НОВЫЙ фантастический боевик от автора бестселлера «Мы погибнем вчера» — но уже не о «попаданцах» (наших современниках, «провалившихся» в прошлое), а о «появленцах», заброшенных в наше время с «альтернативной» Второй Мировой, где Гитлер одерживает победу. И вот уже эсэсовские диверсанты зверствуют в нынешней Москве, а «Тигры» с крестами на броне лязгают гусеницами по брусчатке Красной площади и ведут огонь по Кремлю. И единственный шанс остановить это нашествие из «виртуальной» реальности компьютерных игр и танковых симуляторов — нанести ответный удар, отправившись в «Мир танков». Вернее, на беспощадную танковую войну, где невозможно ни перезагрузиться, ни пройти уровень заново, ни выйти из игры, где умирать приходится не понарошку, а всерьез, раз и навсегда. Вся наша СМЕРТЬ — игра.
1.0 — создание файла (Kortes_10);
Он — спит. Ему снится сон.
Ему снится такой простой сон, что он как будто бы спит.
Он будто бы спит. А вокруг будто бы ездят троллейбусы, фыркают сизым дымом авто, люди ходят… Люди ходят — улыбаются, разговаривают, целуются. Потом люди уходят и «ночами делают новых людей».
Люди запускают фейерверки, катаются на лыжах и велосипедах, ругаются, дерутся иногда.
А он — спит.
Он спит и ему снится, что с неба больше не падает гулкий ужас тонных бомб, что в него не стреляют, что он не горит, что он еще жив…
Он — спит.
И старая рана ноет чужим железом.
Люди идут на работу. Возвращаются с работы. Люди молчат, люди разговаривают. Они курят, читают, учатся, учат, переходят дорогу на красный свет.
Иногда они умирают. Умирают, хотя они младше его.
А он — спит.
День за год и год за день. И кто же считал эти дни и кто вычеркивал годы?
Он — спит.
Ему снится последний бросок. Ему снятся последние пять минут. Пять минут до конца войны. И маленькая ранка на упрямом лбу.
И крик экипажа.
Он все еще спит…
В баках пусто — так пусто в желудке. Заварен ствол — так нос заложен. И в триплексах — слепая выколотая тьма.
И гусеницы, залитые бетоном, вгрызаются в этот бетон.
А где-то там, за далеким-далеким горизонтом, скрытым бесчисленными домами, протирает мундштук горнист.
Время…
Время скачет вперед! Время — скорость Вселенной. Время — качество энтропии. Время может повернуть вспять, если там, за горизонтом, невидимый горнист протрубит…
С неба упадет снег. Глыбой такой, когда воспоет невесомыми звуками время:
— Вставай, вставай, штанишки надевай, на зарядку вылетай!
Пока другие будут слышать в этом призрачном зове:
— На! Девайс!
— Вы! Купайсссаунасссдефачками…
Пока другие будут слышать змеиное шипение, красными фонарями будут мелькать отсветы на зеленой броне. Он — проснулся.
Он проснулся и рыкнул. Рыкнул голодными баками, сдал назад с постамента. Чихнул длинным, восьмидесятипятимиллиметровым носом, остатками энергии в щитовидном аккумуляторе включил глаза. Газы выпустил. Не без того. А где вы видели мужика, который при пробуждении газы не пускает?
Увидев прямо перед собой забегаловку для малолитражек, тяжело взломал асфальт, ненароком отдавив какому-то мелкому «Матизу» все, что можно было отдавить. «Матиз» долго верещал сигнализацией. Пока не сдох.
Потом еще несколько сдохло каких-то мелких легкобронированных тварей.
«Да…» — подумал он и вспомнил Халхин-Гол. — «Японцы так и не научились нормальную технику делать!»
«О! А вот и Кюбельвагены!» И эмблемы «Мерседесов», «Опелей» и «Ауди», в девичестве «Хорьхов», по привычке укладывались под русские гусеницы. И вспомнил он Берлин сорок пятого…
Жрал дизель много. Шестьсот семьдесят четыре литра для пяти сотен лошадей… Пока испуганный персонал автозаправки со смешным названием «Оле-Лукойле» суетился вокруг огромной машины, танк хрустел асфальтовой крошкой, застрявшей в траках, и задумчиво размышлял.
С чего бы начать?
Он — спал.
Но он проснулся…
По крайней мере, ему снится, что он проснулся.
Митёк был сильно напуган. Еще бы…
Буквально полчаса назад ты сидел в теплом и удобном полифункциональном кресле оператора-наводчика и внезапно оказался в вонючей луже под мокрым снегом, а руки твои обожжены о броню — это все не способствует оптимизму.
А начиналось как хорошо?
Несколько месяцев назад на его «электрическое мыло», как любил он называть свой почтовый ящик, упало внезапное письмо. Его, Дмитрия Брамма, тихого скромного дизайнера из глубокой Пензы, вдруг пригласили на открытый чемпионат по онлайн-игре «Танковая война». И не просто пригласили, а пригласили за счет организаторов чемпионата. И не в сраную Рашку, а в Штаты. ШТАТЫ! Митёк даже не поверил. Нет, в танчики он с удовольствием резался, посвящая им все свободное от работы время, забросив даже поднадоевший троллинг в уютных жежешечках и форумах. Он обожал прийти к какому-нибудь военно-историческому совку и начать срач на тему: «Краснюки — козлы, а немецкая техника лучше всех!»
Но танчики завлекли и… И вот оно, счастье, садиться в «Тигр»[1] и неумолимой смертью вырезать полчища виртуальных «Тридцатьчетверок».
Хорошо, что жены нет. Жена — зло, когда есть танчики. Впрочем, танчики тут были вторичны… Первичным было — ОНО.
Оно?
Да, оно.
Вот сидишь ты в баре. Или пришел домой с работы. Или просто сидишь на лавочке в парке. Ты просто хочешь побыть один.
Один — это когда люди вокруг, но ты их не видишь и не слышишь. Они — ходящие и щебечущие манекены. Ты их разглядываешь. Или просто они где-то там. И вот ты только сел, взял бутылку дорогого пива. Такого, которое ты позволяешь раз в месяц. Или просто решил попробовать новое. Вот знаешь же, знаешь — ну что его пробовать-то? Оно такое же, как и то, какое ты пьешь раз в неделю. В ночь со вторника на понедельник. А все равно решаешь попробовать. Вот сидишь, пробуешь, и только ты сделал пару глотков, пытаясь казаться самому себе экспертом, достаешь сигарету, чтоб вкусно втянуть дым…
И тут приходит Оно.
Когда Оно приходит по мобильнику — Оно настойчиво и ему все равно на твое дегустирование и твое долгожданное одиночество. Оно требует голосом друга, подруги, клиента, начальника, заказчика, еще хрен-пойми-кого — чтобы ты все бросил и куда-то побежал, чтобы решать какие-то неотложные дела, которые, честно говоря, тебе совсем не нужны. И только попробуй не поднять трубку — телефон начнет дребезжать еще и еще. А когда мобильник устанет громыхать любимой когда-то мелодией, то посыплются эсэмэски. «Куда ты пропал?» «Срочно перезвони!» «Почему не берешь трубку?»
Наше время — это время дефицита одиночества. Тебя могут достать все всегда и везде. А если не достают — жутко удивляются. Ты был в ванной? «Я тут в магазине, посоветуй, какой сыр взять?» Ты ходил на концерт? «Слушай, а как найти в Интернете сайт с музыкой?» Ты расстегнул штаны перед унитазом? «Ты закончил с презентацией?»
Это все тебе не ново, но Оно приходит снова и снова.
И каждый раз ты думаешь — может быть, это что-то важное? Особенно когда на экране мобильника высвечивается незнакомый номер.
И в душе сразу два чувства — тревожное и радостное. Ты боишься, что тебе вот-вот позвонят из службы служебных приставов и арестуют за неуплату штрафа. Когда-то ты перешел дорогу в неположенном месте, а потом забыл. А вот теперь почему-то вспомнил и испугался. Или ты надеешься, что это тебе звонят из какой-нибудь нобелевской комиссии, чтобы сообщить, что ты внезапно получил какую-нибудь нобелевскую премию по чему-нибудь там.
Ты нажимаешь на кнопку с зеленой отметиной и отвечаешь: «Да?!»
И в голосе твоем — радость и опасение одновременно.
К счастью, это не приставы, к сожалению — не нобелевский комитет. Это твой старый друг, который поменял номер телефона. Даже не друг, а так… Приятель.
— Привет! Как дела?
А как у тебя дела?
Да никак! Что, правда, рассказывать, как дела, что ли?
Или так:
— Чем занят?
Чем, чем… Вот решил самоубийством жизнь кончить…
— Чего, чего почесать?
Или по-другому:
— Куда пропал?
В щель между мирами. Как таракан под плинтус. Знаешь, в этой щели так уютно…
Ну и что тут ответить на все эти вопросы?
А ответить — «чего надо?» — это как-то невежливо. А вдруг там, в телефоне, обидятся? И ты таким нехорошим окажешься…
А еще Оно приходит из Интернета.
Приходит тебе письмо. Или в аську стучат. Или, прости Господи, приходит сообщение на «Одноклассниках». Ты ведь на «Одноклассники» не ходишь, нет. Просто когда-то, на заре освоения тобой нового мирового океана, ты создал страничку, а теперь тебе лень ее удалить. Но ты туда уже «сто-пиццот» лет не ходил! А Оно все равно приходит.
И ты открываешь и смотришь. А это твоя первая любовь к тебе стукнулась. Ты ее двадцать лет не видел, а тут на тебе: «Давай дружить!» Ну, давай…
И ты рассматриваешь ее фотографии. Она и муж. Она и Хургада. Она и машина. Она и дети. Она похорошела, она расцвела. Она совсем недурна. Но она уже не трогает струн твоей гитары. Хорошо. Да. И чо?
И чо? Нет, не «что», а именно — ЧО?
Главный вопрос, который ты себе задаешь — «И ЧО???». Именно себе, а не кому-то другому.
Вот Оно пришло — и чо?
«Привет! Как дела?»
И что она хочет? Ну, будем дружить. Впрочем, вы оба обманываете сами себя. Вы не друзья — вы френды. И ты разговариваешь с роскошной женщиной-френдессой, а она с солидным мужчиной-френдом. И где-то между вами — та тоненькая девочка и тот нескладный парнишка. Она звала тебя Утенком, помнишь? А ты тогда обижался, помнишь? И как хочется, чтобы она тебя снова назвала Утенком, правда? Но эта женщина на фоне машины в Хургаде под руку с мужем — никогда не назовет тебя Утенком. Потому что она — уже не Она.
И хочется погрустить. И ты грустишь. Но грустишь не по этой женщине, а по той девочке. И по Утенку.
И ты грустишь и… И не грустишь, одновременно.
А она тебя приглашает на встречу выпускников. Зачем? Зачем ей надо, чтобы ты пришел на встречу выпускников? Кого ты из всех них помнишь-то? Вот кого? И ты идешь. Достаешь самое лучшее из своего гардероба. Бреешь физиономию, подмышки и пах, при этом совершенно не собираясь изменять жене. Весь арсенал мужской парфюмерии в ход пускаешь. Зачем? А хрен его знает… И идешь.
И там опять приходит — Оно.
Оно начинается с рассказов однокурсников о себе. Все — важные. Один зам, другой зав, третий доктор наук, четвертый начальник, пятый владелец…
А кто ты? Нет, не так. А какой — ты? Каков твой социальный статус и что с этого можно поиметь? А ты — старший менеджер, или слесарь шестого разряда, или капитан наркополиции. А тебе, между прочим, уже тридцать. И внезапно ты говоришь:
— Да я так… Я главный менеджер (главный инженер, генерал-майор ФСБ).
Главный! Не старший, а главный. А еще лучше — генеральный!
Вот и зачем ты наврал?
А просто так.
Потому что Оно — пришло.
Внезапно ты понимаешь, что говорить вам не о чем. И тебе очень хочется уйти в ту самую щель между мирами. И даже алкоголь не спасает. И танцы не спасают. Ведь это тело, которое ты держишь за талию, уже давно не та девочка. Она просто похожа. И ты — просто похож.
Всеми неправдами ты сбегаешь со встречи и, выключив телефон, прячешься в парке. Или уходишь в бар. Или просто идешь по переплетениям транспортных артерий.
Но Оно — опять настигает тебя.
Вот ты зашел в бар, чтобы выпить. Хотя нет. Ты заходишь в бар, чтобы сесть за стол и сидеть там. И не думать. Но, для того чтобы сидеть за столиком, нужно что-то заказать. А ты же не можешь заказать чай с молоком? Ты обязательно заказываешь — ром со льдом. Или джин с тоником. Или водку с колой. Или… да какая разница? Главное не то, ЧТО ты заказываешь, а то, что ты — ЗАКАЗЫВАЕШЬ. И вот ты сидишь, а перед тобой бокал, стакан, рюмка. И пепельница. А самое главное — телефон выключен. И айпад. И айфон. И ноутбук сел. А в голове крутится песня. Та самая, которую ты возненавидел, когда поставил ее на телефон\айпад\айфон.
И только ты выдохнул струю дыма, к тебе подходят:
— У вас не занято?
А у тебя — занято. Все занято. Всю жизнь у тебя — занято. Но ты говоришь:
— Нет, свободно.
Ты же знаешь, что они к тебе все равно пристанут, правда?
Например, так:
— Брат, одолжи чирик, на метро не хватает!
Или так:
— Молодой человек, а что вы скучаете в одиночестве?
Или даже так:
— А че те побазлать с пацанами слабо?
Тебе не жалко чирика. Ты не скучаешь. И тебе не слабо, но…
Но ты уходишь, выпив залпом то, что пытался растянуть на час. И идешь домой.
И дома — опять Оно. Ты вот как вроде в тишине отдохнуть хочешь. Любимые треки врубить на всю катушку…
Ан нет.
Дома — семья. Ты любишь свою жену. Ни за что и просто так — ты ее любишь. Спокойной такой, не надрывной любовью. И она тебя любит. И сын тебя любит. И дочь. И кот любит и собака. И теща любит. И все тебя любят. И эта любовь тебя встречает.
Но ты забыл зайти в магазин, поэтому разворачиваешься и идешь за покупками. Корейскую морковь, круассан, два йогурта, сухой корм, влажный корм, ведро мороженого, мандарины, виноград, «что-нибудь от давления». И себе бутылку пива. А когда подходишь к дому — заходишь за угол, открываешь это пиво зажигалкой и жадно, как пес, пьешь его, глядя на луну. Ты — замерз, тебе хочется в туалет, но ты пьешь пиво, куришь и смотришь на луну. Нет, конечно, тебе можно выпить это пиво дома. Тебя за него никто не ругает — тебя же дома любят! И правда же! Любят! И ты — любишь их всех! Жена у тебя умница и красавица, сын отличник, дочка послушная, теща и та — улыбается, глядя на тебя. Но ты пьешь пиво во дворе и смотришь на луну.
Вернувшись домой, ты забираешься в ванную. Берешь книжку — хорошую такую, добрую, мудрую — ты давно ее хотел перечитать.
И тут приходит Оно.
— Тебе звонят, что передать?
— Я сделал математику, проверишь?
— Папа, я писять хочу!
— Ты будешь гуляш или фаршированные патиссоны?
— С собакой погуляешь или я сама?
И ты берешь себя в руки. Прячешь книжку под ванную. Отзваниваешься начальнику и говоришь, что отчет готов. Потом проверяешь математику, одновременно поглощая гуляш с патиссонами, потом выносишь горшок за дочкой и идешь гулять с собакой. В киоск идешь гулять. За пивом.
На самом деле — ты очень любишь гулять с собакой. Ты ворчишь, что тебе надоело выгуливать этого пекинеса, вставать в пять утра, мыть ему лапы вечером — но ты любишь это время. Особенно вот этот момент — когда собака пьет луну из лужи, а ты из пива.
Вы никогда не сдадите друг друга. Ты никогда не расскажешь про лужу, а пес — про пиво. И это единственный момент, когда Оно — не приходит. Если ты, конечно, не включил телефон.
А ведь ты его — включил!
— Вы скоро?
И очень хочется ответить…
Никогда! Но так ты не ответишь. Никогда не ответишь.
Потому что ты тоже — ОНО!
И потому, Митёк, ты не женишься.
Но ОНО все равно придет за тобой. Вот как это письмо…
Нет, поначалу Митёк его принял за обычный спам.
Долго размышлял. Но потом все-таки ответил в своем стиле:
«Уважаемый совет по международным исследованиям и обменам! А оно мне это зачем и кто вы ваще такие?»
Ответ пришел практически мгновенно.
«Доброго времени суток, Дмитрий! Мы рады, что вы ответили на наше письмо. Совет по международным исследованиям и обменам — это организация с огромным опытом межкультуральных исследований, а также интегрированию культур с открытыми границами. Мы приглашаем вас на чемпионат, так как это предоставит вам возможность расширить поле вашего сознания. Такие люди, как вы, способны менять мир к лучшему…»
А в конце отправитель спрашивал: «Если вы согласны, то каким образом мы можем перечислить вам средства для оплаты перелета в США?»
Митёк поржал, поржал и ответил: «Я предпочитаю наличные». И забыл о нелепой переписке.
Каково же было его удивление, когда через два месяца к нему подошел высокий белозубый человек и с легким акцентом произнес:
— Дмитрий Брамм?
Митёк только вышел из магазина, в рюкзаке заманчиво звякали бутылки с пивом, впереди был вечер, который он собирался посвятить исключительно танчикам.
— Да, я Брамм. А вы кто?
— Меня зовут Оззи…
— Осборн? — не удержался Митёк.
— Нет, — еще шире улыбнулся незнакомец. — Оззи Уотерс. Приятно, что вы знакомы с нашей культурой.
— Да кто ж с ней не знаком… — буркнул Митёк.
— Не будем тянуть кота вдоль. Я сотрудник Совета по международным исследованиям и обмену, вы же предпочитаете кэш?
И тут у Митька отпала челюсть.
Шутка оказалась внезапной реальностью.
Оззи Уотерс протянул Митьку пакет и улыбнулся еще шире. Хотя куда уж еще-то, казалось бы?
— Здесь ваш загранпаспорт, виза, билеты и небольшая сумма на первоначальные расходы. Вылет из Москвы послезавтра. Оставшуюся сумму командировочных вы получите по прилету.
— Как послезавтра? У меня же заказ, работа…
Американец пожал плечами:
— Увольтесь.
— Ха! Просто вам говорить… А где я потом другую найду?
— Не человек ищет работу, а работа человека. Всего доброго вечера вам, Дмитрий. Будем рады вас видеть в Майами.
Американец развернулся и пошел к машине — обычному, ни разу не навороченному «Чероки».
— Погодите! — крикнул ему в спину дизайнер. — А если я не приеду?
Уотерс остановился, оглянулся и снова улыбнулся:
— Да куда ж вы денетесь…
Сел в машину, та взревела и исчезла в грязи пензенских улочек.
Митёк долго смотрел ей вслед, а потом посмотрел в пакет. После чего развернулся и снова пошел в магазин. Вовремя остановился и зашагал к ближайшему отделению Сбербанка. Пару сотен баксов поменять на рублики. Оставшиеся тысячу восемьсот он еще успеет потратить.
Вечером он пил ром с кока-колой, орал в монитор: «Фак ю вам всем!» и дергал ногой в такт Оззи Осборну, рвущему динамики.
Майор полиции товарищ Лисицын, заместитель начальника Кировского областного «Центра противодействия экстремизму», сильно недоумевал.
Планерка шла как обычно. Сидели-перетирали за жизнь, в большей мере. Нет, обсудили, конечно, новое послание сверху. Мол, надо активизировать деятельность по выявлению экстремистских группировок исламского толка. Только где тот же Лисицын возьмет ваххабитов в мирной патриархальной Вятке?
Конечно, стычки между скинами и антифа есть, да. Без поножовщины не обходится. Однако эти стычки и рядом не стояли со знаменитыми драками район на район в конце восьмидесятых. Вот тогда да. По сотне бойцов тогда выдвигали — «Сорок первый» против «Вокзальных». «Зелень» против «Филейки». «Центровые» против «Нововятска». И все вместе один раз против казанских.
А теперь-то что? Выйдут пять на пять, махач устроят, зубы друг другу повыщелкивают — делов-то! Край — порежут кого-нибудь ножичком перочинным. Но это уже исключение. Экстремисты, мля. Детство в заднице играет, а не экстремизм. Вот когда дядя Витя, покойничек, участковый еще советской милиции, выдрал Серегу Лисицына ремнем с бляхой — дурь и прошла. Этих бы тоже, ремнем выдрать всех. И «Фа», и «Антифа», и защитников Химкинского леса в придачу. Странно, но в областном центре и эти появились. Ползают по ночам, на стенах дурь свою рисуют через трафареты. «Свободу защитникам Химкинского леса!», ага. Мать твою, где Вятка, а где Химки? И чем испорченные стены помогут порубленному лесу?
Вот тебе и весь провинциальный экстремизм.
Поэтому когда в конце планерки вдруг у полковника запиликал телефон, да не простой, мобильный, а… Непростой, в общем, телефон. Так когда он зазвонил, когда лицо начальника вытянулось и побледнело, притом одновременно, вот тогда-то Лисицын и понял — случилось что-то не ладное.
Так оно и оказалось.
Труп. Причем уже не свеженький, судя по аромату в квартире. Обнаружили соседи. Как обнаружили? А по запашку. Хоть и сентябрь на улице, но тепло. Бабское, так сказать, лето. И вызвали пэпээсников. А те что? А без санкции как? А вызвали эмчеэсников. Делов-то. И вот вам, пожалте.
И труп не простой. А со следами пыток.
Самое смешное, что с бывшего жильца и брать-то нечего было, судя по обстановке. Даже телевизора нет. И похоже, что не было. В однокомнатной квартирке из всей мебели матрас на полу, кресло вертящееся да комп. А! На кухне плита газовая да холодильник фреоновый.
Эксперты шерстили по всем углам, медики тихонечко труп упаковывали для транспортировки — типичная работа. Только зачем тут «экстремист» Лисицын?
Майор прошел на кухню, там было свежее все-таки.
— Здорово, Глеб! — махнул рукой Лисицын знакомцу из прокурорских. Тот, морщась от запаха, заполнял свои протоколы. — Ну и на кой ляд меня сюда дернули?
— Здорово, Серега! А для тебя работка нарисовалась. Да ты присаживайся, присаживайся.
И следак протянул Лисицыну прозрачный пакет с вещдоком.
— Здоровенный тесак! — уважительно протянул Лисицын, вертя в руках кинжал. — Смотри-ка, с гравировкой! А что это?
— Орудие убийства, предположительно, — хмыкнул Глеб Крижевских. — Только вот скажи мне, коллега, откуда такой режик в наших краях объявился?
— Глеб, ну ты вопросы задаешь. Я-то тут при чем?
— А ты присмотрись, присмотрись…
— Дай… Май… — с трудом начал разбирать надпись на лезвии Лисицын.
— Это немецкий, — меланхолично сказал следак.
— Я по-немецкому не розумем. Я английский учил, — отмазался майор. — Меня сюда зачем дернули, Глеб? Можешь толком объяснить?
Следак оторвался от бумаг:
— Тут гравировка.
— Да вижу я! И что?
— Тут написано — «Meine Ehre Heisst Treue».
— Ну?
— Лисицын! Кто у нас экстремизмом занимается? Я или ты?
— Слушай, Глебыч, ты можешь внятно объяснить — ПРИ ЧЕМ ТУТ Я?
Следак вздохнул и слегка отклонился на табуретке.
— Это переводится — «Моя верность — моя честь».
— Ты достал! — начал закипать Лисицын.
— Сережа. Это девиз немецких СС. Ты это понимаешь?
— Оп-па… Откуда знаешь?
— Книжки умные в детстве читал. Будешь протокол осмотра читать или сам посмотришь кое на что?
— Глеб… Это новодел?
— Не знаю. Не спец до такой уж степени. Пойдем-ка…
Когда они вошли в комнату…
На стене красовались две бурые зиги и свастика. Зиги? Ну такие стилизованные молнии, которыми малолетки-пэтэушники любят заборы да мусорные бачки разукрашивать. Типа СС, ага. А кровь… А кровь, она имеет свойство буреть, если что. И на полу огромное пятно тоже забурело уже. И запах такой, что воздух этим самым эсэсовским кинжалом меленько так стругать можно. Блин, обои какие дурацкие. Уточки с пузыриками. Такие в детских клеят обычно. В детских…
— А это его квартира?
— Нет, он снимал.
— Понятно… — Хотя ничего Лисицыну было непонятно.
— Ну, давай, экстремист, думай… — с ухмылкой похлопал по плечу коллегу Глеб и ушел обратно на кухню. Дописывать свои бумаги.
Майор потоптался в комнате, задал экспертам пару никчемных вопросов для проформы, с отвращением посмотрел на разрисованные обои и уперся к Глебу.
— Как думаешь, твои подопечные? — спросил тот, яростно черкая шариковой ручкой по протоколу. Вот же! Двадцать первый век на дворе, а протокола приходится до сих пор от руки писать. Ну не будешь же принтер с собой таскать?
— Вряд ли, — покачал головой «экстремист». — Мои на такое не способны. Да и ладно бы рыночный азер там какой или еврей, на обрезанный свой конец проблем нашедший, но тут-то? Не, точно не мои.
Прокурор потянулся, громко хрустнув суставами, и встал:
— Задолбался я.
Потом открыл холодильник. Присвистнул.
— Че там? — поинтересовался Лисицын. — Фаршированные скины, что ли?
— Не. Вагон пива.
Майор с любопытством глянул в холодильный шкаф. Действительно. Пивом было забито все пространство, даже полочка для яиц. Немедленно приоткрыли морозилку. Та была тоже забита, но водкой.
Причем какой! «Белуга» продавалась, пожалуй, только в двух-трех точках по Кирову. Да и стоила под тысячу. А тут их аж десять штук! Да и пиво было не быдляцкий «Вятич», с которого башню сносит после литра, а темный такой бархатистый «Гиннесс». И где этот жмурик столько бабла взял на такой пойло? Не, пусть там в столицах это «фигня какая», а в наших провинциях это «ОГОГО!»
— И денег в хате нет. Да?
— Неа. Карточки есть, а налички нет.
— Может, грабеж обыкновенный? А зиг-руны эти для понта и отвода глаз?
— Был бы грабеж, вынесли бы комп. Он реально дороже, чем вся твоя зарплата на год вперед, Серега.
— Мда…
— Кстати. А на столе у него пустая «Бавария» стоит.
— И что?
— Да так, ничего…
По коридору протопали опера из убойного и грустный участковый с унылым еврейским шнобелем:
— Здорово, мужики!
Поручкались. Немедленно раскупорили по бутылочке «Гиннесса». Покойничек не обеднеет уже, а бойцу криминального фронта нелишнее подымание настроения в серый осенний день. Участковому тоже пивка досталось, чай, парень замотался по дому шляться и глухих бабок опрашивать — кто что слышал да кто что видел. Все, как назло, оказались слепыми и глухими. В эту эпидемию внезапной потери органов зрения и слуха никто из мужиков, естественно, не поверил. Оно и понятно. Эти старые грымзы все видят не хуже камер видеонаблюдения. И помнят все, как Большая Советская энциклопедия. Но выцарапать из них информацию — надо быть как минимум Кашпировским и Холмсом в одном флаконе. Удавятся, да не скажут. Боятся, что ли? Или их распирает от чувства приобщенности к Великой Тайне? Темна вода в облацех, эта старушечья психология. Впрочем, Лисицын и не собирался вникать в нее. Пусть участковый разбирается. Его епархия. Хотя скорее предпогост какой-то.
И немедленно закурили. Кухня была хоть и большая, но моментально сизый дым повис густыми волнами. В этом дыму и обменивались версиями по жмурику. Странно, но все, даже Лисицын, чуяли седьмым ментовским, тьфу, полицейским, конечно же, чувством, что дело — глухарь.
— СТОЯТЬ! — вдруг заорал Глеб Прохоров. Все и так стояли — стульев не хватало — так, на всякий случай, замерли, словно в детской игре: «Раз, два, три — морская фигура замри!».
— Мужики, и кто из нас пидор? — внезапно спросил прокурорский, когда тишина повисла между клубов табачного дыма.
— Глебыч! — укоризненно сказал кто-то из оперов. Лисицын по именам их не знал, не доводилось еще пересекаться.
Вместо ответа следак ткнул в пепельницу. В ежике из окурков торчал такой… Длинный такой, тонкий такой, со следами губной помады на фильтре. Мужики такие не курят, а не мужиков тут нет…
— Это, Глебыч, не мы пидоры, а ты долбик! — хохотнул над косяком следака второй опер.
— Баба, значит, к нему ходила, — резюмировал унылый участковый. Не, а что ему радоваться? Весь квартальный отчет жмурик попортил.
— Баба, баба…
Окурок был немедленно упакован в отдельный пакет.
Прохоров поморщился. Вот же опытный следак, а…
С другой стороны — что, у жмурика баб не было? Еще как должны быть. Хата своя, холостяк, похоже. Надо бы пробить по записной книжке его пассий. Но вот беда! Мобилы не нашли. Стыбздили жулики и кровопийцы. Надо запрос подавать оператору, чтобы выдал распечатку по звонкам и СМС. И пусть карту не блокируют. Всякие удоды бывают, могут и позвонить с краденой симки. Единственная, пожалуй, зацепочка…
Все это было обговорено вслух. На том и порешили. «Экстремист» едет свои каналы шерстить, опера по своей агентуре, участковый чай пить с бабульками, а прокурорский думать едет и ждать результатов экспертизы.
Не, а как вы думали? Прокурор менту не товарищ? Ага, ага. Как же. Может там, в Москвабадах нерезиновых, они и не товарищи… А в маленьком провинциальном городке, где каждый кобель каждую сучку не по разу покрывал? А если ты со старшим советником прокурорским в одной заочной группе на юрфаке баблом сбрасываешься на коньячок преподу? Это пусть на верхах конфликты конфликтят, а у нас тут внизу…
Сотрудничать надо, а не соперничать. Иначе — кирдык. Между прочим, по шапке за нераскрытое всем прилетит. И всем — от своего начальства. Оно кому надо?
Кинжальчик Лисицын прихватил с собой. Да, да, мы в курсе, что незаконно и в нарушение. Но так надо.
В дверях он вдруг остановился:
— А странная одежда на жмурике, мужики. Балахон какой-то.
— Комбез черный обыкновенный. А что?
— Да ничего… Я такие в кино видел. И шлем этот…
— Да он, похоже, чиканутый был на всю башню, — отозвался Прохоров. — Ты на монитор его смотрел?
— Не обратил внимания, а что?
— Да там игрушка какая-то. Танк горелый на экране. Небось танкистом себя воображал. Вот и надел комбез и танкошлём.
— Чего надел? — не понял участковый.
— Танкошлём. Через «Ё» произносится, пишется и читается.
— А ты откуда знаешь? — спросил Лисицын и хлебнул пива.
— А у меня прадед танкистом воевал. Дома такая же реликвия валяется.
Вторую бутылку «Гиннесса» Лисицын допил уже в подъезде, на втором этаже, когда тихонечко спускался по лестнице. Остановился. Закурил. Подумал. Набрал номер.
Утром Митёк на работу даже не пошел, просто позвонил по телефону и с удовольствием обматерил начальника. Давно мечтал так сделать. Да все как-то не с руки было… Выпил бутылку пива, сел в такси и поехал на вокзал. Янки ему даже на поезд билеты купили. До Москвы.
И был пьяный смог, вышел из которого он только по приземлении в международном аэропорту Майами, штат Флорида. Таких, как он, из России, собралась сотня человек. Вечером они закатили грандиозную попойку «по-русски», время от времени высовываясь с балкона гостиницы, название которой Митёк так и не запомнил, и орали на весь Атлантический океан:
— Пензаааааа!!!
— Уфаааааааа!!!!
— Тагииииииииил!!!!!
Облевали все, что можно, оторвали все, до чего руки дотянулись, выпили все, что булькало. Кроме океана, конечно. До него так и не дошли. Не успели. Решили, что на следующий день сходят. Но следующего дня не было.
Всю делегацию, мающуюся сушняком и головной болью, повезли куда-то на автобусах.
Куда, зачем — организаторы не объясняли. Только улыбались:
— Всему свое время, вы скоро все узнаете.
И улыбались, словно чертовые пластмассовые куклы…
Уррроды.
С утра, как порядочный русский, Митёк ненавидел всех. Особенно тех, кто рядом. А рядом были либо такие же, как он, тяжелобольные похмельем, либо здоровенькие американцы.
— Как я их всех ненавижу… — пробормотало лежащее рядом тело. Тело оказалось татарином из соседнего номера. Кажется, с ним они вчера пили на брудершафт за дружбу народов на свободной земле Соединенных Штатов. Как же его звали? Митёк забыл.
Татарин разлепил один глаз, потом другой…
— Здорово, Мутабор, — кивнул татарин Митьку.
Действительно. Вчера же знакомились и общались исключительно по игровым никам. А ник у Митька был — что надо. «Мутабор». В честь той самой группы «Мальчишник». Ну, помните? «Я имел ее всюду, я имел ее везде, я имел ее даже в открытом окне». Дизайнер даже не догадывался, что у этого слова есть и другие значения. Сказки Гауфа не читал в детстве. И мультфильм «Халиф-Аист» не смотрел. Не, а чо? Не 3D же… Да и совковое дерьмо Брамм не любил. Что там смотреть-то? Все сюжеты потырены с Запада. «Ну, погоди!» и тот калька с «Тома и Джерри». Для приличия кота на волка поменяли, а мышь на зайца.
— Привет, — вяло ответил Митёк.
— Пить есть чего? — хрипло сказал сосед.
Митёк качнул головой. Мда… Вот это было лишнее, опять замутило.
Татарин держался чуть получше. Он заглянул в большой карман на чехле сиденья и вытащил оттуда маленькую бутылку минералки. И пакет бумажный.
Митёк сунул руку в карман своего сиденья — там минералка тоже обнаружилась. Ноль тридцать три. Жадные америкосы сэкономили на воде для русских гениев онлайн-игр, уроды.
И только после этого он стал приходить в себя. За окном мелькали пальмы — это мелькание тоже вызывало тошноту. Вообще, все вызывало тошноту.
— Слышь, Мутабор! А куда нас везут-то?
Дизайнер только махнул рукой: мол, отъежись. Потом прикрыл глаза и отключился на фиг. Тем более смена часовых поясов… В Пензе-то опять ночь…
Проснулся уже когда приехали. Солнце жарило так, что Митёк аж пригнулся, когда вышел из автобуса. Прям по макушке ударило лучами. А что вы хотели? Это ж Флорида, а не пензюковская область. Тут можно жить, а не выживать.
Потом толпу похмельных геймеров повели в какое-то здание. В огромном зале было прохладно. Кондиционеры… То есть кондишены, конечно, работали отлично. На входе раздали планшетники. После того как зарегистрировались, естественно. Причем симпатичные крутобедрые девчоночки — явно из команды чир-лидерш[2] — спрашивали игровой ник в первую очередь. Кроме русских, в зале были и другие. Отдельно сидели немцы, тоже сильно мучавшиеся, судя по бледно-зеленым лицам, похмелюгой. Тут же была небольшая группка индийцев, а еще французы, израильтяне, британцы, японцы, украинцы… Китайцев вездесущих, правда, не было. Меньше всего было самих штатовцев. Человек десять, не более. Как Митёк догадался? Ну, тут не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться. Просто над каждой группкой стояла высокая такая штанга, на конце которой был прикреплен пластиковый флаг государства. Русская делегация оказалась самой большой. Внезапно Митёк ощутил прилив гордости за страну, что с ним ни разу не бывало вообще-то. Странная такая черта есть у русских — ощущать себя русскими и гордиться своей страной за ее пределами. А дома тоскливо ругать проклятую рашку, которая катится который век в дерьмо. Катится, катится, да никак не докатится. Вечный колобок такой, на который никак лиса не найдется.
В бок дизайнера толкнул острым локтем татарин:
— Уши! Уши надень!
Митёк послушно надел наушники.
Блин, что-то этот татарин какой-то не такой? И вдруг ярким пламенем вспыхнуло, как после выпитого на брудершафт они с этим парнем целовались взасос. Вот жеж, не хватало еще гомосеком стать… Нет, против голубых лично Митёк ничего не имел, тем более в Америке, но, блин!
Мутабор резко сдернул наушники и тяжело посмотрел на соседа:
— Слышь, тебя как зовут, парень?
Татарин тоже снял уши и удивленно посмотрел на дизайнера:
— Ну ты и перебрал вчера. Я — Рим.
— Рим???
Точно. Рим… Легендарный геймер из Казани, по слухам, проводивший за игрой по двадцать часов в сутки. Первый чемпион, выигравший в одиночку командный финал, умудрившись на легком Т-50[3] завалить половину команды противника, при этом не сделав ни одного выстрела. Как? Очень просто. Т-50 на ровной местности развивает скорость до шестидесяти километров в час. Рим тогда буквально ворвался в стаю тяжеловесов противника, а потом начал танцевать вокруг танков. Те, естественно, попытались вырубить наглеца, но вместо этого шмаляли друг по другу. Нечаянно, конечно. Но, как известно, за нечаянно бьют отчаянно. Вот и начали противники друг друга отчаянно бить на нервах. А Рим тем временем, выскочил из толпы и умчался разбираться с артиллерийской поддержкой. 15:0 в итоге.
А вчера…
А вчера выяснилось, что Рим — это вполне себе симпатичненькая девочка Римма из столицы Татарстана. Блииииин… А с похмелья и не поймешь — фигурка спортивная, худенькая. Стрижка короткая и черты лица такие… Метросексуальные. Блииииин…
Римма ухмыльнулась и сказала:
— Слушай, чего пиндосы говорить будут.
Митёк снова надел наушники.
— Добрый день, дамы и господа! Или как там у вас говорят, в этих ваших интернетах? Доброго времени суток? Поздравляем вас с открытием первого чемпионата мира по онлайн-игре «Война Танков»!
Зал взорвался аплодисментами.
Дальше были приветственные речи, от которых Митёк опять чуть не уснул. В конце концов к микрофону подошел серьезный такой дядечка — седой, со шрамом на щеке и с явно военной выправкой. Представили его как председателя судейского комитета, ветерана войны в Сирии, полковника Алекса Шредингера.
Вот тут и началось самое интересное.
Регламент соревнования был прост.
Прибывшие игроки со всего мира делились на несколько команд, представлявших разные танковые школы. Русские, американцы, англичане, немцы, конечно же, французы — куда ж без лягушатников? Для любителей восточной экзотики — даже японцы. Правда, Митёк с трудом представлял, какой индюк может влезть в бой на каком-нибудь «Ха-Го»[4] против того же «Тигра»? Разве что Рим, то есть Римма…
Хорошо, что итальяшек с румынами не было. Смысла от них — ноль. Только в поддавки играть. Вторая лига, как и поляки…
Система — олимпийская. Проигравший выбывает. В финале встречаются три школы. Все против всех. На одном поле. В нескольких матчах, правда. Ну, чтобы все по-честному, ага. До двух побед одной из команд.
Численность команд?
А не регламентируется.
Вот сколько человек каждая школа наберет — с таким количеством бойцов и будет выступать. Восемь против ста? Ну и что? Это война, сынки, это война. Пусть и на экране монитора. У каждого игрока в бою пять типов танков — легкий, средний, тяжелый, противотанковая установка и дальнобойная артиллерия. После гибели одного танка игрок может сразу же выбрать следующий. Пока все пять не закончатся. Единственное ограничение — танки можно выбрать из периода 1914–1945 годов. Хоть «Марк-один»,[5] если кому-то повеселиться захочется. Есть небольшие усложнения. Программа рулит пехотными подразделениями, минными полями и противотанковыми батареями. Где они встанут — это прога рулит. И еще…
В финал выходят с тем количеством танков, которые выживут в полуфинале.
Какова тактика команды — школа решает сама.
Каковы будут карты сражений?
Никаких выдумок. Карты повторяют реальные танковые сражения времен Первой и Второй мировых войн. Балатон. Прохоровка. Аррас. Тобрук. Арденны. Корсунь-Шевченковский.
— А где это? — шепнул Митёк Римме, но та не обратила на него внимания.
Только нервно мотнула головой: мол, слушай дальше.
А дальше было вкусное. Призы.
А призы и впрямь были… Серьезные.
Победившая команда получала грин-карту и работу в США! У остальных — утешительные в виде долларового эквивалента. Сильный чемпионат, однако…
Потом полковник сказал, что выбор школы каждый должен сделать прямо сейчас. Потом сутки на тренировки и выработку тактики. Через сутки — в бой.
Как выбрать? На ваших планшетниках загружена программа. Для входа в нее — выбираете свою школу. Затем геймерам будут доступны карты сражений, а также все необходимые данные для предыдущих сражений.
Митёк ткнул пальцем в сенсорный экран и удивился. Американские умники заранее забили в планшетники ник и игровой пароль. Интересно, девки пляшут, как дед говорил…
А потом спустился и сел в машину.
Да, да. Да. После двух бутылок пива. Ичоа? Сознание трезвое, реакции в норме — и только попробуй какая сука из гибэдэдэшников остановить! Нахер с денежного места вылетишь навсегда!
Первое время тогда еще стажер Лисицын буквально упивался властью над жрецами с полосатыми скипетрами. А хрен ли ты сделаешь «экстремисту»? Может, он спецом выпил и понтуется перед своим контингентом для вписки?
Тьфу, тьфу, тьфу — но пьяным Лисицын ни разу не влетал в аварии. И помощь папы не требовалась ни разу. Вот и сейчас, нарушив сразу два… По мобиле отзвонился и двойную сплошную пересек, ага. Вот и сейчас только усмехнулся, въезжая в обычный кировский дворик: разбитые дороги, захарканная детская площадка и дохлые деревца, между которых жались боками под серым дождем разного рода железные кони.
Лисицын протер запотевшее боковое окно машины.
Настроение мрачнело на глазах. Так бывает от недоперепива. И от перспектив…
Вот еще чего не хватало — в маленьком областном центре завелись не то сектанты, не то нацисты.
Собственно говоря, служба Лисицыну нравилась до этого случая. Ну что там, погонять каких-нибудь «Свидетелей Иеговы» да раз в месяц отсылать в Москву отчеты по работе с ваххабитами, которые, кажется, и не подозревали о Лисицыне и его центре «Э».
И тут — на тебе! Так можно и квартальной премии лишиться. А кредит за новенькую «Приору» опять папа-генерал платить будет? Лисицын задумчиво почесал слегка выпирающее брюшко и вздрогнул от стука в окно.
— Здрасьте, товарищ майор!
Лисицын опустил стекло:
— А… Ты? Что так долго?
— Пробки, — виновато пожал плечами крепкий, бритый наголо парень и сел в машину.
— В ушах у тебя пробки. Я тебе во сколько приказал прибыть?
Бритый со вздохом отвернулся.
— Так, что нового? — забарабанил майор по рулевому колесу.
— Листовки новые пришли. Вот, посмотрите…
Лисицын нехотя глянул на бумажки, которые парень вытащил из рюкзака. Ничего нового — «Русский! Проснись!», «Над нами славянское небо!», «Хватит кормить Татарстан»…
— А вот это не надо расклеивать, — посоветовал Лисицын.
— Почему? — не понял бритый.
— Слышь, скинхед недоделанный. Тебе лет сколько?
— Восемнадцать, вы же знаете…
— Так вот, если уж ты погоняло Сварожич взял, так будь добр, хотя бы новейшую историю России поизучай. А то по древним ариям вы все спецы, а то, что «Наш дом — Россия!» — это название бестолковой партии из девяностых, вы и знать не хотите. Все мозги уже пропили…
— Мы не пьем, — вскинулся было скинхед и тут же утих, наткнувшись на ироничный взгляд полицейского.
Залетел скинхед Боря с подходящей фамилией Лысов как раз по пьяни. А зачем он орал на ночной пустынной улице «Смерть хачам!», когда мимо проезжал патруль? А зачем с собой носить травматик незарегистрированный?
— А зачем вам пить? Ваши организмы, по-моему, сами по себе тяжелые наркотические вещества генерируют. Ладно, проехали.
— Остальное-то можно расклеивать?
— Можно, — милостиво разрешил майор. — Значит так, расклеивать будешь не сам. Пусть ваш молодняк идет. Расклеите около областной администрации. Время со мной согласуете.
— А потом чего? — мрачно сказал скинхед.
— Условку по двести восемьдесят второй схлопочут, делов-то. Чего паришься? Первый раз, что ли?
— Надоело мне… — буркнул Боря и отвернулся.
— Слышь, Боренька, у тебя два выхода, — ласково сказал Лисицын. — Первый — делаешь то, что я сказал. Второй — я тебя сдаю твоим друганам и отныне ты будешь не Сварожичем, а крысой опетушенной. Во всех смыслах, кстати, опетушенной. Впрочем, есть еще третий выход…
— Какой? — насторожился Лысов.
— Получаешь срок ты. Как организатор преступной группировки. Плюс «три гуся» — «незаконное хранение оружия». Ну и твоя любимая «русская» статья. Впрочем, все это мелочи по сравнению с новой…
— Это с какой это? — напрягся «Сварожич».
— А убийство на тебе внезапно повисло, Боренька. Убийство. Вот часов как двенадцать уже висит.
— Да ну нахер! Какое убийство, товарищ майор? Вы это чего?
— А чего тогда шнурки белые носишь?
— Да я же в кроссовках, не в берцах!
— Это ты следаку будешь рассказывать, Боря.
— Да при чем тут следак, что вы несете-то? — скин уже почти кричал.
— Это мама твоя носить будет. Передачки. Ты зачем, Боря, старика убил?
— ДА КАКОГО СТАРИКА??
— Да третьего дня. По горлу эсэсовским кинжалом полоснул. А перед этим об него и окурки тушил, и пальцы в дверях зажимал. С особым, так сказать, цинизмом.
— Это не я! — побелевшими глазами Боря глядел на майора Лисицына.
— А кто?
— А я знаю? — совершенно по-еврейски ответил вопросом на вопрос скин.
— Кто, Боря? Кто? Не ваши, нет? А кто? Может, залетные какие? Боренька, ты не молчи, не молчи!
— Какие залетные? Да нет никаких залетных у нас, все свои!
— Я знаю, что нет. Значит — вы!
— Мы-то тут при чем?
— Боренька, такие кинжальчики только вы храните у себя дома, нацидрочеры хреновы.
И тут Боря заплакал.
— Это не мы, это честное слово — не мы.
Лисицын и так знал, что это не доморощенные борцы за чистоту русской расы. Максимум, на что они способны — на мелкий гоп-стоп. Причем жертвой этого грабежа будет подгулявший русский же. А другим-то откуда взяться в городе с почти стопроцентным опять же русским населением? Раздолбаи малолетние, силушку им девать не куда… Да и откуда этим нищебродам взять деньги на НАСТОЯЩИЙ, не новодельный эсэсовский кинжал? Найти — ладно, могут и найти, но бросить дорогую игрушку на месте преступления — да их жаба бы задушила до смерти. Да и как не похвастаться потом перед «камерадами» освященным кровью врага мечом возмездия? Придурки…
— Боря, не финти, сейчас я тебя отвезу в прокуратуру, пиши там чистосердечное — это уже не мое дело будет. Понял, шкет?
Боря мучительно скривил лицо, по щекам его потекли крупные слезы. На мгновение Лисицыну даже стало жаль пацаненка. Но только на мгновение.
— Это не наши, товарищ майор, это не наши. Грабанули его, верняк, а кинжал — я не знаааааююююю…
И заревел в голос.
Лисицын чуть было не сплюнул на пол, но сдержался. Машина-то не казенная.
— Значит, это не твое? — открыл Лисицын бардачок и осторожно достал оттуда пакет с кинжалом.
— Не, не, не, — едва глянув, опять заревел Боря, но внезапно замер:
— Ой, откуда ЭТО у вас? Это же настоящий эсэсовский кинжал образца тридцать третьего года!
Майор приоткрыл окно и сплюнул на асфальт.
— Пшел вон.
Когда Боря сгинул в сумрачном полдне хмурого вятского сентября, Лисицын закурил. От табака уже щипало на языке, но это была хоть какая-то минута успокоения. Блин, с какими же козлами приходится работать? Давай, Серега, давай… Держись.
Когда прога загрузилась — высветился экран.
«Какую школу танкостроения вы предпочитаете?»
Мутабор, не задумываясь, ткнул в немецкую, естественно. Не, а что, лучше есть?
— Рим, а ты куда?
Парень посмотрел на планшетку девчонки и обалдел.
Та выбрала японскую школу.
— Люблю трудности, — пожала она плечами.
«Вот дура…» — подумал про себя дизайнер, но вслух ничего не сказал. Попробуй-ка скажи ей чего-нибудь… Она же — РИМ!
Примерно минут через пятнадцать разношерстная толпа геймеров со всего мира — о! даже австралийцы есть! Надо же… — разделилась на шесть разных школ. Разные по составу, в первую очередь.
Самая маленькая была, естественно, японская. Двенадцать вежливо шипящих япончиков, один мрачный индус в желтой чалме и Римма. Япончики ей были до плеча, хотя и она-то высока не была. Самураи, ё-моё. Сейчас «банзай» свой выкрикнут и пойдут крушить всех в капусту, ага.
Больше всех, как Мутабор и ожидал, геймеров оказалось в немецкой и русской школах. Легендарные «Пантеры»[6] против не менее легендарных «тридцатьчетверок». Вот только состав оказался весьма удивительным. Немцы практически полностью, за редким исключением, записались играть за Советы. А русские разделились почти пополам — часть за своих, часть за немцев. Интересно, это что, такой неполноценный комплекс, что ли? Нет, Митьку нравилось играть за немцев, потому что они крутые. Танки такие… Мощные и красивые. Прямо сила в них чувствуется. А в русских что? Грубая сварка швов, неуклюжая шлифовка брони… Как будто наспех делали. На коленке. Некрасиво. То ли дело немцы… Брутально! Вот и удивительно — почему фрицы не за своих вписались?
