будем исходить из того, что, пока мы тут пускали друг другу кровь, они прошли уже четверть расстояния, а вполне возможно, и больше. И у нас, по моим расчетам, есть пятнадцать, максимум — двадцать дней, чтоб добраться, захватить комбинат и выстроить грамотную оборону. Брать его необходимо как можно скорее — время работает против нас.

— Так еще и в обороне потом сидеть?

Майор развел руками:

— Придется. Но нам главное — отбить объект и закрепиться. А уж там… с бронепоездом и людьми за бетонным забором у нас есть все шансы его удержать. К тому же я уже отправил людей на базу с сообщением о комбинате и точными координатами. И через полтора месяца там будет столько народа, что нашим конкурентам ничего не светит.

С поднятой рукой поднялся Шалтай-Болтай.

— А можно про бронепоезд подробнее?

Собрание зашумело — узнать про бронированное чудовище было интересно всем.

Майор пожал плечами:

— Секретов тут нет. Бронепоезд был построен Братством, все сделано своими руками и использовалось зачастую все, что под руку попадется. В состав бронепоезда входит бронетепловоз, командирский вагон управления, цистерна с солярой, три броневагона со стрелковым, артиллерийским и ракетным вооружением, бронеплощадка с зенитными пулеметами, две контрольные платформы, три грузовые платформы с двумя Т-80УД и одной БМПТ, три бронетеплушки и одна инженерная платформа с краном. Вооружение броневагонов — «Корды», несколько спаренных «Утесов-М»,[56] КПВ, «Сани», автоматические пушки 2А72, три танковых пушки калибра 125 мм. Вот, собственно, и все.

Майор Аббас замолчал.

— Ни хрена себе! Думается мне, что с таким вооружением вам никакой противник не страшен! — сделал попытку неуклюжего комплимента полковник.

Хасан ибн Аббас пожал плечами:

— Всякое случается, и произошедшие события тому доказательства.

— Откуда ж такое богатство?

Майор засмеялся:

— Вам ведь знакомо понятие «военная тайна», товарищ полковник? К тому же, наша… э-э-э… организация… существует уже достаточно долгое время и успела накопить некоторые, так сказать, материальные ресурсы. Ими и пользуемся.

— По бронепоезду — спасибо, все вполне доходчиво. А вот не скажете ли численность боеспособного населения комбината? — этот вопрос задал Герман, Данил услышал его голос откуда-то из середины аудитории.

— В случае боя — не сомневайтесь — оружие возьмут все от мала до велика, а это порядка трех сотен человек. Половина из них — женщины и дети, но, учитывая, что защитники находятся за толстыми стенами, знают окружающую местность наизусть и — нисколько не сомневаюсь — хорошо пристрелялись по квадратам, силы наши примерно равны.

Со своей скамейки встал Плюшкин, начал мяться, теребя пуговицу на форменном кителе. Наконец проблеял:

— Хотелось бы… э-э-э… узнать, так сказать, в общих чертах… э-э-э… в каких пропорциях и на сколько, так сказать… э-э-э… частей, будет поделено доб… э-э-э… экспроприированное…

— Делить будем на каждого человека.

— Хм… — Плюшкин нахмурился. — Не по справедливости получается. Нас-то меньше, а войсковых — тем более! Надо бы на три равные части!

— Но информация — моя, — отрезал майор Аббас. — Так что извините. Да вы и не переживайте, все равно всего забрать не сможете. А если каким-то чудом и увезете — в склады Убежища не запихнуть даже десятой части вашей доли. У меня, кстати, была задумка зачистить ту местность и организовать что-то вроде совместной охраны комбината из ваших и моих людей. Мне-то тоже хранить негде, даже на базе вся эта прорва не уместится.

— Вот, кстати, и по доставке вопрос. Как мы все это добро перевезем?

Хасан ибн Аббас развел руками:

— Ну это уж… Хорошо, для первого раза доставим часть вашей доли на бронепоезде. А потом уж сами думайте…

Руку поднял полковник.

— Да, Сергей Петрович?

— Меня более интересует, как будет организована операция, — Родионыч пожевал губами. — Хоть какие-то задумки есть?

— Задумки всегда имеются, но оглашать их сейчас не имеет смысла: четкого и скоординированного плана пока нет. Есть задумка найти вентиляционные выходы на поверхность и использовать какой-нибудь газ. Но газ этот надо еще найти. Есть задумка разыскать запасной вход и попытаться его вскрыть. Также есть задумка как-то использовать фактор неожиданности, но точного плана, повторюсь, мы не имеем.

— И когда же он появится?

— Это уж когда осмотримся на местности.

— Я к чему это так настойчиво спрашиваю, — Родионыч оглядел собрание. — Я, как вы понимаете, идти с вами не могу. На мне остаются женщины, дети и головоломка: как организовать оборону в отсутствие основного контингента защитников. Но за своих людей я, понятное дело, болею, потому и хотелось бы услышать какой-никакой план, оценить, так сказать, вероятность победы.

Люди загомонили, соглашаясь с этим разумным, в общем-то, утверждением. Майор Аббас вздохнул, в который раз развел руками:

— Извините, товарищ полковник, в этом я вам помочь не смогу. Но уж не думаете ли вы, что я не болею так же за своих людей? Все находятся в равном положении, и ваши — и мои. Конечно, при разработке операции будем ориентироваться на минимальные потери, но в бою нельзя предусмотреть все, нельзя сыграть, как по нотам, уж вам ли этого не знать. И то, что операцию без сведений об окружающей местности и прочих разведданных заранее на пальцах не разработать, вы, товарищ полковник, тоже прекрасно понимаете. Прибудем на место, осмотримся, а там уж и воевать начнем.

Родионыч сел, задумчиво кивая.

— И все же я бы попросил сначала попытаться взять комбинат по-тихому! Тем более, что мы с тобой уже говорили об этом!

— Говорили, — майор внезапно с большим интересом оглядел чайную. — Кстати, вы упомянули о ваших лучших группах сталкеров. Могу я на них взглянуть?

Полковник гордо улыбнулся.

— Почему бы не показать молодцов? Добрыня, Ариец, Дума, Порох, Тандемы — подъем. Вместе с напарниками.

Данил оторвал затекшую задницу от скамьи, выпрямился, оглядываясь. Сзади встал Сашка. Чуть в стороне синхронно поднялись Тандемы, встали Ариец, Бармаглот, Локатор, Порох и Шалтай с Думой, сидящие у стены.

— Вот, — полковник удовлетворенно смотрел на них. — Один к одному, отборные. Сам воспитывал, сам тренировал. Весь спецкурс разведки ГРУ проходили под моим личным контролем, так что на них можно положиться, как на меня. Хотелось бы и мне с вами — старый конь борозды не испортит, — да людей не на кого оставить.

— А вы не переживайте, товарищ полковник, — как-то странно усмехнулся Хасан ибн Аббас, внимательно и цепко, оценивающе осматривая поднявшихся. — С такими орлами провалить операцию невозможно. Спасибо, прошу всех садиться. Еще вопросы?

Аудитория молчала — сказано было достаточно, теперь информацию требовалось переварить.

Домой Данил возвращался в глубокой задумчивости. Думалось в основном о вооружении бронепоезда — серьезный, надо сказать, арсенал. Вот бы Убежищу все это… Взять хоть АГСы — противопехотный автоматический гранатометный комплекс, или «Сани» с «Подносом» — минометы. Иногда бывает, что противника — как ни бейся! — настильным огнем не возьмешь. И тогда один выход — стрельба по навесным траекториям. И АГСы с минометами такую траекторию обеспечивают в лучшем виде. Саданул — и можно дальше двигаться. А уж 2А72 — 30-мм автоматическая пушка — это вообще вещь! Поставил по углам вокзала — и ни одного самого крупного куропата можно не бояться. Пара выстрелов — и конец птенчику. Она, пушка эта, на расстоянии в полтора километра любую слабобронированную цель берет, а уж до километра — можно и на танк замахнуться. Конечно, если не в лоб. Или, например, 2А46М1 — танковая пушка, калибра 125-мм. Работает в самых сложных климатических условиях, предназначена для борьбы с танками, САУ и другими бронированными целями. Ее, конечно, на крышу рискованно ставить, провалить может, но вот вкопать такую перед Убежищем — и можно вообще ничего не бояться. Как дал — и ваших нет. А то ведь давеча вон как забегали, когда бронепоезд подошел…

И тяжелая техника не помешала бы, тем более соляры — улейся. Тот же Т-80УД — это уже целый арсенал. Самодостаточная боевая единица, настоящая передвижная крепость. Основная пушка — 125-мм, гладкоствольная, стабилизированная в двух плоскостях со спаренным ПКТ 7,62-мм. Зенитный пулемет «Утес» 12,7-мм на командирской башенке, комплекс защиты от управляемого вооружения и система пуска дымовых гранат «Туча». Да этой хреновиной можно таких дел наворотить!.. А БМПТ — боевая машина поддержки танков?! Многоканальный комплекс вооружения, который позволяет вести одновременный огонь по трем различным целям! И интенсивность огня за минуту при этом может достигать девятисот 30-мм снарядов, шестисот 30-мм гранат и 600–800 7,62-мм пуль. Шквал, ливень свинца! Очень серьезная штуковина. С таким арсеналом можно самыми крутыми ребятами во всей округе заделаться. А то сидишь на крыше, когда караван приходит, и дрожишь — а ну как штурмануть решат? Неизвестно тогда, кто кого…

До своего отсека он добрался только в полночь. Вошел осторожненько — темнота. Только Иришкино сопение слышно, да Ольга иногда сквозь сон подхрюкивает. Спят — это хорошо, а то как увидят — опять ручьи потекут, устал уже утешать.

Едва разделся, стараясь не переронять, как всегда, вешалки и шкафчики в тесном закутке, — стук в дверь. Тихий такой, вежливый. Данил удивился — это кто ж еще, в час ночи, да еще такой деликатный? Наши-то всегда как к себе бунят, да и ночью, как правило, никто не приходят, нет такого обыкновения. Ночью — только если тревога, но тогда уж лупят, как на пожар. Накинул опять домашний х/б, открыл — майор Аббас. Стоит, с круглым каким-то тубусом, висящим на ремне на шее, руку к груди прижимает, кланяется. Данил вопросительно посмотрел на него.

— Прошу меня простить Даниил, — Хасан ибн Аббас еще раз сделал полупоклон, выпрямился. — Есть разговор. Вы позволите?

Данил отворил пошире дверь, сделал приглашающий жест. Сам прошел в комнату, выдвинул ширмочку, ограждающую кровать от посторонних взглядов, включил маленький ночной светильник над обеденным столом.

Ночной гость вошел, остановился, не зная, куда приткнуться.

— Присаживайтесь, — Данил кивнул на стул, сам уселся напротив. — Чем могу? Только прошу — потише, мои спят.

Майор опустился на стул, сдвигая тубус на бок.

— У меня к вам, Даниил, есть небольшое, но интересное и выгодное предложение. Однако перед этим предлагаю, — он достал из бокового кармана небольшую фляжку, отвинтил пробку, — выпить за более близкое знакомство и перейти на «ты». Нам ведь еще работать вместе. Это — вино сорокалетней выдержки. Такого, пожалуй, уже и нет нигде, а если и есть — не продадут. Только с боем. Ну как?

Данил пожал плечами, приподнялся, достал из шкафчика над столом два маленьких стаканчика, поставил на стол. Майор разлил. Пригубили.

— А это — с боем?

