Роман Рафаэлло Джованьоли «Спартак» воскрешает перед нами события двухтысячелетней давности. Автор переносит нас в Древний Рим, Рим первого века до нашей эры. Это – последний век римской республики, потрясаемой восстаниями покорённых народов и гражданскими войнами. И одно из самых бурных событий этого времени- революция рабов, которую возглавлял Спартак.

Читая роман, ты узнаешь не только о герои ческой судьбе Спартака и его товарищей, но и знакомишься с жизнью и культурой Древнего Рима. Храмы и статуи, цирки и дороги, мосты и арки – всё это и сейчас поражает наше воображение. Но большинство памятников разрушено и только кропотливый труд многих поколений учёных даёт возможность восстановить облик этого древнего города.

Лишь немногие строки о восстании Спартака дошли до нас. Античные авторы коротко описали бегство семидесяти восьми гладиаторов из города Капуи на вершину горы Везувий и очень скупо рассказали о том, как горстка храбрецов превратилась в огромную армию восставших.

О вожде восстания Спартаке современники почти ничего не сообщают. Правда, они упоминают, что Спартак, родом из Фракии, был учителем фехтования в школе гладиаторов.

Но как попал он в Рим? Где научился военному делу? и вот Рафаэлло Джованьоли, воспользовавшись правом художника на домысел, так воссоздал биографию легендарного предводителя римских рабов.

К северу от Балканского полуострова некогда жили храбрые и отважные племена фракийцев. После длительной и жестокой борьбы римляне покорили фракийцев. В числе пленных римляне захватили знатного воина по имени Спартак и продали его в гладиаторскую школу.

Ни на арене цирка, ни в казарме гладиаторов Спартака не оставляла мысль об освобождении. Он начал сколачивать тайный союз гладиаторов и готовить его к восстанию.

Но свобода пришла к Спартаку неожиданно. Однажды во время выступления в Большом римском цирке азартная толпа, придя в восторг от силы и ловкости гладиатора, потребовала, чтобы диктатор Сулла даровал ему свободу.

Покинув арену, Спартак поселился в Риме, но когда в городе Капуе взбунтовалась гладиаторская школа, он поспешил туда и стал во глазе восставших.

Учёный прошлого века, Рафаэлло Джованьоли не мог знать многое из того, что сегодня известно о Древнем Риме. Но как художник Джованьоли с такой зоркостью раскрыл и оценил важнейшие события античной истории, что и современная наука не опровергла его предположений.

Идёт бой тридцати пар гладиаторов на арене Большого римского цирка. В живых остаётся один лишь Спартак.

Так начинается роман Джованьоли.

Каким же был римский цирк?

Большой цирк был устроен под открытым небом в ложбине между двумя холмами. Он имел форму вытянутого в длину прямоугольника. Усыпанная песком арена цирка была так велика, что спустя много веков жители Рима превратили её в городскую площадь – Пьяцца Навона. Площадь эта и поныне одна из самых больших в столице Италии.

На невысоких трибунах, некогда окружавших арену, размещалось столько же зрителей, сколько в огромной чаше Московского стадиона в Лужниках – более ста тысяч.

Цирк имел такую величину и форму потому, что, кроме гладиаторских боёв, на его арене устраивались состязания в беге на колесницах.

Посреди арены, деля её на две части, была выстроена невысокая, в рост человека, стенка. По обеим ее сторонам тянулась беговая дорожка.

На одном конце арены находились конюшни с подъёмными решётками вместо ворот. Другой конец арены заканчивался полукругом. Возница, стоя во весь рост, не всегда мог удержать равновесие во время поворота. Здесь тяжёлые колесницы часто опрокидывались, а сброшенный колесничий попадал под копыта коней. Подобные состязания были не менее кровавыми, чем гладиаторские бои.

В римском цирке не было ни платных билетов, ни сеансов. Древние римляне, страстные любители зрелищ, занимали места на трибунах ещё с ночи и проводили там целый день, а то и по нескольку дней.

В цирк ходили с соломенными подушками и запасом провизии. Здесь же сотни всевозможных лавочек торговали съестными припасами, а по рядам пробирались торговцы хлебом и разносчики воды.

Гладиаторская школа была тюрьмой, казармой и учебным заведением.

Со всего света пригоняли в Рим десятки тысяч рабов. Самых сильных и рослых отбирали для школ гладиаторов.

Здесь их содержали в полутёмных казармах под охраной вооружённых римских солдат. Правда, встречались гладиаторы из свободных, но очень редко. Даже под угрозой голода стать добровольно цирковым бойцом считалось позором.

Гладиатор был собственностью хозяина школы – ланисты. Ланиста покупал пленных рабов, обучал их различным видам боя, а затем продавал или давал «на прокат» устроителям цирковых празднеств. Чем сильнее и выносливее был гладиатор, тем дороже он стоил. Бой гладиаторов – это своеобразное театральное зрелище, поэтому ланисты нередко облачали гладиаторов в роскошные доспехи с дорогими украшениями.

В первой главе романа подробно описан бой подвижных ретиариев, вооружённых трезубцем и сетью, с мирмиллонами-бойцами, которые дрались мечом и были защищены тяжёлыми панцирями.

Существовали и другие виды боёв. Например, андабаты бились вслепую. Их лица закрывала прикреплённая к шлему металлическая маска. «Ты слеп, как андабат», – сказал однажды Спартак Криксу.

Часто устраивались бои всадников, вооружённых длинными копьями. Удержаться на коне без седла и стремян было очень трудно, и гладиатору грозил не только удар копья, но и копыта испуганных лошадей.

Зрелище становилось особенно кровавым, когда на арену выпускали львов, пантер или носорогов. Чтобы привести зверей в ярость, в них бросали горящие головни и чучела. Затем выпускали гладиаторов. Их называли бестиариями (от латинского слова «бестиа» – зверь). Бестиариев вооружали копьём или мечом, но не давали ни шлема, ни щита, ни панциря.

Чаще всего первый бой был для бестиариев и последним. Поэтому их гнали на арену ударами плетей и раскалённым железом.

Всё же некоторые бойцы проявляли такую ловкость, что умудрялись за свою короткую жизнь убивать до десятка львов.

Тяжелораненых гладиаторов не лечили. Их добивали в каменных казематах под ареной цирка.

Страшные мучения доводили многих цирковых бойцов до самоубийства, иные пытались бежать; самые решительные и смелые поднимали мятежи. Бунт гладиаторов был страшен. Это было восстание сильных, закалённых людей. А тот, кто сам хорошо владел оружием, мог научить этому и других.

Спартак был ретиарием. Он сражался с сетью в одной руке и трезубцем в другой. Ни щита, ки доспехов у него не было.

Во время боя вся одежда Спартака состояла лишь из туники – своего рода лёгкой рубашки чуть выше колен.

Получив свободу, вождь гладиаторов отправился на одну из римских окраин в таберну Венеры Либитины. Выходя из цирка, Спартак накинул на тунику одолженный у кого-то плащ.

Такой костюм не был обычен для римлянина. Тунику считали нижним платьем и поверх неё всегда надевали тогу. Тогу носили на улице и дома, зимой и летом в любую погоду. Это был овальной формы кусок шерстяной ткани, переброшенный через левое плечо и спускавшийся до самых пят. Существовали десятки способов накидывать тогу так, чтобы она ниспадала красивыми плавными линиями. Римляне придавали большое значение числу и искусному расположению складок.

Чтобы сохранить их направление, к краям одежды незаметно подшивали свинцовые гирьки.

На арене Спартак сражался в сандалиях, но, выходя из цирка, надевал башмаки из мягкой кожи. В сандалиях на улицу, как правило, не выходили.

Цвет и фасон башмаков зависел от положения в обществе.

Римские сенаторы носили чёрную обувь, выборные лица – красную. У солдат также были особые башмаки с прорезями для пальцев. Такая обувь дольше носилась, и нога в ней не уставала.

Рабам давали старые изодранные туники. Чтобы отличить рабов от свободных, богатые римляне как-то задумали дать им особую одежду. Но, поразмыслив, вынуждены были от этого отказаться. Римляне испугались. Рабов было так много, что они без труда могли обнаружить своё численное превосходство и силу.

На окраине Рима, близ Эсквилинских ворот, находилась таберна Венеры Либитины. Сюда и отправился Спартак.

Когда создавался роман, античную таберну, по-видимому, представляли себе похожей на придорожные трактиры, которых было немало в любом итальянском городе в XIX веке.

Так её и описал Джованьоли.

По его словам, это была одноэтажная лачуга с двумя просторными, но сырыми комнатами. Однако автор не совсем прав.

В древнем Риме только роскошные жилища богачей были одноэтажными. На многолюдных окраинах и особенно близ городских ворот громоздились дома в четыре, пять и более этажей.

Поэтому таберны устраивались либо под сводами первых этажей, либо прилеплялись к стенам, загромождая и без того узкую улицу.

Таберны были настолько тесны, что внутри около раскалённой печи умещались два-три человека. Остальные посетители располагались прямо на улице вокруг каменного прилавка, у которого хлопотала хозяйка.

Хозяйка таберны Лутация Одноглазая накормила Спартака жареной зайчатиной.

Правдоподобно ли это?

Не только дичь, но и простое мясо стоили в Риме так дорого, что не были доступны простым людям.

В табернах, которые посещали рабы и гладиаторы, пища была крайне скудной и однообразной. Твёрдые пресные лепёшки (дрожжей ещё не знали), вяленая рыба, пшённая или гороховая каша – вот и всё нехитрое меню.

Яблоки и вишни были дорогим лакомством.

Лимонов, апельсинов и абрикосов, которыми так богата современная Италия, во времена Спартака ещё не было.

Как ни скудна была пища, которую подавали в таберне, она казалась роскошной по сравнению с тем, чем кормили хозяева своих рабов.

Закованному в кандалы рабу во время сбора урожая полагалось в день немногим больше килограмма твёрдых, как камень, лепёшек. Вместо завтрака, обеда и ужина раб получал пойло из выжимок винограда, смешанных с морской водой. На целый месяц ему выдавали лишь пол-литра оливкового масла.

А когда урожай был собран и работа становилась немного легче, рабы не получали и этого.

Спартак получил свободу. Он покинул казармы гладиаторов и поселился в одном из кварталов Рима.

Как же мог выглядеть дом, в котором жил Спартак?

Римская беднота селилась в многоэтажных кирпичных громадах, называвшихся инсулами, что значит острова.

Сходство с островом придавало инсуле то, что её с четырёх сторон окружали улицы. Каждая инсула занимала целый квартал.