За американцев впряглись, естественно, сами американцы и, опять же, часть русских и хохлы в полном составе. Австралийцы, канадцы и бритты — за своих, естественно, за англичан. Внезапная коллизия возникла с французами. За них никто не стал воевать. Даже сами лягушатники. Очень уж смешные танки у них. «Шары»,[7] чо. Кому охота шары-то катать?
Организаторы нашли выход мгновенно. За французов будет играть искусственный интеллект.
Тут же провели жеребьевку. Больше всего Мутабор боялся, что в полуфинале придется встретиться с русскими. Противник достойный, и жаль будет так рано встретиться на поле боя.
Но фортуна отворачиваться не собиралась. Полуфинальные пары определились так:
Япония — Франция. Карта «Арденны».
Германия — Великобритания. Карта «Тобрук».
СССР — США. Карта «Ровно».
После жеребьевки команды расселили по отдельным корпусам. При этом из корпусов выходит запрещалось. Запрещались любые контакты с игроками команд-соперников под угрозой дисквалификации. Жаль, что с Риммой так повидаться больше и не получится. Вылетят джапы в полуфинале. Их повозки даже против французов не рулят. Хорошо, итальянцев с румынами нет.
Впрочем, этим вообще ушивать нечего было бы.
После обеда немецкая команда собралась в общем холле. Три фрица и полсотни русских, ага. Расселись по креслам перед большим экраном. Американец из оргов поднял руку и на чистом русском, но каком-то все же американском языке проорал сквозь шум:
— Внимание! Просьба помолчать, чтобы прослушать инструкцию.
Потом повторил это на немецком.
Впрочем, немцы и так молчали. Это русские галдели как сороки. Постепенно шум утих.
— Сейчас перед вами откроется карта завтрашнего боя. Вам необходимо ее посмотреть. Затем мы пройдем в игровой зал, где вы потренируетесь на карте. Все остальное в ваших руках.
И снова повторил на немецком.
Плоский экран на стене включился.
Так… Понятно.
Тобрук.
Англичане базировались в самом городе. Немцам предстояло его штурмовать. Либо сидеть в пустыне за барханами. При явном количественном превосходстве немцев — 53 бойца против 24 — англы вряд ли пойдут в атаку. Будут сидеть в укреплениях, ощетинившись противотанковыми установками. Честно говоря, им даже легче. В обороне всегда сидеть легче. Тем паче если эта оборона прикрыта минными полями.
Собственно говоря, тактика со стороны англичан понятна. Из-за спин приземистых ПТ-САУ лупить дальнобойной артиллерией, вынося на фиг атакующие волны немцев. И пехота с гранатами в окопах. Хм…
Со стороны немцев — что делать?
Руку поднял долговязый парень, кажется, с ним пили вчера. Или не пили?
— Я — Раббит! Все знаете?
О! Кролик в команде! И его выдернули?
Да… Действительно — были собраны лучшие игроки России. В частности, тот же Раббит был известен весьма неординарным взглядом на бои. Он никогда не совался вперед, предпочитая тактику выжидания. Удивительное дело, но он умудрялся выигрывать таким образом совершенно проигрышные бои. Однажды он сумел один на СУ-8 поставить раком сразу трех «Маусов».
Не поняли?
Тогда вы никогда не гоняли в танчики. СУ-8 — это советская артиллерийская установка. Крайне медленная, крайне слабая по бронированию. Скорострельность — пять в минуту. Единственный плюс — дальнобойность. На любом игровом полигоне она достает до самого дальнего угла карты. Правда, скорость полета снаряда и его убойная сила — тоже оставляют желать лучшего. А в том бою Раббит вообще не сделал ни одного выстрела. Он просто стоял и ждал удобного момента. И дождался. Один остался из всей команды. А на правом фланге — три немецких «Мауса» — толстые слонины, одним рикошетом готовые СУ-8 уложить в могилу. Но тоже медленные, как асфальтовый каток. И как тот каток — неотвратимые. Любой другой игрок начал бы отчаянно мочить по «Маусам», стараясь их задержать хоть на минуту… Раббит просто поехал на базу противника, пользуясь преимуществом в скорости.
А ведь суть игры какова?
Выигрывает та команда, которая либо убила все танки противника, либо захватила базу с флагом.
Мало того, Раббит еще и оторвался на «Маусах». Когда те заползли на кроличью базу, он начал фигачить по ним фугасными чемоданами.
А! Вы не знали?
Приехать на базу — мало. Надо еще захватить ее. Простоять на базе ровно сто секунд. Впрочем. Если вас двое — время сокращается в два раза. Трое — в три. Но! Если в тебя попали — счетчик захвата сбрасывается. И все заново. Раббит развлекся как мог, пока время захвата не кончилось. «Маусы» жутко матерились в прямом эфире…
— Прежде чем идти гонять по карте — предлагаю обсудить завтрашнюю тактику. Фрицы, вы ферштейн?
Один из немцев приподнялся. Блин, тоже такой… Длинный, тощий и рыжий. Впрочем, двое других были толстыми брюнетами.
— Я есть Зепп, нихт Фриц, не очень хорошо говорить по-русски. Переводчик?
Американец-орг тут же чего-то шепнул в микрофон-наушник, и в зале мгновенно материализовался еще один янкес. Он немедленно приземлился рядом с немцами.
Раббит продолжил:
— Камрады! Все достаточно просто. Нам надо выбрать командира и разработать тактику завтрашней работы. В командиры предлагаю себя.
— А че тебя-то? — выкрикнул кто-то из толпы.
В это время Зепп что-то горячо заговорил переводчику, тот встал и, перекрывая гул толпы, громко сказал:
— Немецкие коллеги передают, что командиром может быть тот, кто первый взял на себя ответственность за принятие решения. Мы за Раббита. Предлагаем голосовать.
— Не. А чо за Раббита-то? У нас другие кандидатуры есть? Почему так недемократично? Может, я тоже в командиры хочу? — продолжил крикун и встал.
— Хорошо. А ты кто? — спокойно ответил Раббит.
— Я? Дизель я.
— Дизель ты? Хорошо, хочешь быть командующим, Дизель?
— Не. Я просто чтобы соблюсти демократические процедуры.
— Тогда кого выдвигаешь?
— Эээ… Да вон, Зеппа хотя бы.
— Найн, найн! — вскочил Зепп и замахал руками. А потом так затараторил, что переводчик не успевал за ним:
— Зепп говорит, что не обладает навыками управления большой массой танков, предпочитая выполнять узкую работу на своем участке. Эээ… Повторите? Да, каждый должен знать свои возможности и выполнять свои задачи. Иначе — капут.
— Тогда голосуем. Кто за меня — прошу поднять руки. Отлично. Кто за Зеппа? Ноль? Хм… Кто за Дизеля?
— Не, не! У меня самоотвод!
— Поздно. Двое — за? Еще кандидатуры будут? Нет? Итак, я с этого момента командующий нашей бригадой имени…
— Не бригады, а танковой дивизии СС!
— «Викинг»!
— «Тотенкопф»!
Потом посыпались еще предложения, потом еще…
— Танковая армия «Дойчланд». Всех устроит? — внезапно рявкнул Раббит.
Немцы первые подняли руки. А потом проголосовали и другие. Русские которые.
— Теперь — поехали. Итак, перед нами Тобрук. Нас — в два раза больше, чем англичан. Мы можем задавить их массой. Для начала запускаем легкие танки, которые вскрывают минные поля ценой своей жизни. В это время по позициям ПТ-САУ, по минным полям и траншеям пехоты отрабатывает артиллерия. После чего идут в атаку средние танки с поддержкой тяжелых. Хороший план?
— Даааа! — взревела аудитория.
— Отвратный, — переждав аплодисменты, криво улыбнулся Раббит.
— Да нас в два раза больше! — крикнул Дизель из толпы.
— План — отвратный. Англичан мы задавим. Не вопрос. И с чем мы в финале останемся? С парой десятков избитых танков против танковой мощи русских и тяжелобронированных французов? На три боя? Главная цель — не только выиграть, но и сохранить «ролики» на три финальных боя. На ТРИ! — выделил Раббит это слово. — Боя. Об этом вы подумали?
В зале повисла тишина.
— Предлагаю я следующее. Встаем в глухую оборону. Как и англичане…
— А ты уверен, что они атаковать не будут? — крикнул кто-то из толпы.
— На девяносто пять процентов, — кивнул командир. — Пять процентов на то, что внезапно атакуют. И это будет их большая ошибка. Их «Матильды»[8] с «Черчиллями»[9] слишком медленны для атаки. А вот их САУ — весьма и весьма опасны. Ввиду их дальнобойности и бронепробиваемости. Поэтому я и предлагаю следующий план…
А план был прост.
Немецкие САУ пробивают коридор. Медленно и методично, вскрывая минные поля, накрывая электронную британскую пехоту, высаживая, если получится, английские ПТ-САУ.
В этот коридор, за огневым валом, тихонечко продвигаются легкие танки. Бритты начинают стягивать к месту прорыва свои силы. По приказу командования, САУ переносят огонь на участок N-15, где нет ничего. Удар артиллерии должен быть быстр и мощен. В этот момент уцелевшие «черные гусары», как обозвал легкие танки Раббит — немцы одобрительно закивали, — мгновенно возвращаются назад, всем своим движением показывая, что они мчатся к указанному квадрату. И ровно через три минуты в дыру старого прорыва мчатся средние танки при поддержке тяжеловесов. Арты тем временем переносят свой огонь вглубь, по предполагаемым позициям английской артиллерии.
— Снаряды же закончатся! — опять кто-то крикнул.
— Отнюдь, — усмехнулся Раббит. И повернулся к организатору. — Правила дозволяют менять танки во время боя?
— Йес! — кивнул орг.
— Неважно, уничтожен предыдущий танк или нет?
— Неважно.
Раббит довольно кивнул:
— Итак… Мы демонстрируем атаку. В результате этой демонстрации — теряем примерно тридцать процентов наших легких танков. После чего «убитые» садятся на свои САУ и продолжают работать по указанным целям. Те же, кто в начале боя бомбил издали, меняются местами с партнерами из ПТ, СТ и ТТ. Огонь артиллерии должен быть непрерывным. Так, чтобы эти британские сволочи головы поднять не могли. Работа конвейером. И только после того, как мы превратим город в развалины, а минные поля к чертовой матери вспашем, только тогда идем в полноценную атаку всеми силами. Пленных не берем, — пошутил он в конце. — Возражения есть?
Возражений не было.
После общего собрания все отправились в игровой зал.
Зал находился в подвале здания. И представлял собой…
Этакий вариант центра управления полетами.
Огромный экран. Десятки компьютеров перед ним — полукругом, как в Сенате каком-нибудь.
Митёк занял ближайшее к проходу место. Рядом занял место толстенький и брюнетистый немец. Они переглянулись, кивнули друг другу и принялись выбирать технику.
Мутабор начал с легких танков.
Так…
Отлично. Есть «Леопард».[10] Нет, это не тот знаменитый «Леопард» производства ФРГ. Это еще нацистская разработка времен Второй мировой. В производство тот танк так и не пошел. Фрицы не успели тогда его на поток поставить. Хотя, если по-честному, даже прототип не успели разработать. Не до скоростных танков — семьдесят километров в час, между прочим! — им тогда стало. Сталинград поставил крест на блицкриге. Но здесь, в игре, равных по скорости «Леопарду» не было. Если не считать русских «Т-50», конечно.
Со средним и тяжелым танками у Мутабора проблем выбора не было. Конечно же — «Пантера» и «Тигр».
«Тигр»… Длиннорукая кошка, наводившая ужас на всех противников. «Тигр» доставал свои когтем там, где пасовали все остальные. Его бронированный лоб не брало ничто. Если только в упор, но к нему еще подобраться надо было. Соперников для «Тигра» в общем-то и не было, если не считать русских «ИС» — «Иосифов Сталиных». Советские 122-миллиметровые, стоящие на «ИСах» орудия стали большим и очень неприятным сюрпризом для немцев.
Впрочем, Митёк предпочитал тяжелому «Тигру» его сестру — «Пантеру».
Если «Тигр» был длиннорукий, то эта — быстроногая.
Нет, Митёк, конечно же, знал о том, что в реальной истории и у «Тигра» и у «Пантеры» были кучи недостатков, вызванных тем, что немцам пришлось сырые, не доведенные до ума машины ставить на поток. Слишком серьезным противником оказались советские танки. Особенно «тридцатьчетверки». Но здесь же игра! И та же «Пантера» в этой игре вполне себе сбалансированная надежная техника, без всяких дурацких проблем. Здесь пофиг на большую высоту машины, возникшую из-за необходимости передачи крутящего момента от двигателя к агрегатам трансмиссии посредством карданных валов под полом боевого отделения, на большую уязвимость узлов трансмиссии и ведущих колёс из-за их расположения в наиболее подверженной обстрелу лобовой части машины, на ухудшенные условия работы механика-водителя и стрелка-радиста из-за шума, тепла и запахов, исходящих от узлов и агрегатов трансмиссии… Какие запахи в компьютерной онлайн-игруле?
К тому же разрабы игры разместили «Пантеру» в класс средних танков, что не могло не радовать.
Противотанковую же установку Мутабор выбрал оригинально. Не тяжелых «Ягдов», а вполне себе средненькую по всем показателем «Штугу». А вернее — StuG III Ausf. G,[11] по официальной классификации.
Ведь самое главное для ПТ-САУ — что? Это тебе не бешеный холерик из легких, не самоуверенный тяжеловес и не стайный средний танк.
Это хладнокровная машина, сидящая в засаде и ждущая своего выстрела. Она должна подпустить того же тяжа на кинжальное расстояние и одним ударом отправить его в вечный нокаут. А после этого — немедленно менять позицию. Незаметность, маневренность и сильный кулак. Вот что нужно для настоящего противотанкиста. Ну, и нервы, конечно. У «Штуги» все эти элементы были в наличии. Кроме нервов. Их у Мутабора хватало.
Последним Митёк выбрал САУ. Тут он долго раздумывал, пока не ткнул пальцем в «Курицу». Или «Куру», как называли эту немецкую гаубицу снобы из Питера. Почему? Потому что фрицы ее обозвали «Grille».[12] Вообще-то, они не курицу-гриль имели в виду. «Grille» — по-немецки «сверчок». Эта небольшая машинка — с пятнадцатисантиметровой гаубицей на базе чехословацкого танка — весила всего лишь одиннадцать с половиной тонн. И при каждом выстреле она отпрыгивала назад от отдачи.
Да, она была слабобронирована. Да, у нее небольшой боекомплект, особенно по сравнению с американцами. Те жадины в свои артустановки по сотне штук запихивали снарядов. А экономные немцы — пятнадцать. Но зато в скорости — сорок два километра в час! — не каждый легкий танк мог с ней соперничать. Французы, например, выше тридцати под горку и не разгонялись никогда. Да и тридцать — только на полигонах.
Итак…
Три царапучие кошки — Леопард, Тигр, Пантера.
Дальнобойная Курица.
И рабочая лошадка по кличке Штуг.
Можно жить и можно убивать.
Майор Лисицын застегнул ремень безопасности за брюшком и тронулся к настоящему эксперту. Благо тот жил недалеко — буквально в паре кварталов.
Полицейский долго жал на старинную кнопку звонка. Очень долго. Уже уйти собирался, но тут дверь и открылась.
— Генадич? Здорово! — максимально широко улыбнулся Лисицын.
— Принесла тебя нелегкая, — буркнул старик, нахмурившись. Да какой там старик? Полтинник мужику полгода как исполнилось. А седой как лунь, половины зубов нет… Выщербнуло как-то осколком на Волховском фронте. А денег на протезирование нет. Все на поездки ТУДА тратит. Жена ушла вместе с детьми, он квартиру отдал… Как мать померла, наследство оставила… Ага. Наследство. Домик в деревне. Такой глухой деревне, что хватило купить комнату в коммуналке, а до этого все по съемным углам мыкался. Эх, Геннадич, Геннадич…
— Че надо?
— МихалГенадич! Да вот чего-то поговорить захотел. Давно ж не виделись!
— Мне пох, скока мы с тобой не виделись, Лисицын. У меня своих дел море, еще и твои решать?
Пакет брякнул бутылками.
Они вошли в прокуренную комнатку. Майор аж поморщился от дыма, прокоптившего стены, потолок, мебель…
— Доставай! — буркнул бывший командир отряда.
Лисицын достал бутылку водки. Сам он пить не собирался — работы еще до хрена, но знал, что МГ, а именно так и звали когда-то командира, минуты в трезвом состоянии не живет. Слишком его зацепила та война, что с нее он до сих пор вернуться не может.
Старик покосился на бутылку, взял ее в руки, почитал надписи и… И поставил под стол. Старый такой коричневый стол, покосившийся под весом книг.
— Дело, говорю, свое доставай.
— Да я просто навестить…
— В твоем звании просто так навестить не ходят. Сначала наливают, потом пытают. Давай наоборот. Мне после пыток твоих пользительнее выпить будет.
— Да какие пытки, МихалГенадич?
— Словесные. Давай, давай. Говори.
Майор помялся, помялся…
— Убийство тут случилось.
— Я тут при чем?
— Кинжалом мужика зарезали. Ваших лет, — тут Лисицын подумал… — Примерно.
— Кинжал моих лет?
— Нет, мужик. А кинжал… Вот он, кинжал-то!
И майор достал из чемоданчика вещдок.
МГ осторожно взял в руки пакет с кинжалом… Долго и очень внимательно рассматривал лезвие со всех сторон. Пальцы его машинально попытались разорвать полиэтилен, но он остановил себя еще до того, как Лисицын дернулся:
— Я понимаю, майор, я понимаю…
В устах бывшего командира слово «майор» прозвучало как «боец».
МихалГенадич встал. Подошел к окну, скрипя половицами, посмотрел на дневном свету. Затем вернулся к столу, включил настольную лампу, посмотрел и под ее желтым светом. Покряхтел. Закурил. Наконец, выдохнул:
— Хороший сохран. Очень хороший. Сейчас такое не делают. Где взял? Колись!
— Им недавно зарезали человека.
— Хм… Для того они и сделаны были. Людей резать. Это ж СС. Они на это заточены. Понимаешь?
— Я-то понимаю. Только вот откуда он у нас взялся?
— Сережа, Сережа… — вздохнул МГ. — Ты в курсе, где мы с тобой живем?
— Ну… В России, а что?
— Мы с тобой в Вятской губернии живем. Всегда это место ссылок было. Понимаешь? Вот есть у нас под Белой Холуницей пруд. Бывал там?
— А как же! Вятское море, так сказать!
— А откуда оно взялось? Знаешь? Французы пленные копали. Кого у нас только не было? Знаешь, я тут пытался по латышским легионерам СС дела архивные поднять. Ну, которые у нас тут сидели. Слышал о них?
— Ну так, — неопределенно махнул рукой майор.
— Сидели они тут у нас. Те, кто выжил. А многие еще и остались здесь. Более того, дети их и внуки сейчас вполне себе заслуженные люди. Дочка одного эстонца, например, меня как-то прооперировала. И вот сидим мы тут с твоим смежником из Большого Дома, он мне и говорит. «Геннадич, мол, ты понимаешь, почему нельзя мне тебя в эти архивы пускать?» Детишки-то сейчас в больших начальников выросли. Понимаешь?
— Понимаю… — кивнул майор.
— Понимаешь, откуда может этот кинжальчик взяться?
— Твою ж мать! — с чувством сказал Лисицын, разлил водки по стопарикам и нахлобучил от души. Второй стопарь так и остался стоять на книжке «Танки Второй мировой».
Уже на пороге он обернулся и сказал, улыбнувшись:
— Спасибо, Геннадич!
Вечером того же дня старший советник юстиции Глеб Прохоров и майор Сергей Лисицын медленно вкушали роллы. Или эти, как их… Суши? Хрен их разберешь, японцев. В общем, сырую рыбу с вареным рисом. Запивали эту дрянь водкой. Вкушали и беседовали.
— Мой эксперт предпоследний зуб дает, что это не новодел, но и не копаный. Кто-то это перышко хранил в очень хороших условиях.
— Понятно… То есть ничего не понятно.
— По жмурику есть что, Порох?
— Есть. Новиков Илья Иванович. Семидесятого года рождения. По профессии… Эмн… Компьютерщик. На все руки мастер, как говорится. И веб-дизайнер, и программист, и системный администратор. Я, честно говоря, разницу слабо понимаю. Абсолютно замкнутый человек. Соседи его не видели, не слышали. Похоже, из породы тех аутов, которые на воздух выходят только по причине полного обалдевания.
— А где он тогда работал? На что жил?
— Сирожа! Ты вот современный человек, аж в двадцать первом веке живешь, да? Скажи мне, Сирожа, ты Интернетом пользуешься?
— Порох, не выеживайся!
— На вопрос ответь!
— Ну… Да. «Вконтакте» там переписываюсь, в «Одноклассники» опять же…
— Лисицын! Ты в курсе, что сейчас можно работать в Лос-Анджелесе, жить в Кирове, а покупать всякую фигню на одесском Привозе, при этом не выходя из квартиры? За Привоз я пошутил, если что…
Прохоров как-то раз съездил в Одессу и при любом удобном случае подчеркивал, что он приобщился к Южной Пальмире. Причем, похоже, всеми фибрами приобщился, так как после того отпуска ушел на месяц поправлять здоровье. При этом на все предложения Лисицына посидеть-пивка-футбол-в сауну мрачно отвечал: «Не могу, я на антибиотиках». После того как прокурорский был несколько раз замечен на Триппер-штрассе, сиречь улице Энгельса, возле кожно-венерологического диспансера, майор быстренько сложил пазлы в картинку…
— Вот так наш покойничек и жил. Работал он — хрен пойми кем в компании «Варнет».
— И чего?
— Ничего. Конторка эта занимается разработкой игрушек для великовозрастных балбесов. Знаешь, которые в детстве не доиграли в войнушку, так сейчас пытаются.
— Знаю таких, — кивнул Лисицын. — У нас в отделе два фаната есть. Один на танчиках гоняет, другой на самолетиках пикирует.
Прохоров налил из запотевшего графинчика по стопочкам и продолжил:
— Вот эти самые танчики и принадлежат этой самой «Варнет».
— «Варнет», «варнет»… Это… «Войне — нет», что ли? — вспомнил скудные свои познания в английском Лисицын.
— Нет. Тут другая аналогия. «Терминатора» смотрел?
— Обижаешь! — усмехнулся Лисицын. — Кто ж его не смотрел? «Ал би бэк» и все такое!
— Кстати, знаешь, как хохлы переводят? «Я повернуся!» — усмехнулся Прохоров.
Лисицын гыгыкнул, а Прохоров лишь криво усмехнулся:
— Там искусственный разум назывался «Скайнет». «Нет» на сленге интернет-маньяков — это сеть. «Варнет» — это «Война в сети». Или «Сетевая война».
— Ну… И что?
— А то, Сережа, что они специализируются на играх, посвященных Второй мировой войне. Причем, если в девяностых это были обычные игры, то сейчас они полностью перешли в онлайн.
— Куда?
— Игра по сети. По Интернету.
— Это все, конечно, интересно, — задумчиво протянул Лисицын. — Но при чем тут наш трупешник?
— Боря, он был зарезан кинжалом эпохи Второй мировой. Он работал на компанию, которая делает игрушки по Второй мировой.
— А еще у меня мама родилась во времена Второй мировой. И что?
Прохоров вздохнул.
— Работал он в этой самой «Сетевой войне» бета-тестером.
— Это еще что за хрень?
— Игроком, тестирующим игры. За что ему и платили. Вот сделают они игру и бета-тестеры гоняют по ней, ищут разного рода ошибки, дыры в защите и прочие косяки. Причем платили ему нехило. На его электронных кошельках сумма почти в пол-лимона.
— Зеленых? — удивился майор.
— Русских.
— Все одно — неплохо. И за какой срок он эту сумму накопил?
— За пять месяцев, Сереж. За ПЯТЬ, — выделил голосом слово прокурорский. — Месяцев.
— Херрасе! — удивился Лисицын. Нет, сумма, конечно, не запредельная. Но за полгода! Это ж сотня в месяц в провинции, где средняя зарплата тысяч десять… Ему бы так платили. И не за грЁблю с придурками, а за игрушки!
— И куда он это бабло девал, с его-то запросами?
— Никуда. Они просто лежат на его счету. Причем электронном счету, который не привязан ни к одной из карточек или банковских счетов. С него можно оплачивать только в Интернете. Правда, можно оплачивать практически все. Даже в нашей дыре. Вплоть до коммунальных платежей. Шлюхи, правда, до сих пор только за нал работают, но он, похоже, ими не интересовался. Порнодрочер обыкновенный.
И тут Лисицын расслабился:
— Так это ж банальный грабеж получается. Кому-то там в своих тырнетах ляпнул о заработках, приехали ребятки, прессанули по методикам девяностых, те не смогли воспользоваться электрическими манями — и аут. А свастику нарисовали для понта. Кстати, пальчики пробили?
— Пробили. В базе нет. Сережа, слушай дальше… Кликуха, в смысле погоняло, то есть ник, у этого нашего жмурика была в сети «Сержант». Этот «Сержант» был одним из лучших в этой конторе… Девушка! — вдруг отвернулся Прохоров и подозвал официантку. — Барышня! Милая…
Официантка с бейджиком «Катя» на пышной груди почему-то покраснела.
— Еще двести пятьдесят водочки… И… Мясо нормальное у вас есть?
Девушка заученно начала тараторить:
— Стейки из телятины, шашлык по-карски, мраморное мясо в банановом подливе…
— Стейки. Просто стейки. И без «бананового подлива», если можно.
Девушка, медленно виляя нижней полусферой, удалилась в сторону кухни. На полпути оглянулась. Потом еще раз оглянулась. Двое мужиков без обручальных колец… Мррр…
Потом Прохоров повернулся к Лисицыну:
— А сервера у этой компании находятся в США.
— ОООО!!! — протянул майор и поднял руки вверх. — Это точно не моя епархия. Это к кровавой гебне, к контрразведке, к армейцам, но точно не к нам, экстремистам.
— Серег, смежники сообщили вот такую фигню. Из десяти лучших бета-тестеров за последние сутки погибли трое. Наш вятский «Сержант», «Мастер» из Днепропетровска и «Карабин» из Малаги, это Испания, если что. «Сержанта» зарезали. «Мастера» — просто пристрелили. «Карабин» был найден задохнувшимся в машине. ВНЕЗАПНО, да?
— Песдец… — выдохнул Лисицын и с грустью подумал, что спокойная жизнь, похоже, заканчивается.
И тут она действительно закончилась. Почти одновременно взревели мобильники. Один майорский, другой старшего советника.
Похоже, и тому, и другому сказали одно и то же, только разные начальники. Переглянувшись, мужики лихорадочно метнули по сине-зеленой купюре на стол и рванули к выходу.
Лисицын вдруг тормознул и подмигнул грудастой Катеньке, а потом снова взял старт.
Через пару минут взвизгнули шины таксомотора, дежурившего около японского ресторана почти круглосуточно. На плите тем временем доходили до жареной кондиции куски мяса, а на подносе потела водочка. Официантка Катя обиженно выпятила нижнюю губу — мужики, блин… Вечно они суетятся по бестолковым свои делам!
После того как все, даже самые медленные тормоза из прибалтов… Обана? Тут и прибалты есть? Надо же! А на общем сборище Мутабор как-то пропустил их наличие. Ну, конечно, в полном составе за Германскую школу рубиться пришли. Как же без них-то?
Тем временем, Зепп объявил, что демократия на войне, даже на игрушечной, это зло. Потому он формирует штаб армии, в который войдут…
В список штабных Мутабор не попал. Рядовым же бойцам онлайн-войны приказано было идти и спать.
— И не пить перед боем, — добавил Раббит. — Вы мне виртуально живыми нужны.
Мог бы и не говорить, Митька так догнало похмелье, что только спать он и мог сегодня. «Блин, Римму бы повидать…»
С этой мыслью он и уснул.
И снился ему странный сон…
— Поднять подняли, а разбудить забыли! — буркнул Мутабор, усевшись в кресло. Посмотрел по сторонам. Слева сидел длинно-тощий рыжий чувак, вспотевший как слон. Справа — белобрысый, какой-то заторможенный парень, мигавший со скоростью обкуренной улитки. Соседи не отреагировали на его слова. Небось латыши. Или эстонцы. Или литовцы. Или… А хрен на них на всех. На экране монитора горела надпись:
«Введите свой логин\пароль!».
Митёк ввел, громко клацая клавишами.
Ага… Инструкция перед боем. Так… Митьку предстояло начать бой на «Гриле». Свои пятнадцать снарядов он просто выпускал по квадрату Е-9. И все. Квадрат на карте оказался просто куском пустыни перед Тобруком. После чего он мгновенно пересаживался на свой «Леопард» и несся по этому же квадрату в узкие улочки арабского городишки. Задача — выжить как можно дольше. Можно не стрелять, главное — выжить как можно дольше. ВЫЖИТЬ КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ!
— И на хрен три раза повторять? — не понял Митёк.
После потери «Леопарда» — вероятность гибели легкого танка составляла сто процентов — пересаживаться на «Тигру» и его дальнобойной лапой медленно и неторопливо когтить «Матильд» и «Черчиллей» противника. При потере тяжелого танка — пересаживаться на «Пантеру». Свою противотанковую самоходку не трогать ни при каких обстоятельствах — исключение одно: все погибли и Мутабор остался один.
Мутабор надел наушники. Воткнул в комп флешку с любимым музлом… Оглянулся на соседей…
— До старта игры — двадцать секунд! — перебив немецкий могучий рэп, произнес холодный женский голос.
Митёк нашел свой квадрат на карте. Подмигнул виртуальному экипажу.
— Десять секунд!
Блин, а смысл по этим пескам фуячить? Дальность вполне себе позволяет аж до портовых кранов достать! Там наверняка британские САУ сидят — на самой границе дальности.
— Семь секунд!
Мутабор лихорадочно открыл общий канал связи:
— Кролик, тьфу, Раббит, Мутабор вызывает. А если мне по площадям у моря долбануть? Я же достаю их!
— Три секунды!
Ответ был прост и многообещающ:
— Звездюлей от меня? Приказ выполняй!
— Две! Одна! Бой начинается!
И понеслась по кочкам душа в рай!
Первые десять минут были скучны.
Звездюли Митька не устраивали. Поэтому он просто швырял чемоданами по пустому и безжизненному квадрату.
Однако вместе с ним английскую оборону начали крушить и десятки других гаубиц. Виртуальный песок словно взлетел к небу, кружась в огненных вихрях. Да так, что у Мутабора в горле запершило, глядя на взбушевавшиеся пиксели. Каково же было удивление Митька, когда после седьмого из его снарядов раздался сухой голос компа:
— Уничтожено отделение пехоты! Враг отступает.
Ну хоть что-то… На карте тем временем прорисовалась траншея, разрушенная пятнадцатисантиметровым снарядом. И разорванные на клочья трупы вокруг.
Когда снаряды закончились, Мутабор немедленно вышел из боя.
Снял наушники. Огляделся вокруг…
Инфернальная, однако, картина… Десятки мониторов. Десятки людей за этими мониторами… Лица… То синим, то красным, то оранжевым отсвечивают… И губы у них шевелятся одновременно. А по краям стояли юсовские организаторы, внимательно наблюдая за происходящим. Время от времени они подходили к игрокам и приносили им бумажные салфетки или подавали стакан воды. Митька почему-то передернуло. Но он не стал вдаваться в причины. Он снова надел наушники и погрузился в бой. На этот раз на легком и скоростном «Леопарде».
Танк взревел. Легким движением пальца Мутабор отправил его на тот квадрат, который совсем недавно вспахивал самоходной гаубицей.
— Мин — нет, — хихикнул он, перепрыгивая через воронки. Мелькнула развороченная траншея, и Мутабор ворвался в город. Изображение слегка притормаживало, когда он, не успевая за инерцией быстрого танка, сносил дома. Интересно… Из чего арабы свои хижины строят? Надо бы загуглить…
Додумать Митёк не успел.
Его «Лео», своротив очередной смешной домишко, внезапно выскочил в бок английскому «Арчеру».[13] Эта противотанковая самоходка когда-то делалась на основе британского же «Валентайна»[14] — легкого танка английских империалистов. Совершенно рефлекторно Мутабор влепил обычной бронебойной болванкой «Лучнику» в бок. Тот не задымил, но и не дернулся. Только зачем-то плюнул огнем из своей непомерно длинной пушки. И еще одну! И еще! Рывком перепрыгнув через низенький забор, Митёк догадался, наконец, сменить бронебойный на фугас, пара секунд выстрел в открытую задницу «Арчера»… Кстати, какой-то из наших прибалтийских друзей такой же ник имеет. Или нет?
— Уничтожен! — торжествующе крикнул комп.
— Вот это я понимаю! По-нашему, по-мексикански все!
И скорость, скорость!
Пальцы Мутабора нещадно били по клавиатуре, заставляя нарисованный танк вихлять, дергаться, нестись, маневрировать, не обращая внимания на падающие пальмы и рушащиеся стены домов. Он стрелял на любое шевеление, прекрасно понимая, что его снаряды только поцарапают краску на бортах тяжелых английских «Матильд». Сознание вдруг раздвоилось. Главная его часть носилась в безумном танце по улицам Тобрука, а маленькая, совсем не заметная, думала и думала: «А сверни я на пару метров раньше и он втопил бы мне в лобешник семнадцатифунтовым снарядом…»
А потом на экране вдруг возникло море. Мутабор дернулся было направо, но не успел. Его «Леопард» вдруг подпрыгнул, резко развернулся, на мониторе мелькнуло раззявленное и окровавленное лицо английского пехотинца, и смешная, донкихотовская каска исчезла под уцелевшей гусеницей…
— Гусеница сбита противотанковой гранатой! Пехотинец — уничтожен! — крикнул комп.
Виртуальный экипаж танка немедленно начал менять сбитый трак… Менять? А что они там делают, когда гусенку сбивают? В это время Мутабор начал вертеть башней в разные стороны. И ему опять повезло. На гребень бархана выскочил «Крусейдер»,[15] подставив брюхо под орудие «Леопарда». И Митёк даже выстрелить успел. Но фугас взорвался, коснувшись земли.
Твою мать!
Если бы это была бронебойная болванка — снаряд легко бы взнёс песок и пробил бы броню, вырвав из пуза «Крусейдера» кишки топливных шлангов и позвонки трансмиссии. Увы. Фугасный снаряд лишь тонко взвыл осколками по невероятно толстой броне англичанина. Неторопливо британец прицелился и снес башню немецкому «Леопарду». Только для того, чтобы вспыхнуть от удара восьмидесятивосьмимиллиметровой пушки «Тигра» из медленно, но уверенно вползавшей в Тобрук третьей волны немецкого наступления. И хваленые «Кромвели»[16] были напрочь обезглавлены…
К финалу Митёк не успел.
— Общий счет игры: пятьдесят два — тринадцать! В пользу немецкой школы танкостроения! И заиграл гимн:
Рядовой полиции Федя Бондаренко отчаянно зевал. Спать очень хотелось — ночь вчера бурная выдалась… Пришлось постоянно пить кофе — с кофе, однако все время в туалет хочется.
Федя пошел в полицию не по призванию, а просто некуда больше. Вернувшись из армии, он попил в своей деревне пару месяцев, потом поехал в областной центр — искать работу. А работы не было — требовались только торговые представители с личной машиной, страховые агенты да таксисты. Были, конечно, и рабочие специальности на паре заводов… Но Федя руками ничего не умел, хоть и был деревенским парнем, а идти учеником токаря на жалкие шесть тысяч он не хотел.
В конце концов, пошел в полицию. И ему понравилось! Во-первых — на довольствии, во-вторых, перспективы есть, а в-третьих… А кому из нормальных мужиков не нравится ощущение власти? Нет, конечно, особыми поборами Федя пока не занимался — рано еще. Да и не с кого. С бомжей, что ли? Или с подгулявших работяг? Мараться только… Тем более район патрулирования ему выдался не особо богатый, недаром его в народе Филейкой назвали — задней частью областного центра. Район тут был рабочий, вечерами молодежь, конечно, пошаливала. Но дальше бытовых драк да семейных разборок дело обычно не шло. Наркоманы и алкаши, блин. Да и с алкашами этими — одна морока. После того как чиновники с политиками активизировались на антиалкогольном фронте, вышел негласный, так скажем, указ — пьянчуг в отделение не забирать. Чай, не вытрезвитель, которого, кстати, давно в городе нет. А жуликов, пойманных в пьяном виде, — фиксировать как трезвых. Кривая «пьяной» преступности резко пошла вниз. Хотя пить меньше не перестали. В газетах даже писали, что, мол, при задержании в состоянии алкогольного опьянения необходимо требовать проведения экспертизы. А вдруг это жулик так болеет? Так что мороки больше, чем работы.
— Петрович, тормозни у обочины, я поссать…
— Задолбал ты! Молодой, а ссышь как простатитный старый пень!
— Да кофе это все! Ну, Петрович!
Рация чего-то неразборчиво грюкнула, но на нее никто не обратил внимания.
Старенький «Уазик», нещадно скрипя тормозами, остановился у обочины.
Федя неловко выпрыгнул из машины. «Укорот» оставил на сиденье, чтоб не мешался.
Да… Темнота, как у пресловутого негра в филейной части. Здесь, на окраине города, фонари не ставили при любой власти. А смысл электроэнергию переводить? Тут полудохлая деревенька, по недоразумению какому-то входящая в городскую черту, и грунтовая дорога, ведущая к ней от последних многоэтажек. А за деревней лес. Летом там, конечно, местная молодежь бухать-гулять любит. Порой и трупы нариков, от передоза коней двинувших, в лесополосе находят.
Федя с наслаждением расстегнул ширинку, зажурчал в придорожный кювет…
Под ногами вдруг что-то зашевелилось и негромкий голос ругнулся на непонятном языке:
— Ферфлюхте шайзе!
Бондаренко и удивиться не успел, как вспыхнувший под ногами огонь вдруг отшвырнул его к машине.
Опытный Петрович моментально выпрыгнул со своей стороны «Уазика» и буквально в два скачка перепрыгнул дорогу, когда услышал короткую автоматную очередь. Как успел прихватить обе «ксюхи» — так и не понял. Первый рожок выпустил почти не целясь, длинными очередями, высунув ствол из-за края кювета. Потом нырнул поглубже, услышав над головой характерный свист.
Лишь после этого трясущимися руками лихорадочно стал вызывать подмогу:
— «База» — я пятнадцатый! Нападение на патрульную машину! Срочно помощь! Обстреляли из автоматического оружия, напарник убит!
Буквально через несколько минут практически все патрульные машины с северной части города рванули к месту происшествия. По Петровичу уже не стреляли — нападавший или нападавшие, видимо, тоже услышали звуки сирен. Опытный водитель даже и не думал приподниматься и вылазить из кювета. Это и спасло ему жизнь, когда в ночном воздухе раздался мощный хлопок, и несчастный «Уазик» разнесло вдрызг. А в голове полицейского словно лопнула с хрустальным звоном стеклянная бутылка.
Такая же участь постигла еще одну «патрульку», выскочившую на грунтовку, ярко освещая дорогу фарами и мигалками.
— Охренеть, — сказал Петрович, сам себя не слыша — уши словно забили ватой, а из носа шла кровь.
«Теракт? Война?» — мысли метались как испуганные кролики.
Ужом, вжимаясь в холодную, мокрую грязь кювета, водитель пополз в сторону от места боя. Ну фиг ли тут еще сделаешь, когда вокруг, блин, снаряды рвутся? А Бондаренко? Ну что делать… Мертвому уже не поможешь.
Обед для победителей организаторы устроили на славу. В духе победителей — сосиски. Квашеная капуста и по три бутылки «Берлинер Вайссе» — кислого и очень легкого пива. Всего два и восемь десятых спиртного оборота.
А потом огласили итоги двух других боев. Заодно и показали наиболее изысканные эпизоды. Русские, вполне себе предсказуемо, победили американцев. Стандартной своей тактикой танковых засад. Особенно отличился некий «Гузь». Именно так — Гузь. С буквой «З». Фамилия, наверное, такая. С такой фамилией и никнейма не надо. Этот самый Гузь — пока советские легкие танки нервировали на горизонте своими танцами янкесов, прополз на своем «КВ-3» по краю карты. Потом дождался массированного обстрела гаубицами — ворвался в деревню и первым делом расщелкал штаб пендосов. При этом умудрился ухлопать восемнадцать танков и помножил на букву «хер» пехоту пулеметами. Получил, между прочим, девяносто три попадания. А потом нагло уполз к своим, расстреляв полностью боезапас. После этого наглого рейда американцы взбеленились и поползли на рожон. Ровно под могучие стволы русских «СУ-152»[18] — этих неторопливых королев боя, которых боялись даже немцы. От их ударов «Шерманы»,[19] «Чаффи»[20] и прочие «Ли»[21] просто раскалывались на части.
А вот третий бой выдался уникальным…
Японцы уделали компьютерных французов.
Вместо ожидаемого «банзая» джапы просто засели в скалах Арденн. Причем, Римма — а Митёк и не сомневался, что она подомнет под себя азиатов — свой микроскопический состав загнала на небольшую площадку в горах. Круглая такая смотровая площадка. С одним входом-выходом. На этом самом выходе стояло две ПТ-САУ. Тип III. «Хо-Ни».[22] Хони, ага… Хони-хорони! Лучше бы «Ха-На» назвали. Почти всем хана… Особенно китайцам. Однако эти самые «Хо-Ни» ухайдакивали неповоротливых французов в два выстрела. Первым по гусеницам — обездвижить. Вторым в маску орудия. Потом за дело брались джаповские САУ — «Хо-Чи», «Хо-Ро», «Хо-То»…[23] Медленно, но верно они выбирали уязвимые места у французских «Шаров» и лупили по ним. Порой одного снаряда от арты хватало для смерти. Вот чем японцы и отличались — небывалой точностью попадания. Небывалой? Не тот эпитет. НЕВЕРОЯТНОЙ!
Французы тем временем, продолжали ползти к этой площадке, надеясь… Хм? А на что может надеяться искусственный разум? Он просто просчитывает варианты, не более. Видимо, в прогу был заложен интеллект образца Первой мировой войны — атака толпами. Потом эту традицию припишут почему-то русским-советским армиям, но, если уж говорить честно, приоритет атаки волнами принадлежит именно французам. Эти придурки в четырнадцатом году такими волнами шли на немецкие пулеметы. В синих штанах и красных шинелях. «Элан виталь!», чо. Французский дух! Синие шинели и красные штаны в болотах Северной Франции и Бельгии привели к тому, что из девятнадцати миллионов молодых мужчин один миллион будущего Франции навсегда остались под Верденом и во Фландрии.
В игре этот самый «элан виталь!» проявился во всей своей идиотской мощи. Главное — задавить массой. У Риммы была одна проблема — лишь бы снарядов хватило. Единственная опасность была в том, что французские САУ тремя-четырьмя залпами накроют площадку в скалах, и все. Однако Рим пошла на этот риск. Индус и два японца, повторяя рейд хитрожопого Гузя, проползли на легчайших танках типа «Ке-Ни» по кустам и, зайдя с тыла, расхерачили французские самоходные гаубицы, когда те только выползали на позиции. Пока французские «Шары» разворачивались в сторону новой опасности, по ним херачили японские САУ. А ПТ — добивали в корму. Красиво? Нет. Это еще не красиво. Красиво оказалось то, что Римма тем временем вообще в бой не входила. Она шлялась вдоль ряда кресел своей команды и приказывала, давала советы, утешала, ободряла… В реале. А иногда и заменяла, когда ситуация становилась совсем острой.
Французы, как это не раз было в реальной истории, опять проиграли узкоглазым. Со счетом 75:3. Один японский танк нарвался на мины, второй закидали гранатами, а единственная потерянная противотанковая установка слишком высунула нос из-за камня. После чего пошла в таран и стала единственным камикадзе.
Финал образовался внезапным.
Германия. СССР. Японская империя.
В центре — база. Ее надо взять. Кто выжил и остался на базе — тот и…
«We are the champions — my friends!»[24]
А где «чампионс» — там и плюшки с девочками.
А вот с картой на финал — не повезло.
Это была совершенно незнакомая до этого карта.
Какой-то Зеленогорск.
Разрушенный до щебня зимний город.
И флаг на холме — как победный финал.
— Охренеть, — только и смогли сказать Лисицын с Прохоровым, когда приехали на место. Таксист тоже в выражениях не постеснялся.
Весь Северный район был обесточен. Свет в домах не горел, фонари на центральных улицах — тоже. Зато в небе туда-сюда свистал единственный на всю область полицейский вертолет и судорожно шарил прожектором под собой. Еще на подъезде к Филейке их начали тормозить намыленные гибэдэдэшники, но прокурорские и экстремистские корочки, вкупе с матом, сделали свое дело. До самого же места пришлось добираться пешком.
Воняло. Воняло сильно. Чем-то невероятно кислым, одновременно сладким и противным. А еще дымила недостроенная девятиэтажка, один из пролетов которой просто рухнул.
— Теракт, поймать мой нежный хрен, — выругался Прохоров, глядя на суету вокруг.
Сновали парамедики с носилками, визжали какие-то машины, в свете фар бегали пожарные, спасатели, полицейские, опять же всех мастей и рангов.
— Блин, такое ощущение, что война началась… — пробормотал Прохоров, уступая дорогу очередной паре носилок.
— Только бомбардировщиков не хватает, — буркнул в ответ Лисицын.
В конце концов приятели добрались до штаба — кучки наспех поставленных палаток.
Да уж… Тут было не лучше. Первым делом на них наорал генерал-майор ФСБ, начальник местного управления. Наорал в «лучших» традициях русско-советско-российской армии: «Пока вы там, мы все тут!». Не, понятно, что епархия совершенно другая, но связываться не стоит с любым генерал-майором. Мужиков спасло собственное начальство. Лисицына схватил за рукав родной начальник отдела «Э» и вытащил из палатки.
— Серега, это полный абзац! Значит, так. Сейчас тебя и этого советника…
— Прохорова?
— Да! Вас только и дожидались, блин… Сейчас вы трое…
— А третий кто? — не понял майор.
— Из гэбистов. Они сейчас тут рулят. Сам подумай — захерачили снарядом в дом!
— КТО??? — чуть не заорал Лисицын.
— А вот это ты и пойдешь сейчас выяснять. У ОПОНА потери полвзвода…
— Тля, я че, камикадзе?
— Да положили уже этих террористов! Не ори! — полковник судорожно оглянулся. — Они, Серега, в танке были! Понимаешь?
— В каком, бляха муха, танке? — вытаращил глаза майор Лисицын.
— Вот именно «Мухой» этот самый танк и захреначили. Точно, как в Грузии, четыре года назад… Помнишь?
— Я в онлайне смотрел, — нахмурился Лисицын.
— Ну да, ну да…
В суете бегавших туда-сюда спецслужбистов вдруг раздался тонкий, словно заячий, стон.
— Террористы уже лежат, место оцеплено. Сейчас идете на первичный осмотр втроем.
— А мы-то почему?
— А больше некому, Сережа, больше некому…
Не успел полковник договорить, как вдруг из темноты вынырнула странная парочка, тут же протянувшая офицерам длинные видеомикрофоны:
— Ваши комментарии по поводу произошедшего?
— Твою мать, — заорал начальник центра в ночное сентябрьское небо. — Кто журналистов сквозь оцепление пропустил? Без комментариев!
— С вами, дорогие зрители, был Алексей Филиппов, онлайн-ТВ… ГородКировточкаруууу!!! — последние слова настырный и несчастный журналюга проорал слитно.
— Мать моя родная… Ладно, гэбист вам всю вводную по пути расскажет. Тут недалеко. Километр всего. Валяй!
Ну и фиг ли делать, когда старший по званию приказывает? Мужикам вручили по «укороту» и здоровенному тактическому фонарю. И бронежилет заставили одеть. И документы сдать зачем-то…
За внутреннее кольцо оцепления их пропустили втроем. Опять же Прохоров, снова Лисицын и с ними третий… Представился он капитаном ФСГБ — Федеральной Службы Государственной Безопасности — бывшей ФСБ-КГБ-ВЧК… Прочие ОГПУ уже никто и не помнит…
Отойдя от оцепления пару сотен метров, капитан-гебист вдруг остановился:
— А теперь, мужики, нормально разговаривать будем. Капитан ФСГБ Владислав Измайлов. Можно просто — Влад.
И протянул руку.
Капитан был суров, спокоен, серьезен и… Спецназерен. Есть такой глагол, да. Говорят, что род войск и род службы влияет на характер человека. Мотострелок — он резок как понос. А что ему терять-то? Мясо войны… Танкистов тоже недаром «бронелобыми» называют. Снайпера обычно спокойные как удавы, лишнего движения не сделают. А спецназеры…
Вот смотришь на человека — улыбается, анекдоты травит. Глаза такие… Добрые. А иногда на секунду замрет… И из лица его вдруг маска смерти на тебя глядит — потусторонняя такая, равнодушная маска убийцы. И движения все — расчетливые. Словно вот он не нос почесал, а примерился — как тебя убить лучше.
— Значит, слушаем сюда, мужики. Все, что там увидите — не удивляйтесь. Это… Это за гранью. Просто смотрите и запоминайте. Там пять жмуриков. И танк. «Тигр». Немецкий. Опоновцы его старой «Мухой» завалили. Сейчас лес прочесывают, но, по-моему, бестолку.