Аббас крякнул от удовольствия, настороженно покосился на ширму, заговорил, понизив голос:

— Прошу простить, забылся. С боем, а то как же. Мы тогда караван вели. Ну и пришлось от бандитов отбиваться. И в командирской машине я этого винца целый бочонок обнаружил. Небольшой, литров на десять. С тех пор попиваю помаленьку. Исключительно в лечебных целях, для вывода радионуклидов. Мои-то водку хлещут, остолопы, а то, что она для этих целей бесполезная, — не докажешь.

Данил внимательно слушал, ожидая, когда же гость повернет к делу. Манера его разговора настраивала на неторопливый, солидный лад, а долгий разговор по душам не входил в его планы — завтра вставать ранехонько, к выходу готовиться, а тут беседы ночные.

— Но — не будем отвлекаться, — словно поняв желание хозяина, гость заговорил чуть быстрее. — Я сам с востока, а восток, как тебе, наверное, известно, богат традициями. И среди них существует такая: раз уж пришел говорить о важном деле или, тем более, просить помощи — то уж будь добр, выкажи уважение! А лучше, чем богатым подарком, это не продемонстрируешь!

Данил кивнул, не понимая еще, к чему клонит гость.

— Поэтому я и принес тебе, Даниил, этот подарок, — Хасан локтем подпихнул висящий на боку тубус.

— В чем же заключается предложение? — поинтересовался Данил, соображая, уж не покупают ли его.

— Все просто. Я рассчитываю, что ты станешь командиром диверсионной группы, в который войдут все сталкеры твоей общины. Кроме того, ты конечно же можешь выбрать из остальных бойцов Убежища всех, кто тебе понадобится для выполнения операции.

— Почему именно я? — удивился Данил.

— Родионыч посоветовал, — просто ответил майор. — В этом вопросе я вынужден ему доверять, хотя мне и доложили, каков ты в деле… Элеватор — твоя работа?

Данил самодовольно усмехнулся.

— А танк?

— Тоже, — опять кивнул Данил.

— Вот кстати, — майор улыбнулся. — Танк вы вернули, но есть еще один должок. Ты тогда моего бойца без оружия и большей части снаряги оставил. Да еще по голове обидел… Война, понятное дело, но — не мог бы ты все это вернуть? Для демонстрации, так сказать, доброй воли и во имя назревающего сотрудничества…

Данил еще раз самодовольно усмехнулся.

— Завтра все отдам, конечно.

— Ну и хорошо, — Хасан удовлетворенно кивнул. — Я ответил на вопрос — почему именно ты?

— Пожалуй, да.

— Ну а кроме того мы с вашим полковником перед собранием часа четыре сидели, детали обсуждали. Он мне и рекомендовал тебя, как одного из лучших. Так ты согласен возглавить диверсионную группу?

Данил скептически покачал головой:

— И план операции для нас уже продуман?

Покупкой тут и не пахло, но майор слишком плохо представлял себе быт Убежища и нравы его сталкеров, поэтому предложение это просто-напросто не имело смысла.

— Пока нет, но обязательно продумаем. Ударом в лоб комбинат не взять, это понимает каждый. Нужна какая-то диверсия… Что-то, что заставит противника распылить свои силы на два фронта. Иначе мы с ними не справимся. Так как?

— Понимаешь, Хасан… — Данил задумчиво почесал подбородок. — Тут вот какое дело… Одного моего согласия мало. Я бы, может быть, и согласился, но дело в том, что под меня не пойдет ни один из сталкеров. Так же как и я не пошел бы ни под кого…

— Даже если полковник прикажет?

Данил откровенно расхохотался, но тут же испуганно зажал себе рот — за занавеской завозились и недовольно забубнили.

— Родионыч тут не указ, — продолжил он полушепотом, все еще улыбаясь. — Я понимаю, это у вас организация почти военная, приказы старшего не обсуждаются. А у нас каждый сталкер — это вольный стрелок. Куда хочу — туда иду и никому не подчиняюсь. Хотя покомандовать любит каждый… Да к тому же, между нами говоря, группы частенько друг с другом соперничают. Так уж повелось и к этому все привыкли. А тут вдруг — извини, майор, — приходит какой-то хрен с бугра, которому недавно холку слегка намылили, и предлагает объединиться и подчиниться… Такое не пройдет, поверь.

Хасан кивнул, принимая извинения.

— Хорошо. А если опасность угрожает всему Убежищу?

— В таком случае объявляется военное положение, и тут уж все обязаны подчиняться Верховному главнокомандующему.

— Полковнику? — уточнил майор.

— Ему, кому ж еще.

Хасан ибн Аббас помолчал пару минут, переваривая услышанное. Посидел, пощипывая бородку, думая о чем-то своем. Что-то решил, наконец.

— Хорошо, каждая группа сама по себе, никто ей не указ… Но внутри такой группы субординация имеется?

— Конечно! Это обязательно. Вот, к примеру, возьми нас с Сашкой. У нас издавна, с самого детства, повелось: я — старший, он — младший. И по положению, да и по возрасту тоже. И он, и я с таким положением вещей согласны, иначе просто разбежались бы и ходили поодиночке. Вот и у других так же. Люди сами выбирают, кто, по их мнению, достоин руководить, за кем они пойдут — и будут его слушаться, как самого себя. И не обязательно тот, кто физически сильнее остальных. У вожака должны еще иметься неплохие мозги, чутье на опасность и — удача.

Майор скептически улыбнулся:

— И как же измеряется степень удачливости?

— А вот если группа из рейда в рейд возвращается в полном составе и с хорошим хабаром — вот это и есть тот самый показатель…

— Ну… Это, скорее, умение планировать и понимание основ тактики…

— Не всегда. Ты же знаешь, что жизнь не распланируешь. Всегда бывают косяки…

— Это да… Значит, говоришь, внутри группы дисциплина железная? — еще раз уточнил Хасан.

— Без этого никуда.

Гость откинулся на спинку стула, развел руками в своем фирменном жесте:

— Ну вот, что и требовалось доказать. Тогда — переиграем. Думаю, никто не будет против, если в состав такой группы войдет еще несколько человек, которые будут подчиняться ее командиру?

— Конечно нет, — Данил ухмыльнулся. — Я же говорю — командовать у нас каждый любит.

— Тогда тем более все отлично! Вместо одной сборной солянки изо всех сталкеров Убежища сделаем несколько таких групп, которые я дополню своими людьми! Это позволит существенно расширить спектр решаемых задач! Согласен?

— А вот это уже ближе к реальности, — Данил кивнул. — От этого никто не откажется.

— Все еще более упрощается! — майор широко улыбнулся, отвинчивая крышку тубуса. — Тогда все, что от тебя требуется, — это принять в свою группу несколько моих людей…

— Не вопрос.

— …посоветовать группы, с которыми следует работать в этом направлении…

— Запросто.

— …и — принять подарок! — Хасан отвинтил, наконец, крышку и вытащил оттуда длинный цилиндрический сверток, перевязанный бечевкой. Положил на стол, посмотрел на собеседника. По тому, как плотно, основательно лег на стол сверток, было видно, что бумага скрывает от посторонних взглядов что-то довольно тяжелое.

— Ну что, по рукам?

— По рукам!

Обменялись рукопожатиями. Хасан принялся медленно разворачивать сверток, поглядывая на собеседника, — любопытно, нет? Сказать честно, Данила он и впрямь заинтересовал. Кто его знает, этого майора, чего он там притащил. И, главное, вид-то какой загадочный…

— Надеюсь, ты помнишь, как сегодня в чайной я говорил о том, что выживших общин по стране довольно много?

Данил кивнул, помалкивая, продолжая поглядывать на пакет.

— Так вот, — Хасан ибн Аббас приостановил свои действия, продолжая говорить. — Я знаю, что твое личное оружие — ВСС «Винторез»… Редкий ствол. Где достал, кстати?

Данил ухмыльнулся:

— С боем взял, — типа, не одни вы тут такие крутые, мы тож кой чё могем.

Майор улыбнулся, вскинул руки ладонями вверх, показывая, что шутку он понял и по достоинству оценил.

— Один-один… Так слушай. Не так давно, где-то года полтора-два назад, моя группа сопровождала караван на Урал. И так получилось, что пришлось идти через Ижевск. При бомбардировке от города, к сожалению, мало что осталось, по большому счету — радиоактивная свалка, и только. Что интересно — местность вокруг практически не пострадала, но подверглась некоторому радиоактивному заражению. В этой местности живут несколько малочисленных общин, копаются в развалинах города, мутируют себе помаленьку — в общем, выживают, как могут. И вот у одной такой семьи я и приобрел вот это, — Хасан окончательно развернул бумагу, и Данил уважительно протянул:

— Ого…

На столе лежал черный цилиндр с насечкой, поразительно напоминающий ствол-переросток для винтореза. Он был чуть толще штатного и длиннее сантиметров на пять. И с одного его бока Данил с удивлением разглядел планку Пикатинни, использующуюся обычно для крепления на оружие производства стран НАТО навесного оборудования. Он взял черный цилиндр со стола, прикинул на вес — и впрямь тяжеловат, килограмма три будет.

— Это то, о чем я думаю? — спросил он майора. — Ствол ВСС?

Тот кивнул.

— Не ошибся. Не знаю, как эта штука оказалась на Ижмаше, ведь ВСС, насколько мне известно, серийно производили в Туле. Есть догадки, что ижмашевцы, тоже, кстати, знавшие толк в снайперском вооружении, пытались конструктивно улучшить винтовку. Впрочем, это только догадки, домыслы. А вот факты заключаются в том, что ТТХ винтовки с этим стволом повышаются, причем не слабо. Как в отношении точности, так и в отношении дальнобойности. Сколько, на вскидку, у «винтореза» поперечник рассеивания на дальности в сто метров?

Данил пожал плечами — уж ему ли не знать.

— При стрельбе лежа с упора патронами СП-5 серия из четырех выстрелов дает поперечник рассеивания не больше десяти сантиметров. Но это — по паспорту. На самом деле, если стрелять одиночными, то на таком расстоянии не проблема и в семь-восемь уложиться.

— А я тебе скажу так. При использовании этого ствола — так указано в спецификации, которую я, к сожалению, потерял, — поперечник рассеивания в эти самые семь сантиметров ты получаешь уже на расстоянии до двухсот метров. Разница есть?

— Хрена се… — Данил был удивлен. — Да это даже круче, чем у СВ-98!

— Разбираешься, — одобрительно кивнул Хасан. — А что ж ты хотел, технологии на месте не стоят! Вернее — не стояли… Кроме того, и эффективная дальность стрельбы повышается с четырехсот до пятисот метров. И, вроде бы, ресурс этого ствола повыше, чем у старого.

— Неплохо…

— К стволу прилагается такая вот игрушка, — майор засунул руку в тубус и извлек на свет еще один ствол, такой же длины, как и первый, но самую малость потолще. — Это — противопехотный гранатомет наподобие ГП-30 для «калаша» или М-203 для стволов НАТО. Найден он там же, и крепление у него как раз под планку. К нему — комплект из десяти гранат. Три осколочных, три зажигательных и четыре термобарических, — комментировал он, выкладывая гранаты из безразмерного, как оказалось, тубуса.

— Странно… — пробормотал Данил. — Ствол на ВСС, да только ведь у нас планки Пикатинни не используются… На российском оружии другие крепления.

Хасан пожал плечами:

— Не знаю. Почему именно такой способ крепления — для меня тоже загадка. Вполне возможно, что планировалось делать на экспорт…

— И потом: подствольник — на снайперку? — усомнился Данил. — Оружие деликатное, хоть и делалось на совесть. Прицел отдачей не собьет?

