Зима 1950 года. Шейх Зуараб направляется на священный праздник Аль-Махмаль…

Но прежде чем рассказать вам его историю, окинем взглядом его лицо.

Тихо, не спешите, не то заблудитесь среди глубоких морщин, складок, вмятин и бугров. Начнем наше путешествие сверху вниз, с самой макушки, где торчит, как окурок, корешок оборванной кисточки тарбуша[1]. От самого тарбуша уже ничего не осталось, кроме бесформенного остова, когда-то черного, а теперь посеревшего от грязи и пота. Посмотрим ниже, на лицо этого человека. Наше внимание сразу привлечет его лоб, в самом центре которого возвышается шишка, похожая на огромную, распухшую мозоль. На нее и опирается край тарбуша, из-под которого виднеется не то полоска белой такии[2], не то головного платка. Человек обматывает им голову, чтобы тарбуш не давил на темя. От шишки по лбу к ушам разбегаются глубокие извилистые морщины. У переносья их рассекают две глубокие борозды, застывшие в самом центре лица. Но самой главной приметой на лице этого человека остается шишка. Значение ее определяется не физическими свойствами. Она выражает духовную ценность своего владельца, его главное дарование и призвание — молиться, падать ниц, отбивать лбом поклоны.

О эта шишка, самая «изюминка» молитвы, средоточие набожности и благочестия!

Но оставим «изюминку» — этот символ истинной веры. Посмотрим ниже. С кончика его носа переведем взгляд направо и налево, пройдемся по глазам и ушам.

Его оттопыренные уши напоминают крылья летучей мыши или уши осла. Что же касается глаз, то едва ли можно назвать глазами два темных провала, только глубиной отличающихся от складок на лбу. Если бы что-то не подрагивало временами в извивах морщин, там, где мы привыкли видеть глаза живого существа, едва ли их можно было бы обнаружить на этом лице.

Итак, мы остановились на глазах и согласились признать их наличие. Присмотритесь внимательно и вы обнаружите ресницы или намек на ресницы, всегда опущенные; увидите вы и веки, всегда прикрытые. Если же они вдруг поднимутся, на ум сразу придет строчка стихов Шауки[3] о «веках, воспаленных бессонницей». Не думаю, что есть лучшее определение для этих воспаленных, покрасневших, вялых век. И только бог знает, от бессонницы ли они воспалены, или от глазной болезни. Во всяком случае, шейх Зуараб — избранник аллаха, пламенный почитатель пророка и, следовательно, сопричислен к влюбленным, а бессонница от любви — дело весьма обычное.

Перейдя от глаз к носу, мы обнаружим нечто весьма внушительное, взывающее к уважению. Около трети лица занимает этот нос, по форме напоминающий тарбуш, о котором мы упоминали выше, весь измятый, изрытый, покрытый порами и волосками.

Если мы продолжим наше путешествие и опустим взгляд еще ниже, то сразу же обнаружим верхнюю губу или, точнее, верхний край рта прямо под носом, без необходимого расстояния, которое обычно отделяет нос от верхней губы и где у людей положено расти усам. Кончик носа свисает вниз, закрывая все, что под ним, и кажется, что усы человека растут прямо из ноздрей и смешиваются с белой всклокоченной бородой, падающей от ушей до середины груди.

Ну, а теперь отдохните немного, переведите дыхание. Немудрено устать от столь утомительного путешествия по руинам этого опустошенного лица. Не хотите отдыхать? Ну что же, пеняйте на себя… Отправимся вслед за этим человеком и посмотрим, куда же он идет.

Сегодня у него великий день. Он надел свой лучший костюм и спрятал лохмотья под широким красно-зеленым плащом. В руке он держит «маршальский жезл» — палку, похожую на те, которыми сметают паутину с потолка, с вырезанной на конце головой раба. Разница лишь в том, что Зуараб заменил раба словом «аллах», выбитым на жестянке, напоминающей погремушку со свисающей кисточкой, которая когда-то служила ему шнурком для брюк.

Пойдем же за ним и займем место на многолюдной площади, где начинается священный праздник Аль-Махмаль.

В центре широкой площади выстроились войска, кавалерия, броневики, пехота. Солдаты в полном снаряжении, пушки в боевой готовности. Кажется, что мы на поле боя. Из громкоговорителей несутся призывы, колеблется сверкающее оружие, и только один аллах знает, какая связь между всем этим и святым праздником.

Подождем…

Где же паланкин? А где шейх Зуараб? А, вот они там… в том конце площади, где установлены праздничные шатры, заполненные людьми. Все с нетерпением смотрят куда-то в ожидании зрелища, которое видели десятки раз, без изменений и перемен.

Вот показалось несколько верблюдов. Среди них один, выкрашенный хной. На его голове водружен веник, честное слово, веник из перьев, точно такой, каким обметают пыль с мебели. Верблюд смахивает на пугало и вызывает невольное веселье. Между тем погонщик натянул поводья, и верблюд опустился на землю. Группа солдат из роты охраны поднимает паланкин, стоящий рядом с верблюдом, чтобы установить его на спине животного.

В тот момент, когда солдаты, окружив паланкин, поднимают его, из глоток собравшихся вырываются громкие крики. Столпившись вокруг священного верблюда, они распевают гимны, смысла которых не понимают сами. И среди них шейх Зуараб напрягает голос в общем пении.

А паланкин все еще раскачивается в руках солдат, пытающихся укрепить его на спине верблюда.

Рядом трясется, приплясывает и дергается удивительное сборище святош и юродивых — божьих избранников. Из широко открытых, как у ворон, ртов вырываются громкие крики. Вид смешной и жалкий. Создать такое зрелище, пожалуй, не под силу ни одному театру комедии. Удивителен их характер, удивительна одежда. Тут можно увидеть толстых и тощих, хромых и безруких, горбатых и одноглазых. Они закутаны в желтые плащи, на головах накручены чалмы, разноцветные, как радуга, — фиолетовые фисташковые, красные…

Но вот паланкин укреплен на спине верблюда. Под свист дудок и треск мотоциклов на площадь въезжает изящный, нарядный экипаж, и голос из репродуктора отдает приказ: «Приветствовать представителя короля».

Поднимаются жерла орудий, звучит залп, гремит музыка. Шейх Зуараб стоит в толпе святых угодников, служителей аллаха, и смотрит на происходящее. Недовольная гримаса кривит его губы, голова неодобрительно покачивается. Все, как обычно. Ничего нового на огромной площади, и ничего нового за нею.

Как и прежде, Египет — страна неожиданностей и противоречий. И сама эта людская смесь на огромной площади — лучшее тому свидетельство. Стоит лишь войти в праздничный шатер и выйти из него, как встретишь столько противоречий, что и представить себе невозможно.

Войди в шатер… Там египетское правительство во всем своем величии, а за шатром толпится египетский народ, лишенный всякого величия.

Паланкин уже готов двинуться в путь. Перед ним выстроились ряды солдат в белой форме, а голос из репродуктора разносит по площади: «Слава святому празднику, слава, слава!»

Звучит музыка, и паланкин движется по узкому проходу между рядами солдат, за ним тянется караван верблюдов и толпа угодников, среди которых и шейх Зуараб.

Паланкин совершит семь оборотов, те же семь оборотов, что и каждый год.

Удивительно… Почему именно семь, а не шесть и не восемь? Ответ знают только служители церкви. Зачем паланкин вертится по этой заполненной людьми площади? Зачем здесь вся эта армия?

Знает это один только бог. Гремят залпы, а шейх Зуараб ничего так не боится, как звуков пальбы. Они напоминают ему дни войны. Его тело вздрагивает в такт каждому выстрелу, он поднимает глаза на паланкин, прося у бога помощи и защиты. Перед ним возвышается деревянное сооружение с накинутым сверху священным покрывалом. Изящной арабской вязью на нем вышиты золотом стихи из Корана.

В недоумении Зуараб думает:

«Что им, трудно было написать так, чтобы можно было прочесть? Или они пишут неразборчиво специально для тех, кто не умеет читать?»

Паланкин закончил седьмой оборот. Солдаты пришли в движение, готовясь к параду. Зуараб остановился. Вид этой возбужденной, гудящей толпы напомнил ему дни далекого прошлого. Вдруг показалось, что не было прошедших лет, отделявших его от того времени, и все произошло лишь вчера.

Впервые он увидел праздник Аль-Махмаль полвека тому назад. Сидя в пекарне своего отца, он смотрел на запруженную людьми улицу. На тротуарах, в окнах, на крышах — всюду толпились люди, как мухи, облепившие халву. Праздник начался. Процессия двинулась, показался паланкин, раскачивающийся на спине верблюда. А сзади нарастал шум — свист дудок, песнопения, громкие молитвы. Среди этой разноголосицы выделялся чей-то резкий, пронзительный голос. Зуараб попытался разыскать глазами владельца этого голоса, и взгляд его наткнулся на удивительное создание. За паланкином, подпрыгивая и приплясывая, двигалась странная фигура в разноцветных лохмотьях — красных, зеленых, желтых, синих, белых, черных… Вокруг шеи болтались бусы из ракушек. Своим пронзительным голосом человек выкрикивал одну фразу: «О пророк, спаси и помилуй меня!»

Зуараб спросил у отца, кто этот странный человек. «Шейх Каткут, юродивый квартала Аль-Хуссейн, — ответил отец, — каждый год он бежит за паланкином в таком виде и не успокаивается, пока не проводит его до конца».

Ежегодно видел потом Зуараб шейха Каткута бегущего вслед за процессией и взывающего к милосердию пророка. Образ этого человека навсегда запечатлелся в его памяти.

Однажды Зуараб сидел рядом с отцом в пекарне, присматривая за корзинами с хлебом, выставленными на тротуар. Вдруг послышался вой, похожий на лай раненой собаки, и громкие крики: «Вор, разбойник!» Зуараб выскочил на улицу и увидел бегущего шейха Каткута. Но на этот раз впереди него не было паланкина, а за ним бежала толпа мужчин и мальчишек с палками и кирпичами. Совсем обезумев, старик сжимал в руке лепешку и кричал своим пронзительным голосом все те же слова; «О пророк, спаси и помилуй меня!»

Толпа настигала шейха Каткута, преследователи пытались вырвать лепешку из рук старика, осыпая его ругательствами и проклятиями. В этот момент Каткут поравнялся с пекарней и, потеряв голову от страха, забежал в нее, спасаясь от своих преследователей. Люди столпились у входа, и Зуараб преградил им путь, не давая ворваться внутрь.

Один из них закричал:

— Держи этого вора Каткута! Я своими глазами видел, как он украл лепешку из корзины!

Не раздумывая, Зуараб схватил лепешку из корзины, стоящей у входа, и протянул ее людям.

— Что вы кричите? Этот человек ничего не крал. Вот вам лепешка, и ступайте с богом…

Люди начали расходиться, разочарованные и обескураженные. Уже не было вопроса о лепешке, но оставалось желание причинить боль и насладиться насилием.

Зуараб повернулся и за грудой корзин увидел шейха Каткута. Он впился зубами в лепешку, отгрызая мелкие кусочки с такой поспешностью, как будто боялся, что люди отнимут у него еду. Прошло несколько минут, но старик, казалось, не собирался оставить свое убежище, найдя наконец безопасное место. Подойдя к двери, Зуараб сказал ему, что он может спокойно идти с лепешкой и ничего не бояться. На вопрос отца, что случилось в пекарне, он рассказал обо всем, что видел и что сделал. Отец набросился на него с упреками и бранью. Этот человек, сказал он, которого Зуараб осчастливил лепешкой, не стоит милостыни.