— Чиво, какой еще нафуй, «Тигр»? — удивился Лисицын.
— Железный, тля, с пушкой! — рявкнул вдруг ФСГБшник. — А ты думал, из «Полосатого рейса» сбежавший? Ты у нас, майор, по разного рода нацистам спец? Вот поэтому ты со мной и идешь…
— Ааа…
— А ты, Прохоров, для соблюдения, так сказать, социалистической законности. И не бздите. Нет там никого, кроме трупаков.
— А там? — кивнул Прохоров на дымящуюся девятиэтажку.
— А там… нормально все там. Дом готовили к пуску, в квартирах только пара десятков граждан союзного Таджикистана временно проживала. Нелегально причем. Меня это не касается.
— А немцы-то откуда? — доперло вдруг до Лисицына.
— Вот это мы и пойдем выяснять, майор. Откуда, куда и зачем. А я вас прикрою. Да не бздите вы, мужики! — повторил капитан Измайлов и стер холодный пот со лба. Сентябрь на дворе, не май месяц…
Какое-то время они шли молча по тяжелому от дождей полю, мешая грязь ботинками.
Измайлов вдруг остановился:
— Сон мне вчера приснился. Будто я к брату в деревню поехал. А живет он в сорок четвертом году, надо сказать. Ну, во сне так было. Приехал я, пошли мы в клуб на танцы. Деревянный такой, но двухэтажный, а вместо колонн — стволы деревьев почему-то. Ну сидим, значит, веселимся, танцы под гармошку. Девки дробь каблуками выстукивают. Только вот я почему-то знаю — среди мужиков предатель есть. Полицай…
Лисицын фыркнул.
— Извини. Я не тебя имел в виду. Так вот… Пошел я отлить да и покурить — стою, весь в форме советской, с медалями… И мне вдруг — яблыньк по темечку! Вот я сознание-то и потерял. Прям во сне. Темнота такая же была. В себя пришел — лежу связанный, а дом культуры горит уже. И сам себя со стороны вижу — как лежу связанный, а огонь все ближе и ближе.
Влад почему-то замолчал и лицо его передернула гримаса не то ненависти, не то боли.
— И девка одна вдруг выскакивает прямо из огня. Ко мне бросается, веревки на мне режет. А я соображаю плохо — надышался дымом и башка в крови. Она меня к окну подтаскивает и кое-как переваливает через подоконник. Я кулем в кусты падаю со второго этажа. Она уже в проеме оконном стоит, вот-вот прыгнет… И тут под ней что-то рухнуло… Она прямо в пламя и провалилась. Парни-комсомольцы меня оттащили, а я дрыгался. За девкой той все прыгнуть норовил. А ведь даже и не знал, как зовут. И не было ведь ничего между нами. А утром я того полицая лично расстрелял, хотя и на ногах еле стоял. Проснулся — и жалею. Надо было повесить мерзавца. Или сжечь нахер.
Капитан замолчал…
— Так вот, чтобы мне яблыньком опять по темечку не попало — вы меня и прикрывать будете, пока я работаю.
— Мы вроде как не обучены, — ответил Прохоров.
— Кого волнует этот фактор? — пожал плечами Измайлов.
Япы базировались на юге.
Немцы — на западе, естественно.
Русские шли с востока и северо-востока.
Кто возьмет и удержит холм в течение пятнадцати минут — тот и выиграл.
Три команды против друг друга… Пошел обратный отсчет…
Понеслась!
На этот раз первым он пошел на «Штуге». Ну как пошел? Скорее пополз, прячась за спинами более толстокожих камрадов. Здесь было одно отличие от полуфинала. Пехоты — не было. Минные поля, правда, были. Вырываться вперед Мутабор здесь не собирался. Смысл? Ну завалит он пару-тройку русских БТ или Т-50? И что? Цель противотанковой установки — средние и тяжелые танки. Бить издалека и наверняка. Словно копьеносцы в фаланге. А именно так немецкая команда и построилась. Впереди ровным роем уцелевшие после вчерашнего боя — легкие. За ними ровным рядом тяжелые «Тигры» и даже пара «Маусов» — словно гоплиты древнегреческие. А за ними противотанкисты со своими длинными и мощными стволами. Кавалерия же — средние танки — выжидала своего часа, прикрывая пока дальнобойные немецкие катапульты с требучетами — сиречь, арты.
Русская волна зеленых, хорошо видных на снежной карте, танков вынеслась неожиданно. Немецкие «Рыси»[25] и «Леопарды» буквально ринулись в стороны, стараясь, во-первых, освободить пространство для удара своим, а во-вторых, стремясь уйти из-под огня «ИСов» и прочих бронированных русских тварей.
Русские легкие танки бросились за немцами… И тут поле боя вскипело разрывами. Немецкая артиллерия организованным залпом вспахала виртуальную землю. В принципе, одиночной арте по мчащемуся легкому танку бить бесполезно — просто не успеет медленно летящий снаряд по такой быстрой цели. А упреждение брать бесполезно. С той стороны тоже не дураки в машинах. По прямой не катаются, танцуя на поле замысловатыми менуэтами. Бывают, конечно, исключения на удачу… Но тут была совершенно другая ситуация. Когда на километр фронта сотня стволов — начинается игра больших чисел.
Дружественным огнем зацепило и своих. Один из «Леопардов» буквально въехал в столб огня и дыма. По направлению выброса земли было понятно — свои влупили. Застряв в воронке, он попытался было дернуться назад, но очередной, теперь уже советский, снаряд развалил его на кусочки. Ну что тут поделать? Досталось и русским, костров полыхало все больше и больше.
Но вот пришел и черед «больших парней», как любят говорить хозяева чемпионата. В дымном проеме между двумя «Тиграми» Митёк увидел русский «КВ-13».[26] Выстрел! Рикошет! Заряжание… Мутабор затормозил, тщательно выцеливая жертву… Выстрел! Есть! Болванка воткнулась русскому прямо под орудие. Танк на мгновение замер, но упрямо полез вперед. Третий раз выстрелить немецкий танкист из Пензы не успел. Кто-то из камрадов завалил раненого русского.
По старой привычке Мутабор сдал назад и тут же получил ощутимый удар в корму.
— Какая звизда? — крикнул он во весь голос.
В задницу ему вперлась своим длинным хоботом какая-то «Ягдпантера». Та, видимо, повредила орудие, а вот Митёк опять сбил гусеницу.
— Да, ёпрст! — опять крикнул Мутабор. И было отчего кричать — в таком бою танку стоять нельзя. Тем более противотанковой, безбашенной, установке. Двадцатисекундная задержка стоила ему жизни. Вернее, «Штуга». Какая-то из советских гаубиц неторопливо выцелила неподвижно стоящего Мутабора и ухайдакала его одним выстрелом.
Онлайн-танкист зло сорвал наушники. Мочало, мочало, начинай сначала…
На этот раз он сел на свою «Пантеру», когда оценил обстановку на поле боя. Русские пошли ва-банк. Зная о «длинной руке» «Тигра», они вынеслись со всей скоростью на немецкий бронированный орднунг, стремясь свести дистанцию к минимуму. Ценой огромных жертв в средних танках — им это удалось. Фактически русская команда повторила Прохоровку. И тут преимущество немецких танков фактически сошло на нет. Малоповоротливые башни «Тигров» просто не успевали за юркими «Т-34-85».[27] Правда, если успевали поймать в прицел — достаточно было одного выстрела, чтобы советская машина разлетелась на куски. Однако русские не останавливались ни перед чем. Они, в буквальном смысле слова лезли на рожон. Пока «Тигр» выцеливал одного русского, второй выскакивал ему в корму и бил от души. А раненые русские — шли на таран.
Кстати, о камикадзе… А где японцы? Впрочем, эту мысль Мутабор отмел как совершенно ненужную в данной ситуации. Видимо, ждут, когда большие дяди разберутся.
А дяди разбирались кроваво.
На этот раз Митёк в свалку не полез. Встал на куче щебня и стал фигачить по мелькающим в пыли и дыме советским танкам. Правда, было трудно вылавливать быстроногого противника. Поэтому он стал бить по неподвижным целям. И быстро счет довел до семи танков. Особенно ему нравилось добивать горящие танки. Красиво разлетались! Воистину — там, где заканчивается мир, начинается кровавый свет пожаров. Жаль, что рикошетов многовато… Было бы ярче.
В конце концов, как бы русские ни старались — огневая мощь и крупповская броня немецких панцеров начала медленно, но верно выдавливать Советы с поля боя. И тут русские пустили в ход свои тяжелые танки. Вот это реально было тяжело. Каждый второй снаряд рикошетил от «щучьих морд»[28] могучих сталинских титанов. Правда, другие попадали куда надо. А как вы хотели? Даже «ИСы» гореть умеют.
Внезапно среди толпы мощных танков мелькнул силуэт легкого, очень легкого «Т-46».[29]
Мутабор даже удивиться не успел — какой идиот выбрал этот танк для схватки века и как он еще жив? — как руки начали вылавливать в прицеле потенциальную жертву. А смысл ему жить в этой свалке? И, блин, надо же такому случиться? Понадеявшись на систему автоприцела, Митёк зафигачил бронебойным снарядом своему же немцу в тыл, так сказать. Вот жеж бля ты муха, гребаная! Еще три выстрела пришлось мимо. И только с пятого «Пантера», наконец-то, засандалила вертлявому русскому танку подарок в бочину. Восемь!
Близкий разрыв обдал осколками башню. Да так, что Митьку показалось — по голове стальным душем вдарило. Вообще, иногда дизайнер так включался в бой, что даже запах сгоревшей соляры чувствовал.
Пришлось менять позицию. Какая-то из советских артустановок засекла его. Так, сдать немного назад и влево. Отлично!
Не успел… Советский фугасный снаряд чуть смазал по точке прицеливания и влетел ровно в моторное отделение «Пантеры». Чертов пожар сожрал половину жизненного ресурса. Ну что же все так через корму-то?
— Значит, так, лезешь внутрь и ищешь там вот такую хрень, — спецназер достал из кармана цепочку с круглой штучкой — типа медальон средневековый.
— А где искать-то?
— На трупаках, капитан. На трупаках.
— А почему я-то? Вы же сказали…
— Работай, сынок, работай…
И Лисицын неловко вскарабкался на борт — или как это называется? — танка. Потом посмотрел на следака с майором, сплюнул вниз — наверное, не попал. Измайлов очень тяжело смотрел на него в этот момент.
Из люка воняло.
Запах женщины… Так пахнет утро. Так пахнут хурма и новогодние мандарины. Так пахнет надежда, так пахнет жизнь.
Мужской запах — он другой. Мужчина пахнет чужой кровью, горелым мясом и жженым железом. Так пахнет уверенность, так пахнет смерть.
От «Тигра» пахло мужчиной. И соляркой. Так пахнет танк, так пахнет победа, так пахнет смерть…
Лисицын вскарабкался на башню. Из открытого люка пахнула еще сильнее.
«Блять, надо было на Паганини учиться…» — тоскливо подумал Лисицын и полез башкой вперед в люк. В танке было темно, как у кавказоида в заднице. Нет, ТАМ у кавказоидов капитан еще не бывал, но представлял, как оно, по рассказам задержанных нациков. Темно и вонюче, как в башне горелого «Тигра».
Захотелось блевануть.
Блеванул.
Посветил себе фонариком. Высветил тягучую слизь, розово капающую с обугленных лиц… Лиц? Да, вон зубы-то как торчат… И опять блеванул.
Потом еще раз.
Но ведь приказ?
Он закрыл глаза и начал шарить на шее сгоревшего танкиста, который сидел выше всех.
Внезапно мелькнула идиотская мысль: «А почему не рванула боеукладка?»
Руки тем временем сдирали цепочку с медальоном.
Еще бы раз блевануть… Но уже было нечем.
Ничего, ничего. Все когда-нибудь кончается. Просто надо сейчас найти. Это же не страшно — копаться в обгорелых костях, правда?
Вдруг сознание Лисицына раздвоилось. Одна его часть вернулась назад. В тихое мирное время, где было время ресторанам, случайным девочкам и нечаянной службе. А другая его часть растворилась вдруг вокруг, и руки его механически снимали цепочки с круглыми медальонами, и он ничего не видел вокруг себя…
Очнулся он, когда судорожно рыгал воздухом, навалившись на катки танка. Из руки его Измайлов, осторожно отгибая палец за пальцем, доставал цепочки с круглыми медальонами.
И еще подшучивал:
— Что, труп первый раз увидал?
— Не, это я так… Попить есть что?
— Держи, — протянул ему фляжку спецназер.
Лисицын попил и тут же уполз блевать. В кусты на этот раз.
Прохоров недоуменно смотрел на это все, пока Измайлов не протянул ему связку цепочек:
— Подержи, я сам там гляну.
И легко вспрыгнул на танк, а затем исчез в башне.
— Лис, че там? — осторожно спросил прокурор у непрерывно очищавшего желудок экстремиста.
— Пиздец там, Прохор, БУЭЭЭЭЭЭ… — и снова пуганул куст новой порцией воды из фляжки Измайлова.
— Ага, — испуганно согласился Прохоров и на всякий случай поводил фонарем по кустам.
Кроме туго обтянутой брюками жопы Лисицына, ничего страшного не было.
А мужская жопа, по сравнению с женской, всегда волосата, пердлива и тоща. Потому и страшна. Потому Прохоров и отвел фонарик от нервно вздрагивающей задницы Лисицына. Потому и уперся лучом света в лицо довольного Измайлова, спрыгивающего с танка. В руках спецназер держал какую-то странную черную коробочку.
— Лисицын, ты уже проблевался или?
— Уже… — донесся слабый стон капитана.
— И как ты в полиции работаешь? — хмыкнул Измайлов, когда тот, наконец, выполз на четвереньках из кустов.
— Как-то так, ё… — односложно рыгнул в ответ Лисицын и попытался приподняться. Сразу это у него не получилось, поэтому Прохоров подхватил его под мышки и подтянул вверх. Честно говоря, с трудом. Экстремист был слегка тяжел по причине очень сидячего труда.
— Держи, — протянул коробку Лисицыну Измайлов.
— Это что?
— Что надо. Нетбук.
— Ааа… А чего тогда меня послал туда?
— Чтобы привык, — загадочно ответил Измайлов. — Ну что, идем домой? Впрочем, сейчас проверю работоспособность….
Он открыл маленький планшетик, словно книгу. На экране вспыхнула ярким светом какая-то синяя табличка. Пара клавиш щелкнуло… И…
И свет погас.
— Что за нах…
Одновременно прокурор и экстремист вдруг сказали это вслух. Действительно. Что за «нах»?
Пейзаж почти не изменился. Вот холмы Филейки, слегка угадываемые через сентябрьскую тьму. Вот старая дорога. А где кавалерия? Почему нет машин и десятков полицейских? Куда делась недостроенная многоэтажка с таджиками? Где зарево над городом?
Впрочем, на отсутствующее зарево обратил внимание только майор. Остальным хватило уехавших коллег.
— Вот сволочи. А? — матерился Лисицын, отходя от стресса. — Сволочи же! Бросили тут нас и что?
Угрюмый Прохоров кивал, стараясь шагать след в след за капитаном. Не потому что мины, а потому как грязи меньше. Чуть-чуть, но меньше.
«Всё, о чем мы думаем, я об этом думаю тоже!» — скакали мысли внутри черепной коробки прокурорского следака. «Нет, надо было на Ньютона учиться».
Один Измайлов не думал. Он знал, что делает, вот и все.
А когда знаешь — зачем думать?
Когда они вышли на дорогу — первым делом, наконец-то, закурили.
Лисицын для того, чтобы перебить кислый вкус во рту. Прохоров потому, что хотелось курить. А Измайлов курить не стал. Он бросил курить, когда увидел, что курение вредно для жизни. Курильщиков убивают в первую очередь на войне. Это он еще на третьей чеченской понял.
И неотправленные письма бились птицами в нагрудном кармане.
Измайлов любил дым, но не любил курильщиков. А еще он любил жить. А снайперы любили курильщиков. Вот такая алгебра войны.
А где-то цветут сады сейчас… И мальчишки гоняют по тротуарам электрические машинки и меряются бакуганами. Кто такие бакуганы? У каждого поколения мальчишек свои тайны. И не надо в них влазить. Когда-то были банки, потом пробки, потом вкладыши, потом…
И это не страшно.
Страшно, когда мериться начинают калибрами.
— Все, бойцы, вперед! — скомандовал Измайлов. — И не сцать! Мы в стране наших снов…
Спустя какое-то время Прохоров тихо спросил у Лисицына:
— Что он сказал?
Лисицын пожал плечами.
А Измайлов улыбнулся.
Под откосом горел огонек.
По осенней грязи они зашагали к нему.
Странно, но на месте сгоревшей недостроенной девятиэтажки внезапно оказалась небольшая деревенька из пяти бревенчатых изб.
Еще на подходе к деревеньке загавкали собаки, огонек тут же погас. Измайлов, тем не менее, уверенно вел группу.
Группу…
Стаю птиц легче группой назвать, чем этих измученных последним днем двух… мужчин, так скажем.
Прохорову хотелось спать и жрать. И выпить.
Лисицыну хотелось потерять сознание и память. Слишком уж белели зубы на обугленных головах танкистов, с которых он снимал цепочки.
А Измайлову ничего не хотелось. Он не умел хотеть на задании. На задании он просто выполнял приказ. Робокоп такой. Без эмоций. Ага. Ачоа? Спецназеры, они все такие. У них эмоций нет. И желаний нет. Ничего нет. Только приказ есть. Поэтому и не страшно.
Матвей Прокопич не любил нынешнюю власть. Хотя, честно говоря, он вообще никакую власть не любил. Ни царскую, ни большевистскую, ни нынешнюю, немецкую. А что их любить? Она, власть, в любви не нуждается. Она жаждет подчинения, и ежежли ты ей подчиняться будешь, она тебя обнимет мохнатым своим крылом.
Когда немцы пришли в Киров, председатель Филейского сельского совета первый вышел с хлебом и солью навстречу белобрысым арийцам. Вышел, ковыляя, потому как левую ногу оставил под Перемышлем в Первую войну. А что ему делать оставалось? Народ как-то спасать надо, русский народ.
Фрицы ему поулыбались. Немедленно сожрали хлеб. Потом завалились по хатам. Спать. Даже боевого охранения не выставили. Замаялись до усмерти, видать. А большевики? Да откудоть тут, на Филейке, большевики? Их тута и в тридцатые не бывало. Приходили, конечно, одиночки. Колхозы организовали. А что колхозы? Вятка, она завсегда колхозами жила. Больно земля скудна, чтоб в одиночку-то выжить. Всегда артелями жили, как бы они ни назывались. Одно только плохо — грабють. Все грабють. Вот и немцы пришли — пограбили. Сначала энти, на машинах железных, панцирями именуемых, понаехали, потом другие нарисовали себя. И ну давай жрать. Девок повезли куды-то. Не вернули…
А вот Матвей Прокопич, он вот тута эка вот. И повязку белую надеть заставили. Ибо новая власть велела так. Вот и ходишь, аки глист белый, а чо сделать — не знаш.
Ой, как и рад и не рад был Матвей Прокопич, когда пятнистый к нему в дом пришел. Вроде как и наш, а ведь как вдруг против Матвея Прокопича это все произойдет?
Эх, стать бы птицей да на посолонь…
Староста перекрестился, задунул лампадку да полез было под теплый бок жены, но в окно вдруг постучали.
— Нехристи вы все! — чувственно сказал староста в белёный по лету потолок, перекрестился и вылез из-под стеганого одеяла.
Осторожно снял с крючка, вколоченного в стену еще дедом, обрез трехлинейки, подобранной после отступления советских, а потом доделанной по нужному в сарайке…
— Хто? — шепотом крикнул он в окно.
— Борис Ельцин, — услышал он через окно тихий пароль.
— Этот… Как его… Мишка Горбач, — тяжело вздохнул отзывом староста и пошел открывать дверь.
Пятнистый вернулся. И не один.
Как бы немцы не прочухали все это…
— Здорово, Прокопич! — весело подмигнул Измайлов. — Ну что? Успел в гестапо настучать?
— Колды успеть-то? Ты ж вчера приходил. Не успел, конечно. Мне, вить, до города далеко…
Лисицын и Прохоров непонимающе переглянулись. Измайлов же бухнулся на лавку, прямо под иконами, и, опершись локтем на чистый, добела выскобленный стол, уточнил:
— А в гэбитскомиссариат сообщил?
— Не матюкайся в красном-то углу! — грозно крикнул старик. — Я энтих ебических комиссаров в глаза не видел. Хто это?
— Начальство областное.
— А… Ну, где я, а где эти комиссары. А чё? У немцев тоже комиссары есть? — удивился Прокопич.
— Есть, есть, — улыбнулся Измайлов.
— Чудны дела твои Господи… — перекрестился староста. — А чего они такие матерные?
— «Гэбит» — по-немецки «область». Или губерния.
— Раз губерния — значит, и помещики будуть, — вздохнул старик.
— Это уж, дед, от вас зависит. Слышал, что товарищ Сталин сказал? «Земля должна гореть под ногами захватчиков!»
— А чем я ее поджигать-то должен? — возмутился староста. — Старухами, чёль? Я тута один мужик остался. Кто призывные — еще в прошлом годе ушли. Пацанов летом забрали — окопы рыть. Девок немчура увезла. Говори, что пришел-то?
Лисицын и Прохоров продолжали недоумевать, переглядываясь.
— Да так, ничего. Проведать пришел — как ты тут.
— Твоими молитвами, — угрюмо ответил старик и отвернулся в угол.
— Нормально все?
— Живем, хлеб жуем…
— Ну, тогда пойдем мы. Дела у нас, Матвей Прокопич.
Фээсгэбэшник зевнул и поднялся с лавки, за ним встали и два капитана.
— Коль чо взрывать будешь — подальше от мово дома. Я-то не донесу, но ведь и немцы не дураки.
— А что, — вдруг остановился Измайлов. — Взрывали?
— Вчера ночью, — понизил голос до шепота староста, — сам не видал. Не слыхал, но бабы бают, что вокзал взорвали.
— Который? — резко спросил Измайлов, повернувшись к старику.
В Кирове, иначе же Вятке, всегда было два вокзала. Один Московский, другой Котласский. Первый стоял на Транссибе, второй на ветке, ведущей к угольным и уголовным районам Инты, Воркуты, Печоры…
— Котласский…
— Хех! — хмыкнул Измайлов. — Нет, дед. Это не я. У меня… — он покосился на капитанов. — У нас другое задание.
И ушли.
Дед еще долго не спал, ворочаясь на вдовой кровати. Рядом лежал обрез.
А Прохоров с Лисицыным атаковали вопросами майора, когда отошли от деревни:
— Слышь, гэбня кровавая! Ты можешь объяснить — что происходит?
— Действительно, товарищ майор, еще чуть-чуть, и я умом тронусь! А у меня, между прочим, автомат в руках. Калашникова, между прочим!
Но Измайлов молчал, как Зоя Космодемьянская. Лишь когда отошли от деревни на полную сотню метров и укрылись в лесу, — только после этого он остановился и, опять ухмыльнувшись, сказал просто:
— В сентябре сорок второго мы, ребятки.
— Чего? — возопили два голоса, но сразу после этого два «кабинетных» работника получили одновременно по оплеухе:
— Тихо, уроды! Иначе языки отрежу и в жопу друг другу запихаю. Так и будете до свадьбы жить!
— Почему до свадьбы? — не понял Лисицын.
— Потому как ни одна женщина не выйдет замуж за мужика без языка.
— Так это ж бессмертие! — нервно гоготнул прокурорский.
— Да, сынок, это бессмертие. Но очень короткое…
— Ничего не понял, — сознался Лисицын.
— Это параллелька, — помолчав, сказал Измайлов, продолжая спокойно и ровно шагать по вязлому полю.
— Я понимаю, что параллель, но очень неудачная…
— Не параллель. Параллелька. Вернее, не так. Блин… В общем так, только не перебивайте.
Выбрав место посуше, Измайлов уселся на землю и начал рассказывать.
Параллельные миры…
На самом деле никаких параллельных миров не бывает. Ибо параллели — они одинаковы. Впрочем, об этом, кроме долбанутых на всю башню — от мозжечка до лобных долей, — уточнил майор, — физиков, вообще никто никогда не думал. А сейчас думают. Оказалось, что есть векторные миры.
Есть некая точка на генеральной прямой, от которой вдруг ответвляются прямые. Как ветки от сучка. Научники это «точкой бифуркации» называют.
— Я сам башку сломал, чтобы это все запомнить, — пожаловался Измайлов.
Так от этой точки растут в разные стороны векторные миры. Некоторые — перпендикулярны основному. Некоторые даже противоположны. Большинство — идут почти рядом, но отклоняясь на чуть-чуть. Сначала это даже и не заметно. Различия потом оказываются. Например, в одном из таких векторных миров некто Хрущев Никита Сергеевич, Герой Советского Союза, погиб в Сталинграде, поднимая бойцов в атаку. И что? После смерти Сталина в апреле пятьдесят третьего к власти пришло коллективное руководство Политбюро ЦК КПСС, уничтожившее Советский Союз аж в восьмидесятом году.
— Как у них это получилось? — не понял Прохоров.
— Не знаю. Я в подробности того вектора не вдавался.
— То есть ты…
— Я много где бываю, — отрезал Измайлов.
— Это вот вы зачем нам совершенно секретную информацию рассказываете? — как-то отрешенно сказал Лисицын.
— Сейчас узнаешь, сейчас… — пообещал фээсгэбэшник.
Этот мир, в котором одноногий ветеран Первой мировой стал старостой под немцами, вообще перпендикулярный какой-то. Здесь германские войска в сентябре сорок первого взяли Ленинград. И все посыпалось, как карточный домик. Двойной удар двух групп армий оборона под Москвой не выдержала. Уже в конце октября шли бои в самом центре Москвы.
Седьмого ноября за немцев вписались турки и японцы.
Да, расстояния. Да, немцы год ползли, теряя людей и технику, но при этом наши теряли промышленные районы… Война — это не передовая. Война — это логистика плюс промышленность. Ленинград, дававший все(!) тяжелые танки в сорок первом, не смог помочь своей стране. Триста тридцать три предприятия оборонного значения перестали существовать….
И если немцы постепенно восстанавливали свои ролики…
— Что? — не понял Прохоров.
— Ролики. Так немцы ласково свои танки называли…
Если немцы восстанавливали свои ролики, то у наших просто не было производственной базы. Выйти в бой и умереть за Родину.
А немцы выходили в бой и жили за родину. Вот так вот…
Впрочем, Сталин, вовремя эвакуировавшийся из Москвы, организовывал сопротивление на хребтах Урала.
Без нефти Кавказа. Без зерна Украины. Без шахт Донбасса. Без заводов Ленинграда.
Но дрались. Это ж русские. У нас на башке хоть кол теши — упрямые как.
— Мда… Невеселая история. А как? Как это произошло? Почему немцы Ленинград взяли? А Сталинград — как там?
— Сталинград был взят в июле сорок второго. Немцы тогда умудрились все свои резервы туда кинуть, в том числе и болгарский корпус СС.[30]
— Болгары??? Они же с нами только формально воевали. «Стоит над горою Алеша» и все такое?
— Они и в нашей реальности с нами воевали. Хотя об этом мало кто знает.
— Расскажи! — в один голос попросили Лисицын с Прохоровым.
— Шо, прям здесь? — криво улыбнулся Измайлов.
— А все равно пока идем…
Шли и впрямь очень медленно. Российская грязь она хуже амазонских пираний и крокодилов с прочими анакондами. За ноги хватает так, что лодыжки наизнанку выворачивает.
— Болгары… Ну, слушайте за болгар… Итак, после того, как Болгария перешла на сторону СССР, а дело это случилось в сентябре сорок четвертого, некто Гиммлер вдруг озаботился созданием Болгарского добровольческого корпуса СС. Если до сентября этого болгары лишь в Югославии порядок наводили, то тут решили их против РККА бросить. С чего бы? А потери у немцев были страшенные. Как пример — только за десять дней августа и только под Кишиневом немцы и румыны потеряли пленными двести восемь тысяч человек. Убитых и раненых еще полторы сотни тысяч. А наши? А наши тринадцать тысяч убитыми и пятьдесят четыре тысячи ранеными.
Да, тут еще руманешты и болгары официально перебежали на сторону СССР, резонно понимая, вот он какой — свет с востока.
Ну, у немцев дыра на юге, воевать уже и некому практически, Гиммлер и стал крохи собирать по сусекам. Нагреб на болгарский колобок.
Правда, корпуса не вышло. Обозвали бригадой. Из семи сотен болгар (и двенадцать девок-доброволок еще там было). Повезли их учиться в городок Доллерсхейм, что в Австрии нынешней. На «бригаду» болгары обиделись и стали себя гордо называть «Противотанковым легионом»! Ну, хорошо, что не Великой Имперской Армией.
Командовал ею некто полковник Иван Рогозаров. Бывший министр труда Болгарии. А начальником штаба — фольксдойче Пауль Биллинг. Вооружены были хорошо. Практически все с МП-40, «Шмайссер» в просторечии, с артиллерией тоже нормально, восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитки. Даже самолет был в той бригаде. «Шторьх».[31] «Кукурузник» наш видели? В кино хотя бы? Вот… Этот еще смешнее. Болгарам его Геринг подарил. А что? У болгар даже свой ас был — Петро Бочев, сбивший в августе 1943 года бомбер американский.
Форма была у них поначалу эсэсовская. Однако — болгарам было пофиг на СС, вермахт, войну и прочую ерунду. Знаки СС они посрывали и носили свои родные погоны. Ну и развлекались как могли. С дисциплиной у них наперекосяк было — в начале марта сорок пятого года эсэсовские болгары пошли в местный ресторан и там пристрелили одного фольксштурмовца и зарезали другого. Немедленно был издан приказ о сдаче личного стрелкового и холодного оружия, но болгары проигнорировали сей приказ. А немцы на них и рукой махнули. Вот еще разводить антимонии из-за двух фольксштурмовцев… Кому оно надо? Не до болгар немцам было весной сорок пятого.
А дальше начинается «Юморина» во всей своей красе.
Четвертого апреля сорок пятого года бригада, наконец, получает приказ отправляться на фронт. Они и едут. Но тут что надо сказать о болгарах? Они же православные братья-славяне! О чем некоторые тут вдруг вспомнили. Вспомнили о советских «братушках» и решили с фронта перебежать к нашим. Но болгарский полковник был хитер! Ой как хитер! В день отправки он — ВНЕЗАПНО! — раскрывает заговор в бригаде и лично пристреливает кандидат-офицера Мичо Златова. Кандидат-офицер? Это типа нашего младшего лейтенанта. На стрельбу тут же сбежались немцы, но болгары и по фельджандармам огонь открыли. Нормальный такой вестерн начался. Все против всех. Однако немецкий орднунг болгарское раззвиздяйство победил. Восемь болгар были расстреляны фрицами. Причем по суду, все дела. Полковник-болгарин же, однако, потребовал дополнительного следствия. Законопослушные немцы не могли не согласиться с его доводами и в апреле 1945 года начали расследовать дело о заговоре.
Но тут внезапно пал Берлин… Опять внезапно!
Как-то никто из болгар этого, видимо, не ожидал — раз, и в рейхстаге русские!
Вы думаете, что болгарские эсэсовцы радостно сдались, а полковник Рогозаров просто оттягивал вступление бригады в бой?
Как бы не так…
Опять внезапно из Второго танкового корпуса СС пришел приказ занять оборону. Болгары засели в городке Штоккерау. И ну давай там оборону держать. А пока же скучно — исписали, по свидетельству болгарского ветерана с годной, хорошей фамилией Попъянков и не менее годным именем Стоян, стены городка надписями «Боже, пази България!». Утром шестого мая вся болгарская авиация в составе одного «Шторьха» улетела на разведку. Потом вернулась и доложилась — русские на подходе. Танки с пехотой! Авиацию отправили опять посмотреть. Чтоб в деталях доложить. Но ВВС не вернулось никогда. Говорят, сбили… А не фиг на «Шторьхах» весной сорок пятого летать.
С 9 утра до 18 вечера бригада бой приняла, потеряв девяносто восемь человек убитыми и сорок шесть пропавшими без вести. Потери РККА? Как болгары утверждают — тыщ сто монголов ухайдакали. А еще болгары утверждают, что подбили четырнадцать танков и сбили один «ИЛ-2». Чего их, супостатов, жалеть-то? Одну из штурмовых групп советских солдат они умудрились отрезать и взять в плен. Заперев пленных в подвале универмага, болгары отобрали у братушек одежду и свалили. При этом полковник Рогозаров приказал пленных уничтожить, но командир второй роты поручик Хаджилаков отказался.
Ну и ушли, значит, готовить новый рубеж обороны, пока другие СС фронт держат. Шли, шли да и в реку уперлись. А там — мост. И пробка на мосту — немцы во все стороны бегут. Тут наши «ПЕ-2» и устроили кровавую баню на мосту. Отмстили объединенной Европе за сорок первый. Когда бомбежка кончилась, выяснилось, что исчез второй батальон болгарской бригады. Весь. В полном составе. Испарился. Домой ушел, видимо.
Один комбат остался.
Комбриг посылает комбата искать свой пропавший батальон, капитан уходит и… И тоже исчезает! Мистика? Не… Он тоже домой ушел. «Я устал, я ухожу» (с), ага.
Вместе с ними исчезла и рота Хаджилакова вместе с командиром. Не, а чо? За отказ расстреливать поручик рядовым стал. И ушел… Домой? Неа. Этот ВОЕВАТЬ стал, зачем-то вместе с ротой! Аж до двенадцатого мая эта рота бегала по горам Граца.
Потом Хаджилаков за измену родине два года тюрьмы получит. Но это потом. Когда в родной Бургас с поддельными документами вернется.
А оставшиеся эсэсовские болгары? Они в составе трехсот фракийцев добрались до города Хорн. А там стоит замок Вайсгартен. Это родовое поместье князя Баттенберга, первого, после османского ига, князя Болгарии. Ну, болгар и поставили этот замок защищать.
Как свидетельствует Стоян Попъянков (вот заведу попугая и назову его так, пусть мне песни поет), была торжественная церемония, солдаты плакали, пели болгарские песни, девчата цветы возложили к памятнику, а после речи полковника буквально все рвались в бой.
Правда, сразу после речи полковник пристрелил подпоручика Ангеличкова и его товарища, за то, что тот пытался Красной Армии сдаться. Советские солдаты, видимо, во время церемонии за углом стояли, ага.
Ну как бы и эпическая битва должна тут состояться. Фермопилы и триста болгарцев с болгарками наперевес. Однако вечером даже немцам чего-то воевать остоебенило. Командующий войсками в городе Хорн генерал Людде вступил в переговоры с командованием советской 46-й армии и договорился о капитуляции. Ибо не фиг. Навоевались…
Только вот болгары еще не навоевались! Узнав о капитуляции, полковник Рогозаров поднимает бригаду по тревоге и вместе с эсэсманами и прочими гестаповцами пытается взять генерала Людде в плен. Вермахт такой подлянки не ожидал и со всей своей остаточной мощью болгарам и СС ответил. И начался бой. Бой в ночь с 7 на 8 мая 1945 года. В это время довольные советские солдаты курят махорку в «козьих ножках», валяются на весенней травке и, ковыряясь в носу, разглядывают красивое зарево пожаров над немецким городом.
В конце концов, болгары потеряли двадцать своих гладиаторов, и всю бригаду схватило нервное расстройство желудка, в просторечии паника. Потери немцев — неизвестны. Вермахт их выбил из города да так, что они бросили все свои 88-миллиметровые орудия и автотранспорт и свалили в лес. Там и сидели, не высовываясь, пока не узнали — все. Война кончилась. Начштаба Бриллинг тут же застрелился, а за компанию с ним еще несколько человек.
Остальные решили пойти и сдаться американцам.
«Илиада» кончилась, началась «Одиссея».
Болгары — народ хозяйственный. Тяжелое вооружение побросали. А вот шмотки, которые с пленных сняли, — прибарахлили. И что они сделали?
Тридцать человек натянули советскую форму и, типа конвоиры, остальных повели на запад. Прямо по дорогам, забитым на этот раз советскими войсками. Раненых положили на повозки, реквизированные на каком-то фольварке. Под раненых спрятали оружие.
Впереди шел полковник Рогозаров, облаченный в форму советского капитана. Он русским хорошо владел.
Шли почти весь день. Мимо неслись механизированные колонны, руками и танкошлемами махали болгарам, наверное… Вечером их остановили советские мотоциклисты, документы проверить. Просто сама по себе ситуация подозрительная… Пленных немцев (а болгары были в немецкой форме и в немецких шлемах) ведут в американскую зону. Да еще и конвоиры в немецких сапогах — болгары не догадались переобуться. После недолгих переговоров у полковника нервы не выдержали и он стреляет из пистолета. И его тут же пристреливают. Однако силы не равны. Против двух сотен болгар человек двадцать советских солдат.
Болгары смели заслон и рванули дальше на запад.
История еще не закончилась.
Идут себе болгары. А тут из леса чехи вываливаются. Партизаны чешские. Они всю оккупацию с немцами яростно боролись. Надевали черные рубашки в знак протеста и шли на заводы. Клепать в знак протеста для немцев танки да самоходки. А тут вдруг война к концу стала подходить, они в лес и пошли. Но не тут-то было! Чехи на болгар напоролись! А болгары и так упоротые, а тут еще и ракия закончилась. Отобрали братья-славяне у братьев-славян оружие и выпороли их. Натурально выпороли! А потом расстреляли? Нет. Отпустили. Братья же…
В конце концов, болгары добрались до Третьей американской армии, где и сдались в плен, после чего были отправлены в фильтрационный лагерь, в котором просидели от полугода до двух лет.
Большая часть из них была завербована ЦРУ. В частности, ротмистр Замфиров трижды выбрасывался с парашютом на территорию Болгарии. Почему только трижды? А на третий раз парашют не раскрылся и земля родная его приняла с распахнутыми объятьями.
Однако в пятьдесят четвертом году, после амнистии, они начали возвращаться. А в девяносто втором — создали братство ветеранов «Противотанкового легиона». А как и почему это все произошло — я понятия не имею. Мое дело — факты собирать и в копилочку их. Анализировать же их… ТАМ их анализируют. И вряд ли мне и вам эти раскладки покажут. Все. Пришли.
— Хуяссе… Болгары дали жару… — покачал головой Лисицын. — А ты откуда знаешь?
— Я же спецназер, — ухмыльнулся Измайлов. — А нас разному учат… Не только разбрасывать камни, но и собирать их.
— Тогда объясни, каменоид, как мы сюда-то попали? — заворчал Прохоров.
— Скоро узнаешь, — коротко отрезал гэбист. — За мной!
Около мертвого танка Измайлов опять достал странный нетбук, открыл его, нажал что-то…
И горизонт опять полыхнул ярким.
Реальность вернулась.
Через два часа после совещания Прохоров и Лисицын стали похожи на буратин — такие же деревянные на всю голову. Поток информации, обрушившийся на них, был настолько неожиданен и нелеп, что поистине казался правдой. Да еще какой правдой… Параллельные миры, бляха муха. Вот скажи кто Лисицыну вчера про эти самые миры — поржал бы да отправил бы к психиатру. А оно вот оно как… И, казалось бы, при чем тут Лисицын?
Однако, как долго и нудно объясняли какие-то высоколобые в белых халатах, — это у вас, товарищ капитан, биоритмы и прочие энцефалограммы до последней альфы совпадают с мозговыми волнами некоего вашего троюродного братца из славного города Пензы. Дмитрия Брамма. Знакома фамилия? Нет? Ну, что же вы… Разве ж не помните, как двадцать пять лет назад вы с Митькой на реку тайком от бабушек бегали — рыбу поудачить? Митёк тогда еще ногу поранил о разбитую бутылку. Да, да. Тот самый Митёк-Малёк.
И вы, товарищ Прохоров, глаза не пучьте. Не надо было любовь крутить с Риммой Сибагатуллиной из бывшей столицы Казанского ханства. Да, мы в курсе. Что вы не родственники. Однако, товарищ капитан, как показывают последние научные исследования в области нейропсихологии, — любовь это не только химический процесс. Это еще и совпадение альфа, бета, гамма, дельта и других ритмов. Вот вы и попали, так скажем…
А майор Измайлов? Какой майор Измайлов? Нет тут никакого майора Измайлова. И не было никогда. А если и был — вы его немедленно забыли.
Да шутим, шутим… Товарищ майор наш, так сказать, первопроходец. Гагарин двадцать первого века. Первый, кто не только увидел пыльные тропинки иных миров, но и трофеи оттуда приносил. Вот вы вместе с ним и составите первый экипаж по изучению…
— Отставить! — рявкнул вдруг незнакомый генерал. Правда, он был в штатском. Но так рявкать могут только генералы. Это все люди в погонах прекрасно знают. Чем больше звезды — тем грознее начальственный рык. Проверено армией.
Из кабинета выгнали всех. Включая Прохорова с Лисицыным. Майор же там остался. Отчитываться перед начальством. Заодно либо звёзд получить, либо звездюлей. Второе было привычнее…
Но ни того, ни другого Измайлов не получил.
Буквально через десять минут, не успели капитаны и по сигарете нормально выкурить, он выскочил как ошпаренный из кабинета:
— За мной!
— Майор, да ты хоть объясни толком… — успел крикнуть в спину Прохоров, но Измайлов только отмахнулся.
Нда… По кабинетам управления ФСГБ капитаны еще не бегали. Особенно тяжко пришлось Лисицыну — а не фиг такой комок нервов отращивать. Хорошо, что бежали недолго. До лифта. И поехали вниз.
— В кровавые подвалы? — банально пошутил Прохоров, разглядывая зеленые циферки на маленьком табло: «Минус один, минус два, минус три…»
На выходе из лифта их буквально под руки схватили какие-то люди, опять в белых халатах, потащили к очень нехорошо выглядевшим столам. Такие операционные столы…
Легкий укол в предплечье, и они даже переглянуться не успели — уснули.
И древняя мелодия забилась в бессознательном:
«И снится нам не рокот космодрома…»
Майор проследил, чтобы его внезапные подчиненные уснули, и сам последовал их примеру, вскарабкавшись на кушетку. К нему подошел санитар и наклонился, заглянув в глаза майору. Но тот остановил его:
— Подожди! — потом вздохнул, помолчал и продолжил: — Я тебе не верю…
— …я тебе не верю, — жестко сказал крепко сбитый мужик. Его ледяные глаза буквально сверлили собеседника. — Я. Тебе. Не. Верю. Понял?
— Понял, понял, — грустно кивнул Второй. — Ты мне не веришь.
Второй был молод, но паутинки седины в густой шевелюре отсвечивали Вечностью.
— Ты где был, когда нас убивали там… — замешкался Первый.
— Я не знал, — виновато поджал губы Второй.
— Врешь. Ты не мог не знать.
— Откуда? Ты же мне не сообщил.
— Врешь, сволочь, — зло бросил Первый.
Второй повернулся к мимо пробегавшей девушке.
— Барышня! Две порции картошки фри. Тебе пива взять?
Первый угрюмо кивнул.
— И пива бокал. Светлого? Светлого.
Ноги у официантки были длинны и загорелы.
— Красивая, — сказал Второй и улыбнулся.
— Ты с темы-то не спрыгивай.
— Жениться тебе надо, — упрямо сказал Второй.
— Да на ком?
— Да хоть на официантке этой. Зовут Лида. Не замужем. Вернее, была замужем. Но как-то неудачно. Сейчас живет с родителями. Сына воспитывает. Славный такой мальчишка. Через два года ему в школу…
— Откуда ты знаешь? — подозрительно прищурился Первый.
Второй не ответил.
— А… Ну да… — отмахнулся собеседник.
— Она тебя будет ждать, — Второй голосом выделил слово «будет».
— Не верю я им. Ты же знаешь.
— Знаю. Ты никому не веришь. Скоро ты и себе перестанешь верить.
— Это еще почему?
Диалог перебила официантка Лида:
— Ваш заказ, пожалуйста. Еще что-нибудь?
— Нет, спасибо, — в один голос сказали оба.
Вкусно запахло жареной картошкой. Такой…
Как в детстве.
— Красивая девушка Лида на улице…. На какой-то там улице, в общем, — задумчиво глядя на удаляющуюся спину девушки, пробормотал Первый.
Второй подсказал:
— На Южной.
— Что?
— На улице Южной живет. Ярослав Смеляков написал. И не «красивая», но «хорошая». Разницу понимаешь?
Вместо ответа Первый опять махнул рукой и сделал большой глоток из бокала.
— А ты чего не пьешь? А… Забыл, извини.
Потом они замолчали. Первый пил пиво и закусывал его солеными палочками картошки фри, макая их в острый соус «Ткемали». Второй молчал и улыбался в бороду. Второй вообще всегда улыбался.
— Знаешь, — вдруг сказал Первый. Потом замялся, но продолжил: — Знаешь… Я всегда хотел спросить тебя. Почему ты никогда не отвечаешь?
— Потому что ты никогда не спрашиваешь, — быстро ответил Второй.
— Хм… Нет, я не об этом. Почему тебя никогда рядом нет?
— Потому что ты никогда меня не звал на помощь.
— А сам догадаться не мог? — огрызнулся Первый.
— Мог. Знал. Слышал. Догадывался. И что? Но ты же у нас — гордый. У друзей и то с трудом помощи просишь. Не то что у меня.
— Я — мужик! Я должен со всем справляться сам! — огрызнулся Первый.
— Ну и справляйся. Что тогда ноешь?
— Кто ноет? — оторопел Первый.
— Ты. «Почему ты нам не помог», — писклявым голосом передразнил Второй. — Ты же мужик. Ты помощи не просишь. Помнишь? Когда вашу группу зажали — ты вертушки вызывал или они сами догадались?
— Вызывал…
— А когда по минному полю через месяц отходили, шептал: «Господи, пронеси»?
— И что? Мы сами прошли!
— Сами, сами. Кто ж спорит. А ведь пронес?
— Пронесло…
— Оно пронесло? Не Он, а Оно?
— Не цепляйся к словам!
— Почему?
— Да иди ты!
— Хорошо, — сказал Второй и приподнялся, отодвинув стул.
— Извини, — выдавил Первый, уткнувшись взглядом в тарелку.
— Майор, а как ты хотел? Вот ты же мужик, да? Ты все можешь, все умеешь, правда? — Второй снова сел. — Ты же мужик! Но объясни мне, почему так? Когда у тебя все получается — ты молодец. А как в дерьмо вляпываешься — так я плохой? Не, если хочешь — давай сделаем так. Я все за тебя сделаю — как решу нужным. А ты будешь как бы и ни при чем. Пойдет? В куклы пойдешь?
Первый молчал.
Картошка уже остыла, а пиво нагрелось. Все стало невкусным.
— Ладно, — вздохнул Второй. — Пойду я. Дел у меня — за гланды.
И ребром ладони провел рукой по горлу.
От этого жеста Первого передернуло.
— На помощь зовут, извини.
— А ко мне еще придешь?
— Я всегда рядом с тобой. Ты же знаешь?
— Но почему все тогда так… Наперекосяк! — едва не закричал Первый. Но Второй прижал палец к губам и улыбнулся.
— Потому как это твоя жизнь, сын, — улыбнулся Второй. — А я так. Прикрываю.
— Слушай…
— Что?
— Это ты тогда…
— Снайперу помешал? Не… Это тебя мой вестовой за ухо дернул. Ты и повернулся вовремя.
Второй пошел к выходу, а Первый… Первый вдруг подумал: «И как мне найти тебя, Господи, в следующий раз?»
Второй остановился у самой двери, оглянулся и шепотом, почти молча, ответил:
— Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Понял, майор?
— Кто это сказал? — шепотом спросил Первый.
— Я, — и солнце замерло на мгновение, горы шевельнулись и море пошло вспять.
И хлопнула дверь.
От хлопка майор Исмайлов и проснулся. Причем проснулся, уже вставая на ноги. Тело — оно быстрее мозгов работает. Сон сползал медленно, но майор уже понимал, что сработала сигналка, и что «эти» идут… И совсем далеко, где-то по задворкам сознания, пробежала мысль: «Господи, пронеси!».
«Отож!» — откуда-то издалека донесся тихий смешливый голос.
— К бою! — крикнул майор, но автоматные затворы клацали и без приказа.
Стучащему — да откроется…
Свежему козьему мясу потом радовались целый день.
Пока коза не закончилась…
— А? — закричал Измайлов и внезапно проснулся.
Как же жарко в приемной… И даже ледяная вода не могла остудить. Время от времени второй советник Форрестол-младший оттягивал воротничок рубашки, потому как шея чесалась от пота. Он потел от жары и еще от двух чувств.
Первое — страх перед начальством. Да, да. Второй советник научного отдела АНБ[32] подчинялся не прямому начальнику, а докладывал напрямую директору Агентства. А порой и президенту. И все было нормально до последних дней. И на тебе. Яйцеголовые напортачили так, что… Докладывать-то нечего. Вернее, есть чего, но за такие новости башку оторвут сначала Джону. И лишь потом он, безголовый всадник онлайн-апокалипсиса, пойдет чинить правый и скорый суд Линча над научниками.
Потому как живой или мертвый, он должен свое второе чувство — гнев — вылить на придурков в белых халатах.
— Что-нибудь желаете? — вышколенно спросила секретарша, улыбнувшись во весь свой орал.
— Водички бы мне, холодной, — хрипло ответил ей Форрестол, машинально скользнув по глубокому, но в рамках приличия вырезу.
«А ведь как всё сначала шло хорошо», — вяло подумал второй советник, медленными глотками попивая ледяную воду. Шерстяной воротник пиджака лениво елозил по шее.