— Отдача минимальная, — успокоил его Хасан. — Ставь смело, уже испытано.

Данил кивнул, беря себе на заметку испытать гранатомет самостоятельно.

— Ну — спасибо! У меня теперь не просто винтовка — штурмовой снайперский комплекс какой-то получился, — пошутил он.

— Это еще не все, — усмехнулся майор Аббас, засовывая руку в карман и вытаскивая небольшую, раскрашенную в желто-зеленые пятна железную коробочку. — В том же месте, но уже у другой семейки, я приобрел и патроны. Но не штатный СП-5 и СП-6, а какой-то неизвестный мне патрон. Тоже, вероятно, последняя разработка ижмашевцев. На-ка почитай.

Данил принял коробку, оглядел. На боках был нарисован патрон девятого калибра с полуоболочечной пулей и надпись: БЭП-9,39 «Шершень». Вскрыл. Внутри, пулями вверх, десятью стройными рядками по десять штук в каждом, стояли толстенькие цилиндрики патронов. На крышке с обратной стороны мелкими буковками было нанесено: «Бронебойный экспериментальный патрон калибра 9,39 мм. „Шершень“. Предназначен для стрельбы из ВСС „Винторез“, АС „Вал“, ОЦ-14 „Гроза“ и пр. Тактико-технические характеристики…» — дальше шли подробнейшие ТТХ: длина патрона, длина гильзы, диаметр фланца гильзы, диаметр плеча гильзы и прочей не всегда нужной и интересной ерунды. И только несколько строк в самом конце заставили сердце Данила застучать чуть быстрее: «Пробивное действие БЭП обеспечивает поражение живой силы в бронежилетах 3–4 класса защиты на дальностях до 400 метров. На дальности до 100 метров обеспечивается пробивание стального листа толщиной в 12 мм с безусловным поражением находящейся за ним живой силы противника».

Данил отложил коробку на стол, спросил полушутливо:

— Я так понимаю — это тоже мне?

Майор Аббас кивнул.

— Вот спасибо! — Данил даже растерялся. — Дорогие подарки… Не знаю, чем и отдариться…

— Оно того стоит. Отдаришься хорошей работой, — Хасан завинтил тубус, закинул за спину, затем полез во внутренний карман куртки и вытащил на свет тетрадь с карандашом. — А теперь не будешь ли ты так любезен назвать имена тех сталкеров, кто достоин стать диверсантом?

Данил задумчиво почесал затылок.

— Да кто… Пожалуй, все, кого сегодня Родионыч поднимал. Если делить по группам, то получается так: мы с Сашкой; Ариец с Бармаглотом и Локатором; братья Тандемы; Дума, Лимонадный Джо и Шалтай; Порох, Дуремар и Сундук. Вот и все. Остальные — либо партизаны, которые, иногда бывает, отходят ненадолго и недалеко, либо — одиночки. Из таких стоит упомянуть Германа и Михалыча. Ну и Ван Ли, китаец наш. Он у нас тоже один ходит.

— Ариец — это сын полковника Родионова, я правильно понимаю?

Данил кивнул.

— А откуда такой интересный позывной? — полюбопытствовал Хасан.

— Да это с детства еще пошло, — Данил усмехнулся. — Илюха всегда гордился, что его отец — полковник спецназа, да еще и глава администрации Убежища. Говорил: «Спецназ — это голубая кровь!» Вот его Арийцем и прозвали…

Хасан покивал.

— Ну, а Герман — это…

— Герман — это Герман Неустроев, дядька моего напарника. Михалыч — Николай Михайлович Глущенко, отец Думы и Лимонадного Джо. Но тут дело в том, что Родионыч кого-то из них обязательно оставит при себе. И скорее всего это будет Герман.

— Михалыч пойдет?

— Насколько я его знаю — да. Он хоть и староват уже, но дома не усидит, — улыбнулся Данил.

— А китаец?

— Тоже пойдет. Но его я хотел бы взять в свою группу. Как и Шрека.

— Кто такой Шрек?

— По жизни его Лёхой зовут. Одна из наших достопримечательностей. Увидишь — сразу поймешь.

— Он… зеленый, что ли? — недоуменно поинтересовался Хасан. — Или — уши в трубочку?

— Да нет, — усмехнулся Данил. — Здоровущий просто, как тролль из скандинавских мифов! И всегда огромный был, а как к тридцати начал подходить — так и вообще заматерел… Сто семьдесят кило чистого мяса.

— Ни хрена себе! — пораженно пробормотал майор Аббас. — Тогда надо было его не Шреком, а Халком назвать!

— А это кто? — полюбопытствовал Данил.

— А это фильм такой есть. У меня дома на базе в коллекции стоит. Здоровенный мужичина. А еще он мне Валуева напоминает — был такой боксер раньше, до Удара.

— Ну, у нас такого фильма не было, — развел руками Данил. — У нас мультики про Шрека. Как с детства погнали — Шрек, Шрек — так им и остался.

— Хорошо. Значит, к себе в группу добавляешь Ли и этого Шрека? Кстати, почему — их?

— Угу, — Данил кивнул. — Ли — снайпер. А из Шрека пулеметчика сделаю. Пускай КПВ таскает.

— А стрелять с чего? С треноги? А утащит?

— С колесного станка!

— КПВ на станке за полтора центнера весит, — помолчав, с сомнением в голосе сказал Хасан.

— Лёхе эти сто пятьдесят кило — как перышко. Давненько хотел их к себе заманить, да Ли — одиночка по натуре, а Шрек вообще только партизанил. Но теперь уже никуда не денутся…

Майор скептически хмыкнул:

— Почему же теперь пойдут?

— Шрек решился-таки воевать идти. Значит — страх преодолел. Теперь уж не откажется. Да и должок за ним — я его когда-то от смерти спас. А Ли в составе спецгруппы будет удобнее, чем среди пехоты, он это и сам понимает.

— Ну — дело твое, мешать не стану, — пожал плечами Хасан, склоняясь над своей тетрадью. — Итак, что мы имеем… Герман остается, Михалыч для диверсанта староват. Поставлю его комодом.[57] Получается — пять групп. Хватает. К каждой добавляется по три-четыре моих молодца — и вот они, диверсионные отряды. А уж применение мы им найдем, не сомневайся!

— Надеюсь…

Хасан захлопнул тетрадь, засунул в карман, поднялся. Протянул руку.

— Тогда — не смею больше отвлекать. День завтра тяжелый, так что желаю хорошенько выспаться. Надеюсь — сработаемся.

Данил проводил ночного гостя до двери. Попрощался — и сразу же к винтовке. Вытащил из сейфа, отвинтил старый ствол, поставил новый, прицепил снизу гранатомет. Полюбовался, держа на вытянутых руках. Винтовка изменилась до неузнаваемости. Вид стал более солидный, какой-то мощный… брутальный, что ли? Да и весом прибавила килограмма четыре как минимум. Руки чесались испытать, но где ж испытаешь-то, ночью? Сталкер еще раз окинул взглядом оружие, вздохнул и поставил назад, в пенал сейфа. Оставалось одно — набраться терпения до завтра.

Тот караван пришел вечером.

Случилось это спустя примерно полтора-два года после самого первого, экстренного выхода на поверхность за деревом для ветряков. Ветряки к тому времени уже стояли и работали вовсю, питая Убежище дармовым электричеством, и на них даже дважды было совершено покушение со стороны местной фауны. В первый раз на шум, издаваемый вращающимися лопастями, заглянули полюбопытствовать псы, которым хватило короткой очереди из «калаша», а во второй раз пришли выродки. Этих так просто отогнать не получилось, и, забравшись на крышу вокзала, они повалили два крайних ветряка. На поверхности тогда стоял караул, состоящий всего из двух человек, и они не решились отбиваться от диковинных существ малым числом, а отошли в подвал и вызвали подмогу. С превеликими предосторожностями ГБР, вооруженная всем, что имелось тогда в Убежище, поднялась на крышу и пристрелила четверых мутантов. Остальные, непривычные еще к грохоту огнестрельного оружия, обратились в бегство. Именно тогда впервые стало понятно, с какими существами придется теперь соперничать людям за место под солнцем, — выродки прыгали прямо с крыши, с порядочной высоты, без какого либо ущерба для себя и, делая фантастические скачки, в мгновение ока скрывались среди окружающих вокзальную площадь развалин. С тех самых пор караул было решено усилить до пяти бойцов и одного из них поставить на башенку с часами на крыше вокзала. Именно его, торчащего на башне на фоне заходящего солнца, и заметила разведка каравана. Телефонной связи с Убежищем тогда еще не было, и дозорный — Мишка Глухарь, — суетливый, безобидный мужичок, завидев приближающуюся с востока колонну машин, прибежал сам. Заорал у внешней гермодвери, застучал по металлу железной арматуриной — Бармаглота, стоявшего в тот день на посту наблюдающего, чуть удар не хватил. Думал — опять какая напасть приключилась. Отвинтил штурвал внешней, давая Мишке внутрь попасть, — и скорее за внутреннюю, чтоб пыль не глотать: тройной тамбур тогда еще не поставили, и впускать людей приспособились именно таким способом.

Пока Глухарь снимал ОЗК, пытаясь не глотнуть лишней дозы, Бармаглот уже и за полковником сбегал. Кто его знает, что уж он там Родионычу наговорил, да только мимо Данила с Сашкой, вышедших под вечер прогуляться по коридорам, эта парочка как вихрь пролетела. Старая армейская мудрость гласит: «в военное время вид бегущего полковника вызывает панику», однако у Данила вид летящего на всех парах Родионыча вызвал лишь дикое любопытство. Решив, что прогулка подождет, ребята побежали за ними.

Понять Глухаря было трудновато. От сильнейшего возбуждения он глотал не то что слова, но и целые предложения, и несколько минут ребята, стоящие неподалеку и сгорающие от нетерпения, так же как и полковник не могли взять в толк, что же все-таки случилось на поверхности. Сообразили лишь тогда, когда Родионыч строгим голосом велел Глухарю заткнуться, досчитать до тридцати и сказать лишь одно-единственное слово. Что там? Новые, невиданные доселе чудовища? Опять война? Или гости с других планет пожаловали? И они ожидали чего угодно, но только не того, что сказал Глухарь. А он, напрягшись в сложнейшей попытке выразить одним только словом то, ради чего он мчался сюда, родил:

— Караван!

Сначала Данил его не понял. С этим словом у него ассоциировалась цепочка верблюдов, мерно идущих по пустыне, тюки и баулы с товарами, перекинутыми через их спины, погонщики с плетьми в руках… В первое мгновение он подумал, что Мишка бредит, — мало ли, что там с ним на поверхности произошло? Вдруг заразился чем и мозги сдвинулись? И лишь по тому, как напряглось вдруг лицо полковника, он понял — весть и впрямь из ряда вон.

— Машин много? — тут же спросил Родионыч.

— Се… се… — Глухарь все никак не мог справиться с волнением.

— Семь? Ясно. Какие? Куда идут? Мимо?

— Два «Урала», три автобуса — марку не разобрал — и два УАЗа, — выпалил на одном дыхании Мишка. — Шли мимо, но свернули и прямо к нам. Теперь уж, наверное, у вокзала.

— Хорошо. Надевай ОЗК и жди в тамбуре. Я выхожу. Да, автомат-то сюда давай… Эх ты, вояка! Патрон-то почему не дослал?!