«Я прекрасно знаю, что, собирая милостыню, он накопил тысячи фунтов и только прикидывается голодным и нищим, чтобы получать все, что хочет».

Сказав это, отец добавил, что вычтет стоимость лепешки из денег, причитающихся сыну, чтобы этот случай стал для него уроком на всю жизнь.

Прошли годы. Исчез паланкин, вместе с ним исчез и шейх Каткут. Умер отец Зуараба, оставив сыну пекарню со всем имуществом, и он стал полновластным хозяином. А урок отца принес свои плоды. Зуараб больше не пытался подать кому-нибудь милостыню. Копить деньги стало главной заботой его жизни. Его дело процветало, росли доходы, росло богатство. Когда благосостояние Зуараба достигло высшей точки, он поверил в свою счастливую судьбу. Но тут судьба внезапно изменила ему. В ту ужасную ночь в пекарне начался пожар, и в огне погибло все, чем владел Зуараб, — от пекарни остались лишь головешки да пепел.

От этого страшного удара он никогда не оправился и опускался все ниже и ниже. Жильем и постелью Зуараба стала дорога близ Аль-Хуссейна среди юродивых и бесноватых этого квартала.

Так он попал в компанию этих сумасшедших, а годы отпечатали на нем все признаки угодника господня и набили на его лбу ту самую «изюминку». Теперь у него было свое излюбленное место на мастабе[4]. Говорят, что раньше оно принадлежало человеку по имени шейх Каткут и был он истым избранником аллаха, за всю жизнь не совершившим никакого преступления и не знавшим греха, если не считать лепешки, которую он украл однажды, умирая от голода.

— Шейх Каткут ничего не крал, он отдал лепешку хозяину! — закричал Зуараб.

Но кто знает об этом, кроме него?

Шейх Зуараб увидел себя идущим той же дорогой, которой шел до него шейх Каткут. Это праздник Аль-Махмаль воскресил в его душе давно забытое прошлое.

Зуараб занял место в хвосте процессии и побежал, приплясывая и громко крича: «О пророк, спаси и помилуй меня!»

Он окончательно пришел в себя и стряхнул забытье, когда услышал орудийный салют в честь отбывавшего представителя короля. Тронулся изысканный экипаж, за ним двинулись остальные повозки, спеша и теснясь, как на соревновании.

Процессия готова отправиться в путь. Вот она опускается к Аббасие, движется по улице Фарука… Народ толпится по обеим сторонам, теснится в окнах и на балконах. Поток юродивых тянется за паланкином, свистят дудки, бьют барабаны, и вся процессия напоминает свадебную пляску.

Зуараб занимает свое место в толпе, танцует и кричит. В его памяти всплывают слова божьего посланника: «Я буду гордиться вами перед другими народами в день последнего суда».

Он оглянулся вокруг, пытаясь найти хоть что-нибудь, чем мог бы гордиться пророк, и, качнув в сомнении головой, сказал себе: «Только стыд несем мы тебе, о посланник божий». И, поспешив отогнать эти мысли, снова пустился в пляс, громко взывая: «О пророк, спаси и помилуй меня!»

Мне неизвестно, что именно сотворил аллах в квартале аль-Мида в наши дни. Прошло почти пятнадцать лет с тех пор, как моя нога ступала по земле этого квартала, и воспоминания о нем не всплывали в моей памяти. Но сегодня я внезапно вспомнил его благодаря одной лишь мимолетной картине, пронесшейся перед моими глазами… Она перенесла меня на пятнадцать лет назад из отеля «Шеперд» в квартал аль-Мида. А знаете ли вы, что такое квартал аль-Мида?

«Молитва лучше, чем сон» — эти слова выкрикивал шейх Мухаммед Тартур с минарета мечети ас-Сейида, подняв ладонь к лицу и закрыв глаза. Его изнуренное лицо исказилось от напряжения. Он кричал так, что казалось, сейчас лопнет от натуги. Он призывал жителей квартала к молитве и тем самым выполнял свой долг.

Но его никто не слышал. Люди были погружены в глубокий сон, и даже тех немногих, до кого доходил его голос, не надо было убеждать, что сон лучше молитвы, что потягиваться в теплой постели в тысячу раз предпочтительнее, чем класть земные поклоны, и что холодная вода студит ноги. И они закрывали глаза и снова погружались в сон…

Вокруг царило предрассветное спокойствие. Люди спали, будто вовсе не раздавались призывы муэдзина. В одном только месте обнаруживались признаки пробуждения. Бормотание, откашливание и сморкание свидетельствовали, что там жили люди богобоязненные. Они отгоняли сон от своих глаз, чтобы выполнить долг и возблагодарить аллаха.

Это были жители квартала аль-Мида, расположенного у задних дверей мечети ас-Сейида, куда выходят окнами места для омовения. Квартал имел не более ста метров в длину и десяти метров в ширину. С одной стороны находилась мечеть, с другой — несколько лавок. И хотя селиться там, собственно, было негде, квартал был переполнен жителями.

Но разве жители здесь бедствуют? Разве тротуары не являются для них прекрасными просторными жилищами? И разве жители квартала аль-Мида не убеждены в том, что нынешние скамейки из камня и асфальта гарантируют им в раю мягкую мебель, обитую тафтой и парчой?

В квартале было несколько каменных скамеек, возвышавшихся на несколько футов над землей и служивших ложем для непоколебимых приверженцев аллаха. На каменных скамьях эти непоколебимые «божьи люди» ели, работали и спали. Я не имею в виду их религиозную непоколебимость. Религия занимала их не больше, чем других людей. Я имею в виду их жизненную стойкость.

Первым проснувшимся жителем квартала была шейх Мухаммед. Не думайте, что, сказав «была», я ошибся. Она действительно была женщиной, но носила имя «шейх Мухаммед». Моя ли в том вина, что таково ее имя? Все жители квартала только так ее и называли.

Итак, шейх Мухаммед проснулась, хотя это никак не отразилось на ее лице. Она всегда выглядела одинаково: и когда дремала и когда бодрствовала. Ее веки слегка задрожали. Затем она приоткрыла глаза. Прошло немало времени, прежде чем она смогла приподняться и сесть на каменной скамье. На голову и на свое тучное, дряблое тело она накинула покрывало, сшитое из множества лоскутков; грязь на нем лежала черным пластом.

Затем она протянула руку, нащупала на своем толстом колене горошину, положенную под кожу шейхом Атрисом, чтобы изгнать все недуги. Нащупав это гноящееся и воспаленное место, она, успокаивая себя, пробормотала: «Он вложил свой секрет в самую маленькую горошину…»

Начали просыпаться и другие жители квартала. Проснулся шейх Ахмад (на этот раз речь идет о мужчине). Он спал на самой низкой скамье. Нащупав свой меч, который он всегда клал себе под голову, он сунул ноги в ботинки и бросил короткое приветствие шейху Мухаммеду, похожей на глыбу мяса под покрывалом. Взяв меч в правую руку, он направился к мечети.

Ахмад был одним из «воинов Джихада»[5] и не расставался с деревянным мечом и медалями, которые постоянно носил на своем замызганном кафтане. Сколько раз он участвовал в больших битвах! Мальчики бегают за ним и на его крики отвечают возгласом «Аллах!», а он размахивает направо и налево своим мечом, и мальчики бросаются на землю. Он продолжает свое «наступление», его лицо сияет от удовольствия, и он шепотом повторяет: «Победа близка».

Говорят, этот человек в прошлом был студентом «Аль-Азхара» и одним из руководителей восстания. После контузии он стал бороться за веру тем способом, какой ему нравился. Что же тут плохого, ведь его способ почти не отличается от тех, какие применяют другие «приверженцы Джихада» в этом городе?! Они тоже, как и он, полагают, что борются во имя веры. А городу нет никакой пользы ни от него, ни от других.

По вечерам шейх Ахмад возвращается в прекрасном расположении духа. Усталый от всех своих «атак» и «отступлений», он вытягивается на скамье, владелец которой шейх Мухаммед, и делится с ней теми лепешками и курушами[6], которые получил от добрых людей.

Остальные «божьи люди» квартала, поселившиеся у ворот аль-Мида, одарены глупостью, слабоумием и старостью. Это и дает им право считать себя святыми. Они почтительно приближаются к вратам мечети, садятся на корточки друг за другом перед краном, и в воздухе раздаются звуки полоскания и сморкания. Затем эти люди незаметно начинают проникать в мечеть.

До чего удивительное существо — человек! Когда бог его возвышает, он сам начинает возвышаться над богом. А когда бог о нем вспоминает, он о боге забывает. Взглянем на людей, которые стоят в мечети и столь громко возносят молитву аллаху, посмотрим, какое положение занимают они в жизни и чем бог одарил их. Удивительно, что большинство из них бедняки, которых мы называем людьми низшего класса, и даже этот бородатый эфенди, что служит в министерстве, слывет среди коллег дураком или сумасшедшим…

Над этими особенностями нашей жизни стоит поразмыслить. Это удивительное явление должно стать предметом обсуждения и серьезных раздумий. Чем больше человек возвышается и преуспевает в жизни, тем больше слабеет его вера. Я сам верю больше сердцем, чем умом, и чем усиленнее я размышляю, тем большим отступником становлюсь, а стоит лишь начать жить сердцем — и моя вера в аллаха укрепляется.

Окончилась молитва, некоторые вышли, а кое-кто остался в мечети.

Только один житель квартала аль-Мида до сих пор не покинул своего ложа, по-прежнему оставаясь погруженным в сон. Спал он в скрюченном положении, так что подбородок касался колен, и его не беспокоили ни шум, ни крики обитателей квартала, пока не наступило утро.

Вот начали открываться лавки. Шум и движение усилились. Человек потянулся, зевнул, поднялся со своей постели и сел на корточки. Он потер красные, опухшие глаза, почесался, зевнул и обратился к мальчику по прозвищу «Каткут»[7] — ученику мастера Алиша, хозяина лавки «Бобы», или, как это было написано на вывеске: «Единственная национальная столовая».

— Доброе утро, Каткут!

— Доброе утро, дядя Ибрахим.

— Принеси мне поесть…

— Еще не готово…

Мальчик почтительно прошел внутрь, вернулся с бобами и луком и все это положил на стоявший на углу большой, грязный камень. Затем поместил на камне тяжелый железный брусок и стал растирать массу до тех пор, пока она не размягчилась, а потом начал жарить ее на масле, оставшемся в миске от прошлой ночи.

Все это время человек сидел на корточках, протягивал руку к деревянному сундуку, стоящему у стены, брал пальцами немного табаку, вытаскивал из кармана папиросную бумагу, скручивал сигарету и закуривал.

Этот человек был Ибрахим, по прозванию «Акб»[8]. В умственном и физическом отношении он был едва ли не самым рядовым обитателем квартала. У него не было физических недостатков, он не страдал тупостью или слабоумием, не походил он и на «божьих людей» Его считали здесь человеком дела. Он не покидал своей скамьи ни днем, ни ночью. Однако, несмотря на это, он постоянно бывал занят и широко развернул свою деятельность. На всех улицах и дорогах Каира располагались его агенты, которые днем и ночью несли дежурство.