Пять лет назад Форрестол-младший был внезапно переведен на абсолютно бесперспективную работу. Онлайн-игры, фак ю. Ну, кто может подумать — где АНБ и где игрушки для жиреющих на гамбургерах подростков? Однако наверху чего-то щелкнуло, и Джон оказался в полном дерьме.
Внезапно все оказалось не так просто и тупо.
Через год подчиненные Форрестола наваяли отчет о перспективах виртуальной реальности. В тридцати пяти томах, между прочим. Не в страницах. В томах. Этот доклад не читали в Сенате. С ним не был знаком президент. Дальше директора эта информация не ушла. А что это значило? Это значило — высшая степень секретности.
«Войны последнего поколения» — так был назван отчет.
А суть этого проекта была проста как четверть доллара.
Какова самая главная ценность Америки?
Люди.
Не тот расходный материал, который скачет подобно обезьянам по Гарлему. А люди. Те, кто воспитан в закрытых и жестких школах. В школах, где розги считались меньшим наказанием за невыученный урок, нежели карцер.
Элита, способная решать судьбы мира.
Иногда дипломатией, иногда и танками.
Вот в танках и была проблема.
Танки были. Людей для них не было.
Брахманы правят миром. Порядок обеспечивают кшатрии. Вайшьи торгуют и развлекают. Шудры работают. Парии оскверняют.
Система индуистских варн — вот что такое современная Америка. Ниггеры и мексиканцы — мусор. Реднеки выращивают мясо. Голливудские звезды снимаются в фильмах о биржевых маклерах. Полиция и армия следят, чтобы беспорядки были в рамках порядка. И никто не видит брахманов. Никто. Но они есть. Главное, создавать иллюзию, что американский народ влияет на власть. Пусть они так думают. Так легче всем и все довольны. Даже вечно обкумаренные парии из Гарлема.
Устойчиво? Вроде бы…
Такая система устойчива, когда у нее нет рядом антисистемы. Нет примера, где все не так. Где пария равен брахману и даже может им стать, если мозгов хватит. Ценой титанических усилий такое общество было свергнуто. В какой-то момент даже показалось, что это общество больше никогда не возродится.
Увы.
Вежливые русские улыбки спрятали за собой новый Советский Союз. Без идеологической суеты, без особых потрясений — не считать же потрясением ту неудавшуюся «революцию белых глистов»? Советский Союз, как Феникс, восстал под новым именем — ЕАС.
— К чему вы это нам рассказываете? — нахмурил тогда лоб бывший директор АНБ.
— К тому, что нам необходимо готовиться к новой войне. Войне классической и неклассической одновременно. Войне, на которой будут гореть танки, но не будут гибнуть наши солдаты.
— А вот с этого момента поподробнее.
Схема Форрестола-младшего была проста до изумления.
Интернет.
Великое изобретение, вернувшее людей из космоса в новые реальности, которым нет числа.
Все очень просто. Дистанционное управление, когда тот же «Абрамс», да хоть «Шерман», но с другой начинкой, давит гусеницами Москву и Санкт-Петербург, а управляет им какой-нибудь чернокожий школьник из какой-нибудь Алабамы. В Алабаме не любят ниггеров? Тогда пусть это будет белый жиртрест, не встающий с водяного матраса. Убили в игре? Берешь новый танк и начинаешь сначала. Только вот танк — реальный. Дорого? Тем самым мы даем работу Детройту и Чикаго — миллионам американцев, которые будут в восторге от новой концепции войны.
Нет, конечно, будут нужны и люди — спецназ там и прочие морпехи. Но если есть беспилотники, почему бы не быть безэкипажникам?
Идея Форрестола была одобрена. Доллары потекли рекой, и захудалый отдел «С-6» развернул бурную деятельность.
Внезапно на помощь пришли русские. Буквально за месяц до старта проекта «Танковая Америка», русские запустили свой проект «Танковый мир». Подростки всего мира увлеченно стали биться на танках Второй мировой, не подозревая, что лучших игроков отслеживают спецслужбы самого могучего государства в истории человечества.
Странно, но русские совершенно не обратили внимания на потенциал своей же игры. Охреневая от поставленной задачи, агенты ЦРУ шерстили контакты создателей русской игры, но оказалось, что это лишь группа энтузиастов. Кроты же в КГБ, то есть в ФСГБ, пожимали плечами — никому компания «Варнет» была не интересна.
Работу резко перестроили. «Танковая Америка» продолжала совершенствоваться в лабораториях, выходя на уровень «фулл-контакта». Агенты АНБ продолжали отслеживать лучших геймеров и брать их на заметку.
Когда игра была готова, Джон дал отмашку для второй ступени. Чемпионов стали навещать агенты под видом представителей компании «Tank's off America» и предлагали контракт на бета-тестинг. С выдачей комплекта — комбинезон, шлем, новый восьмиядерный комп… И, самое главное, медальон.
Маленькая такая фигнюшка на цепи — анализатор и синхронизатор мозговых волн оператора.
По всей стране подростки забросили все на свете и с упоительным визгом в 5D-реальности носились на якобы виртуальных танках.
В это же самое время по штату Нью-Мексико носились вполне себе танки реальные.
Вот тогда и начались проблемы.
Начались они с того, что дикие подростки не ощущали боль от потери танка. Не, а что, вот из зе фак, ну пошел на таран, ичоа? Технику они не жалели. И друг друга тоже. А что? Игра же!
Научники-психологи предложили усилить ощущения. Научники-технологи и усилили.
Чемпион Массачусетса, двенадцати лет от роду, был найден обгоревшим в своей кровати, при этом комбез не пострадал. Кровать тоже. Всем отделом три раза смотрели запись его последнего боя. «Абрамс»,[33] которым руководил «МассаБой» — таков был его странный ник, — на полном ходу врезался в советский, то есть в русский Т-90.[34] Сгорели оба.
Потом пошли еще сообщения, потом еще и еще…
Как доложили научники, связь оператора с танком была такова, что они чувствовали себя одним целым. Сгорал один — сгорал и другой.
Пришлось внезапно обрушивать сервер, потому как обратно программа не откатывалась. Но это были еще… Как эти русские говорят? Цветочки? Да, это были цветочки. А потом случилось страшное. И с этим страшным Форрестолу-младшему придется сейчас выступить перед Людьми. Нет, не перед директором АНБ, не перед сенаторами и даже не перед конгрессменами. Перед Людьми, которые есть брахманы Земли.
Наконец, холеная секретарша холодно улыбнулась советнику:
— Вас ждут, сэр!
Трахнуть бы ее, но это уже вне пределов даже фантазии.
Нервно сглотнув, Форрестол-младший шагнул в кабинет, едва не споткнувшись о высокий порог. Едва справившись с чувствами, он сглотнул густую слюну и вместо приветствия сказал:
— У нас проблемы, господа.
— Это у вас проблемы, Джон. А что у нас? — криво улыбнулся сидевший во главе стола.
— У меня полный ass, а проблемы пока у вас… — почти теряя сознание от собственной наглости, ответил Форрестол и включил свой рабочий планшетник.
Но «Пантера» и этот удар выдержала. Пожар в моторном отделении был потушен, правда, из-за этого в скорости и маневренности танк потерял. Это и подвело Мутабора через несколько секунд. Из небольшого леска, стоявшего в стороне от основного места сражения, выскочили три русские противотанковые установки. И если две из них — «СУ-76»[35] — особой опасности не представляли, так, краску поцарапают, то вот «СУ-152» была очень, очень опасным противником. Впрочем, и «голожопые фердинанды» могли в маску пушки засандалить при удаче.
Пока Митёк разворачивался, легкие самоходки грамотно порскнули в разные стороны, пытаясь обойти «Пантеру» с боков. «СУ-152» же неторопливо начал выцеливать раненого противника. Митёк яростно матерился, пытаясь развернуться, одновременно сдавая назад, чтобы уйти с линии прицела «Зверобоя». И опять ему почти это удалось. Но почти на войне, как и в любви, — не считается. Огромный, почти пятидесятикилограммовый снаряд развалил немецкий танк на части с таким грохотом, что Митёк сорвал наушники, едва не оглохнув.
И тут пришла очередь «Тигра». Мутабор резко газанул к месту последней встречи с русскими. «Зверобой» не очень быстр и скорострельность у него невысока. «Семьдесятшестые» же скованы скоростью Большого Брата, прикрывая того от легких и средних танков противника.
«Тигр» обошел место встречи по длинной дуге, стараясь не попасть в поле зрения противника. Зайти в тыл русским — и там дело техники. Все просто.
Однако просто в теории. На практике же оказалось, что на русских противотанкистов обрушили бешеный огонь немецкие гаубицы. Буквально с одного залпа легкие «СУ-75» были убиты, а у «Зверобоя» снесло левую гусеницу. И теперь он беспомощно шевелил хоботом, дожидаясь, пока компьютер не отремонтирует «ногу». Митёк злорадно ухмыльнулся и вдарил кумулятивным в толстую задницу русского. Потом еще одним, и еще…
«Уничтожен!» — возопил комп.
Резко сменив позицию, Митёк огляделся. Похоже, бой, превратившийся в хаотичную свалку, медленно, но верно выигрывали немцы, выталкивая русских к позициям их артиллерии. К небу тянулись десятки дымных столбов. Красота!
Гаубичники по свалке бить не решались — легко и непринужденно можно в своего попасть. Зато внимательно отслеживали танки и самоходки противника, вываливавшиеся из кучи, и добивали раненых.
Но где же японцы?
А не поискать ли их? В принципе, один «Тигр» способен справиться со всей этой Квантунской армией и ее зоопарком. Теоретически. На практике оно всякое бывает. Митёк уже убедился. Нет, наверное, не стоит в одиночку рисковать. Мутабор направил было танк к всеобщей свалке, но боковым взглядом вдруг заметил движение в кустах. Бросил взгляд на мини-карту. Хм… Красными точками отмечены русские танки. Зеленым — немецкие. Черным — убитые. А это что за синяя фигня? Никак японец, наблюдающий за грандиозным сражением?
«Тигр» Мутабора осторожно подполз к наблюдателю, надеясь, что тот, увлеченный боем, не заметит его.
Точно.
Японец.
Весь в заклепках, как пубертатный подросток в прыщах. На такое угребище и снаряда жалко.
Митёк бросил танк вперед одной клавишей. За несколько метров до столкновения узкоглазый заметил немца и, не поворачивая башни, попытался было сдать назад, но не успел. Тяжеленный «Тигр» буквально расплющил мелкого япончика. Под гусеницами и днищем заскрежетала тонкая броня. Повернув башню в сторону битвы, Митёк вдруг увидел, что время от времени в куче танков разрывались осколочно-фугасные снаряды, давая большие клубы снега и земли. Отлично… Это, значит, хитромудрые азиаты выставили тут наводчика-корректировщика и мочили по общей свалке из своих арт? Здесь им какая разница в кого попадать? В горячке ни русские, ни немцы этого не замечали… Программа не сообщала — кто именно убил. Если сам врага не видишь. Кое-как «Тигр» слез с консервной банки, недавно бывшей танком. Огляделся. Ага! На компьютерном снегу четко выделялись следы узких гусениц. К черту бойню! Пойдем, пощипаем японцев за желтое вымя!
Как оказалось, джапы базировались совсем не далеко — примерно в двух игровых километрах от центра. Охранение Мутабор проскочил, как нож сквозь масло, завалив с одного выстрела — ван-шот, бляха! — два каких-то средних японца. По нему тоже открыли огонь, однако броня «Тигра» была крепка, а мотор быстр. Только звон в ушах от постоянных ударов. Такое ощущение, что по башне молотками колотят.
Японские САУ в панике бросились в разные стороны. Ну, как сказать, бросились… Расползались как улитки. «Тигр» же метался как волк по овчарне, расстреливая жертвы, как на полигоне.
Но Римма не была бы Римом, если бы не придумала свой ход. Тяжелые танки японцев поползли наперерез немцу. И одному из них удалось-таки выйти в лоб. Пушчонка его беспрерывно стреляла, но на нее Митёк не обращал внимания. Вдарив по очередной САУ, он спокойно стал разворачивать башню в сторону камикадзе. Пока ждал перезарядки, пока прицеливался, крестя японца «длинной лапой» калибра восемь и восемь… Бл…! Промазал! Японец в последний момент чуть дернулся в сторону. Снаряд просвистел буквально в нескольких сантиметрах от него. Запаса выигранного времени японцу хватило, чтобы ударить всей массой своего корпуса в лоб «Тигру».
И точно такой же удар через секунду последовал сзади. Второй тяжелый японец воткнулся в корму и замер. Два борца сумо зажали в тисках немецкого хищника. Этим немедленно воспользовались все оставшиеся в живых японцы. Конечно, мощи «Тигра» хватило бы, чтобы медленно, но верно вырваться из западни, раскачивая и отталкивая машины. Вместо этого злой как черт Мутабор развернул башню и снес башку японцу, присунувшему свою пушчонку в зад «Тигра». За что и поплатился. Несколько малокалиберных снарядов какого-то «Хе» пробили ствол мощного орудия. «Тигру» оторвали когти.
Дальше было дело техники. Уцелевшие арты подползли вплотную, практически в упор. И можно сколько угодно смеяться над японскими танками — хитрость и ум делают свое дело. Немца уничтожили после трех выстрелов.
На этот раз Митёк не сильно расстроился.
Он успел завалить двенадцать японцев. С таким соотношением потерь империи Ниппон ничего не светит.
Разве что — красиво погибнут, как это они массово делали в сорок пятом году.
Тем временем немецкая бронированная армада, хоть и поредевшая изрядно, практически задавила красных и выползала на позиции советской артиллерии. Конечно, потери еще будут, но исход битвы уже решен. Дело техники. Поэтому оставшееся время Мутабор развлекался тем, что кидался огромными чемоданами то по японским, то по советским позициям. На этот раз никого не убил. Как-то все мимо, мимо. Очень уж разброс большой у гаубиц.
В это самое время оставшиеся в живых «Пантеры» и «Тигры» добивали русских гаубичников, а уцелевшие противотанкисты хладнокровно расстреливали бросившихся в самоубийственную атаку японских камикадзе.
Ну, вот и все.
ПОБЕДА!! Зиг, так сказать, хайль!
В этот момент тревожно завыла сирена.
На холме, который надо было захватить, стояла мачта. И по этой мачте медленно поднимался… японский флаг. Японский?
Мутабор перевел прицел на холм. Так и есть. По верхушке холма метался, словно капля ртути, японский танчик. Брат-близнец того, который Митёк раздавил своим «Тигром».
А немецкие арты молчали. Боезапас — все. Кончился. И подвоза не будет. А танки и противотанкисты — не достают. Слишком пологая траектория у их снарядов — японец грамотно мечется в мертвой зоне.
Японец… А может — японка?
Мутабор бросил взгляд на индикатор боезапаса. Три осколочно-фугасных. В принципе, достаточно одного разрыва рядом, чтобы уничтожить это бегающее недоразумение. Осталось только выцелить как следует. А вот с этим были уже проблемы… Время! Тридцать секунд и все. Красноглазый японский флаг подымется, и восходящее солнце зависнет в зените славы.
Выстрел! Мимо…
Быстрей, быстрей, быстрей… Упреждение… Ну? Выстрел! Есть!
Японец замер — осколком ему повредило мотор или сбило гусеницу. Теперь можно нормально прицелиться…
Десять секунд!
Мутабор навел прицел на замерший танк. В это время немецкие танки уже карабкались по крутому склону холма.
Это Римма. Это точно — Римма. Это только она могла прокрасться незамеченной по краям карты, пользуясь тем, что внимание бойцов отвлечено свалкой. Это она могла додуматься выпустить «священный ветер», чтобы верные долгу джапы погибли в неравном бою, отвлекая белых варваров от главного.
Пять секунд!
Римма… Она заслужила. И Митёк отвел рамку прицела чуть в сторону. После чего немедленно промазал.
И эфир взревел голосами умерших на поле сынов Императора:
— Банзай!
Мутабор снял наушники. Снова огляделся. Да… Некоторые из немцев, то есть «немцев», конечно, откровенно плакали. Победа была в кармане и тут…
А Митёк был почему-то доволен. И почему, интересно?
Через два часа после боя, когда страсти слегка успокоились, к Мутабору подошел Раббит. И пожал ему руку.
— Молодец! Хорошо сыграл.
Мутабор напрягся. По ходу сейчас разборки будут…
— Не твоя вина, что разброс так случился. Это мы прохлопали. Надо было базу брать, а не русских добивать. Ничего. На следующий год умнее будем.
Мутабор расслабился.
А потом была церемония награждения, банкет, счастливые глаза Риммы, потом опять только поцелуй на балконе и все…
Утром Митёк проснулся от какого-то противного зуммера.
Он высунул голову из-под одеяла — с детства любил спать с укрытой головой — и оглядел утро. Утро как утро. Противное, как обычно. На прикроватном столике повизгивал телефон. Гостиничный. Он поднял трубку и ответил на русском:
— Да?
— Мистер Брамм? Вы не могли бы подойти в холл на третьем этаже к десяти ноль-ноль? — на русском и ответили.
— А вы кто?
— Я? Я мистер Осборн. Помните такого?
— Ну, еще бы не помнить… Спасибо вам, мистер Осборн.
— Мы ждем вас.
И положил трубку. Так… До десяти еще час. Надо привести себя в порядок.
Мутабор сходил в душ, наскоро перекусил в небольшом кафе на своем этаже — организаторы оплатили! Заодно и рассмотрел призы. Нда… Приз за второе место был не сильно велик. Штука наличкой в конверте, разная рекламно-глянцевая байда, медаль под серебро и кредитная карточка с лимитом до пятидесяти тысяч баксов и беспроцентным сроком в триста дней.
Хе… К десяти Митёк спустился в холл. Из знакомых он узнал Раббита, Зеппа, нескольких камрадов по немецкому клану. Римма здесь тоже была. Сердце сладко заныло. Да так, что Митёк натурально испугался — не влюбился ли он? Вот чего он терпеть ненавидел — так влюбляться. Одни геморрои да пеленки от этих любовей. Впрочем, влюбиться оно, конечно, можно… Но Римма же здесь остается. У нее работа и грин-карта… А он кто? Безработный дизайнер с кредитной карточкой в кармане?
Митёк мрачно плюхнулся в свободное кресло на заднем ряду рядом с Раббитом. Интересно, почему европоамериканцы все время впереди сидеть норовят, а русские все подальше от сцены? Загадка…
Около интерактивной доски стояла высокая тумбочка. Обычно из-за такой выступают президенты США и преподы. Ой, не тумбочка. Кафедра, конечно.
Ровно в десять двери закрылись.
С переднего ряда поднялся высокий стройный мужчина — седоволосый, но молодой.
Заговорил на английском. Мутабор обругал себя — опять про переводческие наушники забыл. Натянул и вслушался в речь…
— …Форрестол. Я имею честь представлять правительство Соединенных Штатов — самой свободной страны мира. Я не буду размазывать кашу по хлебу…
«Какое странное выражение! Переводчик, наверное, косячит?» — подумал Митёк.
— Вчера закончился ваш первый чемпионат. И я надеюсь, для вас последний.
И улыбнулся. Аудитория напряглась.
— Последний, потому что Америка предлагает вам стать профессионалами. А в любительском спорте профи не участвуют. Это слишком низко для них. Мы следили за вашими боями. И выбирали не самых успешных — по количеству попаданий, подбитой техники или скорости. Этому можно научить практически любого. Если вы, конечно, психоаналитика посещали в детстве.
И засмеялся. Англоязычные тоже хохотнули. Немцы и русские хранили ледяное молчание.
— Мы выбирали тех, кто умеет думать. И думать — оригинально. К примеру, ваш товарищ Мутабор.
И тут Митёк покраснел.
— Дмитрий Брамм? Прошу вас подняться!
Митёк и поднялся.
— Проанализировав его действия во время вчерашнего боя, мы поняли, что Дмитрий продемонстрировал весьма неординарный стиль мышления.
«Сейчас будут бить. Может, даже ногами», — тоскливо вспомнил Мутабор Остапа Бендера и посмотрел в окно. А там слегка качались пальмы, а за горизонтом шумело море, наверное.
Но бить его не стали. Вместо этого американец начал его хвалить. Экран загорелся. На нем возникла карта вчерашнего боя.
Этот, как его… Форрестол? Да… Дал слово почетному председателю жюри полковнику… Мать их эти английские фамилии. Его уже представляли позавчера, но Митёк забыл. А сейчас прослушал.
Но полковник коротко, четко и внятно описал на карте действия Мутабора, особенно оценив его решение после уничтожения японского разведчика не бросаться в общую свалку, а по следам выйти на точку сосредоточения третьего противника, о котором забыли все. Единственная его проблема была в том, что он пошел один. А одного «Тигра», как показывает практика, даже японские, кхм, танки валят.
Митёк сел. На него с интересом смотрели братья по игре. Надо же… А так да — результаты чуть ниже средних.
— Да, в его руках была победа. И он почти добился ее. Предпоследним снарядом свел уровень прочности японского танка, захватившего высоту, до двадцати процентов. К сожалению, последний снаряд прошел мимо. К сожалению для немцев, к счастью для японцев. Да, чуть дрогнула рука — и все. В реальности, а не в виртуальности — это мог бы быть внезапный порыв ветра, смещающий траекторию полета пули буквально на сантиметр. И этого сантиметра достаточно для того, чтобы погибли вы или ваш противник.
Непроизвольно полковник коснулся правой рукой левой половины груди.
Потом он начал хвалить Римму, потом Раббита, потом еще кого-то из бойцов виртуального фронта. А когда закончил свою, хоть и хвалебную, но очень долгую речь — снова вышел Форрестол:
— Господа! Всем вам правительство Соединенных Штатов предлагает службу в армии. В армии США, естественно.
И начал перечислять плюшки. Страховка, медицина, служба на Гавайях, оклад, выслуга…
Нда…
Первым прервал медоточивые речи Форрестола Раббит.
— Простите, сэр. Но мы не являемся гражданами США и большинство из нас не служили в других армиях по медицинским и религиозным причинам.
— С гражданством это поправимо, господа. Этот вопрос решается быстро и непринужденно. Нам, — Форрестол выделил это слово голосом. — НАМ это ничего не стоит. Насчет медицинских соображений… Вам не нужно будет участвовать физически в боевых действиях. Ваша служба будет проходить в онлайне. А в онлайне люди не гибнут, не правда ли?
И улыбнулся.
Раббит постоял, нахмурив брови…
— А я согласен!
— Стоп, стоп, стоп! — поднял руки Форрестол. — Не все так просто. Вам необходимо будет пройти тесты. Для вас это очень простые тесты. Для начала тех, кто не хочет принять наше предложение, — прошу покинуть аудиторию.
Желающих не нашлось. Странно, правда?
— Отлично, — продолжил представитель правительства. — Тогда выбирайте себе экипажи. По три человека в каждом. Если ваш экипаж тест пройдет — считайте, что вы зачислены. Если не передумаете, конечно…
Раббит внезапно оглянулся и подмигнул Мутабору.
Вот же как судьба поворачивается!
А Мутабор показал подбородком на Римму. Раббит одобрительно кивнул, слегка улыбнувшись…
— И молока не забудь! — сказала жена, чмокнув Сашку на прощание.
Впрочем, какое там прощание? Неторопливо дойти до магазина, купить там разные несрочные продукты и, так же не спеша, вернуться домой.
Каких продуктов? Несрочных? Ну… Сахар там, потому как скоро закончится. Йогурт такой в баночках. И чтобы не одни там мюсли были, а мюсли с персиком, на крайний случай с клубникой. А то с одними мюслями — не очень вкусно. Можно какого-нибудь мяска на вечер. Но к мяску обязательно коньячку. Только немножко и недорогого. Коньяк дешевым не бывает? Тогда мяты, сока и водки. Будем мохито делать перед сном. Суббота же сегодня! Не забыл? Сока… Только не апельсинового. Возьми ананасового. Мне так больше нравится. Да, и не забудь молока! Только в бутылке, а не в пакете!
А по пути обязательно зайти в кабачок и принять кружку-другую доброго эля.
И на самом деле, куда Сашке спешить? Бабье лето — ласковое, нежное и ни разу не капризное — вовсю царствовало в городе. Листья уже начинали желтеть, но еще не шуршали лохматым грязно-золотым ковром под ногами. Красота! Да и завтра — выходной. Предпоследнее воскресенье сентября. Ну как тут пива не выпить?
Жена? А что жена? Жена прекрасно понимает, что это значит для мужчины — неспешная прогулка в одиночестве.
Да и кабачок тот весьма привлекателен. Не только относительно демократическими ценами и не только вкусно-уютным меню, но еще и тем, что этот кабачок был практически не посещаем. Во дворах, в подвале одной из панелек — не знаешь, так и не найдешь. И как он не разорился еще?
Сашка подозревал, что хозяин кабачка сделал себе место для встреч с друзьями. Ну, чтобы своей жене сказать — деловая встреча, а сам поехал в свой кабачок. На кой фиг в сауну? Иногда просто хочется посидеть с мужиками, и чтобы никаких баб рядом. Не потому что мешают, а просто так. Чтобы никто не мешал, отвлекая на себя мужское внимание. Редкая женщина умеет не мешаться за мужским столом.
Хорошая версия? А даже если и плохая — Сашку это не волновало.
Впрочем, редких случайных посетителей туда пускали, а значит, все океюшки.
Сашка открыл этот кабачок в начале лета, решив пройти от метро к дому через дворы, с тех пор заходил туда регулярно после работы.
Пиво ему тоже там нравилось. Не стандартное балтийское пойло, как везде, а свое, сваренное с любовью и уважением. Причем — разнообразное. И тебе обычное, и портер, и фруктовые, и даже зеленое ирландское и красное баварское. Особенно пристрастился Сашка к зеленому. Легкое освежающее, с прозрачной нежной кислинкой, оно было самым настоящим спасением душными вечерами тягучего, как асфальт, московского июля.
Красное же, наоборот, согревало плотностью и сладковатой горчинкой в сырой холод конца августа.
А еще там играла тихая музыка…
Сашка не любил большие рестораны, популярные бары, клубы и, не к ночи будь помянуты, различного рода фастфуды. Или музыка грохочет так, что горло потом болит не от выкуренных сигарет, а от попытки докричаться до собеседника, сидящего напротив. Или наоборот — телевизор включат на такую мощность, что в туалете слышно.
А тут играет тихая музыка. Легкий джаз, грустный блюз, негромкий рок — и никакой попсы.
Рай для любого семейного мужчины. А еще здесь нет вай-фая — и нет соблазна открыть ноутбук и завязнуть в сети, как муха в паутине. И, наконец, самое главное — здесь не ловил мобильник! Сашка от всей души ненавидел этот поводок. В современном мире возник новый вид невроза, еще не описанный психиатрами — человек начинает впадать в неконтролируемую панику, если не может дозвониться до кого-либо. И ведь не объяснишь, что был занят, сидел в туалете или, наконец, сексился от всей мужской души. Да и просто — никого не хотел слышать и видеть. Не объяснишь. Шеф всегда истерил, когда Сашка не брал трубку вечерами, ставя ее на беззвучку. «Жена подождет, а деньги — нет!» — заявил он однажды на робкое: «У меня жена молодая…». Про клиентов вообще лучше умолчать. Эти вообще разницу между днем и ночью не понимают. Это у тебя три утра. А в Петропавловске-Камчатском — полдень. А пик звонков приходится на метро. Грохочет так, что себя не слышно, но с той стороны трубки это не понимают. Мир перевернется, если Сашка через полчаса ответит? Долго он отучал жену, а особенно маму с тещей не звонить ему каждые полчаса. Жену научил — звонить только в экстренных случаях. А вот старшее поколение перевоспитывалось с трудом. Вернее, никак не перевоспитывалось. Только обижалось на сухого и грубого сына и зятя.
Долбаный поводок, который контролирует каждый твой шаг. Антиутопия надвигается семимильными шагами, но Большим Братом нынче не государство — а все окружающие.
Сашка завернул за угол дома, в который раз улыбнувшись абсурдно смешной надписи на стене панельки: «Фриц — еврей!». Интересно, как эти два несовместимых понятия уместились в башке у того, кто водил баллончиком с краской по стене?
Так и есть. В баре никого не было. Удивительно, вечер субботы, а нет никого! И ведь практически центр Москвы — Маросейка все-таки. И прямая трансляция футбольного матча не привлекла посетителей. Впрочем, бармену, лениво протирающему идеально чистые стаканы идеально белым полотенцем, на это было плевать.
— Привет! — поздоровался Сашка с барменом, махнув рукой.
Тот кивнул головой:
— Как обычно, Саша?
В ответ клиент посмотрел на часы.
— Давай литру красного. А там посмотрим.
— Закусить?
— Не, Андрей, я ж из дома.
— Присаживайтесь.
Бармен Андрей был под стать заведению. Он никогда не задавал лишних вопросов, но помнил Сашку по имени. После десятого посещения бармен поинтересовался именем постоянного клиента и Сашка получил скидку.
Нет, никаких накопительных, дисконтных и прочих карточек. Просто скидку. Все по сто пятьдесят за пол-литра, а Сашка сотню отдает. Вот так!
— А кто с кем играет? — Сашка сел перед телевизором, пододвинул поближе пепельницу и немедленно закурил.
— «Зенит» с «Рубином». В Казани, — не глядя на экран ответил бармен, сосредоточенно наполняя большую кружку тонкой красной струйкой. — Звук прибавить?
— А давай!
В юности Сашка был рьяным болельщиком, старался не пропускать ни одной трансляции. Даже в тетрадке таблички старательно чертил, высунув от усердия кончик языка. Если б он так на лаборантских чертил — окончил бы с красным дипломом. Болел за «ЦСКА». Болел, болел да и переболел. Сборную старался не пропускать, вечно матерясь на кривоногих миллионеров, лениво бродивших по зеленому полю. А чемпионат России… Ну как бы так. Можно посмотреть. А можно и забить. Ну а если случай представился, отчего же не посмотреть на татарских бразильцев и питерских португальцев?
Как раз закончился первый тайм. Счет был два-один в пользу «Рубина», шли повторы голов. Один татары забили с пенальти. Второй хитрым ударом из-за штрафной. Питерский «Зенит» отыграл один гол, когда их нападающий в невероятном прыжке, прямо из-под носа воротчика рубинцев, опередив защиту, буквально сунул мяч в сетку.
Когда пошла реклама, официантка принесла ему кружку с пивом.
Бармен убавил звук телевизора — и правильно сделал, не хрен рекламой мозг отравлять — и снова включил музыку. Волшебный, с хрипотцой, голос Норы Джонс нежно наполнил небольшое помещение.
Как-то Сашка поинтересовался у жены — о чем поет дочь индийца и американки, на что та улыбнулась и ответила:
— Она предупреждает, что мы скоро утонем.
И они утонули друг в друге…
Он в ней и она под ним.
Сашка вздрогнул, когда голос Норы внезапно погас и снова заорал стадион в Казани. Команды вышли на поле. Начался второй тайм.
Глоток пива и…
«Зенит» сразу пошел в атаку, еще бы, на кону стояло чемпионство. И практически сразу же забил гол. Два-два. Гол был хорош, Сашка уже приготовился рассмотреть его во всех деталях, но не успел.
Внезапный удар грохотом оборвал трансляцию. Экран погас. Выключились лампы. Сначала Сашка ничего не понял, чуть привстал, но тут же получил удар по голове и потерял сознание.
Он открыл глаза. Потом закрыл. Потом снова открыл.
Ничего не менялось.
Темнота была такая, что…
Или он ослеп?
Он медленно провел рукой по лицу, стряхивая пыль и каменные крошки.
Вроде бы нет, глаза на месте. Почему он ничего не видит?
Голова гудела словно колокол. Именно не болела, а гудела. Или это гул со всех сторон шел, не только изнутри? И почему вокруг так мокро?
Он поводил руками вокруг себя. Точно — мокро. Кровь? Непохоже…
Сквозь гул кто-то застонал. Стон был протяжным, но резко оборвавшимся. Сашка перевернулся на живот, попытался подняться.
Правой рукой он попал во что-то липкое, левой же напоролся на что-то острое. Рефлекторно он отдернул левую и едва не потерял равновесие.
Кое-как он сел. Гул в голове не проходил, но все же слегка уменьшался, словно кто-то вращал регулятор громкости.
Но темнота не проходила.
«Теракт?» — испуганно мелькнула вялая мысль.
Угораздило же… Нет, москвичи жили в состоянии постоянной паранойи уже лет двадцать. Паспорт всегда с собой, любые средства связи, вплоть до нашивок на внутренней стороне максочек и прочих пальто. Это неизбежная цена за жизнь в столице. Но вот как-то обходило же стороной… Обкуренные таджики, пьяная гопота с рабочих окраин, мрачные ваххабиты с Кавказа, обдолбанные мажоры на папиных ферарях, милицейские нукеры Нургалиева — все это было рядом, но в каком-то другом мире.
В мире Сашки этого не было. Но ОНО вдруг появилось. Только потому, что Сашка оказался не в том месте и не в то время.
Это как переходишь на зеленый, а тебя все равно сшибает машина. Ты сделал все, что мог, но ОНО догнало тебя. Просто ты встал у ОНО на пути.
Впервые в жизни Сашка вдруг пожалел о мобильнике. Вот отзвонился бы сейчас и утешил — все нормально, моя хорошая. Я жив и цел, только весь в каком-то дерьме.
Впрочем, это не дерьмо. Сашка лизнул руку. Пиво. Красное пиво, разлитое по белому полу, и острые осколки, впившиеся в ладонь, — это осколки разбитого бокала.
Мобильник?
Вот только сейчас доперло до Сашки — надо его достать и посветить вокруг себя. Фонарик же есть встроенный. Лишь бы не разбит был…
Не разбит!
Сети как не было — так и нет, но фонарик работает.
Ну, слава Богу, не ослеп. Белый свет так ударил по глазам, что Сашка непроизвольно прищурился. Да, действительно — пиво разлито на полу. Не кровь.
Гул в голове все уменьшался и уменьшался.
Но сквозь него по-прежнему доносился стон. Уже другой, более тонкий, женский такой, переходящий во всхлипывание.
Сашка посветил мобильным фонариком на звук. Около полуразрушенной упавшей плитой барной стойки рыдала официантка. Динара, кажется? Да, Динара. Точеная ее фигурка всегда вызывала улыбку — хороша Дина, но, увы, не наша.
Он потряс головой. С волос посыпалась бетонная пыль. Потом осторожно пополз к ней.
— Дина! Дина! — позвал он ее хриплым голосом.
Вздрогнув, как испуганный котенок, она вдруг посмотрела на него, но тут же, ослепленная фонариком, прикрыла глаза рукой.
— Кто ты? — дрожащий ее голос окончательно выключил гул.
— Саша я. Пиво зашел выпить. Помнишь?
— Нет, — и опять зарыдала.
Сашка подполз к ней.
— Ну, тихо, тихо, — приобнял он ее, руками стараясь пробежать по всему ее телу. Не похоти ради, но здоровья для — понять, есть ли раны, переломы и прочие вывихи. Внешне, по крайней мере, ничего вроде такого не было. Хотя раны бывают разные — например, внутреннее кровотечение. Внешне и не поймешь, если не врач, а человек сгорает за несколько часов без помощи.
— Ты как? Все в порядке?
Она пожала плечами.
— Андрей где?
И опять пожала плечами.
— Посмотри на меня! На меня посмотри! — он несильно ударил ее по щеке.
Она покорно посмотрела на мужчину.
— Цела?
— Не знаю…
В этот момент Сашка вдруг почувствовал облегчение. Мужчине всегда становится легче, когда он о ком-то заботится.
— Динара! Ты это… Сиди спокойно, я Андрюху поищу.
Искать пришлось недолго.
Та самая бетонная плита, разрушившая стойку, упала острым углом точно на бармена. И только ноги его в синих джинсах торчали из-под нее. А вокруг растекалась кровь.
«Смешно, — отрешенно вдруг подумал Сашка. — А ведь стой он у кранов с пивом — жив бы остался».
Захотелось курить.
Он присел рядом с хныкающей Динарой, пошлепал себя по карманам, вытащил пачку сигарет и зажигалку… А потом вспомнил. Нельзя. Наверняка взрывом гексогена разорвало газовые трубы в доме. Чиркни спичкой — и кирдык. Да, да… Надо вспомнить, как себя вести в этой ситуации.
Так…
«Вот же я тормоз!» — Сашка машинально хлопнул себя по лбу. А потом бросился к выходу из бара.
Увы.
Огромная, почти в человеческий рост, груда камней напрочь отрезала выход.
И что теперь делать?
А просто. Сидеть и ждать. Ни в коем случае не разбирать завалы. Стронутый камень может обрушить лавину железобетонных осколков. И все время подавать сигналы. Стучать по трубам, разговаривать, песни петь. У спасателей есть эти, как их… «Минуты тишины», что ли? Раз в полчаса останавливают работы и прислушиваются. Осталось узнать, на месте ли спасатели? А как узнать? А никак.
Сашка отключил фонарик. Посмотрел на экран. Из дома он вышел ровно в четыре. А теперь уже восемь вечера. Это ж он часа три с половиной без сознания провалялся? Значит, спасатели должны уже быть на месте. Жена уши оторвет, потом истерику устроит…
— Дина, ты петь умеешь?
— Что? — впервые более-менее осмысленно ответила она и посмотрела на него.
— Петь умеешь?
— А что именно?
— Не важно…
Он выключил фонарик и на двух человек упала темнота.
В пробитую бетонным острием дыру медленно капала тягучая кровь. Кровь собиралась в струйки и текла сквозь камни и глину в земное тело, внезапно покрывшееся оспинами выдавленных прыщей. Человечество белым гноем размазывалось по коже планеты.
Но ни Сашка, ни Динара об этом еще не знали. Они просто задремали, обнявшись в полуразрушенном подвале.
Сашка проснулся от того, что на лоб упала холодная капля. Он вздрогнул от удара, открыл глаза и снова ничего не увидел. Динара тихо сопела где-то под мышкой.
Кап!
Новая капля обрушилась с невидимого потолка.
Кап!
Он утер текущую со лба влагу. Дина даже не пошевелилась.
Кап!
Он осторожно повернул голову.
Кап!
Вода ударила в висок.
Он зашевелился, Дина что-то буркнула во сне, потом вдруг вскочила, закричав.
— Тише, тише, тише… — прижал он ее к себе. Верное дело, истерящую женщину надо обнимать и прижимать. Только так она успокаивается. Впрочем, можно еще пощечину дать, но это совсем уже крайний случай.
— Ты кто? — внезапно спросила Динара, и голос ее перекрыл капающую воду, эхом отразившись от бетонных обломков.
— Саша, я. Саша, — ответил он, гладя ее по мягким волосам.
— А я Дина…
— Я помню…
«Почему нет спасателей? Или они еще не добрались до завала?» — подумал Сашка. Вместо этого он сказал:
— Есть хочешь?
Она покачала головой:
— К маме хочу…
И тут Сашка задал дурацкий вопрос:
— А мама где?
— В Арске, — успела ответить она и снова зарыдала. Голова ее легкими толчками билась о его грудь.
Кап!
— Тихо! — рявкнул Сашка и полез в карман за мобилой. Включил ее. Сети как не было, так и нет.
Дина чуть затихла, но плакать не перестала. А вода все продолжала капать.
— Где у вас тут кухня? — встал Сашка, машинально отряхнув изгвазданные джинсы.
Дина не ответила, продолжая тихо плакать.
Сашка перебрался за стойку. Под ногами звенела мелочь, шуршали купюры, хрустели осколки бокалов, хлюпала подсохшая кровь бармена.
Осторожно переступив ноги бармена, он посветил на стойку. Бутылки с иностранными этикетками почему-то уцелели. Сашка схватил одну из них, наполовину полную, и хлебнул от души. Допинг — наше все. Особенно в такой ситуации. «Тем более, на халяву!» — мелькнула дурацкая мысль.
И только после этого он подумал: «А сколько же они спали?». Глянув на мобильник — Сашка часы не носил принципиально, — обнаружил: двадцать три пятьдесят. Это что, их вырубило аж на четыре часа? Или сколько там с двадцати прошло? Мозг упрямо не хотел вспоминать правила арифметики.
А и фиг с ним. Двадцать три пятьдесят. Только где же спасатели и все это гребаное МЧС вместе с их министром в оранжевой Макске? Что-то не торопятся…
Дверь в кухню, впрочем, как и выход из бара, была завалена осколками бетона. Одна из плит, хищно распахнув пальцы арматуры под потолком, словно предупреждала — не подходи, рухну.
— Отлично… — буркнул Сашка.
— Что? — тихо подала голос Динара.
— Ничего, — ответил он и шагнул назад, едва не наступив на тело бармена.
А потом полез смотреть уцелевшие ящики в стойке. Осколки посуды, ножи и прочие салфетки его не интересовали. Интересовала еда. А из нее оказались лишь пачки сухариков, чипсы, соленая рыба и пять кег с пивом. Красное, зеленое, лагер, бочковое какое-то и крепкое. Мда… Нет, конечно, много пива это хорошо, но не в такой же ситуации? Блин… И куда тут наливать?
А есть хочется.
Первая реакция организма на стресс — отрубон. А потом пробивает на немереное потребление калорий. Есть, конечно, другой вариант — бесконтрольный выброс этих калорий, то бишь истерика. Откуда Сашка об этом знал? А от жены опять же. Все-таки она клинический психолог. Нет, не в смысле абсолютного идиота, а в смысле медицины. Это такая отрасль в психологии — работа на грани нормы и патологии. Первый год после универа она работала в «Скорой», фельдшером — такого насмотрелась, мама не горюй! Зачем работала? А для практики. Много потом чего рассказывала.
«Мать ети, куда же налить-то?» — подумал Сашка, лихорадочно шаря в глубине шкафчика.
Из всех емкостей уцелел лишь поддон для ложек-вилок.
В тишине, разрываемой лишь капающей водой, раздался грохот столовых приборов, безжалостно выкинутых на пол.
— Пить будешь? — хрипло спросил Сашка.
Молчание в ответ…
— Пить, говорю, будешь?
Молчание…
— Жива?
— Да…
— Пить, спрашиваю, что будешь?
— Я не хочу…
— Я не спрашиваю, хочешь или нет. Я спрашиваю, что будешь пить?
— Ммм…
«Нда… Ну угораздило же? Лучше бы Андрей жив остался, чем…» — мгновенно устыдившись своих мыслей и самого себя, Саша нажал на кран. Тугая струя ударила в поддон, обрызгав изгаженный свитер.
Осторожно, светя мобильником под ноги и стараясь не расплескать содержимое, он подошел к Дине:
— Пей.
Да. Потом голова будет болеть с крепкого пива. А может быть, стресс сожрет алкоголь и не поморщится? А какая разница? Сейчас главное просто перебить голод. Потом пусть медики со своими капельницами разбираются.
— Пей, я сказал! — рявкнул он, когда девочка отвернулась.
Она упрямо смотрела в сторону. Бледный свет косо падал на черную прядь, скрывавшую белое лицо.
Сашка вдруг схватил ее за эту прядь и ткнул лицом в поддон с пивом:
— Пей!
И она, словно послушная собачонка, начала не пить, но лакать.
Когда налакалась — он отпустил ее волосы и допил остатки. Странно, но ни виски, ни крепкое пиво не зашумели в голове. Тогда он встал, неловко перебрался через груду обломков и ноги бармена и схватил бутылку за горлышко. Насовал полные карманы пакетиками сухариков и кальмаров, чтобы второй раз не ходить. Потом наплескал себе еще пива в поддон.
Вернувшись обратно, сел рядом с девушкой. И выключил мобильник. Свет надо было беречь.
— Дина… — позвал он ее.
— Что?
— Как ты здесь оказалась, я имею в виду в Москве?
— Поступать приехала…
— Куда?
— В ГИТИС…
— Не поступила?
— Нет… Что ты там пьешь?
— Вискарь.
— Дай и мне.
— Из закуски только снеки…
— Это не важно.
Две руки, мужская и женская, нашли в темноте друг друга. Тихое бульканье в горлышке бутылки.
— Нет, не поступила.
— А обратно почему не уехала? В этот свой… Орск?
— Арск. А как бы я в глаза родителям посмотрела? Стыдно…
— А потом?
Слова летели через плотную темноту, нарушаемую лишь звонким: «Кап… Кап… Кап…»
Зашелестел разорванным целлофаном пакетик с кальмарами.
— Решила здесь остаться. Вот, нашла работу. Здесь хорошо, комнату мы с девчонками снимаем в Мытищах — денег хватает. На следующий год поступать снова буду.
— Дура ты, — немного поразмыслив, сказал Сашка.
— Я знаю, — тихим эхом ответила Динара.
Он снова глотнул.
Постепенно алкоголь китовьим жиром успокаивал адреналиновый шторм в венах.
Они говорили. Говорили обо всем, что приходило в голову. Говорили для того, чтобы спасатели услышали их голоса и пробились сквозь бетонные груды и спасли их, наконец. Сашка еще пару раз ходил наливать пива, на полу росла гора пустых пакетиков и скорлупки фисташек летели во все стороны. Когда виски закончилось, принялись за ром. И разговаривали, разговаривали, разговаривали, пока алкоголь не победил…
…Сон сменялся явью, а явь сном. Густое похмельем пробуждение начиналось с глотка из очередной бутылки. И все время хотелось курить, но курить было нельзя.
Время от времени Сашка включал мобильник и смотрел на часы. Время шло, но тишина продолжала бить пульсом в ушах.
Спасать их, видимо, не спешили.
Иногда они пели песни. Любые, которые придут на память. Странно, но вспоминались в основном те, которые из детства:
— Ведь мама услышит, ведь мама придет, ведь мама меня непременно найдет!
Они кричали, не пели, и хриплые их голоса стучались об обрушенный потолок, метались как сумасшедшие по грудам обломков, застревая среди покосившихся колонн.
И говорили, говорили, говорили…
О чем говорили? Да обо всем. Он рассказывал ей о своей работе, она ему о фильмах, которые недавно смотрела.
— Недавно вот смотрела фильм такой «Непристойное предложение». Слышал?
— Нет, — честно ответил он.
— Там Деми Мур играет. И этот… Все время забываю… Вуди?
— Дятел??
— Нет… Харрельсон. Да, точно он. Они там, типа, молодая семейная пара. У них денег нет, а они еще в долги залезли. Поехали в казино играть и проигрались. А тут миллиардер пришел и предложил им миллион долларов за ночь с Деми Мур.
— И что?
— Она согласилась…
— А он?
— Кто?
— Вуди?
— Дятел он, — вздохнула Динара. — Он тоже согласился.
— А она?
— Кто?
— Деми?
— А она, мне так показалась, даже с удовольствием согласилась.
— Люди — идиоты, — меланхолично сказал Сашка. — Она с миллионером осталась?
— Да, но ненадолго. Потом она к своему Вуди вернулась. Когда он ей бегемота купил.
— Какого бегемота?
— Живого. Ну, она ушла от него к миллиардеру, а миллион остался у него и он…
— Кто он, миллиардер?
— Да нет, Харрельсон. Так вот, миллион у Вуди остался, а Деми ушла к миллиардеру.
— А при чем тут бегемот?
— Просто муж понял, что ему миллион не нужен без жены. Там в конце был благотворительный аукцион, на котором зверей из зоопарка покупали, так вот Харрельсон пришел и купил для своей Деми бегемота на весь миллион. Понимаешь? И ушел.
— Не понимаю.
— Не важно. Она все равно к нему вернулась, потому что любила его.
— Идиотский фильм.
— Вовсе нет. Понимаешь, этот Вуди в начале фильма был таким мальчиком, а в конце стал мужчиной.
— Девочки тоже не сразу становятся женщинами.
— Сразу. Женщина это сразу и навсегда. А мужчиной нельзя родиться. Им можно только стать. Женщина может влюбиться в мальчика. На время. Но любить она будет только мужчину. Понимаешь?
— Может быть, — неловко ответил он.
И снова была тишина и только капли монотонно простреливали ее.
— В туалет хочу, — вдруг сказала она.
Внезапно Сашка понял, что и сам хочет туда же.
— Давай посвечу, — предложил он.
— Давай, — легко согласилась она.
Мобильник снова заиграл дурацкой своей мелодией. «Одно деление» — машинально отметил Сашка. На время он уже не обращал внимания. Направив луч фонарика в угол, он сказал ей:
— Иди.
— Туда?
— А куда еще-то? — удивился Сашка.
Дина помялась и, не глядя на режущий глаза фонарик, сказала:
— Только фонарик не выключай. И отвернись.
— Как скажешь, — как можно равнодушнее ответил Сашка и отвернулся.
В тишине начало журчать.
Сашка сглотнул, но не повернулся.
— Расскажи мне, какая у тебя жена? — вдруг сказала Дина.
— Что? — не понял Сашка.
— Жена какая у тебя?
Он вдруг замолчал, вспоминая жену.
— Красивая и… Ну… Настоящая жена. Ну, я о такой мечтал.
— Тебе повезло? — спросила Дина.
Сашка подумал:
— Да, мне повезло.
Вдруг со стороны Дины раздался какой-то шорох. Сашка хотел было вскочить, но Дина остановила его:
— Не поворачивайся, я же просила.
Стеснительная, как все женщины, Дина старательно засыпала свои следы бетонной мелкой рухлядью.
— Иди, твоя очередь, — сказала она, когда вернулась к Сашке.
И он пошел, выключив фонарик.
Расстегнув штаны, он вдруг понял, почему Дина его спрашивала о жене. Живот бурлил. Питаясь одним пивом и сухариками, кишечник в конце концов не выдержал и перешел на режим «жидкого стула». Как еще до этого терпел? А жидкость всегда выходит из твоего тела с шумом и бурлением. Вот этих газов Диночка-официанточка и стеснялась.
