Чтобы понять моего деда, нужно знать как минимум две истории: о жене тигра и о бессмертном человеке. Они похожи на потайные подземные реки, которые просачиваются сквозь почву и пронизывают все прочие истории его жизни — о службе в армии, о великой любви к моей бабушке, о долгих годах работы в университете в качестве ведущего хирурга и тирана. Одну из этих историй я узнала уже после смерти деда. Она о том, как он стал мужчиной. Другая, которую старик сам мне рассказал, — о том, как он снова стал ребенком.

Деревня Галина, где рос мой дед, так и не появилась на картах. Дед никогда меня туда не возил, упоминал о родной деревне крайне редко и никогда не выражал ни тоски по ней, ни желания туда съездить хотя бы любопытства ради. Мать тоже ничего не могла сообщить мне об этой деревне, даже моя бабушка там никогда не бывала. Уже после прививок в Брежевине, на несколько месяцев позже похорон деда я наконец-то узнала, как туда попасть, и поехала одна, никому об этом не сказав.

Чтобы добраться до Галины, нужно было на рассвете выехать из столицы и довольно долго тащиться на северо-запад по тому шоссе, вокруг которого в пригородах предприниматели строят себе дачи — высоченные кирпичные дома, начисто лишенные каких бы то ни было признаков двора, которые никогда не будут закончены. За воротами, пока что не имевшими изгороди, окна и двери этих домов казались пустыми глазницами. В брошенных тачках, полных земли, потягивались тощие коты. Повсюду, впрочем, виднелись признаки того, что деревня понемногу заживляет раны, нанесенные ей войной. Стены магазинов были украшены разноцветными постерами, к деревьям пришпилены зеленые рекламные листки скобяных лавок и щитки с разнообразной облицовочной плиткой для дорожек и душевых, телефоны и адреса плотников, мебельщиков и мастерских по установке и ремонту электрооборудования. Затем я погрузилась на паром, с которого был виден скалистый обрывистый берег с нутром, обнаженным взрывом, желтые бульдозеры без людей, ждущие начала рабочего дня, и огромный рекламный щит «самого лучшего в мире гриль-бара», на котором был изображен ягненок, жарящийся на вертеле.

Дорога в Галину была совсем не похожа на путь в Брежевину, куда мы с Зорой ездили вместе, хотя и здесь тоже вокруг были сплошные виноградники, уходящие на восток до самого горизонта и отливающие на солнце изумрудом и золотом. Старики точно так же неторопливо переходили через дорогу прямо перед носом у мчащегося автомобиля, подгоняя стадо только что остриженных овец, и останавливались посреди шоссе, чтобы помочь перебраться на ту сторону толстеньким ягнятам или, может, просто вытряхнуть из башмака камешек, вот уже несколько часов не дававший им покоя. То, что вы можете куда-то спешить, их абсолютно не касалось. Они были уверены в том, что если человек совершает путешествие в спешке, то он наверняка обречен на неудачу.

Шоссе, ведущее в Галину, постепенно сужалось, превращаясь в однополосную сельскую дорогу, а потом начался подъем, сперва довольно пологий. Здесь можно было любоваться раскинувшимися вокруг ярко-зелеными пастбищами в обрамлении лесов. Эти яркие вспышки зелени внезапно открывались взору почти за каждым поворотом дороги. Автомобили, спускавшиеся с горы мне навстречу, издали казались какими-то слишком маленькими. Они были битком набиты пассажирами и почему-то постоянно съезжали на встречную полосу. Мой радиоприемник уже начал ловить новости из-за границы, хотя сигнал оставался еще довольно слабым, а голос диктора из-за мощных помех порой почти невозможно было расслышать.

Внезапно солнечный свет погас, и оказалось, что я въехала в самое настоящее облако, опустившееся прямо на дорогу. Оно крепко уцепилось за верхушки сосен и скалы у меня над головой, а нижним своим краем сползло на луга, раскинувшиеся внизу и усыпанные пятнышками убогих домишек, заброшенных гостиниц без дверей и лентами безымянных ручьев. Я вдруг обратила внимание на то, что мне навстречу давно уже не попадалось ни одной автомашины. У меня, разумеется, была с собой карта, только она оказалась здесь совершенно бесполезной. Я проехала мимо серой безмолвной церкви с пустой автостоянкой, и даже на заправочной станции никто не смог объяснить, в какую сторону мне двигаться дальше. Кроме того, оказалось, что бензин им уже несколько недель не завозили.

Этот чрезвычайно пустынный и весьма протяженный участок шоссе был снабжен одним-единственным знаком, указывавшим, похоже, именно в том направлении, которое и было мне нужно. Его, правда, очень легко было пропустить. Это оказался всего лишь небольшой деревянный щит, на котором мелом было написано: «СВЯТО-ДАНИЛОВ МОНАСТЫРЬ». Под надписью кривая стрелка указывала на посыпанную гравием проселочную дорогу, ведущую вниз, в долину. Впрочем, на этом знаке не было предупреждения о том, что если уж вы решились свернуть на проселок, то теперь попросту приговорены провести ночь в этой долине. Хотя бы потому, что ваша машина почти наверняка не сумеет с первой попытки преодолеть этот подъем, вздумай вы вернуться. Вам суждено провести часов восемь, свернувшись калачиком на сиденье и упершись спиной в дверцу автомобиля. Даже ваш сигнальный фонарь окажется совершенно бесполезным, ибо так и останется лежать в багажнике. Ведь для того, чтобы его достать, вам пришлось бы вылезти из машины, но вы почувствуете, что категорически не способны на такой подвиг.

Дорога круто спускалась. Я ехала мимо обнесенных оградой пшеничных полей и зарослей ежевики, пастбища, где лес снова начинал наступать, разбрасывая перед собой в траве россыпи белых цветов. Довольно часто теперь попадались громадные, свободно гуляющие свиньи, которые рылись в придорожной канаве. Несколько раз я чуть не наехала на них. Порой эти громадины даже поднимали голову и смотрели на меня, но в целом ни я, ни мой автомобиль не производили на них никакого впечатления.

Минут через двадцать дорога сделала крутой поворот, и я оказалась не готова к тому, что прямо в глаза мне ударило вдруг ослепительное сияние, причем оттуда, где сосновый лес стоял, казалось бы, сплошной безмолвной стеной. Это был сноп света, отражавшийся от последнего уцелевшего окошка Свято-Данилова монастыря. Он же служил единственным признаком того, что обитель по-прежнему на месте. Кстати, многие считают это сияние чудом, потому что, пока солнце на небе, с данного места его можно наблюдать в любое время дня.

Вскоре начало появляться жилье. Первым стоял крытый жестью дом фермера, верхнее окно которого смотрело прямо на дорогу. В нем никто не жил, черный виноград уже заполз в огород и поглотил большую часть фруктового сада. Затем сразу за углом мелькнул следующий дом, вообще-то способный удивить любого, кто проезжает мимо. Там на крылечке всегда сидит седовласый мужчина, но стоит ему увидеть машину, как он встает и демонстративно уходит в дом. На всякий случай имейте в виду: он услышал скрежет ваших колес по гравию еще минут пять назад, но ему непременно нужно, чтобы вы видели, как он захлопнет дверь у вас перед носом. Это Марко Парович, о котором я не раз еще упомяну в своем повествовании.

Миновав несколько небольших симпатичных водопадов, я вскоре оказалась в центре селения, где десять — двенадцать серых домиков с красными крышами сгрудились вокруг площади с однорукой бронзовой статуей святого Даниила и деревенского колодца. Я заметила, что бо′льшая часть мужского населения деревни торчит в местной таверне, устроившись на широких скамьях открытой веранды, так что мою машину увидели все, но никто на меня даже не посмотрел.

Мой дед вырос в каменном доме, до крыши увитом плющом с яркими пурпурными цветами. Теперь этого дома уже нет — лет двадцать он простоял пустым, а потом его по кирпичику разобрали местные жители, чтобы починить стены на скотном дворе, залатать пробоины на чердаке, укрепить двери.

Мать моего деда умерла родами, а отец — еще до того, как дед сумел его как следует запомнить. Так что, в общем, рос он в доме своей родной бабушки, местной повитухи. Она и сама выпестовала шестерых, причем половина этих детей принадлежала ее деревенским приятелям и соседям. Все в Галине любовно называли ее Мама Вера. Уцелела только одна ее фотография. На ней Мама Вера выглядит суровой женщиной средних лет. Она стоит перед зданием, похоже каменным, за углом которого виден большой фруктовый сад, уходящий далеко вниз по склону холма. Ее руки, скрещенные на груди, — это руки труженицы, а суровое выражение лица свидетельствует о том, что человек, который ее фотографирует, должен ей кругленькую сумму.

В те времена в доме было всего три комнаты. Мой дед спал рядом с камином на низенькой деревянной кушетке с соломенным тюфяком. Кухня у Мамы Веры была чистенькая, со множеством самых простых кастрюль и сковородок, связками чеснока, свисающими с потолочных балок, и с аккуратной кладовой, битком набитой бочонками с маринованными овощами, кувшинами с айваром[1], связками лука, нежнейшей розовой ветчиной и бутылками с домашней ракией из грецких орехов. Зимой Мама Вера разжигала очаг, и он топился днем и ночью без перерыва, а летом на вершине закопченной каминной трубы гнездилась пара белых аистов, иногда часами самозабвенно щелкавших клювами. Из сада открывался вид на зеленые горы, высившиеся над селением, и на долину, через которую протекала сверкающая на солнце широкая река. Она резко сужалась в излучине и как бы окаймляла церковь с красным шпилем. Грунтовая дорога, проходившая возле самого дома, вела от липовой рощи прямо к сливовому саду Мамы Веры, раскинувшемуся у самой воды. У себя в огороде Мама Вера сажала картошку, салат, морковь, а еще там рос небольшой розовый куст, за которым она ухаживала с заботой, поистине достойной восхищения.

Говорят, во времена Средневековья это селение было довольно большим, оно постепенно разрасталось вокруг Свято-Данилова монастыря. Архитектору, создателю этой обители, явно обладавшему знаниями о ландшафте и создавшему искусный проект, весьма повредило то, что он оказался не в силах учесть почти непрерывное продвижение по данной территории различных армий, идущих через восточные горы в долину реки. В результате постоянно нарушалось уединение монахов, да и на земли обители вечно кто-то покушался: растущая армия фермеров, пастухи, горцы. Последние были способны выдержать схватку с медведем, глубокими снегами, восставшими мертвецами и даже самой Бабой Рогой, она же Баба-яга, но в итоге пришли к выводу, что изолированное существование на восточных склонах отнюдь не так привлекательно, как жизнь под защитой прочных стен обители. При первом же появлении турецких орд горцы бежали под защиту монастыря и вскоре создали нечто вроде собственной маленькой экономии, основу которой составили два десятка мастеров различных профессий. С тех пор они постоянно жили в тех местах и из поколения в поколение передавали мастерство и жизненный опыт. Свою обособленность это маленькое хозяйство яростно защищало даже после того, как во время Первой мировой войны сам монастырь был практически уничтожен. Аутсайдеры туда не допускались, если не считать торговцев, время от времени приезжавших в селение летом, в основном по ярмарочным дням. Дочери некоторых семейств из-за гор порой выходили замуж за кого-нибудь из жителей Галины.

Мама Вера была из семейства потомственных пастухов и скотоводов. Оставшись одна, она вложила так много сил в это дело, что считала подобный образ жизни самым естественным и разумным и полагала, что и мой дед со временем ему последует. Он вырос среди овец, окруженный их блеянием и вздохами, густым запахом, влажными, вечно слезящимися глазами. Его совершенно не пугали их жутковатые тела, оголенные после стрижки. Свыкся он и с неизбежной гибелью животных, весенним забоем, когда мясо овец шло на продажу. Для него было самым обычным делом, когда Мама Вера наносила ножом прямой и точный удар, убивая овцу. Она вообще все делала очень четко и решительно — от приготовления пищи до вывязывания очередного свитера для своего внука. Ритуальные ритмы этой жизни были как бы встроены в характер Мамы Веры, в ее природу, и составляли ту, самую ценную часть ее достояния, которую, как она надеялась, унаследует и мой дед. Четкий, логичный процесс перехода от сезона к сезону, от рождения к смерти — без ненужных, совершенно излишних сантиментов.

Будучи по природе своей типичным матриархом, придерживаясь раз и навсегда установленных правил, Мама Вера не сомневалась в том, что и дед мой вскоре тоже примет на вооружение данный порядок вещей, как и в его способностях. Мало того, она была, пожалуй, даже чересчур в нем уверена, ибо в шесть лет вручила ему маленький, как раз по росту, пастушеский посох и отправила с горсткой старых овец на пастбище. Мама Вера надеялась, что старые, привычные к определенному ритму жизни животные не доставят ему особых хлопот. Собственно, так началось его обучение, и дед мой был счастлив и горд новой ответственностью, которая отныне была на него возложена. Но он оказался еще слишком мал и впоследствии с трудом вспоминал лишь отдельные фрагменты того, что с ним приключилось. Дед не забыл покой утренних полей, мягкие упругие бока овечек и неожиданное падение в какую-то глубокую дыру, где ему пришлось провести ночь в полном одиночестве, хотя сверху на него и глядели озадаченные морды овец. Лишь много часов спустя, уже на рассвете, над краем ямы появилось и задумчивое лицо Мамы Веры, его отыскавшей.

Это была одна из тех немногочисленных историй, которые дедушка рассказывал мне о своем детстве. Другую же, что характерно, можно счесть почти медицинским анекдотом. Дед с малых лет дружил с девочкой по имени Мирица, жившей по соседству на той же улице. Когда они немного подросли и перестали с увлечением выдирать друг у друга волосы и обзываться нехорошими словами, то перешли к более цивилизованным играм: стали изображать жену и мужа, у которых есть свой домик — они устроили его в шалаше. Однажды мой дед, играя роль прилежного отца семейства, отправился «в лес по дрова». Он шел по улице, разговаривая сам с собой и держа в руке игрушечного вола, а Мирица тем временем, убежденная в том, что прилежной жене полагается непременно приготовить мужу обед, сварила ему суп из колодезной воды и листьев олеандра. «Мужа» она кормила за столом, на роль которого удачно был выбран широкий пень. Проблема возникла не из-за самой игры, а из-за того, что мой дед, как и полагается супругу, с аппетитом съел поданный «женой» суп из листьев олеандра, и у него тут же начались дикие приступы рвоты.

Местный аптекарь прибыл час спустя. Он вызвал новый приступ рвоты и промыл деду желудок, что и сейчас-то является делом малоприятным, а уж тогда эта процедура была поистине варварской. Разные люди неоднократно описывали мне внешность этого аптекаря: огромные ручищи, большие пристальные глаза, а на лбу обруч с лампочкой. Я легко могу себе представить, что в детстве дед прямо-таки цепенел от восхищения и глубочайшего почтения при виде столь достойного представителя медицинской профессии.

Со временем аптекарь стал появляться у них в доме все чаще и чаще. Он приходил, чтобы дать мальчику рвотный корень, вправить сломанную кость или выдрать расшатавшийся зуб. Дед повредил его, тайком купив у проходившего мимо цыгана-коробейника, с которым ему вообще-то запрещалось общаться, какие-то сласти, оказавшиеся чересчур твердыми. Когда во время увлекательной игры в войну с турками мой дед, с избыточным энтузиазмом размахивающий игрушечным боевым топором — острой как бритва жестянкой, привязанной к палке, — угодил по лбу соседскому мальчишке Душану, аптекарь снова пришел и зашил глубокий, до кости, порез, проходивший у самых корней волос. Но разумеется, дед ни разу не рассказывал мне о той страшной зиме, когда на деревню напал какой-то тяжкий недуг и сам он тоже чуть не умер. Впоследствии оказалось, что, несмотря на все усилия аптекаря, дед был единственным ребенком до двенадцати лет, которому удалось выжить после той страшной болезни. Шестеро его сверстников остались лежать в засыпанных снегом могилах. Умерла и Мирица, некогда сварившая ему «суп» из листьев олеандра.

Я думаю, кое-что из самых первых воспоминаний детства так и осталось с ним навсегда. Всю жизнь мой дед помнил то ощущение невероятного восторга, которое охватило его, когда он, стоя в теплой аптеке, любовался сидевшим в клетке большим красным ибисом, спокойным и строгим. Да и вся аптека, видимо, в его представлении являла собой восхитительный пример порядка, строгости и некой симметрии, доставляющей удовольствие, — всего того, чего попросту невозможно добиться, даже если удалось вернуться домой с тем же количеством овец, с каким и ушел. Едва доставая носом до края аптекарского прилавка, дед стоял, не замечая, что один носок у него сполз, и не мог оторвать глаза от полок с бесчисленным количеством разнообразных пузатых бутылочек, кувшинчиков и баночек с целебными снадобьями. Ему казалось, что эти магические сосуды спокойно и сдержанно обещают: все будет хорошо. Маленькие золотые весы, порошки, травы и специи, приветственный запах аптеки — все это означало для него совершенно иной уровень реальности. Сам аптекарь, отмеряющий снадобья, зубодер, толкователь снов, хозяин восхитительного алого ибиса, был настоящим волшебником, таким, перед которым мой дед мог только преклоняться. Именно поэтому в определенном смысле данная история начинается с него, да и кончается именно им.

Пастушество, возможно непроизвольно, прививает любовь к размышлениям и учению. Похоже, что и с моим дедом было именно так. Он очень много времени проводил в полном одиночестве, и никто не мешал ему думать. Поля над деревней Галина были зелены и спокойны, там трещали кузнечики и порхали бабочки, паслись благородные олени. В этих местах было сколько угодно тенистых деревьев, под которыми мальчик в окружении шестидесяти овец находил себе приют. В то первое лето, которое мое дед провел в полях, он сам научился читать.

Для начала он одолел букварь, эту основу основ, первый философский трактат, который открывает детям непритязательную чистоту родного языка, звуковое восприятие буквы — знака, который звучит в точности так, как и выглядит. Затем мой дед взялся за «Книгу джунглей» Киплинга, подаренную ему аптекарем. Неделями он, сидя в высокой траве, жил той жизнью, что была описана в коричневом томике с мягкими страницами. Жизнью пантеры Багиры, медведя Балу, старого волка Акелы. На форзаце книги была картинка: очень худой, вытянувшийся в струнку мальчишка тычет горящей палкой в морду огромной полосатой кошке с квадратной башкой.

Зора начала утро со звонка помощнику прокурора и уже в первые две минуты разговора успела обозвать его коровой. После чего она долго пребывала в мрачном настроении, и я по пути в монастырь пыталась развлечь ее рассказом о землекопах, об их загадочной болезни и мертвом родственнике, останки которого, возможно, покоятся где-то на винограднике. Насколько я поняла, как только землекопы найдут эти кости, они сложат их в глиняный горшок и сразу же отсюда уберутся.

Зора только посмотрела на меня сквозь темные очки, но ничего не сказала, старательно волоча за собой одну из тех тележек на колесиках, которыми снабдила нас Нада, чтобы мы смогли дотащить до приюта свой немалый груз — коробки с вакциной и сластями для детей. Мы, собственно, уже стояли у калитки, когда Нада раскопала груду ящиков и пустых клетей, остановила нас и вытащила на свет божий две старые ржавые тележки с едва державшимися колесами. Они стояли за сломанной стиральной машиной вместе с несколькими холстами, бережно завернутыми в бумагу, на которых, как мы догадывались, был изображен все тот же Бис.

Мы с Зорой медленно шли по деревне, погромыхивая своими тележками, и через некоторое время миновали ряд сувенирных лавчонок, которые еще только-только начинали открываться, и большой прилавок с фруктами и овощами, где какой-то фермер, худой, загорелый до черноты, раскладывал написанные от руки ценники для дынь, помидоров, ярко-зеленых перцев и лаймов. Несколько обнаженных по пояс мужчин рушили старую каменную стену на пустыре, заросшем сухой желтой травой и какими-то темными кустиками, отбрасывавшими короткие тени на склон холма и дорогу. У паромной пристани мы встретились с небольшой группой детей, по всей видимости из приюта, которые цеплялись за потрепанную красную веревку, привязанную к талиям двух воспитательниц, и слушали наставления о том, что следует держаться подальше от проезжей части и не подбивать друг друга на всевозможные подвиги.

Добравшись наконец до монастыря, мы с трудом втащили по лестнице свои тележки на ржавых кривых колесиках, прошли по зеленому коридору, образованному густыми виноградными лозами, с паучьей цепкостью обвивавшими решетку, увидели людей и спросили, где можно найти фра Антуна. Молодая женщина, сидевшая за стойкой для туристов, сообщила, что он в саду. Мы оставили тележки на ее попечение и отправились его искать. Сад был устроен как бы в низком каменном туннеле, образованном склонами гор и одним своим концом выходившем на море. По периметру он был обсажен кипарисами и лавандой. Там имелся также чудесный пруд с золотыми рыбками и папирусом, тонкие листья которого склонялись над водой и поросшими мхом камнями на берегу. На один из них кто-то пристроил пепельницу в виде улыбающейся черепахи. Повсюду ощущалось присутствие детей:

забытые песочные ведерки, синие и зеленые игрушечные грузовики, пластмассовые поезда, столкнувшиеся посреди дорожки, безголовая кукла в одной туфельке, сачок для ловли бабочек. В задней части сада было расчищено пространство для огорода, где тесными рядами росли целебные травы, кусты помидоров и пышные букеты салата. Именно там мы и нашли фра Антуна. Прямо в рясе, он ножницами подстригал траву между грядками. Монах выпрямился и вдруг оказался довольно высоким, в очках, волосы стянуты в конский хвост. Когда он ласково нам улыбнулся и спросил, не встречалась ли нам случайно Тамсин, здешняя черепаха, сразу стало заметно, как сильно у него выступают вперед два верхних зуба. Задав этот вопрос, францисканец почти сразу рассмеялся, и мы тоже невольно расхохотались, но Зора безмолвно присвистнула и перекрестилась, когда он нагнулся, собирая с земли огородные инструменты.

Фра Антун помог нам втащить тележки с лекарствами во внутренний двор монастыря — мимо часовни с запертой в данный момент дверью и лестницы, ведущей на колокольню, где как раз в эти минуты громко звонил большой бронзовый колокол, которому вторило горное эхо. Детей разместили в стороне от монашеских келий, в той части монастыря, которую фра Антун называл «нашим музеем». Туда вел длинный белый коридор с узкими окнами-бойницами, расположенными параллельно центральному нефу храма. Вдоль обеих стен лежали аккуратно скатанные спальные мешки. Фра Антун объяснил, что здесь разместятся исторические экспонаты из старинной библиотеки, а также произведения местных художников, как только будет построен новый приют и детей переведут туда.

— Вот, например, образчики местной живописи, — сказал он нам, горделиво подмигивая, и показал на стену, где в ряд висели изображения все того же Биса.

На многих рисунках, сделанных карандашом, пес был изображен на совершенно не способных гнуться лапах, лишенных суставов, оказывался трехглазым, двуногим или отчего-то похожим на жабу, в общем, изуродован самыми разнообразными способами. Его малевали на салфетках и всевозможных клочках бумаги, в том числе туалетной, но каждый рисунок тем не менее был любовно пришпилен к стене кем-то значительно более высоким, чем сами авторы всех этих произведений местной живописи. В торце коридора в стене торчало пушечное ядро. От него в разные стороны разбегались по краске и штукатурке тонкие, как паутина, трещинки.

— Это же настоящее, — равнодушно заметила Зора.

— Да, — подтвердил фра Антун. — С венецианского корабля. — Он указал куда-то за окно, в сторону моря.

Дети работали в просторной комнате без окон, похожей на старинную кухню. Там был огромный пустой черный очаг, в углу прялка с деревянной рамой, на стене полка с тяжеленными утюгами образца 1900-х годов, выглядевшими как оружие, которым ничего не стоит забить человека до смерти. Над очагом приткнулось еще несколько полок, на которых невысокими стопками выстроились каменные плошки. Над дверью висела свернутая рыболовная сеть, в которой запуталась голубая плюшевая рыбка, покрытая пылью. Воспитанники фра Антуна сгорбились на деревянных скамьях за столами, сдвинутыми посреди комнаты. На столах стояли стаканы с карандашами и мелками, разноцветная пыль висела в воздухе над старательно изрисованными листками бумаги. Дети время от времени чихали, но сидели спокойно, с увлечением рисовали, а потом сворачивали из собственных творений самолеты и птиц. Самым странным было то, что в этом помещении царила почти полная тишина. Остановившись в дверях, мы слышали гул, доносившийся с колокольни, но здесь, в этой кухне, тишину нарушал лишь шелест бумажных листов да порой кто-то из детей принимался ритмично скрести собственную голову. Детишки были бледные, маленькие, но довольно крепенькие, несмотря на худобу. Рисовали они под руководством другого монаха, которого звали фра Парсо. Это был бородатый итальянец с настоящей тонзурой, который мельком глянул на нас, но даже не улыбнулся.

Мы вообще-то собирались раздавать детям сласти после инъекций, намеревались пообещать им угощение, которое они могут заработать, проявив покорность и терпение. Нам хотелось поощрить тех, кто смело пошел на сотрудничество с нами, утешить плакс и успокоить тех, кто от ужаса затаивает дыхание и может даже упасть в обморок. Надо было также подкупить тех тихонь, которые сперва безжизненно обвисают у тебя в руках, а потом вдруг начинают выкручиваться угрем и биться в истерике на полу.

Но тишина, стоявшая в комнате, и детские головки, склоненные над пестрыми рисунками, так сильно подействовали на Зору, что она моментально разрезала веревку на верхней коробке, поставила ее на пол и объявила:

— А мы вам разные сладости привезли!