Читатель, наверно, решил, что я намерен сделать Ибрахима Акба главарем нищих или воров. Однако я вовсе не шучу, этот человек действительно был человеком дела — он был торговцем, занимался законными операциями: куплей и продажей…

Ибрахим Акб считался главарем «собирателей окурков». И не было среди каирских сборщиков таких, кто не подчинялся бы ему. Если же кто и не был его подчиненным, то являлся его клиентом и продавал ему собранные окурки. Подчиненные обязаны были собирать определенное количество окурков, на каждые пятьдесят штук он набавлял по миллиму[9]. Что касается тех, кто работал на свой страх и риск, то он платил им только по числу собранных окурков.

Он делил Каир на округа, округа — на районы, а районы — на отделения. Никто не мог перейти в район, отведенный для другого.

Специальные люди наблюдали по его поручению за порядком.

У Ибрахима было два больших сундука и несколько мисок. В один сундук он собирал окурки, в другой клал дешевый табак. В мисках же он сортировал окурки. Кроме того, у него был маленький сундучок, где помещались уже скрученные, готовые для продажи сигареты.

Ибрахим считался самым богатым человеком квартала аль-Мида. Его нищенский вид и поношенная одежда никого не могли обмануть. Обитатели квартала были уверены в том, что он получает от своей торговли десятки, а может быть, и сотни фунтов… Жаден он был настолько, что прятал свои деньги в пояс. Он и спал поэтому скрючившись, так как все время боялся потерять свое состояние.

Ибрахим поднял голову и закричал:

— Готова ли еда, Каткут?

Голос мастера Алиша ответил:

— Доброе утро, Ибрахим Акб! Как вы себя чувствуете?

— Хуже быть не может… Принеси поесть…

— Стакан простокваши или помидоры?

— Что хочешь…

Через некоторое время мальчик принес Ибрахиму завтрак и остановился в ожидании платы. Ибрахим протянул руку к сундуку с сигаретами, вытащил оттуда пять сигарет и дал их мальчику. Каткут хмуро посмотрел на него и спросил:

— Пять?

Ибрахим ответил, не глядя на него:

— Хорошие сигареты… Если они тебе не нравятся, возьми семь штук самсунских.

— Чистых? Без примеси?

— Стопроцентной чистоты, без всякой примеси…

— Давай сигареты, я положил тебе две добавочные порции…

Ибрахим протянул руку к одной из мисок, взял оттуда два окурка и отдал мальчику. Тот швырнул их обратно в миску и сказал в сердцах с гордостью и высокомерием:

— Кто посмел утверждать, что я крохобор?

Ибрахим рассердился: каков аристократ!

— На, бери. Подавись…

Внезапно послышался громкий голос мастера Алиша, зовущий мальчика; тот незаметно сунул в карман сигареты и поспешил убраться.

Ибрахим принялся за еду. Он вонзил свои длинные черные зубы в лепешку с такой силой, что раздался сильный хруст.

— Во имя аллаха… Мастер!

Ел он, не поднимая головы, откусывая большие куски.

— Пожалуйста…

— Вы хотите пиявок?

— За сорок…

— Я говорил — за пятьдесят…

— За сорок…

— Пусть будет сорок пять. Ей-богу, это только для вас.

— Я сказал — сорок.

— Английских?

— Половину на половину… Я сейчас приготовлю. Вы готовы?

Этот спор, несомненно, нуждается в пояснении.

Происходил он между Ибрахимом и мастером Джадом — хозяином парикмахерской и красильни, занимавшимся также и врачеванием.

Уже в течение нескольких дней Ибрахима мучила сильная головная боль: шейх Мухаммед посоветовала обратиться к тому самому шейху, который вложил ей под кожу горошину. Однако Ибрахим отказался, когда увидел колено шейха Мухаммеда. Мастера Джада жители квартала считали искусным врачом, и только жадность Ибрахима удерживала его от обращения за помощью.

Однако после того как все попытки помочь ему оказались бесплодными, усиливавшаяся головная боль и страх перед горошиной заставили Ибрахима обратиться к мастеру Джаду. Тот посоветовал ставить пиявки. Он сообщил, что у него есть две такие пиявки, которые по своей силе превосходят кобру. Стали договариваться о цене, и мастер Джад потребовал за них шестьдесят сигарет, а Ибрахим давал сорок. Не договорившись, Ибрахим решил и дальше терпеть головную боль, а мастер Джад предложил отложить все до утра.

Наутро мастер Джад пришел и поставил ему пиявки. Даже с пиявками на шее Ибрахим продолжал свои дела: беспрерывно принимал клиентов и посредников, подсчитывал окурки и сортировал их.

День закончился, и деятельность Ибрахима понемногу начала стихать… Он остался в одиночестве, если не считать юноши по прозвищу «Дакдак»[10], который в течение дня собирал сведения о ходе работы.

Ежедневно Ибрахим подсчитывал прибыль, а Дакдак ходил менять мелочь на крупные купюры. Их было удобнее укладывать в пояс. Прятал свои деньги Ибрахим в мечети — только за тем он туда и приходил. Жители квартала потому и называли его безбожником-еретиком.

Вот окончилась вечерняя молитва. Начали закрываться лавки. Квартал затих, Ибрахим скрючился и закрыл глаза. «Божьи люди» улеглись в постели, кроме одного, стучавшего по земле своим деревянным мечом, выкрикивая: «Объединяйтесь!» Это был шейх Ахмад, возвращающийся из очередного похода…

Такова была жизнь Ибрахима Акба пятнадцать лет назад. Я не думаю, что стоит описывать ее печали и радости день за днем. Я мысленно перешагну через десять лет — большой срок в жизни человека.

Мы не будем пытаться разыскивать Ибрахима Акба в квартале аль-Мида. Место его теперь пусто. И никто из жителей аль-Мида не знает о нем ничего, он исчез из поля зрения. Только верный Дакдак продолжал следовать за ним.

Теперь мы находим Ибрахима в его кабинете в Насырийе. Внешний облик его стал совсем иным. Черную ермолку заменила бело-красная чалма. На нем великолепный шелковый кафтан и джубба[11] из дорогого сукна. Он богат и счастлив.

С начала войны Ибрахим Акб не живет в квартале аль-Мида. Деньги, которые он прятал в поясе, были оттуда извлечены и пущены в оборот, а дела его значительно расширились. Теперь он принялся за мусорные ящики, находящиеся на территории английских казарм. В эти большие мусорные ящики выбрасывали остатки пищи. Это был благословенный мусор — благодаря ему появились денежные банкноты во все возрастающем количестве.

Так Ибрахим превратился из собирателя окурков в сборщика утиля. Его не волновало то, что его профессия весьма дурно пахнет: она приносила ему обильный доход и содействовала быстрому росту его капиталов.

Дакдак-эфенди вошел в кабинет к Ибрахиму Акбу, чтобы произвести расчет за день. Он начал подробно излагать ход операций, а Ибрахим внимательно его слушал.

Дакдак кончил и умолк. Его охватило смущение, он что-то пытался сказать своему хозяину, но побоялся.

Ибрахим спросил его:

— Что с тобой?

— Ничего. Я только хотел бы заметить…

— Что именно?

Дакдак помедлил немного, а потом набрался смелости и произнес:

— Неплохо было бы, если бы ты появился в обществе и сделал это так, чтобы люди о тебе заговорили.

Ибрахим удивленно поднял брови и спросил:

— Но как это сделать?

— Пожертвуй деньги на благотворительные цели, имя твое появится в газетах — и ты прославишься.

Ибрахим подумал и удовлетворенно сказал:

— У тебя от вчерашней выручки осталось полтораста курушей. Их можно пожертвовать.

— Полтораста курушей! Да ты что? Нужно по крайней мере четыреста или пятьсот фунтов.

Ибрахима охватило сильное волнение, он посмотрел на Дакдака как на вора или сумасшедшего. Однако тот не растерялся и настойчиво разъяснял, что такого рода пожертвования дадут Ибрахиму возможность стать известным и влиятельным человеком. А через некоторое время эта известность принесет и обильный доход.

После этого имя Ибрахима Акба появилось на страницах газеты «Аль-Ахрам»: сто фунтов на поддержание науки; двести — на нужды благотворительности; триста — на больницы.

Все эти расходы действительно нисколько не повредили его финансам; наоборот, состояние его стало быстро расти, деньги шли по долговым обязательствам, с черного рынка и из множества других мест. Это давало ему возможность жить так, как он хотел.

Оставим Ибрахима Акба погруженным в торговлю, финансы и свои благотворительные дела. Расстанемся с ним только на два года, а по прошествии этого времени войдем снова в его кабинет в Насырийе: теперь мы уже увидим важного, солидного человека, в чалме и джуббе. Перед ним стоит Дакдак и спрашивает:

— Разве ты не намерен принять участие в выборах?

— Участвовать в выборах? Я — и выборы. Да ты с ума сошел!

— А почему бы и нет?

— Ведь я не владею как следует грамотой. Как же ты можешь предлагать мне, чтобы я шел на такой риск — участвовать в выборах?!

— О господин, дело совсем не в грамотности, ведь ты известный купец и имя твое гремит.

— Не желаешь ли ты, чтобы я вступил в какую-нибудь партию?

— Ни в коем случае. Выступай как независимый.

— Но независимые никогда не помогут мне.

— Деньги помогут тебе. Положись на аллаха и на твоего верного слугу…

Два дня спустя на всех стенах квартала аль-Мида были расклеены плакаты: «Голосуйте за независимого кандидата Ибрахима Акба», «Все, кто хочет иметь одежду и пропитание, будут голосовать за Ибрахима Акба».

Впервые Ибрахим Акб появился в мечети ас-Сейида для молитвы, а не для того, чтобы спрятать свои деньги в пояс. Вошел он туда смело, не боясь никого. Он обошел со всех сторон мечеть и прогулялся по кварталу аль-Мида. Жители квартала — с некоторыми из них мы уже познакомили читателя в начале нашего рассказа — исчезли. Большинство «божьих людей» вернулось в лоно божье, кроме шейха Ахмада с его мечом. Этот все продолжал свою борьбу за веру.

Наступил день выборов. Дакдаку пришлось много поработать, чтобы результаты удовлетворили Ибрахима Акба. Дакдак нанял грузовые автомобили для перевозки избирателей к месту голосования. Он разделил квартал на округа, районы и отделения, точно так же, как он это делал в прежние времена.

Дакдак стоял перед избирательным пунктом с банкнотами по 25, 50 и 100 курушей в руках. Избирателей он разделил заранее на три категории: первой предназначалось 100, второй — 50 и третьей — 25 курушей.

Деньги он разделил на две части: одну часть давал избирателям сразу же, а другую — после голосования, то есть после того, как он убеждался в том, что они отдали свои голоса Ибрахиму Акбу.

Когда были объявлены результаты голосования, оказалось, что Ибрахим Акб избран подавляющим большинством.

Таким образом Ибрахим Акб победил. Ни принципов, ни талантов, ни способностей, ни знаний — ничего, одни только деньги!..

Да здравствует Акб, да здравствует избирательный закон!..

Теперь я расскажу о той картине, что прошла перед моими глазами и вызвала дремавшие в моей памяти воспоминания.

Однажды, сидя с приятелем в кафе «Шеперд», я увидел, как мой приятель неожиданно поднялся, подошел к важному старику и почтительно приветствовал его и соседа. Они немного побеседовали, после чего он вернулся и сказал с гордостью:

— Это Ибрахим-бек аль-Акб, член палаты депутатов… Разве ты не знаешь его?

— Знаю.