Но что было тут поделать?
Только ходить в дальний угол и потихонечку засыпать отходы бетонным шлаком.
Это не помогало, честно говоря.
Вскоре спертый воздух бывшего бара начал наполняться человеческими миазмами. Пах дерьмовый угол, куда они ходили, совершенно уже перестав стесняться друг друга. Начало пахнуть и мертвое тело бармена.
После очередного внезапного пробуждения Сашка вдруг подумал, что лучше попытаться выбраться, нежели сидеть и ждать неизвестно кого. Может быть, про них забыли? А может быть — вообще никогда не знали? А может быть, это вообще не теракт?
Перед глазами плясали разноцветные кружочки. Куда взгляд — туда и они. Они не торопятся, они не поспевают за взглядом. Резко так смотришь налево — кружочки медленно, медленно плывут к центру… Раз так — направо! И они возвращаются…
Виски уже закончилось. Закончился и ром, и ликеры, и кега с крепким пивом, и, кажется, с красным. Или зеленым? А какая разница… Он глотнул чего-то можжевелового, подполз к очередному крану, открыл его, струя хмельным шипением ударила ему по лицу. Он с наслаждением умывался липким прохладным напитком, глотая густую пену широко открытым ртом.
После же, так и не закрыв кран и зарычав как животное, пополз к выходу, заваленному обломками.
— Ты куда? — слабым голосом спросила его Динара.
Но он не отвечал. Упав на живот, он начал разгребать завал, сдирая кожу. Под ногти забивались мелкие камешки, но он не чувствовал боли. Он расшвыривал камни в разные стороны, словно зверь, попавший в смертельную западню. Он был готов перегрызть себе руку, лишь бы выбраться из удушающего капкана, словно волк, лапу которого перебили стальные челюсти. Он копал, копал, копал, сбивая руки в кровь, и каждое его движение становилось все слабее и слабее, пока он не затих на этой куче, лишившись последних сил.
Динара молча слушала его звериные рыки, камешки иногда больно ударяли ее по телу, но она тихо сидела, не мешая мужчине, внезапно превратившемуся в самца, искать путь к спасению. А когда он затих, молча подползла к нему и улеглась на каменную россыпь и обняла его.
Она молча гладила его по грязным волосам, шептала какие-то свои древние женские заклинания, дающие силы мужчинам, она прижималась к нему всем телом, и они замерли. Замерли, обессиленные, на целую вечность, имя которой — мгновение.
Когда он пришел в себя, то первым делом, машинально, на рефлексе, погладил ее по худенькой спине.
Потом повернул голову. Ткнулся носом в ее лоб.
И начал целовать.
Если первый поцелуй был тонок и нежен, то с каждым последующим он становился все грубее и жестче. Руки его, сами по себе, словно клешни огромного краба, елозили по ее телу, забираясь под рваную блузку, нашаривая нетерпеливыми пальцами застежки непослушного бюстгальтера, пока твердые чашечки не обнажили маленькую девичью грудь.
Она опасливо, но старательно отвечала на его поцелуи, вцепившись когтями в его плечи. Вздрагивая от прикосновений, она, словно бездомный котенок, прижималась изо всех сил всем телом, словно хотела спрятаться на его груди от его же рук. Словно пряча себя в нем от него же. Он же отталкивал ее, стараясь дать простор своим ладоням, чтобы вцепиться грязными руками в ее живот, в ее бедра, в ее грудь, но она прижималась и прижималась, распаляя его и себя.
Когда их губы сомкнулись, и языки, жадно облизывая друг друга, щекотали десны, наталкиваясь на холодок зубов, его руки скользнули по гибкой талии к тугому поясу коротенькой юбчонки.
Она схватила было его за одну руку, но вторая тем временем ворвалась по бедру и, сжавшись в кулак, рванула к коленям узкие трусики.
— Только не туда! — простонала она. — Пожалуйста!
Но он не слышал ее слов.
Она кричала на русском и на татарском, что у нее жених, что ей нельзя, что она опозорила всю семью, что давай лучше по-другому и пыталась вывернуться из-под него и перевернуться на живот.
Но он диким зверем распахнул ее. А потом ходил мощным поршнем, раздвигая девичье лоно, податливо разверзшее сокровенное перед откровенным. И тело ее отзывалось на грубую ласку, и она гортанно кричала что-то на своем, на степняцком:
— Эни, эни! ЭНИ!
А потом тела их вдруг скрутила сладкая судорога и они замерли.
И они лежали, словно первобытные звери после страстной случки.
— Мне больно, — вдруг шепнула она.
Он не пошевелился.
— Мне больно!
Камушки впивались в ее спину.
Он приподнял голову. Глаза ее распахнутыми белками смотрели в полуобрушенный потолок.
— Ты что-то сказала?
— Мне больно, — повторила она и уперлась маленькими острыми кулачками в его грудь.
Он неловко вышел из неё и перевалился на спину.
— Иди ко мне, — шепотом попросил Сашка.
Она не ответила. По шороху он догадался, что она села. Протянул руку и коснулся ее спины. Провел вдоль позвоночника, стряхивая песчинки и прочий мелкий мусор, впившийся в тонкую кожу.
Она молчала.
— Дина… — осторожно позвал он ее.
— Теперь ты мой муж, — каким-то деревянным, неживым голосом ответила она.
Он закусил губу. Помолчал. Потом напомнил:
— Я женат, Дин…
— А мне все равно. Теперь ты мой муж.
— Диночка…
— А я жена твоя…
— Дин…
— Мне нравится, как ты меня зовешь. Дин…
— Дин-дин… Колокольчик… — попытался пошутить Сашка. — Я буду звать тебя Колокольчик.
— Да… Колокольчик…
А потом она замолчала.
Молчал и Сашка.
Говорить было нечего.
— Колокольчик, принеси попить, — попросил он.
— Сейчас, — тихо откликнулась она.
Под ногами ее захрустела бетонная крошка.
Потом то-то звякнуло, забренчало, захрустело и…
И замолчало.
— Колокольчик! Колокольчик? КОЛОКОЛЬЧИК!
Дина молчала.
Сашка торопливо застегнул молнию на штанах, вытащил мобильник и включил его. Зарядка уже почти заканчивалась, поэтому он не стал включать фонарик, а просто, светя себе под ноги экраном, побрел, пошатываясь к стойке.
Дина сидела рядом с бетонной плитой, под которой покоились останки несчастного бармена. Глаза ее уже остекленели, и размазанная по грязному лицу помада кровавила бледное лицо. Такое же пятно расползалось по лохмотьям белой когда-то блузки.
Он уронил мобильник на пол и бросился к ней, схватив за плечи:
— Дина! Дина! Колокольчик! Динарочка!
Он тряс ее, и голова ее болталась, словно у тряпичной куклы.
Он схватился за нож и попытался вытащить его. С трудом, с хрустом и скрипом, он потащил его на себя и едва не упал, когда тот вдруг легко выпал из узкой раны под левой грудью. А потом упал на колени перед телом Дины и, ткнувшись головой в выплескивающуюся кровь, замер, целуя остывающее тело.
Очнулся он, когда засохшая девичья кровь начала стягиваться на его лице.
Машинально достал измятую пачку сигарет. Достал одну. Оторвал от нее фильтр. Сунул в рот. Начал искать зажигалку. Увы. Зажигалки не было. То ли оставил ее на столе и взрывной волной ее закинуло незнамо куда, то ли просто выронил где-то. Впрочем, у Андрея должны быть зажигалки. Сашка зашарил по полу, натыкаясь на те же осколки стекла, камни, чьи-то мертвые руки…
Ага. Есть. Газ, говорите? А был бы газ — давно бы задохнулись. Нервно крутанув колесико, Сашка закурил. Потом выплюнул сигарету — пока искал зажигалку, слюна промочила ее конец. Достал новую, сухую. Снова закурил.
А и был бы газ — и пусть с ним. Все бы кончилось.
Он курил и чиркал зажигалкой, глядя прямо в пламя. Сквозь эти вспышки на него глядели мертвые глаза Дины. Но ему было все равно.
В конце концов, он не выдержал и, удерживая пламя, нагнулся к девчонке, чтобы закрыть ее глаза. И уже закрывая, вдруг увидел.
Пламя зажигалки отклонялось в сторону.
Сквозняк? То есть…
Ну, конечно же! Сквозняк! Раз есть ветерок, значит, есть и дыра куда-то! Он же читал, читал в детстве приключенческие книжки! Раз есть сквозняк — есть выход!
Вдруг его скрутило острой резью в животе. Не удержавшись, он согнулся пополам. А потом едва успел отодвинуться в сторону — как его вырвало. И немудрено — поживи столько времени на алкоголе и сухариках. Резко заболела голова. А может быть, она и раньше болела, только он не замечал? Стараясь унять пульсирующую боль в висках, он снова сел на пол. Каждое резкое движение вызывало новый приступ тошноты и боли.
«Давление, — подумал он. — Наверняка — давление». Вегетососудистая дистония — коварный и хитрый попутчик офисных гиподинамичных хомячков. Несмотря на все фитнесы и прочие джоггинги от нее не избавиться никогда.
Да… Сейчас бы цитрамончика…
Сашка снова чиркнул зажигалкой. Нет, ему не показалось. Сквозняк есть. Значит, превозмогая слабость, ползем к источнику этого самого сквозняка.
И он, встав на четвереньки, пополз в нужную сторону.
Долго ползая по кучам бетонного щебня, он искал источник воздуха. Искал, искал, время от времени теряя сознание. А когда нашел, начал разгребать завал.
Руки, казалось, слабели с каждым часом, с каждым мгновением. Словно Дина, уйдя из подвала, забирала и часть его сил. Но он грыз, грыз и прогрызался сквозь бетон, отшвыривая мелкие обломки и перекладывая крупные. Разгребал, не чувствуя боли в онемевших руках.
— Саша! — вдруг позвал его голос за спиной.
— А? — как ужаленный обернулся он.
— Теперь ты мой муж, — Дина стояла в круге света, держа в руке нож, с которого капала кровь.
Кап…
Кап…
Кап…
— Ты умерла! Уходи! — захрипел Сашка и кинул что было сил камень.
— Саш, ты с ума сошел? — нахмурилась жена, когда камень пролетел сквозь ее тело. — Ты почему молоко не принес?
— Аня? — приподнялся на локте Сашка. — Но…
— Вы пиво будете заказывать? — Андрей выполз на руках из-под бетонного блока. За ним тянулся почти черный, маслянистый след.
— Ааааа! — понял Сашка. И засмеялся. Смех его был похож на карканье отравленной вороны. — Вы все умерли! Вы все умерли, а я жив! Я — жив! Я вам докажу.
И отвернулся, начав копать с удвоенной силой. А за спиной его бродили призраки.
— А я жена твоя!
— Вы за пиво не рассчитались!
— Саш, ну я же просила молока купить!
Он затыкал уши, но голоса стучали в его сердце. Он закрывал глаза, но сквозь веки видел свет…
Свет?
СВЕТ!
Рыча как бешеный зверь, он пополз по узкой норе к свету. Он сдирал кожу лохмотьями, цепляясь за какие-то железяки, но полз, полз.
Если бы ему раньше сказали, что он может проползти через такой шкуродер, он бы долго смеялся. Но «раньше» уже не существовало. Был только свет в конце тоннеля. Было только здесь и сейчас. И пусть нещадно горит кожа, которую словно кипятком шпарит этот свет, пусть, пусть… Главное — свет. Главное — добраться до него. А дальше? А дальше будет дальше.
На последнем усилии, рыча и теряя сознание, он высунул голову в узкое отверстие. Настолько узкое, что голову пришлось повернуть набок. Но ведь если пройдет голова, пройдет и все остальное?
Выбравшись на поверхность, он долго лежал, тяжело дыша.
Потом встал на четвереньки. Упал на бок. Лизнул окровавленные, разбитые кисти. Опрокинулся как черепаха на спину и долго глядел в пасмурное, покрытое какими-то чернильными разводами небо. И закричал в это небо, выхаркивая сам себя в сумасшедший мир.
Москвы не было. Не было домов, не было церквей, не было припаркованных как попало машин, не было людей, перебегающих трамвайные пути.
Были развалины.
И струи дыма, вздымающиеся скорбными пальцами к низкому черному небу.
И пепел, порхающий перед лицом.
И черные тени на оплавленных бетонных плитах, перевернутых и изломанных невероятной силой.
Он снова закричал. Но вместо крика изо рта его потекла черная слизь…
А Зепп — в оффлайне Макс Мюллер — вел свой «Тигр» по развалинам странной Москвы. Москвы, разрушенной гигантским молотом Тора.
Дома, автомобили, люди — все это спеклось в единый, практически монолитный слой какого-то невероятно вулканического стекла.
Экипажу было не по себе. И Зеппа, и Дизеля, и даже вечно сонного прибалта Арчера бросало то в жар, то в холод.
Трудно привыкнуть к ядерному хаосу. А еще труднее привыкнуть к осознанию того, что невидимая смерть под названием «радиация» только и ждет момента, чтобы убить тебя за считаные доли секунды. Впрочем, это же все в онлайне? На самом деле — это все просто гигантский двоичный код, не более. Просто передается не на экран, сразу в мозг.
Дизель, по паспорту Леша Свинцов, резко ударил по тормозам.
— Алекс, чего встал?
— Сам глянь, хер Зепп!
Командир повернул перископ. Мда…
Огромная рубиновая звезда с какой-то из кремлевских башен лежала, воткнувшись одним лучом в землю. Словно летающая тарелка из какого-то фантастического фильма.
— Ну, объезжай, чего встал?
— Надеюсь, вся сволота вместе с Кремлем сгорела, — буркнул Арчи.
— Разговорчики! — рявкнул командир, в душе соглашаясь с наводчиком.
Арчи немедленно заткнулся. Как ни хорохорься, как ни ненавидь Москву, Кремль, Россию и все, что с ними связано, Дизеля в том числе, смотреть на разрушения крайне сложно.
На войне только один рецепт не сойти с ума.
Не думать. Не думать и выполнять приказы вышестоящих командиров. Так жить проще.
«Послали тебя на новехоньком „Тигре“ в самый эпицентр ядерной войны? Ну, вот и шлепай туда и не думай ни о чем. Думать — вредно. Лучевая болезнь? Тебе сказали, что она тебе не страшна, главное не высовывайся? Ну, вот и верь начальству. А если обмануло тебя начальство? А тогда кони двинешь и сам не поймешь. Оно и даже легче» — думал прибалтийский наводчик.
А русский Леха Дизель думал о другом: «Помереть всегда легче, чем жить. Даже если помирать медленно и болюче. Помучался — и все. Свет в конце тоннеля и трехкратный залп на могиле. Жить — оно завсегда сложнее. И самое главное — ради чего жить. А ради чего я тут? Блин, ну какая же здесь графика!»
Только Зепп ни о чем не думал. Есть приказ — и всего делов.
— Командир! Командир! — раздался взволнованный голос Арчи.
— Ну?
— Глянь на десять часов!
Зепп глянул, а потом громко заматерился:
— Ди швайнехунде, ферфлюхте тойфель!
Странное существо, неведомым образом выжившее почти в эпицентре ядерного взрыва, стояло, задрав окровавленную голову, и выло, выло на черное небо. Зепп не слышал его, но понимал, что оно воет. Как же оно выжило тут, почти в эпицентре? Или это приколы виртуальности?
Прибалт понял мат правильно. Коротко грохнул пулемет, и человека больше не стало, лишь грязные клочья брызнули в разные стороны.
— И нахер? — сказал Дизель.
— Тебе-то что? — ответил голос прибалта в танкошлеме.
— Нахер ты его убил?
— Всю жизнь мечтал убить русского в Москве, — хохотнул Арчи.
— Чавооо?? — протянул мехвод и попытался повернуться. «Тигр», конечно, машина удобная для экипажа, но все же не лимузин. Тесновато даже втроем.
— Нитшего! — резко ответил прибалт.
— СМИРНОО! — заорал в танкошлеме голос Зеппа. — Всем сидеть спокойно! Ваши разборки оставьте до дома. Дизель!
— Я!
— Мы в онлайн-игре. Это тест. Это компьютерная модель. И все! Это цифровой код. Это пиксели, которые ничего не чувствуют! Ты понял? — заорал Зепп.
— Да понял я. А какая разница между двоичным кодом и ДНК? — сыграл дурака Дизель.
— Никак… Ой, — осекся Арчер, когда его в бок ткнул Зепп.
А Дизель мрачно подумал, что обязательно начистит рыло этому говнюку, когда выйдет в реал. А может, и обоим говнюкам.
И хрен с ней, с американской армией.
Увы, но он свое желание не осуществил.
Просто начал терять сознание от какой-то непонятной слабости. Он попытался нажать на кнопку «Exit», но не успел.
Тело его, после дезактивации, кремировали люди в белых скафандрах. Впрочем, не его одного.
Остальным сообщили, что этот экипаж тест прошел и уже отправлен на остров «Жемчужная Гавань». Или Перл-Харбор, попросту.
— Товарищи офицеры? — с какой-то вопросительной интонацией скомандовал главный из ученых.
— Таки да, — сострил под нос Измайлов. Так сострил, что его никто и не услышал.
— Значит, смотрите и запоминайте. Вот это вы сейчас наденете.
Практически водолазный черный облегающий костюм развернул один из лаборантов.
— На голову вы наденете это.
Так. Шлем. Ничем особым от «Сферы» не отличается. За исключением сотни проводков, в гражданском беспорядке болтающихся по краям шлема. А еще пепельного цвета забрало, поднятое на лобешник шлема.
— Я танк водить не умею! — протестующе поднял руки Лисицын.
— Эти танки водить не сложно, вы быстро научитесь, — улыбнулся ученый. Колоритный такой. Весь в белом, даже голова. Только борода черная, без единого намека на седину. И трубка курительная из кармана халата торчит.
— Товарищи офицеры. Все просто. Сейчас вы переоблачаетесь в костюмы. Эти костюмы будут имитировать кинестетические ощущения, в то время как шлемы передают визуальные и аудиальные. Ну…
— Мы поняли, товарищ доцент! Продолжайте.
— Я не доцент! Я — профессор! — гордо поднял бороду ученый. Ага. Седина таки есть. Под подбородком.
— Или так, — покладисто согласился Измайлов. Лисицын с тоской вспомнил свой рабочий кабинет и «Косынку» на компе. А Прохоров ничего не подумал.
— Товарищ Измайлов!
— Да? — оглянулся майор.
За спиной стоял начальник областного управления ФСГБ. А за его плечом маячил давешний генерал в штатском.
— Вы назначаетесь командиром экипажа. Капитан Лисицын отвечает за ходовую, так сказать, часть. А старший советник Прохоров — заряжающий. Вопросы есть?
— А стрелок-радист?
— А смысл? — удивился незнакомый генерал. — Мы и так связь держать будем через ЭТО.
И показал рукой на «ЭТО».
Десятки мониторов. Десятки людей за ними.
— Так точно, товарищ генерал…
— Полковник. Просто полковник. Без генералов.
Да, да. Бывают такие полканы. Без генералов, которые…
— Переодеваться здесь?
— Да.
На виду у персонала лаборатории, а среди них и вполне себе девицы есть, пришлось обнажаться и залазить в эти диковатые костюмы. Майор машинально отметил, как его команда стесняется, прикрывая причинные места руками.
Да, да. Стесняется. Хоть кем ты будь в этой жизни, но стоять голым под взглядами десятков людей — как-то неприятно. Мягко говоря — неприятно. Твердо говоря — стыдно. Лучше уж против сотни басмачей с пулеметом в руках.
Да и сам майор повернулся спиной к большому залу.
А самое неприятное было в том, что малочисленные девочки из персонала никакого внимания на Измайлова с компанией не обратили. Как будто в мужской бане работают. Бабы… Обидно!
Когда офицеры облачились — люди в белых халатах препроводили их в кресла. Кресла были тоже, кхм, слегка необыкновенные. Стояли на какой-то могучей платформе.
Когда мужики облачились, ученый главнюк начал пояснять офицерам про все на свете. Так как ученые нормально разговаривать не могут, он сыпал специальными терминами. Виртуализация сознания. Аддиктивность конвергенции. Биорезонансные магнитотроны. Пиковые напряжения синапсов.
— Хорошо, что не косинупсов, — шепнул Прохоров.
— Так, так! — закричал вдруг завлаб (или завкаф? Черт их разберешь…) в белом халате. — Время! Ребятки, время! Работаем!
— Э! А нам-то чего делать? — тонким голосом пискнул толстый Лисицын, пока на него натягивали шлем.
— Разберетесь, — ответил ему механический голос в голове.
— Да не сцы ты, — усмехнулся в той же голове голос Влада Измайлова.
— Майор, как-то мне это все…
— Не сцы. Разберемся. Смотри, снег пошел.
И впрямь…
Прямо перед глазами… Из темноты… Стал вытаивать снег. Нет, не тот, который в сугробах, а тот который падает с неба.
Таинственные заклинания ученых сработали. Блин, и впрямь, чем наука от магии отличается? Да ничем, честно говоря. Главное, чтобы снег падал.
А пока падает снег…
Пока падает снег…
…голова кружится, когда смотришь на это небо.
Словно завороженный, рядовой Зайчиков смотрел в снежную круговерть, медленно падающую на его лицо. Снежинки кружились в немыслимом танце и падали, падали, падали на лица ребят его взвода. Бывшего взвода. Хотя почему бывшего-то? Пока жив Зайчиков — жив и взвод. Война кончается, когда убит последний солдат. А пока жив рядовой Зайчиков — война не кончилась.
А снег падает и падает, хлопьями ложась на стекла круглых очков.
И пусть снег заметает поле недавнего боя, накрывая одеялом траншеи, погибших бойцов, горелое железо… Пусть…
Это хорошо, что идет снег.
В такую погоду умирать… Хорошо.
А Зайчиков знал, что сегодня умрет. Ну а как иначе? Причем не каждому приходится узнать день своей смерти. Обычно-то оно как? Ходишь-ходишь — бац — и умер! Внезапно так. Хуже нету внезапно помирать. Вот Зайчиков раньше был глупым — он думал, что внезапно умирать хорошо. И только сегодня, после боя, понял, что к смерти надо готовым быть. Белье бы белое да покурить…
— Курить будешь? — толкнул Зайчикова острым локтем в бок старшина Петренко.
— Буду, — флегматично ответил Зайчиков. — Где взял?
— Та у мужиков пошукал, им уже ни к чему.
— Вот же…
— Не матькайся. Говорю же — ни к чему им. А нам еще минут пятнадцать жить как-то надо. А поди и больше. Кто ж этих Гитлеров знает?
— Я думал — полчаса, — сказал Зайчиков и замолчал, глядя в заснеженное небо.
От всей роты их в живых осталось двое. Рядовой Зайчиков да старшина Петренко. Остальные остались тут мертвыми. А ведь еще недавно были все живы. Были живы и шли к передовой с веселой, залихватской песней: «Эх, комроты, даешь пулеметы, даешь батареей, чтоб было веселей!»
И где тот комроты?
Да вот лежит в полусотне метров от Зайчикова и щерит беззубый рот в снежное небо. Зубы ему осколком выбило почти сразу. А потом и добило другими осколками, не менее злыми.
Старшина Петренко был чрезмерно разговорчив, а потому не умел слышать.
— Та я шо говорю? Ща попрет опять. А нас — двое. Накось, затянись.
— Двое, — откликнулся эхом Зайчиков и не взял самокрутку. Потом вдруг встрепенулся и посмотрел на Петренко. — И что?
— Та ни шо. Двое-трое… Держи, говорю, я богато насыпал.
— Я не курю, благодарствую вам, товарищ старшина.
— Благодарствует он, — хмыкнул Петренко. — Слышь, а ты шо на велосипедах?
— Что, простите?
— В очках, говорю, почему? Слепошарый, что ль?
— Близорукий…
— Ааа… Ну, лишь бы не кривой…
И старшина, смачно причмокивая, закурил табак своих мертвых товарищей. А и впрямь, не фрицам же доставаться русской махорке?
У Петренко была трехлинейка, и у Зайчикова тоже. Ну и гранаты, конечно. В патронах они не нуждались — их тут до хрена было — и россыпями, и в обоймах уже. Тут вообще военного железа до хрена было. От разбитой батареи даже снарядов пара ящиков. А если сползать до фрицев — и у них можно поживиться вкуснятиной.
— Хуш тоби французский шоколад, а хуш карабин системы «Маузер». Удобная, кстати, штука. Удобнее нашей дубины. Ты когда затвор дергаешь — винтовку опускаешь — иначе никак. А ихний карабин, он каков? К плечу прижал, как жинку, и прям не снимая с линии прицела, дергать его могешь.
— А вы где, товарищ старшина, «маузером» пользовались? — вяло спросил Зайчиков, продолжая глядеть в скользящее снегом небо.
— Та летом. Я ж чево? Сверхсрочную служил в Умани, нас тогды немцы в котел взяли. А я что? Ну я и карабин у фрица отобрал. По башке ему как дал! — погрозил в небо Петренко волосатым своим кулаком. Волосы были слегка рыжеваты.
— А потом подранило меня, пока по госпиталям шлялся — без меня немцы до Москвы и дошли. Зайчиков, а ты женатый? — внезапно переменил тему Петренко.
— Не…
— А чо так? Я вот женатый. Двое у меня мальцов. Девчонку затеял было, да война… Вот надо мной смеялись все… Петренко — хохол хитрый. А какой я хохол? Какой я хитрый? Сало, между прочим, все любят, а на хохлов все и валят. Зайчиков! Ты сало любишь? Я вот нет…
— Как в ополчение пошел — полюбил.
— Это потому, что ты тилихент. Ты до войны кем был?
— Доцентом, а что?
— Доцееентооом, — уважительно протрубил Петренко. — Я и говорю — интилихент. Уважаю я вашего брата, но скажу вот что, бабы вас любят, но только издалека. Вот ты и не женатый. Шоб этак, как его… Романтика шобы. А нам, пролетариям, не до романтики. Ррраз! И все! А я вот женатый. А был бы не женатый — давно пропал бы. Баба с дитятами — оне ж всю жизнь мужику делают. А без бабы ты что? Так… Корень отсохший. Баб беречь надо. Я вот свою… Не, прошелся как-то штакетиной по хребтине, но ведь за дело? Приехал, понимаешь, на побывку, а она на танцы пошла. Но поучил. А шо делать?
— За что?
— Да шоб меру знала. А меру бабе мужик только и показывает. Вот как она сейчас?
— В оккупации? — снежинка упала на сухие губы Зайчикова и тут же растаяла.
— Та ни! Я ж раскулаченный с Житомира! Батю в Вятку сослали, вот тамака и оселися. Я и обженился. Молотовск такой город, Кировской области. Слыхал?
— Не…
Петренко осторожно высунулся из траншеи:
— Не видать ни хера. Снег валит. Кабы немец не подполз.
— Услышим, — ответил Зайчиков. Рядовому было тепло и уютно. И очень не хотелось шевелиться. Бывший доцент Зайчиков не любил холод, но именно вот это время года — начало декабря, когда снег укрывает пуховым одеялом Сокольники и Хамовники, Маросейку и Арбат, Москву и Россию — именно это время погоды он и любил.
— Гранату, может, кинуть? — засомневался Петренко.
— А и кинь…
Петренко долго кряхтел, шевелился, рыскал чего-то в своих необъятных штанах. Потом достал немецкую круглую гранату, более известную под солдатским прозвищем «яйцо», и метнул в метельную даль.
Хлопнуло.
И снова тишина. Только треск догорающего фашистского танка, замершего над телом политрука роты. Хороший был человек. И умер хорошо, со связкой гранат в руках. Всем бы так…
— Слышь, Зайчиков? А кто такие доценты?
— Ну… Это как… Ну, что-то типа майора.
— А чево ты тогда рядовой?
— Я — физик. Лекции студентам читал. А на войне лекции зачем?
— Физиииик… — уважительно сказал старшина Петренко и кивнул зачем-то. — А че эта?
— Мы изучаем законы окружающего нас мира. Лично я преподавал…
— Хех! Законы… Сам законы изучаешь, а не женатый. Почему?
— Некогда было.
Зайчиков совершенно не врал. Ему было некогда жениться. Сначала голодные двадцатые, потом университет и ограничение по «социальному происхождению» — а кто виноват, что папа стал уездным предводителем дворянства, когда сам Зайчиков только-только родился? А потом было полное погружение в учебу, и совершенно не было дела до маевок, демонстраций, общественной нагрузки и подписки в пользу детей Испании. Однокурсницы предпочитали активных и спортивных общественников, а не заучку-очкарика. Да и он, честно говоря, предпочитал науку песням под гитару. А потом как-то вот так однокурсницы разлетелись по военным гарнизонам учительницами, а он остался при кафедре — мешковатым, рано лысеющим очкариком с небольшим пузом и с дореволюционным, лоснящимся на локтях и коленях костюмом, вечно испачканным мелом.
— Тогда я тебе, Зайчиков, вот что скажу. Закон он один. И жить надо по нему.
— И что это за закон? — у Зайчикова затекли мышцы и он чуть приподнялся.
— Дык это… Землю пахать да детей делать. А ты вот зачем?
— Это, Петренко, не ко мне вопросы.
— А к кому?
Зайчиков задумался и стер трехпалой рукавицей снег с каски:
— А я не знаю!
— Доцент, а не знаешь, — расстроился Петренко и опять высунулся над бруствером. — Да чего ж они не идут-то?
— Куда торопишься?
— Да хоть еще кого убить перед смертью. Я одного убью, да ты другого — вот мы и победим все вместе-то.
— Это, старшина, арифметика войны. А есть еще и алгебра.
— Это еще что за хрень? — покосился на Зайчикова Петренко.
— Ну как тебе объяснить…
— Как смогёшь, так и объясняй!
— Ну смотри… Смотри вокруг. Нас тут двое, понимаешь? Двое нас тут осталось. Вот что мы тут сделать можем вдвоем с тобой? Ничего.
Зайчиков вдруг замолчал. Молчал и Петренко. И только снег тихим шелестом падал на землю…
— НИ-ЧЕ-ГО! — по слогам повторил Зайчиков.
— Это ты к чему говоришь? — насупился и сжал кушаки старшина. — Я отсюда ни ногой. У меня приказа не было! Я тебе…
— Это вот арифметика, старшина, — не обращая внимания на сурового Петренко, продолжил Зайчиков. — Нас двое — их… Сколько мы их наколотили? Может быть, их там тоже только двое осталось?
— Да кто ж их считал-то? — удивился Петренко. — Сколько захотим, столько и напишем после боя. После… Нда…
— Алгебра это такая наука, когда ты решаешь уравнение с двумя неизвестными. Вот мы с тобой — двое неизвестных, понимаешь? Они вот пойдут сейчас — через пятнадцать минут или через пять, да хоть через час! — но они ж не знают, сколько нас? А ты выстрелишь, да я выстрелю — даже если и не попадем, да хоть напугаем! А еще на полчаса они тормознут, перепугавшись. Понимаешь?
Зайчиков вдруг устал говорить. Он понимал, что говорит не то, совсем не то. И смысла нет говорить совсем, как нет смысла ни в чем, только вот в этой точке бытия. В точке, куда сошлась жизнь доцента Зайчикова и старшины Петренко. Масса вероятностных линий судьбы привела его в эту самую точку времени и пространства — в длинную и глубокую яму на поверхности Земли, яму, именуемую траншеей.
Шрам на лице планеты.
Шрам, который зарастет, и никто его не заметит, спустя какие-то полвека. Вот будут тут по этим полям трактора ездить, хлеб растить тут будут. Вот тебе и вся физика. Но это если одно неизвестное, с фамилией «Зайчиков», еще один выстрел успеет сделать. И Петренко. Вот тебе уже и алгебра.
— Слышь, доцент…
— А?
— Санинструкторшу-то тогось…
— Что?
— Убило ее, Зайчиков.
— Ааа… Да. Жаль.
И медленные хлопья на лицах людей… Не тают, не тают, не тают…
— Идут?
— Не, — высунулся старшина и тут же упал обратно.
— Вот ты знаешь, Зайчиков…
Бывший доцент, а ныне рядовой Красной Армии молчал…
— Я, конечно, всякое видал, а тут чего-то.
Петренко вдруг замолчал, а Зайчиков продолжал мигать, когда снежинки падали на ресницы. Часто так мигал.
— Рокочет что-то? — вдруг озабоченно приподнялся на локте Петренко. — Не… Показалось.
И он снова успокоился на дней неглубокой траншеи. И опять закурил.
— Зайчиков!
— М? — сонно ответил рядовой, обнимая винтовку как маму.
— А пойдем в атаку?
Зайчиков пошевелился и внимательно посмотрел на старшину:
— Зачем?
— Да надоело… Понимаешь, я все про санинструкторшу нашу…
Петренко с силой потер лоб. Где-то хлопнула мина. И старшина опять приподнялся:
— Не, не идут… Так о чем я? А… Понимаешь, бегу я, значит, по траншее. А она сидит у блиндажа и в зеркало смотрится. И так это… Прихорашивается, понимаешь? Волосы там поправит, по щеке чего-то погладит. И смотрит в это зеркальце, понимаешь?
— Ну?
— А я добежать и не успел до нее. Как ахнет, ее пополам, тьфу ты, а тут еще и расчет «максимовский» накрыло. И немцы пошли, я за пулемет — щиток дырявый, кожух тоже — а работает! А она, понимаешь, рядом лежит, пополам ее порвало, и руками так по земле — скрёб, скрёб. И вот — ничего не слышу, только вот это вот — скрёб, скрёб… Понимаешь?
— Понимаю, — равнодушно ответил Зайчиков, ничего не понимая и не собираясь понимать. Под низким небом, на которое он смотрел, неслись дымные клубы сгоревшего железа.
— А вот ихние бабы небось по Бременам своим да Гамбургам в ратуши свои ходят, — вдруг зло сказал Петренко и плюнул на землю. Тоненькая ниточка слюны, зацепившись за небритый подбородок, потянулась к шинели. — А наши вот… Эх…
Петренко вздохнул, и Зайчиков сухо подтвердил в ответ:
— Да. Эх.
А потом они замолчали. Зайчиков просто смотрел в дымное небо, а Петренко шевелил губами, словно высчитывая что-то.
И они замолчали. А о чем говорить-то перед смертью? Все уже давно сказано за всю жизнь.
Зайчиков ничего не думал. Просто бывают такие моменты, когда думать — устаешь. Надо просто делать. Или ждать, когда сделаешь.
— Огурец будешь? — внезапно сказал Петренко.
— Где взял? — меланхолично спросил рядовой, даже не повернув голову.
— Та пошукав, — и захрустел большим соленым огурцом цвета немецких мундиров. — Да на, пожри!
— Перед боем — нельзя же. Сам учил. Если в живот ранят?
— Шо да, то да. А все одно помирать. Хоть пожру перед смертью.
И тишина, только падающий снег шелестит на лицах убитых. И трещат огнем немецкие танки. Интересно, чему там гореть? Они ж из железа. А оно ж вроде не горит? Аааа… Фиг с ним.
— Слушай, а как санинструкторшу звали?
Зайчиков пожал плечами. Не успел запомнить.
Опять хлопнула мина. На этот раз Петренко не полез смотреть:
— Беспокоящий огонь, — авторитетно сказал он. — Ты огурец-то будешь?
Зайчиков покачал головой.
— Тогда я доем, — и остаток огурца мгновенно скрылся в прожорливом рту старшины.
Все могло бы быть проще… Впрочем, куда проще-то?
Все могло бы быть проще, если бы доцент Зайчиков не пошел добровольцем в ополчение, а оттуда уже и в ряды Красной Армии. Сидел бы сейчас в теплом Ташкенте да продолжал бы изучать физические свои формулы, и никто бы слова ему не сказал. Чем проще формула — тем она красивее. Е, например, равно эм це квадрат. Красиво? Да… Ибо в этих незамудренных буковках — вся соль Вселенной. Всей Вселенной. Или там: «Угол падения равен углу отражения». Музыка… В гармонии формул гармония мира. И чем проще формула, тем сложнее ее объяснить старшине Петренко.
— Сальца бы сейчас, — крякнул Петренко и вытер под носом. Сопли от устава не зависят. — Вот батя у меня сальцо знатное делал. И как ему удавалось? И учил меня же, и драл как Сидорову козу, а не получается как у него. Почему, Зайчиков?
— Это просто, товарищ старшина. Просто первые впечатления, они сильнее последующих. Ну, вот, например, первый поцелуй. Понимаете?
— Ась?
— Ну, вот первый поцелуй, он запоминается навсегда, на всю жизнь. А вот сотый, например, или тысячный — его уже и не вспомнишь.
— Так-то да, я свою первую бабу ни в жисть не забуду. Евдокея ону звали, да, мы с ней у мельницы обжимались… Ге! А при чем тут сало?
— Ну, с салом — оно как с женщиной. Первое — навсегда, остальное — послевкусие.
И бойцы замолчали.
Зайчиков от того, что говорить не хотел, а Петренко от того, что переваривал слова рядового.
— Вот ты, доцент, — закряхтел, наконец, старшина. — Умеешь же сказать… Я тебе о сале, а ты все одно на баб все свел… И как у вас, хвылосовов, так получается?
— Я — физик.
— Одна херня, я думаю.
— Ну, раз думаете, товарищ старшина, значит, вы — философ.
Где-то вдалеке застучал пулемет.
Ни старшина Петренко, ни Зайчиков на это внимания не обратили. Пулемет и пулемет. Обыкновенное дело на войне. Главное же не по ним.
А что главное? Собственно говоря, Петренко прав. Все мы становимся философами, когда знаем час своей смерти. Что такое смерть? Тоненькая пленочка между бытием и небытием. Что там, за этой упругой, прозрачной, невидимой пленочкой — не знает никто. Может быть, там ничего нет. Тогда умирать не страшно, потому как бояться бессмысленно. Просто… Просто умирать больно. Больно, когда эта пленочка рвется. В детстве она далеко-далеко, ее не видишь, не чувствуешь. Но с возрастом она становится все ближе и ближе, и вот уже обтягивает тебя так, словно ты посылка в неведомую страну, и уже не можешь вдохнуть, чтобы не порвать ее. Пальцем ткни — и все. Встань во весь рост — и все. И она лопнет. А что там за ней?
Зайчиков прекрасно помнил закон существования материи — из ничего ничего не берется. И ничто бесследно не пропадает. А потому он верил… Нет, он не верил, он знал, что когда он умрет — он никуда не денется. Что и как там будет, за пленочкой, он не знал. И тем более не верил в добренького боженьку на облачке. Нет, это будет новый эксперимент, новый, конечно, только для Зайчикова…
Просто умирать — страшно.
И больно.
Зайчиков посмотрел на старшину. Эх, хорошо же человеку! Сидит спокойно, жрет опять чего-то. Для него война — как работа. Покосил траву — и полежать, отдохнуть… А и помрет во время покоса — невелика беда. Сыны дело доделают. Или соседи.
Зайчиков закрыл глаза. На ресницы упала мохнатая снежинка. Взвизгнула шальная пуля.
Все время ерзавший Петренко вдруг затих, почесав щетинистый подбородок:
— А насчет сала ты, доцент, прав. Мне тоже первый раз баба не в лад пошла. Как-то… Тошно как-то было. Потом Дуське цельный день до вечера смотреть в глаза не мог. Стыдно было. Живой, так скажем человек, а я в нее… Эххх! Вот так до вечера и не смотрел, пока она меня у пруда в кустах не словила. Бабы они что сало, ты прав. Первый раз тошнит — а потом не оторвешься. И скользкие, когда теплые… Эххх, да что там говорить? Одно отличие бабы от сала. Сало шкворчит, когда горячее, а баба — когда холодная.
И старшина замолчал.
А рядовой чуть повернулся, чтобы затекшая спина не так ныла. Хотя какая вроде разница? Все равно же убьют вот-вот. С другой стороны, эти затекшие мышцы помешают ему, доценту Зайчикову, убить еще одного немца. Первого он убил нечаянно, со страху нажав на спусковой крючок винтовки. Это было еще на Валдае, куда их ополченческую дивизию бросили сразу после формирования. Порядки в ней были совсем не военные — к старшим по званию обращались «Иван Ильич», там или «Алексей Гаврилович». Редких кадровых военных до белого каления выводили разговоры:
— Женечка, не мог бы ты сегодня подежурить в карауле?
— Слово для приказа предоставляется профессору, то есть командиру батальона…
— Простите, а с какой стороны штык к винтовке привинчивается?
— Таким образом, мы имеем то, что кафедра археологии занимает, эмн, позиции с левого, так сказать, фланга, а «камчатку» прикрывает кафедра романской филологии…
Однако профессура и студенты московских вузов дрались с немцами упорно и упрямо. Без тактических ухищрений, но с истинно научной въедливостью в боевые порядки врага. И не их была вина, что они попали в окружение. Вот тогда Зайчиков и убил первого своего немца. Просто шел в сторону своих с винтовкой наперевес, как учили. Шел, шел. А тут немец в кустах облегчается. Доценту тогда повезло — немец один был. А и не сдобровать было бы Зайчикову. Потому как он даже не подумал затвор передернуть после выстрела. Так и пошел дальше. А второго сегодня убил.
Долго его выцеливал. Три пули мимо пустил. А с четвертой попал и убил. Все просто. А когда бой кончился — обрадовался. И так обрадовался, что прыгать начал, когда немцы отошли. Только вот радовался с ним только старшина Петренко.
Остальные были или мертвы, или почти мертвы.
Стонали все. Стонали и кричали. И стон этот низким дымом тек над заснеженным русским полем. Старшина с рядовым бросились было помогать — бинтик там, спиртик… но немцы сразу начали минометный обстрел и как-то все кончилось. И стоны, и раненые. Остались только Петренко да Зайчиков.
И поле, за краем которого фрицы снова собирались в атаку.
Сколько их там погибло, немцев тех? А кто ж их считал…
Русские врагов не считают.
Тем более убитых. Живых надо считать, от мертвых-то вреда нет.
Вдруг Зайчиков понял, что его гнетет. Он — боялся.
Нет, он понимал, что страх это нормальное человеческое чувство, но от этого понимания ему становилось еще хуже.
— Ну, сейчас точно пойдут, вон забегали чего-то… — разбавил матерком зимний воздух Петренко. — Не, слышишь, точно гудит где-то?
Зайчиков все равно не слышал. Он и старшину-то плохо слышал, плотно завязав под подбородком ушанку. Он и себя-то плохо слышал. Рядовой понимал только одно, что вот он, доцент Зайчиков, боится умереть, а вот Петренко — не боится. Вон он какой… Спокойный, деловой…
Впрочем, рядовой Зайчиков и понятия не имел, что старшине Петренко тоже было страшно. Потому он и суетился, и выглядывал из траншеи, и пошарил по вещмешкам убитых бойцов — лишь бы не сидеть без дела. Зайчиков и Петренко принадлежали к разным типам людей — первые прячут свой страх в окаменелом панцире показного равнодушия, вторые — в суетливой и бессмысленной деятельности, заключающейся только в том, чтобы побыстрее, побыстрее…
Для одних время — патока, для других — горчица.
И Зайчиков не знал, он не мог знать, что Петренко завидует ему, что вот так можно спокойно лежать, ждать, смотреть в небо и моргать, когда снег падает на очки.
Петренко не умел и не любил ждать, считая ожидание пустой глупостью. И надо ли говорить, что никакой Дуси и не было в его жизни, нет, была, конечно, но просто соседка по улице, а жена его — Матрена Тимофеевна, мать двоих сыновей — была и осталась единственной его женщиной, и штакетиной он ей не проходил по спине, потому как любил, и каждую ее родинку здесь и там целовать был готов до тьмы в глазах… А Дуська? А что Дуська? Что он, лешак, что ли, какой, в очередь к ейному подолу задранному вставать? Тьфу, прости Господи, срам какой перед смертью вспоминается…
Петренко вздохнул и посмотрел на Зайчикова. Тому все было нипочем. Как лежал — так и лежит. Только ресницами — хлоп, хлоп, когда снежинки падают.
Вот хорошо же человеку — о высоком думает небось. Для него война — как смотрины за змеюками какими погаными. А и укусит такая скотина до смерти — дак что ж? Другие придут. Эти… Как их… Доценты. И дело-то доделают. А вот за Петренку — кто дело доделает? Мальцов надо на ноги б поставить да угол у дома приподнять. Да и Матрена без мужика — как она будет без мужниного-то плеча? Да и не токмось плеча. Бабы они без мужика стервеют.
Да… Страшно помирать. Всем помирать страшно. И бабам да дитям помирать страшно — вот они и орут, когда страшно. Бабы, оне вопче молчать не умеют.
А вот санинструкторша не кричала. Петренко ведь видел, только Зайчикову не сказал, что помирала она долго. Землю коготками цепляла, а не кричала, хоть и порванная была. Что ж он, старшина Петренко, хуже философа этого да бабы? Не, он кричать не будет. А поди и всхлипнуть не успеет? Вот накроет миной и…
— Да я тебе говорю — гудит где-то! — нахмурился Петренко и тоже посмотрел в небо. Там ничего не изменилось.
Бесстрастный Зайчиков смотрел туда же.
— Вот сейчас пойдут, ей-богу пойдут, — начал сворачивать новую самокрутку старшина. — Слышь, доцент, а тебя как звать-то? Я в списках смотрел, но не помню…
— Александром Ильичом. А вас?
— А я как Разин. Степан Тимофеевич я. Сашка, ты вот чего… Ты это… Хочешь приказ дам, чтоб ты ушел?
Зайчиков впервые шевельнулся и внимательно посмотрел на Петренко. А потом медленно произнес:
— Межу прочим, уважаемый тезка первого русского революционера, в приличном обществе за такие слова канделябрами бьют.
— Чем? — не понял старшина.
— Подсвечниками.
— А у нас в деревне сразу лавкой поперек спины охаживали. Нет, ты не подумай, я, может, приказ тебе хочу дать. Особо секретный. Чтобы ты до командования добрался и его передал.
— Это какой это?
— А тебе это знать не положено.
— Ну, сам тогда и неси, — и рядовой снова отвернулся.
И замолчали, понимая оба и неуклюжую попытку старшины спасти Зайчикова, и внезапное, обоюдное чувство облегчения от того… Все правильно. Все по-честному.
Все — по-честному.
«Одному-то остаться страшно — а ну как не выдержишь и руки вверх? И кто узнает? Никто и не узнает», — думал Петренко.
А Зайчиков с ужасом подумал о том стыде, который будет сопровождать всю его жизнь, если он уйдет. Да хоть за подмогой — но уйдет же? И как с этим потом жить? А ведь несколько дней назад они не были даже знакомы.
Петренко опять закряхтел и полез посмотреть, что там, как вдруг земля вздрогнула и началось.
Немцы ударили по траншеям роты и минометами, и орудиями, хорошо, хоть небо было пасмурное. Снаряды рвали земную плоть, и куски ее грязными ошметками взлетали к небу, чтобы затем снова упасть. Зайчиков даже не пошевельнулся, а Петренко мгновенно забился в какую-то нору и кричал оттуда, но грохот стоял такой, что доцент не слышал своего дыхания.
А Петренко кричал и кричал:
— Уходи! Уходи, дурак!
Но кричал он, скорее, сам себе.
Артналет был короток, хотя и густ. Ни рядового, ни старшину не зацепило не то что осколком, а и маленьким смерзлым комочком земли.
Так, ерунда.
Прах, взлетевший, но низринутый.
— От, таки и пойдут. От, я тоби баю! — в речи старшины причудливой смесью вязались вятские и украинские слова.
Петренко стряхнул землю с шапки-ушанки и крикнул Зайчикову:
— Живой? Пулемет хватай, та ни, Дегтярь, говорю. Шо тоби с того Максиму? Тут хоть диск высадишь, а там чого? Ленту перекосит… По танкам не мацай, без переляку, пехоту кроши в холодник. Ну, то окрошка, по-вашему, тока без кваса! Тока я стрельну, значив, а ты пожинай, ебутвойметь…
Немцы и впрямь — шли. Шли густо, прижимаясь к танкам. Те время от времени останавливались и стреляли в сторону позиций роты. Рота молчала…
Петренко вдруг крикнул:
— Доцент, число сегодня какое?
— Пятое, — буркнул рядовой.
— Чего?
— Пятое, говорю! Пятое декабря!
Один снаряд пролетел совсем рядом. Если бы у Зайчикова ушанка не была бы завязана — слетела бы, сдернутая струей теплого воздуха. Теплого… Горячего!
Зайчиков лизнул снег перед собой. Снег был легок и воздушен, словно небесное безе. И его становилось все больше, больше, больше, будто бы официанты там, наверху, устроили праздничный ужин для прибывших недавно бойцов. И санинструкторши.
Немцы шли медленно.
Всего три танка. Не более роты солдат.
Солдаты в смешных, кургузых каких-то шинелях, прятались за эти танки. Получалось, правда, не очень хорошо. Танки время от времени буксовали, да и солдаты брели как ваньки-встаньки. Больше падали от неуклюжести, чем шли.
Петренко долго целился, еле дыша, наконец, палец его коснулся тугого спуска.
Но выстрелить он не успел. Небо разорвалось прямо над его головой чудовищным воем несущихся красных стрел, похожих на длинные пальцы, раздирающие черную ткань дыма.
Словно Змеи Горынычи, они бросились на солдат и… Немцы просто исчезли в огненном клубке, вместе со своими танками. А когда грохот утих, Петренко потрясенно повернулся к Зайчикову:
— И шо це таке було?
— «Катюши», — ответил рядовой. — Я видел один раз, как они залп дают.
— А шо это?
— Это? Это… — но тут Зайчикова прервали.
Прямо через них мелькнула одна тень, потом вторая.