Первые этажи отводили под жалкие лавчонки или харчевни. Верхние – населяла римская беднота. В этих жилищах было полутемно, сыро и стоял удушливый запах от открытых желобов, по которым стекали во двор нечистоты.

В инсулах не было ни кухонь, ни печей. Не было и мебели. Спали вповалку, на кучах тряпья. Несколько глиняных сосудов, ступка, масляный светильник, нож и ручные жернова – всё имущество «свободного» римлянина.

Нижние этажи таких домов были кирпичными, а верхние из глины и дерева.

Римляне умели возводить сооружения, поражающие своей долговечностью, но дома для бедноты строили крайне небрежно. Стены постоянно давали трещины, а потолки и крыши рушились так часто, что ходить по римским улицам считалось опасным.

Спартак и его ближайший сподвижник Крикс встретились на галерее базилики Эмилия.

Что же такое базилика?

Базиликой в Древнем Риме называли обширный зал, разгороженный колоннами на три части. В базилике Эмилия, в одном из роскошнейших сооружений города, колонны высотой в двухэтажный дом были вытесаны из цельных кусков мрамора. Колонны поддерживали второй этаж с рядом огромных окон.

Полупрозрачные пластинки алебастра, заме-,, нявшие стекло, пропускали неяркий золотистый свет. Свет заливал высокую среднюю часть базилики. В низких боковых её пролётах и в полдень царил полумрак.

В базилике собирались римляне потолковать о последних новостях и событиях. Здесь заключали всякого рода сделки и решали торговые споры. На обширных галереях второго этажа, куда не проникал шум, разбирались судебные дела. Выступали знаменитые ораторы, толпились многочисленные слушатели.

В Риме имелось несколько базилик. Та, на которой Спартак ждал Крикса, была построена полководцем Эмилием Павлом на золото и серебро, захваченное в чужих странах, и названа его именем. Базилику украшали сокровища искусства, также вывезенные из побеждённых стран.

Базилика Эмилия находилась на главной площади Рима – Форуме.

Форум – место действия многих сцен романа. На Форуме Спартак встретился с Катилиной. Здесь заседал сенат по случаю смерти грозного диктатора Суллы. Через Форум пробирался переодетый Арторикс, соратник и друг Спартака.

Главная площадь Древнего Рима была тесно заставлена статуями героев и бронзовыми памятниками в честь побед над врагами. Здесь же на Форуме росли вековые деревья, которые считались священными.

В центре Форума белело небольшое невзрачное здание – храм бога Януса. Пока римляне вели войны, деревянные двери храма были распахнуты в знак того, что бог Янус выступил на помощь римскому войску. Когда прекращалась война, двери храма закрывались. За несколько столетий это случилось только дважды. . .

В разных частях Форума сверкали белизной изящные колонны храмов. Храмы стояли на высоких каменных платформах, и колонны казались огромными мраморными цветами.

Внутрь храмов вели двери из чеканной бронзы. Под высокими сводами в таинственном полумраке стояли в спокойных, исполненных достоинства позах, статуи богов. Одни из них были изваяны из мрамора, другие отлиты из бронзы. В глазницах некоторых статуй поблёскивали кусочки горного хрусталя.

В северной части Форума темнело мрачное здание из огромных, грубо отёсанных камней. Это была страшная Маммертинская тюрьма.

Она образовалась на месте каменоломни и была наполовину вырублена в скале. В глубоких подземных ямах, в темноте и зловонии содержались заключённые. Тюремщики, как зверям, швыряли им жалкую и скудную пищу.

По западной стороне Форума тянулись ряды сырых сводчатых помещений без окон – лавки ростовщиков. Ростовщики ссужали деньги под огромные проценты, которые часто в несколько раз превосходили взятую сумму. На порогах своих жилищ жадные ростовщики выкладывали надписи: «Привет тебе, прибыль» или «Прибыль – радость».

Римские легионы покорили многие страны, и отовсюду стекались в Рим награбленные деньги. Статиры – с македонской боевой колесницей; драхмы – с греческой богиней Афиной; секели – с еврейскими письменами. Чтобы обменять эти деньги на медные римские ассы или серебряные сестерции, приходилось обращаться к людям, знающим цену монет,- к менялам. В лавках менял обмен, разумеется, производился так, что в выгоде оставался хозяин.

На Форуме римляне слушали ораторов, заседали в судах, совершали сделки или слонялись в ожидании подачек богача.

На Форуме приносили жертвы богам, а богов в Риме было множество: боги общегосу дарственные, городские, домашние. Были даже боги, охраняющие ягнят или уничтожающие на полях сорняки и колючки.

В шутку говорили, что в Риме больше богов, чем граждан. Каждый римлянин обязан был знать – в каком случае к какому богу обращаться. «Это так же важно, -говорит один древний писатель,- как знать, где живёт булочник или столяр, когда имеешь в нём надобность».

На Форуме проходили выборы должностных лиц. Сюда, по очереди, установленной жребием, являлся целый избирательный округ.

Специально для выборов на Форуме было вымощено лавой обширное пространство. Оно называлось «комиций». Голосовали на комиции деревянными табличками. Урны ставились на узком мостике, по которому на глазах у всех мог пройти только один человек. Это делалось для того, чтобы никто не мог обманным образом проголосовать дважды.

Полководцы и политические деятели обращались с речами к народу с высокой каменной трибуны. В трибуну были вделаны ростры – носы вражеских кораблей, захваченных в бою. Поэтому трибуна называлась ростральной. Ростры служили и украшением Форума и символом непобедимости Рима.

На комициях выбирали народных трибунов – блюстителей интересов, прав и достоинства римских граждан.

За помощью к трибуну мог обратиться каждый римлянин. Для этого двери дома трибуна были открыты не только днём, но и ночью, а сам он не мог отлучаться надолго из своего жилища.

Трибун мог наложить запрет на действие любого должностного лица, если считал, что оно нарушает интересы народа. Трибун накладывал вето на решение сената – высшего законодательного органа Рима. Под народом, однако, понимались не все жители Рима. Рабов и вольноотпущенников (а их было большинство) трибун не защищал.

Во времена Спартака здание сената, одно из самых древних в городе, стояло рядом с комицием. Время выщербило и покрыло подтёками массивные каменные стены, но, несмотря на пятисотлетний возраст, они не теряли своей прочности.

Сенатора всегда можно было отличить по чёрной обуви и пурпурной полосе на тоге. Сенаторы рассаживались на скамьях, расположенных амфитеатром. Заседание сената начиналось на рассвете и заканчивалось в сумерки. По римскому обычаю решения, принятые при свечах, не считались законными.

В Риме сенаторы не просили слова для выступлений. Председательствующий обращался к ним строго по старшинству.

Сенатор вставал и произносил речь. Прерывать его запрещалось, но и говорить он мог только один раз. Затем сенаторы голосовали.

Лицом к сенаторам сидели десять трибунов.

Если один из трибунов не был согласен с решением сената, он вставал со своего места и произносил одно только слово – «ВЕТО», что значит «запрещаю». Этого было достаточно, чтобы решение не было принято.

Если трибуны не возражали, решение сената становилось законом. Текст его искусно вырезали на медных досках и выставляли на Форуме для всеобщего обозрения.

Гордый и заносчивый Люций Сергий Катилина был современником Спартака и мог видеть его на арене цирка. В романе знатный патриций приглашает Спартака и его друга Крикса к себе в дом и предлагает ему союз и помощь.

Могло ли так быть? Скорее всего – это домысел Джованьоли.

Катилина вошёл в историю как глава вооружённого заговора кучки аристократов, стремившихся захватить власть в Риме. В решительный момент, когда перевес оказался на стороне римских легионеров, высокомерный патриций предпочёл лучше погибнуть, чем обратиться за помощью к гладиаторам. Это произошло много позже восстания Спартака.

Вот почему трудно поверить в то, что знатный аристократ Катилина когда-либо заигрывал с вождём гладиаторов и рабов.

Так говорит история.

Но это не помешает нам последовать за Спартаком в дом богатого римского патриция.

Дом Катилины находился на Палатинском холме. Спартак и Крикс пробирались к нему с Форума узкими, как щели, улицами… Словно устав от бесчисленных подъёмов и спусков, узенькие улочки прихотливо изгибались по склонам семи холмов, на которых раскинулся Рим. Они то упирались в тихие тупики, то внезапно переходили в площади с гордыми колоннадами храмов.

А потом опять шли переулки и закоулки, тёмные и грязные. Зажатые стенами домов и инсул, эти улицы казались ущельями, на дно которых едва пробивались солнечные лучи.

Рим – один из первых городов, в котором начали мостить улицы. Проезжую часть устилали слоями песка и гравия и покрывали каменными прямоугольными плитами. По обе стороны мостовой устраивали тротуары, высотой по пояс рослому мужчине. В дождливые дни, когда мостовые становились похожими на каналы, высокие тротуары спасали прохожих от потоков воды и жидкой грязи.

Эти потоки, достигнув главных римских улиц или площадей, спускались через особые колодцы в подземные трубы, устроенные ещё за 500 лет до восстания Спартака. Выложенные из камня, они были так велики, что в них мог свободно въехать воз с сеном. Трубы сделаны так прочно, что часть из них продолжает действовать и сегодня, через две с половиной тысячи лет.

Римские улицы пересекали многоэтажные каменные аркады, похожие на мосты. Они начинались где-то на горизонте и подходили к городу с нескольких сторон. Это были водопроводы -поднятые высоко над землёй каменные каналы, по которым текла вода горных источников.

На многочисленных перекрёстках и площадях журчали струи воды, стекавшие с этих аркад в богато украшенные бассейны.

Римские улицы были настолько шумными, что собеседникам приходилось кричать друг другу в ухо. Слова заглушались пронзительными выкриками уличных торговцев, рёвом ослов, руганью прохожих. Их бесцеремонно сталкивали с тротуара рабы с золочёными носилками, в которых восседали знатные патриции.

Ночью скрипели колёса и разносилась брань погонщиков. Перевозить грузы в Риме разрешалось только с наступлением темноты. Улицы были настолько узки, что повозка, проезжая по мостовой днём, задевала прохожих на тротуаре.

Как и все богатые дома в Риме, дом Катилины, вероятно, был одноэтажным. Спартак и сопровождавший его Крикс не без труда разыскали входную дверь, затерянную среди лавчонок. Даже самые знатные римляне сдавали под лавки переднюю часть своего дома.

Дверь открывал раб-привратник. Часто его приковывали цепью к стене, чтобы он не убежал, сговорившись с ворами. «Берегись собаки» – такая надпись была на пороге рядом с привратником.