Он оглянулся, клацая затвором, и увидел стоящих неподалеку пацанов. Усмехнулся:

— Ну конечно, без вас-то никак… Ладно, понадобитесь. Саня, беги мужиков оповещай, а ты, Данька, хватай ружье, патронов побольше, и мигом сюда. Со мной пойдешь. Вдруг там война сейчас — каждый ствол понадобится.

Ребята наперегонки рванули по коридору.

Данил управился за минуту. Да и чего там управляться — давно уж собрано все! Ружье вычищено, вылизано и стоит в шкафу, дожидаясь своего часа, рядом подсумок под магазины АК, доверху наполненный патронами, заряженными самолично под чутким руководством деда во избежание осечек. И, конечно, противогаз тут же — куда ж без него? Ухватив все свое хозяйство, Данил поспешил назад и управился в рекордные полторы минуты.

Полковник облачался. Кивнув воспитаннику на лежащий рядом костюм, он продолжал отдавать инструкции подоспевшему Герману, одновременно с этим застегивая «крокодильчики».

— Вооружай мужиков, чем найдешь, и расставляй у входа. На случай, если нас наверху порешат и внутрь полезут, — дай им втянуться, и тогда атакуй. Первый удар отобьют — тогда уж готовы будут, не подступитесь, покрошат. Так что шанс у вас только один — врасплох застать.

— Не волнуйся, Сергеич. Ты у нас тут не один такой, стратег. Тоже кой-чего умеем…

Полковник с сомнением глянул на него, но говорить ничего не стал. Оглянулся на Данила — тот уже стоял полностью одетый и с ружьем наперевес.

— Ну что? Двинули?

Данил в ответ кивнул и нахлобучил на голову противогаз. В тот момент его переполняла неимоверная гордость за то, что именно он идет в паре с Родионычем.

Войны наверху не было, а имели место очень даже цивилизованные переговоры. Представители высоких договаривающихся сторон сошлись на нейтральной территории — на пятачке у мраморного крыльца вокзала — и, склонив друг к другу головы, о чем-то бубнили. В нескольких метрах с обеих сторон стояла охрана — по два человека с автоматами. На появление еще одной группы с оружием в руках караванщики отреагировали крайне агрессивно, мгновенно взяв ее на прицел, но по мановению руки своего предводителя тут же успокоились.

Тогда-то Данил впервые и увидел Барыгу. Невысокий, крепко сложенный, с брюшком, в черном противорадиационном костюме из демрона. Противогаз у него тоже был интересный, в Убежище тогда таких еще не имелось — вместо двух круглых стекол впереди находилось одно большое панорамное стекло, на голове он крепился лямками, не обтягивая череп резиной, а под фильтром торчала горловинка питьевого клапана. Сквозь панорамное стекло видны были улыбающиеся глаза и морщинки, убегавшие от уголков глаз к вискам, и благодаря этому торговец производил обманчивое впечатление добродушного толстячка. Именно эти морщинки да еще вежливость и обходительность, с которой он общался с окружающими, и оставили у Данила при первой встрече самое благоприятное впечатление об этом человеке. Впрочем, очень скоро оно развеялось — на самом деле Барыга оказался жестоким беспринципным циником и торгашом в самом отвратительном смысле этого слова.

Весть о том, что прибыл торговый караван, разнеслась по Убежищу в течение часа, и у выхода тут же собралась толпа — пришли все, кто не был занят в этот день на работах. Каждый рвался наверх полюбопытствовать, но усиленная охрана, поставленная Родионычем у гермодверей, не выпускала никого. Старшим стоял сам Герман, у которого авторитету было, пожалуй, не меньше, чем у полковника.

— Ну и куда вы лезть-то собрались? — мягко уговаривал он толпящихся вокруг людей. — Ну не хватит на всех защиты, не хватит… Чего там смотреть? Стоят два грузовика да три автобуса — все! «Уралов», что ли, раньше не видали?

Толпа волновалась.

— А торговать-то…

— Торговля будет?

— Чего привезли-то?

— Что слышно вообще?!

— Будем торговать, будем, — успокаивал Герман. — Улаживается сейчас вопрос, урегулируется. В первый раз такое, механизм не отработан — сами понимаете! Договорится полковник с Барыгой — тогда и начнем.

К обеду по всем трем уровням прошлепал Димка Слепой, разнося по отсекам листовки-прайсы со списком товаров и ценами, — Барыга давал людям время ознакомиться с предлагаемым ассортиментом. Данил с Сашкой, получив такую листовку, тут же забились в отсек и принялись жадно ее разглядывать. Интересовало их конечно же оружие и защита.

— Ух ты, глянь — «пулемет РПК-74 м»! — двигая пальцами по строкам, читал Сашка. — «Калибр 5,45, секторный магазин на 45 патронов в комплекте. Цена — триста пятьдесят патронов калибра 5,45-мм»!

— Вот, смотри — «пулемет ПКМ на сошках», — уткнувшись в листовку, вторил ему Данил, — «калибр 7,62, лента на двести патронов в комплекте» — пятьсот пятьдесят «пятерок»!

— «Общевойсковой защитный комплект — ОЗК». Сто пятьдесят патронов! «Противогаз ГП-9 с панорамным обзором» — сто патронов! Вот бы такой!

— Ага, размечтался, — осадил товарища Данил. — Где такую прорву патронов достать?

— А если тушенку продать? Вот, глянь, написано: «Ящик тушенки, 20 банок — сто патронов калибра 5,45-мм».

— У тебя ее целые поддоны,[58] что ли, скопились? Родионыч, конечно, что-нибудь для Убежища закупит, но нам и мечтать не стоит, — вздохнул Данил. — Ружьем пока обойдемся.

— Эх, была — не была! Я свой второй комплект ОЗК продам и противогаз куплю! — решился Санька.

— А если основной комплект порвешь? Как тогда?

Товарищ вздохнул, но, будучи не в силах оторваться от значащихся на бумажке богатств, продолжал исследовать ассортимент каравана.

— Глянь, Дан, — «Винтовка снайперская специальная „Винторез“», — прочитал он и ткнул пальцем в бумагу. — Ты, вроде, мечтаешь о такой? Семьсот «пятерок» стоит.

Данил только вздохнул — «Винторез» был его давней мечтой, с тех самых пор, как полковник на одном занятии рассказал об этой замечательной винтовке. Убойная, точная, бесшумная, с оптикой, да еще и очередями лупить можно, если припрет! Плюс к тому, кушает патрон девятого калибра — хоть и редкий, но обладающий очень высокой убойностью и останавливающим действием. Чего ж еще нужно настоящему сталкеру?

— Может, купим хоть по пистолету? — заглядывая в лицо товарищу, спросил Сашка. — Давай, а?

— Саня, они тебе зачем? Что ты с ним на поверхности делать будешь? ПМ и даром не нужен, он на поверхности бесполезен, а «Стечкина» или АПБ тебе дешево не продадут! Вот автомат — другое дело, причем не короткоствольный ублюдок, а нормальный АК-74М! Да только стоит он… Сколько он там стоит?

— Триста, — вздохнул Сашка.

— Во. Знать бы — сходили б на поверхность, добыли чего-ничего к их приходу, — рассуждал Данил. — Тогда бы и продали.

— А если сегодня выйдем?

Данил отмахнулся:

— Бесполезно. Полковник говорил, они только ночь будут стоять, к утру снимутся. Не успеем. Это ведь найти надо… И искать осторожно, напролом не лезть, да еще назад притащить. К тому же гон сейчас у собак, в такое время на поверхность лучше не ходить — сам знаешь.

Сашка вздохнул — смирился.

— Ладно, в следующий раз. Может, зайдут еще когда… Хоть посмотреть-то сходим?

К ночи в Убежище, наконец, начали заносить зеленые, обернутые в серый брезент ящики. Всего их оказалось пять. Ящики втащила внутрь шестерка одетых в защитные комбинезоны людей и оставила тут же, у дверей, где уже было отведено обширное место для торга. Данил с Сашкой, присутствовавшие при этой процедуре, сначала удивились, решив, что весь предполагаемый ассортимент уместился в них, но оказалось, что в ящиках представлены только образцы. Караванщики были умнее — как сказал Барыга, они никогда не вносили товар внутрь, оставляя его под усиленной охраной в машинах. На торг выносились только образцы, а купленный предмет приносили из каравана, и на руки покупатель получал его только после заключения сделки и оплаты половины стоимости — в этом отношении Барыга был очень осторожен.

— Была в моей практике пара случаев, — туманно объяснял он толпящимся вокруг людям. — Разок даже с боем назад пробивались и половину всего товара пришлось оставить. Правда, мы свое все-таки взяли… потом… — с намеком усмехнулся он. — Поэтому с тех пор такие предосторожности. Ну а кроме того у меня в караване бомба на боевом взводе стоит. Так что ежели чего — хватит, чтоб полквартала разворотить… Хотя, я уверен, без этого мы все ж обойдемся. Короче: ходите, выбирайте, осматривайте. Присмотритесь, приценитесь, вносите залог — и через полчаса вам принесут товар. Проверяете, убеждаетесь в исправности — тогда уж и оплачиваете полностью. Все без обману! Прошу!

Посмотреть тут и впрямь было на что. Товары лежали на специально сколоченных для этой цели столах — и чего тут только не было! Оружие, амуниция, ОЗК, броники нескольких видов, противогазы, одежда и обувь, медицинские средства, оптика… Даже электроника — и та присутствовала, причем в работоспособном состоянии. На одном столе Данил увидел маленький плоский монитор с клавиатурой под ним — нетбук, на другом — плоскую серебристую коробочку механических часов. На третьем — маленькую пипку MP-3 плеера, питающегося от встроенного аккумулятора и солнечной батареи. И стоил этот плеер аж пятьдесят патронов. Роскошь! Подумать — так зачем он нужен, плеер по цене десяти банок тушенки? Кто его возьмет? У подобных товаров почти и не стояло никого. Другое дело — средства выживания, уж здесь-то народу было невпроворот. Спрашивали, приценивались, торговались, качая головами — но покупали как-то мало, пассивно, вяло. Оно и понятно — откуда у обитателей Убежища патроны и еда в таком количестве? Запасов никто не создавал — люди и не предполагали, что в один прекрасный день случится такое знаменательное событие…

За полночь, когда народу стало гораздо меньше, вживую ассортимент, наконец, решили поглядеть и друзья. Весь день они просидели как на иголках, но выдержали. И правда, зачем толкаться, когда можно спокойно все осмотреть, пусть и чуть попозже? Переходя с Сашкой от стола к столу, Данил глядел на лежащий перед ним арсенал, и сердце его тоскливо сжималось, когда он видел что-то, что очень хотелось бы иметь. Но цены — цены просто убивали. Одна банка тушенки стоила десять «пятерок», сто граммов сахара — шесть. Плитка шоколада — в Убежище он закончился первым — двенадцать. Где столько взять? Появилась, было, у друзей, мысль продать каравану воды, которая значилась в прайсе по патрону за литр — в Убежище она не стоила ничего — но и здесь не выгорело. Оказалось, что Родионыч уже продал торговцам тысячу литров и вырученные средства пустил на закупку ПКМ и боезапаса для него, а еще воды караванщики брать отказывались. Кроме того, в недра каравана канула тонна соляры по пять патронов за литр, два десятка ящиков тушенки и сгущенки, сухари, фильтры для противогазов, армейские комки и шерстяные одеяла. Всего этого добра на складах было пока еще навалом, а вот оружия с боезапасом — нули, и почти все вырученные средства Родионыч пустил на закупку двух десятков «калашей», четырех ПКМ и двух СВД со всеми причиндалами, включая дополнительные сменные магазины и патронные ленты с коробками. Таким образом получалось, что все закупочные операции промелькнули мимо, не задев ребят даже краем. А на брезенте лежали такие богатства! «Калаш» — новый, тускло блестящий черным вороненым стволом, с откидным прикладом и вторым магазином в комплекте. Набор ножей. Такой же, как у самого Барыги, противогаз с устройством для питья, но только треугольными стеклами. Большой рюкзак со множеством кармашков и ремней для удобного крепления на спине… Все это и еще кучу всего остального хотелось иметь в своем загашнике, все это необходимо было успешному сталкеру, как воздух. Но особенно сильно поразила Данил его мечта — ВСС «Винторез».