Дети, разумеется, тут же окружили ее плотным кольцом. Они по-прежнему вели себя очень тихо, но с любопытством заглядывали внутрь переносного холодильника и с удовольствием брали пакетики с конфетами, которых, наверное, не видели с начала войны, а может, и никогда в жизни. Зора присела на ступеньку порожка и раздавала угощение. Я стояла в сторонке, но тут ко мне подошел какой-то маленький мальчик со спокойными глазами, взял меня за руку и повел к столу, желая показать свой рисунок. Он был бледненький, но выглядел вполне ухоженным. Его головенка оказалась прямо у меня под носом. От волос мальчишки пахло чистотой. Я ничуть не удивилась, увидев, что и он тоже нарисовал Биса, но почему-то одарил пса зеленым, как яблоко, выменем.

— Симпатичная собака, — сказала я, искоса поглядывая на Зору, которая с несколько растерянным видом уже прикидывала, много ли сладостей у нас еще есть в запасе и сколько детей уже ходит вокруг нее с полным ртом, похрустывая сладкими вафлями.

По-моему, она думала о том, что нам вряд ли удастся снова подманить к себе этих детей, чтобы все-таки сделать им прививки.

— Это собака Арло, — сказал мальчик, не глядя на меня.

— Кто такой Арло? — спросила я.

Мальчик пожал плечами и побрел от меня прочь, надеясь, видимо, на дополнительную порцию конфет.

С самого раннего утра я страстно тосковала по деду, гнала от себя мысли о нем, но сейчас, сидя в этой душной комнате без окон в окружении рисованных собак всех цветов и размеров, вдруг вспомнила, как все те годы, что длилась война, он собирал мои старые вещички — кукол, одежду, книжки — и относил все в сиротский приют, находившийся в центре города. Дед обычно ездил туда на трамвае, а обратно всегда возвращался пешком. Когда он входил в дом, я прекрасно знала, что сейчас его лучше не трогать. Дед с бабушкой хорошо знали, что значит потерять ребенка. Первые двое детей у них родились мертвыми, мальчик и девочка, которые могли бы расти погодками. Это была еще одна тема, которой они никогда не касались. Даже не знаю, как мне вообще удалось что-то об этом услышать. Ведь эти горькие воспоминания были похоронены так давно и в таком абсолютном молчании, что я могла бы всю жизнь прожить, ничего об этом не зная. Но когда я вспоминала о том, что им довелось пережить, меня всегда невероятно удивляло, как же они все-таки справились с бедой, пряча ее ото всех и словно отгородившись ею от всего света. Несмотря на такое двойное горе, дед и бабушка оказались способны стать еще ближе друг другу, родить и вырастить мою мать, путешествовать по свету, смеяться, а потом еще и меня вырастить и воспитать.

Я стала готовиться к проведению прививок, и Зора через некоторое время, когда ее энтузиазм несколько угас, ко мне присоединилась. Поскольку дисциплина привычных утренних занятий оказалась нарушена, дети сгрудились в дверях и с любопытством следили за нашими приготовлениями. В дальний конец опустевшей комнаты фра Антун и другие монахи притащили из чулана несколько складных пластмассовых столиков и поставили там. Мы застелили их простыней, вытащили свои коробки со шприцами, стерильные стекла, трубочки, колбочки для анализов крови и постарались пристроить все так, чтобы уберечь от солнечных лучей. Затем мы достали весы, бумажные полотенца, всевозможные мензурки, упаковки геля от вшей и тому подобное. Зоре пришлось выдержать короткое сражение с фра Парсо относительно противозачаточных таблеток, которые мы тоже прихватили с собой, намереваясь раздать их старшим девочкам. Наконец с приготовлениями было покончено. Мы передали монахам небольшой запас средств скорой помощи, которые прихватили с собой на всякий случай: термометры, грелки, антибиотики, йод, сироп от кашля, аспирин. Дети, разумеется, ждали новой порции сластей, и Зора все сильней волновалась на этот счет, считая, что мы плохо подготовились к выполнению порученной задачи. Кроме того, она обнаружила, что у монахов нет никаких документов на детей, даже медицинских карт, и нам, ясное дело, придется по ходу работы самим все записывать от руки.

Маленький мальчик, который нарисовал собаку с зеленым выменем — его, кстати, звали Иво, — без единого слова встал на весы, послушно открыл рот и охотно показал горло, стоило нажать ему на язык ложечкой. Он сам наклонил голову, когда ему в ушко сунули термометр, очень хорошо дышал или, наоборот, не дышал, когда его об этом просили. Мальчишку, как ни странно, совершенно не интересовало, как действует стетоскоп. Зора всегда прекрасно умела ладить с малышней, хотя вечно всех уверяла, что никаких детей заводить вообще не собирается, но так и не сумела произвести на Иво ни малейшего впечатления забавной историей, в которой сравнивала вшей с завоевателями, окопавшимися в крепости и приготовившимися к осаде. Натянув на руки перчатки, она довольно долго рылась у мальчика в волосах, но так ничего и не нашла. Слабый интерес появился в глазах у Иво лишь в тот момент, когда я подпилила верхушку ампулы, наполнила шприц жидкостью и протерла ему руку спиртом. Я ввела иглу, а он спокойно, даже не поморщившись, стал смотреть, как жидкость из шприца уходит в маленькую дырочку, проколотую в его коже. Когда я стала подготавливать к инъекции его вторую руку, он на шприц и вовсе внимания не обращал, с равнодушным видом сидел себе на зеленом пластиковом стуле и поглядывал на меня. Специально для детей мы взяли с собой пластырь в пакетиках с изображением веселых дельфинов и Спайдермена, не очень похожего на настоящего, но в таком же желтом костюме. Я спрос ила у Иво, пластырь с какой картинкой он хочет. Мальчик только плечами пожал, и я дала ему два разных для каждой руки и готова была дать больше. Мне вдруг стало страшно. Я подумала, что все эти дети могут оказаться такими же, как он, безразличными и к боли, и вообще к таким вещам, которые у обычного ребенка всегда вызывают протест, хотя бы из принципа. Когда следующий малыш во время прививки больно ударил меня ногой по лодыжке, я испытала настоящее облегчение.

Детский рев чудовищно заразителен. Стоило завопить одному ребенку, и ему тут же стали вторить еще шестеро. Акустика в монастырских помещениях была такова, что вскоре вся обитель звенела от плача перепуганных и возмущенных детей. Мы, конечно, знали, как громко малыши умеют кричать и плакать. Они способны сражаться не на жизнь, а на смерть и могут даже укусить доктора, если будут очень уж сильно бояться уколов. Монахи, первые полчаса в ужасе стоявшие вокруг, вскоре опомнились и пришли нам на помощь. Они крепко держали ревущих детей за руки и за ноги, одним угрожали наказанием, другим обещали поощрение в виде сластей. Последний посул многим показался столь соблазнительным, что малыши сами стали подходить к нам и не оказывали особого сопротивления, получая свою порцию вакцины. Все же мы совершили серьезную тактическую ошибку, преждевременно раздав большую часть конфет и вафель. Именно сласти оказались нашим единственным действенным рычагом в данной ситуации, теперь мы с отчаянием смотрели, как тают их запасы, и понимали, что в любую минуту можем оказаться совершенно безоружными.

В два часа дня я заметила в дверях ту молодую женщину, что жила в нашем доме. Сгорбившись, прикрыв голову и плечи шалью, она стояла там, видимо, уже довольно давно. Больная девочка сидела у нее на бедре, как обезьянка, и спала, положив голову ей на плечо. Но когда я поманила женщину к себе, она вдруг развернулась и пошла обратно во двор. Покончив с обследованием очередного ребенка, я пошла за нею и увидела, что фра Антун сумел остановить ее у самых ворот, отрезав ей путь к окончательному отступлению. Женщина стояла ко мне спиной, я не видела ее лица, зато расслышала, что она говорит фра Антуну. Оказывается, они все-таки нашли своего покойника.

Женщина все совала фра Антуну какой-то желтоватый конверт, а он поднимал руки, не желал его брать и говорил:

— Потом, потом…

Я еще немного постояла в дверях, надеясь, что он меня увидит, а когда он все-таки меня заметил, указала ему на девочку. Фра Антун улыбнулся, взял женщину за плечи, повернул лицом ко мне и жестом велел ей следовать за мною. Но она затрясла головой, попятилась от него, вырвала руку и пошла прочь, а мы стояли и смотрели, как она идет к выходу на улицу по полосатому от теней зеленому коридору из виноградных лоз, расползшихся по решетке.

Вдруг рядом со мной возникла Зора с пустой коробкой в руках и заявила:

— Все, работу продолжать невозможно! У нас сласти закончились.

Весьма кстати наступил обеденный перерыв, и мы воспользовались этой возможностью для перегруппировки сил и выработки новой стратегии борьбы. Зора включила пейджер, и оказалось, что с утра помощник прокурора уже успел прислать шесть сообщений, так что ей пришлось пойти в монастырский офис и позвонить ему. Я осталась разбираться с бумагами. Дети, сонные, облепленные пластырями, сгрудились во дворе под жарким полуденным солнцем, и я, разумеется, попыталась загнать их под крышу или хотя бы в тень. К тому времени как я снова вернулась в нашу импровизированную смотровую, фра Антун был уже там и раскладывал документы в алфавитном порядке.

Он с интересом посмотрел на тонометр, торчавший у меня из кармашка, и я сказала, что у него-то давление наверняка очень высокое, все-таки шестьдесят детей — это не шутка. Он тут же закатал рукав рясы и похлопал по обнажившейся коже. Я пожала плечами, велела монаху сесть и надела ему на руку манжету. У него было тонкое моложавое лицо. Позже я узнала от Нады, что он в детстве ловил майских жуков, сажал в банку, а потом надевал на них поводок из магнитофонной ленты. Довольно часто можно было видеть, как он идет по главной дороге, а вокруг него вьется на привязи дюжина обезумевших жуков, похожих на крошечные воздушные шарики, и лента ослепительно посверкивает в лучах солнца.

— Я слышал, вы сегодня утром устроили на виноградниках настоящий переполох, — сказал он.

Я уже хотела признать, что проявила в разговоре с Даре излишнюю непримиримость, а в свою защиту сказать, что мне всю ночь не давал спать жуткий кашель той маленькой девочки, но вдруг поняла, что фра Антун имеет в виду совсем не это, а неожиданность моего там появления.

— Вы их до чертиков перепугали, — сказал он, и я, подкачивая воздух в манжету, так и застыла, не зная, как мне реагировать на то, что монах помянул черта. Фра Антун улыбнулся и продолжил: — Вы только представьте себе!.. Люди сосредоточенно копаются в земле, ищут заветные останки, страшно устали, копали весь предыдущий день и всю ночь, и тут в предрассветный час, когда им кажется, что они вот-вот найдут то, что ищут, из кустов внезапно появляется женщина, одетая в нечто белое, весьма напоминающее саван.

— Я просто упала, провалилась в какую-то дыру, — заявила я, вставляя в уши наушники и прикладывая стетоскоп к локтевому сгибу его руки.

— Да, так и в деревне говорят, — сказал он. — А что подумали бы вы на их месте?

— Я бы поразмыслила, зачем заставляю своих детей искать в земле чье-то тело, которое сама же туда и закопала.

Монах посмотрел на меня так, словно не мог решить, можно ли мне доверить то важное, что он собирался сказать. Я снова подкачала манжету, и фра Антун покорно ждал, сунув подол долгополой рясы между коленями.

Я смотрела на циферблат, слушала глухие удары его крови, и он вдруг сказал:

— Вы, наверное, знаете, что тут водится одна тварь… — Поскольку я ни о чем подобном не знала, францисканец пояснил: — Призрак или дух. В общем, мора.[2]

— Придется перемерить, — сказала я, поскольку он меня сбил, и принялась опять подкачивать воздух в манжету.

— Всех так поразили поиски этими землекопами похороненных здесь останков, что люди как-то позабыли, что и у нас самих когда-то была мора. Мы ведь до сих пор кладем монеты и подарки на могилы наших мертвых, зная, что она их заберет. В деревне говорят, что та старуха, которая этих землекопов сюда и направила, все насчет нашей моры знает, потому и заставляет их искать тело, чтобы здесь же его и освятить.

— Откуда ей все это известно?

— Так люди говорят, — сказал фра Антун. — Я же не утверждаю, что и для меня это имеет какое-то значение.

Для меня это тоже никакого значения не имело. Даре со своим семейством явился сюда откуда-то из окрестностей нашей столицы. Наверное, и у нас там хватало всяких мор и прочих сверхъестественных существ, которых невозможно просто так увидеть. Они слоняются возле могил, требуют приношений, и это неизменно кончается тем, что все добро попадает в руки кладбищенских сторожей или цыган.

— Что же там сегодня такое готовится? — спросила я.

— Я и сам не совсем понимаю, — ответил фра Антун. — По словам Даре, та старуха велела ему обмыть и унести с собой прах покойного, оставив лишь его сердце. Во всяком случае, так Даре в доверительной беседе рассказывал Барбе Ивану, а потом слух об этом распространился по всей деревне и через неделю превратился в злобную дразнилку, которую распевали, повиснув на воротах, мальчишки и шепотом повторяли женщины в лавке у бакалейщика, а пьяные и вовсе громко выкрикивали, направляясь домой мимо нашего виноградника.

— Даже ваш попугай эти слова выучил, — сказала я. — Но вы-то, конечно, понимаете, что ни в одном теле, похороненном двенадцать лет назад, никак не могло сохраниться сердце?

— Во что они там верят, меня не касается. — Фра Антун сокрушенно усмехнулся. — Эти люди попросили меня присмотреть за совершением обряда, и я им это обещал. Если только сегодня ночью из виноградника не выпрыгнет сам дьявол, мне будет совершенно безразлично, что они сделают с этим телом.

— Просто удивительно, как это вы готовы простить им такой грех, — сказала я. — По-моему, это ничуть не похоже на католические обряды.

— Не похоже. Да и с православной церковью этот ритуал также не связан. Впрочем, не сомневаюсь, вы и сама знаете. — Он снова улыбнулся. — Но они все же хотели договориться со мной на тот случай, если что-нибудь пойдет не так. Ведь другие монахи ни о чем таком и слушать бы не стали.

— А ваша мать? Она знает, в каком обряде вы собираетесь участвовать?

— Знает. — Его улыбка стала чуть виноватой. — Понимаете, одно из преимуществ монашества заключается в том, что нет необходимости спрашивать у матери разрешение, если тебе нужно исполнить свой святой долг.

— Мне показалось, что она отнюдь не в восторге от этих раскопок на винограднике.

— Не в восторге. Ей это трудно понять. Да и неприятно, когда в твоем винограднике кто-то зарыл мертвое тело. Кроме того, эти люди, прибывшие с вашей стороны, — простите меня, доктор, но они действительно оттуда, — все там перекопали, может, что и повредили. — Фра Антун поправил очки, сползшие на нос, и посмотрел на меня. — Разумеется, моя мать предпочла бы, чтобы я даже не появлялся поблизости от виноградника, когда эти люди там копают. Дело тут не только в зарытом покойнике или в том, что они могут повредить лозы… Здесь в полях всякое случается. — Я оставила надежду измерить ему давление и внимательно его слушала. — Главное, мины. В земле их полно. Они тут на каждом шагу попадаются, даже совсем рядом, на склоне горы, где когда-то была старая деревня. Большую часть, конечно, обезвредили, но некоторые так до сих пор и таятся в земле, только и ждут, чтобы кто-нибудь на них наступил. Пастух, фермер, ребенок — если вздумают пойти напрямки, а не по проверенной тропе. Жахнет такая мина, а все вокруг стараются сделать вид, будто все шито-крыто… — Он смотрел, как я убираю тонометр. — Вот и на прошлой неделе два мальчика в Здревкове на мине подорвались.

Сперва я не поняла, или же это название никак не отозвалось в моей памяти, потому что фра Антун произносил его несколько иначе, чем моя бабушка. Возможно, я не сразу связала название городка со смертью моего деда, потому что менее всего ожидала, что его произнесет именно этот священник. Обстоятельства смерти деда и фра Антун, сидящий в тихой церкви и освещенный яркими лучами солнца, которые пробивались сквозь ветви апельсинового дерева, росшего под окном, настолько не сочетались друг с другом, что я далеко не сразу уловила главный смысл происходящего.

Фра Антун все еще рассказывал о минах, заложенных чуть выше старой деревни, и о той, что не взорвалась на огороде его соседа, когда я наконец собралась с мыслями и спросила:

— Где это?

— Да на соседнем дворе, — сказал он, показывая в окно.

— Нет… Где то место? Вы еще сказали, что там два мальчика подорвались.

— Так в Здревкове. — Фра Антун снял очки и протер стекла полой рясы. — Это еще более тихая заводь, чем наша Галина. Зато там больница есть. — Без очков он выглядел беззащитным и растерянно моргал. — В этом Здревкове уже несколько лет все подобные случаи стараются замалчивать, но тут стало известно, что на прошлой неделе поздним вечером двое подростков возвращались домой из Райковача и эта проклятая мина взорвалась, когда они были уже у себя на огороде, может, мимо грядки с салатом шли. — Фра Антун, видимо, принял мое молчание за удивление, страх или неуверенность в том, можно ли мне спросить, что сталось с этими мальчиками. — Двенадцать лет прошло с той войны, и мина все это время лежала у них на огороде! — Он встал, отряхнул подол рясы и сказал: — Вот почему здесь даже в земле копаться отнюдь не безопасно.

— Далеко отсюда это селение? — спросила я.

— Здревков? Это на полуострове. Примерно час езды на машине.

Я сказала Зоре, что постараюсь раздобыть еще сластей, и она мне поверила, как и моему обещанию вернуться через час. Сперва подруга, правда, хотела поехать со мной, но я убедила ее, что это произведет нехорошее впечатление. Люди могут подумать, что докторши попросту сбежали, если мы обе вдруг уедем. В общем, я настояла на своем и уехала одна, заверив ее, что так будет быстрее. Я сделала вид, что не слышу, когда она спросила, зачем мне машина и почему я не хочу просто прогуляться до ближайшего магазина.

К северу от Брежевины покрытие на дороге оказалось вполне хорошим, твердым и без особых трещин, потому что ползучему кустарнику пока не удалось добраться до этой дороги. Вокруг вздымались белые известняковые утесы, поросшие колючим терном. Над морем висела темная грозовая туча, как бы приглаженная ветром, и казалось, что ее серое брюхо почти касается морской глади, освещенной солнцем и похожей на сверкающую наковальню. Я миновала деревушки Колац и Клог, где обращенные к морю склоны холмов были буквально утыканы новыми отелями с розовыми стенами и белыми колоннами. Окна в номерах были широко распахнуты, на балконах сушилось белье. Затем стали появляться знаки, указывавшие, что вскоре поворот на полуостров — сперва до него было двадцать километров, потом семь. Наконец я увидела сам полуостров, перерезавший залив, как нос корабля, проплывающего между берегом материка и внешними островами с отвесными утесами, будто вылизанными волнами и поросшими густым сосновым лесом. Фра Антун предупредил меня, что путь до Здревкова займет не более часа, но я все же не ожидала, что полуостров окажется так близко.

Похоже, мой дед и впрямь отправился сюда, чтобы встретиться со мной, просто мы с ним разминулись. Пока мы с Зорой, пересекая границы, торчали на пропускных пунктах и подвергались бесконечным проверкам, в том числе и в представительствах Объединенных клиник, дед приехал на побережье прямиком, на автобусе, но где-то в районе Здревкова застрял, чувствуя себя не в силах продолжать путь. Может, он просто услышал о беде, приключившейся с теми двумя мальчиками, и решил помочь.

Все это время реальный факт его смерти был как бы отделен от меня расстоянием до этого неведомого Здревкова и моим нежеланием или неспособностью осознать этот факт. Я просто не позволяла себе думать о той больнице, где он умер, или о том человеке, который мог забрать себе его вещи. Но теперь все это подступало ко мне со всех сторон.

Последние шесть километров до Здревкова оказались ровным счетом ничем не примечательными. Грунтовая дорога, лишенная каких бы то ни было указателей, все время забирала влево, извиваясь среди редких деревьев, потом пошла круто вверх, через кипарисовую рощу, которая внезапно расступилась, и я выехала на крутой склон, резко обрывавшийся прямо в лагуну. Здесь, где полуостров переходил в материк, вода была так просвечена солнцем, что казалась зеленой, как бутылочное стекло. Кондиционер у меня в машине совсем выдохся, а от бесконечного мелькания полос яркого света, пробивавшегося между деревьями, стала кружиться голова. Миновав этот холм, я вынырнула из леса и поехала вниз по узкой пологой дорожке, со всех сторон окруженной заброшенными миндальными садами, куда уже успели пробраться кусты лантаны. Вдали виднелись холмы и пригорки, покрытые полосами света и тени, а прямо перед собой я увидела плоские крыши селения.

Даже на таком расстоянии мне сразу стало ясно, почему о Здревкове почти ничего не известно. Это был типичный бидонвиль. Хижины, сделанные из фанеры и листового железа, вытянулись вдоль его единственной улицы. Некоторые домишки были и вовсе без окон, иные держались только за счет временных кирпичных печек. Жалкая домашняя утварь выползала из дверей на пожелтевшую траву: железные кровати, матрасы в отвратительных пятнах, ржавая ванна, торговый автомат, валявшийся на боку. На улице остался без присмотра прилавок с фруктами и целой пирамидой дынь. Наконец, миновав несколько домов, я обнаружила местного жителя. Это был мужчина средних лет, который мирно дремал в качалке возле своего крытого жестью домика, задрав ноги на стопку аккуратно сложенных кирпичей. Подъехав ближе, я поняла, что правой ноги у него нет, а вместо нее — лиловатая блестящая культя, завершавшаяся чуть пониже колена.

Больница стояла на самой окраине селения, и найти ее оказалось легко — это было единственное двухэтажное здание из серого кирпича в пределах видимости. Несколько лет назад это, по всей вероятности, была самая настоящая больница с чистыми стенами и вымощенным плиткой двором, где вдоль дорожек стояли гигантские вазы с цветами, ныне, естественно, пустые. Но за минувшие годы больница обветшала, по ее серым стенам пролегли широкие дорожки красно-коричневого цвета — от воды, стекавшей из ржавых, прохудившихся сточных желобов.

Место выглядело совершенно пустынным, занавески в больничных помещениях были задернуты. Я вылезла из машины и подошла к каменной лестнице, засыпанной слоем сухих листьев и окурков. Она вела на второй этаж, к двери, на которой краской был нарисован зеленый крест в квадратике и висела табличка «ВЕТЕРАНСКИЙ ЦЕНТР». Я постучала костяшками пальцев, потом кулаком. Никто мне не открыл, я приложила к двери ухо и не услышала внутри ни единого звука. Я даже за ручку подергала, но дверь явно была заперта. Я снова спустилась, по асфальтовой дорожке обошла вокруг дома, заглянула за угол и увидела, что окно, выходящее на долину, закрыто ставнями.

Противоположный тупиковый конец улицы завершался относительно ровным участком земли, заросшим бледной травой. На обоих концах этой лужайки возвышались футбольные ворота, хотя и без сетки. Детская горка и качели в виде автомобильных покрышек, подвешенных на ветке, были чуть в стороне, дальше простиралось бескрайнее пшеничное поле, над которым дрожало полуденное марево. Рядом с полем виднелось кладбище с белыми крестами, повернутыми в сторону моря. Ветер улегся, дорога была абсолютно пуста, да и в поселке, похоже, не осталось ни одной живой души, разве что пятнистая коза, привязанная к столбику ограды некоего строения, более всего похожего на большую металлическую коробку. Оно возвышалось как раз напротив больницы, и если верить вывеске «ПИВО», прикрепленной к бочке из-под масла, стоявшей под навесом, то это, по всей вероятности, был здешний бар.

Я пересекла улицу и заглянула внутрь. В баре имелась низенькая стойка и громадный музыкальный автомат, звук которого перекрывал даже вой и грохот желтого холодильника, выглядевшего так, словно его спасли из радиоактивного болота. Помещение освещалось только за счет открытой двери. Четверо мужчин сидели на высоких табуретах вокруг стойки — ее изображал перевернутый бочонок — и пили пиво. Этих четверых уже было достаточно, чтобы помещение казалось битком набитым народом. Один из них встал, когда я вошла. Это был высокий человек с жестким лицом землистого цвета и редеющими седыми волосами. Он не спросил, чем может помочь, и даже не пригласил меня присесть, но я не уходила, так что этот тип тоже не садился.

Наконец я поинтересовалась:

— Ваша больница закрыта?

Мой вопрос все-таки заставил хозяина бара обойти стойку и приблизиться ко мне. Вместо одной руки у него был протез, прикрепленный к локтю и болтавшийся на металлических суставах.

— Вы журналистка? — спросил он.

— Врач, — ответила я.

— Если вы сюда приехали по поводу тех ребят, так они мертвы.

— Мне очень жаль, — сказала я.

Бармен удивленно посмотрел на остальных и заявил:

— Да мне-то все равно. Дети вечно погибают, когда сюда свой нос сунут.

— Нет, я не теми мальчиками интересуюсь. — Я надеялась, что он еще что-нибудь скажет про больницу, но бармен молчал, и мне пришлось спросить: — А дежурный врач там есть?

Судя по всему, я сказала достаточно, чтобы он догадался: я нездешняя. Бармен подтвердил это, быстро глянув на своих приятелей. У одного из них, огромного роста мужчины с сильной проседью в густых волосах, один глаз был закрыт повязкой, а лицо изуродовано шрамами от ожогов. Двое других вроде бы были целыми, только у светловолосого мужчины один зрачок смотрел куда-то в сторону. Они так на меня уставились, что я подумала, успею ли в случае чего добежать до машины и смогу ли сразу сорваться с места, если кто-то из этих громил и впрямь решит, что уезжать отсюда мне необязательно.

— Да там никто уже два дня не появлялся, — сказал бармен и сунул здоровую руку в карман.

— Не может ли кто-нибудь впустить меня туда?

Бармен взял свою бутылку, залпом проглотил оставшееся там пиво, поставил ее на стойку и только после этого спросил:

— А вам туда зачем?