Когда-то вход в дома знатных римских горожан охраняли свирепые псы. Теперь рабы стали дешевле собак. Но по-прежнему на пороге пи сали: «Берегись собаки», как бы подчёркивая, что раб-привратник на железной цепи выполняет ту же роль.

Каждый знатный римлянин подкармливал подобострастных бездельников. «Клиенты» – так называли этих людей – голосовали по указанию своего господина, сопровождали его в походе, оказывали ему мелкие услуги.

Поутру клиенты собирались в доме своего патрона. Для них отводили просторное помещение, расположенное около входной двери. Называлось оно «вестибулум».

Из вестибулума Спартак и Крикс прошли в другое помещение с квадратным отверстием посреди потолка. Небольшой мраморный бассейн с дождевой водой находился как раз под этим отверстием. Около бассейна стоял мраморный стол с. фигурами крылатых львов вместо ножек.

Это помещение называлось атрием. Здесь молились богам – хранителям домашнего очага. Статуэтки богов, покровителей дома, стояли в неглубоких нишах вдоль стен. Мраморный стол около бассейна служил жертвенником.

Из атрия галерея вела на окружённый колоннами двор.

Галерея служила чем-то вроде кабинета хозяину дома. Здесь он проверял счета, диктовал письма, принимал отчёт у управляющего. В окованном медью деревянном сундуке хранили домашнюю казну, завещание, долговые расписки и другие важные документы.

Спартак и Крикс вышли во внутренний дворик, окружённый великолепной колоннадой из белого мрамора. Это – центр римского дома, так называемый перистиль. Сюда выходили спальни, обширная зала для пиршеств и просторные кухни, где рабы не только готовили пищу, но и мололи зерно, просеивали муку, выжимали масло.

Столовая, или зал для пиршеств, куда попали Спартак и Крикс, поразила их своим богатством.

Стены были расчерчены на прямоугольники. На красно-коричневом или золотистом фоне рисовали яркими красками цветы, плоды, диковинных зверей или изображали уличные сценки.

В древности художники рисовали особыми красками по сырой, ещё не успевшей затвердеть, штукатурке. Т акая живопись называется «фреской». Картина столетиями не выцветала, не трескалась и не осыпалась. Однако создать её было очень трудно. От мастера требовалась ловкость и быстрота. Если промедлить, штукатурка высохнет, краска отпадёт. Если испортить хотя бы малую часть рисунка, необходимо сбивать всё и заново штукатурить степу.

Джованьоли пишет: «На полу тончайшей мозаикой были изображены с точностью, достойной восхищения, дикие танцы нимф, сатиров и фавнов».

Тщательно подогнанные друг к другу кусочки разноцветных камней называются мозаикой. Для составления мозаики требовалось множество каменных'кубиков самых различных оттенков: от ярко-красных, синих, зелёных до бледно-розовых, голубых, желтоватых, серых. Каждый камешек как бы заменял мазок кисти.

Узоры или картины из мозаики сохранялись тысячелетиями.

Потолки в столовой Катилины не были гладкими и белыми, как у нас. Деревянные балки делили их на квадраты. Балки раскрашивали в яркие цвета, а внутри квадрат украшали лепкой. Мебели в римском доме было немного. Богаче всего обставляли столовую, или, как её называли, триклиний.

Слово триклиний означает «три ложа». Произошло это слово от обычая ставить три широкие и невысокие скамьи вокруг стола такой же высоты. Во время еды знатные римляне возлежали на подушках и шкурах, устилавших скамьи. На каждом ложе размещалось по три пирующих.

В триклинии Катилины, как пишет Джованьоли, стол был не квадратным, а круглым. Круглые столы появились в Риме лишь незадолго до восстания Спартака. Вокруг них ставили, однако, не три ложа, как сказано в романе, а одно подковообразное.

По углам триклиния расставляли небольшие столики на трёх изящных бронзовых ножках. На полированных крышках этих столиков выставляли дорогие сосуды из цветного стекла, серебряные флаконы для духов, печати, вырезанные из полудрагоценных камней: зелёного змеевика, красного сердолика, молочного опала, и другие безделушки, стоившие огромных денег.

«У стен стояли три посудных шкафа из бронзы, отделанные гирляндами и листьями изысканной, тончайшей работы. В шкафах хранились серебряные сосуды всевозможных размеров и форм. . .»

Шкафами писатель называет, по-видимому, бронзовые этажерки, на которых римляне ставили посуду. Однако в древности уже знали и настоящие шкафы. Их делали из дерева, очень похожими на современные. Такие шкафы в то время были редкостью.

Комнату украшали высокие канделябры из бронзы, порой в рост человека. Иногда канделябры напоминали дерево с несколькими ветвями. На ветви цепочками подвешивали масляные лампы, которые чадили и давали света меньше, чем простая свеча.

У Катилины, как пишет автор романа, канделябры были сделаны наполовину из серебра. Однако такие канделябры до нас не дошли.

Множество рабов прислуживало на пиру. Одни накрывали столы, другие резали мясо, третьи наливали вино, четвёртые разносили плоские пшеничные лепёшки.

Для знатного римского патриция пир был настоящим священнодействием. Перед едой тяжёлую шерстяную тогу меняли на лёгкую тунику или надевали особую белую застольную тогу из лёгкой материи. «Все приглашённые были в обеденных одеждах из тончайшей белоснежной шерсти и в венках из плюща, лавра и роз»,- пишет Джованьоли. Перед пиром не только переодевались, но и меняли башмаки на лёгкие сандалии.

Чем же мог угощать своих гостей Катилина?

Перед хозяином дома лежал свиток пергамента с перечислением блюд. С помощью этого своеобразного меню хозяин разъяснял гостям способ приготовления и расхваливал достоинства кушаний.

Пиры стоили огромных денег. К столу подавали фазанов из Колхиды, цесарок из Африки, рыбу с Чёрного моря. Были кушанья и совсем удивительные: пиявки, напоенные гусиной кровью, африканские улитки, жареные моллюски, морские ежи, языки Соловьёв и фламинго, мозги перепёлок.

Огромных рыб-людоедов мурен подносили к столу живыми. Засыпая, они несколько раз меняли свою окраску. Этим редким зрелищем услаждали гостей перед тем, как отправить мурену на кухню.

Мурен содержали в особых садках при доме. В эти садки за малейшую провинность бросали рабов, и хищники ядовитыми зубами разрывали несчастных на глазах пирующих.

Восстание началось с мятежа гладиаторской школы в городе Капуе. Сюда из Рима прискакали Спартак и его друг Эномай.

Как пишет Джованьоли, оба гладиатора сначала ехали по мощёной дороге, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Затем, когда их стали нагонять римские легионеры, Спартак и Эномай свернули в сторону и помчались просёлками.

Дороги были гордостью римлян. Завоёвывая страну или область, римляне соединяли её дорогой со своей столицей.

Римские дороги – это сложные инженерные сооружения. Их строили из нескольких слоёв песка и булыжника, а сверху укладывали гладкие, плотно пригнанные друг к другу каменные плиты. Эти дороги сохранились до наших дней.

Дорога из Рима в Капую была первой из построенных римлянами мощёных дорог и считалась священной. Называлась она Аппиевой дорогой, в честь своего строителя сенатора Аппия Клавдия.

По обе стороны священной дороги стояли странные здания: одни в виде небольших пирамид, другие – невысоких башен, третьи напоминали массивные столбы. Это были гробницы, которые римские аристократы воздвигали для себя ещё при жизни. Соперничая друг с другом, они изощрялись в украшении собственных усыпальниц…

Лошади везли по римским дорогам питориты – повозки с двумя огромными колёсами. Богатые люди, ездившие со свитой из множества рабов, пользовались носилками (в них не трясло), а в повозках везли необходимую утварь. Хомутов ещё не умели делать. Верёвочное ярмо сжимало лошади шею, и она могла везти груз вдвое меньший, чем теперь.

Чаще всего путник шёл пешком, а поклажу навьючивал на коня или мула.

Вдоль дороги на равном расстоянии стояли гостиницы, они же почтовые станции. Здесь римские гонцы могли переменить усталых лошадей. Гостиницы отличались невероятной грязью. Даже бедняки предпочитали брать в дорогу соломенные тюфяки и спать под открытым небом.

«Капуя своим внешним видом не только соперничала с Римом, но и превосходила его»,- пишет Джованьоли.

В древности говорили:-У Рима три соперника и все три на «К»: Карфаген, Коринф, Капуя. Ко времени Спартака Карфаген и Коринф лежали в руинах, а Капуя, хотя и была процветающим городом, но уже уступала Риму по величине и великолепию.

К тому же оба города были удивительно непохожи один на другой.

В Риме громоздились многоэтажные громады. Капуя была одноэтажной. Римские холмы были покрыты лабиринтом кривых и извилистых переулков. Прямые улицы разбивали Капую на одинаковые прямоугольные кварталы.

Такой же правильной формы были и площади Капуи. Центральная площадь богатого города называлась, как и в Риме, Форумом. В глубине площади на каменной платформе возвышался храм, крыша которого была видна с любой точки города.

Капуанский Форум был окружён великолепной белой колоннадой. На площади шла оживлённая торговля. Тут можно было купить ткани, провизию, домашнюю утварь или нехитрые кушанья, варившиеся здесь же в котлах на бронзовых треногах. На площадь выходили и общественные здания: базилика, где совершался суд и торговые сделки, общественные бани, служившие одновременно и игорным домом и местом философских споров.

Капую окружали зубчатые прямоугольные стены. Вокруг них шёл глубокий ров, дно которого было утыкано рядами острых кольев. Вдоль стен высились грозные каменные башни.

Вырвавшись из Капуи, восставшие гладиаторы свой первый привал сделали на вилле бывшего консула Долабеллы.

Вилла – загородный дом римского аристократа. Здесь всё услаждало жизнь богача: окружённые колоннами дворы, фонтаны и мраморные водоёмы; врытые в землю галереи для приёма гостей в знойные дни; роскошные бани с бассейнами, парильнями, мраморными ложами.

Гордостью хозяина была высокая башня, похожая на крепостную, но более мирного назначения. С этой башни владелец виллы и его гости любовались живописным пейзажем.

Обширные земли примыкали к вилле. Здесь раскинулись поля пшеницы, ячменя и проса. Рожь римлянам не была известна, а овёс они считали дикой травой. Поля перемежались рощами. Некоторые из них, огороженные частоколом, служили загоном для оленей и косуль. Другие были выгоном для свиней, в третьих выращивали виноград.

Рощи сменялись пастбищами. Пастбища – огородами, где рос горох и чечевица. За огородами шли сады. Здесь выращивали маслины.