Винтовка лежала чуть в стороне от остального оружия, как бы демонстрируя свою исключительность, особенность. В разобранном виде с отсоединенным прикладом, магазином, оптикой и стволом-глушителем, в небольшом, уютном чемоданчике, обитом изнутри мягким материалом, она не производила впечатления смертоносного оружия, но уж Данил-то понимал, на что эта винтовка способна в опытных руках.

— Подходи, молодежь, — у этого стола стоял сам Барыга. — Что, паря, винтовка заинтересовала? Бери, не пожалеешь, последняя осталась. Сам такой уже год пользуюсь, ни разу не подводила. Чистить только вовремя, ухаживать — и будет у тебя верный боевой товарищ. Семьсот пулек всего.

Семьсот патронов — это было огромное состояние. Тридцать пять коробок, если перевести на тушенку. Едва ли хоть у кого-то в Убежище были такие средства. Данил нежно и осторожно, словно месячного ребенка, погладил металл ствольной коробки, провел пальцем по мелким рубчикам глушителя. Хотелось — невероятно! Хоть вот прямо сейчас хватай и беги. Торговец, внимательно следивший за ним, усмехнулся:

— Разбираешься?

Данил кивнул.

— Ладно, уговорил — для тебя шестьсот девяносто. Больно уж, паря, глаза у тебя блестят…

Данил вздохнул — чего душу впустую травить. Дорого. Все было слишком дорого.

— Нет у меня столько, — буркнул он. — Знал бы, что появитесь, — собрал бы месяца за три. А так незачем было.

Торговец обезоруживающе улыбнулся.

— Ну и лады. Через полгода опять мимо вас пойдем. Если, будем говорить, дашь задаток патрончиков полста — так я ее заначу. Но тогда уж, извини, под тысячу стоить будет… Инфляция!

«Нашел дурака, — мысленно скривился Данил. — Как маленького разводит…»

А вслух сказал:

— Даже полста нету.

Торговец развел руками:

— Ну, тада извиняй. Ничем не могу… Может, еще чего? Наркота не интересует? У меня даже чистая есть, отборная, с юга вожу, с самих гор. Поставщик у меня — сам выращивает, сам перерабатывает, сам пакует. А если хочешь — могу синтетики подкинуть, она круче забирает. Не желаешь?

Данил скривился и сплюнул в сторону.

— Мне этого дерьма и даром не надо.

— Ну уж не знаю тогда, чем тебя завлечь, — развел руками Барыга. — Вот разве что рабами… Мужики, бабы — не нужны? Баб, правда, нет сейчас, извиняй, но под заказ доставлю.

Данил аж поперхнулся от такого предложения. Оглянулся на Сашку, ища поддержки, но тот уже слинял к разложенным неподалеку броникам и защите. В самый неподходящий момент.

— Рабы? — осторожно переспросил Данил. — Это как понять?

Барыга шумно выдохнул и помотал головой, словно непонятливость покупателя его вконец утомила.

— Чего рот-то раззявил? Вон стоят! — он кивнул на шестерых человек, стоящих у крайнего правого брезента, и Данил только сейчас обратил на них внимание.

Это были те самые носильщики, которые принесли ящики с образцами, но тогда он, не зная еще об их статусе, не обратил на этих людей должного внимания. Зато теперь, когда он глядел на них другими глазами, многое в их облике и поведении стало понятно. Эти шестеро стояли обособленно, опустив головы, ссутулившись и совершенно не обращая внимания на окружающих. Одеты не сказать, что в рванье, но и чистотой их одежда тоже похвастаться не могла — засаленные штаны с отвисшими коленями в пятнах грязи, куртки с дырами на локтях, из-под которых выглядывали заношенные армейские тельники. Лишь один из них был обут в разваливающиеся стоптанные ботинки, а остальные стояли на бетонном полу босиком, и Данил увидел, что кожа на их ногах покрыта красными шелушащимися пятнами и нарывами. И взгляд… такой взгляд невозможно было забыть. Когда один из них, обросший мужичонка лет сорока, с огромным, распухшим и спускающимся на грудь зобом, поднял голову и посмотрел на Данила, в глазах его мелькнула такая покорность судьбе, обреченность и безразличие ко всему происходящему, что тому даже от одного этого взгляда сделалось пусто и тоскливо на душе.

— Эти у меня уже год. Видишь, как обломал? — похвалялся между тем торгаш. — А ведь хорохорились раньше. Особенно вон тот китаёза, Ван Ли, — он указал на стоящего с краю маленького щуплого человечка. — Ты не смотри, что он обычный с виду, — у него с головой что-то не так. Считает — только в путь. Любые суммы перемножает, делит и скорость любого объекта, на любом расстоянии от него находясь, с большой точностью сказать может. Этого я дешевле продаю, всего за сотку — у него хоть и способности, да только строптивый очень. Тебя чуть постарше — а гордый… Два раза убежать пытался, причем последний — вовсе без защиты. Рабы у меня в маленьком автобусе ездят, и их три человека обычно сторожат. Ну и отвлеклись… Да не далеко убежал, поймали.

— Разве можно людьми торговать? — набычился Данил.

Барыга усмехнулся и покачал головой, будто удивляясь такой наивности:

— А что ж… времена нынче такие. Да я в основном только мутантами и торгую… Если, к примеру, будем говорить, у человека способности непонятные или рука-нога лишняя, пальцев семь-восемь или, там, еще чего сверх положенного выросло — мутант, деваться некуда.

— Мутанты, значит, не люди? — потихоньку закипая, спросил Данил.

В Убежище к тому времени мутации уже шли вовсю, но после первой вспышки враждебности, лет десять назад, никому и в голову не приходило относиться к бедолагам с предубеждением. Данил и сам к тому времени уже знал, что организм его не во всем на человеческий похож, — а значит, и он, хоть и частично, мутант. И друзей-сталкеров тоже мог назвать — хотя бы Славку Локатора — у кого способности непонятные наблюдались. А тут перед ним стоит этот… эта тварь, которая утверждает, что мутанты и не люди вовсе! Расист проклятый!

А торговец, не замечая того, что творится с покупателем, продолжал рассуждать:

— Как говорится: не мы такие — жизнь такая. Три года уже по стране ходим, разные поселения попадаются. Бывает, что и за тушенку человечка купим или за патроны. Мутантов в основном продают. В деревнях люди темные, боятся… Они, мутанты эти, у меня работают покеда, а как спрос есть — продаю. Выгодный бизнес.

— И что — покупают?

Барыга хохотнул:

— А то! Как миленьких! Вот только месяц назад с десяток продал! Тут в ваших местах, под Балаково, поселение есть, тоже в бомбаре сидят. У них там реактор ядерный для питания используется, и обслуживать его никому не хочется. После Взрыва с ним случилось что-то — я так думаю, что трещина в защитных экранах, — и излучение стало наружу проникать. Люди из обслуги мрут, как мухи. Так вот, они у меня мутантов для обслуживания и купили — никому ведь не охота от лучевой сдохнуть.

— А тем, кого ты продал, значит, охота? — Данил почувствовал, как скулы его буквально сводит от бешенства.

Торговец философски пожал плечами:

— Никому не охота. Но я-то тут при чем? Мое дело маленькое — продал, и с концами. А для каких работ их использовать будут — это уж не на моей совести. Бывает даже так, что их на запчасти покупают — почки, там, вынимают или печень. Один раз — мы на юге тогда были — ребенка купили, на пересадку сердца. Но такое редко бывает, и только там, где врачи хорошие еще остались и техника операционная. У вас вот, я тут краем уха слыхал, с этим делом в порядке… Так если возьмешь человечка — можешь его на органы пустить. Есть у меня и такие, что с хорошими потрохами, почти без мутаций… — тут он поглядел на Данила и только сейчас заметил, что того буквально колотит от ярости. — Э-э-э… Иди-ка ты, паря, отсюда, — Барыга презрительно сплюнул. — Маленький ты еще, оказывается, и наивный, жизни не знаешь. Ишь, покраснел как, весь пунцовый… Запомни — это жизнь. Каждый выживает, как может, и я — в том числе. Вот стукнет тебе, к примеру, годков тридцать, максимализм юношеский повыветрится — тогда и поймешь. А сейчас бесполезно. Отваливай, короче, работать мешаешь.

Данил, кипя от бешенства, отошел. Хотелось врезать поганцу по его наглой ухмыляющейся роже, и он и ни на миг не сомневался, что сможет его завалить, но останавливала бомба, упомянутая Барыгой. Может, и блеф, а может, и правда — кто скажет наверняка? Рванут — и прощай, Убежище. И все же в голове его с каждой минутой крепло убеждение, что так просто, безнаказанно, оставлять такие мерзости нельзя. А мозг, настроенный Родионычем на тактическое мышление, уже выдал общий план и, обрабатывая его, словно пазл достраивал маленькими кусочками деталей…

Отвлечь товарища от столов с брониками оказалось непросто. Санька, как заправский покупатель, приценивался, ощупывал товар, проверяя его качество, торговался за каждый патрон, будто и в самом деле хотел что-то приобрести. Дернув его пару раз за куртку, но так и не добившись никакой внятной реакции, Данил просто и без затей ухватил товарища в охапку и потащил прочь, чем вызвал приступ негодования у торгашей, совсем уж было решивших, что к ним в лапы наконец-то попал потенциальный покупатель.

— Слышь, ты, шопоголик хренов! — прошипел Данил на ухо напарнику, который так и порывался вернуться назад. — Ты успокоишься?! Потерпи немного, скоро многое из этого твоим будет!

Сашка враз присмирел и, шагая рядом с Данилом безо всяких понуканий, вперился в него удивленным взглядом. Потом на лице его вдруг проступило понимание, и он начал озираться по сторонам.

— Ты чего — грабануть их хочешь? — так же шепотом спросил он.

— Наказать. Они наркотой торгуют, людей в рабство продают. Да еще и органы у детей вырезают на продажу! Нельзя этого так оставлять.

— Как это — органы?.. — опешил Санька и даже слегка замедлил шаг от растерянности.

— А так! Берут ребенка — и вырезают у него сердце или почку. И старперу какому-нибудь больному вкрячивают за золото!

Сашка моргнул, соображая, — и протянул:

— Вот су-у-уки…

— Суки, — согласился Данил. — Даже хуже. И после этого он мне еще впаривать будет, что это не он такой — жизнь такая… Ублюдок!

— Как же мы их накажем? У них, вон, оружия полно и патронов горы…

— Есть мысль… Только с полковником переговорим…

Сашка с уважением посмотрел на товарища:

— Ну, ты даешь… Думаешь, одобрит?

Данил пожал плечами:

— Попытка — не пытка.

Испытать новый ствол ВСС Добрынин так и не успел. Весь следующий день в Убежище царила суета, иногда прерываемая женскими охами, вздохами и плачем, — мужики собирались на войну.