Больше я ничего не сказал. Я смотрел на человека, который столь величественно и гордо восседал на диване. Рядом с ним расположился Дакдак-эфенди. Я стал следить за Ибрахимом и увидел, как он вытащил из кармана коробку с табаком и начал свертывать сигарету.

В этом не было ничего особенного. Многие из великих людей сами свертывали сигарету.

Ибрахим докурил сигарету, от нее остался только небольшой окурок. Он погасил его в пепельнице, осторожно огляделся кругом, и тут я заметил, как рука его незаметно потянулась в карман. Никто не видел этого, кроме меня и Дакдака: на его лице появилось выражение недовольства, но он решил не обращать внимания на эту выходку.

И вдруг я неожиданно для самого себя воскликнул:

— До чего же хорош этот самородок из квартала аль-Мида!

Все это кажется ему каким-то мучительным сном, страшным кошмаром. Нелегко поверить, что все, что произошло, было на самом деле и что он возвращается домой один, оставив жену покоиться там, откуда никому нет возврата.

В глубине души он уверен, что найдет ее дома. Громко раздастся ее голос, спрашивающий сердито-любовно, почему он задержался и принес ли ей то, что она просила, или опять забыл, как обычно. Потом она станет рассказывать сказки Набилю, поведет мужа к кроватке малыша, и, склонившись над ней, они оба будут любоваться сыном.

Он словно оцепенел. Не плакал, не кричал. Его ум отвергал самую мысль о ее смерти. Он все ждал, что вот-вот проснется и увидит жену рядом с собой, расскажет ей этот зловещий сон. Хотя нет… Он ничего не станет рассказывать ей. Как он может допустить, чтобы ее коснулась печаль или огорчение! Ни к чему ей знать об этом страшном кошмаре…

Двери отворила служанка Секина, в трауре, с поникшей головой, с покрасневшими веками. Она стояла молча, не проронив ни звука. С его языка готов был сорваться вопрос: «Где твоя госпожа?» Но нелепые слова так и застыли на губах.

Ноги сами собой повели его туда, куда вели обычно, — к кроватке Набиля. При слабом свете ночника, стоя в молчании, он разглядывал ребенка. Вдруг среди этой гнетущей тишины и тягостного безмолвия раздались прерывистые рыдания, сдавленный плач. Обернувшись, он увидел Секину. Она сидела на полу, прислонившись к кроватке, и тело ее судорожно вздрагивало.

Он приказал ей успокоиться и отправляться спать. Но она не тронулась с места, тихонько ответив, что останется на ночь здесь, у ног Набиля: он может проснуться, позвать ее или попросить чего-нибудь.

Он оставил ее там, где она пожелала, а сам прошел к себе и прямо в одежде бросился на диван. Заснуть он не смог.

Прошло несколько недель.

Постепенно он начал приходить в себя, стал сознавать, что жена скончалась и ему надо примириться с этим.

Однажды он задал себе вопрос, над которым не пытался даже думать прежде. Как он теперь живет? В каком состоянии его домашние дела?

Прошел уже почти месяц, а жизнь идет по-прежнему, не останавливаясь ни на минуту. Сын жив-здоров, не голоден, не заброшен.

Секина, как умеет, смотрит за сыном, за домом, заставляет жизнь течь по обычному руслу.

Правда, он временно никуда не выезжал, и это позволило ему находиться возле сына. Но это не значит, что он сам занимался домашними делами и делал что-либо для мальчика. Это Секина готовила, стирала, убирала дом, кормила и забавляла Набиля, стелила ему постель, и малыш не чувствовал утраты. Все делала она молча и покорно, словно машина.

Странное дело. Он не предполагал найти в ней столько умения. Она всегда казалась ему очень глупой, ненаходчивой и нерасторопной. И, несмотря на это, она трудится, не зная ни сна, ни покоя, как надежное, преданное животное. Она узнала его вкусы и привычки, и с ее лица почти исчезла печать тупости и бестолковости.

И все-таки он считал, что нельзя вечно полагаться на нее… Надо найти няню для Набиля. Было бы безумием вверять сына этой глупышке, как бы преданна и трудолюбива она ни была. Не может же он уехать, бросив на нее одну весь дом!

Однако обстоятельства заставили его поступить именно так. На следующий день внезапно сообщили, что он должен срочно выехать по делу. У него не оказалось иного выхода, как отправляться, оставив ребенка с Секиной.

Он возвращался домой с нетерпением, тревожный. Но все оказалось гораздо лучше, чем он думал. Комнаты были убраны, ребенок чист и весел.

Теперь, возвращаясь из поездки, он каждый раз находил, что обстановка в доме почти не отличается от уклада прошлых лет. Разница была только в одном: вместо прекрасного, благородного, лучащегося радостью существа теперь его встречало существо молчаливое, мрачное, с опущенной головой, в поношенной одежде. Уединившись в кухне, Секина тупо и старательно трудилась над приготовлением пищи или стиркой.

В конце концов он твердо решил не брать никакой няни и предоставить Секине самой вести дом. Она прекрасно справляется с хозяйством, да и мальчик к ней привязан.

Так все само собой и уладилось. Шли дни, и он мало-помалу успокаивался. Все больше он начинал верить в способности и честность Секины. Настолько, что передал в ее руки полностью все расходы по дому, чтобы она распоряжалась деньгами свободно, по своему усмотрению, без какого-либо отчета. В глубине души он был очень доволен ее работой. Не нравилось ему только одно: ее поношенная одежда, замкнутость и это вечно тупое выражение лица. Он надеялся, что время все исправит, что она сама поверит в свои силы, что новое положение в доме и его хорошее отношение к ней заставят ее следить за своей внешностью и одеждой. Но проходили дни, а она оставалась прежней — невзрачной, замкнутой, неопрятной.

Он перестал об этом вспоминать. Его нисколько не интересовало, как она выглядит, пока однажды он не застал ее в тот момент, когда она, полуголая, сидя на полу, что-то стирала в корыте. На ней была лишь легкая изодранная рубашка, ноги открылись выше колен, обнажились упругие груди.

Секина застыдилась и, потупив голову, пыталась натянуть рубашку на колени, запахнуть ее на груди. Запинаясь, она объяснила, что стирает свое платье. Растерянный, он спросил: «Почему же ты не надела другое платье?» — и с изумлением услышал:

«У меня нет другого».

От такого ответа он пришел в ярость, заявив, что не настолько уж беден, чтобы она экономила за счет собственной одежды. Он даст ей достаточно денег, она может купить, что хочет! В душе он понимал, что виноват сам: это он должен был заботиться о ней, покупать ей одежду. Эта маленькая дурочка никогда не решится пойти на рынок и купить себе что-нибудь на его деньги.

Результатом этого незначительного происшествия оказались два обстоятельства. Первое — он немедленно купил ей несколько платьев сразу. Второе — он вдруг неожиданно понял, что Секина, вопреки его воле, занимает его мысли, заставляет его думать о ней как о женщине.

Лежа в постели, он закрывает глаза, силясь усыпить свое воображение. Но ум его взволнован и бодрствует. Снова и снова встает перед глазами Секина, сидящая у корыта.

Удивительно! Разве мог он предполагать, что эта девушка обладает таким красивым телом, что жалкие, истрепанные лохмотья скрывают эту упругую, молодую грудь и полные, нежные, чистые ноги! В изорванной легкой рубашке, со стыдливо поникшей головой она была привлекательнее, чем обнаженная королева красоты, которую он рассматривал в журнале.

Пытаясь перебороть себя, не поддаться соблазну, он взывал к аллаху, пророку, к памяти своей усопшей супруги, вспоминал о своем положении человека почитаемого, обращался ко всем и всему, что приходило на ум. Но налитая, качавшаяся под изодранной рубашкой грудь и нежные, теплые ноги оказались губительной силой. Перед ними не устояло ничто. К ужасу своему, он обнаружил, что шагает, как лунатик, по направлению к постели Секины.

Секина не сопротивлялась. Для своего господина она всегда была верным, послушным животным, жертвующим собой ради него, отдающим все, что есть, чтобы выполнить долг перед хозяином горячо, искренне, от души. И в ту ночь Секина со всей верностью и честностью исполнила свой долг.

Так он открыл, что Секина сможет облегчить его участь, оказывая ему сверх других услуг и такую, в которой он испытывал наибольшую потребность.

Ничто не изменилось в доме с тех пор, как к обязанностям Секины прибавилась еще одна, новая. Она оставалась такой же замкнутой, скрытной, разве только стала немного опрятнее и чище.

Он нашел в ней все то, чего желал. Его больше не мучила тревога за любимого сына. Ведь Секина была с ним нежнее, чем мать, и заботливее, чем отец. Она ни разу не попыталась использовать свое новое положение, чтобы поднять голову, стать в доме хозяйкой-повелительницей. Безропотная и послушная, она не желала ничего — только услужить господину и его сыну.

Брак с Секиной был бы невозможен, и это его успокаивало. Она всегда будет неизмеримо ниже его, довольная и, по-видимому, счастливая.

Несомненно, жизнь продолжала бы течь размеренно и монотонно, если бы вскоре одно обстоятельство не лишило его покоя. Секина забеременела. Он не находил себе места от бешенства. Это случилось, видимо, давно — он поздно заметил! — ведь живот вздулся довольно явственно, как бывает на четвертом или пятом месяце беременности.

Он сердито спросил, почему она с самого начала не сообщила ему об этом. Ему стало ясно, что эта дуреха не только не расстроена случившимся, а, наоборот, обрадована и горда. И он тревожно задумался.

Если Секина родит, он будет вынужден жениться на ней, и она займет место хозяйки в доме, мачехи его сына. Если бы даже он согласился взять на себя весь позор человека, женившегося на своей служанке, он все равно не мог бы пойти на это из-за сына. Ведь тогда она, безусловно, изменится. Она отдаст свою нежность новому ребенку, а его сын, как и все чужие дети у мачех, станет ее заклятым врагом. Не будет больше этой безропотной, послушной Секины. Нет, нет! Она должна как можно скорее освободиться от бремени. Надо сделать аборт, каковы бы ни были его последствия.

Он позвал ее в свою комнату и сказал повелительно:

— Одевайся, нам надо сходить к врачу.

Она не пошевелилась, не сделала ни одного движения, только опустила голову. Потом тихо промолвила:

— Я здорова, мой господин. Мне незачем идти к врачу.

— Он сделает тебе аборт.

Секина покачала головой. Было видно, что она не понимает значения его слов. Он повторил:

— Доктор избавит тебя от того, что у тебя внутри.

Ее лицо выразило изумление. Боязливо положив руку на живот, она спросила:

— Он избавит меня от него? Почему, господин мой?

— Не должно быть никаких следов того, что случилось между нами.

— Я спрячу его, когда он родится. Никому его не покажу.

— Я не хочу этого.

— А я хочу, мой господин.

— С каких это пор ты стала высказывать свои желания, дурочка?

— Это единственный раз, когда я хочу чего-то. Никогда потом ничего не попрошу. Я люблю вас, мой господин. Я хочу сохранить то, что во мне от вас. Я не буду беспокоить вас из-за него. Он будет сыном для одной меня, вам будет слугой, какой я была всегда. Никому не скажу, что это ваш ребенок. Скажу, что от прохожего. Подарите его мне. Это единственный подарок, о котором я вас молю. Я люблю его, как люблю вас и все, что с вами связано.

Он был поражен ее горячими, искренними словами. Как могла такая дура произнести подобные пламенные, волнующие слова! Они шли из глубины сердца. О горе! Он и не подозревал, что у этого глупого животного есть сердце, переполненное любовью к нему.