— НАШИ! НАШИ!!! УРА!!!! — закричал Петренко и вскочил, махая шапкой, а мимо него неслись кавалеристы, а с левого и правого флангов позицию роты обтекали лыжники и слышался в нашем тылу гул моторов.
— Ураааа!!!! — тонким голосом закричал и Зайчиков, но шапку не снял, — узелок под подбородком смерзся насмерть.
— Ну вот, теперь и на запад можно, — закряхтел старшина и начал выползать из траншеи.
Потом, выбравшись на бруствер, вытащил за руку неуклюжего доцента.
— А на переформирование когда? — спросил рядовой.
— Да погоди, дай на фрицев дохлых посмотреть! Покумекать — что к чему, опять же о потерях доложить… Идем уже, Зайчиков! Ну что ты, растыка? Шевелись!
И они ушли на запад.
А на западе их встретил очень незнакомый, но свой танк. Пошто свой? Дык звезду сквозь известь видно.
— Зачем, зачем известь… А шоб фрицы не видели. А свои не пужались. Зайчиков, та я знаю, что это за танк? Вон звезда — значит наш. Модель кака новая, поди шо?
— Лисицын!
— А?
— Сдай-ка назад…
Лисицын послушно двинул рычагами. Мощный «ИС-3»[36] продернулся на пару метров назад.
— Глуши мотор!
— Есть!
Измайлов высунулся из танка, тяжело — даже для него — открыв крышку люка.
— Эй! Бойцы! Вы кто такие?
— Старшина Петренко, — мрачно представился большой и усатый.
— Зайчиков. Рядовой Зайчиков, — шмыгнул носом очкастый.
— А я Лисицын. Майор Лисицын, — хохотнул офицер неизвестно чему. Бойцам неизвестно. А майор про Джеймса Бонда смотрел, да… — Ну что, старшина? Ура, мы ломим, гнутся немцы?
— Ну… А как же?
— А чего отстали от наступающих?
Старшина пожал плечами:
— Да вышло как-то…
Тут рядовой Зайчиков зачем-то поднял руку:
— Да мы в обороне сидели. А тут наступление. Вот мы и пошли.
Странное чувство вызывали эти два человека у Измайлова. Надо же… Вот же обычные электронные, как их… Аватары, да? А ведут себя, как люди. Вон, у Зайчикова даже сопля замерзла. Он шмыгает. А на старшего по званию смотрит как… Уверенно. Как человек смотрит.
— Понятно, понятно, — кивнул майор. Потом вдруг нырнул в люк, вытащил оттуда вещмешок и бросил двум мужикам в грязных шинелях.
— Держите. И спасибо вам от всего советского народа.
И отдал честь.
Мужики не пошевелились, с любопытством разглядывая танкиста.
— Берите, берите. У меня еще есть. Там колбаса, тушенка, водка…
Измайлов собрался было нырнуть обратно в танк, но тут его остановил усатый:
— Товарищ майор, а что это за модель такая новая? Я ни разу таких танков не видел!
Лисицын ласково хлопнул ладонью по броне. Надо же. Как все реалистично… Холодная, обмерзлая…
— Это, товарищи, новый танк «Иосиф Сталин». Версия три-ноль, — добавил танкист загадочные слова и все же исчез в башне. После чего танк взревел мотором и, обдав Петренко и Зайчикова вонючим выхлопом, помчался куда-то на запад.
Старшина и рядовой долго смотрели вслед гигантской машине. А потом уселись прямо на снег. Исследовать — что там в вещмешке. Майор не обманул. Колбаса, тушенка, водка. И хлеб. МЯГКИЙ!
— Да… В танке оно, наверное, теплее, вот оно и не смерзло… — сказал старшина Петренко и аппетитно — с хрустом — откусил колбасу.
— А ты чего не жрешь? — рявкнул он на доцента Зайчикова.
— Да мне как-то неловко, война же идет…
— Война войной… Нут-ко? Садися. Это приказ.
Петренко поставил банку тушенки на мертвую спину убитого немца и в три взмаха вскрыл ее ножом.
— Странные они какие-то, — вздохнул Зайчиков, стараясь удобнее устроиться на немецкой каске. Очень уж она родной геморрой холодила.
— Обычные, — буркнул Петренко. — Да ты жри, жри давай! Еда лишней не бывает!
Ну, Зайчиков и стал жрать. Петренко прав… Жрать — надо.
Минут через пять и старшина, и рядовой забыли о стальной гигантской громадине «Иосиф Сталин», пронесшейся мимо них в декабре сорок первого года. И о майоре Измайлове они тоже забыли. Каждого майора помнить — мозгов не хватит. А мозга, она штука полезная.
Что-то смутное напомнит о том дне начальнику звуковой разведки дивизии подполковнику Зайчикову весной сорок пятого, в Берлине, когда он будет проезжать в своем «Виллисе» мимо сгоревшего «ИСа» к рейхстагу. Что напомнит? Кому напомнит? О чем вы?
А старшина Петренко и вспоминать полениться. Некогда ему, старшине. Ему фрицевских баб кормить надоть и детей их бисовых… «Шоб вам подавиться моим супом! Кому добавки, фрицюхи клятые?..»
— И че это было, товарищ майор? — раздался в танкошлеме голос Лисицына.
— Наши это были, — отрезал Измайлов.
Прохоров хохотнул:
— Так нас же тестируют? Смысл какой? И где мешок со жрачкой лежал?
— А ну стой! Стоять! Лисицын! Я сказал — стоять! Все на выход!
Экипаж… Из трех человек экипаж… Выстроился перед танком на черном от копоти снегу. Танк же продолжал ворчать мотором. Ну как выстроился? Два капитана — в один ряд. И майор перед ними. Очень злой майор. Очень злой.
— Ты сейчас что сказал, Прохоров?
— Ну… Нам же сказали — тренинг, все дела… Это же типа как электронная имитация.
И тут Измайлов не выдержал. Он просто ударил по улыбающемуся лицу заряжающего. Лисицын оторопел.
— Имитация, говоришь? Да мне насрать, что это имитация. Понял — нет? Мы с тобой здесь тоже имитация. Для них. У них здесь — нет времени. Они здесь вечны. Они вечно воюют. Их вечно убивают. Ты это — понимаешь? Они вне времени. Они вне пространства. Для них Брест и Берлин — в одном стакане. Они здесь — вечны. А мы — временны. Понимаешь?
Честно говоря, ни Лисицын, ни Прохоров не понимали, о чем говорит спецназер.
— Да ни хера вы не понимаете, — махнул отчаянно Измайлов и отвернулся, скрывая слезы. — Да хрен на вас.
Мужики тоже плачут. Только незаметно. А если и заметно — только своим. Свои — видят. Свой ветер, свой снег, свое поле… Русское поле. А чужим оно это зачем? Разве что на чужих того… Морок навести. Это чужие думают, что когда русский мужик плачет — это признак слабости. Отнюдь. Это не признак слабости. Это выброс силы. И не дай Боже увидеть — как русский мужик плачет. Не дай Бог…
А потом Измайлов шепнул в шлемофон:
— База! Выдергивайте нас. Мы — возвращаемся.
После чего повернулся к экипажу:
— По местам, бляха! Бегом!
И глаза его были сухи.
Макс Фольксфатер сидел у костра и мрачно глядел на искорки, взлетающие к чужому небу чужой страны. Настолько чужой, что унтершарфюрер понимал — это даже не Россия. Это черт знает что.
Его потрясывало от осеннего ночного холода. Впрочем, скорее всего не от холода. От нереальности произошедшего. Такого он даже в Демянске не переживал.
Еще вчера, в бою под городишком Станислав, его батальон отбивался от механизированных монголо-жидовских большевистских орд… А сегодня? Сегодня он сидит на берегу какой-то речушки в полном одиночестве и пытается понять — что произошло?
Из подбитого «Микки-Мауса»[37] тогда выполз русский танкист. Фольксфатер выстрелил в него в упор и промазал. Пока русский хватался за кобуру, эсэсовец прыгнул на него с ножом в руках. Русский был силен, но контужен, и Макс легко справился с ним. Танкисты дивизии СС «Мертвая голова» всегда отличались хорошей рукопашной подготовкой. Почему? Когда-то «Тотенкопф» была моторизованной дивизией. Будучи окруженными в Демянском котле, эсэсовцы воевали в невероятных условиях. И всегда не стеснялись рукопашной, в отличие от обычной пехтуры. И безлошадные танкисты тоже умели работать с ножами и лопатками. В одном из таких боев Фольксфатер был ранен русским десантником,[38] отправлен в тыл и чудом избежал кровавой бойни лета сорок второго. Однако «Демянский щит», серебряный штурмовой пехотный знак «Железный крест 2 класса» и помороженные уши с пальцами он получил. В прибавку к вполне естественному для танкиста серебряному знаку «За танковую атаку». Редко на ком из танкистов встретишь такое сочетание нагрудных знаков. Доннер веттер нох айн малль, как он выжил в тех боях? Если бы не первитин…[39] Только на «конфетах фюрера» они и держались тогда. Да… Сейчас бы по метамфетамину вдарить… Очень уж он мозги прочищает. Правда, отходняк от него весьма нехороший. Хочется просто сдохнуть. Экзистенциально так, насовсем чтобы. И только новая порция заставляет жить. От наркомании Макс Фольксфатер вылечился только в госпитале. Правда, потом опять сорвался. Когда были…
Когда были и Харьков, Курск… Все равно убьют — зачем себя беречь? Горели «Тигры», горели «Пантеры», горела земля на могилах камрадов… Какой смысл жить в аду? Только для того, чтобы в другой ад не попасть. Оттянуть конец… Но конец — он как конец. Чем больше оттягиваешь — тем сильнее ударит по яйцам.
Может быть, именно поэтому Макс вызвался добровольцем для танковой школы, в которой его переучивали с привычного «Т-4» на чудо-танк «Тигр». Максу казалось, что за десятисантиметровой броней он сумеет выжить. Боже… Как же он ошибался…
Зарекламированный ребятами Геббельса мощный, с отличным двигателем и великолепный танк внезапно оказался одновременно и сырым, и устаревшим. Да, да. Устаревшим.
Почему сырым? Да «Тигр» был абсолютно не приспособлен к диким реалиям Советской России. Огромный вес не выдерживали мосты. Однажды, танк Макса ждал шесть с половиной часов, пока саперы не навели тридцатиметровую переправу. Да что там реки… Удельное давление танка на грунт было таково, что он мог двигаться либо по промерзшей, либо по высохшей земле. А в России, как известно, весь год распутица. Ну, или почти весь год. Поездив на танке, Макс понял, почему было так затянуто начало операции «Цитадель». Генералы ждали, когда земля достаточно высохнет для «Тигров». Да, инженеры попытались расширить гусеницы до семидесяти пяти сантиметров, но из-за этого «Тигр» не помещался на железнодорожных платформах. Приходилось перед погрузкой на специально сделанные под эти танки шестиосные платформы переобувать технику. Легко ли это сделать? А вы пробовали сменить гусеницу весом в три тонны? А без автокранов? Под Запорожьем их батальон разгружался четверо суток, между прочим. А старые добрые «Т-4» были готовы к бою уже через час после остановки эшелона на станции назначения. Но это еще ничего. Пятидесятисемитонную махину в случае поломки невозможно было эвакуировать с поля боя. Нечем было. Любому нормальному танкисту известно — для буксировки одного подбитого танка требуется два равных ему по весу. Физика, знаете ли. А топливо? Прожорливый хищник жрал аж пятьсот сорок литров бензина на сотню километров. Двадцать семь канистр вручную… А где заправщики? А умерли под Москвой и Сталинградом. Приходилось все руками делать. Зимой же, ввиду того, что синтетический бензин плохо переносил морозы, приходилось оставлять на ночь шестисотсильный «Майбах» работающим на нейтралке. Это, собственно говоря, очень не способствовало сохранению ресурса мотора. Впрочем, зимой еще приходилось и костры вокруг танка разводить. Зачем? Набивавшаяся в гусеницах грязь смерзалась так, что неопытный водитель, пытаясь преодолеть сопротивление, убивал коробку передач. Впрочем, опытные водители иногда тоже так делали. Чтобы в бой не идти. А самым страшным противником «Тигра» были… Нет, не русские танки или артиллерия. Мины. Достаточно было уничтожения ленивца — и все. Если запасных нет, конечно. Впрочем, запчасти к могучей машине вообще были большой проблемой. Видимо, заводы не справлялись со сверхточным литьем и обработкой. Сломанный танк чаще всего не ремонтировался, а разбирался на всевозможные запчасти, которых вечно не хватало. Достаточно было русской сорокапятке разбить ведущий каток, и все. Экипаж должен был уничтожить подбитый танк подрывными снарядами, которые располагались прямо рядом с головой командира. Большинство нормальных командиров их выбрасывали, используя крепления под бутылки с водкой. А танки? А танки бросали так. Вопреки всем инструкциям. Кстати, об инструкциях… Штабы не озаботились выпуском инструкций. Потому приходилось пользоваться трофейными русскими, в которых очень точно расписывались все уязвимые места. И откуда русские об этом узнали? Из-за всего этого пятьсот шестой батальон потерял сорок пять танков. И только половину в боях. Остальные пришлось бросить. Как это сделал экипаж Фольксфатера. Майор Виллинг был вне себя от гнева.
Уже под Станиславом Макс понял, что «Тигр» действительно устарел для Восточного фронта. Устарел, не успев появиться на свет. Так бывает. «Тигры» совершенно не подходили под принцип работы «пожарных команд». А именно так их и использовали, перекидывая с места на место, затыкая дыры, пробиты борзыми русскими танками. Спасибо Геббельсу, кстати. Его реклама была столь успешна про чудо-машину, что пехотные командиры при любой угрозе требовали «Тигры» и только «Тигры». В итоге приходилось рвать сцепления и моторы, совершая марши… Марши… После сорока километров требовался профилактический ремонт на две-три недели. Но в сорок четвертом порой и двух дней не было. «Тигр» — не пожарник. «Тигр» — машина для проламывания обороны противника. Но что такое сорок километров в современной войне? Одна, две, три — максимум! — линии обороны. Какой уж там оперативный простор… А дальше? А дальше бесчисленные резервы противника. Русские их всегда подтягивали туда, где обнаруживали скопление «Тигров». Что такое много «Тигров»? Это значит одно — германское наступление. И очень грамотно устраивали огненные мешки. Большевики очень хорошо научились воевать. И «Цитадель» тому подтверждение.[40]
А потом был этот дрянной польский городишко и странный русский танкист, который, умирая, широко улыбнулся в глаза Максу.
Унтершарфюрер перекатился в сторону, ловко встав на одно колено, и поднял автомат. Взгляд его уткнулся в стену. Нет, не в испачканные копотью стены разрушенного дома. А в стену, оклеенную какими-то дурацкими обоями. Желтые уточки, пускающие пузыри… Кошмар какой-то.
Макс резко оглянулся. Уточки и на противоположной стене были. И тут он понял…
Тишина! Только хрипы все еще умирающего русского. Унтершарфюрер посмотрел на врага. Точно. Кончается. Надо бы кинжал достать. Фольксфатер шагнул к почти покойнику. И тут его внимание привлекла цепочка, которую русский зажал в руке. Он не без труда разжал кулак и потянул за нее. Серебро, гут. Машинально Макс сунул цепочку с продолговатым, похожим на орех, медальоном в карман.
А это что?
На столе ярко светился…. Светилось… Светилась?
Большое такое и цветное изображение в белой рамке. На изображении дымила закопченная русская «тридцатьчетверка», застрявшая в обломках рухнувших домов. Изображение слегка подергивалось, дым клубил, исчезая где-то за рамкой. «Словно раскрашенный мультфильм», — подумал Макс. И тут по коже побежали мурашки.
Горшок с дерьмом, что происходит?
Тут русский дернулся, хрипнул и замер. Байер отопнул в сторону шлем танкиста и обратил внимание на какие-то проводки, торчащие из ушей мертвого. Дернул за них… Война… Она быстро отучает от брезгливости. А ведь когда-то Макс в обморок упал от вида крови, пущенной им первый раз. Нет, это было не на войне. Это отец заставил его петушиную башку отрубить…
Из маленьких черных капелек едва слышно стучали барабаны. Макс приблизил одну из капелек к своему уху. И тут же отдернул, едва не оглохнув. Потом осторожно снова приблизил. Железный голос на родном немецком языке ревел под какой-то сатанинский вой:
Такой песни Фольксфатер ни разу не слышал. Тем более такой пророческой для русского.
Да уж…
И все-таки, что это за место? Осторожно пройдя вдоль стены с уточками, эсэсовец подошел к окну, отодвинул стволом автомата длинную штору.
Стекло? Надо же… Макс уже и забыл, когда последний раз целые стекла видел. В госпитале, наверное. А за стеклом?
А за стеклом — яркие огни фонарей и мелькающие туда-сюда огоньки фар… И никакой светомаскировки? Странно все это.
Макс шагнул назад. Снова посмотрел на стол. Картинка не изменилась. Рядом с рамкой стояла бутылка. Макс осторожно взял ее… Хм… «Бавария»? Русский тут пил немецкое пиво? Унтершарфюрер повертел початую бутылку в руках. Странно. Несколько слов на родном языке — остальное на варварском русском. Нет. Все-таки фюрер прав. Все нормальные люди пользуются латинским алфавитом, ведь Рим — основа цивилизации. И только русские вылупились — типа они не такие как все. Ну как можно так извратиться, а? Ведь любой цивилизованный человек «С» читает как «С», а эти унтерменши как «S». А эти их чудовищные «Ч» и «Щ»? Стояла как-то рота Фольксфатера в дикой деревне под невообразимым названием «TschaSchtscha».[42] Бедный писарь… Полдня только писать в рапорте название этой деревни.
Чужие они для цивилизованного мира. Это Макс ощущал всем телом.
Хлебнул пива. Поморщился. Да… Это какое-то пойло для идиотов. Неуловимый химический вкус перебивал изыск нормального немецкого пива.
Однако пиво допил. Поставил пустую бутылку на стол и вдруг уронил ее, неловко повернувшись, на пол. Та не разбилась. Но подкатилась к луже крови, расползающейся из-под русского. Беспорядок, как истинный ариец, Макс не любил. Поэтому бутылку поднял и снова поставил на стол. Правда, запачкал руку в крови. Поморщившись, вытер руку о стену с утками. Потом хохотнул, сунул руку в кровь и быстро намалевал на стене две руны СС и свастику. Вот так будет брутальнее. Хотел было нарисовать эмблему дивизии, но передумал. Пока он тут развлекается — его камрады воюют. Пора возвращаться.
Сначала Макс хотел было разбить стекло, но быстро передумал. Смысл привлекать к себе внимание?
Ушел он, как все воспитанные люди — через дверь. Даже гранату не стал кидать. Зачем? Лучше тихонечко-тихонечко просочиться вдоль стеночек. Какие узкие тут лестничные пролеты… И низкие… Такое ощущение, что дом строили второпях для вынужденных переселенцев.
А во дворе…
«Я — умер!» — тоскливо подумал эсэсовец. Двор перед невзрачным пятиэтажным зданием был забит легковыми автомобилями совершенно невообразимых размеров, цветов и, самое главное, форм. «Я умер, и я в раю», — понял унтершарфюрер, когда разглядел эмблемы на автомобилях, вполне себе различимых в оранжевом свете фонарей.
Он подошел к ближайшему «Опелю», подергал за дверную ручку… «Опель» так заорал, что Макс быстрее собственной тени отпрыгнул в кусты. «Опель» орал долго и на разные лады. А Макс проклял себя, войну и русского, ожидая с секунды на секунду минометный налет. Минометов не было. Зато во двор въехала странная машина, больше похожая на коробку для кота на четырех колесах. Метров за десять до орущего «Опеля» ярко светившая машина остановилась и из нее выскочили двое с характерными…
Да у них автоматы!
Какие именно, Макс разглядеть не мог — слишком ярко светили фары угловатой коробки.
Макс вжался в землю, приготовившись к бою…
Двое с автоматами подошли к машине.
И начали ругаться. Что именно они говорили — Макс не понимал. Эти разговаривали на русском. Из потока слов Макс понимал только «бля» и «нах» — этими артиклями русские просто пересыпают свою речь. Причем, как рассказывал в госпитале сосед по палате — переводчик с оторванной рукой, — эти артикли они ставят совершенно непроизвольно и как захотят. Никакого орднунга! Дикие люди!
В принципе, Макс мог их обоих легко завалить из своего «МП-40».[43] Стояли спиной к нему, пиная по визжащему «Опелю». Однако в их автомобиле, наверняка сидел еще один, а то и два русских. И пулемет. Макс уже привык к тому, что большевики на поле боя совсем не такие дураки, как в жизни и речах доктора Геббельса. Они очень хитрые, эти дети лесной природы. Вот в том же Демянске, их десантники под снегом ползали, чтобы выйти на рубеж последнего броска перед опорными пунктами… Может, сначала по авто дать очередь? Тогда эти развернутся…
Нет уж. Лучше спокойно лежать и не подавать признаков жизни.
Русские продолжали махать руками и громко кидаться артиклями. И тут Максу захотелось отлить. Ну, он и отлил. Лежа. Не снимая штанов. Вы были на Восточном фронте? Не были? Тогда не надо морщить нос!
«Опель» заткнулся.
Макс дождался, когда русские неторопливо пойдут к своему тарантасу. И вот тут-то он увидел…
На рукавах русских светилась союзническая трехцветная нашивка. Хиви?[44]
Макс уже хотел было дернуться и заставить «добровольных помощников» отвести его в комендатуру, но…
То ли очень самоуверенный вид этих полицаев, то ли странное оружие на боку, то ли еще что…
Солдатская интуиция — вот как это называется. Иногда сидишь в окопе, и тут странное чувство возникает, что тебе непременно надо уйти вот с этого самого места. И если оно возникает — надо уйти. Или когда в спину смотрят…
Тем временем коробка на колесах развернулась и, неторопливо раскачиваясь в разные стороны, уползла куда-то по своим делам.
Макс встал, стряхнул с мокрых брючин прилипшие веточки и прочие листочки и, прячась в кустах, пошел вслед за нелепой машиной.
Осторожно прячась за углами домов, он тихонько наблюдал за окружающим. От пытливого взгляда не укрывалось ничего. Поток машин по параллельной улице — за пятнадцать минут их проехало штук десять, причем с бешеной скоростью. Пьяные голоса во дворе — русские отмечают очередной день недели. Огромные плакаты на обочинах, похоже, предлагающие какие-то товары за «999» чего-то. Реклама? Одно и понятно из надписи: «Бош». Хм… Фирма из Гёрлингера продает здесь свои электролобзики и топливные фильтры? Однако!
Упс! И кассы взаимопомощи герра Райффайзена тут есть? Да, да. Вот две скрещенные лошадиные головы… Очень интересно…
Однако что-то тут было не то. Макс был слишком осторожен, чтобы выйти на улицу и командным голосом остановить один из несущихся автомобилей… Ух ты, какой гигантский «Ман» пронесся! Ребята из Мюнхена приостановили выпуск «Пантер», чтобы на таких гигантов переключиться?
Глаз ветерана — внимательный глаз. Если не умеешь замечать движение травы против ветра — ты труп. Основа жизни на войне — внимательность и носки. Чем внимательнее ты к носкам — тем дольше живешь. В Дахау рефлексии!
Быстрым рывком Фольксфатер перебежал через шоссе и залег в придорожных кустах. Кажется, его никто не заметил.
Унтершарфюрер ошибался. Из одного окна его пригибающуюся по привычке фигуру заметила древняя-древняя старуха. Немедленно перекрестилась. Потом схватилась за телефон и… И положила мобильную трубку на стол. «Конечно… Сейчас я позвоню в милицию и скажу, что через дорогу фашисты бегают. А потом приедет „Скорая психиатричка“. Не за немцем, а за тобой, Клавдия Петровна. То-то зятек будет рад. Я же слышала, как он меня сумасшедшей старухой назвал. Это когда ты свечку за товарища Сталина в церкви ставила, Клава…» — старухе не с кем было разговаривать и она разговаривала сама с собой. «А может, дочке позвонить? А что я ей скажу? Эх, эх… Дожилась ты, Клавочка. У тебя фашисты бегают. Вот бы сейчас гранату, как тогда под Модлином…»
Старуха перекрестилась и снова выглянула в окно. Улица была пустынна, лишь изредка по ней проносились легковушки. Фашисты больше не бегали.
«Вот и хорошо!» — успокоила себя бывшая учительница, сержант запаса, кавалер ордена Отечественной войны. «Вот и хорошо, что не бегают. А на покой уже пора, Клава, на покой. На покой да на погост…»
Она осторожно легла в пустую супружескую постель, холодную уже как лет пятнадцать. Опять перекрестилась. Закрыла глаза. Помолилась: «Господи Иисусе Христе, прости меня грешную. И передай мужу моему, капитану Семенову, такие слова: Васенька! Забери уже меня к себе! Сил моих больше нет одной тут куковать…»
И уснула, тяжело ворочаясь. Снились ей весенние дни сорок пятого года…
А Макс не спал. Макс бежал по парку. Хотя… Вы немецких парков не видели. Этот, по сравнению с ними, дикий лес. Нет, конечно, не такой как в Демянске, но и не немецкие чащобы. Мусора слишком много.
А бежал он в ту сторону, где огней меньше.
Добравшись до обрывистого берега над рекой, осторожно спустился вниз. А там, в густых зарослях прибрежных кустов, развел небольшой костерок и задумался над происходящим.
Что происходит-то? Да, он не в Вальхалле, как обещал рейхсфюрер Гиммлер и прочие партайгеноссе. Тогда где он? Потом он достал медальон и стал внимательно разглядывать тусклое серебро, на котором играли медленными отсветами языки пламени. Потом достал из ранца консерву, поставил ее на костерок. И только тут понял — кинжал забыл в квартире! Вытащил консервированное мясо из огня, поплевывая на пальцы. Сунул обратно в ранец. Достал кусок суррогатного хлеба и задумчиво стал жевать. Впрочем, что думать? Действовать надо. Надел цепочку на шею и сжал медальон в руках…
— Сэр, но…
— Никаких но, Андерсон. Эксперименты продолжать. Это указание оттуда!
Форрестол ткнул пальцем в потолок.
Андерсон пожал плечами, но продолжил:
— Понимаете, ситуация выходит из-под контроля. Потери в подопытном материале составляют…
— Гребаное дерьмо! Да мне все равно, какие потери в материале! Если будет нужно — мы еще для вас этого материала добудем. Что вам непонятно?
— Да как-то нехорошо, мистер Форрестол. Вот вчера один из экипажей закинуло в мир ядерной войны, вторая стадия лучевой болезни. Двое уже скончались. Третий еще жив, но без сознания. Некто Ганс Фольксфатер, позывной «Зепп»… Ну куда мы будем отправлять новеньких? Вы сами подумайте — вот экипаж Дмитрий Брамм. Двадцать четыре года. Дизайнер. В армии не служил. Механик-водитель. Позывной «Мутабор», прости Иисусе! Римма…
— Меня не интересуют ни джерри, ни джапы, ни тем более рашенс. Вам это понятно? — рявкнул второй советник.
— Да, но я… Мы, — поправился Андерсон. — Мы не видим смысла в экспериментах, которые мы не контролируем. Сейчас на очереди еще один экипаж, однако мы даже понятия не имеем, куда, как и, главное, почему их закинет.
— Знаете, мистер Андерсон, — задумчиво сказал Форрестол. — Знаете, я иногда завидую русским.
— Не понял? — Андерсон и впрямь не понял.
— А особенно я завидую Сталину, — продолжил Форрестол. — Он мог без всяких идиотских демократических процедур взять и расстрелять любого человека. Вам такие фамилии, как Курчатов, Королев — знакомы? Он их всех уничтожил. Просто движением пальца, — и поднял палец вверх. — Вот у меня сейчас точно такое же желание — увезти вас в ближайший подвал и расстрелять там. А на подвале повесить табличку: «Лубянка. Воскресные скидки на уничтожение!». Вы меня понимаете?
Андерсон побледнел:
— Но…
— Да, к сожалению, у нас демократия. Поэтому я вас просто объявлю врагом нации и российским шпионом. Потом будет суд, присяжные, художник нарисует ваш портрет. В стиле раннего Пикассо. Вы видели раннего Пикассо?
— Нет. А кто это? — не понял Андерсон.
— Это расчлененка, мистер физик.
— Это… Это шантаж! — взвизгнул начальник исследовательского центра АНБ.
— Да, — согласился Форрестол. Согласился и улыбнулся. — Так что, или работаем, или…
Несколько секунд Андерсон молчал. На лице его, как на экране, было прекрасно видно, как сражаются две эмоции — честного ученого и честного отца троих детей. Дети победили.
— Хорошо. Мы запускаем следующую партию подопытных, — выдохнул ученый.
— Я и не сомневался, — продолжал улыбаться Форрестол.
Начальник центра шагнул было к двери, но потом оглянулся. Взгляд его был уставшим, злым и отчаянным одновременно.
— Сэр! Вы смотрели фильм «Терминатор»?
— Конечно. И что?
— Я вас хочу предупредить, что мы выпускаем джинна из бутылки. И тот, кто придет к нам оттуда… С ним даже жидкий терминатор не справится.
— Иди, иди, — ухмыльнулся Форрестол.
Когда дверь с тихим шипением закрылась за ученым, улыбка сползла с лица второго советника.
Он долго барабанил пальцами по пластиковому столу.
— Я знаю, мистер Андерсон. Я — знаю.
Камеры видеонаблюдения и встроенные микрофоны бесстрастно зафиксировали шепот второго советника.
В это же самое время доктор Андерсон быстро шагал по коридору центра, и полы его халата развевались, словно знамя в миссии Аламо.[45] То, что он думал, камеры фиксировать не умели. Это могли делать переносные энцефалопередатчики в виде небольших металлических, цвета серебра, медальонов круглой формы. Но Андерсон никогда не прикасался к ним. А думал он просто:
«Иисус! Сделай так, чтобы они все умерли!»
Где-то за небесами кто-то хмыкнул.
— Старт! — прозвучал бесстрастный голос в голове.
И темнота исчезла.
Свет проявился через нее. Словно в фильме каком-то. Ну, когда у режиссера фантазии или желания не хватает — он делает монтаж. И такой ход есть — темнота и постепенно реальность проявляется.
Вот тут — то же самое.
— Прикольно! — выдохнул Мутабор.
— Угу, — меланхолично поддержал его Раббит.
Да…
Корсунь-Шевченковский котел[46] во всей своей красе. Как организаторы чемпионата и обещали.
Танк был выбран стандартно. «Тигр». Раббит, на правах авторитета, сидел в командирском кресле. Мутабор был назначен механиком-водителем. Римма сидела на месте стрелка-радиста. Орги так порекомендовали. Мол, хватит. Заряжающий?
— В отличие от реальных танков Второй мировой здесь вам будет помогать компьютерная программа, — широко улыбнулся какой-то чувак в белом халате.
Хм… А вообще? Зачем ученые белые халаты носят? Это, типа, традиция такая? Так вешали бы знаки различия… Нет. Не бейджики. Что там на этих бейджиках? Одна фамилия. Андерсон, например. Ну и кто он? Да и хрен с ним, с Андерсоном.
А картина — завораживает.
Представьте себе. Белый снег. Белая метель. И до горизонта — кладбище мертвых машин.
— О! — непроизвольно крикнул Митёк.
— Что «о»? — раздался голос командира в наушниках.
— Мне это снилось! Раббит, понимаешь, мне это снилось!
— И что? Мне как-то бритые мамонты снились. Что с того? — равнодушно ответил командир.
— Это слоны были, наверное? — хихикнула Римма.
— Не. Именно мамонты. Именно бритые. Они ко мне домой пришли и спать легли на диван. А я сидел и думал около этого дивана — чем их кормить и как они в туалет ходить будут. А еще думал — зачем они хоботы поверх одеяла положили?
— Это тоже мне снилось, — задумчиво сказал Митёк.
— Что? — в один голос сказали Римма и Раббит.
— Что ты сейчас глумишься, а через секунду-другую на нас русские танки выйдут…
— ТАНКИ СПРАВА! — вдруг заорал Раббит, и, не дожидаясь команды, Мутабор рванул вперед, одновременно разворачивая тяжелую машину в сторону надвигающейся опасности.
«Тигр» развернулся в сторону надвигающихся русских танков. Мутабор чувствовал себя как в игре. Почти как в игре… Очень уж тут реалистичная графика. И не только графика. Честно говоря, руки устают штурвальное колесо крутить.
— Позицию занял!
— Назад, назад, назад! — заорал Раббит в наушниках.
Раббит включил заднюю передачу. Танк тихо попятился…
И было от чего. Русские танки постепенно выползали из-за горизонта, словно татаро-монгольская орда. Их было так много…
И против одного «Тигра».
— Блин, сколько же их! — скользнул тихим шепотом голос Риммы.
— Не так и много, — ехидно ответил Раббит. — Около тридцати штук.
— Да ладно? — поразился Мутабор. — А мне кажется, штук двести-триста!
— Когда кажется — креститься надо. Пересчитаешь потом, в записи.
Такова человеческая психика. Когда она воспринимает больше, чем могла представить до этого — начинает оперировать огромными числами. Ну что такое — тридцать танков? Фигня, да? А вы видели тридцать танков, несущихся на тебя? И выцеливающих именно тебя? Сразу кажется, что их тут штук сто. Нет. Триста. Конечно, триста! А как иначе?
А что там на самом деле?
Да во всей пятой гвардейской танковой армии было двести танков и самоходных установок. И действовали они не на одном поле, не на одном направлении и не в одной атаке. Это командир танка «Тигр» геймер Раббит, или как он себя любил называть, обер-старшина Раббит, прекрасно знал. И еще он прекрасно знал, что у страха глаза велики.
Он прекрасно помнил — что такое три «Урала» трупов. Много, да? Целых три машины, набитых битком пацанами в пятнистых камуфляжах. И сколько их там было? Как думаете? С учетом того, что взвод, в котором служил Раббит, в эти машины не влез? А просто пошел пешком, по пыльным дорогам Южного Кавказа?
Семь десятков пацанов там было. Семь десятков. Всего. Или не всего? Много это или мало?
Человеческая психика такая — любое число больше семи в башку человечью не влазит. И начинаются фантазии на тему: «И тут нас атаковали пять тысяч советских танков, но мы их всех убили. Но наши потери были велики. Унтер-офицер Швейк помер от смеха, а рядовому Бетрункену фалангу указательного пальца оторвало. Гауптман Думмкопф же сошел с ума, пересчитывая пулеметные ленты. После чего по приказу генерала Шайзекюббеля мы выровняли линию фронта в сторону Берлина. Кстати! (sic!) В тот же день генерал подавился трофейным кофе и умер от переизбытка свинца в печени. Проклятые большевики! Они даже воевать не хотят по-рыцарски! Вот так мы и проиграли войну. Во всем виноват бесноватый фюрер и оберст Швайнехунде, который не обеспечил нам подвоза теплых носков! А я тут не при чем, найн! Да, еще тут тупые англосаксонские евреи подгадили. Нет бы вместе с нами Руссланд разделить… А они нам нож в спину, как в восемнадцатом году. Да пошли они все к Тойфелю! Я поехал в Аргентину. P. S. Забыл за партизанен нажаловаться». Именно так, цум Тойфель…
Все это Раббит прекрасно знал и помнил. Поэтому нисколько не волновался. На войне главное что?
На войне — главное выжить. Приказы, директивы… Это все пусть офицеров да генералов касается. А Раббиту — главное выжить. Может быть поэтому он сейчас не лежит под памятником и не слушает благоглупые речи на юбилейные даты, а наводит ствол на несущиеся в его сторону танки?
Главное на войне — нанести врагу ущерб. Максимальный ущерб. А потом — все остальное.
Раббит чуть сместил ствол… Выстрел! Мимо? Хорошо! Еще…
Комп равнодушно отчитался:
— Заряжен!
Чуть в сторону… Выстрел!
— Мимо!
— Сам вижу, — буркнул командир.
— Что? — в два голоса крикнули в наушниках Римма и Мутабор.
— Ничего! — рявкнул в ответ командир. — Сдай назад!
А потом он посмотрел на часы. Отлично. Наши уже здесь. Будем воевать по-взрослому. Пора пришла.
— Вперед! — рявкнул Раббит.
— Вперед или назад? — спокойно спросил Мутабор. Для него это все еще была игра.
— Последняя команда, идиёттен! — вошла в роль Римма.
«Тигр», это вам не русский танк. Коробка передач фактически работает в «комфорт-режиме». Чуть надавил и все. Танк тебя слушается. Это у русских надо всем телом на рычаги давить. Ну, вперед, так вперед. Командиру оно виднее…
— Бляха муха! Да это сюрреализм какой-то! — воскликнул Прохоров, открыв свой люк.
Действительно… Картина была апокалиптична. До самого горизонта, пока хватало взгляда, изломанными горами военного железа белели, занесенные снегом, немецкие танки, самоходки, грузовики… И ни одной живой души.
Внезапно Измайлов хохотнул:
— Это типичная батальная живопись, капитан. И никакого сюрреализма. Вот что такое сюр? Это сочетание несочетаемого. Сюрреализм тут — мы.
— Чего? — не понял Прохоров.
А майор продолжал бубнить:
— Война — она как высокое искусство. Если «Грады» работают — это импрессионизм. Магия эмоций. Большими мазками настроение создается. Постмодернизм — это ядерный взрыв во всей его красе. Ничего не понятно — а результат есть. А вот пуантилизм — это когда КПВТ работает. Мужики!
— А? — в один голос ошалевшие не только от короткого боя, но и от того бреда, который нес Измайлов, ответили ему два капитана.
— Вы знаете, что такое пуантилизм? Нет, вы не знаете, что такое пуантилизм. Это когда короткими точечными ударами рисуется великолепнейшая картина. А если работать холодным оружием — чистой воды кубизм в стиле раннего Пикассо. Другими словами, полная расчлененка, когда кишки в пыли…
И замолчал.
Молчание его нарушил Лисицын:
— Влад! У тебя все нормально?
— А? Да… Не обращайте внимания. Меня перед боем всегда на говорильню пробивает. А первая жена у меня искусствоведом была, вот просвещала…
— У тебя что? Несколько было?
— Две. Вторая — лингвист-переводчик. Ах, знали бы вы, как их в универе на парах учили языком работать. Истину вам говорю! Нет лучшей любовницы, чем лингвистка-переводчица.
— Не, ну ты загнул! Вот у меня была девка… Медичка. Так она…
Договорить Прохоров не успел. В танкошлеме заистерил голос Лисицына:
— Движение справа!
Не дожидаясь приказа, Лисицын навалился на джойстик, поворачивая башню. В отличие от настоящей «тридцатьчетверки» здесь он особо не напрягся. Скорее, изображение дало такую картинку — «навалился».
Ага… Среди кучи горелой техники — хорошо поработали тут летуны с богами войны! — неуклюже ворочался немецкий «Тигр».
А Прохоров немедленно возопил:
— А мне-то что делать?
— Глеб, суну руку кулаком — подавай бронебойный. Ладонь под нос суну — давай фугас.
— А как их отличить? — с отчаянием крикнул в ларингофон старший прокурорский советник Прохоров.
— Черная головка — бронебойные. Красные… Ну ты понял? — заорал Лисицын, видя, что «Тигр», медленно ползя назад, начал разворачивать башню в сторону их «тридцатьчетверки». Секундой позже сунул заряжающему кулак под нос.
— Короткая! — заорал командир, когда щелкнула затвором пушка.
— Чё? — не понял Лисицын.
Вместо ответа Измайлов вдарил ногой по затылку водилы, благо тот очень удобно под ним полулежал. Ударил, конечно, слегонца. Чтоб не убить по привычке.
«Интересно, можно убить электронную версию души?» — нелепая мелькнула мысль. Мелькнула и тут же исчезла. Как исчезло и все другое. И только немецкий танк в прицеле.
Лисицын не стал целиться в башню. Он чуть опустил ствол и ударил по шахматным каткам «Тигра».
— Вперед! — рявкнул он, не дожидаясь результата выстрела.
На этот раз Лисицын без слов нажал на газ.
— Короткая! Задняя!
Кто бы видел со стороны этот странный бой…
Медленная башня «Тигра», натужливо визжа электромоторами, пыталась поймать наглую «тридцатьчетверку», но та буквально прыгала вокруг фрицевской «кошки», то замирая на секунду, то буквально прыгая с место на место. Остальные русские танки били с предельной дистанции. Не столько стараясь попасть, сколько пытаясь сбить многочисленными разрывами прицел у немца.
В конце концов Лисицын сбил гусеницу «Тигра» и вырвался чуть вперед, немцу в тыл. И перестал стрелять. Наоборот, переключив радиоприемник, заорал на весь эфир:
— Отставить стрельбу! Живьем брать! — потом майор не удержался и добавил: — Демонов!
«Тридцатьчетверка» уверенно заходила в корму немцу, но вдруг метров за сто Лисицын остановил свою машину:
— А теперь моя настоящая работа пошла…
Майор выбрался из машины, мерно гудящей мотором в звенящей зиме Украины сорок четвертого…
Обездвиженный «Тигр» тем временем медленно разворачивал башню в сторону лисицынского танка.
Майор уверенно и спокойно шагал навстречу бронированной смерти. Со стороны так казалось. По крайней мере. Впрочем, Лисицын и внутри себя вполне уверенно чувствовал. Более того…
Если бы кто знал…
Живешь вот так и одной минуты ждешь. Столетиями ждешь. Именно этой минуты. И так легко становится. Вроде как воздушным шаром становишься. И не идешь — а летишь над землей. И шагать трудно и страшно, глина на сапогах к земле тянет… А на душе — легко. Вот он — смысл твоей жизни. Идти на немецкий «Тигр» с ухмылкой на лице. И ведь никто не поймет, если операция провалена…
Вдруг майор остановился. Достал из кармана белый шелковый платок. Вытер лицо… Откуда белый платок в комбинезоне танкиста? Да для фильтрации топлива. В комплекте прилагается к танку. А вы не знали?
Мутабор тоже этого не знал. Он просто кричал:
— Раббит! Раббит, мать твою! Уходим нахрен!
Слишком уж реальной была эта игра. Нереально реальной.
— Сидеть, боец!
Раббит открыл свой люк и выбрался наружу. А потом, подняв руки, пошел навстречу сумасшедшему советскому танкисту.
— Римма! Ты видишь? Заряжай! — опять заорал перепутанный Митёк.
— Хрен тебе. Раббит знает, что делает.
Видя, что экипаж немецкого танка сдается, «тридцатьчетверки» пятой гвардейской армии дернулись дальше:
— Сорок третий! Догоняй!
— Да без проблем, — машинально ответил Прохоров виртуальному эфиру.
— Что? — не понял голос, изувеченный статическими помехами.
— Догоним, не волнуйся, — ответил старший советник и отключил радиостанцию. Что-то тут намечалось такое…
Тем временем майор Измайлов и Раббит подошли друг к другу на расстояние вытянутой руки. Подошли, не доставая табельного оружия.
Встали и молча стали разглядывать друг друга.
Первым подал голос майор:
— Ну, хенде хох, что ли, сержант?
— Товарищ старший лейтенант, да без проблем…
И два мужика стали обниматься, хлопая друг друга по спинам, смеясь и стуча друг друга кулаками в плечи. А вокруг дымило горелым железом зимнее украинское поле… Война шла к Берлину, а тут два странных мужика обнимались.
— Ни хера не понимаю, — признался Лисицын.
— Ай да Раббит, — вслух удивилась Римма. — Как-то это внезапно все.
Странно, но возвращаться ДОМОЙ они не стали.
Силовики повели геймеров в сторону от поля боя. Время от времени Лисицын демонстрировал удостоверение со страшными золотыми буквами «С.М.Е.Р.Ш.» всем желающим поинтересоваться — куда это три танкиста трех панцеристов ведут?
В конце концов, уйдя в сторону от основных потоков наступающих советских солдат, шестеро внеземных уселись передохнуть в тихой балке.
Раббит и Измайлов немедленно организовали костерок из наломанных ветвей деревьев и пары пустых ящиков, оставшихся после спешного отступления какой-то немецкой батареи. Гильзы трогать не стали. Нафиг они? Хотя… Вот, Римме сидушку устроить. Ей еще рожать, зачем на снегу-то сидеть?
— Спиртику? — предложил Измайлов, когда все расселись вокруг.
— А тут можно? — удивился Мутабор.
— Дима, тут все возможно, — подмигнул ему майор.
— Откуда вы знаете, как меня зовут?
Вместо ответа майор хлебнул из фляжки холодного спирта и протянул фляжку капитану Лисицыну:
— Серег, а вот и твой братец.
— Митёк? — не понял капитан.
— Митёк, Митёк, — благодушно кивнул Измайлов. — У вас еще родинки совпадают на левых ягодицах.
— Чё? — в один голос крикнули Лисицын и Митёк.
— Шучу, шучу… — еще шире ухмыльнулся Измайлов.
Фляжка перешла к Глебу Прохорову. Тот молча отхлебнул. Не поморщившись, сглотнул…
— Привет, Рим…
Девчонка отвернулась и глухо сказала:
— Привет.
— Ну, вот и познакомились. Значит так, ребятки…
— Санта-Барбара какая-то… — хихикнул Раббит.
— Заткнись, — беззлобно ругнулся улыбающийся Измайлов. — А то всем расскажу, как твоя фамилия.
— А я уже и не помню, товарищ старший лейтенант!
— Я уже майор, между прочим.
— Так и я давно не старший сержант!
— Ладно, проехали… Теперь слушаем меня внимательно, товарищи хомячки!
— Ну, товарищ старший лейтенант, то есть майор! — возмутился «давнонестаршийсержант» Раббит. — Я же просил!
— Сам прокололся, между прочим, Хомячков. Не перебивай. Слушаем меня внимательно…
Костер трещал сухими досками снарядных ящиков, а майор Влад Измайлов рассказывал. Где-то шла война, вечная война…
После его короткого, но емкого рассказа, естественно, возникли вопросы:
— Стоп. А почему мы не можем вернуться в ваш Центр?
— Можем, — согласился легко и непринужденно Измайлов. — Только вот в чем проблема. Вернуться мы можем только туда, откуда прибыли. Это раз. Второе. С собой мы можем вытащить — в наш мир — до двух центнеров веса из этого мира. При условии, что второй синхронизатор не работает, мы можем вас троих вытащить к себе. Туда, где стоит база, на которую завязаны синхронизаторы. Это как с рацией и частотами. Понятно?
— В целом… Так почему не можем-то?
— Потому что у меня и старшего сержанта… — замялся майор. — Раббита есть приказ. Сходить туда, откуда вы, ребятки, пришли.
— Так идите! — вскрикнул Митёк. — Мы-то тут при чем? Вы с Раббитом на янковскую базу идете, а мы…
Лисицын почесал подбородок и вдруг обнаружил — щетина растет.
— Я тебе сейчас в рожу дам, братец, — вдруг сказал Прохоров. — Вот как был ты евреем, так им и остался.
— Нет ли здесь антисемитизма? — хмыкнул Измайлов.
Митёк засопел.
А Лисицын вдруг посмотрел на стремительно темнеющее небо.
Честно говоря, он сам от себя не ожидал того, что…
Ощутил? Пережил? Понял?
Все это лишние слова… Лишние и ненужные никому.
Он просто понял — что значить жить.
Жить, оказывается, просто.
Вот — враг. Вот — друг. Между ними прозрачный воздух холодной свободы. Свободы как инструмента, а не самоцели. Жить «для», а не «от»… Вот оно… И все. Все остальное — от лукавого.
— Нет, погодите… А почему именно я должен в это все влазить? — вскинулся было Митёк.
— Потому, как ты на немецком танке воевал, — вдруг сказала Римма.
— А ты? — встал дизайнер.
— И я. Поэтому я тоже пойду с мужиками.
— А я… А я прям сейчас туда вернусь и преду…
Мутабор договорить не успел. Ловким и быстрым движением «старший сержант» Раббит сбил Митька с ног и одним ударом кулака отправил в нокаут.
Измайлов хмыкнул.
Остальные промолчали.
— Может, его здесь оставить? — сказал Прохоров. — А что? Снимем медальон и…
— Не по-людски, капитан. С собой будем брать.
— А нахер он нужен?
— Глеб, в отличие от тебя, он кому-то нужен, — жестко ответила Римма, спрятав карие глаза под черной челкой.
— Не понял? — и впрямь не понял Прохоров. — Типа, это он сейчас твое тело, что ли?
— Не мое. И что?
— Фляжку дай, — шепнул Лисицын Раббиту.
— Держи, конечно, — протянул над костром руку «старший сержант».
— Это ты у нас православный? — взвизгнула Римма. — Вот почему ты всех бросаешь? У вас же «за други своя!»
— Молчи, женщина! — вскочил Прохоров. — Это кто еще кого бросил?
— ТАК! — рявкнул Измайлов. — ВЫ ОБА!
И тишина зазвенела в потоке февральского ветерка…
— ЛИБО ЗАТЫКАЕТЕСЬ, ЛИБО ИДЕТЕ ВОТ ЗА ТОТ ХОЛМИК!! И ЧЕРЕЗ ЧАС ВЫ ТУТ, НА МЕСТЕ!
Как бы это странно ни было, оба-два исчезли «вот за тем холмиком». Вырубленный нокаутом, спиртом и переживаниями Мутабор тихо сопел в обе дырочки. У костра остались трое. Измайлов, Раббит и Лисицын.
— Точно Санта-Барбара какая-то, — хмыкнул Раббит. — Да хрен с ними, товарищ стар… ой… майор. Справимся же?
— Не вопрос, — пожал плечами Измайлов. — Просто лишние руки не помешают.