Неподалёку от роскошного дома располагались многочисленные хозяйственные постройки: давильни для винограда, а рядом с ними – обширные погреба. Бочек ещё не умели делать, и молодое вино разливали в огромные глиняные сосуды – амфоры.

Тут же находились склады зерна и маслобойни, где выжимали оливковое масло из маслин.

Все работы на вилле выполняли рабы. Часто они были закованы в кандалы. Рабы жили в тесных тёмных каморках с единственным отверстием, служившим дверью.

Непокорных и провинившихся рабов держали в страшных подземных тюрьмах – эргастулах.

Когда Спартак захватил виллу Долабеллы, он освободил рабов и призвал их примкнуть к восставшим.

Восставшие гладиаторы захватили оружие у римлян. Как же были вооружены римские легионеры?

Голову воина защищал шлем, похожий на круглую металлическую шапку. К нему прикрепляли две изогнутые пластины. Одна, подвижная, защищала лоб, вторая, неподвижная,- затылок.

По бокам свешивались два бронзовых «нащёчника», прикрывавших виски. Шлем увенчивали три длинных пера чёрного или красного цвета. Римляне считали, что это придаёт воину облик грозный и устрашающий.

Воины носили панцирь из мягкой кожи. К нему крепили металлические полосы, защищавшие плечи, живот и грудь. Каждая полоса застёгивалась сзади. «Бьюсь об заклад, что мы увидим, как застёгиваются доспехи на спинах гордых легионеров» – восклицает в романе Эномай.

Панцири военачальников покрывались не пластинами, а бронзовыми чешуйками вроде крупных медалей. Иногда чешуйки были костяными.

В левой руке воин держал обтянутый кожей деревянный щит. Щит имел форму полуцилиндра. В центре его укреплялась массивная металлическая бляха, помогавшая отражать удары копий.

Римский воин был вооружён коротким остроконечным мечом длиной около полуметра. Таким мечом можно было и рубить и колоть.

Воин имел также копьё с тонким четырёхгранным наконечником из мягкого железа. Копьё называлось пилум. Пилум метали в щит противника, где он и застревал. Наконечник пилума изгибался, и конец тяжёлого древка касался земли. Римский воин наступал на древко ногой и, как рычагом, оттягивал щит противника, лишая его прикрытия.

В погоню за отрядом Спартака были посланы римские легионеры под командой Сервилиана. В романе рассказывается, что отряд Сервилиана был в тысячу двести человек и составлял две когорты.

Римское войско делилось на когорты – отряды по шестьсот человек в каждом.

Во время сражения когорты выстраивались правильными четырёхугольниками – шестьдесят воинов в ширину и десять в глубину.

В бой сначала вступал один ряд, то есть десятая часть легионеров, остальные пятьсот сорок человек ждали своей очереди.

Для сражения выбиралось обычно ровное поле, на котором прямоугольники когорт строились в три линии в шахматном порядке.

Если когорты первой линии не выдерживали натиска, в интервалы между ними вводили когорты второй линии. Когорты третьей линии служили резервом. Их вводили в бой, когда надо было заменить уставших бойцов.

Сервилиан повёл своих легионеров по горной тропе на Везувий. Он рассчитывал без труда атаковать лагерь гладиаторов. Но в теснине обеим когортам Сервилиана пришлось растянуться в одну длинную колонну. Ширина когорты сократилась с шестидесяти до десяти человек, и вести бой смогла лишь одна стодвадцатая часть отряда. И тогда Спартак приказал сверху осыпать колонну римских солдат градом тяжёлых камней.

«После поражения Тита Сервилиана, – пишет Джованьоли, – римляне выслали новый отряд под командой полководца Клодия Габора. Этот опытный военачальник решил окружить Спартака на вершине Везувия.

Гора обрывалась глубокой пропастью, и Клодий, зная, что с вершины можно спуститься лишь по одной единственной дороге, преградил её укреплённым лагерем. По расчёту Клодия, гладиаторам оставалось либо сдаться, либо погибнуть от голода и жажды».

Что ж представлял собой римский лагерь?

На ровном месте, где имелась вода и корм для вьючных животных, окапывали рвом и окружали частоколом обширный квадрат.

За частоколом правильными рядами на равном расстоянии друг от друга ставили кожаные палатки, каждая на 10 легионеров. Палатка делилась на две части – передняя служила для жилья, а задняя была складом оружия и провианта.

Лагерь пересекали крестом две прямые улицы.

На месте пересечения улиц стояла палатка военачальника. Перед ней была площадка, где вершился военный суд. Казнь полагалась за неявку в караул, утерю оружия, бегство с поля боя и другие воинские провинности.

Близ палатки стояла трибуна, с которой полководец обращался к своим солдатам. А около трибуны был жертвенник, где совершались богослужения и гадания об исходе предстоящих сражений.

Римский лагерь было трудно взять внезапной атакой, но Спартаку это удалось.

Оказавшись отрезанным на вершине Везувия, Спартак не растерялся. Он приказал сплести лестницы из лоз дикого винограда. Отряд гладиаторов спустился по крутому обрыву и неожиданно оказался в тылу ничего не подозревавших легионеров.

Воины Спартака напали на римский лагерь раньше, чем часовые смогли поднять тревогу, а солдаты выскочить из палаток.

Здесь, на горе Везувий, перед римским лагерем, который должны взять штурмом восставшие рабы, мы закончим наше путешествие по античному Риму.

Нас ждут другие времена и другие герои.

Роман Вальтер Скотта «Айвенго» переносит нас в средневековую Англию. Прошло около ста лет с момента высадки нормандских рыцарей на остров, но вражда между коренными жителями – англо-саксами и завоевателями – норманнами ещё не утихла. Мы ощущаем её с первых страниц романа.

В этот период королевская власть была ещё слаба. Зато владельцы больших и малых поместий – феодалы чувствуют себя свободно и независимо. Каждое поместье походило на крошечное самостоятельное государство. Феодалы имели своё войско, чеканили собственную монету, творили суд по своим законам. Частые междоусобные войны ещё больше усиливали эту замкнутость и обособленность.

Время действия романа совпадает с бесславным окончанием третьего крестового похода. Крестоносцам во главе с французским королём Филиппом II Августом и английским королём Ричардом I Львиное Сердце так и не удалось захватить богатые страны Ближнего Востока. Из этого похода возвращается на родину и герой романа – Айвенго, благородный и отважный рыцарь.

Помните, в начале книги свинопас Гурт разговаривает в лесу со своим другом шутом Вамбой.

«На Гурте было надето медное кольцо, вроде собачьего ошейника, наглухо запаянное на шее. Оно было достаточно широко для того, чтобы не мешать дыханию, но в то же время настолько узко, что снять его было можно, только распилив пополам. На этом своеобразном «ожерелье» было написано «Гурт, сын Беовульфа, прирождённый раб Седрика Ротервудского».

Итак, Гурт считался рабом.

Однако в отличие от древнеримского раба или гладиатора Гурт мог иметь и свой участок земли, и собственный домик, и кое-какую утварь. В отличие от римских рабовладельцев его хозяин Седрик не имел права убить или изувечить Гурта. Он так же не мог забрать у него волов или плуг, если бы они у Гурта были.

Гурт был крепостным крестьянином.

Нам неизвестно, имел ли Гурт свой участок земли и скот. Он мог быть и дворовым Седрика, то есть крепостным без земли, живущим в доме хозяина. Впрочем, таких крестьян в Англии XII века было немного.

Пасти господских свиней, пахать господское поле, косить господский луг было обязанностью крепостного.

Гурт был свинопасом.

Свиней в те времена откармливали главным образом желудями. Вот почему Гурт пас стадо в лесу.

Вечером Гурт гнал стадо на господский двор. Крестьяне в те времена должны были держать свой скот в загоне помещика, для того чтобы тот получал побольше навоза для удобрения своих полей.

Седрик был землевладельцем.

Английское феодальное владение XII века называлось манор. Он состоял из отдельных клиньев и напоминал собой лоскутное одеяло.

Лучшие участки манора считались землёй феодала. Остальные участки – крестьянской землёй. И Седрик, хотя и являлся их владельцем, но, тем не менее, распоряжаться ими не мог: такими участками пользовались отдельные крестьянские семьи.

Крестьяне сеяли на этой земле ячмень, пшеницу или рожь не по своему выбору, а согласно обычаю, который никто не смел нарушать. Поэтому ячменное поле обычно не превращалось в поле пшеницы, а поле пшеницы в пастбище.

В состав манора входили ещё участки пастбищ и лесных порубок, которые назывались «общинными»: ими могли пользоваться и крестьяне и сам феодал.

В дом Седрика Айвенго приходит в одежде пилигрима. Средневековые люди были суеверны. Чтобы замолить свои грехи, многие совершали дальние странствия – паломничества – к святым местам. Паломники проходили пешком огромные расстояния. Особым почётом пользовались те, кто совершил паломничество в Палестину, где, по религиозным легендам, находился гроб Христа. Таких паломников называли пилигримами.

Как и все пилигримы, Айвенго носил короткий, похожий на пелерину плащ с капюшоном. Опущенный капюшон закрывал не только голову, но и всю верхнюю часть лица. Поэтому Айвенго оказался неузнанным в родном доме.

В ином обличии предстаёт герой романа на рыцарском турнире. Здесь он появляется в дорогом железном доспехе. Однако на Айвенго не могло быть панциря, украшенного золотой насечкой, о котором пишет автор. Панцири появились лишь двумя столетиями позже.

В XII веке доспехи походили на комбинезон. Сделаны они были из кожи или плотного холста, а сверху покрыты металлическими кольцами или пластинками. Пластинки пришивали так', чтобы верхняя находила на нижнюю. От этого поверхность доспеха казалась чешуйчатой. На каждый ряд металлической чешуи нашивали полоски кожи, переплетённые между собой. Такой доспех назывался «плетёным доспехом».

Иногда защитная чешуя делалась из рога. Роговой доспех был легче металлического, но зато в несколько раз дороже, а главное – не так крепок.

У противника Айвенго, Бриана Буагильбера, доспех был сплетён из множества железных колец. Такие доспехи назывались «кольчугой». В XII веке кольчуги умели делатб лишь на Востоке, откуда приехал этот рыцарь Храма, и на Руси.

Голову рыцаря покрывала плотная стёганая шапка. На неё набрасывали чешуйчатый или кольчатый капюшон.

Поверх капюшона надевали шлем. Шлемы были самой разнообразной формы: в виде котла, горшка, бочонка, с замысловатым украшением из металла, дерева или перьев.

Основным оружием рыцаря было копьё. Делали его из твёрдой и лёгкой древесины ясеня.

В пешем строю воин нёс копьё на правом плече, а на коне держал его вертикально, уперев нижний конец в стремя.