Однако… Было бы безумством распускаться перед ней. Он должен быть твердым — не ради себя самого, а ради сына.

Да, нельзя поддаваться чувствам. Надо быть человеком дела. Секина со своей ношей — тяжелое бремя. Без этой ноши она полезнее в тысячу раз.

Он взглянул на нее и опустил голову. Потом отрезал:

— Я не хочу его. Если ты действительно меня любишь, ты должна желать того же, что и я. Мы должны избавиться от него.

— Слушаю вас, мой господин.

Он знал, что аборт, особенно такой поздний, — дело нелегкое, что трудно найти врача, который рискнул бы на это.

Доктор Сейид Ибрагим, кузен жены, — вот единственный врач, которому можно довериться, который ради него возьмется за эту операцию. Это смелый, благородный человек. Он должен все понять и согласиться с тем, что операция неизбежна.

Секина шла рядом с ним, глядя в землю. Лицо ее было безжизненным и неподвижным.

Уже у дверей приемной он взглянул на нее и ласково сказал:

— Ничего, Секина, все будет хорошо. Это простая операция. Я бы не настаивал на этом, если бы не сын. Только ради него… Я хочу, чтобы ты думала только о нем.

— Слушаю вас, мой господин.

Он вошел к врачу один, а она присела в коридоре.

Врач слушал молча, все больше удивляясь его рассказу. Наконец, качая головой, он проговорил: «Пять месяцев. Трудная операция».

— Знаю. Но надо сделать. Ради Набиля.

Доктор закончил операцию, и Секина притихла. Она избавилась от того, чего не желал ее господин, но дорогой ценой — ценой жизни. Помутневшим взором она обвела комнату. Ее глаза остановились на побледневшем лице врача, на губах показалось подобие насмешливой улыбки. Слабым, нетвердым голосом она произнесла:

— Доктор…

— Что тебе?

— Кончилась операция?

— Да.

— Избавилась ли я от того, что было во мне?

— Да.

— Ох! Если бы он знал…

— Что он должен знать?

— Если бы он знал, что я избавилась от его сына… ради сына другого человека.

— Замолчи, тебе нельзя разговаривать, пока не отдохнешь.

— Я отдохну очень скоро, распрощаюсь со всеми навсегда. Представьте, доктор, он избавился от своего сына ради… вашего. Он попросил вас убить своего сына для благополучия вашего сына. Представьте себе!

— Помолчи. Перестань бредить.

— Я не брежу. Вы лучше меня знаете правду. Только я одна знала про вас и про его жену. Вы прекрасно знаете, что Набиль родился у нее от вас. Я просила оставить мне его настоящего сына, которого я носила в себе. Это было его дитя, потому что я-то не лгала и не изменяла ему. Но он отверг просьбу, ведь я Секина, глупая, безропотная, послушная служанка.

— Хватит бредить, сумасшедшая!

Дверь тихо отворилась, вошел он, весь бледный, с лицом, застывшим от страха, и спросил дрожащим голосом:

— Что с ней?

Врач ответил:

— Ничего, она бредит.

Секина подняла глаза на своего господина, протянула руку, потом, найдя его ладонь, приложила ее к своим неподвижным губам и закрыла глаза.

Больше она не промолвила ни слова.

Три часа пополудни. Жаркий июльский день. Остатки тени, которыми еще кое-как наслаждался Мадбули, окончательно растаяли, подчиняясь круговороту солнца. Капли пота обильно орошали лоб и шею Мадбули. Он поднял край широкого рукава, чтобы вытереть пот, но капли при этом сползли к его глазам, и он лишь размазал их с пылью. Проносящиеся одна за другой машины без конца поднимали эту пыль, которая оседала на прохожих, сновавших туда и сюда.

Мадбули вглядывался в светофор. Вот погас зеленый свет, затем на какой-то миг зажегся желтый, и едва лишь засветился красный, как машины стали громоздиться друг за другом. Мадбули рассеянным взглядом обводит их, не в состоянии различить одну от другой… Но машины снова трогаются, увозят каких-то людей, которые, кажется, очень спешат. Откуда спешат и куда, ему неведомо.

Самому ему всю жизнь некуда было торопиться. Да и что подгоняло бы его?

Разве иногда попадался вот такой тип, вроде олуха, который сейчас сидит рядом с ним, время от времени покрикивает на него. А что ему эти окрики? Он преспокойно впускает их в одно ухо и выпускает из другого.

Бывало, прежде тоже некоторые пытались его поторопить. Но никому еще этого не удалось добиться, и удары его молоточка и движения ножа по оселку оставались всегда размеренными, как колебания маятника у часов.

Сейчас он посматривал на скопление машин, разглядывал их владельцев. Гудки и сирены красноречиво выдавали встревоженность и нетерпеливость пассажиров.

На миг рука с молоточком застыла в воздухе. И застыл в ожидании гвоздь, приставленный к подметке. Ну что ж. Пора ударить.

Но ожидание затянулось…

Беспокойно заерзал на своем месте шейх Абд аль-Гаффар, усевшийся на корточках тут же, на тротуаре: солнечные лучи, пробивающиеся из-за соседнего здания, нещадно бьют его по лицу, и пот струится из-под чалмы, окутывающей его голову. И вот снова он покрикивает на человека, который сидит, скрестив ноги, перед своим ящиком:

— Ну давай, Мадбули, поторапливайся!

И Мадбули обрушивает удар молоточка на шляпку гвоздя, чтобы тот навсегда исчез во чреве подметки. Таков его молчаливый ответ на понукания Абд аль-Гаффара.

А Абд аль-Гаффар удовлетворенно вздыхает и даже немного сдвигает назад чалму, чтобы проветрить свою облысевшую голову.

Почесав большим пальцем конец морщинистого подбородка, усеянного седыми волосами, он размахивает подолом своей широченной одежды, как веером, обнажая при этом костлявую безволосую белую ногу, а сам упирается голой пяткой в горячий асфальт тротуара. В руках он уже держит один ботинок после починки и никак не может нарадоваться новой черной подметке, вырезанной из резинового куска автомобильной шины, что покоится в ящике Мадбули.

Он с восхищением смотрит на самого Мадбули; ботинки в его руках стали как новенькие, а ведь живого места не было на них: все одно, что крышка без донышка, что небо без земли.

Теперь эта толстая, прочная черная резина убережет его от всех заноз земли и ноги почувствуют, что они обуты в настоящие ботинки.

Дальше он стал рассматривать ящик Мадбули, этот продолговатый деревянный ящик, который вместил в себя и оторванные куски автомобильных шин, и груды ржавых гвоздей, и оселок, и нож…

Мадбули протягивает руку, берет оселок и, отложив в сторону ботинок, начинает править нож, медленно поворачивая его то одной, то другой стороной. Потом он бросает камень в ящик, пристраивает ботинок на железную пятку и, обводя ножом по краям ботинка, срезает лишние части подметки, подгоняя ее по форме подошвы ботинка.

Вырезав подметку нужного размера, он прикладывает ее к подошве, облегченно вздыхает и снова хочет рукавом вытереть капли пота, но только размазывает их по лицу вместе с пылью.

Он бросает беглый взгляд на кучу обуви, сваленной около него прямо на тротуаре, ставит гвоздь указательным и большим пальцем левой руки, чтобы затем ударить по шляпке молоточком, что держит в правой руке.

Так и проходит вся его жизнь: удар за ударом, подметка за подметкой.

Самой большой его мечтой было выбраться из переулка Булака[12] и обосноваться на углу какого-нибудь большого дома на центральной улице.

Он сделал это.

Несколько лет тому назад он добился своей цели.

Он ушел из узких переулков и пристроился на углу солидного дома, на пересечении двух главных улиц — улицы 26 июля и улицы Печати.

Место довольно-таки оживленное; отсюда хорошо видно и трамваи, и машины, и людей.

Он обосновался со своим ящиком рядом с продавцами, торговавшими всевозможными контрабандными товарами — от чулок до жевательной резинки.

Попервоначалу он даже опьянел от радости и даже почувствовал, что с ним произошло нечто невероятное.

Но шло время, и он вскоре понял, что остался таким же, каким и был. Единственно только — подметок стало побольше. А бесконечный ряд гвоздочков на подошвах все тот же, да и клиенты все такие же.

Удары молоточка по железной пятке порядком утомили руку, но он не смеет прекращать работу, и примостившиеся рядышком на корточках клиенты то и дело понукают: «Ну, давай. Мадбули, поторапливайся!»

И тогда ударом молоточка по шляпке он загоняет гвоздь во чрево новенькой подметки.

А дальше, Мадбули, что дальше?

Где конец всем этим гвоздям, которые никак не кончаются? Даже если ты подобьешь подметки всему миру, и то они не кончатся.

А почему, собственно, ты хочешь, чтобы они кончились?

Что ты стал бы делать после этого, как жить?

И вообще, чего ты хочешь от своей жизни? Больше того, что получил?

Разве ты не женат?

Разве ты не наплодил детишек?

Один из малышей еще даже не оторвался от материнской груди.

А другой непременно должен перебегать улицу перед самым носом машин, несущихся с сумасшедшей скоростью. Третий же со своими сверстниками, заполонившими улицу, носится с мячом посреди дороги.

К вечеру Мадбули надевает на шею резиновый ремень ящика и возвращается домой.

Утром он снова перекидывает этот ремень через шею, и приходит на работу, и располагается в своем излюбленном уголочке.

И все это для того, чтобы снова забивать много-много новых гвоздей во множество новых и новых подметок.

Он тяжело вздохнул, поднял рукав, чтобы вытереть капельки пота.

И прежде чем Абд аль-Гаффар раскрыл рот, явно намереваясь поторопить его, Мадбули стукнул молоточком по гвоздю…

Гвоздь утонул в черной подметке.

Ничего иного нет для него.

Ничто его никуда не зовет. Постоянно глупые эти понукания: «Ну, давай, Мадбули, поторапливайся», — будто он осел с завязанными глазами, которому суждено весь век тащить повозку или вращать оросительное колесо.

Загорелся зеленый свет, машины тронулись, и люди заторопились, заторопились. Куда? Зачем? Бог его знает.

Он поднял руку с молоточком, но прежде чем опустил его, почувствовал, как две маленькие ручонки обвились вокруг его шеи и тоненький голосок воскликнул:

— Пап, а пап!

Обернувшись в сторону владельца этого голоска, который обнял его за шею своими ручонками, он оказался лицом к лицу с Годой. Наверняка мать прислала его за чем-нибудь, а может, ему самому надо что-нибудь…

Нехотя буркнул под нос:

— Ну, чего тебе, сынок?

Года размахивает перед ним какой-то бумагой и кричит:

— Пап, я получил аттестат!

С той же неохотой Мадбули отвечает:

— Ну ладно, а зачем пришел?

— Пап, я же все успешно сдал!

Мадбули не стал утруждать себя и, не вникнув в смысл услышанных слов, бросил коротко:

— Ну и хорошо.

Но мальчуган упрямо ему возразил:

— Пап, теперь я пойду в среднюю школу. Я получил баллы, нужные для средней школы, пап!

С этими словами мальчуган побежал по улице, подтанцовывая на ходу. Отец же поднял руку с молоточком, и прежде чем опустил ее, зазвенел в его ушах голосок сына:

— Теперь я пойду в среднюю школу!

Выходит, что сынок теперь пойдет в среднюю школу сам, без чьей-либо помощи; не думал он, что малыш настойчив до такой степени.

Мальчику ничего не нужно от него.