— Мне нужно поговорить с кем-нибудь из сотрудников этой больницы. — Музыкальный автомат временно притих, выбирая новый трек, но холодильник продолжал завывать с прежней яростью. — Я сюда из Брежевины приехала, — сказала я бармену и, желая представить себя в наиболее выигрышном свете, прибавила: — Из сиротского приюта.

Бармен молча вытащил из кармана телефон и набрал номер. Господи, значит, в этой глуши есть мобильная связь! У меня, к сожалению, мобильника с собой не было, только пейджер и всего две или три купюры здешней валюты. Я стояла рядом с ним и слушала, как он просит кому-то что-то передать и говорит: «К нам тут кое-кто по вашу душу приехал».

Потом бармен отключился и сказал мне:

— Они перезвонят. Присядьте пока.

Я взобралась на высокий табурет за таким же столиком из перевернутой бочки, но в противоположном конце бара и заказала колу, которая была, видимо, теплой и яростно зашипела, когда бармен откупорил бутылку. Я сразу же с ним расплатилась, а он, прихватив еще четыре бутылки пива, вернулся к прежней компании. Я пила колу, чувствуя себя нелепо в застегнутом на все пуговицы белом медицинском халате, и старалась скрыть свое нежелание касаться губами горлышка бутылки. О том телефонном звонке я старалась не думать — он вполне мог быть адресован какой-нибудь медсестре или няньке, а то и вообще никому. «К нам тут кое-кто по вашу душу приехал». Может, бармен просил подкрепления у своих сообщников? Ведь никто даже не знает, где я. Фра Антун показал мне это место на карте, но я же не сказала ему, что собираюсь туда поехать. Во всяком случае, он вряд ли мог такое предположить — посреди рабочего дня, когда я вроде бы должны была делать детям прививки…

— Вы что, с той стороны? — спросил тип, у которого на глазу была повязка.

— Я просто врач, — сказала я слишком поспешно и положила руки на колени.

— Я этого и не отрицаю, верно? Кем же еще вы можете быть?

— Заткнись, — сказал бармен.

— Но я же не утверждаю, что она не врач.

Мужчина с повязкой на глазу пожал плечами, оттолкнул свой табурет, встал, одной рукой одернул рубаху и подошел к музыкальному автомату. Его тяжелые шаги были отчетливо слышны в тишине. Он нажимал на кнопки, перелистывая альбомы с таким хрустом, что становилось ясно: с этой машиной что-то не в порядке.

— Вам нравится «Экстра века»? — спросил он, поворачиваясь ко мне. — Вы о ней слышали?

Здравый смысл велел ничего не говорить, но не могла же я притвориться, что не слышу его вопроса, тем более те трое у стойки явно навострили уши.

— Нет, не слышала, — сказала я.

Он, неловко переминаясь с ноги на ногу, откашлялся и снова спросил:

— А Боб Дилан вам нравится?

— Мне больше нравится Спрингстин, — сказала я, поражаясь собственному идиотизму.

Тип с повязкой еще понажимал на кнопки и сказал:

— Тут этого нет.

Автомат зашелестел, ожил, и послышалась одна из песен Дилана, но в таком убыстренном варианте, что я ее даже не сразу узнала. Мужчина с повязкой на глазу медленно отошел от автомата и остановился в центре бара, приплясывая в такт музыке. Когда он поворачивался ко мне спиной, я обратила внимание на то, что шрамы от ожогов обручами охватывают весь его череп, а за правым ухом у него образовалось нечто вроде голого блестящего гребешка. Бармен присел на табурет, уперся одной ногой в перекладину, а второй — в пол. Светловолосый парень улыбался.

Мужчина с повязкой на глазу в очередной раз неторопливо повернулся вокруг своей оси, остановился и протянул ко мне руки, явно приглашая на танец.

— Нет, спасибо, — сказала я и с улыбкой покачала головой, указывая на свою бутылочку с колой.

— Да пошли, доктор! — не унимался он.

Я отпила еще глоток и снова покачала головой.

— Пошли, пошли! — Он улыбкой и жестами стал убеждать меня встать и присоединиться к нему. — Что же вы заставляете меня танцевать в одиночку! — Мужчина хлопнул в ладоши и снова протянул ко мне руки, но я не пошевелилась. — Это же у меня по-настоящему, а не для понта. — Он указал на свою повязку, закрывавшую глаз, приподнял ее за уголок и снял.

Плоть под повязкой оказалась влажной от жары, морщинистой, бело-красной, особенно там, где на месте отсутствующего глаза были грубовато наложены швы.

— Сядь, идиот! — сердито сказал ему бармен.

— Я ей просто показал.

— Сядь! — Бармен встал, взял одноглазого за локоть и увел от меня.

— Я же только одно свое ранение ей показал.

— Я уверен, она видела и похуже, — сказал бармен и подтолкнул его к табурету у стойки, а мне принес еще одну колу.

Мой пейджер не был подключен к сервисному обслуживанию. Зора наверняка пытается со мной связаться и теперь ломает голову, желая понять, куда это я, черт побери, могла подеваться и почему до сих пор не вернулась с обещанными сластями. Я представляла себе тот монастырский коридор, детей, вновь собирающихся там после обеда в перепачканных супом рубашках, с сонными от сытости глазами, и Зору, оживленную, деятельную, но в уме уже составляющую перечень тех бранных слов, которые она потом, наедине, на меня обрушит. Я решила, что ничего страшного, скажу, будто попала в пробку на шоссе, произошло столкновение, заблудилась, магазин был закрыт и мне пришлось ждать, когда продавщица вернется после обеденного перерыва…

У бармена зазвонил телефон. Он поднес его к уху, назвал кого-то ангелом, потом махнул мне рукой и, когда я подошла, сунул телефон мне.

— Доктор будет только на следующей неделе, — услышала я голос какой-то молодой женщины. — У вас что-то срочное?

— Мне не нужен доктор, — сказала я и объяснила, что мне требуются записи о том пациенте, который умер несколько дней назад, а потом его тело отправили в столицу.

Четверо мужчин за стойкой совсем притихли.

— Да, был такой, — ровным тоном подтвердила моя собеседница, не прибавив ни слова из того, что, как мне кажется, просто должна была бы сказать.

Мол, мой дед был очень приятным человеком и ей жаль, что он умер.

— Я приехала, чтобы забрать его одежду и личное имущество.

— Это все обычно отсылают вместе с телом, — равнодушно сообщила она.

— Но мы ничего не получили, — возразила я.

Где-то за спиной медсестры слышался отдаленный гул голосов, играла музыка, стучали шары кегельбана. Судя по голосу, у нее был насморк, и каждые несколько секунд она, ничуть не смущаясь, шмыгала носом прямо в трубку. Я подумала, что эта девушка, видимо, чувствует себя как дома, сидя в баре вроде того, где сейчас находилась я сама.

— Но я понятия об этом не имею, — сказала она. — У меня в тот день и дежурства-то не было. Работала Дежана, так что вам, наверное, лучше с ней поговорить.

Мне было слышно, как она щелкает зажигалкой, закуривает и затягивается. Видимо, у нее пересохло во рту, она что-то глотнула, потом прибавила:

— Вот только Дежана сейчас в Турции.

— В Турции?

— Да, у нее отпуск.

Тут я солгала:

— Нашей семье нужны его вещи для похорон.

— Но я до воскресенья туда не приеду!

— Похороны в субботу. Я прямо из столицы сюда на машине добралась.

Мои слова, похоже, не произвели на нее ни малейшего впечатления.

— Тут даже и нет никого, кто мог бы меня туда подвезти до воскресенья. Да и не могу я вам показать записи коронера без разрешения доктора.

Я сказала ей, что записи коронера мне не нужны. Я и так знаю, что там может быть написано, хочу получить его часы и обручальное кольцо, а также очки, которые всегда были на нем с тех пор, как я появилась на свет. Четверо мужчин за стойкой теперь неотрывно смотрели на меня, но мне было все равно.

— Не знаю, знакомы ли вы с обстоятельствами его смерти, но он очень давно знал, что умирает, а потом взял и уехал из дома, оставив свою семью в неведении, — сказала я. — Его родные в отчаянии. Они очень хотят получить назад хотя бы вещи.

— Приближение смерти порой заставляет людей совершать весьма странные поступки, — уверенно, назидательным тоном сказала медсестра. — Не сомневаюсь, вы говорили об этом членам его семьи. Вы же знаете, как умирающие порой ведут себя: уходят подальше, забираются в какую-нибудь нору, точно звери…

— Мне нужны его вещи, — прервала я медсестру.

Она что-то пила. Я слышала, как лед в стакане позванивает о ее зубы.

— Дайте мне Бояна, — сказала девица.

Я передала трубку бармену. Он снова назвал эту особу ангелом, продолжая разговаривать с нею, подошел к холодильнику, открыл его и стал в нем рыться, все еще что-то ей говоря, а потом вышел из бара. Я, застыв в дверях, смотрела, как этот Боян переходит через улицу и поднимается по лестнице к входу в больницу.

— Ну? — крикнул он мне с верхней ступеньки, по-прежнему прижимая к уху телефон, и я ринулась туда.

К тому времени, как я пересекла улицу, дверь оказалась распахнутой настежь, но свет внутри по-прежнему не горел, а воздух был затхлый, почти лишенный кислорода. На полу толстым слоем лежала пыль, она же покрывала стулья в приемной и стойку регистратора. На ней отчетливо виднелись следы того человека, который там только что прошел. Следы исчезали под зеленым занавесом, натянутым поперек комнаты.

— Вам туда, — сказал мне бармен и отодвинул занавес в сторону, для чего медленно прошел из одного конца помещения в другой, таща его за собой.

За занавесом обнаружилась больничная палата с оштукатуренными белыми стенами и железными кроватями с облупившейся краской. Они выстроились вдоль стен и были застелены чистыми гладкими простынями, туго натянутыми и аккуратно подоткнутыми под матрасы. Комната казалась какой-то незаконченной, и я не сразу поняла почему. В ней не было задней стены. Вместо нее с потолка до пола висело огромное полупрозрачное полотнище, сквозь которое тускло-желтым пятном просвечивало полуденное солнце. Ветерок, дувший снаружи, чуть приподнимал край этого полотнища, оно шевелилось, шуршало и потрескивало.

— Подождите здесь, — сказал бармен и отпер еще одну дверь в противоположном конце комнаты.

Мне было слышно, как он куда-то спускается по лестнице, потом все стихло.

Вентилятор у меня над головой не работал. С одной его лопасти свисала паутина с дохлой мухой. Я подошла к полотнищу, заменявшему стену, и приподняла его край. Мне казалось, что мои шаги гулко разносятся по всему дому, хотя я очень старалась ступать тихо и даже слегка приволакивала ноги. Мне казалось, что бармен ушел бог знает как давно. Чтобы отвлечься от этой мысли, я попыталась вспомнить, что делала в тот день, когда умер мой дед, и как вообще сумела попасть в эту комнату, где все и произошло. Она выглядела совершенно не так, как я себе представляла, и нисколько не походила на палаты онкологического отделения у нас в столице, выкрашенные веселой желтой краской. Я пыталась вспомнить, как звучал голос деда, когда я в последний раз с ним разговаривала, как выглядела его рука, протягивавшая мне мой чемодан. Все это, возможно, вовсе и не было нашим с ним прощанием, просто моя память заместила этими воспоминаниями то, как мы с ним расстались на самом деле.

Что-то знакомое было для меня и в этой больнице, и в деревне. Некое всепоглощающее чувство печали заползало в мою душу. Я уже не впервые узнавала эту печаль, похожую на некую музыкальную фразу, но не в силах была дать ей название. Не знаю, долго ли я простояла там, прежде чем вспомнила о том бессмертном человеке. А когда все-таки вспомнила, то сразу поняла: именно его, а вовсе не меня мой дед поехал сюда искать. Еще я подумала: неужели все наши старательные усилия скрыть его болезнь от бабушки и мамы были посвящены той тайной цели? Тому, чтобы дед мог перед смертью спокойно отправиться на поиски этого бессмертного человека? Жара вдруг показалась мне совершенно невыносимой, ноги стали ватными, и я осторожно присела на краешек кровати.

Вскоре вновь появился бармен, неся под мышкой бледно-голубой пластиковый пакет. Я тупо смотрела, как он запирает вход на лестницу. Когда он подошел ко мне, стало видно, что вся его здоровая рука от холода покрылась пупырышками.

— Вот этот? — спросил Боян, показывая пакет, скрепленный степлером.

— Не знаю.

Я встала, а он перевернул пакет и прочитал имя, написанное на наклейке:

— Стефанович?

— Да.

Я взяла у него пакет, но он оказался таким холодным, что я невольно его выронила. Да и ручка на нем оказалась порванной. Бармен нагнулся, поднял пакет и снова протянул мне. Я его не взяла, просто открыла свой рюкзак, а он свернул пакет пополам и сунул его внутрь.

Боян молча смотрел, как я застегиваю молнию на рюкзаке, потом вдруг сказал:

— Я знаю только, что он потерял сознание прямо на улице.

— Где это случилось?

— Рядом с моим баром. Дня через два после того, как в больницу тех мальчишек доставили. Но еще до их смерти.

— Разве в больнице никого не было? Хотя бы медсестер? Неужели они не могли ему помочь?

Бармен покачал головой.

— Нет, прибежали-то они быстро, но сперва решили, что он пьяный. А я сказал им, что нет, не пьяный, одну только воду заказал.

— Воду? Он был один?

Боян вытер со лба крупные капли пота.

— Не помню, пожалуй, один.

— Он ведь был очень высокий, в очках, в шляпе и пальто. Неужели вы совсем не помните, сидел ли с ним за столиком еще кто-то?

— Нет, не помню.

— Может, вы его просто не заметили? Такой молодой мужчина?

Он покачал головой, а я продолжала настаивать:

— Они еще могли о чем-то спорить, не помните?

— Да какой молодой мужчина! В наших трущобах одни ветераны живут. Как вы думаете, чем они целый день занимаются?

Внизу, в морозильной камере морга, что-то сдвинулось и упало с глухим стуком.

— Послушайте, здесь тогда было полно людей, которых я совершенно не знаю: медсестры, два врача, те люди, что раненых мальчишек в поле нашли и сюда принесли, — сказал бармен. — Да я с конца войны не видел тут столько людей сразу. В баре у меня в тот день чуть ли не вся деревня собралась. Так что я помню только, как этот старик прямо на улице потерял сознание. Его самого я почти не представляю и уж точно не знаю, с кем он разговаривал. Но на вашем месте, доктор, я бы не стал ходить тут по домам да расспрашивать, не видел ли его кто, — прибавил он осторожно. — Говор-то у вас не здешний.

Я кивнула и вскинула рюкзак на плечо.

— Вы хотя бы расписку какую-нибудь оставили, — сказал Боян, озираясь в поисках листка бумаги.

Никаких официальных формуляров тут не имелось, он просто перевернул обратной стороной рецепт на физиологический раствор и сунул мне ручку. Он внимательно смотрел, как я расписываюсь: «Наталия Стефанович». Я делала это нарочито медленно, надеясь, что бармен как-то свяжет две фамилии: мою и покойного. По его глазам я поняла, что он давно уже сделал соответствующие выводы.

Каждый воскресный полдень, даже когда война была в самом разгаре, старые, лучшие врачи столицы собирались во внутреннем дворике ресторана Баневича, что в Старом городе, — покурить, немного выпить, поделиться воспоминаниями. Они рассказывали друг другу о наиболее интересных и удивительных случаях из своей практики и не упускали возможности похвалить коллегу за точно поставленный диагноз и находчивость. Традиция этих обедов и долгих застольных бесед оставалась неизменной почти шестьдесят лет.

В основном эти врачи были профессорами университета и деканами факультетов — нефрологи и кардиологи, онкологи и хирурги-ортопеды. Некий вечно сменяющийся парад пенсионеров, личные достижения которых в области медицины, даже весьма давние, по-прежнему высоко котировались и находили постоянное применение. Они, разумеется, уже наизусть знали те истории, которые могут рассказать их старинные коллеги и друзья, но за ореховой ракией и жаренным на решетке мясом с теплым хлебом, красным перцем и чесноком вновь и вновь с удовольствием вспоминали об особо сложных случаях и о пациентах, которых им удалось спасти. Эти их успехи давно уже прошли проверку временем, но, к сожалению, остались в прошлом, так что теперь воспринимались как нечто удивительное лишь благодаря тому, что о них говорили вслух.

Мой дед всегда посещал эти собрания единомышленников. Вместе с ними он в юности, после окончания медицинской школы, мучительно преодолевал ступени восхождения на профессиональный олимп. Дед всегда очень скромно отзывался о собственных успехах, но, по-моему, тоже нуждался в том, чтобы кто-то напомнил всем окружающим и ему самому, какой он замечательный врач и каковы были его достижения в прошлом. Нет, он не основал онкологической клиники, не завоевал национальной премии в области научных исследований. Дед был просто настоящим доктором, по-своему даже великим, и всегда славился тем, что, работая в университете, не боялся опровергать диагнозы самых знаменитых терапевтов и хирургов и защищал право на медицинское обслуживание даже самых беднейших из крестьян. Но более всего он был известен тем, что именно ему небеса даровали привилегию спасти жизнь нашему маршалу. Эту великую честь он, на беду или на счастье, делил лишь с некоторыми хирургами из Цюриха.

Поскольку дед всегда с куда большим удовольствием превозносил мои достижения, а не свои собственные, я об этом инциденте слышала весьма мало, пока не поступила в медицинский институт. Я знала, конечно, о благодарственном письме маршала, которое тот написал собственноручно и которое лежало у деда в верхнем ящике письменного стола, как и о бутылке наилучшей айвовой ракии, присланной великой личностью в подарок врачу. Это была айва из собственного маршальского сада, однако та бутылка так и простояла в заднем ряду дедовского бара, и за всю мою жизнь он так ее и не откупорил.

Человек, который посвятил меня в детали этого важного события, был ассистентом на кафедре патологии и учился на первом курсе аспирантуры. Он и сам слышал об исцелении маршала из каких-то шестых или восьмых уст, но совершенно точно знал, что лет тридцать назад в летнюю пору мои дед с бабкой принимали у себя большую компанию свадебных гостей по случаю вступления в законный брак главы онкологического отделения Военной медицинской академии. Празднество якобы состоялось в фамильном доме моего деда, в Борово, на берегу озера.

— Это место называется Веримово, — поправила я рассказчика.

— Да, верно, — согласился он.

Свадьбу действительно праздновали там. К вечеру веселье было в самом разгаре, и тут вдруг к деду прибежал хозяин гостиницы из соседней деревни и в полном отчаянии стал просить помочь ему. Его глазам, должно быть, предстала довольно странная картина. Врачи и их жены танцуют под несколько замедленную, что явно связано с воздействием алкоголя, мелодию в исполнении деревенского духового оркестра. Интерны и лаборанты, вконец упившись, притихли где-то в леске за домом. Совершенно пьяные дерматологи буквально повисли на перилах крыльца, а мой дед, хмурый часовой, вынужденный оставаться на посту, извлекает из зарослей роз упавшего туда декана кафедры ревматологии. В общем, в нашем старом доме на берегу озера собрались в тот день чуть ли не все преподаватели медицинского факультета, когда туда влетел хозяин гостиницы и, размахивая руками, заверещал, мол, срочно нужен врач. Где врач? Ради бога, покажите мне врача, там человек умирает! Мой дед, каким-то чудом оставшийся относительно трезвым, пожал плечами, надел белый халат и двинул в деревню. Там он моментально наложил полный запрет на действия изумленного местного травника, который, считая себя единственным в селении квалифицированным лекарем, уже успел поставить неверный диагноз: сказал, что это обычное пищевое отравление, и велел поить больного отваром мяты.

Заболевший человек как раз и оказался самим маршалом. Ему стало плохо, когда он ехал на совещание во Врговац. Накануне он явно злоупотребил мидиями с чесночным соусом, а поскольку личного врача при нем не было, он кинулся в ближайшее медицинское учреждение — домишко в две каморки — в сопровождении тридцати человек, вооруженных до зубов. Хозяин гостиницы пребывал в полном ужасе: ведь мидии были приготовлены в его ресторане. К тому времени, как мой дед добрался до медпункта, пациент уже больше напоминал покойника, так что вряд ли простое пищевое отравление могло иметь подобные последствия.

Дед едва взглянул на пациента, позеленевшее лицо которого стало уже совершенно неузнаваемым, и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь, хотя все присутствующие, как рассказывают, тут же описались со страху: «Ах ты, дубина стоеросовая! Лучше бы ты просто выстрелил ему в голову — еще быстрее койку в своей вонючей лечебнице освободил бы». В общем, через пятнадцать минут пациент в полубессознательном состоянии уже лежал на операционном столе со вскрытой подвздошной областью, а мой дед вытаскивал фут за футом его воспаленные кишки и большими красными петлями навешивал их себе на плечо, а также на плечи тех, кто стоял рядом, — хозяина гостиницы, особо приближенных людей из охраны и, возможно, одной или двух медсестер, которые от страха перед моим разгневанным дедом даже вспомнили кое-какие профессиональные навыки. Все эти люди стояли, торжественно выстроившись в ряд в перепачканных кровью халатах и мундирах, в забрызганных темных очках, и старались осторожно отпихнуть от своей физиономии внутренности маршала, которые дед пытался очистить от гноя, хлынувшего из лопнувшего аппендикса.

Я помню, с каким жгучим любопытством и ожиданием тот аспирант смотрел на меня, когда закончил свой рассказ. Он, видимо, рассчитывал, что я незамедлительно отплачу ему за доставленное удовольствие и расскажу о своем дедушке нечто такое, что способно превзойти даже столь замечательную историю о маршале.

Лука, как и почти все жители деревни Галина, появился на свет в родном селении, в фамильном доме, где и проживал потом до самой своей смерти. Всю свою жизнь с раннего детства он только и знал, что острые мясницкие топоры и ножи, залитые кровью столы и влажный запах осеннего забоя скота. Даже в те десять лет, исполненных совсем иных надежд, что он провел вдали от родных мест, звук овечьих колокольчиков на рыночной площади вызывал в душе Луки целую бурю чувств, одновременно как бы парализуя его. Эти чувства имели столь много сложных оттенков, что их невозможно было бы назвать просто ностальгией.

Лука оказался шестым сыном у своего отца, а тот и сам был седьмым. Можно сказать, что удача всю жизнь сидела у Луки на плече, но в руки не давалась. Его отец Корчул, бородач огромного роста, с крупным ртом и здоровенными зубами, был, пожалуй, единственным человеком в доме, который хоть иногда смеялся. Вот только веселье у него вызывали всегда такие вещи, над которыми люди обычно не потешаются. В юности Корчул лет пятнадцать служил в армии. Когда его об этом спрашивали, он всегда так и говорил: «Служил в армии», не желая признаваться, что на самом деле, став вместе с несколькими своими приятелями наемником, не особенно выбирал, кому служить, с какой целью и на чьей стороне идти воевать. Ему достаточно было увидеть по ту сторону линии фронта турецкие знамена, развевавшиеся над войском, идущим в атаку. За годы службы в армии Корчулу удалось собрать весьма впечатляющую коллекцию турецкого оружия и военных доспехов, а воскресным утром его всегда можно было застать на верхнем конце деревни, в таверне, с кружкой кофе и стопкой ракии. Там он и другие ветераны рассказывали друг другу истории о своих военных подвигах и всегда были готовы продемонстрировать шрамы от пули, копья или кинжала, а заодно и рассказать, в каком бою то или иное ранение было получено. Задолго до того, как Лука появился на свет, по деревне поползли слухи, что в «пещере сокровищ» у Корчула имеются вещи по-настоящему старинные. Никто из жителей и вспомнить не мог, когда они были изготовлены. Мясник собрал настоящую коллекцию шлемов, наконечников стрел и копий, куски металлических кольчуг и все свое свободное время тратил на расширение этой коллекции — прежде всего за счет того, что грабил могилы тех, кто некогда, порой несколько столетий назад, пал на поле брани. Он добывал в оскверненных могилах старинную одежду, доспехи и оружие, и все в деревне единодушно считали это непростительным грехом, заслуживающим проклятия. Именно поэтому впоследствии и пошел слух о том, что Корчул все-таки был за это наказан. Ни один из его сыновей не имел детей.

Жители деревни, издали наблюдавшие за событиями в доме мясника, весьма неодобрительно отзывались и о женитьбе Корчула на Лидии, матери Луки. Это была маленькая, кругленькая, очень спокойная женщина с исполненным терпения взглядом, всегда вежливая и беспристрастная — в общем, истинная дочь Саробора. Отец Лидии был когда-то богатым купцом, и в юности она вместе с ним немало странствовала по стране, ведя прямо-таки кочевой образ жизни и купаясь в роскоши. Потом из-за целого ряда деловых неудач ее отец лишился своего богатства, но на характере Лидии это никак не сказалось. Ее любовь к детям была поистине безгранична, но больше всего любви она всегда отдавала самому младшему ребенку в семье. Долгое время, целых три года, этой привилегией пользовался Лука, но затем и он был ее лишен в связи с рождением следующего малыша, на этот раз девочки, первой и единственной дочери Лидии и Корчула. Итак, как уже говорилось, Лука был шестым ребенком в семье и родился, когда самому старшему из его братьев было уже десять лет. Он имел полную возможность наблюдать, как его братья один за другим приобщаются к миру взрослых, проходя соответствующие испытания, предписанные системой воспитания, созданной самим Корчулом. В итоге выяснилось, что младшему сыну гораздо ближе жизненные устои матери, а не отца. Его куда больше интересовали ее рассказы о юности в купеческом доме, о путешествиях, об истории страны, о святости письменного слова, чем мясниц-кое дело. Да и настойчивое требование матери, чтобы он непременно учился и стал образованным человеком, находило в его сердце самый горячий отклик.