В бою, когда рыцарь направлял копьё в противника, удержать на весу четырёхметровый шест одной рукой было очень тяжело. Поэтому позже к доспехам на груди приделали металлический крюк – упор для копья.

Если копьё ломалось, рыцарь доставал из кожаных или деревянных ножен меч. Во времена Айвенго бились мечами длиной около метра.

Меч считался священным. Ему, как и рыцарю, давали имя, а когда рыцаря хоронили, меч укладывали в гроб рядом с ним.

Айвенго участвовал во многих походах и турнирах. Он был прославленным рыцарем.

В романе не сказано, как и когда Айвенго сделался рыцарем.

Но, очевидно, это было так.

Как и все мальчики в дворянских семьях того времени, Айвенго сначала воспитывался под наблюдением матери. Лет с семи отец начал обучать мальчика верховой езде и владению оружием. Когда Айвенго исполнилось лет двенадцать, отец отослал его к одному из известных рыцарей, с которым находился в дружбе.

С этого дня мальчик оказался надолго оторванным от семьи.

Как и его сверстники, Айвенго стал сначала пажом, то есть должен был прислуживать за столом у рыцаря, устилать соломой полы в зимнее время, выполнять различные поручения по дому. За это сеньор, у которого служил молодой паж, обучал его военному делу и правилам поведения на турнире и в обществе.

Грамоте будущего рыцаря не учили, и Айвенго вряд ли умел подписать собственное имя.

Когда пажу исполнилось четырнадцать лет, сеньор произвёл его в оруженосцы. В замке оруженосец ухаживал за лошадьми и собаками, заведывал погребом, должен был встречать гостей. В походе он вёз доспехи рыцаря, а во время сражения находился позади него, чтобы в любой момент подать запасное оружие.

Лишь в возрасте двадцати-двадцати двух лет оруженосец посвящался в рыцари.

Это посвящение приурочивалось к какому-либо празднику. Юноша облачался в белую одежду и шёл в церковь. Там он проводил ночь возле своего оружия. Наутро, в знак того, что кончается старая жизнь и начинается новая, будущий рыцарь принимал ванну, часто первую и единственную в его жизни. После этого он возвращался в церковь, где священник совершал молитву над мечом будущего рыцаря. Затем старший, обычно самый знатный из рыцарей, ударял юношу плашмя мечом по плечу.

Во время церемонии священник громко читал рыцарские законы. Среди этих законов были и такие: «Да не употребят они никогда в дело острия меча на турнирах и на других увеселительных боях»; или «Жажда прибыли или любовь к почестям, гордость и мщение да не руководят их поступками».

Рыцари давали клятву свято следовать этим законам, но редко их выполняли. Посвящение в рыцари считалось важнейшей церемонией и, как все торжества, заканчивалось пиром.

Турнир в Ашби близ города Шеффильда – одна из самых ярких страниц романа.

Для турнира выбирали ровное место, чаще всего луг или поляну вблизи реки – коням был необходим водопой.

На турнир съезжались не только рыцари, но и родичи и слуги. Сюда приезжали со своими товарами бродячие купцы. Турнир одновременно являлся ярмаркой. Все прибывшие на турнир не могли разместиться в шатрах или палатках, и поэтому место для состязаний выбиралось неподалёку от городских стен.

На поляне устраивали арену и окружали её двумя оградами из брёвен. Между оградами получался своего рода кольцевой коридор – здесь укрывались слуги во время групповых боёв. Над оградой возвышались ряды деревянных трибун. Это были места для зрителей. Знатным дамам отводили ложи, украшенные лентами и гирляндами цветов.

Арена с оградой и трибунами называлась ристалищем. С двух концов ристалища распахивалось по трое ворот такой ширины каждые, что в них могли одновременно проехать два всадника.

Близ ворот поперёк арены натягивали толстые канаты.

«Рыцари двинулись длинными вереницами с обеих концов арены и выстроились друг против друга двойными рядами», – так начинается в романе групповой бой, или, как его тогда называли, «схватка».

Канаты служили для выравнивания рядов и не позволяли рыцарям вырываться вперёд до сигнала.

У Вальтера Скотта схватка на арене начинается командой «Пусть едут!» Но обычно сигнал для начала боя подавался другой: «Рубите канаты!»

«Правда, только четыре рыцаря встретили смерть на ристалище, а один из них просто задохнулся от жары в своём панцире, однако более тридцати получило тяжкие раны и увечья, от которых четверо или пятеро вскоре умерли, а многие на всю жизнь остались калеками», – пишет Вальтер Скотт.

Автор слишком доверился старинным летописям, которые, как правило, рисовали средневековые битвы и турниры кровопролитнее, чем они были на самом деле.

В бою рыцарь не стремился поразить своего противника. Он старался лишь сбросить его с коня и взять в плен, чтобы получить богатый выкуп.

На турнире победителю вручали доспехи побеждённого. Для этого так же достаточно было сбросить противника с коня.

Во времена Айвенго на турнирах, как правило, запрещалось драться боевым оружием. Перед боем судьи проверяли у рыцарей остроту, длину и вес их мечей, а оруженосцам, которые принимали участие в схватке, выдавали особые мечи из дерева и копья из ломкой пихты. Правда, некоторые рыцари пренебрегали этими правилами и бились на турнире насмерть настоящими копьями и острыми мечами. Но это случалось редко.

«После этого он приказал своему трубачу протрубить вызов зачинщикам и попросил герольда передать им, что не хочет никого выбирать, но готов сражаться с каждым».

Читатели могут подумать, что роль герольдов сводилась к оглашению объявлений или передаче поручений рыцаря.

На самом деле значение герольдов в средние века было очень велико.

Герольд – это посол, глашатай, летописец, делопроизводитель, посредник в делах, а иногда и судья.

Герольд, которому Айвенго поручил передать свой вызов, вероятнее всего, был так называемым «всадником» – герольдом самого низшего ранга, только начавшим восхождение по геральдической лестнице.

На турнире «всадник» выполнял различного рода поручения. В бою он был вестовым.

Прослужив безупречно несколько лет, «всадник» производился в помощники герольда.

Это была торжественная церемония. На голову «всадника» выливали кубок вина, разведённого водой. Взамен прежнего имени «всадник» получал новое, по названию какого-либо города.

Долгих семь лет надо было прослужить в помощниках герольда, прежде чем заслужить право на торжественное посвящение в герольды.

Герольд получал одежду такую же, какую носил его господин. Это означало, что герольду надлежит оказывать те же почести, что и знатному рыцарю. При посвящении герольд ещё раз получал новое имя, на этот раз по названию области.

Особа герольда считалась неприкосновенной. Даже во время битв герольды не сражались, а, удалившись на возвышение, наблюдали за боем. Герольды описывали ход сражения, подвиги отдельных воинов или турнир, на котором присутствовали.

На турнире герольды пользовались особыми правами. Они могли не допустить рыцаря к состязанию, имели право публично осудить его за дурной поступок, а иногда даже удалить с арены.

«У каждых ворот стояли два герольда, шесть трубачей и шесть вестников и, кроме того, сильный отряд солдат. Герольды обязаны были проверять звание рыцарей, желавших принять участие в турнире, и поддерживать порядок на арене», – пишет Вальтер Скотт.

Звание прибывших на турнир рыцарей проверяли по гербам. Начертание гербов было сложным искусством. А их .расшифровка составляла целую науку – геральдику.

Герб считался символом воинской доблести рыцаря и всего его рода. Обычно герб имел форму щита. На нём изображали различных животных, рыб, звёзды, башни.

Каждая фигура имела свой смысл. Птица без клюва-это символ воина, покрытого ранами; монеты – богатый выкуп, полученный за пленных; полумесяц на гербе говорил о победах над мусульманскими рыцарями.

Гербы разрисовывали четырьмя красками: голубой, зелёной, красной или чёрной. Голубая обозначала воздух, красная – огонь, чёрная – землю, зелёная – воду.

Над гербом часто рисовали шлем с развевающимися перьями. Чем древнее был род рыцаря, тем больше перьев изображалось на гербе. На ленте под гербом писали какое-либо короткое изречение – девиз. Он объяснял смысл герба.

На гербе у Айвенго был изображён вырванный из почвы дуб и начертан девиз: «Лишённый наследства».

После турнира принц Джон пригласил Седрика и Ательстана на пир в замок Ашби.

«Помимо блюд домашнего изготовления, тут было немало яств, привезённых из чужих краёв», – пишет Вальтер Скотт.

Это преувеличение. Торговля в XII веке была настолько мало развита, пути сообщения так плохи и опасны, что из других стран привозили только немногие самые дорогие и удобные в перевозке товары: вино, ткани, оружие, украшения.

Едва ли не единственными продуктами, привозимыми из чужих земель, были пряности и перец. Перец стоил много дороже золота. Его продавали даже не на вес, а поштучно. Перцем платили государственные долги. Послы преподносили его в подарок королям.

Очевидно, на пиру у принца Джона подавали блюда из местной дичи, которой в ту пору было много в Англии. Мясо домашних животных, кроме свинины, ценилось дороже дичи. Коров в средние века почти не разводили.

К столу нередко подавали целого оленя или тушу дикого кабана, изжаренного на вертеле. Иногда мясо было полусырым, нередко подгоревшим, но это никого не смущало.

В средние века даже богатым приходилось часто поститься. Зато на пиру хозяева и гости отличались необыкновенной прожорливостью. Не только аппетит, но и вкусы средневековых людей сильно отличались от современных. Например, лакомством были жареные лебеди и павлины, мясо которых теперь считается несъедобным.

В те времена уже существовали правила поведения за столом. Благородным рыцарям во время еды запрещалось чесать шею, уши или ковырять в носу. Считалось неприличным бросать в общую миску куски хлеба и швырять через плечо обглоданные кости.

Главный враг Айвенго, Бриан Буагильбер, носил красный плащ с белым суконным крестом на плече.

Так пишет Вальтер Скотт. Между тем, Бриан Буагильбер должен был носить белый плащ с нашитым суконным крестом красного цвета.

Эта одежда считалась символом защитников христианства. Её носили члены ордена, именовавшегося «бедйое рыцарство христово из Храма Соломонова» или попросту «орден Храма».

Главная квартира ордена находилась в Иерусалиме, близ развалин древнего храма царя Соломона. Отсюда орден Храма получил своё название.

Крестоносцы захватили у арабов Иерусалим и на завоёванных землях основали небольшое Иерусалимское королевство. Но арабы не считали себя побеждёнными, и их конница совершала постоянные налёты на Палестину.