Началось все с того, что в семь утра к Убежищу подъехал кунг с бойцами — на утреннюю планерку прибыли командиры отделений бригады Хасана. Из бронепоезда тоже подтянулось несколько человек. Гости вели себя вежливо и уважительно, об имевших место боевых действиях не напоминали, неимоверную крутость не демонстрировали, ковбойскими замашками не страдали, и потому обитателями Убежища были приняты доброжелательно и гостеприимно. Каждый понимал, что ссориться с человеком, с которым завтра в бой, мягко говоря, неразумно. Да к тому же майор, решив, видимо, укрепить интернациональный дух, не стал делить бойцов на своих и чужих, а с молчаливого согласия полковника просто дополнил отделения партизанами и людьми Прапора. Оно и правильно — у ребят Хасана все ж боевого опыта было поболе. Таким образом, получалось, что в каждом взводе оказался и матерый вояка из группировки, и партизан Убежища, и человек от войсковых. Полнейший интернационал.

— До конца операции, уважаемые, советую считать, что мы одна большая дружная команда, — предупредил Хасан командиров подразделений. — За косяки буду одинаково спрашивать как со своих, так и с чужих.

Со сталкерами, которые должны были составить костяк диверсионных групп, было еще легче — в каждую группу майор, как и собирался, ввел по несколько своих самых опытных бойцов, подчинив их старшему.

— Если будут взбрыкивать — докладывайте лично мне, — весело улыбаясь, сказал он. — Будем усмирять. Хотя я и сомневаюсь, что такие случаи возможны.

Данил получил троих: Урюка, Профессора и Кубовича. Сначала только тетрадные листы с именами и краткими характеристиками каждого — личное знакомство предстояло к вечеру.

— Нормальные парни, — сказал майор, передавая ему «личные дела». — Ты их, кстати, видел. Это они парламентерами приходили. Проф с Кубовичем покрепче будут, а Урюк — похлипче. Но ты не смотри, что сопля, — лось самый натуральный. Ничем не загонишь.

— Выходим когда?

— На шесть ориентируйся. По громкой объявят.

Далее Хасан потребовал, чтоб у каждого бойца с собой был запас продуктов на три недели, несколько смен одежды, в том числе и теплая, медикаменты. Это, в особенности, касалось вокзальных и войсковых, потому что его собственные люди были обеспечены в полной мере. Остальным экспедицию брался обеспечить Прапор — и оружием, и боезапасом, и средствами индивидуальной защиты.

Топливо уже качали — шланги от баков из дизельной протянули через запасной выход на поверхность, и два насоса для соляры всю ночь добросовестно перемещали ее из хранилищ Убежища в подогнанную автоцистерну.

К обеду из части прибыл тент. Несколько дюжих бойцов принялись споро выгружать и подтаскивать к внешней гермодвери зеленые ящики различного размера и формы. Их наскоро обрабатывали дезактивирующим раствором и вносили на первый уровень Убежища. Здесь уже собралась приличная толпа — людям не терпелось получить поскорее новенький, еще в масле, ствол и боезапас. Кроме семьдесят четвертых «калашей» и трехсот патронов, каждый боец получил ОЗК, противогаз с несколькими фильтрами и шлем с броником.

— ЗШ-1! — хвалился приехавший вместе с ящиками Хозяйчик, начвор войсковых, лично решивший возглавить раздачу слонов. — Шестой класс защиты по ГОСТу! А шлем — ССШ-94 «СФЕРА-С»! Так что броня у вас теперь — будь здоров!

Родионыч и Хасан при этом скептически переглянулись, но промолчали.

Данил при раздаче не присутствовал — сразу после планерки, отыскав Шрека и Ли, переговорил с ними и, получив, как он и рассчитывал, согласие войти в состав группы, пошел к Сашке.

В отсеке напарника пыль стояла столбом: бегала туда-сюда Маринка, собирая походные баулы мужа, вокруг нее весело носился Тошка, размахивая «макаром» со сточенным бойком, а на кровати сидел отец семейства с перебинтованными по плечи руками и выдавал руководящие указания:

— Марин, вот куда ты сменную одежду вглубь суешь? Положи наверх, поближе! Переодеться понадобится — весь баул перерою! Фонарь с батарейками отдельно, в целлофан упакуй! Спички и горючку — тоже! Аптечку-то куда, куда на дно пихаешь?! Смерти моей хочешь?! Патроны не в общее отделение, а в карманы боковые клади! А вот тушенку эту свою можешь смело поглубже засунуть! Эх ты! Это ж понимать надо!

— Дядька Данил пришел! — весело заорал пацаненок, увидев крестного. Немедленно подскочил, был тут же подхвачен на руки и посажен на шею. — Дядь Данил, а вы на войну?

— На войну, — серьезно подтвердил крестный.

— А я?

Сашка, глядя на сына, ухмыльнулся:

— Мал еще… Вот как полное блюдо каши будешь съедать — тогда и пойдешь.

— Ну-у-у… Эт когда еще… Обещаешь?

— А как же. Вот как только съешь в первый раз полное блюдо — сразу и возьму.

— Ну ладно, — Тошка вздохнул, сползая по спине крестного на пол. — Тогда ты иди, а я буду дом охранять…

— Вот видишь — и дело нашлось. Поважней какой-то там войны, — строго сказал отец. — Дом — это самое главное! Пока меня нет — кто мамок будет беречь?

Пацаненок приосанился, покосился на собирающую баулы мать. Маринка, упрямо сжав губы и уминая в сумку мужнин комок, еле слышно всхлипнула.

— А ты мне тогда автомат еще дай! А то с пистолетом много не навоюешь, — степенно вымолвил Тошка. — Я тогда маму Свету пойду сегодня с фермы встречу…

— А без автомата — боишься, что ли? — не поднимая головы от сумки, поддела мать сына.

Тошка насупился. Проворчал:

— Там мимо кладбищенского штрека надо идти… С пистолетом не отобьюсь, если что.

Напарники покатились со смеху. Вслед за ними заулыбалась и Марина — Тошка, как и все дети Убежища, побаивался темной боковой штольни, мимо которой нужно было пройти, чтоб попасть на грибные фермы. Данил и сам боялся ее в детстве — помнил первых «жильцов» этого кладбища. Воображение населяло тьму штольни восставшими из земли и медленно бредущими к выходу гниющими телами с серой, землистого цвета осклизлой кожей, поэтому маленький Данька аж до семи лет старался пробегать мимо темной дыры как можно быстрее, обмирая от ужаса и против воли кося глазом в ее могильный мрак.

— Нет, дружок, автомат я тебе пока тоже не дам, — сквозь смех выговорил Сашка. — Да ты его и не удержишь. Вот вернусь — начнем с тобой потихоньку заниматься. Хватит балбесничать, пять годков доходит. Меня в твои годы полковник по спортзалу вовсю гонял. Это он сейчас постарел, расслабился, а тогда мы с каждой тренировки на карачках уползали. Хочешь стать сталкером — придется потрудиться. А теперь, давай-ка, иди погуляй, а то собираться мешаешь.

Тошка накинул пятнистую курточку и исчез за дверью. Марина, застегнув молнию на бауле, тоже куда-то вышла, и напарники остались одни.

Данил присел на кровать рядом с другом.

— Как руки?

— Да почти в норме, чего там… Дай недельку — и бинты сниму.

— С бинтами-то сможешь ехать?

Сашка только отмахнулся.

— Хорошо. Выезжаем в шесть, так что будь готов, жди посыльных.

— Успеем. Сам-то собрался?

— Пока нет. Даже не начинал — планерка. Хасан нам в группу троих человек подкинул. Да плюс Шрек со Счетчиком теперь тоже с нами.

Сашка ухмыльнулся:

— Заполучил, наконец?

— Ага. Если сработаемся — как вернемся, предложу им постоянное место в группе. Как считаешь?

— Так предлагали уже…

— Да помню… Но теперь вот за Лёху, например, я уверен. Он ведь после того случая, как в лапах у миксера побывал, — все никак оклематься не мог. А теперь, видать, приперло, переборол. А как по поверхности походит — так и вовсе страх забудет. Так что добро пожаловать к нам, — Данил усмехнулся. — Ну а Ван… Китайцы — народ практичный. Как поймет, что группой легче и безопаснее ходить, да и хабару больше, — никуда не денется. Наш будет.

Сашка пожал плечами:

— Ну, дай-то бог. Я ж только рад.

Посидели, помолчали. Данил, поглядывая на товарища, видел, что того прямо-таки раздирает от желания чего-то спросить.

— Ну, давай, излагай, — усмехнувшись, сказал он. — А то не успокоишься, пока не обсудим…

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — сразу же, без предисловий, спросил Санька.

— О чем именно?

— Да обо всей этой истории с Росрезервом. Нет, ты сам подумай — приходит какой-то хрен с бугра, — Данил внутренне усмехнулся — друг, сам того не зная, повторил его вчерашние слова, прозвучавшие в ночной беседе с Хасаном, — и говорит что там-то и там-то есть много-много жрачки. Да еще и войну перед этим начинает, но победа у него что-то не складывается! И мы, не требуя доказательств, идем за ним? Хрень полная! Подстава! Где гарантии, что все это — не развесистая клюква?! И полковник меня тоже удивляет. Ни фактов не потребовал, ни доказательств…

— Ну, вообще-то, если говорить о нас, сталкерах, — мы были вольны и отказаться. Гарантии тебе нужны… К примеру, в развалины же ты на свой страх и риск идешь, вообще не зная, есть ли там что-то, и не требуя никаких гарантий. А тут такая наводка… И чтоб тебе было спокойнее — считай это очередным рейдом, когда вокруг только враждебная местность и опереться можно только на товарища, — медленно, обдумывая вопрос, ответил Данил. — И потом, Саня, признай: у нас ведь просто нет выбора. Такого количества продовольствия, как на складах Росрезерва, найти больше негде, а оно нужно нам, как никогда. Где еще брать? Караваны грабить прикажешь?

Сашка молчал, очевидно признавая справедливость доводов напарника.

— А что касательно нашего полковника — так ночью у меня был разговор с майором, и в разговоре том он упомянул, что до собрания они несколько часов обсасывали этот вопрос с Родионычем. Видимо, гарантии и доказательства все-таки были предоставлены, — добавил Данил. — Иначе бы полковник на это дело так просто не подписался.

— В принципе, возможно и так, — задумчиво пробормотал Санька. — Ладно, поглядим, как там дальше обернется. Но твои слова про враждебную местность я запомнил…

— Вот и отлично, — Данил поднялся. — Все, пойду. Скоро выход, а у меня не собрано ничего. До вечера!

Караван уходил.

Подняв руку в прощальном жесте, стоя на крыльце среди людей, провожающих в дальнюю дорогу мужей, братьев и отцов, глава администрации Убежища, полковник спецназа ГРУ Сергей Петрович Родионов присутствовал здесь лишь телом. Душой же и мыслями он был где-то глубоко-глубоко внутри себя…

Полковник никогда не заключал сделок — он считал это ниже своего достоинства, достоинства офицера российской армии. Он не терпел взяточников, приспособленцев, ловчил и подхалимов — и потому прослыл среди сослуживцев человеком неподкупным, человеком твердых моральных принципов, требовательным как к себе, так и к другим. Он никогда не искал легких путей. В то время, когда большинство товарищей по курсу стремились попасть поближе к Центру, к кормушке, — Родионов просил назначения в горячие точки, туда, где он мог быть полезен своей стране и своему народу.