В общем, Лука рос с пониманием того, что белый свет гораздо шире того привычного деревенского мирка, что окружал его с детства. Взрослея, он стал все более отчетливо сознавать и собственные возможности. Его отец — человек, которого все боялись и уважали, — был попросту неграмотен и представления не имел о тех бесконечных просторах, что лежали за пределами их деревни. Он палец о палец не ударил и не ударит, чтобы его дети тоже смогли занять в этом широком мире подобающее место. С раннего детства обучаясь вместе с братьями ремеслу мясника, Лука начинал понимать, что все познания отца связаны главным образом с тем, как лучше нарубить мясо, какой формы и остроты должны быть мясницкие ножи и топоры, по каким признакам можно сразу догадаться, не больно ли животное, предназначенное на убой, как правильно освежевать тушу и не протухло ли только что порубленное мясо. Семья мясника, в общем-то, процветала, но невежество Корчула все сильнее возмущало Луку, казалось ему уродливым. Ведь помимо мяса и охоты за военными трофеями, его отец ничем в жизни больше не интересовался. Луке, например, была отвратительна манера Корчула садиться за стол в окровавленном рабочем фартуке и брать хлеб грязными руками с засохшей кровью, забившейся под ногти. Пока его братья играли в разбойников и делали вид, что собираются размозжить друг другу голову дубинкой, Лука прилежно читал книжки, особенно увлекаясь историей и художественной литературой.

Все же, несмотря на внутреннее сопротивление, Лука был вынужден придерживаться тех ритуалов и правил, которые были установлены отцом. К десяти годам он уже довольно ловко разделывал туши овец, а когда ему исполнилось четырнадцать, отец, следуя традициям многих поколений, вручил ему тесак для резки хлеба, запер в амбаре и запустил туда молодого бычка, которому для пущей ярости в ноздри насыпали перца. Точно такое же испытание до него прошли и все его братья. Лука должен был завалить бычка и прикончить его одним ударом ножа. С раннего детства Лука страшился этого испытания, жуткого ритуала, исполненного насилия и бессмысленности, но, оказавшись один на один с разъяренным бычком, вдруг обнаружил, что, несмотря на свои слабые силы — он был худощав, но жилист, и руки у него оставались еще по-детски тонкими, — вполне может надеяться на удачный исход испытания, на некий чудесный прилив сил, который позволит ему быстро прикончить животное. Но бычок сумел вырваться из амбара, едва не разнес при этом всю заднюю стену и буквально втоптал Луку в грязь на глазах у отца и братьев, а также двух-трех десятков любопытствующих, явившихся поглазеть на испытание, устроенное мясником. Один из свидетелей этого говорил мне, что бык, вырвавшийся из амбара, больше всего напоминал танк, на полном ходу врезавшийся в фонарный столб и сплющивший его. Надо сказать, я догадалась, что столь богатая аналогия не могла появиться на свет раньше чем лет через десять после реального события, когда упомянутый свидетель испытания действительно получил возможность впервые увидеть настоящий танк. Лука сумел подняться, но бык припер его к стене. Парнишка широко раскинул руки и уперся ему в утолщение между рогами. Бык, чувствуя близкую победу, швырнул его на землю, упал на колени, придавил ему грудь, мотал мордой и возил беднягу по грязи. При этом на них так и сыпались клети, кормушки и кипы сена. Этот кошмар продолжался до тех пор, пока некий врач, проезжавший мимо аж из самого Горчева, не увидел все это. Он тут же схватил топор, бросился в амбар и всадил топор быку точно в основание черепа. Лука отделался сотрясением мозга и переломом трех ребер. Через несколько дней к этим увечьям прибавилась еще и сломанная левая рука — это уж Корчул в приступе бешеного гнева постарался.

После этого Лука купил у цыгана-коробейника старые гусли и нанялся пасти стадо, принадлежавшее нескольким местным семьям. Многие события его пастушеской жизни теперь, возможно, за давностью лет обрели несколько иную окраску, но все в один голос уверяли меня, что пребывание в полях пошло Луке на пользу. Он стал совсем тихим и покладистым, было заметно, что и душа его пребывает в покое, особенно когда он вечерами тихонько наигрывает на своих гуслях. Лука, правда, уж больно любил, раздевшись догола, купаться в горном озере над пастбищем вместе с другими молодыми парнями, но никому и в голову бы не пришло обвинять их в чем-то предосудительном. Ведь все прочие купались в озере с неменьшей охотой. Возможно, впрочем, что такова точка зрения лишь тех, кто мне об этом рассказывал, а все это были дети тех молодых парней, тогдашних ровесников Луки.

Но если отбросить в сторону все досужие домыслы, то Лука вскоре стал знаменит своими любовными песнями, которые сочинял, сидя под деревом на лугу. Я не раз и не из одного источника слышала восторженные отзывы об этих песнях, хотя сам Лука вроде бы еще ни разу и влюблен-то не был, да и его музыкальные способности никогда особых высот не достигали — в отличие от незаурядной смелости, которой он обладал как сочинитель лирических строк. Но некоторые поклонники его таланта уверяли меня, что все, кто слышал, как Лука играет на гуслях хотя бы мелодию без слов, чувствовали себя растроганными до слез. Однажды весной — впрочем, это, как и многое другое, сказанное в приступе восхищения своим идолом, вполне может оказаться чистейшей выдумкой — на пастбище заявился голодный волк, но Лука не стал кидаться в него камнями и звать на помощь, даже отцовского волкодава не кликнул. Он просто заиграл на гуслях и покорил волка своей музыкой.

Когда я думаю о том, каким был Лука в годы юности, он представляется мне худеньким бледным мальчиком с большим глазами и пухлыми детскими губами. Таких мальчиков часто можно увидеть на пасторальных картинах, где они, босоногие, нежно обнимают какого-нибудь барашка. Луку легко было вообразить именно таким, слушая восторженные рассказы жителей деревни о его песнях, серьезности, замечательной, не по-детски зрелой музыке. В этих рассказах юный Лука предстает поистине возлюбленным сыном деревни Галина. Возможно, тамошним жителям гораздо приятнее вспоминать его как мягкого и милого мальчика, а не юношу, объятого затаенным гневом, каким он, скорее всего, и был на самом деле. Лука отлично сознавал, сколь жалка его жизнь, и очень тяготился этим. Людям не хотелось вспоминать Луку и взрослым мужчиной, мясником в окровавленном фартуке, жестоко избивавшим свою беззащитную глухонемую молодую жену.

Наверняка известно вот что: Лука был достаточно разгневан презрительным отношением отца, а потому в шестнадцать лет решился навсегда покинуть Галину и отправиться в речной порт Саробор в надежде стать профессиональным гусляром.

В те времена сароборские гусляры представляли собой некую особую группу молодых людей, явившихся из самых различных краев и нашедших друг друга благодаря некоему маленькому чуду — своей любви к музыке. Каждую ночь они собирались на берегах Гравы и исполняли там народные песни. Лука впервые услышал об этих гуслярах от своей матери. Она с восхищением описывала их как артистов, философов и больших любителей музыки, и все эти годы в душе Луки крепла уверенность в том, что он непременно должен к ним присоединиться. Уходя, парень не услышал от отца ни слова возражений — тот вообще почти не разговаривал с ним после инцидента с быком. Преодолев пешком триста миль, Лука добрался до Саробора, надеясь вскоре познакомиться с теми гуслярами. Он представлял их себе как людей с серьезными лицами, сидящих кружком на пристани, болтающих ногами в светлой воде и, разумеется, поющих — о любви, о страшных голодных годах, о том, как печально уходили из жизни их деды, которые знали много, но все же недостаточно, чтобы обмануть Смерть, злодейку с черным сердцем, которая ко всем живым одинаково безжалостна. Луке казалось: вот она, та жизнь, о которой он мечтал. Возможно, она в итоге позволит ему добраться и до самой столицы.

Уже в течение первой недели, прожитой на восточной окраине Саробора, где Лука снял тонкостенную комнатушку над публичным домом, он узнал, что вся музыкальная жизнь на реке подчиняется строгой иерархии. Тамошние музыканты вовсе не были намерены — как ему казалось раньше — дружелюбно делиться друг с другом песнями. Да и настоящими-то гуслярами они в полном понимании этого слова не были. Вместо одиноких музыкантов, играющих на примитивных однострунных гуслях, которых он за свой долгий путь в Саробор немало узнал и очень полюбил, Лука обнаружил в этом портовом городе две довольно крупные и враждующие между собой группировки. Одна состояла из поклонников Запада и предпочитала ударные и медные инструменты, а вторая придерживалась фольклорного направления, создавая неистовые струнные аранжировки мелодий, популярных во времена Оттоманской империи. Часто человек двадцать из каждой группировки — довольно-таки крепкие молодые люди — собирались к вечеру на противоположных берегах реки и начинали играть. Несколько позже, когда улицы заполняла гуляющая публика, слегка ошалевшая от запаха духов и влажной духоты, представители обеих групп устраивались на привычных местах над рекой и медленно, песня за песней, танец за танцем, продвигались по широкой, вымощенной булыжником арке моста. Скорость продвижения исполнителей зависела исключительно от размеров собравшейся аудитории и милости тех, кто решил остановиться и потанцевать или попеть вместе со всеми, если ему понравилась музыка. Только и песни эти оказались совсем не такими, как себе представлял Лука. Он-то надеялся, что это будут серьезные размышления об изменчивой природе любви, о том, как трудна жизнь под властью султана, а услышал самые обыкновенные застольные куплеты, которые поют, хорошенько выпив, этакие снисходительно-легкомысленные песенки вроде «Вот он, наше последнее дитя» или «Теперь, когда буря миновала, может, восстановим нашу деревню?»

Что же касается самих музыкантов, то они как раз оказались гораздо сложнее, чем ожидал Лука, и, в общем-то, ненамного лучше прочего городского сброда — совершенно неорганизованные, вечно какие-то растрепанные и пьяные. В основном они вели себя как настоящие бродяги, а потому состав музыкальных групп то и дело менялся. Примерно каждые полгода кто-то выбывал — влюблялся, женился, а то и умирал от сифилиса или туберкулеза. Иногда случалось, что кого-то даже бросали в кутузку за какое-нибудь незначительное преступление, а потом и вешали на городской площади в назидание остальным.

Лука примкнул к струнной группировке, но сперва много вечеров подряд просто сидел рядом, держа в руках молчавшие гусли, и всего раза два-три невольно подхватил мотив популярной песни и сыграл несколько тактов. Когда он познакомился с этими музыкантами поближе, ему стало известно, кто из них годами приходит на мост и проводит там весь вечер. Среди подобных завсегдатаев был один парень, турок, игравший на небольшом барабане цилиндрической формы, настоящий красавчик с напомаженными волосами, славившийся бешеной популярностью у богатых молодых дам. Был среди них и совсем юный парнишка с соломенными волосами, имя которого так никто толком и не сумел запомнить. В наказание за некий таинственный грех или преступление ему отрезали язык, но он не унывал и весьма неплохо проводил время на мосту, играя на тамбурине. На аккордеоне играл Грикалица Бркич, известный тем, что стоило миловидной женщине остановиться с ним рядом, чтобы послушать его, как у него в такт мелодии начинали непроизвольно стучать зубы, создавая весьма интересный аккомпанемент. Скрипача знали только под кличкой Монах. Кое-кто утверждал, что некогда он действительно был бенедиктинцем, но покинул свой орден, поскольку Господь призвал его заниматься музыкой, а не хранить монашеское молчание. На самом деле это прозвище возникло всего лишь в связи с его необычной прической. Монаху стукнуло не более тридцати, но он уже был лыс как коленка, даже бровей у него не было. Всего этого он лишился по пьянке. Однажды ночью, когда дрова в камине никак не хотели разгораться, Монах предложил одному из своих приятелей подняться на крышу и плеснуть в каминную трубу масла, что и было сделано, ну а сам он поджег дрова снизу и в результате лишился всей растительности на голове.

Никто из этих людей практически ничего не знал ни об истории страны, ни о различных искусствах, не лелеял честолюбивых планов подняться хотя бы на несколько ступенек выше, стремясь к лучшей жизни. Ни один не питал особой любви к традиционным гуслям, как и к их использованию в качестве аккомпанемента при исполнении эпических произведений. Однако все они полагали, что гусли добавили своеобразия исполнению современных популярных мелодий. Лука несколько месяцев играл вместе с этой группой музыкантов-любителей, держась поближе к Монаху, пока не убедил всех в том, что никуда от них не денется. За это время его гусли стали желанной составляющей их ансамбля. Лука не отказывался выпить вместе с остальными, всегда твердо держал свое слово, и музыканты теперь вполне ему доверяли. Кроме того, люди вскоре стали повсюду распевать его песенки — дома, на рынке, на улице, — охотно бросали в шляпу монетки и снова приходили, чтобы еще разок послушать парня.

Своей первой любви — старинным гуслям — Лука никогда не изменял, да и от своего тайного страстного желания не отказался. Ему по-прежнему хотелось подняться как можно выше, достигнуть такого положения, которое дало бы ему возможность пользоваться истинной славой и уважением в качестве музыканта-исполнителя. Правда, в какой-то момент он был вынужден признаться себе, что жителям Саробора, пожалуй, стали надоедать его печальные, задумчивые песни, но что делать. Именно такие сочинения и были его настоящей страстью. Он не переставал верить, что потребность в них все-таки существует, пусть не здесь, а где-то еще. Душными полуднями, когда остальные музыканты предавались лени и спали — в подвале таверны, в тени под навесом на чьем-то богатом крыльце, а кто и в объятиях женщины, даже не зная при этом, как ее зовут, — Лука строил планы и надеялся все же разыскать настоящих, профессиональных гусляров. По большей части оказывалось, что это хрупкие, ветхие старцы, давным-давно уже переставшие играть. Они каждый раз гнали Луку прочь от своих дверей, но он упорно возвращался, и в итоге старики сдались. Выпив несколько стаканчиков ракии, они начинали вспоминать былое под неумолчное журчание реки, по которой к причалам тянулись торговые суда, а потом брали в руки простенькие гусли, принесенные Лукой, и начинали играть.

Он всей душой впитывал движения их рук, мягкое притопывание в такт, трепетное дрожание голосов, речитативом излагавших очередной прихотливый сюжет, который они вдруг припомнили, а может, и выдумали сами. Чем больше времени Лука проводил в компании старых гусляров, тем больше крепла в нем уверенность, что именно так он и хотел бы жить и умереть. Чем чаще старики хвалили его за возросшее мастерство, чем крепче он сам стоял на ногах и чем терпимее относился к собственным корням, казавшимся ему столь убогими, тем отчетливей Лука понимал несоответствие той пылкой любви, которую воспевал в своих песнях, полному отсутствию таковой у него самого. Он никогда не испытывал страстного желания по отношению к женщинам — ни к закутанным в вуали юным девушкам, которые порой улыбались ему на мосту, ни к шлюхам, которые так и норовили шлепнуться ему на колени, когда он сидел в таверне в компании других музыкантов.

Но денег, чтобы двигаться дальше, у него вечно не хватало. Он оставался в Сароборе и прожил там сперва год, потом — второй, потом — третий, играя на свадьбах, сочиняя серенады, сражаясь за место на мосту.

Через десять лет наш гусляр встретил женщину, которая впоследствии и разрушила его жизнь. Она была дочерью богатого турецкого торговца шелком Хасана Эфенди, и звали ее Амана. Шумная, неистовая, умная, во всех отношениях обворожительная, эта девушка уже успела стать в Сароборе притчей во языцех, поскольку в возрасте десяти лет дала обет навечно остаться девственницей и коротала жизнь за изучением музыки и поэзии да малевала холсты, которые были не слишком хороши, но все же находили своих покупателей. О жизни Аманы было известно довольно много, в основном благодаря ее отцу, ибо Хасан Эфенди слыл известным болтуном и во время своих ежедневных визитов в чайную подробно всем рассказывал, возможно несколько приукрашивая, об очередных выходках упрямой девицы. В результате Амана постоянно становилась объектом всевозможных рыночных сплетен, славилась в городе своей надменностью, умом, несомненным очарованием и пристрастием к разным лакомствам, до которых была большой охотницей. Все также знали, с какой решительностью и изобретательностью она чуть ли не каждую неделю угрожает отцу самоубийством, стоит ему в очередной раз предложить ей выйти замуж, а сама по вечерам выскальзывает тайком из дома, иной раз даже и шарфом не прикрывшись, и присоединяется к ежевечернему веселью, царящему на мосту. Итак, о похождениях Аманы знали все, но не ее отец Хасан Эфенди.

Лука тоже постоянно видел, издали разумеется, эту ясноглазую девушку с роскошной косой и обезоруживающей улыбкой, но ни разу не посмел и словом с ней перемолвиться, однако же она сама заинтересовалась его инструментом. Однажды вечером, исполнив вместе со своими товарищами-музыкантами весьма современную вариацию на тему песенки «Так это твоя кровь?», Лука поднял глаза и увидел, что Амана стоит возле него, одной рукой изящно опершись о бедро, а второй протягивая ему золотую монету, но явно не желая бросать ее в старую шляпу, лежавшую у ног гусляра.

— Эй, парень, как эта штука называется? — громко спросила она, хотя и сама прекрасно это знала, и тронула его гусли носком сандалии.

— Гусли, — ответил Лука, чувствуя, что невольно улыбается во весь рот.

— Бедная маленькая скрипочка, — сказала Амана таким тоном, что люди, которые собирались бросить в шляпу деньги, вроде бы передумали и столпились у нее за спиной. — У нее ведь только одна струна!

— Да мне хоть завтра готовы предложить гусли побольше, но я ни за что от своих, однострунных, не откажусь, не предам их, — заявил Лука.

— А почему? — заинтересовалась Амана. — Что они могут такого особенного?

На мгновение Лука смешался, весь вспыхнул, а потом сказал так:

— Будь в гуслях хоть пятьдесят струн, они все равно будут петь только одну песню, а эти старинные, с единственной струной, знают тысячи разных песен и историй.

Услышав такой ответ, Амана бросила-таки в шляпу золотую монету, но от Луки не отошла, а попросила его:

— Что ж, гусляр, сыграй мне хотя бы одну из этих песен.

Лука взял смычок и подчинился ее желанию. На мосту вдруг воцарилась такая тишина, что минут десять были слышны только его гусли. Мне рассказывали, что в тот раз Лука играл «Дочь палача», хотя сам он впоследствии так и не сумел толком вспомнить, что именно исполнял. Долгие годы после того вечера он не забывал лишь то, каким мучительным трепетом отзывалась в его душе единственная струна гуслей, как странно звучал его собственный голос, исполнявший старинную песню, и какой неподвижной казалась ему рука Аманы, которой она так изящно опиралась о бедро.

И вот по городу поползли слухи: Лука и Амана на рассвете сидели рядышком на мосту. Лука и Амана устроились в таверне голова к голове и что-то обсуждали, склонившись над листком бумаги.

То, что они любили друг друга, не подлежало сомнению. Однако суть этой любви была далеко не так проста, как казалось людям. Лука наконец-то нашел благодарного человека, искренне восхищавшегося его музыкой и готового слушать любую песнь, сочиненную им. Кроме того, Амана любила поэзию, умную беседу и знала во всем этом толк. Ей вообще не чужды были те тонкие материи, о которых Лука и думать забыл, пытаясь найти общий язык с музыкантами своей группы. Амане сразу пришлась по сердцу интеллектуальная направленность устремлений Луки, а идею странствий с гуслями, которую он лелеял уже давно и все надеялся когда-нибудь воплотить в жизнь, она и вовсе нашла на редкость привлекательной. Проблема, однако же, была в том, что Амана с детства вбила себе в голову, что не желает иметь никаких близких отношений с мужчинами. Лука, в свою очередь, не делал ни малейшей попытки убедить девушку, что подобная участь совсем не для нее. К тому же он и сам давно уже понял, что не желает иметь с женщинами ничего общего. Итак, Амана была решительно настроена жить и умереть девственницей, а Лука наконец-то догадался, почему его так возбуждает вид обнаженных юношей, в жаркий день ныряющих в реку, но сделать последний шаг все же не решался. Такое стало бы для него окончательным провалом, узнай об этом люди. Мир, окружающий его, и так казался ему слишком враждебным. Все же мне хочется надеяться — несмотря на то что впоследствии Лука прямо-таки бесчеловечно обошелся с женой тигра, — что он сумел обрести хотя бы несколько крупиц счастья в те дни и ночи, о которых никогда никому не рассказывал.

Целый год росла и крепла его дружба с Аманой. Их объединял интерес к музыке и философии, а также весьма оживленные, хотя и довольно бессмысленные споры о поэзии и истории. В теплые тихие вечера эту парочку частенько можно было застать на мосту в стороне от старых музыкальных групп. Лука пел и играл, прижимая к животу гусли. Амана, устроившись рядом на стуле со сломанной спинкой, ему подпевала, и голосок ее как бы придавал его песням дополнительный, особенно глубокий смысл. По отдельности ни он, ни она, пожалуй, не смогли бы так увлечь слушателей, но вместе их голоса сливались в негромкую и удивительно прекрасную песнь, в которой была заключена некая странная печаль, казавшаяся удивительно притягательной даже самым отъявленным оптимистам. Короче, Лука и Амана стали привлекать к себе многочисленных почитателей, соперничать с другими, куда более веселыми музыкантами, которые вовсю соревновались на мосту и старались превзойти друг друга в громкости исполнения, пользуясь традиционными притопами и прихлопами.

В общем, Лука с помощью Аманы стал вдруг довольно быстро продвигаться по тому пути, который избрал для себя много лет назад. У него было уже немало собственных песен, порой он сочинял их внезапно, прямо там, на мосту, и некоторые юные гусляры стали подражать ему. Увы, денег, чтобы перебраться в столицу, ему по-прежнему не хватало. Даже при их избытке он ни за что не бросил бы здесь Аману, а попросить ее руки не мог. Что, собственно, предложил бы ей Лука взамен той благополучной жизни, которую она вела в отцовском доме? Примерно в то же время в Сароборе появился бородатый ученый по имени Вук, который, судя по слухам, лет десять уже странствовал по городам и весям, собирая и записывая разные песни и истории.

— Да он же просто чужую музыку ворует! — говорили Луке знакомые музыканты, не желавшие с этим Вуком даже разговаривать. — Если к тебе подойдет, ты сразу его ко всем чертям посылай.

Но Вуку удалось-таки однажды загнать Луку в угол — как-то вечерком, в таверне — и рассказать ему о музыкальной школе, недавно созданной в столице. Стремясь заработать популярность среди жителей страны, руководство этой школы при поддержке правительства основало некую программу, согласно которой любой традиционный музыкант из провинции мог получить небольшое денежное вознаграждение, если согласится записать на грампластинку какую-то свою песню. Вук сказал, что Лука, на его взгляд, мог бы стать отличным исполнителем народных песен Саробора. Он хотел бы представить Луку и его очаровательную юную спутницу школьному совету, хотя это и было бы неким нарушением традиции, согласно которой женщины обычно на гуслях не играют.

В начале весны Лука впервые услышал по радио собственную песню. Это событие, подкрепленное горячими речами Вука, вновь пробудило в его душе мечты о славе певца и композитора. Однако он так и не придумал, как сделать возможным их с Аманой окончательный переезд в столицу и чем оправдать его. Решение пришло неожиданно, примерно неделю спустя. Лука получил письмо от своей младшей сестры, которая писала, что недавно вышла замуж за сына владельца автомобильного завода в Берлине. Она также весьма мягко и осторожно сообщила, что мать их умерла, а отец чувствует себя очень одиноким и беспомощным. Собственно, сестра намекала, что ему надо бы вернуться в Галину, поскольку никого больше из их семьи в живых не осталось. Самый старший брат умер прошлой зимой от пневмонии, двое из тех четверых, что пошли служить в кайзеровскую армию, погибли уже давно, еще один был убит в драке из-за женщины на пороге таверны, находившейся неподалеку от их деревни. О последнем, пятом брате никто ничего не знал, но люди говорили, что много лет назад он влюбился в цыганку и уехал вместе с нею во Францию. Сестра писала, что отец находится на пороге смерти и теперь только ему, Луке, решать, захочет ли он возглавить семью, сохранить славную фамилию и продолжить род, постаравшись забыть ужасный случай с быком и все то, что так омрачало его жизнь в юные годы. «Хорошо бы ты вернулся с женой, — не преминула заметить сестра. — С женщиной доброго нрава, которая родит тебе много-много детишек».

Лука, все эти годы старавшийся отрешиться от своего прошлого, вдруг обнаружил, что только и думает о возможности вернуться в Галину, хотя бы по чисто стратегическим причинам. Он прекрасно понимал, что отец стар, разбит горем и долго не проживет. Даже если Лука и вернется, все равно никакой любви или привязанности между ними не возникнет. Впрочем, ему требовалось вовсе не это, а наследство, которое, сложись их жизнь иначе, было бы разделено между шестью братьями, но теперь достанется ему одному.

Он рассуждал, что сейчас вполне можно пожертвовать двумя-тремя годами, потихоньку совершенствовать в Галине свое песенное искусство и дожидаться, пока старик помрет. Зато потом Луке удастся полностью обеспечить свое будущее за счет немалого имущества и сбережений Корчула, который причинил ему столько горя. Возможность воспользоваться отцовским богатством и ее реальность сводили Луку с ума.

Несколько дней он провел в одиночестве, ни с кем даже не разговаривая. Потом вдруг вскочил среди ночи, бросился к дому Аманы, взобрался по решетке для винограда в ее комнату и предложил ей свою руку и сердце.

— Я знала, конечно, что ты немного сумасшедший, — сказала она, садясь в постели. — Но как-то не думала, что такой дурак.

Тогда он объяснил ей все. Рассказал о богатстве отца, о том, что с распростертыми объятиями будет принят на столичном радио, где вроде бы только и ждут его песен. Лука пообещал ей, что они непременно споют их вместе, потому что он не представляет себе, как сможет дальше жить без нее.

Под конец Лука сказал:

— Амана, все эти годы мы были добрыми друзьями. — Он стоял на коленях возле ее постели, но тут рывком поднялся и присел на покрывало с нею рядом. — Все равно ведь отец заставит тебя раньше или позже выйти замуж. Так, может, пусть лучше твоим мужем стану я, а не какой-то чужак, который непременно возьмет тебя силой? Обещаю не прикасаться к тебе. Я буду просто любить тебя до самой смерти так же, как обожаю теперь. Ни один другой мужчина, который войдет в эту комнату и попросит твоей руки, такого обещания никогда не даст, отлично понимая, что не сможет сдержать его.