О необычайном богатстве «бедного рыцарства» свидетельствует хотя бы то, что они смогли купить огромный остров Кипр.

Со временем орден потерял земли в Палестине, зато приобрёл большие земельные владения в Сирии, а затем в Англии, Франции, Испании, Португалии и Венгрии.

Эти земли приносили ордену огромные богатства. На них не распространялась власть герцогов и королей, во владениях которых земли находились.

Члены ордена на этих землях сами творили суд и расправу, сами собирали подати. Орден имел свои войска, свои замки и даже свои собственные церкви и кладбища.

Орден Храма возник в начале XII века. Часть европейских рыцарей объединилась в союз, члены которого обязались пожизненно повиноваться определённым правилам и предписаниям и охранять караванные пути.

Храмовники не подчинялись ни светским, ни духовным властям. Они считали своим патроном римского папу, да и то нередко вступали с ним в открытый спор. Зато они беспрекословно повиновались главе ордена – магистру. Магистр считался главным судьёй, главнокомандующим войска ордена и главой орденского духовенства.

В каждой стране возводилась укреплённая резиденция ордена – пресептория. Эта резиденция походила на замок.

Как и все замки, её окружали рвы и башни. А над зубчатыми стенами высилась каменная громада собора.

Его стены также имели огромную толщину и были прорезаны бойницами.

В каменных постройках, примыкавших к собору, жили члены ордена. Каждому отводилось сводчатое помещение, напоминающее монастырскую келью.

Как и монастырские кельи, они выходили на внутренний двор. Внутренний двор пресептории был окружён галереей. Однако вместо простых и строгих античных колонн в XII веке любили витые или покрытые узором колонки, поставленные попарно.

Членам ордена запрещалась роскошь в одежде, излишество в пище, охота, бесцельные разговоры, смех, и поэтому предполагалось, что в стенах пресептории храмовники проводят время в молитвах и постах. На самом же деле здесь шла разгульная жизнь.

Каменные амбары пресептории ломились от припасов, а бесчисленные подземелья служили винными погребами.

Всё, что делалось за стенами орденской резиденции, было окутано глубокой тайной. Никто не должен был знать ни о пирах в сводчатом зале пресептории, ни о тайных обрядах в церкви ордена, даже отдалённо не похожих на молитвы.

«Этот замок представлял собой высокую четырёхугольную башню, окружённую более низкими постройками и обнесённую снаружи крепкой стеной. Вокруг этой стены тянулся глубокий ров, наполненный водой», – так сказано в романе о замке рыцаря – разбойника Фрон де Бефа.

Средневековый замок высился на обрывистом холме, на острове или на мысу, с трёх сторон окружённый водой.

Местность вокруг замка очищали от деревьев, кустарников и высокой травы, чтобы никто не мог подкрасться к его стенам незамеченным.

К замку вела одна-единственная дорога, по которой его обитатели могли связываться с внешним миром. Дорога редко шла прямо к воротам замка. Чаще она подходила ко рву и тянулась некоторое время вдоль него. Расчёт был прост. Противник, приблизившийся к замку, оказывался под обстрелом. Дорога упиралась в невысокую башню с воротами. Башню обычно воздвигали за. крепостным рвом.

Средневековый замок был похож на неправильный многоугольник, с грозными башнями по углам. Расстояние между башнями было равно дальности полёта стрелы. Когда враг атаковывал одну башню, его обстреливали с соседних.

Г розные зубцы, которыми зачастую заканчивались стены и башни, снизу казались игрушечными, но на самом деле были много выше человеческого роста. За ними укрывались стрелки.

Над башнями зубцы нависали, как балконы. В каждом балконе устраивали люки. Отсюда во время осады на головы противника бросали камни, лили кипяток, смолу или расплавленный свинец.

Если враги захватывали наружные укрепления, защитники укрывались в донжоне – главной башне замка.

Донжон не был связан с крепостной стеной и стоял несколько в стороне от остальных построек, возвышаясь над ними.

В романе сказано, что «стража заставила пленников сойти с коней и отвела их в залу, где им был предложен завтрак». Поскольку зала находилась обычно в донжоне, то пройти в неё было не так просто. Вход в донжон устраивали высоко над землёй, нередко на уровне крыши трёх-или четырёхэтажного дома. В донжон попадали по подъёмному мосту с верхнего этажа соседнего здания. Иногда к нему вела приставная лестница, которую можно было быстро втащить наверх или уничтожить.

В подвале донжона были темницы. В такую темницу, как вы помните, был брошен Исаак из Йорка. Судя по роману, ему повезло, он выбрался из неё невредимым. Это удавалось немногим. Жестокость феодалов не знала предела. Узникам надевали ошейники, выворачивали суставы, бросали в колодцы.

Над подземельем располагались в несколько этажей хранилища. Сюда складывали продукты и оружие, необходимые на случай осады. Ещё выше находился зал. В романе в такой зал стража отвела пленников.

В зале пылал огромный камин. В нём можно было изжарить чуть ли не целого вола. Посреди каменного пола было отверстие. С помощью блока, укреплённого на потолке, через это отверстие в кожаном ведре или в деревянной бадье доставляли из кладовых припасы.

В стенах восьмиметровой толщины пробивали окна, похожие на щели. Света и воздуха эти окна давали мало, но были хорошо приспособлены для стрельбы.

Неуютные жилые покои находились над залом и соединялись между собой тёмными переходами и винтовыми лестницами.

Лестницы и переходы тоже приспосабливали для боя. Часть ступеней у лестниц выдвигалась. Если противник проникал в башню, их убирали. На плоской крыше донжона стояла дозорная вышка. Отсюда трубач подавал сигнал о приближении неприятеля. Рядом стояла виселица. Для устрашения окрестных жителей феодал чинил здесь расправу над своими подданными.

Тринадцать столетий отделяют события, описанные в романе «Айвенго», от времени, в которое жил Спартак. И мы видим совсем иную жизнь.

Большинство античных городов давно разрушено. Теперь на их месте одиноко возвышаются грозные башни феодальных замков. Уныла и однообразна жизнь в этих замках. Бесконечные междоусобные войны ожесточили и без того свирепые нравы их обитателей. Грубость и невежество царят даже среди высших классов. Рыцари, не говоря уже о простом народе, неграмотны. Сами короли зачастую с трудом могут подписать своё имя. Над всем безраздельно господствует церковь, насаждая предрассудки и суеверия, религиозный фанатизм и изуверство.

А теперь последуем за другим, хорошо знакомым тебе героем Вальтер Скотта, Квентином Дорвардом, во Францию XV века.

На берегу ручья молодой шотландец встретил пожилого человека и принял его за зажиточного горожанина. «Вы, сударь, должно быть, меняла или хлебный торговец», – сказал Квентин Дорвард, не догадываясь, что перед ним король Людовик XI.

Отличить короля от простого менялы было не так-то просто – на короле был обычный костюм горожанина. Подобно простым людям, Людовик XI носил платье только из сукна.

Придворные в XV веке ряДились в шелка и бархат, а горожанам шить одежду из этих тканей было запрещено.

Мужчины носили огромные суконные колпаки, похожие на воронку с зубчатыми краями. Такой колпак с отверстием для лица закрывал не только голову, но и шею, плечи и верхнюю часть груди.

Этот головной убор надевали по-разному. Одни закручивали его, как восточный тюрбан. При этом широкий зубчатый край торчал, как гребень петуха. Другие заматывали голову так, что узкий конец колпака свешивался до пояса. Третьи, и в том числе Людовик XI, надевали поверх колпака войлочную шляпу. Известно, что король никогда не расставался со своей шляпой, увешанной оловянными иконками.

Модной была в XV веке узкая фуфайка до бёдер, плотно облегавшая тело. К фуфайке прикреплялись ремнями или пуговицами узкие штаны, похожие на два чулка. Штанины были обычно разноцветные. Одну ногу туго обтягивала красная, другую – жёлтая или зелёная. Часто одна штанина была полосатой, а другая – гладкой. Чтобы человек мог нагибаться, штаны пристёгивались лишь спереди, а сзади висели мешком.

Мягкие кожаные башмаки имели такие длинные носы, что при ходьбе они загибались. Выходя из дома, носок прикрепляли ремнями к деревянным подошвам или подвязывали шнурками под коленом.

В средние века городские власти определяли материал, из которого горожанам следовало шить себе одежду, её покрой, цвет подкладки, длину носков у ботинок, количество перстней на руках. В разных городах правила были различными, и Квентин, только что прибывший во Францию, не мог сразу определить, отвечает ли костюм короля правилам, установленным для горожан города Тура.

Однако Квентин всё же мог догадаться, кем был его собеседник, назвавшийся купцом дядей Пьером.

Помните, король повёл Квентина в гостиницу «Лилия» и угостил обедом. После обеда король удалился. Тогда Квентин поинтересовался у хозяина, кто такой дядя Пьер.

– Если сказал купец, значит, купец и есть, – отвечал хозяин.

– Какую же он ведёт торговлю?

– Как вам сказать… Всякую, сударь. Есть у него здесь шёлковые мануфактуры, изделия которых поспорят даже с теми тканями, что венецианцы привозят из Индии… Может быть, по дороге сюда вы заметили тутовую рощу? Её посадили по приказу дяди Пьера для его шелковичных червей…

Шёлк во Франции в XV веке ткали только на одной мануфактуре. Принадлежала эта мануфактура королю. Работали на ней итальянцы. Этого, правда, Квентин мог и не знать, – шёлкоткацкая мануфактура была устроена во Франции лишь за год до его приезда.

Однако шотландцу могло быть известно, что во всей Европе изготовлять шёлковые ткани умели только в итальянских городах Болонье и Лукке. Каждому жителю этих городов за разглашение секрета изготовления шёлка грозила смертная казнь. Поэтому открыть шёлкоткацкую мануфактуру во Франции мог лишь могущественный человек, способный переманить в чужую страну итальянских мастеров и обеспечить им безопасность. Разумеется, простой горожанин сделать этого не мог.

Кроме того, по средневековым законам торговец шёлковыми тканями не имел права содержать ткацкое производство, а ткач – торговать материями. Купец не мог посадить тутовые деревья, так как за чертой городских стен землёй владели феодалы.

В средние века ели редко, но помногу. «Зверь ест один раз в день, человек – два, и только ангелы едят в день трижды», – говорила пословица.

В домах и в гостиницах не строили отдельных кухонь и пищу готовили в том же помещении, где ели. В огромном камине подвешивали котёл с водой и ставили вертела с мясом. Вертел иногда вращала дрессированная собака.

Стол в гостинице «Лилия», за которым сидели король и Квентин, составлялся из двух козел и съёмной доски. Стулья считались роскошью, и лишь в очень богатых домах их подавали почётным гостям.