А что, если он успешно закончит школу, да еще поступит в университет, и кончит его, а там, смотришь, станет доктором, или инженером, или офицером? Малыш Года может стать чем-нибудь вроде этого, а может, и больше этого.

Тут Мадбули почувствовал, что засветился луч на дороге, луч, который был потерян на его жизненном пути.

Губы его раскрылись в широкой улыбке.

Он взглянул на шейха Абд аль-Гаффара.

Со всего размаха он ударил молоточком по шляпке гвоздя, словно этим ударом хотел открыть закрытый перед ним путь, и обратился к шейху Абд аль-Гаффару:

— Сынок-то мой Года успешно сдал, о шейх Абд аль-Гаффар, теперь он пойдет в среднюю школу.

Отвечая улыбкой на улыбку, Абд аль-Гаффар промолвил.

— Поздравляю!

И снова Мадбули заносит руку с молоточком для удара, изумленно покачивая головой, а до слуха его доходит голос Абд аль-Гаффара, по-прежнему побуждающий его спешить:

— Ну давай, Мадбули, поторапливайся.

И Мадбули — куда только девалась его усталость и тоска играючи обрушивает свой молоточек на шляпку гвоздя.

Половину своей жизни прожил с женой Закией в своем скромном доме мастер Ибрагим Зенхим эн-Наггар. Дом этот оставил ему в наследство отец.

Сначала мы опишем дом, а затем его обитателей.

Дом находится в Дамиетте, в одном из тесных, бедных кварталов, и состоит из двух этажей: в первом этаже — две лавки и прихожая, на втором — две комнаты, гостиная и туалет.

Первую лавку занимает Али эль-Худри со своей цветной и кочанной капустой, помидорами, кабачками и другой зеленью, от которой ломятся полки и ящики его лавочки. Вторую лавку занимает дядя Бихнис — продавец сластей и детских игрушек со своими дудками, самолетами, куклами, коробками конфет, леденцами, маковниками и прочим. Особенно славится дядя Бихнис дудками, он без устали дует и извлекает из них звуки, подобные радостным воплям женщин на арабской свадьбе.

Что касается прихожей, то ее занял сам мастер Ибрагим стульями, шкафами и другой поломанной домашней мебелью, ремонтом и починкой которой он занимается.

Второй же этаж он приспособил под свое жилье, набив его приданым жены вместе со старьем, унаследованным от отца.

Это о доме. Описание же его обитателей, как мне думается, не потребует долгих и изнурительных трудов.

Они народ добрый, мягкого нрава. Аллах одарил их большим сокровищем — душевной простотой и невзыскательностью. Хозяин дома — человек высокой души, доброго сердца. Душа его полна веры, благочестия и набожности. Он всем доволен. Он смотрит на всех благожелательным взглядом, не обращая внимания на зло, и никогда не ищет в людях недостатков.

По себе он подобрал и пару. Жена его из тех добрых женщин, что довольствуются в жизни немногим, не порочат других людей, не злословят о них и не бранят. Она любит своего мужа и видит в нем благодеяние, которым одарил ее аллах.

Супруги наслаждаются спокойной жизнью. Муж почти не покидает дома. Он то в жилище, то в своей мастерской среди куч поломанной мебели, то забивает, то дергает гвозди. Его дело — ремонт. Сидит он посередине комнаты на своей маленькой скамейке в окружении груд старых стульев, разбитых скамеек и табуретов.

Жена же его постоянно занята в двух комнатах, где почти никогда не прекращается уборка: то она подметает, то вытирает и вытряхивает пыль, то моет пол, пока не приступит к кухонным делам. Почти ни на миг не прекращает она мурлыкать какую-нибудь песенку.

Много радости вселяет в души супругов флейта дяди Бихниса, несмотря на весь шум, который она производит. Однажды жена сказала своему мужу, когда они вместе сидели за обедом:

— Эта флейта напоминает мне радостные вопли женщин на нашей свадьбе. Можно сказать, дядя Бихнис каждый день нам устраивает новую свадьбу.

Такова была жизнь двух супругов. Шла она неспешно, как лодка, что тихо и спокойно движется по воде. Ни штормы, ни ураганы не сотрясают ее. Лишь легкий ветерок довольства и невзыскательности тихо и мягко движет лодку, направляя по прямому и ровному руслу, в котором нет преград, пока она безо всяких повреждений не достигнет мирно и уверенно предначертанного ей конца.

Может ли писатель среди таких довольных жизнью людей встретить героев для своих произведений? Может ли он найти в их жизни предмет для повествования?

А почему бы и нет? Последуем за их челном, движущимся спокойно и мягко, без бурь и ураганов, и попытаемся достигнуть вместе с ним предначертанного конца.

Глава семьи сидит безвыходно на своем обычном месте, размеренно поднимая и опуская руку с молотком, и стучит им, как машина. Хозяйка дома в своей кухне энергично накачивает примус, чтобы сварить кастрюлю бамии, в то время как дядя Бихнис дует в свою флейту, испуская налево и направо радостные вопли…

Приходит темнокожий человек с маленьким шкафом на спине, ставит его на землю перед домом и стучит в дверь. Мастер Ибрагим оставляет табуретку, бросает молоток и встает посмотреть, кто стучит. Через несколько мгновений он уже помогает этому человеку втащить шкаф в прихожую.

Шкаф был частью дорогого гарнитура из очень прочного дерева, искусной работы, весь украшен тонкой резьбой с виньетками. Слуга, который принес шкаф в мастерскую Ибрагима, сказал ему, что шкаф принадлежит его хозяину Заки-беку Гуда и что последний желает, чтобы были починены полки и приделана отломанная ножка. После этого он встал и ушел, предварительно договорившись с Ибрагимом о стоимости ремонта.

Ибрагим постоял немного, разглядывая шкаф. Такая ценная вещь еще никогда не попадала к нему в руки. Он стал ощупывать резьбу, которой был покрыт шкаф, как ощупывают мавзолей. Его захватили точность работы и искусство мастера.

С этого события прошло несколько месяцев. Однажды, пообедав вместе с женой, он не спустился один в мастерскую, чтобы, как обычно, заняться работой, а взял мягко жену за руку и повел за собой, попросив спуститься вместе с ним, поскольку он хочет кое-что показать ей…

Женщина долго стояла, рассматривая шкаф тонкой и аккуратной работы, покрытый замечательной резьбой, и, наконец, спросила изумленно:

— Разве ты еще не отдал его хозяину?

— Да что ты! Конечно, отдал.

Женщина вопросительно покачала головой, не зная, как это понимать. Ибрагим сказал:

— Им я отдал их шкаф. А тот, что перед тобой, это наш собственный. Мы его хозяева. Это же я его сделал, сам.

Женщина от удивления открыла рот. Она подошла к шкафу, растерянно ощупала его и спросила:

— Это ты сделал его? Ты один? Весь шкаф целиком?

Губы мужчины раздвинулись в довольной улыбке. Он пробормотал в ответ:

— Да, я один… Весь его сделал, целиком… Ну и как? Что скажешь?

— Удивительно!..

Он отнес шкаф наверх. Платья покинули сундук и перекочевали в шкаф, который занял почетное место в спальне, озарив ее своим великолепием и наполнив необыкновенной красотой.

Тайна шкафа недолго оставалась скрытой от людей. Известие об этом событии разошлось повсюду, прославив создателя шкафа. Ни один из соседей не остался в неведении. Все они пришли обозреть его. А однажды изволил прибыть не кто иной, как сам Заки-бек, владелец подлинного шкафа, так как и до него донеслась весть об этом событии. Он стоял в изумлении, восхищенно созерцая шкаф, а затем сказал, взглянув на Ибрагима:

— Удивительно! Воистину ты подлинный художник, искусный мастер и настоящий знаток своего дела!

С того дня Ибрагим постепенно перестал брать мебель в ремонт и начал заниматься изготовлением некоторых предметов мебельных гарнитуров и покрывать их резьбой и лаком. Все, что он создавал, вызывало восхищение.

По прошествии года он совершенно бросил приделывать ножки к стульям и чинить полки. Его мастерская перекочевала из прихожей в просторную лавку на одной из главных улиц с роскошной стеклянной витриной, в которой было выставлено на продажу кое-что из мебели.

Все это время Ибрагим ни разу не задумывался о том, чтобы подыскать себе помощника в работе или мальчика. Он сам в одиночку делал всю работу, пока не почувствовал, что это бремя слишком тяжело для него. Оказалось, что выполнение заказов в назначенные сроки стало делом трудновыполнимым.

Его жена предпочла бы в глубине души, чтобы ее супруг, как и прежде, удовлетворялся своей маленькой прихожей и небольшой работой. Ей невыносимо было видеть, как он надрывается и изматывается, и она была охвачена чувством сострадания, нежности и сочувствия к нему, чувством, подобным тому, что ощущает мать по отношению к своему ребенку, когда видит, как его изнуряют домашние задания и уроки в школе. А муж действительно был для нее подобен сыну, родному сыну — талантливому художнику, который не умеет вести дела с клиентами и заказчиками, содержать мастерскую и заниматься торговлей, как это делают другие мастера. Он не умеет хорошо вести бухгалтерию и не помнит сроков. Однако, когда он берет в руки инструмент и кладет перед собой кусок дерева, его пальцы начинают источать волшебную силу, и этими пальцами ее муж создает изумительные и чудесные произведения. Воистину он художник, и это могут засвидетельствовать все, кто имел с ним дело.

Движимая своей материнской любовью, эта женщина искупала недостаток, который был у ее мужа, — она сама занималась бухгалтерией и счетами, напоминала ему о сроках. Она была убеждена, что их дело может идти и так, как оно идет в настоящее время, и что они двое никогда не будут испытывать потребности в чьей-либо помощи, пока наконец в один прекрасный день он не предстал перед нею, совершенно истощенный от перенапряжения и измученный.

Женщина нежно и мягко пощупала его голову, ласково потрепала его по спине, как маленького ребенка, и сказала:

— Да… Ты никак не можешь тащить на себе всю ношу, все заботы… Никуда не денешься, нужно, чтобы кто-нибудь помогал тебе хоть в столярничании, чтобы ты сам занимался только отделкой, полировкой и резьбой. Вряд ли кто-нибудь сможет делать это так, как ты.

Мужчина улыбнулся — он был доволен, что жена хвалит его работу и видит в ней искусство, которое никто, кроме него, постичь не может. Он часто приходил в восхищение от того, что она, ничего не понимая в самой работе, имеет острый, проницательный глаз и может сразу отличить превосходно исполненное изделие.

Когда она видела, что он завершил и довел до конца работу над каким-нибудь предметом гарнитура, покрыл его резьбой, она ощупывала своими пальцами резьбу так же мягко и нежно, как мать касается ресниц своего ребенка, погруженного в сон. Когда она проверяла, легко ли входит в письменный стол сделанный им ящик, она вставляла его осторожно и вынимала медленно и торжественно, будто она никогда не видела прежде ящика для письменного стола.

Как высоко ценила женщина талант своего мужа!.. Это и была та волшебная нить, которая крепко связывала их друг с другом.

И вот они договорились взять помощника. Остается теперь только найти подходящего человека.

Жена предложила мужу подобрать себе помощника с добрым нравом, спокойного и тихого, чтобы сделать из него друга и товарища по работе, а не просто подмастерья. Муж иначе и не мыслил, и они в один момент договорились, что лучше всего им подойдет мастер Али эш-Шахт. Жена полагала, что мужу следует позвать завтра Али к обеду, а затем предложить совместно работать.