Он впервые вслух упомянул о неких своих интимных проблемах, и Амана, давно уже обо всем догадавшаяся, протянула руку и ласково погладила его по щеке.

Они стали планировать свою свадьбу. Амана согласилась некоторое время практически не выходить из дома, дабы ничем себя не скомпрометировать. Лука, напротив, прервал свое затворничество и целых два месяца вел вполне светский образ жизни. Он каждый вечер появлялся у Аманы в доме, ел и пил в обществе Хасана Эфенди, вместе с ним курил наргиле[4] и слушал музыку, а порой и сам играл чуть ли не до рассвета. Хасан Эфенди быстро понял, что дело идет к свадьбе, и решил, что лучше получить в качестве зятя предприимчивого мясника, чем позволить своей упрямой дочери навек остаться девственницей. Он проявил должное терпение. Теперь Лука мог сколько угодно обхаживать свою невесту и будущего тестя. С точки зрения общественности, все это выглядело вполне благопристойно.

Если бы Лука немного лучше разбирался в людях, знал бы, что Хасан Эфенди еще полтора месяца назад разорился, то сразу попросил бы руки Аманы, и тогда эта история могла бы иметь совсем другой конец. Но Лука все тянул время, светски расшаркиваясь перед будущим тестем. Пока они с Хасаном Эфенди бренчали на музыкальных инструментах, сидя у него на балконе, и с упоением слушали философские высказывания друг друга, Амана оказалась совершенно заброшенной. Ей пришлось в полном одиночестве ждать, когда же будет назначена свадьба. Она, предоставленная сама себе, предвкушала будущую семейную жизнь с Лукой, скорый переезд в столицу и стала задумываться о том, что теперь, пожалуй, ее непорочность, о которой Амана не забывала напомнить всем при каждом удобном случае, не подлежит сомнению и девичья честь в полной безопасности. Значит, результат достигнут? Ей больше не нужно бояться — а она всю жизнь именно этого и страшилась, — что в доме появится неотесанный мужлан с авторитарными замашками? Можно больше не пугаться ни первой брачной ночи, ни тоскливой жизни замужней женщины, ни бесконечных родов и сопливых детей? Да, это было именно так. Стоило ей принять единственное решение — и все эти страхи исчезли. Будущее расстилалось перед нею, как чистое полотно. Сперва Амана обрадовалась, потом все же задумалась о том, как длинна жизнь и насколько тот путь, который она ранее себе представляла, может быть связан с перечисленными выше страхами и конфликтами, спровоцированными этими ужасами. Ей пришло в голову, что та борьба, которую она намерена вести, ни в коей мере не может сравниться с той великой битвой, во имя которой она так долго закаляла свою душу. Если она откажется от своих былых устремлений, то вместе с этим утратит и возможность передумать. Амане вдруг показалось, что с исчезновением подобной возможности закончится и вся ее жизнь.

За две недели до свадьбы Амана слегла в постель с лихорадкой. По городу тут же поползли слухи о том, как серьезно она больна. Люди говорили, что у бедняжки даже занавески на окнах раздвинуть нельзя, так сильно у нее болит голова. Она постоянно кутается в одеяла, бредит, даже обычный кивок причиняет ей невыносимую боль.

Лука пока что не считался ни близким другом, ни членом семьи, ни даже официальным женихом Аманы, поэтому вести о ее самочувствии получал на рынке и на мосту. Именно там он узнал и о том, что в дом Хасана Эфенди один за другим ходят разные врачи, но девушке лучше не становится. Сам же Хасан Эфенди был исполнен надежды и оптимизма, при встречах заверял Луку, что девочка очень хорошо себя чувствует, это всего лишь незначительный осенний кашель, очень скоро она поправится. Вот только люди болтали на перекрестках, что ситуация отчаянная. Хасим-ага, знаменитый в городе травник, написал одному врачу, настоящему кудеснику, живущему в каком-то дальнем уголке королевства, и попросил его немедленно приехать.

Никто в городе не видел, как прибыл этот кудесник. Если бы кто и встретил его на улице, то все равно не узнал бы в лицо этого человека. Но всем было известно, что этот лекарь три дня и три ночи простоял у постели Аманы, держа девушку за запястье и утирая испарину у нее на лбу. Вскоре для всех стало очевидным и то, что этот чудодей с помощью двух-трех пристальных взглядов и нежных, неназойливых движений рук, время от времени протиравших прохладной губкой вспотевшую шею Аманы, уничтожил все ее незыблемые установки относительно обета безбрачия и желания целиком посвятить себя занятиям науками и искусствами. Амана позабыла обо всех своих прежних планах, она больше не хотела служить музыке и выходить замуж за Луку. Как только ей стало чуть лучше, она начала тайком выскальзывать из своей комнаты и удирать на свидания с тем врачом-чудодеем, в точности как когда-то тайком бегала на мост, чтобы послушать игру одного печального гусляра и попеть с ним вместе. Но теперь, прежде чем потихоньку выскользнуть из дома и встретиться со своим возлюбленным где-нибудь на заброшенной мельнице или в амбаре, она непременно смачивала дорогими духами свои запястья и пупок.

Лука с огромным облегчением узнал, что Амана поправилась, и ровным счетом ни о чем не подозревал, хотя ему отчего-то по-прежнему не разрешали ее навестить. Он не ведал, например, что, когда Хасан Эфенди сообщил Амане о своем согласии на ее свадьбу с Лукой, она поцеловала отцу руки, а затем поднялась к себе в спальню и попыталась повеситься, обмотав вокруг шеи занавеску. На этом вся история могла бы и закончиться, но в последний момент в комнату Аманы вошла ее сестра, будущая жена тигра, и увидела, что та лежит распростершись на кровати и рыдает от отчаяния, потому что занавеска оказалась недостаточно тонкой, чтобы ее можно было завязать вокруг шеи и спрыгнуть с подоконника. Лука так никогда и не узнал, что именно она, будущая жена тигра, уложив голову Аманы себе на колени и гладя ее по волосам, придумала куда лучший выход из положения. Именно она на следующее утро отнесла любовнику Аманы, врачу, ее письмо, исполненное отчаяния, стояла ночью на страже, когда сестра спускалась по решетке из окна своей комнаты. Наконец, именно эта особа передала матери прощальное письмо Аманы, оставленное ею в спальне накануне того самого утра, когда должна была состояться ее свадьба с Лукой.

Хасан Эфенди, стоя над двумя женщинами, оставшимися в его доме — женой и младшей дочерью, — воздел к небесам руки и произнес те слова, которые даже вообразить себе раньше не мог.

Уж конечно, ему и в голову не приходило, что именно Амана заставит его сказать нечто подобное:

— Да проклянет Господь эту шлюху, так меня опозорившую!

Тогда же, под горестный плач жены, он сообщил ей свое решение: свадьба все-таки состоится! Хасан Эфенди решил воспользоваться этой возможностью, чтобы сбыть с рук младшую, глухонемую дочь, которая иначе осталась бы куковать в девках и вечно сидела бы у него на шее. Он велел одеть девушку в свадебный наряд сестры, закрыть ей лицо покрывалом и отправить под венец под видом Аманы.

Вот как случилось, что Лука, все венчание пребывавший в задумчиво-созерцательном настроении и уже представлявший себе их с Аманой будущее в столице, даже не подозревал, что все его планы относительно отцовского богатства, все те песни, которые он надеялся сочинить и спеть в столице, свобода, которая, как ему казалось, уже открывается перед ним, — все это рухнуло в тартарары в тот самый момент, когда он произнес брачную клятву.

Лука не догадывался о чудовищном обмане до тех пор, пока, в полном соответствии с обрядом, не поднял вуаль, как бы демонстрируя всем, что видит невесту впервые. К своему глубочайшему изумлению, он обнаружил, что так оно и есть.

Потом, когда все уже пили за здоровье жениха, Хасан Эфенди сподобился сказать ему:

— Так уж получилось. Даже если ты и не слишком доволен, она все равно твоя жена согласно нашим обычаям. Мало того, это сестра твоей невесты, и я имею право требовать, чтобы ты в любом случае взял ее в жены. Страшный позор падет на твою голову, если ты сейчас от нее откажешься.

Короче говоря, Лука оказался женат на глухонемой тринадцатилетней девочке, которая смотрела на него огромными, полными ужаса, ничего не понимающими глазами и растерянно ему улыбалась. Мать все плакала и целовала дочку в лоб.

В первую брачную ночь он только посмотрел на нее, перепуганную, нагую, даже лицо от него отвернувшую. Лука снимал с себя одежду и чувствовал, как между ними дамокловым мечом повисло ожидание. На следующий день он посадил свою девочку-жену в крытую повозку, отвез ее в Галину и снова сделался сыном мясника. В его жизни не осталось ни смеха, ни дружбы, ни надежды на будущее. Поездка продолжалась пять дней. Уже на второй он понял, что начисто позабыл имя своей жены, хотя, возможно, разок и слышал его от кого-то на свадьбе.

— Как тебя зовут? — спросил он, но она не ответила.

Лука взял ее за руку, слегка встряхнул и снова спросил:

— Имя твое как? Как твое имя? — Но она только улыбнулась.

Дальше оказалось еще хуже. Собственно, того, что помнил Лука, больше не было. Исчез дом, который вечно был полон громогласных людей, топанья ног, детских криков и визга, где на плите всегда одновременно стояло не меньше двух здоровенных сковород. Теперь этот дом был тих, как могила. Отец Луки, согнувшийся под бременем лет и превратившийся почти в инвалида, сидел в одиночестве у очага, в котором еле-еле мерцал огонь.

С сыном он не поздоровался, лишь глянул на его молодую жену, когда та переступила порог, и сказал Луке, единственному наследнику, оставшемуся в живых:

— Что, не мог выбрать кого-нибудь получше этой мусульманской суки?

У Луки не хватило сил со всей страстью выкрикнуть отцу в лицо, что выбор-то как раз был совершенно иным. Все его прекрасные планы были связаны с тем, насколько быстро Корчул отправится в мир иной.

Но он еще надеялся все исправить после смерти отца. С этой зыбкой надеждой, которая все-таки снова дала ростки в его душе, Лука и стал жить, считая все временным. Даже и без Аманы он все равно собирался осуществить свои прежние планы относительно игры на гуслях, сочинения песен и учебы в музыкальной школе. Пока что в его жизни были только юная глухонемая жена, старый, невоздержанный на язык отец и бесконечная череда овец, предсмертные крики которых постоянно слышались во дворе коптильни. Еще, конечно, его собственная ярость, вызванная несправедливостью всего того, что с ним случилось.

Больше всего Луку удивляло то, как быстро он научился терпеть свою жену. Она была тихая, большеглазая. Порой, глядя на нее, он видел в ней Аману, даже раза два назвал ее так. Ее пришлось многому учить: как растопить плиту, где находится бак для воды, как что-то купить или продать на рынке, для чего Лука несколько раз сводил девчонку в деревню. Но она оказалась сообразительной и, едва поняв, как нужно выполнять ту или иную обязанность по хозяйству, тут же брала ее на себя. Вскоре она уже сама создала для себя определенный распорядок дел, которому старательно следовала. Впрочем, она успевала везде: помогала ему в коптильне, стирала его одежду, меняла отцу испачканное исподнее. Не жалуясь и даже не вздыхая, жена носила воду из колодца и каждый день выводила своего старого тестя на двор подышать свежим воздухом, бережно помогая ему спуститься с крыльца. Лука поймал себя на том, что порой ему даже приятно прийти домой и увидеть, как радостно она улыбается при виде его.

Мог ли Лука оставить ее там, в Галине, со стариком, и уехать, как только оправился от первого потрясения, вызванного тем, что с ним случилось? Сумел бы он забрать хотя бы часть отцовского богатства, спрятанного в сундуке под полом, бежать в столицу и попытаться отыскать там кого-нибудь вместо Аманы? Да, почти наверняка. Сходив раза два-три вместе со своей глухонемой женой в деревню, где ему то и дело приходилось разгонять детей, которые тащились следом за ними, кривляясь и выкрикивая всякие непристойности, которым научились у собственных родителей, Лука понял, что сделал только хуже, привезя ее сюда. А люди уже начинали болтать.

«Вы только посмотрите на нее, — говорили они. — На его глухонемую жену! Где он только взял такую? Наверное, что-то от всех скрыть пытается!..»

Столь повышенное внимание односельчан вызывало у Луки панический страх, заставляло все чаще думать о том, что ему нужно непременно поскорее бежать отсюда. При этом положение его становилось все более затруднительным, и он ломал голову над тем, как бы расторгнуть ненавистный брак, расстаться с этой опостылевшей жизнью.

Однажды днем, вернувшись домой, он застал свою жену на чердаке с Корчулом. Отец, видимо под предлогом большой любви к невестке, вытащил свою коробку с военными реликвиями и демонстрировал их ей. Когда Лука поднялся наверх, глухонемая девушка сидела по-турецки, перебирая отцовские побрякушки, а старик, опустившись подле нее на колени, уже успел расстегнуть на ней платье и ласкал ее грудь.

— Она же совсем ребенок! — заорал Лука и отшвырнул Корчула к стене. — Ребенок, ребенок!

— Ах она ребенок?! — тоже заорал Корчул, мерзко ухмыляясь. — Хорошо! Смотри коли ты не начнешь с этим ребенком сыновей делать, так я начну!

Лука понял, что теперь ни в коем случае нельзя оставлять девушку наедине с отцом. Магометанка она или нет, ребенок или взрослая девица — Корчулу все равно. Он при первой же возможности ее изнасилует, если уже этого не сделал. Да, он возьмет ее силой, пока Луки не будет дома, и у нее, бедняжки, просто сил не хватит, чтобы остановить этого старого скота.

В общем, Лука так и остался дома. Чем больше времени проходило, тем дальше казалась заветная мечта, тем больше оскорблений бросал ему в лицо Корчул. Люди, заходившие в лавку, все чаще задавали вопросы о жене. Именно она начинала казаться ему причиной всех несчастий. Когда он думал, почему до сих пор торчит здесь, молчание жены просто приводило его в ужас. Ведь Лука был абсолютно уверен в том, что глухонемая способна прочесть любую мысль, возникшую у него в голове. Она умеет угадывать мысли точно так же, как дикий зверь. Его жена такая же безмолвная и завистливая, как сова. Лука считал себя вправе думать о ней, как ему вздумается, находя, что его подло обманули, искалечили ему жизнь, и все по милости этой глухонемой, которой, черт бы ее побрал, еще что-то от него нужно. Все-таки иной раз он очень хотел сказать ей, что сама-то она ни в чем не виновата. Ни в своем безмолвии, ни в этом браке, ни в посягательствах Корчула. Да и он тоже ни в чем не виноват. Но объяснить ей что-то было очень трудно, даже невозможно, и Лука все мучился, убеждал себя в собственной правоте.

В день, когда он все-таки сорвался, стояла невероятная жара. Была середина лета, и Лука с утра торчал в душной лавке, не имея ни малейшей возможности передохнуть. Когда он зашел в дом, его жена на кухне стирала белье, а отец храпел в одной из многочисленных спален, теперь опустевших. Лука надеялся немного отдохнуть в прохладе и переждать самые жаркие часы, а потом снова вернуться в лавку. В саду созревали сливы. Он по дороге сорвал три штуки и теперь, сидя за столом, аккуратно разрезал их, чтобы вынуть косточки. Затем он включил радио, и вдруг оттуда донесся знакомый гнусавый голос Монаха, который пел — на октаву выше, чем нужно, — нечто весьма напоминавшее его, Луки, мелодию. Да и слова тоже были его. Лука сперва решил, что это какая-то ужасная шутка, но потом все понял да так и обмер. На мгновение ему даже показалось, что прямо сейчас он грохнется замертво.

Это была «Чаровница», песня, которую он написал вместе с Аманой и о ней, неторопливая, печальная, переложенная специально для гуслей. По радио ее, правда, исполняли в чрезвычайно убыстренном темпе, превратив тем самым в какую-то неистовую оду разврата. Лука подумал даже, не снится ли ему все это. Вдруг он вчера вечером спьяну уснул, вот ему и привиделась всякая чушь? Через минуту сон прервется, и ничего этого уже не будет!.. Но нет, кошмар продолжался! Вовсе он не спал, действительно сидел в кухне на табуретке и слушал, как Монах поет украденную у него песню. Она все длилась, длилась, куплет за куплетом, потом закончилась, и по радио стали передавать нечто совсем другое. Значит, его песни продолжают теперь жить без автора? Выходит, они сами добрались до музыкальной школы?

Лука поднял голову и увидел, что глухонемая девушка стоит рядом, кинув себе на плечо его мокрую рубашку, которая свисает, точно содранная кожа.

— Послушай, — сказал он ей, коснулся своего уха, потом радиоприемника и пробежал пальцами по крышке красного дерева.

Но она даже не пошевелилась, только улыбнулась ему. В тот момент он еще владел собой. Потом она то ли пожала плечами, то ли еще что, слегка наклонилась, взяла у него из-под ножа ломтик сливы, быстро сунула его в рот и повернулась, чтобы уйти. Вот тут-то на него и нашло. Он вскочил и, не сознавая, что делает, толкнул на нее стол, опрокинул его и придавил ее к полу. Она упала ничком, и у Луки еще долго потом стоял в ушах тот жуткий звук, с которым тело жены ударилось об пол. Он еще долго пинал ее, беспомощную, беззащитную, ногами, стараясь попасть в ребра и в голову, пока у бедняги кровь из ушей не потекла.

Впоследствии Лука сам сильно удивлялся своему поступку и никак не мог понять, откуда в нем столько необъяснимой ярости и жестокости. Он на всю жизнь запомнил глухие удары своих сапог по хрупкому телу жены, то, как она беззвучно открывала рот, хватая воздух, жмурилась от боли и страха. Он понял потом, что бил ее гораздо дольше и сильнее, чем намеревался, — похоже, надеялся все-таки, что она не выдержит и закричит. Уже помогая ей подняться, Лука догадался: да ведь она ни при каких обстоятельствах не способна воспроизвести ни звука! Что ж, по крайней мере, в этом отношении его любопытство было удовлетворено. Но после этого ярость и гнев разгорелись в нем с новой силой. Он злился на себя, на собственную несдержанность и прямо-таки в бешенство пришел, увидев, какой удивленной, несчастной и покорной выглядит его бедная жена, когда Лука подал ей воды, чтобы она могла смыть с лица кровь.

Лука тогда пообещал себе, что больше такого с ним не случится. Увы, разумеется, случалось, причем не раз. Он словно выпустил из своей души на волю некое зло и больше уж не мог с ним совладать, снова запереть его у себя внутри. Вскоре умер отец. В ночь после похорон, когда они остались в доме одни, окруженные мертвящей тишиной, Лука вдруг подумал, что после него здесь не останется ни детей, никого вообще, и навалился на нее. Он решил постараться и во что бы то ни стало ее трахнуть. Но прошло уже много месяцев с тех пор, как ему это удавалось с женщинами. Когда он почувствовал под собой ее маленькое, страшно напряженное тело, такое же застывшее, неподвижное, как сама смерть, у него и вовсе ничего не вышло. Он даже обычную для первого соития боль причинить ей не смог и тогда решил дать жене иную. Вот только удары, нанесенные им, не помогали. Впрочем, они хотя бы давали ощущение того, что он, во-первых, что-то делает, а во-вторых, заставляет ее по-прежнему считать его сильным и не противиться ему. Лука отлично понимал, что жена его осуждает, но сказать ничего не может. Даже он не в силах заставить ее хоть что-то промолвить, озвучить свое недовольство. Неправильность всего этого была мучительна. Даже избивая жену, он не мог заставить ее не думать о том, до чего же это несправедливо.

Вскоре Лука заметил, что каждый раз, когда он входит в дом, у глухонемой девушки в глазах так и плещется страх. Если она в этот момент мыла пол, то плечи ее невольно горбились — видимо, жена ощущала его шаги по дрожанию половиц. Ему было неприятно, что она видит его только в таком свете. Мало того, он понимал, что каким-то внутренним зрением глухонемая различает и ту часть его души, которая даже ему самому кажется странной и незнакомой. Порой он начинал швырять в нее всем, что под руку попадется: фруктами, тарелками, один раз запустил кастрюлей с кипящей водой, которая угодила ей в живот и сильно ошпарила. В мокрой насквозь одежде, задыхаясь, она ловила ртом воздух, и глаза у нее стали совсем круглыми от ужаса и боли. Однажды, выйдя из себя, он прижал ее к стене, навалился всем телом и с силой стал бить собственным лбом ей в лицо, пока кровь жены не брызнула ему в глаза.

В отличие от большинства охотников Дариша более всего ценил не сам момент охоты и убийства зверя, а результат всего этого, ибо для него самым большим удовольствием была выделка шкур и изготовление чучел. Он, собственно, именно этим и оправдывал свое занятие охотой. Освежевав тушу, Дариша принимался тщательно выскабливать шкуру, наслаждался запахом размягчающих масел и возможностью восстановить память о той или иной охоте, воссоздав ее результат — творение дикой природы — в собственном доме. Для него не было ничего лучше. Именно это занятие и оказалось истинным призванием Дариши. В душе он был прирожденным таксидермистом, а вовсе не охотником.

Только об этом никто в деревне даже не догадывался. Чтобы понять истоки страсти Дариши, пришлось бы заглянуть в его раннее детство и узнать, что жил он в столичном пригороде, на оживленной улице, в большом доме из красного кирпича, окна которого выходили прямо на ухоженные королевские сады. Отец Дариши был известным австрийским инженером, дважды вдовцом и лучшую часть своей жизни прожил за границей. У Дариши была сестра Магдалена, с рождения страдавшая тяжким недугом. Именно ее болезнь не позволяла детям следовать за отцом, когда тот уезжал за границу, порой на долгие годы, чтобы, например, строить или восстанавливать в Египте какие-то музеи или дворцы. Брат с сестрой были вынуждены крепко держаться друг друга и с упоением читали письма отца, в которых тот описывал различные страны и их архитектуру, и ждали его возвращения.

Магдалена страдала эпилепсией, следовательно, даже от дома далеко отходить не могла, как и предаваться удовольствиям и развлечениям, обычным для детства и юности. Будучи не в состоянии посещать школу, она училась дома, с приходящими преподавателями, и особенно увлекалась уроками рисования. Дариша был на семь лет младше сестры и обожал ее. Ему нравилось то же, что и ей. Он вырос с твердой убежденностью в том, что ее благополучие полностью зависит именно от него, что оберегать сестру — его святая обязанность.

Стоя в вестибюле родного дома и глядя, как лакей в очередной раз выносит отцовские чемоданы к поджидающей карете, Дариша прижимался лицом к отворотам инженерной шинели отца, а тот говорил ему:

— Пока ты еще слишком мал, но со временем я непременно сделаю из тебя настоящего джентльмена. Ты знаешь, как маленький мальчик превращается в настоящего джентльмена?

— Как? — спрашивал Дариша, хотя давно уже знал ответ.

— Прежде всего, нужно иметь определенное задание, конкретную цель и уметь брать на себя ответственность за других, — говорил отец. — Хочешь, я дам тебе такое задание?

— Да, папа.

— Давай придумаем вместе. Как ты считаешь, что самое важное, пока я в отъезде?

— Забота о Магдалене.

— Верно. Значит, ты будешь о ней заботиться — ради меня?

В течение долгих последующих месяцев Дариша целиком посвящал себя заботе о сестре. Он делал для нее все, что мог, строго, почти свирепо, соблюдая особый, им самим установленный порядок. У них, разумеется, была домоправительница, которая убирала в комнатах и готовила еду, но именно Дариша относил поднос с завтраком в комнату сестры. Он помогал ей выбрать ленты для волос, приносил платья, белье и чулки, а потом стоял на страже у дверей ее спальни, пока она одевалась, чтобы сразу прийти на помощь, если сестра вдруг почувствует головокружение и окликнет его. Дариша зашнуровывал Магдалене ботиночки, бегал на почту отправлять ее письма, таскал вещи сестры и держал ее за руку во время совместных прогулок по парку. С хмурым видом мальчик неизменно сидел с нею рядом, когда она занималась музыкой, и сразу вмешивался, если учитель проявлял излишнюю строгость. Он особым образом укладывал фрукты в корзину, наливал в графин или в бокал вино, разрезал головку сыра так, как просила сестра, и смотрел, как она потом рисует очередной натюрморт. Брат следил, чтобы на ее ночном столике всегда были свежие книги и журналы о путешествиях, которые они вместе читали перед сном. Со своей стороны Магдалена во всем ему потакала. Впрочем, он действительно очень ей помогал. К тому же она понимала, что, ухаживая за ней, он учится обиходить и себя самого. Его трогательное внимание неизменно занимало первое место в письмах Магдалены к отцу: «Дорогой папа, жаль, что ты не видишь, как замечательно наш маленький Дариша обо мне заботится».

Ему было восемь лет, когда он впервые стал свидетелем одного из приступов ее болезни. Это случилось ночью, когда мальчик осторожно прокрался в комнату Магдалены. Он хотел рассказать ей, какой ему приснился страшный сон, и обнаружил, что она корчится в судорогах на постели, запутавшись в простынях, страшно выгибаясь, с искривленным лицом, в насквозь промокшей от пота сорочке, вся перепачканная чем-то белым и липким. Глядя на нее, ребенок вдруг ощутил, что попал в западню. Он затаился, чувствуя, как на него беззвучно надвигается нечто неведомое, страшное, проскользнувшее в комнату, когда отворилась дверь. Так и оставив сестру корчиться на постели, не надев ни пальто, ни куртку и даже не обувшись, Дариша прямо в ночной рубашке выбежал из дома и бросился вниз по улице, шлепая босыми ногами по мокрому тротуару. Он так и бежал через весь город до самого дома доктора, ощущая вокруг лишь странную, какую-то абсолютную пустоту, которая показалась ему такой же широкой и тяжелой, как океанский корабль. Отсутствие людей на улицах, отца, уверенности в том, что Магдалена будет жива, когда он вернется домой, повергло его в оцепенение. Мальчик почти не плакал, разве что чуть-чуть, а потом, уже в карете доктора, держался совсем спокойно.