Обычно в гостиницах сидели на скамьях, а ещё чаще на бочках.

В гостинице «Лилия» Квентин впервые увидел молодую графиню Изабеллу де Круа.

Красота девушки поразила шотландца. Поскольку автор не описал средневековую красавицу, мы попытаемся сделать это сами.

Очевидно, Изабелла была полной, высокой и румяной. Именно эти качества считались в XV веке признаком красоты. Лоб Изабеллы был необыкновенно высоким, ибо средневековые дамы выбривали переднюю часть головы. Бровей у Изабеллы, по-видимому, не было – по моде того времени их начисто сбривали.

Изабелла отличалась не только врождённой красотой, но и изяществом одежды. Её щегольство начиналось с головного убора. Женщины не снимали его даже дома.

Шляпы были самых причудливых фасонов. Одни походили на полумесяц, концы других торчали, как два рога.

Были шляпы в форме конусов, к верхушке которого прикрепляли вуаль. Спереди она закрывала лицо, а сзади свисала до пояса. Когда вуаль крахмалили, она топорщилась, как огромная лопасть.

Был моден также капюшон с длинным до пояса хвостом. В него, как в футляр, вкладывали косу. Такой капюшон называли «обезьяним чепцом».

Платье из шёлка, бархата или цветного сукна подпоясывали чуть ниже груди. Сзади юбка кончалась шлейфом, который волочился по земле. Чем знатнее была дама, тем длиннее был её шлейф.

Горожанкам носить шлейф не полагалось, но модницы не хотели с этим считаться. Поэтому во многих городах налагали суровые штрафы на мужей, жёны которых посмели выйти на улицу в платье со шлейфом.

Стычка Квентина с Тристаном Вешателем, быстрым на расправу начальником королевской полиции, происходит в начале романа.

Квентину не избежать бы петли, но на помощь молодому человеку подоспели его земляки – шотландские стрелки. Вместе с ними он отправился искать защиты у лорда Кроуфорда.

Лорд Кроуфорд, командир шотландских стрелков, жил в королевском замке Плеси ле Тур.

Замки времён Квентина Дорварда отличались от замков времён Айвенго большей величиной. Над крепостными стенами появились деревянные навесы. В это время начали применять огнестрельное оружие, и навесы защищали порох от сырости.

«Когда они подъехали к замку,- описывает въезд отряда Вальгер Скотт,- решётка была немедленно поднята, мост опущен, а стрелки по одному гуськом въехали в ворота».

К воротам замка вёл подъёмный мост. Он напоминал крышку погреба, прикреплённую к порогу ворот пудовыми коваными петлями. Две дубовые балки, похожие на огромных колодезных журавлей, поднимали эту крышку над глубоким рвом.

Ворота замка были достаточно широкими, чтобы во время осады быстро пропустить отряды конников, совершающих вылазку. Казалось бы, при въезде в замок шотландским стрелкам не было необходимости выстраиваться гуськом.

Но в больших замках рядом с воротами из предосторожности устраивали калитку с узким подъемным мостиком. По нему едва-едва мог проехать один всадник.

А большие ворота открывали только в случае особой необходимости. Позади ворот шёл сводчатый туннель, перегороженный решётками из толстых железных прутьев. Как дверцы мышеловок, опускались одна за другой тяжёлые решётки. Перепилив одну решётку, враг натыкался на другую, третью.

Поднять решётку было невозможно, потому что сверху она запиралась тяжёлой дубовой щеколдой. Чтобы противник не мог подкупить людей, опускающих решётки, подъёмные механизмы устанавливались в помещениях, изолированных друг от друга и никак не связанных с воротами.

Проехав ворота замка, Квентин миновал первую линию его укреплений и очутился во дворе. Это был целый посёлок. Здесь стояли жилища кузнецов, бондарей, шорников, пекарей и других мастеровых людей. В замке находилась мельница и пекарня, которыми пользовались окрестные крестьяне. Молоть зерно или печь хлеб в другом месте им строжайше запрещалось.

Шотландские стрелки и их командир жили, однако, не в первом дворе замка. Их казармы находились во втором, внутреннем дворе, отгороженном ещё одной крепостной стеной со рвом, башнями и подъёмным мостом.

Здесь защитники замка могли выдержать осаду, если бы противник захватил внешние укрепления.

На внутреннем дворе стояло несколько построек, тесно прижатых друг к другу. Постройки эти возводились в разное время и были различной формы и величины. Их наружные стены служили оградой двора, а внутренние помещения- королевским дворцом.

Комнаты дворца делились на жилые и парадные, соединённые между собой галереями и переходами.

Внизу размещались кладовые, а наверху – высокий сводчатый зал, в который прямо со двора вела каменная лестница.

Лестница имела особое назначение: король, сидя на её каменных ступенях, вершил суд над своими подданными.

Двор замка был вымощен, но в середине оставляли место для садика, где росли лекарственные травы. Около дворика находился колодец, часто неимоверной глубины, так как замок строился на возвышенности.

Шотландские стрелки были любимцами короля и жили вместе с ним во дворце. Они составляли личную охрану короля. Стрелки полагали, что живут в необычайной роскоши. На самом же деле непривередливые и неизбалованные шотландцы вместе с жёнами и детьми ютились в сырых, сводчатых полутёмных казармах, примыкавших к крепостной стене. Там же жил и их начальник лорд Кроуфорд.

Путешествие Квентина из замка Плесси ле Тур в Льеж началось с опасного приключения.

Важные обстоятельства заставили Изабеллу де Круа покинуть французский город Тур и направиться в бельгийский город Льеж. Сопровождать молодую графиню и её престарелую тётушку король поручил Квентину Дорварду.

Едва успел он отъехать от королевского замка, как на него напали два рыцаря. Из поединка Квентин вышел победителем – он сбросил с коня одного из рыцарей.

Это было настоящим подвигом, ибо Квентин был легко вооружён, а рыцарь с головы до пят закован в железо.

Рыцарские доспехи во времена Дорварда сильно отличались от доспехов Айвенго. Голову рыцаря защищал шлем. Формы его были самые различные. Верхнюю часть лица закрывало забрало, похожее на изогнутую железную заслонку. Забрало прикреплялось к шлему на шарнирах, и его, как очки, можно было поднять на лоб или опустить.

Вальтер Скотт пишет, что у рыцаря, напавшего на Квентина, забрало было опущено, и поэтому Квентин не узнал герцога Орлеанского.

Нижнюю часть лица и шею защищал похожий на кувшин стальной подбородник. Его привинчивали к нагруднику – выпуклой пластине, пригнанной к телу. Другая выпуклая пластина защищала спину рыцаря. По бокам обе пластины связывали ремнями, а к ним прикрепляли железный «набрюшник» и некое подобие юбки из металлических пластин. Руки были защищены наручами, в верхней части перекрытыми специальными наплечниками, а в нижней – переходившими в железные перчатки или рукавицы.

Со времён Айвенго копьё почти не изменилось, но меч намного увеличился – нередко он был больше самого рыцаря. Назывался такой меч двуручным – нанести удар им можно было, только взявшись за рукоять обеими руками.

Кроме меча, у многих рыцарей был широкий, в ладонь кинжал. Его держали в левой руке, на которую надевали щит. Щитом и кинжалом рыцарь отражал удары меча. У рыцаря имелся и второй кинжал, с трёхгранным лезвием. Называлось такое оружие «кинжалом милосердия». Поверженного на землю врага рыцарь мог помиловать или прикончить, взломав этим кинжалом железные доспехи.

Доспехи в XV веке были двух родов – боевые и турнирные. Отличались они своим весом. В хорошем турнирном доспехе даже самый выносливый рыцарь не мог выдержать более часа. Очевидно, герцог Орлеанский во время стычки с Квентином был в боевом доспехе. Он весил меньше турнирного, но и его в походе везли за рыцарем двое оруженосцев.

В отличие от Древнего Рима в средневековой Европе не было мощёных дорог. Идеальной считалась такая дорога, где три лошади могли пройти рядом или «где может проехать невеста, не зацепив воз с покойником».

В дождливое время дороги становились непроходимыми. Каждую весну их приходилось протаптывать заново. По таким дорогам можно было ехать только верхом. Мостов почти нигде не было, и через реки переправлялись вплавь.

Багаж везли вьючные животные.

Лишь те грузы, которые нельзя было упаковать во вьюки, везли на повозках. По средневековым законам всякая вещь, случайно упавшая на землю, становилась собственностью местного феодала. Если ломалось колесо и повозка осью касалась дороги, то человек лишался повозки вместе с поклажей. Поэтому владельцам тех мест, через которые проезжал Квентин, невыгодно было содержать дороги в хорошем состоянии. Нередко они их перекапывали, а мосты разрушали.

В романе Квентин собирается ехать в Льеж по левому берегу реки Маас. Случайно он узнаёт, что его спутникам грозит опасность. Квентин меняет маршрут и решает ехать по правому берегу Мааса.

В средние века два города соединяла единственная дорога. Обычно вдоль этой дороги, на границах каждого поместья, стояли таможни, где путники платили пошлину за проезд. Если дорог было несколько, то всё равно разрешалось ездить только по одной. Выбирать лучшую или более короткую запрещалось. Нередко дорога, которой пользовались, была втрое длиннее прямого пути, но сворачивать с неё не разрешалось. Дозорные на башнях следили за тем, чтобы никто не пускался в объезд. Поэтому если Квентину удалось изменить путь, то это было чистой случайностью.

Благополучно проводив в Шонвальдский замок Изабеллу де Круа, Квентин Дорвард решил осмотреть город Льеж, находившийся рядом с замком.

Почти все средневековые города Европы выросли либо на месте древнеримских поселений, либо на важных торговых путях.

Некогда у неширокой, но судоходной реки Маас высилась древнеримская крепость. Впоследствии здесь основал свою резиденцию епископ.

У стен епископства начали селиться ремесленники. Сперва город умещался на мысу при впадении в Маас болотистой речки Урт. В то время Маас и Урт с двух сторон защищали городскую стену Льежа.

Ко времени, описанному в романе, город разросся, и обе реки оказались внутри нового кольца городских стен.

От рек прорыли сеть каналов – внутренние артерии города. Вальтер Скотт пишет, что Квентин «удивлялся многочисленным протокам и каналам, выведенным из Мааса или сообщавшимся с этой рекой, которые, пересекая город в разных направлениях, предлагали каждой его части удобство водного сообщения».

К XV веку Льеж считался одним из крупнейших городов Европы, хотя жителей в нём было всего 5-7 тысяч, а городскую стену можно было обойти примерно за час. Квентин пришёл в город пешком. Ворота города ничем не отличались от ворот замка. Разница заключалась лишь в том, что за въезд в город платили пошлину.