— Я с вами! — торопливо сказал Лисицын.
— А вы стрелять умеете? — проникновенно спросил Раббит.
— Немного, — смущенно ответил капитан отдела «Э». — А вопрос можно?
— Смотря какой… — задумчиво ответил Измайлов, шевеля тонкой веточкой в костре.
— Вы воевали вместе?
— Не. В поход ходили, — улыбнулся Раббит. — По горам Южного Ямала.
— Я серьезно! — обиделся было капитан.
— Он тоже, — улыбнулся майор. — В поход мы ходили. Но жизнь он мне тогда спас все-таки. Смерть, она не только на войне бывает.
— Ой, да ладно, товарищ майор! — махнул рукой Раббит.
— Спас, спас. Слушай…
И майор начал рассказывать…
Дело это было году так… Ну, лет десять назад.
Поехали мы с мужиками в горы. Отдохнуть. Баранов пострелять горных, опять же.
Причем поехали действительно мужиками. Ни одной бабы в роте. То есть в группе, ни одного ребенка беспутого. Только мужики. А я командиром был.
Приехали мы в город… Апатиты пусть будет. Да… Апатиты… Ну как город? Так… Поселение такое странное. Вот вы из Питера в Москву ездили на машине? Трасса там есть. Про нее Кинчев еще пел — «Трасса Е-95!». Сейчас уж и не знаю, как она называется. И от той трассы есть такой отворот — поворачиваешь и аллес капут. Луза мира. Все. Край вселенной. Дальше болота до самой Польши. Апатиты же — не луза мира. Нет. Это подмышка мира.
Мужики все молодые, здоровые, мускулами на солнце играем. И сразу в горы.
И вот что ты будешь делать — десять дней работы — ни одного барана не подстрелили. И растяжки ставили, и в засадах сидели… А в ноль. Нету. И разведка молчит. Очень тоскливо. А тут еще специфика мужского отряда.
Вот как бы ни были образованны и воспитанны мужики, оставаясь в сугубо мужском коллективе — они за пару суток превращаются в вонючих горилл. А некоторые в макак-с-красной-какой.
Мы тоже превратились. Какой только фигни не творили — как вспомню, так душа вздрагивает от ужаса. И в э… в пастухов гранатами кидались, и фейерверк из ящика с бронебойно-зажигательными устраивали, и даже СВД поломали сдуру.
А вечерами я своим бойцам эротические сказки рассказывал. Ну как эротические?
Вот лежишь вечером у костерка, ждешь, когда фугас долбанет в километре от лагеря, запиваешь чай спиртом…. Скучно! Душа требует женщину! А где ее взять на болоте?
А я был самый старший — двадцать семь. Гормоны уже не плещут, но вовсю работают. И вот лежишь и рассказываешь:
— И тут раскаленная струя спермы ударила в разверстый зев матки!
И прочие непристойности. Да такие, что немецкая порноиндустрия отдыхает.
За горизонтом бахает фугас, впечатленные мужики расходятся спать по палаткам.
Потом почему-то ворочаются долго. И, время от времени в кусты бегают.
Вот… А вечером тридцатого апреля за нами командир приехал. Ну… Командир местного поисково-спасательного отряда. Полковник. Запаса, конечно, да.
— Пора вам, мужики, и отдохнуть.
А нам так стыдно, что в ноль работаем, да и спирт кончился практически. Хотя там не спирт был. Самогона мы нагнали еще в Кирове. И с какого-то перепугу решили этот самогон через противогазные фильтры пропустить. А он, сука такая, после этой процедуры почему-то стал цвет менять. Вот реально — вечером белый. Утром зеленый. В обед — фиолетовый. К вечеру — красный. И пахнет плохо. Не спиртом. Выливать жалко. Для дезинфекции применять опасно. Пришлось пить. Но, собака такая, надоел до усери. А водки нет! И стыдно пряча глаза в землю, поехали мы обратно в… В Апатиты, да. С товарищем полковником. А что? Апатиты не на Южном Ямале? А и хрен с ним.
А он приехал на «Урале» и с ним мужики из его отряда. Тоже… Охотники. Из местных. Два брата. Бывшие, эээ… Браконьеры. Звали их… Ну, пусть будет Магомед и Аслан. Или Веня и Женя. Это не важно. Вот мы с ними сильно познакомились, пока полсотни километров из болот выбирались до города.
Оказалось, что эти братовья кабак держат. Самый крутой на всем Южном Ямале, да. Как сейчас помню: «БАР „СОВА“». И буквы такие… Светились ночью. Единственные на весь городок. Там даже фонари не горели. Приехали мы, чуток отмылись — братья за нами на «шестере» приехали. Знаете ли вы, что такое «шестера» в Шали образца двухтысячного года? Это как «Феррари» где-нибудь в питерском Девяткино.
Дальше было почти как у Высоцкого.
«Нас десять, их двое!» Ха! Двенадцать человек в «шахе»…
Ой, мама моя родная, как мы в этой «Сове» пили… Для нас даже лимон порезали. И сахаром посыпали. Закуска, чо.
А надо сказать, как в любом провинциальном городке количество женщин заметно больше количества мужчин. И основная публика той «Совы» как раз была из местных девок разного калибра. Единственное, что нас тогда остановило…
Да заебались мы, честно говоря. Хотелось просто спать, но не хотелось обижать хозяев. Вот и лопали водку с лимоном. Один за другим мои ребята исчезали в темноте — шли на базу дрыхнуть.
База…
Деревянный барак с печкой, колодец во дворе и толчок за сараем. И одна комната на всех. Да нам и наплевать — коврики со спальниками есть и нормуль.
Я, как командир отряда, должен был поступить по-джентльменски. То есть — уйти последним с праздника жизни, на котором зажигала магнитофонная Алена Апина. Иначе — не комильфо.
Вот пью, пью…
Да, маленькое отступление. В пьянке есть один забавный момент. Иногда, при соблюдении некоторых условий, алкоголь перестает усиливать опьянение, но поддерживает его. Главное, не торопиться с рюмками. Словно какой-то порог перешагиваешь — потом как воду хлебаешь, хоть бы хны. Вот я до такого состояния и нажрался. Причем внезапно. Вроде только что из колонок неслось:
— Он уехал в ночь на ночной электричке и в дверях ему прищемило…
И девки танцевали, и братья по плечу хлопали…
И раз! Нет никого. Братья под столом, девки в туалете, мужики мои на базе.
Откланиваюсь перед барменшей — больше не перед кем было, и чапаю домой.
И тут вдруг…
Я же, сука, мудрый. Я же понимаю, что утром мои бойцы проснутся и будут страдать. Беру в этом же баре две бутылки водки — по магазинной цене. Какой дурак будет в таком местном баре водку продавать дороже? Ее ж не купит никто и никогда — ну и довольный валю через темный апрельско-майский городок этот.
Иду, песни пою, лепота!
И тут из кустов девичий голос:
— Эй, парень! Помоги!
Это когда я трезвый — злой. А под таким могучим шафэ благороден как слон. Как я могу отказать в просьбе о помощи? Тем более, когда ее прекрасная дама озвучивает. Я в кусты и ломанулся.
А я весь такой в модном, навороченном камуфляже. И сразу видно по харе — не местный.
Барышню я не вижу. Мало того, что я благородный как слон, так я еще и слепошарый как крот. Особенно ночью. После контузии. Ну ты, сержант, помнишь, да?
Значит тут голос:
— Ой, а у вас водка есть?
И черт меня за язык дернул ответить:
— Есть! — а ведь знаю, чем это все закончиться может… Знаю, но не помню. Бывает такое.
— Ой, а угостите дам водкой… — голос из кустов акации. «Акация» — это не только самоходка.[47] Это еще и растение такое. Красивое… Как самоходка… Впрочем, отвлекся. Я, значит, в кусты ныряю, Смотрю… О! Да их тут много! «Вот же мужики обрадуются, когда я им девок на десерт приведу!» — мелькает олигофреническая мысль. Тут я включаю обаяние — хотя смысл? Все равно не видно ни зги:
— Девочки, а пойдемте к нам на базу!
— А нас тут много… — нежный шепот из кустов.
— Сколь? — напрягаюсь я.
— Две…
— Фигня. Нас — десять! — гордо отвечаю я, и дамы радостно соглашаются.
Потом мы идем. Я обеих веду под руки по буеракам каким-то. Херню какую-то на уши вешаю. Ну, все как положено.
Приходим.
Девкам говорю:
— Погодьте! Сейчас будет вам десять мужиков!
Захожу в дом. Включаю свет. Мужики в разнообразных позах храпят, убитые зеленым змием.
— Отряд, подъем! — ору я. — Командир вам баб привел!
В ответ в меня летит сапог, раздается мат и снова храп…
Так… Подвели меня робятки… Придется за десятерых отдуваться… Хотя?
Бужу Захара, то есть Раббита, — тот еще блядун. Поэтому и позывной был: «Кролик». Ладно, ладно. Понимаю. Что не был, а есть. Заодно и ротный, то бишь отрядный, медик. Да какой из тебя медик, прости Господи? Так, мелкое недоразумение в штатном расписании. Рок-н-ролл в армейском, то есть в туристическом, штатном расписании.
— Кролик! Крол, просыпайся! Я баб привел! — говорю я ему.
— Красивые? — бормочет он сквозь сон, не открывая глаз.
— Не видел еще!
— Разглядишь — буди! — и дальше спать.
Козел, как и все мужики.
— А вот хрен! — мстительно отвечаю я и выхожу во двор.
А на улице — холодно. Куда девок-то девать? Они задрогли насквозь.
Да, кстати сказать, готовили мы на костре, прямо во дворе. Ну, я к костровищу девок и повел. И такой весь мачо — давай очаг разводить. Дровишки, береста… А береста была на пнях, с коих мы ее сдирали. На них и сидели. Вот давай я эту бересту сдирать, а одна из девок вдруг схватила топор и с криком:
— ЩА Я ТЕБЕ ПОМОГУ!! — как уебала по пню, но промазала. Мимо планеты, правда, не промахнулась. Это любому сложно.
От крика того загавкали собаки в соседних дворах. Мужики мои же — не проснулись. Крепкие парни. Ну, развожу костер, девок разглядел — красивые! Даже котелок поставил — типа я вам, бабы, сейчас грог сварю. Ага. Грог… Чаю заварю да водки наплескаю — вот и весь грог. И чего-то вдруг палец заболел. Мизинец на правой руке. Тупая такая боль, будто ударился обо что-то. Ну, ударился и ударился. Какая херня? Лучше девок поразглядывать, выбирая. Одна такая побольше и говорливая. Другая такая покрасивше, но молчаливая. Которая говорливая вдруг просит гитару принести. А я ведь мачо! Я ведь — могу! Ну, пошел за гитарой в дом и по пути думаю:
«Так… Которую брать? По уму — надо ту, которая менее красива. От нее процесс лучше. Страшные, они как в последний раз ябутся. А которая из них менее красива? Непонятно еще… С другой стороны, в таких деревнях опасно ебстись. Завтра понабегут родственники с криками: „Это залет, зятек!“ — и чо делать? А до конца вахты еще десять дней… Хм. Дилемма. Бляха, а чо это у меня штаны мокрые?»
Решаю, значит, эту теорему Пифагора, захожу в дом, включаю свет — а как гитару-то искать?
И охреневаю от количества крови на правой руке. Гляжу на ноги — правая штанина из зелено-пятнистой в какую-то бурую превратилась.
Смотрю на пол. А там ровная такая дорожка из крови. И с выключателя капает. Перевожу взгляд на выключатель и…
От я удивился!
Значит, на мизинце правой ладони скальпированная рана. Ну, мясо и кожа с верхней стороны снята и скукожилась в районе ногтя. И кость белая сквозь кровь.
А боли нет.
Ну, я и так-то боль плохо чувствую, а тут еще наркоз…
Бестолковая баба топором мне по пальцу, оказывается, захреначила.
И мысль в башке:
«Надо у Крола бинт попросить. А то если я полезу в его рюкзак — усвинячу все кровищей. Недобро».
То, что я его спальник усвинячил потом — это несчитово.
Трясу Раббита за плечо:
— Эй, дай бинт!
Он, приподняв голову и разлепив один глаз (честно не помню, какой именно):
— Командир, да ты достал уже, иди нахер! НАХЕР, Я СКАЗАЛ!
А я же весь такой добрый, хоть и в звании старшего лейтенанта:
— Ну, нахер так нахер… Ты спи, Кролик, спи.
На самом деле, что я к человеку пристал? Спит же он! Думаю, что у меня где-то носки чистые были. Сейчас замотаю, резинкой перетяну и нормуль! Пошатываясь, иду к своему рюкзаку.
Тут до Кролика чота доходит и он подымает голову. Картина маслом. Командир, окровавленный, как корова после убоя, ходит по избе. Под мышкой у него гитара, и след кровавый стелется. Везде.
— Ох, гребаный же ты насрать!
Минут через пять медик мне делает повязку, все дела, и мы идем к костру. Добрый я и охреневший от такого внезапного расклада Раббит.
А я, дурак дураком, водку у костра оставил. Обе бутылки. Пока меня спасали, девки одну и выжрали. Без закуски. Без запивона. И сидят как ни в чем не бывало. Вот как молока попили.
Но одну оставили. Вежливые.
И тут мы из темноты — я с гитарой и забинтованным пальцем и Кролик с глазами филина.
А потом давай песни петь и водку дальше распивать.
Причем на гитаре играл я, ага.
А потом чета палец стало дергать как-то.
Девка, которая топором бахнула, вдруг озаботилась:
— Ой, это я тебе так?
— Не, это меня в лесу гаубица ранила, — успокаиваю я ее.
И тут я начал трезветь…
Стало больно. А она охает:
— Ой, ой…
— Не сцы, — говорю. — Женщина! Раббит один из лучших врачей нашей Кировской краснознаменной и орденоносной области!
Он аж челюсть на землю уронил. Он же этого не знал. А откуда может знать студент третьего курса факультета «География», что он лучший врач? Ему же до этого никто не говорил.
— А у вас специализация какая? — жадно интересуется девочка.
Крол ответить не успел. Я ляпнул бухим языком:
— Да проктолог он…
Каково же было наше изумление, когда девка радостно спрыгнула с пня и начала снимать штаны:
— Ой. А у меня геморрой после первых родов, вы не могли бы посмотреть? А то я на операцию боюсь ехать, потому как на третьем месяце я!
Раббит на меня так недобро посмотрел и пошел за разноцветным спиртом, потому как водка в этот момент кончилась.
Девки пили как олени на водопое.
А меня чота понесло. Я этой бабе дурной посоветовал спиртовые компрессы делать на больное место.
Суровая беременная женщина, да…
Постепенно светало. Надвигалось второе мая, мы трезвели, бабы не пьянели… наконец, я разглядел, кого я привел в дом.
Годзиллы красивее. Не, которая молчаливая еще ниче, если глаза закрыть. А вот та, которая беременная с топором…
— Ладно, девочки, пора спать, — решился Раббит.
— Ой, мне домой надо, — сказала вдруг беременная. — Иначе меня муж убьет. Я уже три дня дома не ночевала! Мальчики, проводите меня, пожалуйста!
Молчаливую мы отвели в дом и уложили в кролячий спальник.
Беременную с геморроем пошли провожать.
К дому ее пришли уже трезвые.
— Мальчики! А давайте вы в гости зайдете? А то муж у меня такой сердитый. А при вас он будет добрее! А то в прошлый раз он в меня из ружья выстрелил, но промахнулся! А у меня водка есть! Настоящая!
Ой, как мы бежали оттуда…
Деревенская улица. Из-за заборов лают сонные собаки. Солнце встает из-за леса. Птицы чирикают. По улице бегут двое. Один — нормальный, второй руку с белым пальцем в зенит выставил.
Перед тем как войти в дом, мы дожрали фляжку и пошли спать.
Спал я плохо. Руку дергало. Поэтому я спал, вытянув руку вверх.
Орлик потом рассказывал:
— Утром просыпаюсь, смотрю… Блять! Рядом с ней Кролик. А еще рядом с ней командир лежит, с головой в спальник закутался и рука как перископ подводной лодки — туда-сюда, туда-сюда.
Я тоже потом просыпаюсь. Рука болит так, что… И температура.
— Сепсис, — важно говорит довольный «ведущий проктолог». Рядом с ним лежит сонная «молчаливая» крокодилица и время от времени вытирает губы.
— Херня какая, — важно отвечаю я. Самого трясет, блин. Похмелье, наверное. Втачиваю вместо кофею сто грамм спирта «Хамелеон», после чего меня, плавно теряющего сознание, парни тащат в местную больничку.
Шикарная, надо сказать, больничка. Корпуса с переходами, парк… И две медички. Очень, очень красивые, в отличие от вчерашних… (Эпитеты кончились).
И ну давай с меня повязку снимать присохшую. А потом в мясо тыкать палочками какими-то. В живого, между прочим, человека! Очень неприятное чувство, когда тебя за кости трогают.
— А кто это вас так профессионально обработал? — интересуется одна.
Раббит рядом стоит и гордится:
— Я чо, я ж проктолог…
— А я бы не сказала, — меланхолично отвечает другая, которая карточку заполняет.
Обработали они мне рану, уточнив перед этим — а пил ли я?
— Нет! — в один голос взревели мы с Кролом. Стекла в момент запотели, а врачихи поморщились.
— Это его гаубицей! — уточнил наш медик полевой.
Врачихи укоризненно посмотрели на него.
— Да я топор уронил нечаянно… — повинился я.
В рану запихали какую-то резинку. Начали заполнять журнал.
Это был первый и последний случай, когда я разобрал почерк врача.
Записи там были такие:
«Двадцать пятое апреля. Иванов. Москва. Огнестрельная рана живота».
«Двадцать шестое апреля. Петров. Проникающее ножевое ранение в грудную клетку».
«Второе мая. Измайлов. Киров. Рубленая рана топором».
А чо нам, вятским? Мы на полу сидим, не падаем и семеро топора не боимся. Не то что салабоны питерско-московские.
Да, еще вкололи чего-то.
Потом я спал еще сутки на базе, изображая рукой подводную лодку. Третьего же числа мы снова уехали в лес.
Молчаливая девка так с нами до отъезда и сидела, приставая ко всем, кто под губы подвернется. А мы что-то брезговали ею.
А палец? Да на месте палец, только ноет, собака такая, в сырую погоду, надкостницу тогда тоже задело. Но я привык, не замечаю уже.
— Врешь, — усомнился Лисицын.
— Врет, врет, — засмеялся Раббит. — Все не так было. Не южный Ямал, не топор, и не две беременные бабы.
— И ты не ты? — покосился в его сторону майор.
— Конечно. Я же не проктолог?
— Таки да… Ты больше по гинекологии специализируешься…
И майор Измайлов снова пошевелил угли в костре:
— Где там Прохор, интересно?
Макс снова повертел в руках медальончик. Кажется, что все дело в нем…
Унтершарфюрер был весьма подкован в вопросах германского оккультизма. Еще бы. Лекции про «Черное Солнце» в учебном лагере им читали лучшие преподаватели из «Анненербэ». Черное Солнце… Незримый центр Вселенной. Причина и начало бытия. Арийского бытия. Оно светит только избранным. Только нордическим народам. Его могут узреть только высокодуховные люди с помощью медитации и массажа щитовидной железы. Те же, кто увидит Черное Солнце, будучи негерманцем — станет безумным. А еще заставляли учить «Эдду» наизусть.
— Фарбаутр, бог молний, помоги мне! — шепнул Макс Фольксфатер, пристально глядя на медальон.
И…
И ничего не произошло.
Унтершарфюрер закрыл глаза, потер горло, слегка помассировав кадык. И на древнегерманском медленно произнес:
И опять — ничего. И тут Макса осенило. Нужна кровавая жертва. Иначе, он не вернется домой. Причем, не просто кровавая. А огненная. Иначе боги не внемлют.
Эсэсовец поднялся. Проверил магазин своего верного «МР». Отлично. Надел на левую руку асбестовую перчатку и, взявшись за ствол, медленно пошел вдоль обрывистого берега небольшой реки. Шел он недолго. Метров пятьсот, пока не вышел к небольшому поселку, состоявшему из двухэтажных деревянных бараков.
«То, что надо», — подумал унтершарфюрер Фольксфатер.
Из ярко освещенного углового окна доносились пьяные песни.
— Руссише швайне, — пробормотал Макс и достал из подсумка гранату с длинной ручкой. Нет… Все-таки русские — варвары. Вместо того чтобы как все нормальные люди отмечать праздники в пивной — эти пьют водку дома. И еще свои варварские песни поют, вместо «Хорста Весселя». И ногами топают с остервенением каким-то славянским.
Нормальные европейцы в пивных праздники отмечают, распевая «Хорст Вессель» и стуча кружками по столам.
Макс отвинтил колпачок на рукоятке. Выпал длинный шнур с фарфоровым шариком. Эсэсовец дернул за шнур. Подождал несколько секунд… Да, по инструкции граната должна была взорваться через пять секунд. В реальности же терочный запал горел до десяти. Неопытные солдаты кидали ее сразу, чем пользовались противники, нередко успевая кидать «колотушки» обратно. Нет уж… Подождем секунд пять…
Бросок! С грохотом граната стукнулась в стекло и… Отскочила? Унтершарфюрер немедленно отскочил в сторону, прячась от взрыва за кучей дров. Однако взрыва не произошло. Аммонал, видимо, слежался или отсырел. А может быть, и терочный запал из строя вышел. Стоп? А почему граната отскочила от стекла, а не пробила его? Что, русские стали ставить бронебойные стекла? Вторую гранату Макс готовить не стал. Просто встал на колено, поднял свой пистолет-пулемет и направил его на окно.
Выстрелить не успел.
Открылась дверь. В желтом электрическом свете появилась пошатывающаяся фигура пьяного русского:
— Maksimytsch? Ту? Kakogo huya w okno kamnyami pizdyaschiscih?
Из всей фразы Фольксфатер понял только одно: «Макс». И приподнялся:
— Я, я, натюрлих… — и дал короткую очередь по пьяному русскому.
И ошалел от увиденного. Почему-то пули летели медленно. Так медленно, что падали по пологой кривой к ногам русского. Макс буквально всем телом ощутил, что завяз внутри какого-то мармелада, словно муха в янтаре… С огромным трудом, пытаясь закричать застрявшим желеобразным воздухом, он приподнял ствол, и пули пошли выше и уже долетали до груди русского, но бессильно тыкались в него и орехами лещины падали на деревянный пол.
— Friz, ohuel, tschto li, sowsem? Seitschas ya tebya tak upizdyaschu…
И русский пошел словно медведь, раскинув лапы, рыча от ненависти!
Крик вдруг прорвался сквозь дремоту, и Макс проснулся от замерзлой дрожи.
Костер давно погас, и мокрый пот накрывал землю промозглым туманом.
Приснится же такое…
Впрочем, идею о жертвоприношении нужно обдумать. Кто такой воин СС? Это жрец войны. Что такое война? Это жертвоприношение для германской расы. Больше крови — больше счастья. Каждый убитый враг на фронте — новый рожденный ребенок в тылу. А если фронта нет? Тогда его надо сделать. Вот и все.
Макс поднялся с земли. Разминая затекшее от долгого лежания на земле тело, сделал несколько наклонов, потом отжимания, потом бег на месте…
Так… Время убивать и возвращаться домой. Без крови нет жизни. Это знает каждый новорожденный. И каждая мать. А сейчас Макс мать сам себе. И нужно пустить кровь, чтобы вернуться домой. Иначе — никак.
Он снова повертел странный медальон в руках. Повертел, потом, повинуясь какому-то странному чувству, надел на шею и крепко сжал его в руках. Сделал шаг и…
И мир снова изменился. Вместо замусоренной рощицы на берегу некрупной реки прямо в лицо ему смотрел выпученными глазами какой-то еврей в белом халате. А может, и не еврей, может, итальянец или румын. Этих Макс ненавидел еще больше. После Сталинграда. Черноглазый брюнет с длинным унылым носом резко отшатнулся от немца.
Короткая очередь…
Фольксфатер перешагнул через труп в белом халате. Впрочем, почему белом? Уже красном. Так… И где унтершарфюрер на этот раз? Макс огляделся.
Пустая комната.
За спиной столы. На столах снова плоские рамки, в которых дымят мультяшные танки… Три пустых кресла. Яркий свет. Итало-румыно-еврей на полу. Так…
Макс вдруг понял, что очень устал от всего этого безобразия. Если боги не хотят его возвращать в Фатерлянд, значит надо убивать здесь. Убивать по-настоящему. И помоги Один, чтобы это был не сон. Он пинком открыл дверь. За угол кинул еще одну гранату. На этот раз последнюю. И она — взорвалась. А потом пошел по коридорам, отстреливая паникующих в ужасе белохалатников, метавшихся из комнаты в комнату. Откуда-то сверху заорал металлический голос:
— Тревога! Тревога! Уровень пять!
Язык этот Макс понял сразу. Он его еще в школе учил. Язык вечных врагов вечного Райха.
Язык англосаксов.
— Ферфлюхте швайнехунд! — прошипел он, войдя в очередную комнату.
Но выстрелить не успел.
Его опередил какой-то парень, забившийся в угол и закрывавший от страха руками голову. Тоже в белом халате, но заоравший на родном языке Рейна и Одера:
— Нихт шиссен, битте!
— Ты еще кто такой? — широко распахнул белесые ресницы унтершарфюрер, но стрелять не стал. От удивления, наверное.
— Их бин…
Чучело в халате стал рассказывать. И практически с каждым словом глаза Макса становились все больше и больше.
После окончания рассказа глаза эсэсовца стали похожи на японский флаг.
— Это ты меня сейчас можешь домой вернуть?
— Да хоть в рейхсканцелярию, фюрером клянусь, майн готт!
— Фюрером не надо… А еще куда можешь?
— Да хоть в Пёрл-Харбор!
— Это еще зачем?
— Ну…. Там японцы и все такое…
— А в Москву можешь?
— В Москву? Да какие вопросы…
— В Москву, говоришь…
— И на самом деле, где наши влюбленные? — сказал Лисицын, плюнув в костер. Но промазал и плевок улетел в сторону вырубленного Мутабора.
— Целуются, — ответил ему Измайлов. — А руками шарят где попало. Спеть, что ли?
— Ага… Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат… — засмеялся Раббит.
Спецназовца аж передернуло:
— Терпеть не могу эту песню.
— Почему вдруг? — не понял Лисицын.
— Вот представьте себе — короткая передышка между боями. Спит смертельно уставший солдат, и где-то над ним заливается соловей. Не убитый немецкой бомбой, не спугнутый русским снарядом. Ни «мессеры», ни «катюши» не заставили его замолчать. И тут на полянку, крадучись, чтобы не разбудить спящего солдата, выползает хор имени Александрова во всех своих регалиях. Осторожненько так выстраивается в несколько рядов, дирижер медленно подымает палочку свою, солист задирает голову, ища беспокойного соловья, и… Как грянет в уши солдата словами поэта-песенника А. Фатьянова и музыкой композитора-песенника В. Соловьева-Седого! САЛАВЬИИИИ САЛАВЬИИИ НЕ ТРЕВООЖЬТЕЕ САЛДАААТ! ПУУУСТЬ САЛДАААТЫ НЕМНООГО ПАСПЯААТ! Соловей, понятное дело, заткнется, — солдаты немного поспали, и хватит! Только солдат тот, как бы он спросонья очередью по хору не прошелся. Вот лично я, к примеру, еще бы гранату кинул. А не хрен орать под ухо.
— Ыххыр! — аж захлебнулся смехом Раббит. — Ну ты, командир, скажешь.
— Тихо вы! — вдруг встрепенулся Лисицын.
— Что случилось? — спросил Раббит.
— А вдруг немцы?
— Какие немцы? — не понял Измайлов.
— Фашистские! — шепотом забеспокоился заместитель начальника самого бесполезного подразделения российской полиции.
— Вряд ли, — пожал плечами майор спецназа ФСГБ. — Их тут вчера так ухайдакали — мама не горюй!
— Откуда ты знаешь? — усомнился Лисицын.
— Не зная истории, не построишь будущее, — подал голос Раббит.
— Не понял?
— Что тут непонятного? — пожал плечами Измайлов. — Что такое история?
— Ну?
— Не нукай. Не запряг. История — это память. Вот представь себе… Решил ты под Новый год желание загадать. Такое желание — начать жизнь с чистого листа. Проснулся утром. Первого января — все. Желание исполнилось. Чистый лист. Ладно. Кухню ты найдешь. И холодильник откроешь. Даже пива выпьешь, ублажая похмелье. И сортир найдешь. И обгадишь его вчерашними салатами. Обратно возвращаешься — а в кровати какая-то баба лежит. А ты — не помнишь, кто.
— С кем не бывало! — хмыкнул Раббит.
Однако Влад не обратил внимания на реплику:
— И тут из другой комнаты дети выбегают. Трое. Пол не важен, просто выбегают. «Папа! Папа!» — кричат. И обнимают тебя за ноги. А ты не помнишь — кто это??? В панике ты убегаешь из дома… А ничего не узнаешь. У тебя памяти-то нет! Вообще! Ты свою личную историю не помнишь. Ты не помнишь, на какой цвет дорогу переходить…
— Да это вычислить можно, глядя на пешеходов! — возмутился Лисицын.
— Можно, не вопрос. Вопрос другой — ЗАЧЕМ? Зачем ты все это забыл? Не помнишь — кто ты и самое главное, зачем ты? Для чего ты живешь?
— А при чем тут история?
— А при том, мой юный друг, что народ, от человека ничем не отличается.
— Не, понимаю, но вот объясни, зачем мне знать, например, оборону Трои? А? — почесал затылок Лисицын и поежился. Зябкий морозец февраля сорок четвертого не располагал к неге, несмотря на весело пляшущий у ног костерок.
— Зачем? А зачем ты блокаду Ленинграда помнишь? Сынок, история развивает системное аналитическое мышление. Вот зачем мне надо знать, что вчера тут советские казаки в конной атаке вырезали напрочь несколько тысяч немцев? Лавой пошли — и вырезали.
— И зачем тебе это надо знать?
Раббит перебил их разговор:
— Для того чтобы знать — и ты так можешь. Или тебя так могут. И сравни результат двух атак — польской в тридцать девятом и нашей в сорок четвертом.
— Польской? — не понял Лисицын.
— Ага. Они атаковали какой-то пехотный немецкий полк, не выставивший боевого охранения, а потом их, поляков, зашедшие в тыл фрицевские танки просто расхерачили напрочь. Знаменитая же история. Не слышал, что ли?
— Нет, я историей не увлекаюсь. То есть не увлекался.
— А сейчас?
— А сейчас придется. Вот кстати, товарищ майор, расскажите мне такую фигню. Вот сейчас февраль на дворе.
— Сорок четвертого…
— Ну да, сорок четвертого. Вот сидим мы у костерка и особо не мерзнем. Это потому что мы из другой параллельности?
— Из другой виртуальности, скорее. Ну костер-то горит? Вот и не мерзнем. Что особенного?
— Да я кино смотрел документальное, так там говорили, что немцы проиграли русскую кампанию из-за мороза.
— Американский?
— Что?
— Фильм, говорю, американский?
— Ага. «Дискавери», кажется, снимало.
— Так и говорили про мороз?
— Да, мол, генерал Мороз выиграл русскую кампанию.
Измайлов помолчал, ухмыльнулся, потер щетину, начавшую пробиваться на недавно идеальном подбородке…
— Так все верно, Лисицын. Генерал Мороз выиграл войну.
— Вот!
— Подожди, Лисицын, подожди. Я хочу дополнить американцев. Ни один генерал не может выиграть сражение без армии. У генерала Мороза был в подчинении полковник Грязь. А у того подполковник Расстояние. А еще — майор Оттепель, капитан Дождь, лейтенант Бездорожье, старшина Чаща, сержант Болото…
— А рядовой? — полюбопытствовал Раббит.
После небольшой паузы спецназовец ответил:
— Рядовой Народ.
И замолчали…
— О! А вот и наши влюбленные вернулись! — оживился Раббит через несколько минут, когда в свете костерка появились Прохоров и Римма.
Влюбленные пришли как-то отчужденно, не глядя друг на друга. При этом Прохоров время от времени потирал правую щеку. Лисицын было хихикнул, но Римма одарила таким взглядом, что капитан аж подавился смешком и закашлялся.
Заворочался и Мутабор:
— Что это было? Как башка болит…
— Анестезия, сынок, — хихикнул Лисицын.
— Ладно, ребята, работаем! — скомандовал майор Измайлов.
И шагнул к поднимающемуся Мутабору, подхватил его под руки, словно помогая, неловким движением всунул медальон в руку геймеру…
Раббит тем временем буквально скользнул вокруг костра и положил руку на плечо Лисицына. Римма же, не глядя в лицо Прохорова, прижалась к следаку…
— Работаем, ребятки, работаем…
Костерок погас минут через пятнадцать, а еще через час его занесло внезапно начавшимся мокрым снегопадом…
Москва спешила… Спешила как могла — многокилометровые пробки удавами ползли из центра к окраинам, разверстые пасти станций метро жадно заглатывали густоту людских потоков, чтобы срыгнуть ими на другой станции… Москва спешила, надрываясь от нахлынувшего чувства пятницы. Пятница… Святой московский день. День офисного намаза, когда вечер считается неудачным, если ты не уснул в позе рака или, хотя бы краба. День поклонения Алкоголю и Сексу. И горе тому, кто в понедельник придет со свежей головой — придется работать за счастливчиков. Поэтому Москва спешила. Спешила наверстать ощущение свободы, которого была лишена в рабочий день с понедельника на пятницу. Начиналась божественная ночь с пятницы на понедельник. Как тут не спешить?
Особенно спешил Ник Бергерс, в прошлом Колька Горкин из Череповца. Раньше он был поваром, а сейчас стал стилистом. Еще не модным, но уже модненьким. Такие вот выкрутасы судьбы с людьми случаются, когда они столицу приезжают покорять. Ник спешил с бешеной скоростью — десять метров в минуту. Спешил, потому как его ждал любовник, а с такой скоростью, потому что был под волшебным порошком. Трип был прекрасен и захватывающ. Плитки тротуара переливались яркими красками, слегка бледнея, если на них ступать. А трещины между ними — манили инфернальной глубиной. Ник понимал, что, ступая на плитку, он причиняет ей боль, но и ступать на трещинки не мог — боялся провалиться к центру Земли. В одну из таких трещин Ник плюнул изумрудной слюной. Трещина зашипела и… Исчезла! Ник громко засмеялся — теперь он знал, как спасти мир от преисподней. Бесформенные сгустки людей аккуратно обходили стилиста стороной, не мешая ему быть супергероем. Люди… Они такие равнодушные и бесчувственные… Благодарили его только оранжевые столбы, вежливо кланяясь на каждый плевок. Ник тоже был вежливым сегодня. На Тверской очень много церберов правопорядка. Они следят за невежливыми людьми и забирают их на курсы по морализации. Поэтому Ник тоже кланялся столбам. Это общепринято — отвечать на добро добром.
А еще со всех сторон на Ника неслись звуки. Ник уворачивался, потому как звуки больно толкались. Звуки были похожи на стрелы. Только с крылышками.
Внезапно из груди высунулся пулемет и стал стрелять по стрелам. Очень громко стрелять, так что остальные звуки в бессилии умерли и упали на тротуар. И черные трещины поглотили их. Ник схватился за карман. Ой. Это не пулемет. Это телефон. Это любимый его спас от чужих звуков.
— Да, любимый?
— Любимый, ты где?
— Я иду к тебе, любимый! Я уже совсем-совсем скоро!
— Я у телеграфа стою. Давай быстрее, любимый!
— Ой, любимый, тебе тоже не терпится?
— Да, любимый! Ой, а это что за хрень?
— Где? — оглянулся Ник — Ты тоже видишь розового крокодила в шуршащих очках?
Но из трубки уже били по барабанным перепонкам палочки коротких гудков.
Ник шагнул было дальше, но тут…
— Ой, какой симпатичный танчик, — пропел он и шагнул навстречу новому глюку. — Какой у тебя большой…
Ник зачарованно смотрел на приближающийся ствол:
— А можно тебя погладить?
Танк ответил тем, что размазал тело стилиста по тротуару, внезапно ставшему обычного серого цвета. Кровь медленно закапала в трещинки преисподней, и голубая душа устремилась туда же…
Танк даже не заметил, что его гусеницы раздавили что-то мягкое. Унтершарфюреру Максу Фольксфатеру было не до того. Немец наслаждался…
Наслаждался тем, что он впервые себя ощутил единым целым с грозной машиной. Словно его сознание слилось с двигателем, броней, орудием, гусеницами… Боже, какой же это Gluck![49] Макс буквально ощущал, как его траки клацают по асфальту, вгрызаются в тонкий металл отчаянно визжащих автомобилей… Просто так, чтобы почуять мощь, он выстрелил в большой дом, попав точно между праздничных вывесок… Это был словно удар кулаком. И Макс этим кулаком мог дотянуться куда угодно. И не было тут ничего, что бы могло сдержать удар. Веселясь, он выстрелил по дому еще раз, и еще, словно ворочая молотом Тора, и дом рухнул. Ради озорства же полоснул пулеметом по бегущей толпе. А здесь ощущения были другие… Тысяча когтей, играючи, цепляла и рвала добычу… «Тигр» мурлыкал от удовольствия разрушением.
А еще Макс наслаждался тем, что он — единственный из всей немецкой армии! — добрался до Москвы. Добрался, когда уже была потеряна надежда. Добрался странным, каким-то мистическим путем — но добрался же! И вот он рвется к сердцу проклятой России. Страны, которая не имеет право на существование, но существует вопреки всей Европе. Да что там Европе… Всему миру вопреки!
Что там будет дальше — Макс не думал. Он просто выполнял свой солдатский долг. Фюрер приказал взять Москву, а Макс, простой солдат из СС, не смог выполнить его. И это его, Макса, вина. Но у солдата всегда есть выбор — исправить ошибку или умереть. Несколько дней назад он мечтал о смерти. Но сейчас… Сейчас он выполнит приказ фюрера!
Танк не спешил. Он не торопясь, словно зная, что ему ничто не угрожает, полз по Тверской, время от времени стреляя осколочными по зданиям… Люди же в панике разбегались, прячась в узких переулках.
А вот и Кремль появился…
«Тигр» остановился. Выстрелил в сторону Кремля — большой кусок крепостной стены вспух красной пылью и осыпался… Русскому дракону выбили несколько зубов. Но главное — впереди. «Тигр» проехал несколько метров, но тут по его броне застучали пули. Ничего, кроме щекотки, Макс не почувствовал и даже засмеялся. Развернув башню, он увидел группу автоматчиков, лупивших от какого-то скучно-серого здания, похожего на рейхсканцелярию. Автоматчики были смелы, но глупы. Когтями пулемета «Тигр» снес их, разметав по стенам тела. А потом, для порядка, вмазал двумя снарядами в здание. Первый, совершенно случайно, попал в черную табличку: «Государственная Дума Российской Федерации»…
А потом Макс двинулся дальше…
Туземцы были глупы. Время от времени по броне смешно цокали пули. «Тигр» более не обращал на них внимания, разве что в сектор обстрела пулеметом смешные люди попадали. А некоторые даже удивляли — особенно те двое, в парадной форме… Держа карабины белыми перчатками, они открыли огонь, целясь по смотровым щелям. И даже попали пару раз, но Максу было все равно. Он не смотрел в щели. Он был самим танком. Удар кулаком и… Огромный факел прозрачно-сине-желтым пламенем вспыхнул выше кремлевской стены. Этих двоих, в белых перчатках, размазало в молекулы по кирпичной стене русской крепости.
Затем Макс снес мощным лбом памятник маршалу Жукову — второму человеку после Сталина, которого унтершарфюрер ненавидел. Еще и посмеялся, разворачиваясь и кроша в пыль обломки гранита и пережевывая куски бронзы. Русские даже памятники делать не умеют. Надо же изобразить под своим маршалом коня-мутанта. А конь действительно был мутантом. Задняя его часть бежала в галопе, а передняя шла рысью. Это даже не кентавр…
Снеся какие-то хлипкие ограждения, «Тигр» выполз, наконец, на Красную площадь…
«Ну, теперь начнем…» — хищно подумал Макс и начал поворачивать башню в сторону главного советского капища — Мавзолея. «Язычники проклятые!» — криво ухмыльнулся унтершарфюрер, забыв, что и сам был язычником. Хорошо стрелять по крупным, неподвижным целям. Никуда не убегут. Но выстрелить он не успел. Словно струйкой холодного пота по спине, Макса вдруг накрыл интуитивный страх. Такое бывало на войне, когда он кожей чувствовал опасность. Может, потому и выжил? Он резко сдал назад — это его и спасло. Тяжелый снаряд с шелестом просвистел в сантиметрах от квадратной башни немца и с грохотом вонзился в фасад Исторического музея.
В то самое время, когда «Тигр» вынырнул из пустоты около Центрального телеграфа, после чего в его правую гусеницу воткнулся «БМВ» и тут же умер вместе с водителем, с другой стороны Красной площади произошло почти такое же событие.
Двое патрульных в бело-голубом полицейском «Форде» попивали колу, заедая ее гамбургерами. Или наоборот. Ели гамбургеры и запивали их колой. Да, пища не здоровая, от нее толстеют, вон уже и ремень безопасности не застегивается, а где тут другую взять? Единственная альтернатива — сосиска в тесте, что, собственно, совсем не альтернатива.
Грохот гусениц по брусчатке возник ниоткуда. Патрульные повернули голову и… И один уронил гамбургер на пол, а второй пролил колу на форменные брюки. Прямо на машину двигался танк.
— Кино, что ли, снимают? — пробормотал тот, который сидел на пассажирском сиденье.
— Какое кино! Кино на компьютерах рисуют! — взвыл тот, который сидел за рулем, и, машинально стряхнув прожаренные колечки лука с промежности, резко сдал назад. Тем временем танк элегантно и непринужденно чуть довернул в сторону, пытаясь объехать полицейских. Увы… Увы и ах! Танк легко остановился в полуметре от бледных лиц полицейских.
— Да сейчас я этому уроду! — заорал толстый и выскочил из «Форда», могуче хлопнув дверью.
— «База», «База», я сто пятый, у вас что, кино снимают? — заорал в рацию водитель и тоже пролил колу, маскируя темное пятно, тепло растекающееся по бедрам.
— «Сто пятый», какое нах кино? Вы там что, бухаете?
— Никак нет! Тут танк на Васильевском спуске.
— Вы еще и нюхаете? Какой еще танк? — заорала База.
— Большой! На нем не написано какой!
— Ничего не понимаю, — чистосердечно призналась База.
— Танк! Большой! Пушка — во! — в порыве истерики показал размеры пушки полицейский.
— Номера есть? — нелепо спросила База.
— Какие нахер номера??? — возопил толстый. — А не, есть! На башне — «Двести семьдесят девять!» Повторяю: «Два. Семь. Девять»!
— Не ори! Понял. Два, семь, девять. Документы проверьте, я пока уточню, что у вас там происходит.
Тем временем водитель «Форда» застучал по броне фырчащего танка кулаком. Стук получился неубедительным. Пришлось стучать рукояткой табельного «макара». Получилось громче, но экипаж не реагировал.
— Да стрельни ты в него! — заорал толстый, выбравшийся, наконец, из машины.
— Выйти из машины, — истерично заорал водитель и прицелился в фару танка.
Внезапно танк заглох. Потом что-то заскрипело, и открылся люк на башне. Оттуда высунулась рука, потом другая… Наконец вылез парень — бородка его была козлиная, а бейсболка повернута набок:
— Тебе чего надо? — подмигнул парень полицаю, немедленно прицелившемуся в голову танкисту.
— Документы! — заорал полицай в ответ.
— Дома забыл. Тачку уберите, а то раздавлю! — и исчез в люке.
Через секунду танк фыркнул сизым дымом и медленно пополз, сминая «Форд» в тонкий блин. Полицейские оторопело глядели ему вслед…
— Это какие-то кошмары на улице Вязов, — прошептал Раббит, разглядывая разгромленный кем-то этаж. Кровь была даже на потолках лабораторий.
— Угу… — согласно кивнул Измайлов, настороженно поводя автоматом из стороны в сторону. Под ногами хрустели осколки стекла, где-то за спиной утробно и неутомимо рвало Мутабора.
Римма же была удивительно спокойна, только бледна как поганка. Прохоров покосился на нее… Какая же она все-таки красивая…
Живых — не было нигде. Трупы, трупы, трупы… Впрочем, тяжелораненые тоже были — еле дышали, жертвы неизвестного террориста. Причем тот работал очень, очень мощно. Легких раненых не было вообще. Только те, которые при смерти, или те, которые после смерти. Такое ощущение, что…
— И кто это за нас работу сделал? — хмыкнул Лисицын. Ему тоже было дурно, но он держался. Хоть и смешной, но силовик же.
— Это не янки, это…
— Тихо! — поднял руку Измайлов. Все замерли, кроме желудка Мутабора. Тот приказам не подчинялся. Стоило ему сделать вдох, как миазмы крови, насытившие воздух, вызывали новый приступ рвоты. А стоило ему открыть глаза…
— Тихо! — повторил майор. Помолчав несколько секунд, осторожно оглянулся и приложил палец к губам… А потом бесшумно, словно большой кот, поплыл по коридору. И ни один осколочек не хрустнул под ботинками.
«И как ему это удается?» — позавидовал Лисицын.
Даже Мутабор блевать перестал, тихо постанывая в позе зародыша.
Тем временем спецназер скользящим шагом тихо приблизился к одной из дверей, подождал чего-то, а потом мощным пинком распахнул дверь, метнулся в комнату и…
И расслабился.
— Сюда идите, — махнул он рукой товарищам.
— Командир… — озабоченно ответил ему Раббит. — У нас тут мериканская кавалерия прибыла…
— Очередью по ним вдарь. Постарайся никого не зацепить. А потом не высовывайся. Лисицын!
— Я! — неожиданно для самого себя рявкнул на весь окровавленный этаж капитан.
— Тащи сюда блевуна этого. Ему это тоже полезно посмотреть.
Вся группа собралась в комнате. Вся, кроме Раббита. Старший сержант ВДВ Гоша Захаров занял позицию у большого окна — стекло было разбито, но жалюзи прикрывали его. Очень уж тут много солнца, в этой Флориде. Очередь… Хе… Да не вопрос!
Полиции тут не было. Была охрана учебно-тренировочной базы АНБ. Охрана тоже была учебная и тренировочная. Ее бойцы, естественно, не знали, что и кого они охраняют. А через три месяца, пройдя свою подготовку, состав охраны менялся. Экономные американцы экономили на всем. Бойцы охранного подразделения проходили такую же учебу в одном из самых безопасных и самых невидимых мест на планете. Поэтому, когда в штаб охраны поступил сигнал с тревожной кнопки из корпуса информационной войны, майор Дэвис даже и не удивилась. Только обозлилась на начальство — могли бы и предупредить. Потому охранная команда даже и не торопилась особо — все в рамках нормативов и по инструкциям. Вот как написано — так и выполняем. Первым делом возбудили внешний периметр — там все было спокойно. Потом направились к корпусу, откуда поступил сигнал тревоги. Как бы и спеша, но одновременно и не спеша. Кто служил — тот знает, как это делается. Дальше все по правилам…
Не по правилам было то, что третий этаж был… Окна были выбиты. Майора Дэвис это насторожило. А еще больше насторожило, когда из одного окна по охранникам ударила короткая очередь. Никого не зацепила — стрелок был неумел, видимо… Дэвис вспомнила все, чему ее когда-то учили. Вспомнила в доли секунды, и четкий алгоритм моментально всплыл в голове.
Террористы из-за периметра исключаются. Никаких попыток прощупывания обороны не было. Никаких грузовиков за последние сутки не проходило через КПП. Ни один сканер не заметил наличие оружия в автомобилях персонала, никаких…
Очередной научник сошел с ума. Самая гадская и самая факенщитовая ситуация. Это только в голливудских фильмах ученые сходят с ума сразу. Отнюдь. Болезнь может крыться в человеке годами. Человек сходит с ума постепенно. Сегодня он принес на службу патрон. Завтра — второй. Послезавтра затворную раму. И так постепенно… Постепенно он начинает ненавидеть более удачливого коллегу, вьюжистого начальника, не дающую секретаршу… Постепенно. Все происходит постепенно. И самый лояльный, самый безобидный очкарик, годами лелеющий своё безумие, вдруг превращается в Терминатора, выпуская безумный и гениальный дух злобы на волю. Нет, это не ее работа и не работа охраны, слегка раскормившейся на флоридской синекуре. Тут нужны профессионалы… Но пока они не прибыли, майору Дэвис придется отвечать за все произошедшее и за все происходящее. Потому действовать по инструкции и немедленно известить начальство, снимая ответственность с себя. Кажется, премии мы все равно все лишились? Сейчас главное — не допустить лишения звания…
Не подозревая о мыслях начальника охраны базы АНБ, старший сержант со смешным позывным Раббит осторожно выглянул в пустой оконный проем. Так и есть. Охрана, после его очереди, немедленно заняла все естественные и неестественные укрытия. Еще одну очередь! И длинную, в половину магазина. Главное, чтобы янкеры не догадались, что работает профи. Время. Командиру нужно время.
Командир же, майор Измайлов, в этот момент тихо бил по щекам хнычущего во все глаза какого-то — ВНЕЗАПНО! — живого лаборанта. Из всех повреждений на лаборанте был только могучий фингал, медленно расплывавшийся по левой стороне физиономии.
Лаборант, а может, и какой-нибудь другой сотрудник, внезапно заговорил на…
— На немецком, черт побери! — изумилась Римма.
— Не чертыхайся, — недовольно сказал Прохоров.
— Заткнись, — парировала девчонка.