— Давай ничего не будем рассказывать папе, хорошо? — сказала Магдалена дня через два, когда он, по-прежнему напуганный, не отходил от ее постели. — Ты так храбро вел себя, был настоящим маленьким мужчиной, джентльменом, причем очень-очень храбрым. Вот и давай не будем ничего рассказывать папе. Зачем нам лишний раз его тревожить?!

С тех пор Дариша стал бояться ночи, но не потому, что его пугала темнота сама по себе. Ему вовсе не мерещилось в сумраке нечто страшное, сверхъестественное, что могло бы подхватить мальчишку и унести. Нет, он просто вдруг понял, до какой же степени беспомощен. Смерть, крылатая, бесшумная, витала в ту ночь совсем рядом с ним. Она таилась среди знакомых людей и вещей, где-то между его кроваткой и настольной лампой, пряталась в коридоре у дверей какой-то комнаты — то ли Дариши, то ли Магдалены, — всегда была близко, свободно перелетала из комнаты в комнату, особенно когда мысли и душа мальчика во время сна пребывали где-то еще. Дариша решил, что во взаимоотношениях со Смертью преимущество всегда должно быть на его стороне. Он выработал привычку ложиться рано и спать часа два, пока на улице еще светло, потом просыпался и тихо бродил по дому, прокрадывался в комнату к Магдалене, затаив дыхание, стоял, положив руку ей на живот, словно она была его младенцем, и следил за каждым ее вздохом. Порой мальчик всю ночь сидел возле нее, но чаще, оставив дверь в спальню сестры открытой, обходил дом комната за комнатой, надеясь отыскать Смерть, вспугнуть ее и прогнать прочь. В попытках найти то место, где она прячется, Дариша заглядывал в шкафы, кухонные буфеты и горки с посудой, в ящики письменных столов, где отец хранил старые газеты, чертежи и диаграммы. Он внимательно осматривал комнату отца, вечно пустовавшую, заглядывал в гардеробную, где висела старая военная форма родителя, искал под кроватями и за дверью ванной комнаты. Мальчик то открывал окна, то закрывал их с какой-то бессмысленной решительностью и каждый раз, завернув на кухню, ожидал, что заглянет в духовку и увидит там Смерть, сидящую на корточках, в обличье обычного человека с очень терпеливым выражением лица, с крыльями за спиной и неподвижными воровскими глазами.

Дариша собирался сказать ей: «Выходи, я тебя нашел!», но не планировал никаких особых действий на тот случай, если Смерть вдруг откажется.

Так Дариша бодрствовал по ночам в течение нескольких месяцев, когда вдруг случилось великое событие: открылись двери зимнего дворца Эмина-паши. Долгие годы судьба зимней резиденции паши служила предметом жарких споров среди чиновников столичной администрации. Дворец, историческая реликвия времен Оттоманской империи, все эти годы совершенно пустовал. Не имея возможности использовать зимнюю резиденцию в собственных целях, но и не желая лишать столицу подобной достопримечательности, судья, приглашенный из Вены, назвал ее музеем и превратил в центр развлечений для тех королевских подданных, которые покровительствовали всевозможным искусствам и часто посещали такие места, как национальная опера, королевская библиотека и сады.

«Величественность, поражающая воображение, — гласили красные с золотом плакаты, развешанные на каждом фонарном столбе рядом с домом Дариши. — Поистине невероятное путешествие в языческий мир».

Верхний этаж дворца превратился в клуб для джентльменов с курительной комнатой, залом для игры в карты, просторным баром, библиотекой и музеем верховой езды. Там стояли оседланные кони из кавалерии паши, боевые, с позолоченными уздечками, под парадными седлами, в звенящей колокольчиками сбруе, и экипажи со скрипучими полированными колесами и множеством боевых знамен, на которых были изображены символы империи: полумесяц и звезда. Внизу располагался внутренний дворик с кустами душистого жасмина, пальмами, аркадой для чтения на воздухе, укрытой занавесями, и маленьким прудом. В нем, по слухам, обитала редкостная белая лягушка, устроившая себе жилище в черепе, который некогда спрятал под стеблями водяных лилий один убийца, пытавшийся скрыть от правосудия личность жертвы, обезглавленной им. Имелись во дворце залы, целиком посвященные портретному искусству. Там на окнах висели узорчатые портьеры, а по углам стояли бронзовые светильники. На замечательных гобеленах были вытканы батальные сцены и пышные пиры, а в небольшом боковом зале устроена библиотека для юных дам, где они могли почитать в тишине. Рядом располагалась чайная комната, уставленная горками с фарфоровыми сервизами паши, его книгами по кулинарии, кофейными джезвами и чашками.

Магдалена тут же ухватилась за возможность посетить наконец этот прекрасный дворец и взяла с собой маленького брата. Ей было шестнадцать, она уже прекрасно сознавала тяжесть своего недуга. Девушку все сильней угнетало то, что она и сама никуда не ходит, и Дариша растет в изоляции от сверстников, о чем мальчик, впрочем, никогда не жалел. Сестра также винила себя в том, что маленький брат вынужден постоянно следить за нею по ночам, спит мало и бродит в темноте по дому, вместо того чтобы лежать в постели. Кстати, вот от этих ночных бдений Дариша теперь и сам ни за что бы уже не отказался. Магдалена прочла в газете, что во дворце паши есть некий чудесный Зеркальный зал, и первым делом повела братишку туда, потому что ей очень хотелось, чтобы Дариша хоть что-то узнал о том мире, что лежит за пределами их дома, парка и ближайших улочек.

Чтобы попасть в Зеркальный зал, нужно было пройти через сад и спуститься по небольшой лестнице на площадку, которая более всего походила на порог гробницы. На тимпане был высечен дракон, вставший на дыбы, у входа сидела на ящике цыганка с ручным львенком и грозила проклясть каждого, кто вздумает не послушаться ее наставлений и не заплатить за них. Это, разумеется, могло испугать разве что ребенка — и цыганка, и львенок состояли на жалованье в музее. Тем не менее все клали грош в шапку цыганки, она каждому говорила: «Бойся себя самого!», а затем вталкивала человека внутрь и захлопывала за ним дверь. Опасаясь за здоровье Магдалены, семейный врач советовал ей туда не ходить, и Дариша пошел в Зеркальный зал один.

Первая часть лабиринта оказалась довольно невинной. Там располагались обычные кривые зеркала, которые вытягивали тебя в длину, разрезали пополам, делали твою голову похожей на дирижабль, вдруг переворачивали вверх ногами или задом наперед. Пол и потолок были выложены золотистой плиткой с вырезанными на ней кронами пальм, а зеркала были развешаны таким образом, что каждый раз ты попадал в новый альков, где видел девять, десять, двадцать тысяч собственных отражений. Ты потихоньку продвигался дальше и дальше, и плитки пола как бы двигались с тобою вместе, меняя свои очертания. Угол отражения действительности в зеркалах все время менялся. Ты то возвращался в эту реальность, то вновь из нее выскальзывал. Твои руки то и дело касались зеркал, зеркал и снова зеркал, пока вдруг — совершенно неожиданно! — ты не попадал на некое открытое пространство, обходил невидимые углы и вдруг видел то нарисованный оазис, то павлина, распустившего хвост. Казалось, что все это находится довольно далеко, а на самом деле было у тебя за спиной. Затем на твоем пути попадалась марионетка — индийский заклинатель змей с деревянной коброй, поднимающей голову над плетеной корзинкой. Странствуя по этому чудесному лабиринту, Дариша чувствовал, как замирает у него сердце, готовое в любой момент остановиться. Даже понимая, что во всех этих зеркалах видит самого себя, мальчишка уже не мог толком определить, где же он настоящий. Из-за этой нерешительности движения его становились все более неловкими, в душу стал закрадываться страх перед тем, что он заблудился и теперь никогда не выйдет из этого зеркального тумана. Дариша отлично знал, что Магдалена привела его сюда из самых лучших побуждений, желая развлечь, но чувствовал, как внутри его постепенно воцаряется та же пустота, что и во тьме родного дома. Буквально на каждом шагу он утыкался носом в очередное зеркало, отчего на стекле оставалось беловатое пятно. Он уже вовсю плакал, когда наконец достиг так называемого оазиса паши — атриума, занавешенного со всех сторон, где вокруг зеленого фонтана бродили шесть или семь живых павлинов, а за ним находилась дверца, ведущая в комнату с охотничьими трофеями.

По сути, это была даже не комната, а длинный и довольно узкий коридор со стенами, оклеенными синими обоями. Пол был целиком застлан турецким ковром с кисточками, а южная стена буквально увешана блестящими черепами антилоп и диких баранов, широкими рогами буйволов и лосей. Там было множество стеклянных витрин с пришпиленными жуками и бабочками. На резных шестах сидели, широко раскрыв мертвые глаза, ястребы и филины. Бивни слона, скрещенные, как сабли, висели над сундучком со стеклянной крышкой, где хранился закрученный в спираль рог нарвала. Огромный лебедь с распростертыми крыльями безмолвно парил, подвешенный на тонком шнурке, а в самом дальнем конце стояло на постаменте чучело козла-гермафродита. Рядом висели несколько фотографий этого животного, запечатлевших его в тот период, когда он жил у паши в зверинце. Эти снимки доказывали, что козел-гермафродит действительно существовал, а не превратился в такового уже после смерти.

Вдоль противоположной стены располагались огромные, от пола до потолка, освещенные витрины, где были выставлены самые различные представители живой природы, безмолвные, но запечатленные в весьма живых позах. Каждая витрина посвящалась отдельной стороне света и тем местам, где паша со своими сыновьями некогда охотился. Желтая трава и широкие плоские кроны мощных деревьев оформляли задник той витрины, где находились львица с детенышем, страус, пурпурный бородавочник и маленькая газель, словно прячущаяся в колючих зарослях. Темный лес и нарисованный на холсте водопад близ отверстого входа в пещеру оформляли иную картину. Медведь поднялся на дыбы и насторожил уши. У него за спиной притаился белый заяц с красными глазами и летел фазан. Затем следовала витрина с рекой, в которой текла светло-коричневая вода. На ее берегу толпилось множество зебр, пришедших на водопой, антилоп-куду и ориксов с косыми длинными рогами и чуткими ушами, которыми они, казалось, шевелят, прислушиваясь к царящей вокруг тишине. Затем глазам Дариши предстало новое зрелище: вечер, склоняющийся под ветром бамбуковый лес, зеленый, как само лето. В этих зарослях тигр, освещенный отблесками горящего костра, с оскаленной мордой и застывшим взглядом, направленным сквозь стекло прямо на зрителя.

Мальчиков всегда приводят в восторг подобные картины живого мира, но Дарише после золотого лабиринта, который довел его почти до истерики, молчаливая торжественность и ясная простота трофейной комнаты показались поистине чудом из чудес. Здесь его восприятие достигло невероятной глубины. Отсутствие жизни, одиночество и, наконец, сама Смерть в тысячах форм и обличий были представлены в этой комнате с необычайной точностью и откровенностью. Да, Смерть в этом зале имела размер и цвет, форму и определенное строение покрова. Она, безусловно, была не лишена изящества. Во всех этих разновидностях Смерти было нечто конкретное. Здесь она словно пришла и ушла, стремительно унеслась прочь, оставив после себя некий мираж, видение реального мира, и Дариша догадался, что и в Смерти можно отыскать жизнь.

Впрочем, вряд ли Дариша так уж точно смог разобраться в тех чувствах, которые его там охватили. Мальчик наверняка понял только одно. Долгое время он боялся Смерти как отсутствия жизни, но здесь, даже после физической гибели, бытие все же явно присутствовало. Он догадывался, что это имеет некое отношение к сохранности души, дающей возможность воссоздавать образ того существа, которое ты более всего любил, боялся или уважал. С тех пор Дариша стал часто приходить в Зеркальный зал уже один и подолгу бродил по комнате трофеев, восхищаясь восковыми ноздрями и застывшими, но очень живыми позами животных, их выпуклыми мышцами, венами, отчетливо проступающими на мордах оленей, антилоп и баранов.

Вскоре — задолго до того, как умерла Магдалена, — Дариша поступил учеником к господину Богдану Данкову из мастерской «Данков и Слокич». Это произошло после его случайного знакомства с господином Богданом во дворце, куда старый мастер пришел, чтобы обновить шерсть на чучеле лисицы. Он был вхож в дома самых уважаемых обитателей города, а двенадцатилетний Дариша и вовсе считал его художником высочайшего класса. Клиентами Данкова становились даже герцоги и генералы, которым доводилось жить и охотиться в тех местах, которые описывал в своих письмах из дальних стран отец Дариши. Мальчик все чаще и чаще невольно оказывался возле мастерской Богдана на южной окраине города в те утренние часы, когда слуги этого великого человека тащили в дом очередную партию шкур, черепов и рогов. Разумеется, не все в этом процессе было приятным. Одежда этих людей источала какой-то странный запах, а шкуры мертвых животных порой валялись прямо на земле в высшей степени неопрятной грязной кучей. Однако эти приготовления стоили того, чтобы затем иметь возможность смотреть, как господин Богдан делает наброски будущего чучела и — иногда в течение нескольких недель, — создает деревянный каркас, лепит из гипса и воска очертания мускулов и сухожилия, скрепляющие плоть под кожей, подбирает цвет глаз, тщательно расправляет шкуру и обшивает ею воссозданное «тело». После этого животное вновь представало перед глазами мальчика как живое, с ногами, ушами, хвостом и всем прочим. Затем наступал черед устранения всяких мелких погрешностей, нанесения блеска на нос и смазывания рогов маслом.

Желая самостоятельно практиковаться в искусстве таксидермиста, Дариша устроил себе в подвале отцовского дома маленькую мастерскую. Таким образом он заодно навсегда решил и свою проблему со сном, поскольку по-прежнему так и не мог спать в темноте и по ночам следил за домом. Ожидая, пока Магдалена и домоправительница уснут, он читал, а потом спускался в свою мастерскую, доставал из ледника ящик со шкурами и начинал процедуру воскрешения из мертвых. Должно быть, Дариша пришел к выводу, что если уж Смерть и так бродит по их дому, то ее, возможно, привлечет его деятельность. Она заинтересуется магией обратного превращения и будет весьма озадачена тем, как он заставляет мертвую, бесформенную шкуру подняться и заново облечь воссозданные плечи, бока и шею. Мальчику казалось, что если он сумеет удержать Смерть при себе, приковав ее внимание к действиям, совершаемым им, то она будет чем-то занята и не станет слоняться по дому, а останется вместе с ним в подвале. Сперва Дариша практиковался на трупах тех животных, которых подбирал в мусорных кучах, а также на кошках, угодивших под колеса машин. Затем он переключился на белок, которых добывал с помощью довольно неуклюжей ловушки с приманкой, установленной им в дальнем конце сада. Когда у Магдалены умер зимородок, он сделал из него чучело, показал господину Богдану и заслужил похвалу мастера и право брать домой мелкие заказы: лисичку, барсука или сосновую куницу. Но, даже испытывая необычайное удовлетворение после завершения той или иной работы, Дариша никогда не признавался в этом ни себе, ни своей тихой мастерской в подвале дома.

Так продолжалось несколько лет даже после того приступа, который убил Магдалену. Это, как и было предсказано, случилось солнечным мартовским днем в парке, когда Дариша на минуточку выпустил руку сестры и наклонился, чтобы завязать развязавшийся шнурок. Как раз в этот момент ее и прихватило. Она упала и сильно ударилась головой. Ее пришлось положить в больницу, где Магдалена и умерла, долгое время пролежав без сознания. Она ускользнула неслышно, так и не придя в себя, не сказав брату ни единого слова. После этого все вокруг Дариши вдруг разом стало рушиться. Первым развалилось королевство. Войны, которые объединили его и превратили в новое государство, довели до банкротства отца Дариши, в итоге он повесился где-то в далеком Египте, на одном из многочисленных мостов через Нил. Дарише казалось, что жизнь превратилась в какие-то бессмысленные груды мусора. Одинокий, без гроша в кармане, не имея ни постоянной работы, ни цели в жизни, он перебрался в подвал к господину Богдану и продолжал учиться у него мастерству преодоления Смерти. «Хотя бы это я делать умею», — говорил он себе и все чаще посещал Зеркальный зал, дабы оттачивать технику таксидермиста, пока ему наконец не разрешили потрогать и даже ощупать чучело гигантского кабана. Впоследствии его установили в кабинете самого маршала, вот только Дариша об этом так никогда и не узнал. Именно тогда у него и возник план открыть свое дело или стать преемником господина Богдана после того, как старый мастер окончательно уйдет на покой. Тут как раз и началась Великая война. Один за другим потянулись годы нищеты, и то дело, которое Дариша мог бы открыть, на корню засохло на дне чемоданов и карманов богатых людей, бежавших из страны, сменив имя и документы, умерших или погибших на полях сражений.

Дарише было двадцать лет, когда он похоронил господина Богдана и честно распределил почти все деньги старика между его многочисленными законными и незаконными детьми, лишь бы оставить за собой подвал с мастерской. Ему разве что воровать не приходилось, чтобы иметь возможность продолжать работу. В итоге он стал мальчиком на побегушках у владельца таверны, которого втайне презирал. Это был желтолицый, больной туберкулезом старый цыган по имени Каран, вечно требовавший, чтобы ему платили старыми деньгами. Его таверна представляла собой однокомнатную развалюху, и мест внутри хватало далеко не всегда, так что Каран усаживал посетителей снаружи, планомерно расчищая окружающее пространство, а потом заполняя его ящиками, клетями, перевернутыми маслобойками и бочками для солений — всем тем, что могло еще послужить в качестве стола. Весь этот хлам он приносил с помойки либо из собственного сарая, сочтя, что для иных нужд он уже не пригоден.

Популярность этой таверны — особенно в глазах детворы — существенным образом усиливала, конечно, Лола, танцующая медведица, которую Каран попросту обожал. Лола была старая, добродушная, с невинными оленьими глазами. Вместе с хозяином она много лет странствовала по свету, выступая на уличных перекрестках и во дворцах, на арене цирка и на театральных подмостках. Однажды — об этом свидетельствовала фотография в рамке, которую Каран с гордостью повесил на стену над очагом, — они развлекали даже самого покойного эрцгерцога. Лола была уже такой дряхлой, что привязь ей больше не требовалась. Она вполне довольствовалась тем, что последние дни уходящей жизни проводила под тенистым дубом возле таверны, позволяя соседским детям ползать по ней и заглядывать в ноздри. Впрочем, хотя и крайне редко, медведица все же иногда вставала на задние лапы и танцевала. Даже теперь она делала это с такой естественной легкостью и грацией, что не приходилось сомневаться в ее былой славе. Дариша, которому никогда прежде не доводилось видеть живого медведя, все свободное время проводил возле Лолы, если, конечно, не должен был отскребать и отмывать тарелки или рубить мясо для повара. От старости глаза медведицы почти перестали видеть, нос ничего не чуял, зачастую у нее хватало сил только на то, чтобы встать, сделать несколько шагов и снова улечься в тени. Однако морда ее оставалась по-прежнему живой, и выражение, на ней написанное, говорило о том, что перед вами дикий зверь. Она казалась почти хищной, когда Лола, скосив глаза, требовала того, чего ей не полагалось, скажем, кусок вырезки или глоток ракии, которой ее порой угощал Каран. Медведица прямо-таки сияла от счастья, заслышав голос любимого хозяина, но если где-то вдали раздавался лай собаки, ее верхняя губа тут же приподнималась в страшноватой гримасе. А уж во время кормежки вид у нее и вовсе становился чрезвычайно мрачным, а взгляд — насупленным, сосредоточенным.

Когда той же зимой Лола умерла, Каран буквально голову потерял от горя. Он запер таверну, завернул мертвую медведицу в огромное покрывало и уложил ее в столовой. Целых четыре дня цыган не разрешал Дарише забрать ее. Наконец парень перенес Лолу в подвал господина Богдана и неторопливо принялся за работу — каждый день понемногу. Руки его потихоньку вспоминали, как с максимальной нежностью следует действовать ножом и иглой, а сам он мысленно представлял себе Лолу живой в том золотистом лабиринте. Когда месяц спустя Дариша доставил чучело медведицы Карану, тот попросту утратил дар речи. Лола стояла на задних лапах, как живая. Тело чуть повернуто, уши настороженно слушают, а душа ее словно разрывается между желанием сделать танцевальное па и еще разок получше разглядеть свою потенциальную добычу. Лапы медведицы были раскинуты в стороны, точно для объятия, шерсть тщательно расчесана и чиста, широко раскрытые глаза сосредоточенно смотрели вдаль. Дарише удалось найти золотую середину между ее привычным послушанием и давным-давно утраченным достоинством дикого зверя, опасного хищника. Каран был счастлив. Он тут же повысил Даришу в должности, а чучело Лолы поместил на склоне холма под ее любимым деревом и под одну из огромных медвежьих лап положил ее коврик для танцев с серебряными кисточками.

Лола простояла там несколько месяцев, до самой весны. Когда с гор после окончания сезонного промысла вернулись охотники-трапперы, они стали дружно восхищаться тем, что Лола теперь прямо как живая. Охотники попросили Карана познакомить их с тем человеком, который сделал такое замечательное чучело, по справедливости поступив со старой медведицей. С первого взгляда трапперы казались людьми грубоватыми и почти безобразными, с жесткими лицами и некрасивыми манерами, но чем больше они пили, тем приятнее становились. В тот вечер эти люди употребили особенно много. Они то и дело заказывали выпивку и угощали Даришу. Охотники говорили, что в столице таксидермией особо не заработаешь, но ведь лесов на земном шаре хватает. Многие из них принадлежат другим правителям, а некоторые и вовсе ничьи. Все эти леса битком набиты зверьем — медведями, волками, рысями, шкуры которых сейчас очень ценятся среди столичных жителей. Особенно стараются те, кто хочет казаться аристократом, хотя по рождению никакого отношения к благородному сословию не имеет. Трапперы убеждали Даришу в том, что в нашем мире аристократия давно забыла о своей беспечной жизни и фривольных развлечениях. На этих господ даже как на работодателей больше положиться нельзя. Теперь человеку приходится самому идти в лес и без всякого разрешения в свое свободное время охотиться, полагаясь лишь на собственное умение. А уж если ему попадется какой-нибудь богатый идиот — так это сущее благословение. Вот только подобные персоны теперь встречаются все реже и реже. Они высшей степени ненадежны, даже если и проявят какой-то интерес к охоте. Так что можно всю жизнь ждать, когда подходящий богатый идиот появится на твоем пути.

Всю весну и лето Дариша продолжал мыть в таверне полы, но с наступлением осени ушел вместе с трапперами в горы. Он убедил себя, что охота — это еще одна возможность напрямую пообщаться со Смертью. Кроме того, благодаря ей он, возможно, тем или иным образом сумеет вернуться к прежней, независимой жизни и любимой работе. Дариша сам добудет и принесет домой шкуры тех зверей, которые возродят к жизни мастерскую господина Богдана. Он убьет много медведей, и шкуры их станут покупать у него врачи, политики и вышедшие на пенсию генералы, чтобы иметь возможность похвастаться в кругу гостей у камина «своей» удачей на охоте. Ведь мертвые звери молчат.

Так, в первый же год, следуя то за одним траппером, то за другим, Дариша и стал охотником. Говорят, ему всегда сопутствовала удача, он словно был рожден для этого занятия, но дело, возможно, совсем не в этом. Просто у Дариши снова появилась цель в жизни, и это давало ему силы, позволяло с яростной энергией и полной отрешенностью приспособиться к условиям новой жизни. Он научился разбивать лагерь, готовить себе еду на костре, чинить оружие и строить схроны, а потом часами сидеть в них без движения, читать следы зверей даже в темноте или под дождем. Дариша знал наизусть маршруты передвижения оленьих стад по горам и легко мог представить себе, в каком именно месте появятся медведи, чтобы спокойно прирезать тех животных, которые отбились от стада. Теперь он понимал, как надо охотиться поздней осенью, когда медведи, ставшие тучными и медлительными, особенно свирепы перед тем, как через пару недель залечь в спячку на всю зиму. Парень жадно впитывал те знания, которыми могли поделиться с ним другие трапперы, а то, чему они не могли или не хотели его научить, постигал собственным умом. Дариша охотился в основном с помощью капканов и огнестрельного оружия, не пренебрегая, впрочем, силками и отравленной приманкой. Он привык к тому, как со страшным ревом, испуская жуткую вонь, умирают медведи. Ему нравилось, как легко отстает от тела их шкура, если, конечно, правильно освежевать тушу. Медвежья шуба, тяжелая, промокшая от крови, казалась такой же податливой, как материя с наложенной на нее выкройкой. Он полюбил одиночество, не нарушаемое никем и ничем, не считая случайных встреч с другими трапперами. Среди этого одиночества неожиданно приятным казалось ему гостеприимство, оказываемое хозяйкой какой-нибудь Богом забытой фермы, где мужчины отчего-то всегда отсутствовали, зато женщины постоянно были очень ему рады. Теперь он отлично знал, что семь месяцев охоты способны обеспечить ему три месяца спокойной работы в подвале господина Богдана, когда можно затвориться от мира и неспешно воссоздать тех животных, шкуры которых он привез с собой.