Служба помотала его по свету. Он воевал в Чечне, Грузии, Дагестане и Ингушетии, вылавливал боевиков, укрывающихся в лесах, и давил их, как бешеных волков, без суда и следствия. Он резал под корень каналы афганского героинового потока — этой белой чумы, делавшей из человека опустившееся, оскотинившееся до животного состояния существо. Он участвовал в спецоперациях, проводимых военной разведкой в девятнадцати странах мира, уничтожая врагов своей страны, добывая чужие секреты и охраняя свои…

А потом ударил Армагеддон. И опять он был вынужден встать в первые ряды. Двадцать лет он верой и правдой служил людям Убежища. Пусть не всегда и не во всем следуя их желаниям, но все же помогал им, оберегал от опасностей, наставлял, советовал, учил…

И он устал. Устал, как устает от жизни человек, слишком много повидавший, переживший, прочувствовавший, совершивший. Пятьдесят пять лет — возраст немалый, особенно если две третьих прожигой жизни прошли на войне. И теперь, когда большая часть ее была позади, — как никогда ему хотелось лишь одного. Стабильности. Уверенности в завтрашнем дне. Спокойствия.

Любой ценой.

Акелла постарел и ослаб — но он не промахнулся в своем последнем броске. Уж в чем, в чем — а в этом он был уверен. Братство гарантировало ему то, чего он так желал. Полковник знал — теперь завтра точно будет лучше, чем вчера. Впервые в своей жизни он заключил сделку, и первый шаг согласно пунктам этого договора был выполнен — Убежище покинули самые сильные, самые боеспособные его защитники.

Выбор, поставленный майором Аббасом, был прост — жизнь или смерть.

И глава администрации Убежища полковник спецназа ГРУ Сергей Петрович Родионов выбрал жизнь.

Здравствуйте, дорогие друзья! Я — Денис Шабалов.

Родился в 1981 году в Сердобске — маленьком городке в Пензенской области. Там же и прошли детские годы. После 11 класса поступил в Пензенский технологический институт и по окончании его сразу же ушел в армию. Отслужив положенное, уволился старшим лейтенантом. Сейчас живу и работаю в Пензе.

Всегда занимался — и занимаюсь — активными видами спорта: тяжелой атлетикой и рукопашным боем. В последние годы увлекся еще одним очень интересным видом спорта — страйкболом. Кроме этих увлечений, разумеется, есть и другие. Например, мне всегда была очень интересна армейская тематика: стрелковое оружие, вооружение и военная техника, выживание в полевых условиях, тактика и стратегия мелких боевых групп, диверсионная деятельность и прочее в том же духе. И, наверное, именно потому мое произведение и получилось таким… наполненным боевыми действиями. Хотя — каким иначе могло оно быть, если сюжет его разворачивается посреди бетонных джунглей выжженного радиацией города, кишащего мутантами, аномалиями и не находящими объяснения явлениями?

Роман «Метро 2033» попался мне на глаза случайно и, наверное, спустя лишь полгода после своего выхода. Зашел в книжный магазин в поисках интересной книги — я всегда читал довольно много и с большим интересом — и зацепился взглядом за обложку. На ум пришел какой-то отзыв, прочитанный в сети… Помнится, подумал еще тогда: «А не выкину ли деньги на ветер?» Прочитал… Я был потрясен, насколько глубоко и полно автор смог передать атмосферу жизни в метро, это тоскливое кротовье существование под землей без надежды на возвращение назад на поверхность, медленное угасание человеческой цивилизации, агонию, в которой виновно было только оно одно и никто более.

Наверное, именно с «Метро» я и заинтересовался темой постапокалипсиса. Потом были другие книги, еще и еще — но всегда было мало. А потом… потом Дмитрий Глуховский основал Серию! Книги начали выходить каждый месяц, и я — как и тысячи поклонников — ждал каждой новой книги с большим нетерпением.

Книги были хороши, но мне всегда не хватало в них… конкретики. А еще — реалистичности, что ли, жизненности. Почему если автомат — то только «калаш»? А если противогаз и защитный комбинезон — только лишь «противогаз» и «защитный комбинезон» и не более того? Где конкретика — какой именно комбинезон и противогаз и почему только АК, ведь на свете существует огромное количество разнообразнейших видов стрелкового оружия?! Куда оно вдруг испарилось с началом Конца? И, самое главное, — почему главный герой всегда побеждает опасности и концовка для него в большинстве случаев, в общем-то, благоприятна? Так не бывает в жизни! Ну а уж если он действительно настоящий воин — то где это показано и рассказано? Где сам процесс его становления и его Путь? Ведь для того, чтобы бродить по полной опасностей радиоактивной поверхности или лабиринтам подземелий метро, лихо отстреливая головы мутантам, нужно быть к этому готовым! Выживание в условиях радиационной пустыни — это чрезвычайно сложное занятие, и готовиться к этому нужно с величайшей ответственностью. Это тяжелая, напряженная работа день за днем, год за годом по подготовке своего тела и своих рефлексов к борьбе за выживание. Да и то, даже после этого человек не становится суперменом, а лишь получает шанс — пусть и достаточно большой — выжить и не погибнуть в первом же своем самостоятельном выходе. И где же показан процесс этой подготовки? Покажите мне! Докажите! Однако — книги почему-то не давали ответа на эти вопросы. И тогда я решил дать ответы сам.

Так было на тот момент, когда я сел писать «Право на силу».

Создавая книгу, я старался, чтобы ее герои, их поступки и события, происходящие с ними, да и вообще сам сюжет не оставляли ощущения неправдоподобия. Мне хотелось показать путь героя с самого его детства, с самого рождения. Почему он стал именно тем, кем стал, кто помог ему в этом, каких сил ему это стоило?.. Мне хотелось написать произведение реальное, наиболее приближенное к жизни. Если ты вышел в ОЗК на поверхность, то вряд ли будешь нарушать его герметичность. Или снимать противогаз, чтобы сесть на фонящую «гаммой» травку и не торопясь покушать. Или покидать жилище, имея в своем арсенале лишь пару магазинов к автомату, причем один из них заполненный только наполовину. Конечно, автору виднее, но я бы сам так делать не стал. Испугался бы последствий.

Но это — только одна сторона произведения. Другая же — это попытка показать, что не все в жизни решается с позиции силы. Как бы ни был силен человек, всегда найдется кто-то сильнее, и не обязательно получится так, что этот более сильный будет действовать с позиции добра и сюжет не обязательно закончится хэппи-эндом. Я, создавая книгу, хотел показать, что все как раз обстоит с точностью до наоборот. В жизни ничего не бывает просто, довольно редко проходит гладко и оканчивается счастливо.

Я надеюсь, что произведение представляет интерес не только тем, кому интересны приключения, постоянный драйв, погони, драки и перестрелки, но и тем, кто привык задумываться над прочитанным, искать в книгах суть, мораль, находить что-то полезное и интересное для себя. Ведь воспитательная роль — это немаловажная составляющая часть литературных произведений, а большинство из них, к сожалению, в последнее время можно рассматривать лишь как развлекательную литературу.

Если все будет хорошо, то произведение, задумывавшееся сначала как одна цельная книга, выйдет в трех. В процессе написания, когда мозг работает с полной отдачей, в голову постоянно лезут мысли, позволяющие сделать сюжет более красочным, — неожиданно вывернуть действие, ввести новых героев, добавить интересные и поучительные истории… А это напрямую отражается на объемах — текст начинает пухнуть, как на дрожжах, толстеть, приобретает солидный вес и объем, и вот уже не влезает не только в одну книгу, но даже и в две. И тогда остается только один выход — создать многотомник. Именно это я и стараюсь сейчас сделать.

Ну и напоследок — хотелось бы поблагодарить.

Во-первых — поблагодарить родителей. Просто поблагодарить. За все.

Во-вторых — поблагодарить мою жену. Дорогая моя, спасибо тебе, что ты понимала, как важно для меня написание книги, и не ворчала, если я засиживался за компьютером до первых петухов, а скрепя сердце отправлялась спать в одиночестве, да еще и при этом соглашалась терпеть постоянный шум компьютера, доносящийся из-за стены. Спасибо, Ксюшка!

В-третьих — хочу поблагодарить Ларису Ворошилову, жену писателя Сергея Зайцева. Лариса, со стоическим терпением взяв на себя роль бэта-ридера, смогла в кратчайший срок вычитать текст, отнесшись к этому нелегкому делу очень добросовестно и профессионально и выискав столько ошибок, что я, правя потом книгу, просто за голову хватался. Большое спасибо, Лариса!

В-четвертых — поблагодарить моего хорошего товарища, Сергея Кузнецова, автора книги «Мраморный рай» и еще нескольких замечательных произведений. Не будь его — кто знает, вышло бы «Право на силу» на бумаге или так и осталась бы пылиться «в столе» среди моих же перлов среднего и старшего школьного возраста. Огромное спасибо, Сергей!!!

Ну и конечно же я хотел бы поблагодарить всех вас, мои читатели. Тех, кто держит сейчас в руках эту книгу. Своими отзывами, критикой, письмами с вопросами о сроках выхода произведения вы не давали мне опустить руки. Я видел, что текст нравится, — а значит, нужно продолжать работу. Спасибо вам!

Я — старался.

Надеюсь, вам понравилось.

И — до новых встреч на просторах Вселенной!

С уважением,

Demron-W — в 2008 году компания Radiation Shield Technologies (RST) разработала передовое средство индивидуальной защиты, совмещающее в себе функции бронежилета, противохимической и противорадиационной защиты. Благодаря такой комбинации защитных функций это средство эффективно защищало от пуль, осколков, взрывных устройств, «грязных» бомб и других химических и радиационных опасностей. Demron-W состоит из нескольких слоев материалов, обладающих разными защитными свойствами. Верхний слой придает Demron-W свойства огнеупорности и химической защиты. Между слоями ткани располагается слой полимерного наноматериала, который обладает повышенными антирадиационными свойствами. Этот материал по эффективности защиты равен слою свинца толщиной в 20 см. С использованием наноматериалов построена и защита против ударных и баллистических угроз.

Демроновские костюмы уже к 2009 году выпускались в виде бронежилетов, костюмов, закрывающих все тело, герметичных скафандров, медицинских жилетов и фартуков для персонала, работающего на рентгеновских установках. Технологии Demron в настоящее время используются НАТО, НАСА, Национальной гвардией и ВМС США.

«Пятерка», «семерка» («пятера», «семера») — повседневное название патрона калибра 5,45 и 7,62 соответственно.

РПО «Рысь» — реактивный пехотный огнемёт. Принят на вооружение в 1975 г. В конце 80-х РПО «Рысь» был заменён на более современный огнемёт РПО-А «Шмель».

РПО «Шмель» — реактивный пехотный огнемет. Предназначен для поражения укрытых огневых точек противника, вывода из строя легкобронированной и автомобильной техники, уничтожения живой силы противника. Прицельная дальность стрельбы огнемёта с диоптрическим прицелом — 200 м.

КПВ — крупнокалиберный (14,5 мм) пулемёт Владимирова. Станковый пулемёт разработки С. В. Владимирова. Разработан в 1944 году, принят на вооружение в 1949 году. Удачно сочетает в себе скорострельность станкового пулемёта с бронебойностью противотанкового ружья и предназначен для борьбы с легкобронированными целями, огневыми средствами и живой силой противника, находящейся за лёгкими укрытиями, а также в качестве зенитного пулемёта.

Благодаря удачному баллистическому решению, достигнутая на практике бронепробивная способность бронебойной пули при стрельбе из КПВ на реальных тактических дистанциях порядка 500–800 м огнем КПВ обеспечивает уверенное пробитие лобовой брони и поражение основных БТР вероятного противника, включая наиболее массовый БТР M113 (США).