— Сама…
— Молчать! — взъярился Измайлов. Причем так, что лаборант перестал хныкать, а Мутабор икать. — Переводи.
— Ну я так… — пожала плечами Римма. — Как смогу…
— Хоть как смоги… Шпрехен, ганс. А если можешь, спикай.
И пленный лаборант начал говорить, нервно дрожа и переводя взгляд то с одного, то с другого сурового лица. И начал говорить…
Римма кое-как переводила, если честно. Но даже из такого перевода было понятно.
Лаборант сидел и шлифовал какой-то код, как вдруг в коридоре раздались выстрелы, потом чего-то громыхнуло… Коллеги по офису выскочили в коридор, но тут же упали, сраженные пулями.
— Этот тоже было кинулся к выходу, но вдруг увидел немецкого солдата…
— Кого? — не понял Измайлов.
— Дойчен зольдат, — подтвердил лаборант, нервно кивнув.
— Какой еще дойчен зольдат?
— Каких в кино показывают, — перевела Римма, внимательно вслушиваясь в сбивчивую речь пленного. Или освобожденного?
— Так, дальше что?
А дальше… А дальше лаборант отправил его в Москву…
— Куда? — одновременно выдохнули бойцы.
— Я ему предлагал в Берлин, но он предпочел в Москву, — ответил лаборант и захлопал белесыми ресницами.
— А ну покажь…
Чудо в белом халате, измазанном в густой крови, медленно приподнялось. Виновато улыбнулось и махнуло рукой:
— Ком, ком!
Нажав несколько кнопок на устройстве, встроенном в стене…
— На домофон похоже, — булькнул Мутабор, постепенно приходя в себя.
Нажав несколько кнопок, американский немец посмотрел в открывшийся глазок. Одна из стенных панелей вдруг отодвинулась.
— Черная-черная комната, — прокомментировал Прохоров.
Действительно. В комнате не было света. Только три монитора, полукругом окружавшие того самого немца, неподвижно сидевшего в кресле. К телу его были прикреплены какие-то проводки и шланги, на голове, как влитой, сидел шлем с пластиковым забралом. Другой шлем — времен еще Первой мировой войны — валялся в углу, словно ночной горшок. Немец время от времени дергался. И танк на экране повторял его движения.
— А давай его шлепнем, — прошептал Лисицын.
Лаборант криво улыбнулся, а за ним, также криво, улыбнулась и Римма:
— Нет. Он останется там. И если он останется там и там выживет… Он вернется оттуда. Мы проводили эксперименты. Начальство набрало каких-то мексиканцев, мы их телепортировали на полигон, а тела остались здесь. Потом тела уничтожали, но мексиканцы вернулись. Единственный способ уничтожить ЭТО — убить и там и здесь.
— Одновременно?
— Пока ОНО не вернулось.
— То есть можно его захерачить здесь, а потом там?
— Возможно. Мы еще не проверяли, у нас партия мексиканцев кончилась.
Вместо ответа Измайлов выстрелил сидящему в кресле немцу в затылок:
— Сейчас проверим.
Красные брызги потекли по монитору. Мутабора опять бы вырвало, но было уже нечем.
А глаза майора Измайлова были опять пусты и ледяны.
Работа такая…
— Ты! — кивнул он Лисицыну. — Тело убери и кресло промой. Потом останешься здесь и будешь пленного контролировать.
— Но я…
— Это приказ.
Лисицын кивнул.
— Ты! — Прохоров напрягся. — Бери автомат этого урода и к Раббиту. Он — старший.
Прохоров кивнул, соглашаясь.
— Ты! Со мной пойдешь.
Римма изумилась, но ничего сказать не успела.
— Так надо, девочка.
— А я? — выдавил из себя Мутабор.
— А ты у нас геймер? Чемпион чемпионата по чемпионам? Туда пойдешь, — показал подбородком Измайлов на центральный экран.
— А я то чо? — поднял руки Митёк. — Хватит, я уже навоевался!
Измайлов сделал шаг вперед и обнял Митька за шею. Одной рукой. Другой — сунул автомат в живот. И начал шептать бывшему дизайнеру в ухо:
— Вот там люди погибают. Совсем погибают. Напрочь погибают. И ты единственный, кто эту суку остановить сможет…
— Да там же юниты, — попытался отдернуться Мутабор.
— Слышь, геймер, юниты-хуюниты… Это не важно, ДНК у них или двоичный код. Там — наши. И там — «Тигр» на Красной площади. Не пойдешь — пристрелю. Ясненько?
Мутабор обреченно кивнул. Как это… «Куда ни кинь, всюду клин»? Ну… Там у него хоть шансы есть, а тут…
— А Римма? А Раббит? У них же игровой рейтинг больше, — вдруг вспомнил о партнерах по танчикам Митёк, усаживаясь в кое-как оттертое кресло. — Они же лучше меня!
— Они? — оглянулся майор Измайлов. — Пожалуй, да… Они — лучше во всех отношениях. Поэтому я тебя ёбну первым, если что. А их буду прикрывать.
— Чо? — не понял Митёк.
— Через плечо, дизайнЁр, — ударил на последний слог спецназер и скрылся.
Пузатый полицай Лисицын из поганого отдела «Э» постучал рукояткой пистолета по шлемаку Мутабора:
— Работаем, парень. И если схалявишь, за тобой Римма придет. Понял?
Пришлось работать…
Мутабор осторожно двинул свой танк за Василием Блаженным в сторону ГУМа. Все-таки, надо было «ИС-3» выбирать, но проклятая спешка не дала сориентироваться как следует. Блин… Эти менты… То есть полицаи, конечно… И не заметишь, как на них работать станешь. Хотя… Хотя можно же сейчас остановить машину, выскочить и свалить нафиг. Вон, под мост и там уже краями — домой, домой, в Пензу. Что этого «Тигра» местные завалят. Еще полчаса-час — прилетят какие-нибудь «Черные акулы» и накроют немца. Проблем-то? При чем тут Митёк? Ну и разнесет в хлам половину Кремля этот немец. И что? Можно подумать — никто не мечтал этот Кремль взорвать к чертовой матери? Чтоб этим правительствам жилось плохо. Да сейчас половина России этому «Тигру» аплодирует. Включая силовиков. А вечером — все будут аплодировать. Это же национальный русский спорт — ненавидеть правительство изо всех сил. Кто больше ненавидит — тот и чемпион.
Митёк уже собрался было остановить тяжелую машину и выскочить из танка… Но вдруг вспомнил взгляд Риммы. Презрительный такой… Словно она смотрела на таракана, выползшего из-под плинтуса на божий свет. А еще вспомнил, как дернулось лицо этого спецназовца, когда Митёк предложил вместо себя девчонку сюда отправить.
Пожалуй, впервые за всю жизнь Митьку стало стыдно. Нет, было стыдно еще раз, когда Лисица прыгнул с моста, а Митёк Брамм — не смог. А там метров-то было… Ну два, от силы.
— Ссыкун! — орали ему пацаны с пляжа.
И кого волнует, что они тогда в третьем классе учились?
А Серега-то смог… «Может, теперь твоя очередь, Митёк?» — сказал внутренний голос с интонациями Риммы. И только акации над темной водой…
Бывают такие моменты в жизни любого пацана, когда надоедает рефлексировать. Именно в этот момент юноша становится мужчиной. И паспортный возраст тут ни при чем. Юношей можно до самой пенсии проходить. Не достроив дом и недолюбив женщину. Жизнь без креста… Крест — то, что может нести человек через Голгофу жизни. Может, потому как человек. Должен, чтобы остаться человеком. И без креста он становится не человеком, но карликом в человечьем обличие. Ибо нести крест может только сильный. Нести не за себя, за других. За свою женщину, за своих детей, за свой дом, за своих братьев. Иначе ты… Чмошник ты иначе. И это есть истина. Нет, ты не станешь богом. Даже полубогом не станешь. Даже героем не будешь. Герой — тот, кто преодолевает сам себя. Тот, кто делает то, что должен, тот, кто выбирает свой крест и тащит его, спотыкаясь, падая и чертыхаясь, стирая пот со лба и кровь из носа… Тот просто мужик. И несть им числа, этим простым русским мужикам, которые даже не думали, порой, что идут по пути, проторенному Христом. Нет, они не стали Богочеловеками. Они стали людьми. А рефлексии? А рефлексии — они потом будут. Просто надо брать жизнь с того, кто за други своя… И не только за други… Но и не только против ворога…
Бывает такая секунда в жизни — когда становится стыдно.
С Митьком эта секунда случилась здесь и сейчас.
Медленно, но уверенно «ИС» выполз на Красную площадь…
Триста метров длина ее. От Исторического музея до собора Василия Блаженного…
Тут не играет ничего. Ни калибры, ни толщина брони. Триста метров — это дистанция смерти для любого из танков. Здесь играют по другим правилам…
По хитрости тут играют. Или по наглости. На наглость Митя и сыграл. А что, Дмитрий Брамм не русский, что ли? Вполне себе…
Немец неторопливо развернул башню в сторону Спасской башни, даже не подозревая, что попал в прицел советского танка. Нажатие на педаль и…
В последнюю секунду «Тигр» чуть сдал назад, и снаряд «Иса» пронесся мимо, воткнувшись в Исторический музей красными брызгами.
— Твою же мать! — заорал Мутабор и рванул вперед. Медленно, как медленно тянулись тягучие секунды и как быстро разворачивал башню «Тигр».
— Да иди ты в пи… — орал Митёк, несясь навстречу немецкому танку, и дал очередью пулеметами. Смысла нет, но так спокойнее.
— Аллах, не шути так больше, пожалуйста, — упал на колени таджик в оранжевом жилете, провожая взглядом ревущий огнем танк…
— Да скорей же! — продолжал орать Митя, глядя на индикатор перезарядки и держа в прицеле немца.
Немец же клял в этот момент свою башню:
— Да поворачивайся же ты скорее!
Выстрелили они почти одновременно.
Два снаряда пронеслись в сантиметрах друг от друга.
Немецкий с диким визгом отрикошетил от брони «ИСа» и помчался в московский зенит, укрытый душной шубой смога. А советский… А советский ударил туда, куда полагается — в вечно скрипящее сочленение башни и корпуса. Наши всегда выигрывают. Если за правое дело, конечно…
Однако Митёк не остановил машину. Послав еще одну болванку, а потом еще одну в замершего немца, он ждал, когда механический голос бесстрастно скажет: «Уничтожен!». Но голос молчал, и «Тигр» не дымил…
И Митька пошел на таран. Ибо! Ибо нехер чужим танкам по Красной площади кататься. Удар был так силен, что Мутабор приложился башкой о какую-то железяку и опять потерял сознание. По привычке, наверное…
Все было бы хорошо, если бы все было не так плохо.
Оружия на всех не хватало. Три укорота на шесть, то есть пять уже человек…
И очень ограниченное количество патронов… Одна надежда — америкосы не пойдут на штурм сразу. Тянуть время, тянуть…
Но это зависело уже не от майора Измайлова. Это зависело от Раббита и мужиков, оставшихся на этаже. Сам же майор, вместе с Риммой, спустился в огромный подвал. Именно там и должны были находиться сервера этой самой конторы. И задача очень проста — дойти и забрать. А что не забрать — то уничтожить.
Почему именно Римма?
Ну, кто же ее заставлял системным администратором работать во время оны…
Влад был готов убить или умереть, но не готов был разбираться в большущих гудящих шкафах. Ему бы взорвать чего…
Ему надо было довести Римму до подвала, и пусть она ткнет туда, куда нужно, пальцем. А потом ему должно быть все равно. Она ткнет и достанет жесткие диски. И когда достанет… Придурок Мутабор останется там, куда ушел. Вместе с немцем. Пусть там друг с другом разбираются. Кто выиграет — останется ТАМ. А может и не останется. Может быть, и сдохнет при внезапном отключении винта. Даже Римма больше не нужна будет. Просто — пусть ткнет пальцем. Она — расходник, не более. И Влад — расходник. Пока он нужен для того, чтобы принести трофеи… Пока они нужны — они нужны. А потом? А потом все.
Придет день, когда и Влад станет ненужным. Вот так… Это война, сынок… здесь нет места рефлексиям.
И Раббит останется здесь. И толстый Лисицын. И прокурор Прохор и его неудачная любовь Римма… Они все останутся здесь. Навсегда. А Измайлов опять вернется, потому как страна требует, чтобы он вернулся. Она без него не выдержит. Он должен вернуться…
Иначе — Россия погибнет под американским катком.
— Bro, don't shoot! Please, don't shoot!
— Чо он сказал? — спросил Измайлов, глядя на потного трясущегося негра, вылезшего из-за каких-то ящиков.
— Он попросил не стрелять…
— Кто он такой? — направил майор ствол автомата на трясущееся туловище.
— I'm General Advisor of NSA Forrestall! I'm useful!
— Чо, чо?
— Он старший советник АНБ Форрестол. Он, типа, полезный…
— Отлично…
Еще и «языка» взял.
— Эта… Комон, что ли? — показал направление автоматом Измайлов. И сделал непростительную ошибку для его опыта. Забыв, что спину никто не прикрывает — не считать же безоружную Римму, — он пошел вперед.
— Don't move! Arms to the floor or I will shoot!
Римма переводить это не стала. И так все понятно. Типа, стоять и покажите свои права…
— Bro, I understand everything, but I've got no time for you right now…
— Чо?
— Брат, извини, но не до тебя сейчас…
— Bro, arms to the floor or I will shoot!
— На пол, типа оружие, брат…
«Надо же так лохануться…» — мелькнула мысль. Измайлов медленно повернулся и положил автомат на бетонный пол. Маленький пистолет дрожал в руках посеревшего негра. «Каждый думает, что он Сид Вишес, а на деле Иосиф Кобзон…» — американец облегченно выдохнул и приподнял свою пушку, собираясь было сказать финальную речь за право на последний звонок адвокату и все такое… Но не успел. Измайлов резким движением бросил небольшой нож в горло Форрестола. Как в фильме. А фильмы всегда правду показывают.
— Браза… Тамбовский волк тебе браза! — хмыкнул спецназер.
Негр помирал недолго. Только последнюю фразу прохрипеть успел:
— You'll sure be punished…
Римма автоматом перевела:
— Тебя же накажут…
И помер.
В ответ майор только пожал плечами:
— Первый раз, что ли?
Подобрав пистолетик негра, майор отдал его бледной Римме:
— Если еще один появится — не переводи, что они трындят. Просто стреляй.
Однако негров больше не появлялось. И латиносов не появлялось, и макаронников, и вообще никого больше не появлялось. Даже китайцев с ирландцами. Из кого еще американцы состоят? Из индусов?
— Зачем ты его убил? — спросила Римма. — Он бы мог полезное рассказать.
Влад оглянулся:
— Фильмы голливудские смотрела? Никогда не разговаривай с ними. А то, что мне нужно — оно здесь есть.
И похлопал по одному из мерно гудящих ящиков.
— Теперь так… Снимаем жесткие диски и тащим их обратно. Потом эвакуируемся. Можешь определить, какие ящики курочить?
Римма расширила глаза:
— Я? КАК?
— Ну, ты же спец по этой технике, вот и…
— Ты дурак, что ли, Влад? Это все равно что тебя спросить: которой по счету пулей убить можно.
— Теоретически можно…
— Теоретически, — фыркнула Римма. — Теоретически вообще все можно. Ты что, думал, тот, который громче всех гудит, — тот и самый важный?
— А что?
— Да ничего! Информация, она… Тьфу! Да не буду я тебе объяснять! Хуже нет — дилетантам лекции читать! — разъярилась девчонка. — Если тебе нужно то, не знаю что — бери все!
Измайлов хмыкнул… Логично. Пусть лбы дома разбираются.
— Тут двадцать штук сервов. Вытаскиваем жесткие диски и валим. Блин… валим… Это… Это примерно сорок кило. Утащишь?
— Да, — отрезал Измайлов.
— Тогда поехали! — Римма было двинулась к ближайшему серваку, вытаскивая маленький швейцарский ножик, и тут резко остановилась:
— Блин! Там же Мутабор!
— Где? — сделал вид, что не понял, фээсгэбэшник.
— Там… — она ткнула ножиком в сторону гудящего железа…
— Рим… Это… Это судьба.
Она сделала шаг назад и выставила перед собой смешной ножик:
— Он же… Он же погибнет!
Измайлов грустно улыбнулся и сделал шаг вперед:
— Я — знаю. Есть другие варианты?
— Не подходи…
Справиться с Риммой? Смешной вопрос… Раз-два и все.
Вдруг она засмеялась и уронила ножик на пол:
— Блин! Ты не понял! Какие же мы идиоты!
Майор нахмурился и сделал еще шаг вперед.
— Ты не понял… Мы через ЭТО сюда попали. Так?
— Ну?
— Если мы ЭТО отключим — как мы вернемся?
Майор аж онемел. Блин… И это его учили — самое главное в операции эвакуация? Осел!
— Ослы! — заорала Римма. — Надо вытаскивать Митька и немедленно уходить, пока есть возможность. Иначе — все!
Митёк первый раз узнал, что такое боль, когда снаряд, ударив в башню, скользнул по ней, оставив огромный шрам на металле. На мгновение он потерял сознание, а потом, глянув через смотровую щель… Мир расплывался и двоился. Удар сбил настройки оптики.
«Тигр» полз навстречу, в лобовую фактически. Ответным выстрелом, Мутабор влепил болванкой в левую гусеницу «Тигра». Того чуть развернуло — только искры сверкнули на брусчатке.
Странно… На такой короткой дистанции — какие-то смешные двести метров — снаряды летели как попало. А если и попадали — не пробивали броню врага, оставляя лишь вмятины.
То ли от удара, то ли еще от чего мир постепенно начал исчезать.
Приподнялся Минин, Пожарский опустил руку и, роняя камешки, шагнул с пьедестала. Обняв друг друга за плечи, они пошли куда-то в сторону Спасской башни, из которой выбежали вдруг стрельцы Ивана Грозного, гоня перед собой алебардами пленных французов и самого Наполеона. А с Лобного места вдруг закричал на всю Москву какой-то дьячок, разворачивая перед собой пергамент указа номер двести двадцать семь. Мир тряхнуло…
Макс Фольксфатер в суеверном ужасе вдруг увидел колонны красноармейцев, шагающих по площади и не обращавших внимания на обезноженный «Тигр».
А навстречу им шли юнкера, и Сталин махал им рукой. Рядом со Сталиным сидел русский бородатый царь и что-то писал в маленькой тетрадке.
Какой-то татарин с гиканьем проволок на аркане плененного Паулюса…
Унтершарфюрер закричал и выстрелил из орудия в сторону Мавзолея, но вышедший оттуда лысый человечек с рыжей бороденкой только погрозил пальцем пролетавшему снаряду.
Мокрый снег блестел в лучах заходящего солнца.
Горел ГУМ, куда-то в сторону Лубянки бежали японские туристы и иностранные корреспонденты. Башни-луковки Василия Блаженного раскрылись лепестками ракетных шахт.
Искалеченный «ИС» сдал назад, фырча мотором.
В этот же самый момент «Тигр» стал разворачивать башню…
Теперь главное — выждать.
Выждать, когда он развернется и начнет крестить орудием. Крестить? Сначала горизонталь, потом вертикаль…
Так-то, жизнь заканчивается, когда «Тигр» по вертикали ствол водит. Это если ты в «тридцатьчетверке». А если в «ИСе»? На таком расстоянии — никакой разницы.
Удар! И пороховые газы заполнили кабину…
«Тигр» лениво задымил. Бронебойный вошел ему прямо под маску.
Макс закашлялся, стирая кровь с разбитого лица. Кровь пахла машинным маслом. Ранен, не убит же? И ответный удар! И этот выстрел был удачным — снаряд снес русское орудие. Это — все… Унтершарфюрер засмеялся окровавленным ртом, сплевывая осколки зубов. Вот теперь все, русский…
Однако «ИС» был еще жив. Он еще отдернулся и… И исчез за углом горящего здания. Вот теперь — точно все. Большевик лишен своего оружия. Можно начинать работать. Металл снова заскрипел, поворачивая башню к Кремлю. Доннерветтер, скоро ли гусеница починится? Вот, за что уважал Макс эту войну — так за то, что в ней танк сам ремонтируется.
Что-то кольнуло его в поясницу. Эсэсовец оглянулся.
Прямо в выхлопную левую трубу тыкал ему граненым штыком какой-то бородатый мужик в белой форме:
— Недобрый какой коркодил! — ворчал мужик, продолжая тыкать.
К мужику в белой форме подошел парень с буденовкой на голове:
— Это танк, дед. У вас, на японской, таких еще не было.
— Ты-то откуда знаешь про танки? — сплюнул третий. На круглой его каске была звезда, но на плечах погоны.
— Деникина когда гоняли — там побольше были. Да не тыкай ты! Бесполезно.
— А что делать? — утер пот под фуражкой белоформенный.
— А гранатой его! — предложил какой-то дед с высоким, разноцветным цилиндром с длинным пером поверху. — Мы так турок с Ляксандрой Василичем гоняли.
— Твоя граната не поможет, — отмахнулся мужик в каске. — Вот мы сейчас его напоим… Что русскому в радость, немцу в смерть…
И стал доставать из вещмешка бутылку.
— Быстрей давай, он же в Спаса целится! — крикнул с лошади витязь, нетерпеливо стиравший тряпицей кровь с меча.
Со стороны Исторического музея подошли еще двое и начали вслух комментировать:
— А мы в Грозном пользовались «Молотовым», между прочим. Пока у чехов танки не кончились, — сказал тот, который был похож на пятнистого ящера.
— Да… Не повезло им, — согласился тот, который в песчаной панаме.
— Чехам?
— Немцам. Нашли против кого воевать.
— Точно… — кивнул пятнистый.
Песчаный же снял с плеча трубу…
Но не успел. Из-за угла снова выскочил побитый, израненный, инвалидный «ИС». На этот раз он не стрелял — нечем было.
Мужики в разной форме только и успели отпрыгнуть назад, как советский танк тараном вмазался в корму немецкого танка.
А потом танки исчезли в огненном облаке взрыва. Не было ни осколков, ни ударной волны, ни опаляющего жара…
Просто были — хлоп! — и нет.
Мужики переглянулись. Тот, который в каске, достал папиросу и густо закурил:
— Еще один…
— Табачник ты, всю казарму провонял диавольским зельем! — заворчал всадник с мечом.
— Да насрать мне на твоего диавола. Я — атеист, — лениво отмахнулся тот, который в каске.
— Пассивное курение убивает, — хихикнул тот, который в белой форме.
— Ну да, — согласился парень в островерхом шлеме. Лицо его пересекал сабельный шрам.
К группе подбежал запыхавшийся пацаненок, дребезжа длинной, не по росту, саблей по брусчатке:
— Господа! Господа, как же вы без меня? Так не честно!
— Вечно вы, поручик, не там шляетесь, — добродушно ответил ему витязь. — С народом надо быть, с народом!
— Меня отвлекли парадным смотром, — чистосердечно ответил поручик. Погон у него не было, только нарисованные чернилами звездочки на плечах. — Потом я штабс-капитану и есаулу обещал партию в преферанс…
— Вечно вы Россию на преферанс меняете, — сплюнул тот, который с султаном на шапке. — Вот, помню, в двадцать пятом…
— ТАК! — рявкнул вдруг пятнистый, закинув «Абакан» за спину. — В казарме доспорите…
Небольшая группа вояк замолкла.
— За мной… Шагом… АРШ!
И пошли они, сверкая алебардами, фузеями, штыками и автоматами в сторону могилы Неизвестного Солдата…
И огонь, священный огонь, райский огонь, поглотил их до следующего Пришествия.
Ибо.
Ибо нет высшей любви, чем жизнь положить за други своя.
Эти — смогли. А ты?
Римма сидела, глядя на ленивые волны ленивого моря…
Они шуршали песком, они лизали ей ноги, словно ласковый пес.
Солнце ласково светило, постепенно закатываясь на западе, чтобы снова встать на востоке.
Внезапно тяжёлые мужские руки опустились на ее обнаженные плечи.
— Скучаешь?
— Нет…
— Рим…
— Порох, помолчи… Смотри, как красиво!
Прохоров медленно сел рядом с Риммой.
— Красиво, да…
Римма не ответила.
Двое на пляже сидели и смотрели на солнце, тонувшее в Черном, шипящем море…
— Вина? — раздался голос за спиной.
Прохоров обернулся.
За спиной стоял Димка Брамм. Красный шрам тянулся от края губы через щеку к самому уху так, что казалось — перед тобой стоит человек, который смеется всегда. Он протягивал пластиковую бутылочку с красным вином…
Кто ж от вина отказывался когда?
— Нарушаем, граждане? — внезапно нарисовался полицейский патруль, обнаруживший источник дохода прямо посреди пляжа.
— Иди нахер, рядовой, — лениво ответило тело, гревшее пузо в июльской микроволновке и накрывшее лицо мокрым полотенцем.
Полицейские аж подпрыгнули от неожиданности. Но сказать ничего не успели. Тело поднялось. Опухшие маленькие глазки лениво оглядели патрульных:
— Че надо?
— Не понял… — угрожающе сказал рядовой полиции, на всякий случай расстегнув кобуру. — Ваши документы!
Толстый и краснолицый вздохнул и, покопавшись в шортах, одновременно служивших ему подушкой, достал удостоверение.
Лица патрульных немедленно вытянулись:
— Извините, товарищ майор…
— Идите куда шли, — миролюбиво ответил Лисицын. — То есть в анус. Там мило. Я проверял.
И снова плюхнулся на песок.
Полицаи куда-то телепортировались.
— Гроза будет, — меланхолично сказал Мутабор.
— Будет, — согласился Прохоров. — Тучи ходят. Искупнемся?
— Да легко! — согласился Мутабор.
А Лисицын перевернулся на толстое пузо. Спину тоже надо погреть.
Парни брызгались в набегающих волнах, новоиспеченный майор грел поясницу, тонконогая девчонка, держа руку на животе, глядела за горизонт.
— Вернутся они, Рим, вот увидишь.
— Я знаю, — откликнулось эхо.
— Они уже вернулись, — сдунул песок с носа Лисицын. — Только мы об этом никогда не узнаем.
— Я знаю, — громыхнул гром.
— Понимаешь, пока тут мир — они живы. Они же наши ангелы-хранители.
— Я знаю, — розовый горизонт перечеркнули тонкие синие линии.
Два мужика хохотали в такт надвигающемуся грому и плескались пеной.
— Только мы об этом никогда не узнаем, — буркнул майор, отвернувшись.
— Я знаю, Лис, я знаю, — пронесся легкий ветерок.
Мужики же вышли тем временем из моря.
— Блин, холодает, — дернул изорванной щекой Митёк. — Может, в гостиницу?
— Пожалуй, — согласился Прохоров. — Пора домой.
Потом он положил руку на живот жены:
— Как Влад?
— Хорошо, — улыбнулась она.
Улыбнулась первый раз за вечер…
Panzerkampfwagen VI «Tiger I» Ausf E, «Тигр» — немецкий тяжёлый танк времён Второй мировой войны, прототипом которого был танк VK4501 (Н), разработанный в 1942 году фирмой «Хеншель» под руководством Эрвина Адерса. Наряду с прототипом фирмы Хеншель был представлен и проект Порше: VK4501 (Р), но выбор военной комиссии пал на вариант Хеншель, хотя Гитлер более благоволил к изделию Порше. В ведомственной сквозной классификации бронетехники нацистской Германии также обозначался как SdKfz 181. Изначально танк получил обозначение
Общее количество выпущенных машин — 1354 единицы. Затраты на производство — 1 млн рейхсмарок (в два раза дороже любого танка тех времён). Впрочем, размышления немецких танкистов но поводу этой машины приведены в тексте.
Чирлидинг — группа сексуальной поддержки.
Т-50 — советский лёгкий танк периода Второй мировой войны. Разработан в 1940 году на заводе № 174 в Ленинграде под руководством С. А. Гинзбурга. Также в его создании принимали активное участие конструкторы И. С. Бушнев и Л. С. Троянов. В 1941 году Т-50 был принят на вооружение Рабоче-Крестьянской Красной армии, и завод № 174 начал его серийный выпуск. Однако после начала Великой Отечественной войны из-за угрозы захвата Ленинграда противником завод № 174 был сначала эвакуирован в Чкалов, затем ещё раз в Омск. Из-за нехватки двигателей и организационных проблем с развёртыванием выпуска продукции на новых местах производство Т-50 было завершено в марте 1942 года. Всего было выпущено, по разным источникам, 65–75 лёгких танков Т-50, которые приняли участие в боях Великой Отечественной войны в 1941–1943 годах. Один танк этой марки был захвачен армией Финляндии и использовался вплоть до 1954 года. По совокупности своих боевых, технических и эксплуатационных свойств Т-50 считается одним из лучших танков мира в своём классе. К сожалению, о боевых действиях Т-50 практически нет сведений.
Самый смешной японский танк на свете. Впрочем, в танковом деле «японский» и «смешной» — слова синонимы. Тип 95 — японский лёгкий танк 1930-х годов. Также известен под названием «Ха-Го». Разработан в 1933–1934 годах для сопровождения механизированных кавалерийских соединений. Серийно производился с 1936 по 1943 год, использовался во Второй японо-китайской войне и был, наряду со средним «Чи-Ха», основным японским танком Второй мировой войны. Являясь довольно удачной конструкцией для середины 1930-х годов, в ходе войны безнадёжно устарел, однако нехватка бронетехники вынудила японцев использовать его до самого конца Второй мировой на всех театрах военных действий. Впрочем, для безоружных китайцев он смешным не казался.
Mark I — британский тяжёлый танк периода Первой мировой войны. Разработан в 1916 году. Первый в истории танк, применённый в боевых действиях (15 сентября 1916 года, битва на Сомме). Родоначальник семейства британских «ромбовидных» танков. Впервые танки (модели Mk.1) были использованы английской армией против немецких войск 15 сентября 1916 года во Франции, в «Битве на Сомме». В ходе боя выяснилось, что конструкция танка недостаточно отработана — из 49 машин, которые англичане подготовили для атаки, на исходные позиции выдвинулось только 32 (17 танков вышли из строя из-за неполадок), а из этих тридцати двух, начавших атаку, 5 застряло в болоте и 9 вышли из строя по техническим причинам. Тем не менее, даже оставшиеся 18 танков смогли продвинуться вглубь обороны на 5 км, причём потери англичан в этой наступательной операции оказались в 20 раз меньше обычных. Танк преодолевал проволочные заграждения и траншеи шириной 2,7 метра. Броня держала попадания пуль и осколков снарядов, но не могла выдерживать прямого попадания снаряда. Штуша-кутуша — страшный зверь. Настолько страшный, что хваленая немецкая пехота бежала с поля боя, увидев его в первый раз. Правда, немцы на то и немцы. Быстро разобрались что к чему.
«Пантера» (нем.
Боевым дебютом «Пантеры» стала битва на Курской дуге, впоследствии танки этого типа активно использовались вермахтом и войсками СС на всех европейских театрах военных действий. По мнению ряда экспертов, «Пантера» является лучшим немецким танком Второй мировой войны и одним из лучших в мире. В то же время танк имел ряд недостатков, был сложен и дорог в производстве и эксплуатации. На базе «Пантеры» выпускались самоходные артиллерийские установки (САУ) «Ягдпантера» и ряд специализированных машин для инженерных и артиллерийских частей немецких вооружённых сил. Пожалуй, лучший танк Германии во Второй мировой войне. Впрочем, автор может и ошибаться.
Автор хоть и ерничает, но тем не менее… В1 (фр.
«Матильда» — очень медленный с очень слабой пушкой английский танк. Зато у него броня очень толстая. Классический танк поддержки пехоты. Спроектирован в 1936–1938 годах, производился до августа 1943 года и был одним из основных средних танков Великобритании в первые годы войны. Также в значительных количествах поставлялся армии Австралии и в СССР. Несмотря на устаревшую конструкцию, низкую подвижность и слабую пушку, «Матильда» отличалась очень мощным для своего времени бронированием, обеспечившим довольно эффективное её применение в первые военные годы, прежде чем она была заменена сильнее вооружённым и бронированным танком «Черчилль».
В принципе — та же «Матильда», только в профиль. Пехотный танк Mk IV «Черчилль» (А22) — пехотный танк армии Великобритании периода Второй мировой войны, тяжёлый по массе. Поставлялся в СССР по программе ленд-лиза. Спроектирован в 1939–1940 годах, серийно производился с 1941 по 1945 год и стал одним из наиболее многочисленных британских танков Второй мировой. Как и другие английские пехотные танки, «Черчилль» отличался устаревшей конструкцией, слабым вооружением и очень низкой подвижностью, но крайне толстая для своего времени броня (101 мм, позднее доведена до 152 мм) позволила ему относительно успешно воевать до самого 1945 года. После окончания Второй мировой «Черчилль» вскоре был снят с вооружения, к концу 1940-х годов, но некоторое количество огнемётного варианта этих танков ещё приняло участие в Корейской войне.
VK 1602 «Leopard» (полное название — Gefechts Aufklärer Versuchskraftfahrzeug 1602) — экспериментальный разведывательный немецкий танк времён Второй мировой войны. Уникальный в своём роде танк для ведения разведки боем. Создавался как замена Pz.Kpfw.II Ausf.L «Luchs» и как дальнейшее развитие идеи разведывательного танка типа Pz.Kpfw.II Ausf.J (VK1601). Машина разрабатывалась под явным влиянием танка «Пантера». Требовалось разработать разведывательный быстроходный танк, способный вести разведку в тяжёлых боевых условиях. Поэтому, в отличие от Pz.Kpfw.II Ausf.L и Ausf.J, «Леопарду» нарастили броню, в ущерб ходовым качествам. Первые спецификации на разработку разведывательного танка выдавались ещё в 1941 году, но окончательно техническое задание было выдано в 1942 году фирмам MIAG и Daimler-Benz. Программой было предусмотрено создание 105 машин с апреля по декабрь 1943 года и ещё 150 машин до середины 1944, но проект был закрыт в пользу «Пантеры», поскольку «Леопард» уже не мог бороться с основным танком противника (Т-34) и экспериментальный образец был сдан на слом. Башню позже использовали в бронеавтомобиле Sd.Kfz.234/2 Puma.
Sturmgeschütz III (StuG III; Штурмгешютц III, Штуг III) — средняя по массе немецкая самоходно-артиллерийская установка класса штурмовых орудий времён Второй мировой войны на базе танка Pz.Kpfw III. Серийно выпускалась в различных модификациях с 1940 по 1945 год и стала самым массовым по численности представителем бронетехники вермахта (выпущено 8636 самоходок с 75-мм орудиями).
Полное официальное название машины — Gepanzerte Selbstfahrlafette für Sturmgeschbtz 7,5 cm Kanone. По ведомственному рубрикатору министерства вооружений нацистской Германии самоходка обозначалась как Sd.Kfz.142. StuG III также обозначается как StuG 40, в советской литературе эту машину именовали как «Артштурм». StuG III активно использовались на всех фронтах Второй мировой войны и в целом получили хорошие отзывы немецкого командования: к началу 1944 на счету StuG III было около 20 000 танков противника. Захваченные Красной армией StuG III переделывались в самоходки СУ-76и.
Grille (нем.
Арчер — английская противотанковая самоходно-артиллерийская установка периода Второй мировой войны. Эта боевая машина представляла собой установку 17-фунтовой противотанковой пушки QF 17 pounder в открытой сверху рубке на шасси танка «Валентайн». Главная конструктивная особенность — обращённое назад орудие, что давало возможность после атаки из засады быстро сменить позицию, не разворачивая машину. В целом достаточно неплохая машинка.
Пехотный танк, Модель 3, «Валентайн» — британский пехотный танк периода Второй мировой войны, лёгкий по массе. Спроектирован в 1938 году фирмой
«Крусейдер» (Крестоносец) — средний крейсерский танк армии Великобритании периода Второй мировой войны. Разработан в 1938–1940 годах фирмой Nuffield Mechanisations and Aero Ltd параллельно с крейсерским танком «Ковенантер». В ходе серийного производства в 1941–1943 годах было выпущено более 5300 экземпляров «Крусейдера», ставшего одним из самых многочисленных британских танков Второй мировой. Танк отличался недостаточным вооружением и слабым бронированием, но тем не менее активно использовался во время боёв в Северной Африке в 1941–1942 годах. С появлением к 1943 году более совершенных танков, таких как М4 «Шерман» и Mk VIII «Кромвель», «Крусейдеры» переводились на второстепенные роли или переделывались в самоходные установки.
Крейсерский Mk VIII, А27М, «Кромвель» (англ.
СУ-152 — тяжёлая советская самоходно-артиллерийская установка (САУ) времён Великой Отечественной войны, построенная на базе тяжёлого танка КВ-1с и вооружённая мощной 152-мм гаубицей-пушкой МЛ-2 °C. По своему боевому предназначению СУ-152 в равной степени являлась как тяжёлым истребителем танков, так и тяжёлым штурмовым орудием; ограниченно могла выполнять функции самоходной гаубицы.
«Шерман» — основной американский средний танк периода Второй мировой войны. Широко использовался в американской армии на всех театрах боевых действий, а также в больших количествах поставлялся союзникам (в первую очередь Великобритании и СССР) по программе ленд-лиза. После ВМВ «Шерман» состоял на вооружении армий многих стран мира, а также участвовал во множестве послевоенных конфликтов. В армии США М4 состоял на вооружении вплоть до окончания Корейской войны. Название «Шерман» (в честь американского генерала времён Гражданской войны Уильяма Шермана) танк М4 получил в английской армии, после чего это название закрепилось за танком в американской и других армиях. У советских танкистов имел прозвище «эмча» (от М4).
М24 — лёгкий танк США времён Второй мировой войны. Широко известен также под его британским названием «Чаффи» или, реже, «Генерал Чаффи», данным ему в честь Э. Р. Чаффи-младшего, первого командира танковых войск США. Создан в 1943–1944 годах, серийное производство было начато в апреле 1944 года и продолжалось до августа 1945 года, всего был выпущен 4731 танк этого типа. М24 принимал участие во Второй мировой войне, хотя из-за сравнительно позднего появления использовался войсками в ограниченных количествах. После окончания войны М24 оставался на вооружении США до начала 1950-х годов и активно использовался в Корейской войне.
М3 «Ли» — американский средний танк периода Второй мировой войны. Был назван в честь генерала Гражданской войны в США Р. Э. Ли. Также широко известен под названием его модификации для британских войск М3 «Грант», названной в честь президента США У. С. Гранта. От советских танкистов получил прозвище «БМ-6 — братская могила на шестерых».
Самоходная артиллерийская установка Тип 1, «Хо-Ни I» — японская самоходная артиллерийская установка (САУ) периода Второй мировой войны. Создана в 1941 году на шасси среднего танка Тип 97 «Чи-Ха», в том же году было произведено 26 единиц этой САУ. «Хо-Ни» переводится с японского незамысловато — пушечный танк. Зачем умножать сущности?
Это все самоходные артиллерийские установки японцев. Настолько таинственны — что фиг найдешь информацию о них. А может, просто никому не интересны?
Мы чемпионы, ёпта!
Panzerkampfwagen II Ausf L Luchs. Этот лёгкий разведывательный танк выпускался компаниями «MAN» и «Henshel» в период с сентября 1943 по январь 1944 года. Всего было выпущено 104 машины. Luchs участвовал в боях на Восточном и Западном фронтах в составе Panzer Aufklarungs Abteilungen (разведывательных бронетанковых подразделений), в составе танковых дивизий вермахта (таких как 4-я танковая дивизия на Восточном фронте) и в составе Ваффен СС. На переднюю часть корпуса танков, отправленных на Восточный фронт, устанавливались дополнительные броневые плиты, что намекает читателю о незавидной судьбе вермахта в СССР.
КВ-13 (объект 233) — опытный советский средний танк периода Второй мировой войны. Был создан в конструкторском бюро СКБ-2 челябинского Кировского завода в конце 1941 — начале 1942 года в качестве «универсального» танка, предназначенного для замены в производстве как средних Т-34, так и тяжёлых КВ. Первый прототип КВ-13 был изготовлен весной 1942 года, однако проведённые осенью того же года испытания показали его низкую механическую надёжность, а также необходимость усиления бронезащиты и введения трёхместной башни. На его основе затем разработали ИС-1.
«Тридцатьчетверки» разными бывают. «Т-34-76» — с семидесятишестимиллиметровой пушкой. «Т-34-85» — с восьмидесятипятимиллиметровой. Есть и еще различия. Но здесь в подробности вдаваться не стоит. Энциклопедии вам в помощь. Единственное, что стоит сказать, — эти два танка друг другу хоть и родные, но, все-таки братья. Не надо их путать.
«Щучья морда» — толстые 110-мм плиты лобовой брони, располагающиеся так, что образовывается трёхскатная, конусообразная, вытянутая вперёд носовая часть. Как нос у щуки. Видали? Нет? Тогда сходите на рыбалку…
Т-46 — советский опытный лёгкий колёсно-гусеничный танк 1930-х годов. Создавался как танк поддержки пехоты, при этом широко использовались узлы и агрегаты лёгкого танка Т-26. Было изготовлено несколько образцов, проходивших в 1937 году войсковые испытания, показавшие в целом положительные результаты. Однако из-за ряда недостатков конструкции и высокой стоимости производство танков было прекращено. Изготовленные танки ограниченно применялись в боевых действиях в период Зимней и Великой Отечественной войн.
Реальная история, между прочим. Именно так все и было.
Физелер Fi 156 Шторьх (нем.
Агентство национальной безопасности (англ.
По причине своей особой секретности аббревиатуру «NSA» иногда в шутку расшифровывали «No such Agency» — «Агентство, которого нет» или «Never Say Anything» («никогда ничего не говори»). Самая скрытная американская спецслужба решает задачи получения информации техническим путем, отвечает за все виды электронной разведки, задачи защиты данных и криптографии.
M1 Abrams — основной боевой танк США. Серийно выпускается с 1980 года. Стоит на вооружении армии и морской пехоты США, Египта, Саудовской Аравии, Кувейта, Ирака и Австралии. Назван в честь генерала Крейтона Абрамса. Кто это? Лучший танкист всех времен в США. Во время Второй мировой войны Абрамс проявился блестящим командиром. В сентябре 1942 года ему было присвоено звание подполковника, в сентябре 1943 года он возглавил 37-й бронетанковый полк, который в первых рядах третьей армии генерала Паттона сражался в Западной Европе. Абрамсу приписывают шесть лично уничтоженных за годы войны танков противника, а на счету его подразделения свыше 300 единиц немецкой техники, 150 пушек и 15 танков. Сам Паттон называл Абрамса лучшим командиром танковых войск в американской армии. Кто такой Паттон? Автор устал объяснять…
Т-90 «Владимир» — современный российский основной боевой танк. Создан в конце 1980-х — начале 1990-х годов как модернизация танка Т-72Б под индексом Т-72БУ, однако в 1992 году был принят на вооружение уже под индексом Т-90. В честь кого назван «Владимиром» — автор понятия не имеет. Наверное, в честь Владимира Красное Солнышко. Или Ленина? Других лидеров России автор пока не знает. Ключевое слово — «пока».
СУ-76 предназначалась для огневой поддержки пехоты в роли лёгкого штурмового орудия и противотанковой САУ. В этом качестве она заменила лёгкие танки непосредственной поддержки пехоты. Однако её оценка в частях была очень противоречивой. Пехотинцам СУ-76 скорее нравилась, так как её огонь был мощнее, чем у базового танка Т-70; открытая рубка позволяла тесно взаимодействовать с экипажем в городских боях. Часто отмечаемыми самоходчиками слабыми местами машины были противопульное бронирование, пожароопасность бензинового двигателя и открытая боевая рубка, которая не защищала от стрелкового огня сверху. Хотя с другой стороны, та же открытая рубка была удобна для экипажа в работе, снимала проблему загазованности боевого отделения при стрельбе и позволяла легко покинуть подбитую самоходку. СУ-76 имела много положительных сторон — лёгкость в обслуживании, надёжность, малошумность, высокую проходимость по лесисто-болотистой местности. В качестве противотанковой САУ СУ-76 могла успешно бороться со всеми типами легких и средних танков вермахта и равноценными САУ противника. Она же — «сука», она же «голожопый фердинанд». Понимаете почему?
ИС-3 (Объект 703) — советский тяжёлый танк периода Великой Отечественной войны, запущенный в серийное производство в последние её дни и не успевший принять в ней участие. Поэтому эту боевую машину чаще считают одним из первых послевоенных советских танков. Аббревиатура ИС означает «Иосиф Сталин» — официальное название серий советских тяжёлых танков выпуска 1943–1953 гг. Индекс 3 соответствует третьей серийной модели танка этого семейства. Из-за характерной формы верхней лобовой части корпуса получил прозвище «Щука».
Т-34 немцы прозвали «Микки-Маусом» за то, что верхние башенные люки, имевшие круглую форму, в боевых условиях советские танкисты не закрывали — в целях улучшения вентиляции и боязни их заклинивания.
О Демянской десантной операции, прошедшей в феврале-мае 1942 года, пытливый читатель может узнать, если прочитает книгу автора «Десантура-1942. В ледяном аду Демянска». Если, конечно, читателю не жалко своих нервов.
Метамфетамин был впервые синтезирован в 1919 году японским учёным А. Огата. В 30-е годы фармацевты фирмы Temmler Werke в Берлине использовали его как стимулирующее средство, первитин (pervitin). Начиная с 1938 года вещество применяли систематически и в больших дозах, как в армии, так и в оборонной промышленности (таблетки первитина официально входили в «боевой рацион» летчиков и танкистов). Популярностью первитин пользовался и среди вождей Третьего рейха, вкупе с кокаином. В частности, Гитлер получал инъекции первитина от своего личного врача Теодора Мореля начиная с 1936 года, а после 1943 — по нескольку раз в день. Попутно ему делались инъекции юкодала. Принимая вещества в таком сочетании, человек очень быстро «подсаживается» и избавиться от наркотической зависимости уже не может. В последние годы войны наркомания в нацистской Германии достигла просто невероятного размаха, хотя это и противоречило официальной нацистской идеологии, пропагандировавшей воздержание и здоровый образ жизни. За употребление опиума или кокаина можно было попасть в концлагерь, а вот первитин выпускали, и не только для нужд фронта. В продаже даже появились шоколадные конфеты с начинкой из первитина. Это называлось «panzerschokolade» — танковый шоколад. Первитин в таблетках назывался просто «energiepille» (англ.
Автор не фантазирует. Все вышеописанное встречается в мемуарах немецких танкистов. Да хоть у того же Кариуса.
Деревня Чаща. Это унтершарфюрер Бауэр еще не бывал в деревне Нижние Ширшибли. Там бы писарь с ума сошел бы.
МР 38, МР 38/40, МР 40 (сокр. от нем.
МР 40 явился модификацией пистолета-пулемета МР 38, который, в свою очередь, был модификацией пистолета-пулемета МР 36, прошедшего боевые испытания в Испании. МР 40, как и МР 38, предназначался в первую очередь для танкистов, мотопехоты, десантников и командиров пехотных взводов. Позднее, ближе к концу войны, он стал применяться немецкой пехотой сравнительно массово, хотя и не имел повсеместного распространения.
Весьма распространено название «Шмайссер». Хотя конструктор Хуго Макс Рихард Шмайссер к этому машиненпистолю имеет весьма отдаленное отношение. Сконструировал на коленке магазин к «МР» и запатентовал его. Из характеристики, данной этому самому Шмайссеру в 1949 году отделом главного конструктора завода № 74 (Ижевск): «Шмайссер Гуго Макс Рихорд. Технического образования не имеет. В процессе своей работы над проектами проявил себя как практик-конструктор. От каких-либо конструкторских разработок отказывается, ссылаясь на отсутствие специального образования и неумение самостоятельно конструировать. Ни на каких работах завода использован он быть не может».
В советскую литературу термин «Шмайссер» перекочевал из британской и американской технической литературы сороковых годов. В принципе, практически любой немецкий пистолет-пулемет времен Второй мировой войны называется «Шмайссером», так же как все противотанковые самоходки — «Фердинандами».
Хиви (нем.
Американская «Брестская крепость». Хотя… Нет, не американская. Техасская. Техасцы держали оборону против мексиканцев с 23 февраля по 6 марта. Мексиканцы крепость взяли ценой шести сотен погибших солдат. Техасцы погибли все. Все сто пятьдесят человек. Это вам не янки. Реднеки и янки — это совершенно разные нации. И между ними свои терки, нам малоизвестные. Если что, автор пока на стороне реднеков. Все заметили слово «пока»? Дальше будет видно…
Второй Сталинград. Немцы там потеряли аж два армейских корпуса. Для сравнения — немецкий корпус равняется примерно советской армии. За эту операцию Конев первым получил звание Маршала Советского Союза, а командующий пятой гвардейской танковой армией Ротмистров — единственный за историю Великой Отечественной войны — стал маршалом бронетанковых войск. Вам эти фамилии знакомы? Если нет — читайте книги. Кстати, именно там погиб генерал Штеммерман. Кто это? Да не важно… Чай, не Паулюс. Помер и помер. Не фиг было по Советской Украине шастать…
2С3 «Акация» (Объект 303) — советская и российская 152-мм самоходная артиллерийская установка. Несмотря на то, что задание на разработку самоходной гаубицы 2С3 «Акация» официально было выдано свердловскому машиностроительному заводу «Уралтрансмаш» постановлением ЦК КПСС и СМ СССР № 609–201 аж от 4 июля 1967 года, на вооружении стоит до сих пор. А что? Штука-то хорошая в умелых руках. А если руки кривые — тут и «Т-90» не поможет, как показала арабская практика. Кстати… В Штатах тоже штук шесть есть.
Счастье на фрицевском.