Теперь Дариша понимал, как важно научиться терпеть, стараться завоевать популярность у богатых идиотов — у той, значительно поредевшей теперь, группы молодых людей, которые изо всех сил пытаются прилепиться к аристократам по рождению, цепляясь за якобы благородное происхождение своих отцов и дедов. На третий год охотничьей жизни эти юноши-мажоры уже преследовали его даже в лесной чаще, бегая так же уверенно, как олени, и поднимая невероятно много шума в самый неподходящий момент. Это были люди, которые начинали свою взрослую жизнь излишне обеспеченными, но крайне мало к этой самой жизни подготовленными, так что в решающие мгновения зубы у них стучали от страха, а руки тряслись, деревенели, не могли совладать с оружием. Однако время от времени кое-кто из них неведомым образом ухитрялся вовремя выстрелить и даже попасть точно в цель. Такие случаи, впрочем, были крайне редки. После удачной охоты эти юнцы, всегда встречавшиеся Дарише лишь в весьма далеких друг от друга местах, никак не могли полностью оправиться от шока, испытанного в результате своего первого убийства. Поэтому на фотографиях, где они были запечатлены со своими охотничьими трофеями, их лица — как, впрочем, и недели спустя — почти ничего не выражали, а сами они казались совершенно ошалелыми, чему весьма способствовала глупейшая улыбка во весь рот.

Но жизнь становилась только тяжелее, и Дариша все чаще замечал, что предпочитает охотиться именно на медведей, причем особых, проблемных. Слух о его храбрости уже распространился по всей стране и за ее пределами. Посланцы не только богатых идиотов, но и отдельных деревень вовсю прочесывали лес, чтобы его отыскать и сообщить: в Златице черный медведь задрал ребенка. В Дрвено появился медведь-невидимка, настоящий дьявол, который незаметно спускается с гор на пастбища и режет коней. В Есенице рыжая кабаниха размером с дом лишилась поросят — их задрал медведь. Теперь она ревностно охраняет кукурузное поле, на котором погибли ее детеныши, и нападает на крестьян, пытающихся собрать урожай. В Преливе старый серый кабан устроил себе логово прямо в амбаре и, похоже, намерен там зимовать.

Одного за другим Дариша перебил всех этих опасных зверей. Их шкуры он забирал с собой и показывал в следующей деревне, где его, разумеется, встречали с превеликой радостью, устраивали на ночлег, поили, кормили и одевали. Жители деревни покупали у него те шкуры, которые он не собирался оставлять себе, а потом, когда наступал его черед действовать, выстраивались вдоль главной улицы и со страхом и восторгом смотрели, как охотник уходит в лес. Не совсем ясно, прятал ли Дариша из предосторожности свое оружие и капканы, закапывал ли их где-нибудь в лесу. Но и без оружия впечатление он производил весьма внушительное со своими полными пятью футами семью дюймами роста. В общем, в лес этот мужчина уходил всегда без оружия, лишь накинув на плечи шкуру огромного медведя.

Дариша стал Медведем. За спиной у него оставалась память о том золотистом лабиринте, впереди — надежда достигнуть его. Но в настоящем — пока что ничего, кроме медведей.

Теперь еще возникла проблема с этим тигром. Все, конечно, считали, что Дариша решил заняться таким вот делом по просьбе жителей Галины, прослышав о постигших их несчастьях, на самом же деле ему вовсе не хотелось охотиться на тигра да еще в самый разгар зимних холодов. Дарише было уже за сорок. Он старался не иметь дела с незнакомыми зверями, кроме того, понимал, что война совсем рядом. Это отчетливо чувствовалось в рассказах очевидцев, с которыми охотник встречался в пути. Так что у Дариши не было ни малейшего желания оставаться по эту сторону гор, когда войско противника на приличной скорости уже преодолевает предгорья и готово идти дальше при первых же признаках весны. Он довольно решительно отказал священнику, но в итоге его все-таки уговорили остаться в Галине. Это сумел сделать не кто иной, как аптекарь, воззвав к его чувству сострадания и вовсе не требуя восстановления справедливости, не напирая на отчаяние, охватившее деревню, и не пытаясь соблазнить знаменитого охотника необычностью трофея.

Всем было хорошо известно, что Дариша, останавливаясь в той или иной деревне, с удовольствием проводит время, сидя на площади, остря свои ножи и прислушиваясь к тихим разговорам женщин, останавливающихся поодаль. Порой он бродил по рыночной площади, поддразнивая торговок и заигрывая с ними, а они стояли, скрестив руки на груди, за своими прилавками и тоже весьма бойко на него посматривали, глаз не отводили. Женщин Дариша вообще очень любил и в связи с этим совершенно не терпел, если их обижали, унижали или наносили им какой-то иной ущерб громогласные и грубоватые деревенские мужики, частенько доводившие жен до слез своим хамством. Не могу сказать с уверенностью, было ли подобное отношение к слабому полу связано у Дариши с теми временами, когда он чувствовал себя полностью ответственным за здоровье и благополучие Магдалены. Зато хорошо известно, что во многих посещаемых им местах он не раз вывихивал плечи особо драчливым пьяницам и надирал уши наглым юнцам, которые осмеливались освистывать девушек и молодых женщин, возвращавшихся с пастбища после дойки.

Итак, на рассвете аптекарь повел его на опушку леса под тем предлогом, что хочет показать ему следы тигра.

— Хотя бы посмотри, кто у нас тут завелся, и скажи, что ты об этом думаешь, — предложил он.

Оба склонились над отпечатками мощных лап, оставшимися с ночи, и Даришу просто потрясла их величина. Отчетливые, уверенные следы по спирали поднимались в гору и исчезали в лесу. Дариша тоже полез выше, надеясь отыскать в папоротниках следы тигриной мочи и, возможно, клочки шерсти, зацепившиеся за траву и нижние ветки кустов. Потом они вместе с аптекарем прошли по следу тигра до самого деревенского пастбища и дальше, за ограду, к дому мясника. Дариша увидел жену тигра, вышедшую на порог. Она смотрела на мужчин, проходивших мимо. Беременность ее теперь была совершенно очевидна, но что-то — ожидание ребенка, отсутствие Луки или нечто совсем иное — вдруг сделало эту женщину чрезвычайно привлекательной.

Увидев молодую особу, Дариша снял шляпу да так и держал ее, свернутую, в руках, пока жена тигра не сводила с него довольно равнодушных глаз.

Аптекарь взял Даришу за руку, попытался его отвлечь и сказал:

— Этот тигр, похоже, очень ее полюбил, и это меня тревожит. Она ведь одна живет. — Он не стал называть эту молодую женщину женой тигра и даже намекать на то, что и сама она, похоже, очень небезразлично относится к зверю.

— Так это и есть жена вашего мясника? — спросил Дариша.

— Его вдова, — уточнил аптекарь. — Она недавно овдовела.

Ничто в этой истории не указывает на то, что Дариша сразу был очарован этой девушкой, но люди считают, что он все же был немного влюблен в нее, ибо в тот же день согласился остаться в деревне и подумать, как можно от этого тигра избавиться. Он все больше увлекался ею, бродя по лесу у подножия горы и читая следы на снегу, оставленные тигром, или расставляя медвежьи капканы со страшно разинутыми челюстями вдоль ограды в том месте, где хищник обычно ходил к ней. Дариша чувствовал, что все сильней в нее влюбляется, когда наутро пошел проверять свои капканы и обнаружил, что все они защелкнулись, но совершенно пусты. Западни сработали, хотя и поймали только воздух. Дарише пришлось объявить всей деревне, что он сможет добиться успеха только в том случае, если жители Галины станут ему помогать и запретят детям даже близко подходить к его капканам, потому что в следующий раз им может не повезти и железные челюсти отгрызут им руку или ногу. По деревне поползли слухи. Мол, это, конечно же, колдовство — как иначе могли эти капканы защелкнуться, если их никто не трогал? Но ни один человек не решался сказать Дарише то, что было у всех на уме: это дело ее рук, жены тигра. Дариша все еще находился в деревне, поэтому теперешние страхи казались людям не такими уж жуткими. Им было стыдно жаловаться охотнику на происки глухонемой ведьмы. Ее колдовство беспрепятственно властвовало над пастбищем, деревней, а то и над всей горой, и ничто не могло помешать распространению чар.

В тот же день, когда Дариша обнаружил сработавшие, но пустые капканы, Мама Вера схватила моего деда за ухо и потребовала от него ответа:

— Это твоя работа, сынок? Ты ночью ходил к капканам?

— Никуда я не ходил! — рассердился мальчик.

Это была чистая правда. Он еще до того с помощью рисунков в золе объяснил жене тигра, зачем в деревню явился Дариша, а после этого не спал всю ночь, моля Бога, чтобы тигр не забрел в ловушки, расставленные охотником. Мальчик то и дело вставал с постели, подходил к окну и осматривал пустынные улицы, залитые лунным светом, но так никого и не заметил. Выслушав его, Мама Вера потребовала, чтобы он оставался в стороне от этих дел, но ее запрет не помешал ему воспользоваться тем терпением, которое Дариша проявлял по отношению к детям, которые вечно хвостом таскались за ним. Пока охотник занимался своими делами, мой дед с самым невинным видом сидел на ближайшем пне, смотрел, как Дариша готовит приманку, и без конца задавал ему вопросы о его промысле. Он последовал за Даришей на пастбище, потащился за ним следом на опушку леса, а потом в чащу, на дальний конец леса, и вместе с ним каждый раз с недоуменным видом гадал, как же могли капканы сработать и остаться пустыми.

Вскоре тигриные следы на пастбище появляться перестали, и аптекарь понял, что тут не обошлось без жены тигра, что это она до некоторой степени ответственна и в неудачах, постигших Даришу. Помня об этом, он постарался осторожно намекнуть охотнику, что тому не следует слишком откровенно делиться своими планами с моим дедом.

— Мальчик, разумеется, не хочет, чтобы ты убил тигра, — сказал аптекарь как-то под вечер Дарише Медведю.

— Ничего, я подарю ему один клык, когда все будет кончено, — улыбаясь, ответил Дариша. — Это всегда помогает.

Тигр, похоже, и впрямь куда-то исчез. Теперь Дарише приходилось искать его следы в глубине леса, а чуть позже стали происходить и вовсе труднообъяснимые вещи. Капканы охотника, как рассказывают очевидцы, всегда оказывались полны ворон, уже мертвых, застывших, с прижатыми к телу крыльями, приманка же оставалась нетронутой. Эти отлично замаскированные капканы и ловушки Дариша расставлял повсюду, даже в самых неожиданных местах, но жена тигра каким-то образом ухитрялась отыскать их все и каждую ночь засовывала туда мертвых ворон. Как только ей — такой маленькой, на последних сроках беременности — удавалось с тяжелым грузом совершать эти ночные походы, да еще и заметать не только свои, но и тигриные следы? Каким чудом ей удавалось благополучно вытаскивать из капканов отравленную приманку — причем не каких-то там кроликов или белок, а оленей, овец, кабанчиков — и так ее закапывать, что утром ни единого следа найти было нельзя? Когда Дариша, рыча от отчаяния, вырыл на берегу замерзшего ручья яму-ловушку, глухонемая самым невероятным образом туда спустилась, все разломала, разбросала вокруг колья и веревки, а острие воткнутого в центре копья накрыла старым потрепанным одеялом! Как только она сумела все это проделать и вернуться в деревню без единого синяка или царапины? Потом эта особа с самым невинным видом смотрела односельчанам в глаза, прекрасно понимая, что они лишь делают вид, будто не знают, что это ее рук дело!..

Ничего этого я, конечно, объяснить не могу. Зато дочка булочника была уверена в том, что все знает и понимает. Однажды вечером, не сумев сдержаться, она остановила Даришу на улице, схватила за руку и принялась выкладывать ему свои соображения о гибели кузнеца, исчезновении Луки и о будущем ребенке жены тигра.

— Люди все видели! — уверяла она его с полными слез глазами. — Этот тигр и есть ее настоящий муж. Он к ней в дом каждую ночь приходит и сбрасывает свою звериную шкуру. Наш-то аптекарь об этом лучше других знает, да только тебе ничего не скажет. Даром что нездешний.

Не могу сказать, поверил ли ей Дариша, но он был человеком практичным и прекрасно понимал, что теперь ему не дадут покоя суеверные опасения жителей Галины. Его, разумеется, ничуть не удивило, что они создали свою собственную теорию происходящего. При этом ему была крайне неприятна мысль о том, что аптекарь воспользовался его доверчивостью, в итоге он увлекся глухонемой девушкой и даже невольно стал ее защищать — хотя ей, возможно, это вовсе и не требовалось. Дариша и сам уже давно подозревал кое-кого из жителей деревни в сознательном саботаже, но как последний дурак старался не замечать очевидных свидетельств этого. После разговора с дочкой булочника охотник гневно набросился на аптекаря.

— Ты мне лгал! — орал он. — В этой истории столько всего намешано! А ты заставил меня поверить, что все достаточно просто!

— С какой стати я должен пересказывать тебе деревенские сплетни? — спокойно спросил аптекарь, стоя между Даришей и своим ибисом, сидевшим в клетке. — Да это всего-навсего суеверия, выдумки невежественных людей. Выслушал бы ты от меня всю эту чушь, разве тебе это помогло бы?

Тем не менее Дариша всю ночь просидел у окна аптеки, наблюдая за деревенской улицей, и аптекарь, то ли на беду, то ли на счастье, был вынужден составить ему компанию. Они молчали и в течение нескольких часов не сводили глаз с далекого прямоугольника света, падавшего из окошка дома мясника. Но уже через несколько часов бодрствования, несмотря на долгие годы охотничьей жизни и привычку не спать по ночам, Дариша вдруг почувствовал, что то и дело засыпает и даже видит сны, казавшиеся, впрочем, совершенно бессмысленными. Ему снилось, например, что он стоит перед домом жены тигра и смотрит, как возвращается ее муж, широкоплечий, огромный. Его рыжая полосатая шкура так и блестит в лунных лучах. Он спокойно пересекает площадь, идет по дороге, и ночь колышется вокруг его мощных лап, как подол платья. Затем дверь дома открывается, Дариша заглядывает в окно и видит, как тигр встает на задние лапы и обнимает свою жену. Потом супруги садятся за стол, чтобы поужинать. По вечерам они всегда едят головы разных животных: коров, овец, оленей и даже того козла-гермафродита, что стоял во дворце паши в комнате его охотничьих трофеев.

На следующее утро жители деревни даже не удивились, увидев, что Дариша собирается уходить. Они высыпали на улицу и стояли на снегу, молчаливые и бледные, а он торопливо скатывал свой облезлый ковер и засовывал в повозку непроданные шкуры. На деревенских жителей охотник даже ни разу не взглянул. Нет, удивлены они не были, но злились на него. Еще бы — он представлялся им самой надежной защитой, мощным оружием в борьбе против этого таинственного тигра и девушки-колдуньи. Но видно, ее чары оказались слишком сильны даже для такого охотника, как Дариша Медведь. Теперь он бросал их на произвол судьбы, оставляя наедине с этим тигром и его женой.

Тигр уже много дней просидел в зарослях чуть выше разрушенного монастыря, напряженно прислушиваясь к тем звукам, которые издавал охотник, ставивший ловушки у подножия горы. Зверь уже вполне вспомнил и эти шумы, и запах ловушек. Ему не нужно было подходить к ним, чтобы понять, как они действуют. Это она привела его сюда, терпеливо шла с ним рядом, положив руку ему на загривок и пряча под пальто мясо, принесенное для него. Тигр за эту неделю соскучился по деревенскому теплу и аромату коптильни, исходившему от ее волос. Теперь он то и дело улавливал в воздухе ее слабый запах, но почти всегда ночью. Пару раз хищник все-таки попытался ее навестить, осторожно пробирался к знакомому дому по следам своей жены, прячась в черной тени деревьев, но она каждый раз отводила его назад. Теперь он лежал среди развалин Свято-Данилова монастыря и смотрел, как снег падает сквозь провалившуюся крышу на алтарь, на золотистой арке которого сидели нахохлившиеся птицы.

Охотника тигр не боялся, потому что не знал, как и почему страшиться его. Но он обнаружил, что запах, исходивший от этого человека — сложный дух земли, тлена и тех вещей, которых не раз касалась своими крыльями Смерть, — чрезвычайно ему неприятен. Эту противную смесь он чуял все время, когда следил за охотником из своего убежища на вершине холма или обнаруживал его возле своих старых логовищ и на тех тропах, по которым прошел за сутки до этого. В тот день тигр удалился от логова в Свято-Даниловом монастыре, но пошел на запах вовсе не охотника, а барсука, теплого, чем-то слегка встревоженного, хотя по-прежнему пребывающего в зимней спячке. Двинувшись на него, зверь наткнулся на повозку с запряженными в нее волами, спрятанную в сосновой роще.

Тигр осторожно подошел к телеге сзади, перевернул ее, и эта странная штука всем своим весом ударила его в живот. Скорчившись от боли, тигр заметил, что колеса повозки заехали далеко в папоротники и увязли в глубоком снегу. Рядом с телегой стояли волы, подслеповато поглядывая на него из-под густой челки. Они тесно прижались друг к другу боками для тепла, и изо рта у них вырывались облачка пара. Запах охотника был тут повсюду.

Тигр довольно долго лежал в черных зарослях за повозкой, но и сам не понимал, чего, собственно, ждет. Смысл данной ситуации был ему явно недоступен. Затем ветер сменил направление. Волы почуяли его запах и принялись нервно топтаться, звеня сбруей. Цепи, которыми они были прикреплены к повозке, закачались, тоже издавая серебристый звон. Это заставило тигра подползти чуть ближе и немного высунуться из папоротников, и тут занавешенные челкой глаза волов уперлись прямо в него. Они испуганно дернулись, повозка с грохотом сдвинулась с места, колеса высвободились из глубокого снега, и волы попытались перейти на бег. Но тут уже все инстинкты в душе тигра проснулись, как от громкого хлопка. Он вскочил, чувствуя, как бешено кипит кровь у него в жилах, и в несколько прыжков настиг повозку. Хищник ухватил правого вола за задние ноги и какое-то время удерживал повозку на месте. Его когти вонзились волу в ляжки, а зубы прихватили толстое основание хвоста, но ухватиться получше ему мешали упряжь и сама повозка. Да и второй вол не дремал. Тигр вдруг почувствовал, как что-то с силой ударило его прямо в ребра. Он выпустил первого вола, спрыгнул на снег и смотрел, как повозка, оставляя неровный след, быстро покатилась вниз и остановилась лишь по ту сторону широкой поляны.

А вот охотника по-прежнему нигде не было видно.

За несколько лет до смерти моего деда наша столица подверглась бомбежкам. Это было уже почти в конце той разрушительной войны, которая спустя несколько лет все же добралась и до нас. Бомбы падали и падали — на правительственные здания, на банки, на дома тех, кого впоследствии сочли военными преступниками, на библиотеки, автобусы, мосты, соединявшие берега двух рек. Бомбардировка началась вроде бы неожиданно — потому, наверное, что все происходило самым обыденным образом. Сперва объявили о воздушном налете, затем, примерно час спустя, завыла сирена, возвещающая о реальной опасности. Но все это происходило как бы где-то далеко, не у нас. Даже когда разрывы бомб стали отчетливо слышны, окна в домах оставались открытыми. Выглянув наружу, вполне можно было предположить, что это просто на стройке что-то произошло, автомобиль пролетел по воздуху метров тридцать и врезался в кирпичный фасад здания, или же это просто чья-то чудовищная шутка.

Но бомбы все падали, в итоге столица наглухо закрылась, закупорилась. В первые три дня, правда, ее жители не сразу сориентировались и не знали, как им быть. Преобладали истерические настроения. Люди пытались эвакуироваться, уехать, но бомбы все продолжали падать, на берегах обеих рек то и дело слышались взрывы, и негде было от них спастись. Те, кто остался в столице, полагали, что дольше недели бомбежки не продлятся, что это попросту неэффективно и слишком дорого, что противник вскоре прекратит налеты и уйдет, нужно только потерпеть немного. На четвертый день люди, испытывавшие непреодолимую тягу к свободе, хотя бы самой минимальной, несмотря на сложившиеся обстоятельства — а может, как раз в связи с ними, — стали опять посещать кофейни, посиживать с соседями на крыльце, зачастую выходили, чтобы вместе покурить или выпить, даже после сигнала воздушной тревоги. Вне дома возникало некое особое ощущение безопасности. Люди рассуждали, мол, в толпе ты являешь собой куда меньшую, к тому же подвижную мишень, чем сидя в доме и тщетно надеясь, что бомбардировщик промахнется и не попадет в то здание, где спрятался ты. Кофейни были теперь открыты всю ночь, но освещены крайне слабо. Где-то в задней комнате тихо шипел включенный телевизор, а люди сидели, негромко переговариваясь, над своими бокалами с пивом или ледяным чаем и любовались бесполезными красными фонтанами огня из зенитных орудий, стоявших на холме. Пока длились бомбежки, мой дед отказался читать газеты и не разговаривал о происходящем даже с моей матерью, которая в течение первых трех дней только и делала, что сидела у телевизора, охала и взвизгивала. Она не выключала его, даже ложась спать, словно надеялась, что работающий телевизор способен неким образом оградить ее от того ужасного грохота, который раздавался снаружи. Будто изображение нашего города на экране могло помочь ей понять, что же все-таки происходит, и сделать эти события хотя и осмысленными, но далекими, а потому и не имеющими особого значения.

Мне было двадцать два, и я как раз поступала в Военную медицинскую академию. То, что дед по-прежнему тщательно соблюдал все свои ритуалы, я воспринимала как стойкость его натуры. На мой взгляд, он совершенно не переменился, продолжал придерживаться строжайшей дисциплины, последовательности действий и стоицизма. Я не замечала и не сознавала того, что ритуалы эти уже изменились сами по себе, что существуют очень четкие различия между теми привычками, которые призваны сохранить душевный покой и комфорт, и другими, так сказать превентивными, возникающими под конец жизни. Дед, как и прежде, выходил из дома с таким видом, словно у него имелся длинный список больных, которых он обязан был посетить. Однако те его пациенты, что лечились у него всю жизнь, теперь стали умирать один за другим, уступая натиску болезней, свойственных старости, хотя их доктор по-прежнему был с ними рядом. Дед, как и раньше, каждый день делал зарядку, но теперь это были легкие, довольно поверхностные упражнения старого человека. Он вставал в гостиной лицом к окну, и в бледном утреннем свете было видно, что спортивные брюки болтаются на нем мешком и нелепо натянуты поверх носков. Дед привычно закладывал руки за спину и по-прежнему энергично, с глухим стуком, разносившимся по всей квартире, поднимался на носки и опускался на пятки. Это упражнение он неуклонно проделывал каждое утро, даже если в соседнем квартале начинали завывать сирены.

В течение двадцати лет все мы часа в четыре дня наблюдали шоу типа: «Алло! Алло! Что у вас случилось?», но теперь это время было посвящено послеобеденному сну. Дед обычно спал сидя, склонив голову на грудь и вытянув ноги прямо перед собой. Его тело держалось в вертикальном положении исключительно за счет того, что он крепко упирался в пол каблуками своих сабо. Руки он скрещивал на животе, который стал необычайно ворчливым, да и сам дед часто хмурился — чего раньше никогда не бывало — над теми кушаньями, которые готовила бабушка: над буреком, то бишь слоеным пирогом с начинкой, паприкашем, фаршированным перцем. Все это раньше он, помнится, ел с удовольствием, вздыхая от наслаждения, хотя предпочитал, чтобы во время трапез все хранили молчание. Стараясь, чтобы я этого не видела, бабушка теперь готовила для него отдельно, не желая всех нас подвергать такому наказанию и два раза в день кормить одними только вареными овощами, а на обед подавать исключительно вареное мясо. Дед теперь только этим и питался, строго соблюдал диету и не жаловался.

Его прогулки в зоопарк отошли в прошлое задолго до того, как из-за бомбежек столичные власти оказались вынуждены закрыть ворота Старой крепости. Насчет такого решения ходило немало разных слухов.

Многие, и не только мой дед, были разгневаны, воспринимали это как признак поражения, желания сдаться и обвиняли власти в том, что они используют угрозу бомбежек как предлог для уничтожения животных, попросту желая сэкономить. Эти упреки настолько достали столичную администрацию, что она открыла в еженедельной газете специальную колонку, где публиковались фотографии животных и сообщалось, как они живут в настоящий момент, у кого из них родились детеныши и каковы планы зоопарка насчет обновления своих фондов после того, как закончатся воздушные налеты.

Мой дед начал вырезать из газет заметки, посвященные зоопарку. После дежурства в госпитале я возвращалась домой ранним утром и обнаруживала на кухне деда, который завтракал там в полном одиночестве и с сердитым видом просматривал последнюю страницу газеты.

— Черт знает, что там творится, в этом зоопарке, — говорил он мне. — Это очень плохо для всех нас. — Дед приподнимал голову и строго смотрел на меня сквозь свои бифокальные линзы.

Перед ним обычно стояло блюдо с орехами и семечками, уже наполовину съеденными, и стакан с водой, которая из-за попавших туда волокон имела слегка оранжевый оттенок.

История, печатавшаяся на последней странице газеты, была в основном посвящена жизни тигра, потому что, несмотря ни на что, именно у него еще оставалась какая-то надежда на выживание. Там, разумеется, ничего не сообщалось о том, что у львицы случился выкидыш, а волки одного за другим сожрали собственных детенышей, причем волчата, уже немного подросшие, выли от ужаса и пытались удрать. Там ничего не говорилось о совах, которые разбивали клювом собственные не проклюнувшиеся яйца и вытаскивали желток, весь пронизанный красными жилками и уже имевший форму почти готового птенца. Там не было ни слова о замечательном арктическом песце, который сперва вспорол брюхо своей самке, а потом разбросал по всей клетке ее останки и катался на них, пока его собственное сердце не остановилось, когда во время вечерней бомбежки он увидел огни самолетов, несущихся прямо на него и похожих на охотничьи копья.