ВСС «Винторез» — винтовка снайперская специальная «Винторез». 9-мм бесшумная снайперская винтовка, предназначенная для вооружения подразделений специального назначения.

«Эфка» — разговорное название Ф-1, ручной противопехотной оборонительной гранаты. Граната предназначена для поражения живой силы в оборонительном бою. Из-за значительного радиуса разлёта осколков — до 200 м — метание возможно только из-за укрытия.

«Огрызок», «укорот» — народное название АКС-74У, который, как известно, имеет укороченный ствол.

ОЦ-33 «Пернач» — 9-мм автоматический пистолет. По сравнению с пистолетом Стечкина АПС имеет меньший темп стрельбы, но зато более прост и удобен в обращении. Режим стрельбы — одиночный и автоматический.

СП-5, СП-6 — серия специальных патронов калибра 9x39 мм, включающая модификации СП-5, СП-6, ПАБ-9. Патроны этих модификаций используются в ВСС «Винторез», «Вал», АК-9, ВСК-94, СР-3 «Вихрь», ОЦ-14 «Гроза» и др.

ГБР — группа быстрого реагирования.

«Гамма» — гамма-излучение, которое образуется после ядерного взрыва наряду с альфа- и бета-частицами и которое, как известно, является наиболее проникающим из этих трех излучений.

«Тарен» — производимый в Индии лекарственный препарат. Входит в комплекты военной индивидуальной аптечки АИ-1 и аптечки индивидуальной для населения АИ-2 и используется как противоядие от действия фосфорорганических соединений. Нелегальным образом используется в качестве галлюциногена, при этом не вызывает физическую либо психологическую зависимость и привыкание. С 1998 г. входит в Список психотропных веществ с ограничением оборота на территории РФ.

Комок — армейское разговорное название камуфляжа.

ЦРБ — центральная районная больница.

НСПУМ-3 — ночной прицел для ВСС «Винторез». Вес вместе с источником питания для инфракрасной подсветки — 2,1 кг.

Егоза — колючая проволока.

«Макар» — ПМ, пистолет «Макарова».

Мультитул — многофункциональный инструмент, обычно в виде складных пассатижей с полыми ручками, в которых спрятаны (с внутренней или внешней стороны) дополнительные инструменты (лезвие ножа, шило, пила, отвертка, ножницы и т. п.).

Кайенская смесь — смесь мелко перетертого, самого поганого табака, с черным перцем в пропорции 1:1. Еще СМЕРШ так боролись с собаками: либо сыпануть ей в морду, либо посыпать на землю, чтоб отбить у собачки охоту нюхать там, где не следует.

Гидратор — ёмкость для воды с приспособлением для питья, встраиваемая в рюкзак.

АК-9 построен на базе конструкции «сотой серии» автоматов Калашникова, особенностью которого стало использование специальных патронов калибра 9 мм (9x39) с дозвуковой скоростью пули (СП-5, СП-6). По устройству АК-9 в целом повторяет конструкцию автомата АК-74М, отличаясь укороченными узлами газового двигателя и ствола. Может иметь разнообразные модификации. На нем предусмотрены крепления подствольного гранатомета, лазерного прицела, тактических фонарей и так далее. На ствол автомата может устанавливаться быстросъемный прибор бесшумной и беспламенной стрельбы.

Локалка, пятно — разговорное название локального радиационного пятна, излучение в котором может превышать излучение окружающей местности в несколько порядков.

«Во фрунт» — устаревшая команда, соответствующая современной команде «смирно» в армии.

«Разводящий — ко мне, остальные на месте» — согласно Уставу гарнизонной и караульной службы ВС РФ, команда, подаваемая во время смены караула, в условиях плохой видимости.

«Шишарик» — ГАЗ-66.

«Коробочка», «броня» — в армейском жаргоне так называют бронетехнику. Встречаются и отдельные названия для каждой единицы: БТР — «бэтэр», «гроб» (за схожесть форм), БРДМ — «бардак», БМП — «бэха». В данном случае, сказанное значит, что в часть пришел БТР-82.

Квадрик — квадроцикл.

ГАЗ-2330 «Тигр» — российский многоцелевой автомобиль повышенной проходимости. Основной покупатель — армия и внутренние войска. В частности ГАЗ-233014 «Тигр» — армейский вариант бронированного автомобиля. В крыше машины имеется один большой вращающийся люк со складывающейся крышкой и кронштейны для крепления оружия. Предусмотрены места для укладки боекомплекта, реактивных противотанковых гранат типа РПГ-26, установки радиостанции и блокиратора радиоуправляемых взрывных устройств.

АС «ВАЛ» — бесшумный автомат, разработанный в климовском ЦНИИточмаш конструкторами П. Сердюковым и В. Красниковым во второй половине 1980-х годов вместе с бесшумной снайперской винтовкой ВСС и состоящий на вооружении подразделений специального назначения России.

ПДФ-ТД — противогаз, предназначенный для защиты органов дыхания, лица и глаз детей в возрасте от 1,5 до 14–16 лет от отравляющих веществ, радиоактивной пыли и бактериальных аэрозолей, присутствующих в воздухе.

Именно почетное и никак иначе. В армии, в полевых условиях, особо ценятся такие товарищи, которые могут переть дни и ночи напролет без какого бы то ни было снижения темпа. Таких и называют либо верблюдами (кэмэлами), либо лосями.

МОН-50, 100, 200 — мина противопехотная, осколочная, направленного поражения, управляемая. Предназначена для выведения из строя личного состава противника. Поражение человеку (или нескольким одновременно) при взрыве мины наносится готовыми убойными элементами (шарики или ролики), вылетающими в направлении противника на дальность до 200 метров.

«Лягушка» — просторечное название противопехотной выпрыгивающей осколочной мины кругового поражения.

Войска — полупрезрительное обращение, принятое в среде военных.

«Бэха», «бэшка», «сто девяностый» — Б-190, препарат, на сегодняшний день являющийся самым эффективным радиопротектором в мире. Обеспечивает сохранение жизни 9 из 10 получивших смертельную дозу.

ОЦ-14 «Гроза» — автомат, разработанный ЦКИБ СОО в 1994 году для спецназа МВД. Выполнен по схеме булл-пап. Установлен гранатомёт ГП-25 «Костёр», с отсутствующей пистолетной рукояткой. Для стрельбы применяются 9-мм патроны СП-5 и СП-6. Предусмотрена возможность установки глушителя, лазерного целеуказателя, оптического прицела и тактического фонаря.

АН-94 «Абакан» — 5,45-мм автомат Никонова обр. 1994 г. Автомат отличается высокой точностью и кучностью стрельбы: при стрельбе очередями по два патрона на дистанции 100 м хороший стрелок попадает двумя пулями в одну точку в мишени. Высокий темп первых двух выстрелов положительно сказывается как на точности, так и на эффективности стрельбы — по сравнению со стрельбой одиночными значительно повышается убойное, останавливающее действие и бронепробиваемость, повышается вероятность поражения защищённых целей.

FN Minimi (Бельгия) / M249 (США) — пулемет разработки бельгийской компанией FN Herstal в середине — конце 1970-х и начале 1980-х годов. В серийном производстве с 1981 года. Состоит на вооружении многих стран, в том числе в самой Бельгии, США, Канаде, Австралии и многих других. Пулемет пользуется заслуженной популярностью благодаря высокой мобильности в сочетании с огневой мощью, заметно превосходящей огневую мощь таких ручных пулеметов, как РПК-74, L86A1 и других. Отличительная особенность — возможность использовать для стрельбы как металлическую ленту (штатный метод), так и винтовочные магазины стандарта НАТО без каких-либо изменений в конструкции. Minimi используются для увеличения огневой мощи пехотных отделений, обеспечивая действенный огонь на дальностях до 600–800 метров, в сочетании с высокой мобильностью.

L85A2 — модернизированный вариант штурмовой винтовки L85A1, разработанной в середине 1980-х годов для замены винтовки L1A1 на вооружении армии Великобритании. В настоящее время винтовки L85A2 довольно активно используются в боевых действиях в Афганистане и Ираке, где они показали хорошую надежность и высокую точность стрельбы, не в последнюю очередь благодаря штатному оптическому прицелу SUSAT.

Дымы — разговорное поименование армейских дымовых гранат.

ПБС — прибор для бесшумной и беспламенной стрельбы. «Глушитель»

ПНВ — прибор ночного видения.

Кукри — нож непальских гуркхов. Характерен изогнутой формой с заточкой по внутренней, вогнутой грани.

НСВ-12,7 «Утёс» — советский 12,7-мм пулемёт, предназначенный для борьбы с легкобронированными целями и огневыми средствами, для уничтожения живой силы противника и поражения воздушных целей.

РГН — ручная граната наступательная, противопехотная осколочная ударно-дистанционная. Предназначена для поражения живой силы в бою. Радиус поражения осколками — 15 метров, радиус возможного поражения — 35 метров.

Защитный шлем ЗШ-1-2 — шлем, предназначенный для обеспечения защиты головы человека от возможных ранений пулями и осколками. Состоит из защитной оболочки, обеспечивающей защиту лобовой, теменной, затылочной и височной частей головы человека, пулестойкого забрала, обеспечивающего защиту лица, и внутреннего снаряжения. Внутреннее снаряжение шлема предназначено для удержания на голове и поглощения воздействия пуль и осколков. Шлем может быть оснащен встроенной радиогарнитурой. Класс защиты по ГОСТ Р-2.

АГС-17, АГС-30 — 30-мм автоматический гранатомёт на станке. Предназначен для поражения живой силы и огневых средств противника, расположенных вне укрытий, в открытых окопах и за естественными складками местности.

Песня «Небо славян», группа «Алиса».

ТОЗ-34 — охотничье ружье, вертикалка. Отличается простотой исполнения и высокой надежностью.

Прит. 4: 14–15.

Мк. 3: 24–25.

Прит. 17:1.

Одна из версий фразы, приписываемой У. Черчиллю.

М. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

«Утес-М» — 12,7-мм пулеметная установка. Вооружение состоит из двух пулеметов НСВТ-12,7. Наводится механизмами вертикального и горизонтального наведения стрелком вручную, а прицеливание осуществляется с помощью перископического прицела. Башня выполнена из 6-мм брони.

Комод — командир отделения. Армейский жаргон.

Поддон — деревянная подставка, на которой на складах хранятся ящики с товаром. Обычно на поддон ставится несколько десятков ящиков.

MK48 MOD 0 — под этим обозначением в 2000 году FN MINIMI 7.62 был принят на вооружение спецподразделений США. FN Minimi является единым пулеметом и может быть установлен на станке, сошках или военной технике (БТР, БМП, вертолетах).

Пулеметы Minimi используются для увеличения огневой мощи пехотных отделений, обеспечивая действенный огонь на дальностях до 600–800 метров, в сочетании с высокой мобильностью. Пулемет пользуется заслуженной популярностью благодаря высокой мобильности в сочетании с огневой мощью, заметно превосходящей огневую мощь таких ручных пулеметов, как РПК-74, L86A1 и других, построенных на базе автоматов, а не созданных «с нуля», как пулеметы. FN MINIMI 7.62 выпускается с постоянным пластиковым или сдвижным металлическим прикладом. Стандартное цевье может быть заменено на 3 направляющих «Picatinny» (по одной на каждой стороне и под стволом). Питание осуществляется из рассыпной металлической ленты на 200 патронов, приемник для магазина отсутствует.