Проблема была наконец разрешена. Они легли спать со спокойной душой. В темноте мужчина протянул свою руку и потрогал волосы и лицо женщины. Женщина ощутила его руку на своих губах и нежно поцеловала ее, затем он спрятал голову у нее на груди, и они заснули глубоким, спокойным сном.

На следующий день пришел уста Али эш-Шахт. Имя его вполне подходило его внешнему виду[13]. Он действительно был огромного роста. Женщина взглянула на него, сравнила со своим тщедушным и слабым мужем. Она подумала, что Али ничего не стоит скрутить ее мужа голыми руками и выбросить в окно.

Насколько уста Али был велик и громаден телом, настолько он был младенец душой. Он был крайне простодушен, незлобив, робок, застенчив и молчалив. Он говорил только тогда, когда его спрашивали. Все трое закончили обед и уже договорились обо всем. Разве долго договориться хорошим людям? Ведь это трудно лишь для низких, подлых и жадных душ, снедаемых завистью и полных эгоистических устремлений.

Вот так-то уста Али занял свое место в мастерской. Ему освободили один из углов, где он поставил свой верстак и молча и спокойно принялся за работу рядом с уста Ибрагимом. Ситт Закия стала готовить гораздо больше еды, которую она приносила в полдень в мастерскую, потому что супруги настояли, чтобы уста Али обедал вместе с ними. А почему бы и нет?! Ведь пословица говорит: «На троих готовили — и четвертый сыт».

Оба товарища по работе, как уже говорилось раньше, были из ряда молчаливых и не любили болтать. Они могли провести весь день, усердно работая и погруженные в молчание, обменявшись едва одним словом и то при крайней необходимости. Эш-Шахт мог простоять весь день, скорчившись над верстаком, склонившись к нему всем своим огромным телом, и поднимал голову, только когда хозяйка приносила еду. Он тогда молча и спокойно шел к водоему мыть руки — но не прежде того, как муаллим Ибрагим сам помоет руки и пригласит его, — затем скромно садился к столу, на котором были расставлены тарелки. Прежде чем проглотить первый кусок, он призывал имя аллаха и славил его после того, как съедал последний.

Проходили дни, и доверие двух товарищей друг к другу росло. Их прочно связали узы дружбы, вместе с тем между ними оставалась какая-то стесненность в отношениях, церемонность, потому что оба были скромными и застенчивыми людьми. Их продолжала разделять преграда традиционного уважения, и ни один из них не осмеливался назвать другого только по имени без уважительного «уста» или «муаллим». В те редкие мгновения, когда они нарушали царившее между ними молчание, они беседовали только о работе или об общих для обоих пустяках. Ни один из них не пытался даже мельком коснуться личных дел, кроме одного раза, который оказался первым и последним.

Как-то раз женщина попыталась нарушить церемонность в отношениях с Али. Случилось это, когда они пригласили его как-то вечером после окончания работы поужинать вместе с ними. Они сидели втроем и ели в тишине. Их молчание изредка нарушалось короткими замечаниями о том или ином клиенте, о спальном гарнитуре, который они должны быстрей закончить, о том, что нужно обновить кое-какой рабочий инструмент.

Ужин закончился. Ситт Закия принесла кофе. Тут муаллим Ибрагим достал коробку с табаком и стал свертывать сигареты — одну себе, другую своему приятелю — со словами:

— Самая приятная сигарета — после ужина. Она способствует пищеварению и снимает дневную усталость.

И двое мужчин начали пускать дым. Он кольцами подымался к потолку. Запах дыма донесся до ситт Закии. Она вдохнула его с удовольствием и сказала смеясь:

— Я ведь тоже привыкла к аромату вечерней сигареты. Это действительно приятнейшая штука.

Уста Али докурил свою сигарету и поднялся с места, собираясь уходить. Муаллим Ибрагим сказал ему:

— Рановато, уста.

— Уже пришло время ложиться спать. Я ведь как дети — обязательно должен быть в постели не позже девяти.

Ситт Закия засмеялась и сказала Али мягко:

— Пожалуй, тебе подошло время жениться, уста Али. Ты нуждаешься в человеке, который скрасил бы твое одиночество. Ведь путешествие по жизни длительно, а дорога темна и пустынна. И ни один человек не может обойтись без товарища в пути, который бы облегчил ему трудности путешествия и скрасил одиночество дороги.

Али не ответил, потупил голову, им овладели неловкость и смущение, и он в полном замешательстве поспешил распрощаться с хозяином и его женой. Быстро спустился по лестнице, и через несколько мгновений его охватила тьма и одиночество дороги.

Ведь этими словами женщина разбередила рану, которая, как ему представлялось, уже зарубцевалась. Он-то давно подумывал о женитьбе, однако годы шли за годами, а дело не подвигалось дальше раздумий. Теперь ему перевалило за сорок, и время его уже ушло. Он прошел большую часть пути и привык к своему одиночеству. К тому же есть и самая главная причина… Причина, которую он никогда не пытался выяснять для себя глубоко. Да он просто не может представить себе, что он вдруг решится прийти в дом к ситт Закии и сказать ей, что он женится на другой…

Перевод С. Сухина

Народ все прибывал. Покупатели столпились перед дверью лавки «аль-Каин», что находится на улица аль-Садд аль-Баррани, в районе Сиди аль-Хабиби. Они толкали друг друга локтями, плечами, поднимая вверх руки с зажатыми в них пиастрами, требуя товар:

— На три пиастра мелочи, дядя Абду…

— На десять пиастров окуня и пряностей!

— Клянусь аллахом, дядя Абду, я уже два часа жду… Салака есть?

— Два куска угря, дядя Абду… Шевелись живее, дядя Абду… Ты что толкаешься, сестра?

Перед всей этой толпой за стеклом стоит дядя Абду. Его тело в постоянном движении, как автомат. Его пальцы ловко выхватывают куски жареной рыбы с желтых медных подносов, покрытых зелеными стеблями гиргира и бакдуниса[14], быстро бросают их в заранее приготовленные картонные коробочки, добавляя маленькие кулечки пряностей. Затем он высоко протягивает руку с коробкой:

— Пять окуня!

В ответ тянется рука, и чей-то голос объявляет:

— Сюда окунь!

Покупатель уплачивает пять пиастров и получает коробку с рыбой. Дядя Абду бросает монеты в стоящий сбоку ящичек и вновь повторяет операцию упаковки. Черты лица его проникнуты серьезностью. Тяжелые брови, ниспадающие на веки, сблизились, собрав строгие морщины; кончики усов поднялись вверх так, что сомкнулись с бровями, образуя волосяной прямоугольник, в глубине которого виднеются глаза. На голове у него белый колпак с шелковой ленточкой. Эта огромная голова с тяжелыми бровями и закрученными усами совсем не соответствует тщедушному туловищу дяди Абду.

Время от времени он поворачивается к двери, ведущей внутрь лавки, чтобы угрожающе крикнуть:

— Кончай скорей, Заки! Подносы почти пусты. Шевелись, парень, пока я тебе не задал трепки!

Оставим дядю Абду и покупателей с их шумом и криками и заглянем во внутреннее помещение лавки. Здесь слышен шум другого рода — гудение газовой плиты и шипение жарящейся в масле рыбы. И то и другое, однако, заглушается пением подмастерья Заки. Изнутри лавка не радует взора. Потолок и стены покрыты таким слоем сажи, что нельзя определить их естественный цвет. Раковина с краном; в одном из углов отверстие для стока воды; скользкий, сырой пол, покрытый плавниками, рыбьими внутренностями, жабрами. Воздух здесь пропитан смешанным запахом жира, чеснока, тмина и жареного.

В центре этой изумительной картины перед плитой со сковородками стоит Заки. Рядом с ним таз, наполненный кусками свежей рыбы. В руке у Заки железный прут, с помощью которого он переворачивает рыбу на сковородке, весело напевая вполголоса:

— Ты поднялся над крышами, и у тебя украли одежду, о Абду… Нет, клянусь пророком, о Абду!..[15]

Тут снова слышится звенящий окрик дяди Абду, который топорщит усы и восклицает:

— Поворачивайся живей, парень, не то клянусь тем, кто создал пророка[16], разрежу тебя на куски и зажарю на сковороде, что стоит перед тобой…

Заки бормочет о том, что он имеет в виду другого Абду, затем покорно замолкает.

Удивительно, что угрозы дяди Абду так сильно действуют на Заки. Ибо сама по себе угроза разрезать на куски и зажарить на сковородке просто смешна. Из этого Заки, которого дядя Абду называет не иначе как «парнем», можно было бы сделать четырех Абду. Широкоплечий, с упругими мускулами, большеголовый, с дремучей растительностью на груди и руках, с крупными чертами лица, Заки являл собою как бы увеличенную копию человека, похожего на сказочные создания из книжки о Гулливере.

Будучи щедрой в сотворении тела Заки, природа поскупилась при создании его мозга, если она вообще не забыла о нем. Это — самое глупое создание аллаха, и с самого рождения Заки не называли иначе, как осленком. Это прозвище стало его вторым именем, а имя его отца постепенно забылось. Он вырос в лавке дяди Абду, который приютил его и стал поручать ему всякую мелкую работу, предоставляя ему взамен пищу и ночлег. Кроме лавки и Сиди аль-Хабиби, Заки не знал ничего. Он почти не расставался с этими двумя местами и был более общительным с рыбой, нежели с людьми.

Между ними — Заки и рыбой — установились особого рода дружба, симпатия и доверие. Людей же Заки чуждался. Он смотрел на них, столпившихся за стеклом, восклицавших и хватавших пакеты с рыбой, как смотрит человек на диких зверей. Когда у него бывала свободная минутка и он садился, чтобы поразмыслить — если, конечно, допустить, что в его голове имелось что-то, чем можно было мыслить, — его более всего огорчало, что аллах создал его человеком, а не рыбой. На что нужно ему это огромное тело, большая голова, покрытая густыми волосами, и длинные конечности? Разве можно сравнить его большой рот с маленьким ртом рыбы? Разве можно сравнить его ноги с красивым, прямым рыбьим хвостом, а его руки — с тонкими, острыми плавниками рыбы?

Он с отвращением и испугом смотрел из-за стекла на толпы людей. Его огорчало то, что бедная рыба ничего не могла сделать и покорно и униженно сдавалась ножу и сковородке, чтобы эти двуногие звери с аппетитом пожирали ее.

Так и оставался Заки осленком в своей замкнутости и нелюбви к людям внутри лавки среди рыб… И вдруг однажды среди сборища человекообразных зверей-покупателей, столпившихся за стеклом, он увидел ее. Голова его закружилась, и он зашатался, как пьяный. Кто это? Суния Авия, и никто иная! Кто, кроме нее, может сотворить с ним такое?

Впервые он увидел ее, когда из толпы раздался ее голос, требуя на пять пиастров окуня. Для него ее голос, наполненный какой-то странной сладостью, прозвучал совсем по-иному, чем голоса других… Он оглянулся, чтобы увидеть ее лицо, и уставился на нее в замешательстве.

Окунь? На что ей окунь? Она сама, с ее полными руками и округлыми плечами, как белая рыбка.

Девушка вновь позвала дядю Абду, но, не получив ответа, начала расчищать себе путь через плотное скопище тел, добралась до двери лавки и протиснулась внутрь.