Однако в газете все же написали о том, что тигр начал грызть собственные лапы, сперва одну, потом другую, методично объедая плоть до самой кости. Там даже поместили фотографию этого тигра по кличке Збогом. Это был стареющий сын одного из тех зверей, что были тесно связаны с моим детством. Тигр лежал на полу клетки, его неподвижные задние лапы были связаны, как доски или окорока, а на голенях и ниже чернели пятна йода. В газете говорилось, что ничем нельзя остановить это отвратительное пристрастие тигра грызть собственные лапы. Они уже пробовали и транквилизаторы, и цепи, и повязки, смоченные в растворе хинина, попытались даже использовать специальный медицинский воротник, который часто надевают собакам, чтобы те не лизали рану. Во время одного из ночных налетов тигр сорвал его и сожрал, а потом отгрыз себе еще два пальца.

Через два дня после публикации этой статьи бомбами был разрушен мост над южной рекой. Через два часа после того, как он рухнул, бомбардировке был подвергнут заброшенный автомобильный завод, находившийся рядом с зоопарком. Соня, наша «приемная» африканская слониха с крошечными добрыми глазками, любимейший талисман посетителей зоопарка и матриарх тамошнего стада, славившаяся тем, что обожала арахис и маленьких детей, упала в своем загоне замертво.

Много месяцев подряд столичные власти пытались как-то объяснить нам и внезапность этой войны, и ее актуальность. Мы воспринимали ее как нечто довольно странное и, безусловно, временное, но после того конкретного налета что-то в людях переменилось. Все их презрение и самоуверенность, которые во время предыдущей войны текли буквально через край, снова выплеснулись наружу и нашли свое применение. Теперь жители столицы каждую ночь проходили маршем по нескольку миль и плечом к плечу стояли у ворот старой цитадели или выстраивались неровными рядами на каменных арках тех мостов, которые пока что были целы. Перед тем как нести подобную вахту на мосту, следовало изрядно выпить, потому что там шансы на то, что во время налета попадут именно в тебя, были значительно выше. Кроме того, весьма высока была возможность, что ты, оглушенный, упадешь в воду и утонешь, если, скажем, бомба попадет не в тебя, а в середину моста.

Зора, самая храбрая из всех, кого я знала, даже распространила среди людей, дежуривших у ворот зоопарка и на мостах, некую памятку. Она и сама ночи напролет проводила вместе с тысячами других волонтеров у каменных ног коня покойного маршала на восточном берегу реки Корчуны или у входа в Старую крепость. Из солидарности с теми, кто стерег вход в зоопарк, подруга надевала на себя маску тукана. Она могла бы много порассказать о том, как бомбили Первый национальный банк или как у нее на глазах ракета угодила прямо в жилое кирпичное здание на том берегу. Сперва, когда с неба упала эта голубая пылающая стрела и пронзила верхнюю часть постройки, несколько секунд висела мертвая тишина, а потом все разом взорвалось, в разные стороны полетели окна, двери, деревянные ставни, бронзовая памятная доска, висевшая на стене дома. Только когда дым рассеялся, люди поняли, что, несмотря на такую беду, само здание не развалилось и стоит там по-прежнему, похожее на череп с выбитыми зубами. Жители столицы страшно этому обрадовались, они обнимались и целовались, а потом, как впоследствии отметили газеты, начался настоящий беби-бум.

Во время войны я умоляла деда отказаться от его ежевечерних посещений больных на дому, хотя именно этот ритуал более всего давал ему возможность чувствовать себя по-прежнему приносящим пользу. Теперь, с началом бомбежек столицы, в те ночи, когда у меня не было дежурств в госпитале, уже я упорно стояла на страже у ворот зоопарка. Мне приходилось делать это вопреки желанию и даже приказам деда, которые он формулировал с помощью куда более цветистого словаря, чем даже я, скажем, лет в четырнадцать. Там собирались особые волонтеры, постарше. Люди начинали приходить туда уже около семи вечера, к тому времени, когда свой последний круг завершал ослик, возивший тележку с попкорном, и устраивались небольшими группами на тротуаре, тянувшемся вдоль крепостной стены, надев на себя маски животных или какие-то иные подобные атрибуты по собственному выбору. С нами была, например, женщина-лев в парике в виде густой желтой гривы. Один мужчина привязал себе к голове проволочные держалки и натянул на них белые носки — получилось очень похоже на кроличьи уши. Он сделал это в честь Никодемуса, гигантского уэльского кролика. Несколько человек изображали стаю волков, сделав себе пасти из рулонов туалетной бумаги, прикрепленных к лицу. Женщина, которой в детстве лишь однажды довелось побывать в зоопарке, приходила в желтом наряде, напоминавшем ей первого и единственного жирафа, которого она видела в жизни. На голове у нее красовались короткие рожки, и у меня попросту не хватило совести сказать ей, что она забыла о пятнах. Я, разумеется, приходила туда в обличье тигра, но самое большее, что сумела сделать, — это разрисовать оранжевыми и черными полосами бейсболку, извлеченную из ящика с детскими игрушками, и прицепить себе сзади жуткого вида хвост, более всего похожий на тот, что растет у енота. Мужчина, одетый в красный костюм, галстук-бабочку и очки, называл себя лисицей. В нашем зоопарке никогда не было панды, но у ворот цитадели их собиралось целых шесть или семь. К штанам людей были приделаны хвосты из мочалки-люффы. Гиппопотам был просто в пурпурном свитере, под который спереди подсунул подушку.

Люди также писали на стене зоопарка мелом и красками из баллончиков разные лозунги, а через несколько недель стали приходить туда с плакатами, куда, впрочем, более дружелюбными, чем те, что вывешивались и выставлялись на мостах и заканчивались стандартным «fuck you». Однажды вечером у ворот зоопарка появился мужчина, весь в сером. Голова его была обмотана бледно-розовым полотенцем, а в руке он держал плакатик с надписью: «Цельтесь в меня, я слон». Там появлялся также один знаменитый парень из нижней части Дранье, где снаряд угодил в водонапорную башню. Сперва он позиционировал себя как утку, но через день после бомбардировки текстильной фабрики пришел с плакатом: «Теперь у меня больше нет чистого белья». Эту надпись, сделанную красной краской, и его руки в потертых серых перчатках, сжимающие плакат, сфотографировали и поместили у себя многие газеты. Через неделю или две он явился с новым плакатом, на котором было написано: «Белья совсем не осталось!» Кое-кто, вторя ему, тоже принес плакат с надписью: «И у меня тоже!»

Мы с Зорой рассказывали друг другу о работе в больницах, где перевязывали раненым головы, руки и ноги, расчищали места для новоприбывших, помогали в родильном отделении и зорко следили за расходом седативов. Из окон административного помещения на третьем этаже госпиталя были видны бесконечные грузовики, приезжавшие из тех районов, что подверглись особенно жестоким бомбардировкам, и куски брезента, расстеленные на каменных плитах двора. На них раскладывали части тел погибших. Эти куски казались нам иными, чем те, какие мы не раз видели в анатомичке. Там они были чистыми, как бы все еще связанными с другими частями родного тела или с теми функциями, которые придавали им определенный смысл. Здесь этот смысл исчезал напрочь. Останки лежали страшноватыми красными комками, обугленными по краям, или даже целыми грудами. С трудом можно было догадаться, какому телу некогда принадлежали эти ноги, руки, головы. Их собирали в канавах, на деревьях, среди зданий, превратившихся в развалины, где людей силой взрыва разносило порой на куски, в надежде как-то идентифицировать погибших. По-моему, практически невозможно было понять, чьи это ошметки, а еще труднее — ассоциировать их с каким-то конкретным человеком, с чьим-то лицом, дорогим для кого-то.

Сперва ему казалось, что он вообще не сможет уснуть, но с первыми лучами солнца мой дед почувствовал, что сдается под напором усталости, холода и невероятного облегчения, которое испытал, благополучно доставив домой жену тигра. Через несколько часов после рассвета мальчишка проснулся в том мире, который уже знал, что Дариша Медведь мертв. Марко Парович, проверяя силки на куропаток, поставленные у подножия горы, наткнулся на окровавленную медвежью шкуру и бегом вернулся в деревню, таща ее за собой и взывая к Богу.

К тому времени, как мой дед сумел все-таки заставить себя выбраться из постели и подойти к дверям, на площади уже собралась огромная толпа и женщины в цветастых платках пронзительно выкрикивали:

— Дариша мертв! Дариша нас покинул!

Мой дед стоял на крыльце рядом с Мамой Верой и смотрел, как эта толпа все разрастается. Среди людей он заметил и зеленщика Йово, и господина Нивена, который чинит плуги, и священника в грязноватой, покрытой пятнами сутане, и двух сестер, старых дев, которые жили неподалеку, на той же улице, и вышли из дому прямо в шлепанцах. Узнал он и еще с полдюжины односельчан, стоявших к нему спиной. Первая волна паники, возникшая, когда Марко Парович принес в деревню страшную весть, уже улеглась, и теперь на лицах собравшихся мой дед читал сомнения, нежелание верить в случившееся. Это были лица людей, которых он знал всю свою жизнь: красная физиономия булочника, пальцы у которого такие же мягкие, как тесто, искаженное лицо дочери булочника, которая задыхалась и клоками вырывала себе волосы, словно плакальщица на похоронах, и плечи у нее вздрагивали от рыданий, спокойное лицо аптекаря. Тот стоял чуть в стороне от толпы в наброшенном на плечи пальто и внимательно смотрел на пропитанную кровью медвежью шкуру, лежавшую на снегу, — все, что, по уверениям Паровича, и осталось от Дариши Медведя, словно самого охотника никогда и не существовало на свете.

Затем аптекарь наклонился, осторожно взялся за краешек шкуры и чуть приподнял ее. Она сразу стала похожа на огромное, мокрое, волосатое крыло.

— Бедняга, — услышал мой дед голос какой-то женщины.

— Нет, это уж слишком!..

— Все-таки мы непременно должны похоронить его как подобает.

— Да боже мой, что мы хоронить-то будем?

— Итак, ты совершенно уверен, что не заметил там больше никаких следов? — донесся до моего деда голос аптекаря.

— Господин аптекарь! — Марко Парович только руками развел. — Там весь снег был размешан, а земля, где они дрались, прямо-таки пропитана кровью!

Гул ужаса пролетел по толпе, люди стали креститься. Известие о страшной гибели Дариши заставило селян забыть об испытанном ими разочаровании и возмущении, хотя они только что сердились на Даришу из-за того, что он бросил их на произвол судьбы, не решившись сразиться с опасным противником. Теперь людям стало стыдно — ведь они порочили имя этого славного охотника, а он всего несколько часов назад погиб, сразившись с кошмарным тигром-оборотнем.

Одна из деревенских гончих, улучив момент, обнюхала медвежью шкуру, а потом подняла лапу и помочилась на нее. Над толпой пронесся гневный вопль. Шесть или семь рук сразу протянулись к шкуре. Кто-то пинком убрал с дороги пса, а Владиша, нервная система которого так и не восстановилась после давней встречи с тигром, грохнулся в обморок.

— Господи, давайте отнесем это в церковь, — сказал священник, и несколько насмерть перепуганных селян потащили туда окровавленную шкуру.

Аптекарь тем временем поднял Владишу, пристроил его к ступеньке крыльца, только тут впервые обратил внимание на моего деда, стоявшего в дверях, и сказал ему:

— Принеси-ка воды.

Мальчик бросился на кухню. Возвращаясь, он чувствовал, как внимательно смотрят на него деревенские женщины, прямо-таки глаз с него не сводят, но сам глядел только на аптекаря, от которого исходил знакомый, теплый запах мыла и трав. Он улыбнулся мальчику, когда тот протянул ему миску с водой.

Тут воздух задрожал от женских голосов.

— Значит, это твоих рук дело? — крикнула дочка булочника, как всегда чрезвычайно воинственно настроенная.

Мой дед попятился, снова поднялся к себе на крыльцо и уже оттуда посмотрел на нее.

— Не вздумай обратно в дом уходить! Нет, стой тут да лицо свое от нас не прячь! Стой и смотри. Вон что по твоей милости случилось!

Мама Вера тоже вышла на крыльцо и встала рядом с моим дедом, а дочка булочника продолжала орать:

— Как только вам не стыдно! Сколько же эта сука заплатила вам за дружбу? За то, что ты, Вера, ее, жену дьявола, привечала? Неужто не стыдно было такими делами заниматься?

— Ты лучше своими делами занимайся, — отрезала Мама Вера.

Но дочка булочника не сдавалась:

— Теперь это дело всех касается!

Мой дед молчал. Дневной свет и несколько часов сна как бы отделили мальчишку от того, что случилось прошлой ночью. У него было такое ощущение, будто он тысячу лет назад брел по глубокому снегу, поддерживая жену тигра. Детский разум не в силах был правильно воспринять происходящее. Противная дочка булочника прямо обвинила его в том, что он соучастник этого преступления, однако дед подозревал, что на самом деле никто здесь ничего толком не знает и не понимает. При этом он все же опасался, что найдется кто-то, кто выйдет вперед и скажет, будто видел, как мальчишка украдкой выскользнул ночью из деревни. Дело могло сложиться и еще хуже, если кто-нибудь стал невольным свидетелем того, как он вел глухонемую девушку домой и она то и дело проваливалась в снег под тяжестью своего огромного живота. Потом этот человек обнаружил и их следы, которые затем скрыл ночной снегопад.

Ночью мой дед лежал в постели и тщетно пытался согреть ледяные ступни, руки, подергивающиеся от нервного напряжения, унять непрерывную дрожь, от которой все тело покрывалось мурашками и даже волосы на голове шевелились. Он был уверен в том, что Мама Вера слышит, как громко и испуганно стучит его сердце. Все же мальчишку грела мысль о том, что им с женой тигра удалось благополучно уйти от преследования. Но теперь он попросту не мог не думать о Дарише, хоть и был еще слишком мал, чтобы до конца понять, что именно случилось с этим знаменитым охотником на медведей. Его терзало чувство вины, ответственности за то, что случилось с Даришей. Оно не оставляло его всю жизнь. Тогда, девятилетний, насмерть перепуганный, он стоял в дверях своего дома и с ужасом смотрел, как деревню охватывает паника, лишающая людей остатков всякого здравомыслия.

— Все это слишком далеко зашло, — сказал дровосек. — Она так нас всех одного за другим изведет.

— Придется, видно, нам всем отсюда убираться.

— Нет, мы должны изгнать эту суку из нашей деревни! — твердо заявил Йово. — А сами тут останемся.

Толпа вдруг пришла в движение, в котором чувствовалось некое новое ощущение цели. Она пока еще не совсем была людям ясна, но они уже находились на грани принятия решения, и мой дед почувствовал, что беда надвигается на него с неотвратимостью бешеного потока, перед которым он, ребенок, абсолютно беспомощен.

Мальчишка был уверен только в одном: он сейчас нужен ей больше, чем когда-либо. Впрочем, дед понял это еще прошлой ночью, когда они передыхали на какой-то поляне на склоне горы. Жена тигра опустилась в снег на колени, а он остался стоять и смотрел, как дыхание клубами пара вырывается из ее измученной груди. Мой дед держал бедняжку за руку, просто не мог выпустить ее из своих ладоней и уйти. Ему казалось, что все то, что превращало его спутницу во взрослую женщину, помогало ей сохранять спокойствие и бесстрашие, сделало ее живот круглым, как луна, сейчас отступило под натиском ужасов этой ночи. Теперь оба они совершенно беззащитны, остались одни и не просто потеряли тигра, своего защитника. Он сам их покинул, бросил на произвол судьбы, и теперь их только двое, а против них — весь мир.

Прошлой ночью он помог ей взобраться на крыльцо, войти в дом и все уверял ее, хоть она и не могла его слышать, что утром обязательно вернется. Дед, конечно, вернулся бы, принес бы ей на завтрак горячий чай и кашу, натаскал бы в дом воды, посидел бы с нею. Он, как всегда, позаботился бы о ней. Но сейчас мальчишка понимал, что невозможно на глазах у всех выйти из дома, пересечь площадь и пастбище и открыть ее дверь. События прошлой ночи словно запустили некий ужасный механизм, и беды теперь никогда не кончатся. Нет, он не мог сейчас это сделать. Ведь ребенок пока не имел в обществе ни малейшего веса, у него не было никакой возможности оградить себя от ударов, от гнева этих взрослых людей. Мысль о том, что жена тигра осталась теперь совершенно одна, более всего терзала и душила его.

Ему хотелось объяснить все это Маме Вере, когда она силой загнала его обратно в дом, рассказать ей о минувшей ночи, о том, какой замерзшей и перепуганной была эта глухонемая девушка. Но он не мог найти нужных слов, должным образом выразить свои чувства, описать переживания. Мой дед вдруг догадался: а ведь Мама Вера нарочно позволила ему проспать все утро, не разбудила его на рассвете, как всегда, чтобы он выполнил привычную работу по дому. Она не подняла внука и в восемь часов, когда они обычно завтракают! Все это бабушка сделала нарочно — когда увидела, как Марко Парович, спотыкаясь, бредет со стороны пастбища с окровавленной медвежьей шкурой в руках и орет на всю деревню. Она позволила мальчику проспать подольше, чувствуя, что ему это необходимо, желая уберечь его, защитить. Так что ничего нового он и не мог ей рассказать. Мама Вера и так уже все знала и по неведомой ему причине как бы отсекла себя от всего этого. По глазам пожилой женщины ребенок понял, что, по ее разумению, ей в этой вселенской схватке больше не место.

Итак, утратив последнюю надежду, мой дед стоял у окна и смотрел вдаль, туда, где виднелся большой сугроб, сильно подтаявший с краю и начинавший превращаться в грязноватое пятно, мимо которого носились деревенские собаки, грязные, со спутанной шерстью. Дальше, за оградами, за широко распахнутыми сейчас дверями деревенских домов, выглядевших на редкость мокрыми и холодными, на том конце пастбища виднелся дом мясника с высокой каминной трубой, из которой вился дымок. Это жилье выглядело сейчас невероятно далеким. Заметив, что аптекарь помог Владише подняться на ноги и повел его в сторону своего заведения, мой дед выбежал из дома и пошел за ними следом.

— Здравствуйте, доктор.

— Значит, это вы?

— Конечно я. Входите, доктор, входите. Как вы сюда попали? Да входите же — и дверь за собой закройте. Присядьте. Зря вы, доктор, это затеяли. Вы ведь могли упасть, пораниться, заблудиться. Мне как-то в голову не пришло, что вы можете за мной пойти.

— Я видела вас там, на винограднике.

— Видимо, я вас не заметил. Я и не думал, что так получится, иначе непременно остановился бы и заставил бы вас повернуть обратно. Идите сюда, поближе к огню, садитесь, вот я вам тут местечко расчистил.

— Ничего, я постою.

— Но вы, наверное, устали. Пожалуйста, садитесь! Вот здесь. Просто садитесь и ни о чем не беспокойтесь. А это я сейчас отодвину. Я давно собирался навести здесь порядок, но времени вечно не хватает. Всегда так поздно… Да садитесь же! На цветы не обращайте внимания, просто отпихните их в сторону и садитесь.

— Но я не хотела бы так бесцеремонно вторгаться…

— Ничего, можно придвинуть эти цветы еще ближе к огню, доктор. Так они еще скорее высохнут.

— Простите?

— Понимаете, чем скорее они высохнут, тем меньше будут пахнуть. Как видите, цветы я не выбрасываю. Вы не замерзли, доктор?

— Мне следовало бы вернуться…

— Сейчас об этом даже речи быть не может. Вам необходимо немного подождать. Со всем следует покончить прямо здесь.

— Я совершила непростительную ошибку…

— Ничего, теперь уже все в порядке. Уверяю вас, все будет хорошо. Здесь вы в безопасности. А назад мы вернемся вместе. Идите сюда. Будьте добры, положите эти монеты в бочонок.

— Боже мой! Сколько же здесь?

— Было гораздо больше — когда-то.

— Я даже узнать не могу, что это за монеты такие.

— Некоторые сохранились с довоенных времен. Многие гораздо старше.

— А это что?

— Римская бронза, доктор. Здесь, в холмах, полно таких монет. Для вас они, возможно, почти ничего не значат, но для мертвых это по-прежнему деньги.

— Что же вы со всем этим будете делать?

— Отдам. Очень дурно вручать живым людям деньги мертвых, но еще хуже было бы оставить их здесь, тогда как они еще могут принести хоть какую-то пользу.

— Но вам, наверно, придется подробно объяснять, откуда это у вас?

— Извините, доктор, но вы поставили ноги прямо на рисунки… Позвольте, я их немного передвину.

— Ох, извините!

— Мне необходимо найти для этих рисунков какое-то другое место, желательно подальше от очага. Еще не хватало, чтобы они загорелись, ведь некоторые из них очень древние. А вот этот рисунок — видите? — создан человеком, который уже успел умереть. Я с прошлого года приношу сюда монеты, которые люди оставляют на его могиле.

— Так вы — мора?

— Не всегда. Тут больше ста лет жила одна мора, а потом началась война, и люди перестали верить в духов. Моя жена, например, ни во что не верила, не могла после того, что случилось с нашим сыном. Навестив его могилку, она приходила домой и говорила: «Знаешь, рисунки, которые там оставляют люди, совершенно промокли, краски расплылись, потекли ручьями, а принесенные цветы завяли и перепачканы грязью. Они пахнут смертью. Так для чего же все это делается? Чтобы мне стало легче? Разве это возможно, если там, в земляной дыре похоронен мой сын?» Воды, доктор, дайте мне воды.

— Что, простите?

— Воды. Вон она, рядом с вами. Пожалуйста, дайте мне воды. Мне необходимо вымыть руки. Сегодня как раз была такая ночь, когда я чищу могилы и приношу сюда цветы и рисунки. Ведь в эти места теперь никто не приходит. Большая часть шахт давно закрыта, но говорят, что там по-прежнему опасно. Я не могу выбросить эти вещи, доктор, они с могилы моего сына. Возможно, я даже стал немного верующим. Когда моя жена на следующий вечер вернулась домой, мне показалось, будто кто-то вдохнул ей в уши некую великую тайну. Она спросила, видел ли я могилу, такую чистую, аккуратную и ухоженную. Жена сказала мне, что, стоя у могилы, чувствовала: теперь наш сын совершенно спокоен. Еще она заявила, будто порядок там навели не человеческие руки. Это сделала мора. Жена уверяла меня, что чует это нутром. Потом она снова пошла к могиле и принесла эти монеты. Что мне оставалось делать? Только взять их и отнести сюда.

— Но ведь эти монеты, конечно же, из очень разных могил?

— Разумеется, но это неважно. Люди вскоре начинают класть монеты на могилы всех, кого любили, оставляют все больше цветов, иногда одежду или еду. Они заботятся, чтобы их мертвым ничто не грозило, чтобы они были сыты и одеты. Этим люди утешают сами себя. Иногда я поднимаюсь сюда с полными сумками всякого добра, а вы ведь видели, что добраться в эти места нелегко. Люди называют могилы священной землей и уверены, что если оставить на них что-нибудь для мертвых, то те непременно получат это подношение. Мора заберет его и отнесет им.

— Никто не знает…

— Кто-нибудь всегда знает, доктор. Но я был бы счастлив, если бы только вы оказались тем единственным человеком, которому об этом известно.

— А не кто-нибудь из деревни? Не ваш сын?

— Если есть люди, которые об этом знают, то они никогда не скажут, что именно им ведомо, так что их трудно отличить от тех, кто просто притворяется, будто знает что-то. Теперь-то уж наверняка кто-нибудь должен был догадаться. Нет, не то чтобы понять, что это именно я, но догадаться кое о чем был должен. Однако люди по-прежнему продолжают оставлять там разные вещи, а я все еще приношу их сюда. Вы ведь не скажете моей жене, доктор? Не скажете, правда?

Но просить об этом ему не было нужды. Меня давным-давно научили, что некоторые услышанные истории следует тщательно хранить в глубинах своей души.

Люди, которые говорят о смерти моего деда, в первую очередь вспоминают тех мальчиков из Здревкова, тела которых разнесла на куски противопехотная мина, взорвавшаяся у них под ногами. Мне говорят, что на каждом так называемом докторском завтраке старые врачи непременно пьют за моего деда. Мне с восхищением рассказывают, как этот старый, худой, изможденный человек с серым от усталости и тяжкой болезни лицом, не сломленный этим недугом и скрывавший его от всех, точно некий позор, бросил все и поехал за четыреста миль. Он должен был хотя бы попытаться спасти этим мальчикам жизнь. Тот факт, что они все-таки не выжили, в этих рассказах не фигурирует. Я каждый раз обращаю на это внимание Зоры, когда она в панике звонит мне из Цюриха, из своего неврологического института или откуда-то еще, в любой час дня и ночи. Теперь это случается все чаще и чаще, поскольку ее сынишка достиг того возраста, когда ему кажется, что любую вещь лучше всего прятать в собственном носу.

Старым докторам, разумеется, ничего не известно о пакете с пожитками деда, о том, что я привезла его домой, бабушке, через два дня после похорон. Он стоял на столе в течение тридцати дней, словно какая-то часть моего деда по-прежнему была с нами, будто он сам сидел себе спокойно в холле за столом и, кроме семечек подсолнуха, ему больше ничего не было нужно. Сделав поправку на любые неправильные расчеты относительно точной даты его смерти, на сороковой день бабушка все-таки вскрыла пакет, привезенный мною из Здревкова, но прежде она достала из-под подушки деда, лежавшей рядом с ее собственной, шелковую пижаму мужа и убрала из прихожей его сабо. Тем вечером я вернулась из больницы домой и впервые увидела бабушку вдовой моего деда. Она тихо сидела в его зеленом кресле и держала на коленях вещички супруга, сложенные в большую миску.

Я пристроилась на скамеечку возле нее и стала смотреть, как она перебирает эти вещи. Моя мать тоже сидела рядом. В течение долгого времени никто из нас не произносил ни слова. Мы с матерью неотрывно следили за руками бабушки, за ее изящными пальцами, украшенными крупными перстнями.

Потом бабушка вздохнула и сказала:

— Пожалуй, нам пора выпить кофе.

Моя мать пошла его варить, позволяя бабушке делать ей сколько угодно замечаний и без конца давать бессмысленные указания:

— Не ставь кастрюлю на эту полку! Ради бога, режь на доске!..