Боже милостивый! Что это? Аллах с таким мастерством не создавал еще человеческого существа. Это круглое лицо, розовые щеки, похожие на спелые помидоры!.. Косынка, закрывшая одну бровь… Маленькие розочки, сыплющиеся с нее на волосы… А плечи!.. Да защитит вас аллах! Черная миляя[17] соскользнула с них, открыв прозрачную блузу… Нежные, белые плечи, полные руки и грудь, восставшая против своего прикрытия, стремящаяся во что бы то ни стало освободиться от него и вырваться на волю…

Он услышал ее сердитый, возмущенный окрик:

— Что же это, дядя Абду? Полчаса зову, рву голос, и никто мне не отвечает! Дай мне окуня на пять пиастров!

Однако дядя Абду ей не ответил, а закричал Заки:

— Кончай скорее, парень! Живей, Заки, поднос уже пустой!

И вновь раздались восклицания девушки:

— О аллах! Клянусь пророком, о Заки, брат мой, кончай скорее, прошу тебя!

От этих слов теплая волна разлилась по телу Заки. «О Заки, брат мой!»

Впервые к нему обратились подобным образом, и кто? Эта прекрасная, чарующая волшебница! Отвернувшись в смущении, Заки занялся делом.

Вечер прошел благополучно. Окончив работу, Заки присел, мечтая о девушке.

Прошло два дня, в течение которых Заки внимательно вглядывался в посетителей, ища и не находя ее среди них… Она пришла на третий вечер и после этого продолжала приходить каждый день, чтобы купить рыбы и обменяться с Заки обычными, но такими пленительными приветствиями.

Так любовь вонзила свои клыки в сердце Заки-осленка. В неопытное сердце, не знавшее до тех пор, что такое любовь, и даже не замечавшее ранее женщин…

Заки был вполне удовлетворен этими случайными приветствиями и тем, что он имел возможность видеть ее каждый вечер, когда она приходила за рыбой.

Но однажды, зайдя в соседнюю лавку Сайида аль-Хадари за пучком бакдуниса, он вдруг услышал стук кабкабов[18] по тротуару, приближавшийся, словно ритмичная музыка, и затем волшебный голос, обращенный к нему:

— Добрый день, си Заки![19].

Он обернулся и увидел ее во плоти и крови! Она жевала резинку и аппетитно причмокивала языком.

От неожиданности Заки охватило сильное смущение. Его, как говорится, пронзила стрела аллаха, и он не мог произнести ни слова.

Между тем волшебница продолжала:

— Ну и ну! Что же ты молчишь, парень? Добрый день, си Заки!

Наконец аллах ниспослал ему дар речи, и он ответил хриплым голосом:

— День добрый!

Тут хозяин лавки аль-Хадари начал прихлопывать в ладоши, молодецки играя бровями и припевая:

— О девушка Сона, до чего прекрасны твои ножки!

Пораженный такой непристойностью, Заки осуждающе посмотрел на аль-Хадари, затем с удивлением спросил его:

— Сона? Ее зовут Сона?

— Вот те на! А ты не знал? Это ж Сона, девушка, что твой миндаль! Работает в доме аики[20] Закии.

— Как работает?

— Как работает? Не инспектором, конечно, и не проповедником. Работает девкой, дурень.

— А что это такое?

— Э, да ты совсем балда! Неужели ни разу не был в доме Закии? Посмотрите на этого невежду! Хочешь пойти со мной сегодня вечером?

— Пойти к Соне?

— Да, к Соне, — подтвердил Сайид. — А что, боишься? Гони бурейзу![21].

Заки с сожалением покачал головой. Сайид вновь принялся уговаривать его:

— Что, нет бурейзы? Ну и не надо. Приглашаю за мой счет. Жди меня здесь после работы…

Остаток дня Заки провел в полной растерянности, ничего не замечая вокруг себя. Наступил назначенный час. Дядя Абду ушел домой, и Заки закрыл лавку. Однако вместо того, чтобы отправиться домой спать он надел гильбаб[22] и вышел на улицу. Сердце его начало учащенно биться. Наконец подошел Сайид, и они молча дошли до улицы Селима, затем пересекли улицу Зейн аль-Абдин и свернули направо в мрачную улочку, где Сайид начал то и дело сворачивать направо и налево, а Заки покорно следовал за ним, совершенно утонув в мыслях о Соне. Она стояла перед его глазами. Черное покрывало спало с нее, оставив ее тело в прозрачной рубахе, которая подчеркивает ее прелести… Затем его воображение еще больше разыгралось, снимая с нее тонкие одежды, и она предстала перед ним обнаженная, или, как говорят люди, в том образе, в каком ее создал аллах.

Дальше пойти он не успел, ибо очнулся, столкнувшись со своим спутником, который неожиданно остановился перед небольшой деревянной дверью. Заки охватило сильное смущение, и он со страхом спросил:

— Уже пришли? Это и есть дом аики Закии?

— Да нет еще, глупый.

Сайид несколько раз постучал в дверь. Не успокоившись, Заки с удивлением спросил снова:

— Что мы здесь будем делать?

— Расслабимся малость, осленок. Следуй за мной.

В этот момент дверь медленно отворилась, и из-за нее показалось чье-то лицо.

— Добро пожаловать, Сайид… Кто это с тобой?

— Заки-осленок, подмастерье дяди Абду.

Сайид вошел в дверь, и Заки ничего не оставалось делать, как последовать за ним, силясь понять, что же означает слово «расслабиться». Они шли по темному подвалу, в конце которого виднелся бледный свет, исходивший, видимо, от стеклянной лампы… Заки почувствовал странный запах. Он услышал, как Сайид громко произнес «салям алейкум». Несколько голосов ответили вразнобой: «Алейкум салям ва рахматулла!»[23].

Заки обвел глазами помещение, которое оказалось небольшой комнатой, где несколько мужчин сидели полукругом на полу так, что спины их касались сырых стен.

Сайид занял свое место в кругу и, дернув Заки за рукав, усадил его рядом с собою. Человек, сидевший в центре полукруга, хрипло крикнул, обращаясь к кому-то в глубине комнаты:

— Эй, парень, пора начинать!

Из соседней комнаты появился парень, неся в руках небольшой кальян, ничем почти не отличавшийся от того, который Заки видел однажды в соседней кофейне, только этот был меньших размеров. Кальян пошел по кругу. Каждый из сидевших делал глубокую затяжку и передавал его соседу, пока он не дошел до Сайида, который, в свою очередь, передал его Заки. Какое-то мгновение Заки держал кальян в руках, пока Сайид не толкнул его локтем, сердито прошептав:

— Сделай затяжку, дурень! Э, да ты совсем новичок!

Заки взял в рот мундштук и затянулся так глубоко, что сидевший рядом с ним не выдержал и воскликнул:

— Полегче, парень, полегче! Хватит!

Заки передал мундштук соседу и стал смотреть, как кальян обходит круг, пока вновь не подошла его очередь. После второй затяжки он почувствовал, что дышать стало труднее, словно какая-то тяжесть придавила его грудь. Однако постепенно это ощущение прошло, и ему стало казаться, что его тело быстро теряет свой вес и становится легче, как будто он вот-вот полетит по воздуху. Он почувствовал, как его руки превратились в крылья. Заки посмотрел на присутствовавших и увидел, как их очертания постепенно растворяются в воздухе, пока наконец не исчезли совсем.

Вдруг он повернулся и неожиданно увидел, что комната наполнена голубым дымом. Издалека до его слуха доносились нежные мелодии, сквозь которые он различил голос Соны, зовущей его:

— Добрый день, си Заки!

Он почувствовал приятную прохладу, голубой дым все сильнее сгущался вокруг него. Наконец, ему показалось, что он окутан густым туманом, превращающимся в капельки воды, которая постепенно окружила его со всех сторон. Его ноги не нашли опоры в этой воде, но, что еще более удивительно, он увидел, что у него и ног-то совсем нет, а вместо них хвост, как у самой настоящей рыбы!

Чудо! Как это могло случиться? Заки стал рыбой, и аллах тому свидетель! Вот хвост, а вот плавники. Он совсем свободно может дышать в воде, он может плавать, как он хочет! Хвала аллаху! Осуществилась его заветная мечта. Наконец-то он навсегда покинул тех человеко-зверей и вошел в мир рыб. Радуйтесь, рыбы! Заки, ваш король, отомстит за вас людям!

И начал Заки-сом (ибо он нашел себя похожим именно на сома) перемещаться в своем новом мире до тех пор, пока после долгого плавания не почувствовал голод. Удивительное дело! Неужели у них в этом мире нет ничего съедобного, хотя бы кусочка сыра?!

В этот момент он увидел в воде кусочек какой-то пищи, устремился к нему, изо всех сил работая плавниками и хвостом, и, раскрыв рот, проглотил его.

Вот тут-то и произошла катастрофа! Ну и глупый же он осел! Что-то острое прокололо его рот и дошло до уха… Как с такой легкостью он смог попасться на наживку! Несколько минут всего проплавал в воде, и вот на тебе, его поймал человек! Так просто и глупо попасться…

Он попытался освободиться от крючка, однако почувствовал, как какая-то сила быстро тащит его кверху, и в мгновение ока он уже оказался над водой. С силой он стал бить хвостом, пытаясь спастись бегством… Затем он повернул голову в отчаянии, и его взгляд упал на жестокого, преступного злодея-рыболова. Но кто это?! Она! Сона… Кто бы мог поверить, что именно она вытащит его из любимой среды! Он почувствовал, как вода давит на него, заставляя его терять сознание…

А тем временем женщина переворачивает его в руках, берет нож, отрезает его плавники, хвост, затем хватает его за жабры, а он молит ее о пощаде, призывая на помощь милосердие аллаха. Он услышал звук зажигаемой керосинки и шипение масла, и что-то похожее на вертел прокололо его бок. Заки попытался высвободиться, однако это «что-то» продолжало прокалывать его, и тут он услышал голос, кричащий ему:

— Вставай, пора идти!

Он с трудом поднял отяжелевшие веки и увидел Сайида, толкающего его локтем в бок и говорящего настойчиво:

— Очнись же, парень. Курильня закрывается, пошли!

Заки глухо спросил:

— Куда?

— К Заки-аике, посмотришь Сону.

Но Заки в ужасе вскрикнул:

— Сону? Ни за что! Хватит того, что ты со мной сделал. Заклинаю тебя аллахом, проводи меня в лавку!

И Сайид довел его назад до лавки. После этого Заки, едва завидев Сону, чувствовал, как дрожь пробегала по его телу…

Так окончилось его первое и последнее приключение.

Тарбуш — головной убор, феска.

Такия — шапочка типа ермолки, плотно облегающая голову.

Ахмед Шауки — известный египетский поэт.

Мастаба — каменная скамья.

Джихад — священная война мусульман.

Куруш — мелкая египетская монета.

Каткут — цыпленок.

Акб — окурок.

Миллим — самая мелкая египетская монета.

Дакдак — шпион, наушник.

Джубба — национальная арабская одежда с широкими рукавами. типа халата.

Булак — один из старинных кварталов Каира.

Шахт — по-арабски «верзила».

Гиргир и бакдунис — зелень, употребляемая в качестве приправы.

Перефразировка египетской песни

То есть аллахом.

Миляя — верхняя женская одежда, накидка.

Кабкабы — деревянные башмаки.

Господин Заки.

Аика — хозяйка, содержательница публичного дома.

Бурейза — монета в 10 курушей.

Гильбаб — верхнее одеяние, рубаха.

«Мир вам и милосердие аллаха!» — традиционный ответ на приветствие.