Ворота – обычно единственный путь сообщения горожан с внешним миром.

Однако в романе Квентин входит в Льеж не через ворота, а въезжает на лодке.

Обычно ни въехать в город, ни выехать из него по реке было невозможно. Река перегораживалась тяжёлой цепью, которая была перекинута между двумя башнями городской стены. Стража следила, чтобы по реке не ворвались в город враги, а на льежский рынок не проникли беспошлинные товары.

Но за год до приезда Квентина в Льеж часть городских укреплений была срыта.

Произошло это так. Льежские горожане, подстрекаемые французским королём, объявили себя независимыми от герцога Бургундского. Людовик XI, пообещавший Льежу военную помощь, не сумел её оказать. Непокорный город оказался беззащитным, и Карл Смелый разгромил его. Городской ров по его приказу был засыпан, а часть стены и некоторые башни разрушены.

В романе несколько раз упоминается, что в стенах города ещё зияли провалы.

Возможно, поэтому цепь через реку не была перекинута, и Квентин сумел покинуть город в лодке.

Квентин Дорвард не отличался особой религиозностью. Однако, придя в Льеж, молодой шотландец сразу же направился в церковь святого Ламберта.

Между тем, ничего странного в этом не было.

В церкви в те времена не только молились. На паперти приезжие купцы раскладывали товары и заключали сделки. Здесь же глашатай выкрикивал распоряжения властей. В дни войны в церквах укрывались горожане вместе со своим скарбом и домашним скотом. На каменном полу церквей нередко молотили хлеб, в подвалах варили пиво, на галереях хранили запасы зерна. В некоторых городах церкви использовали как винные погреба, и молящиеся слушали священника, сидя на бочках.

В церквах нередко устраивали танцы, игры и карнавалы. Сюда городские модницы приходили похвастаться новыми туалетами, а сплетницы – послушать и порассказать новости.

Вальтер Скотт говорит, что улицы Льежа были «мрачными и узкими».

Такими были улицы всех средневековых городов. Средневековые города подвергались частым осадам и оказывались отрезанными от внешнего мира. Снабжение города продуктами прекращалось. Поэтому в тесной городской черте находились не только дома горожан, но и огороды, сараи для скота и амбары с запасами хлеба.

Любой вершок земли представлял огромную ценность. Каждый домовладелец стремился выгадать хоть несколько пядей земли за счёт улицы и выдвигал свой дом вперёд.

Городские власти вынуждены были издавать особые законы о ширине улиц. По их приказу оружейники изготовляли копьё определённой длины. Оно постоянно хранилось в городском соборе. Время от времени на улицах появлялся всадник, держа это копьё поперёк седла. Если копьё задевало вновь построенный дом, то его сносили.

Тесно прижавшиеся друг к другу дома походили на башни. Они были высокими и узкими. Фасады вытягивались вверх и достигали иногда пяти этажей. У многих домов верхние этажи нависали над нижними. Заслоняя свет, они делали улицу мрачной и тёмной.

Мрачные и узкие улицы были вдобавок и зловонными. Грязь накапливалась годами. Лужи от дождя до дождя не просыхали, а нечистоты выплёскивались из окон не только в боковые переулки, но и прямо на площади.

В городе разводили столько свиней, что городские власти пытались ввести законы, ограничивающие их количеством. Однако никакие законы не помогали, и жидкое месиво немощёных улиц служило огромной ванной для розовых, бурых, чёрных и пятнистых животных.

В Льеже Квентин попадает в дом богатого кожевенника Павийона. «Комнаты всего дома были с такими удобствами, каких Квентин не видывал за всю свою жизнь, – настолько богатые фламандцы той эпохи превосходили не только бедных и невежественных шотландцев, но даже самих французов во всём, что касалось домашнего уюта».

Как же мог выглядеть этот дом? Из чего он был построен? Сколько в нём могло быть этажей ? .

Скорее всего Павийон жил в каменном или кирпичном доме. Вероятно, этот дом был украшен затейливой живописью, сценками из городской жизни, фигурками святых или замысловатыми узорами.

Вместо номера на фасаде дома красовалось изображение цветка, животного или инструмента.

В первом этаже дома Павийона помешалась его мастерская. Она же служила лавкой, так как ремесленники сами продавали свои изделия.

Рядом с лавкой находилась массивная дубовая дверь на скрипучих кованых петлях. Она была так велика, что свободно пропускала воз. Вела эта дверь во внутренний двор.

На фасадах окна не располагались правильными рядами, как теперь, а были пробиты на разной высоте, в зависимости от причуд хозяев. Стекло стоило очень дорого, и окна в домах горожане затягивали пузырями или промасленным холстом, нередко разрисованными яркими красками.

Нам дом Павийона не показался бы ни удобным, ни хорошо обставленным. Он имел несколько этажей, соединённых крутыми лестницами. Комнаты с голыми стенами и каменными полами не отапливались. Только в кухне, служившей одовременно столовой, стоял камин. В остальные помещения в стужу вносили жаровни с углем.

… «Перед ними шёл Никель Блок, наскоро отозванный от исполнения своих обязанностей на бойне… Позади шагал долговязый, костлявый, полный патриотического пыла и очень пьяный Клаус Гамерлен – старшина цеха железных дел мастеров, а за ним толпились сотни его неумытых товарищей. Из каждой узенькой и тёмной улицы, мимо которых они проходили, гурьбой высыпали ткачи, кузнецы, гвоздари, верёвочники и всякие ремесленники»…

В средневековом городе одежду, обувь, мебель, посуду и всякую утварь ремесленники изготовляли вручную.

Для защиты своих интересов мастера одной профессии объединялись в цехи. В каждом городе существовали цехи шорников, кузнецов, булочников, плотников… В больших городах, таких как Париж, было до трёхсот цехов, иногда весьма необычных, например, таких как цех нищих, цех воров.

Заниматься каким-либо ремеслом имел право человек, принятый в члены цеха. Это право действовало лишь в черте городских стен. Заниматься своим ремеслом в другом городе или в деревне запрещалось. Только одни каменщики могли работать, где им вздумается.

Цех должен был обеспечить ремесленников работой, всех на одинаковых условиях. Цех ткачей устанавливал обязательное количество и толщину нитей в ткани, цех бондарей определял ёмкость бочек, цех гончаров – величину и форму кувшинов, цех портных – цвет и фасон платьев. Цех предписывал, сколько каждый ремесленник должен сделать ножей, пар сапог, метров сукна. Того, кто делал больше положенного, сурово штрафовали, а товар уничтожали.

Ремесленник пользовался лишь тем инструментом, какой утверждался цехом. Улучшать инструмент или применять другой, считалось преступлением.

Цех следил и за тем, чтобы у всех мастеров сырьё было одинаковым и в равном количестве. Цех определял, сколько подмастерьев должно быть у мастера, и штрафовал тех мастеров, которые платили им жалованье больше установленного.

Вся жизнь ремесленника была неотделима от цеха. Жил он рядом с товарищами по цеху. На пирушке – он в помещении своего цеха; в церкви – вместе с цеховыми мастерами, во время войны – в цеховом ополчении.

Каждый цех имел своё знамя, под которое становились ремесленники при нападении на город. Командиром отряда был цеховой старшина, а воинами – все члены цеха.

В романе епископ Людовик Бурбон, лицо историческое, изображён кротким, безропотным, далёким от политики старцем. Его убивают по приказу озверевшего рыцаря-разбойника Арденского Вепря, тоже жившего в те времена и враждовавшего с епископом.

Действительно, Вепрь или его приближённые расправились с Людовиком Бурбоном, но не во время восстания льежских горожан, а несколько лет спустя. Произошло это не в замке, а в открытом поле во время сражения, так как Людовик Бурбон был воинственным феодалом и редко снимал воинские доспехи.

Епископ – важная духовная особа и одновременно крупный феодал, владелец обширных земель. Епископов назначал римский папа. Чаще всего они происходили из среды знатных дворян. Признаком высокого епископского сана служил посох с набалдашником особой формы и парчовый головной убор – митра.

Однако эти «слуги божьи» редко расставались с мечом и панцирем. Об одном из них летописец сказал: «Вместо епископской митры носил он шлем, вместо посоха – бердыш; вместо того, чтобы освящать церкви и кладбища, он грабил их».

Таковы были и льежские епископы. Один из них даже погиб, сражаясь на поединке.

На заре истории Льежа епископы управляли городом. Чтобы привлечь побольше жителей, предшественники Бурбона даровали горожанам ряд прав. Сначала горожане за деньги приобрели у епископа право самим взимать пошлины за провозимые товары. Затем они купили право самостоятельно управлять хозяйством города. Наконец выторговали право иметь собственное войско. Горожане так гордились своими вольностями, что в их честь поставили на главной площади бронзовую колонну.

Чем больше богател город, тем независимее он становился. И тем сильнее стремился вечно нуждавшийся в деньгах епископ отнять у города вольности и захватить богатства горожан.

Вовсе не из любви к природе, епископ жил в одной миле от города, в Шонвальдском замке. Из этого укреплённого гнезда он всегда угрожал горожанам.

Вот почему восстание льежских ремесленников и началось со штурма епископского замка…

А теперь оставим льежских горожан, штурмующих грозные крепостные стены, и перенесёмся с одного края Европы на другой, с Запада на Восток, от берегов реки Маас к берегам Мооквы-рекн.

Над широко раскинувшимся городом поднимался укреплённый кремлёвский холм. В ту пору на башнях Кремля ещё не было островерхих шатров. Башни эти подобно стенам завершались короной двурогих зубцов.

Каждая башня была настоящей крепостью. В ней имелось несколько ярусов, приспособленных для «огненного боя». Так тогда называли медные пушки. Сводчатые погреба служили хранилищами пороха и каменных ядер. От погребов отходили подземные тайники, о которых мало кто ведал.

Широкая Москва-река делала неприступной одну из сторон Кремля. Проходы к другой его стороне закрывала болотистая пойма реки Неглинки. С третьей стороны, там где теперь Красная площадь, у Кремлёвских стен, лет за сорок до описанных Лермонтовым событий, был прорыт глубокий, шириной более тридцати метров, наполненный водой ров.

Окружённый водой Кремль казался островом посреди города. Попасть в него можно было только через подъёмные мосты.

У Кремлёвского, рва, там где теперь Красная площадь, расположился главный торг Москвы.

Торговая площадь называлась «Пожаром», в память о пожаре, некогда опустошившем междуречье Москвы и Неглинки.

Во времена Калашникова и Кирибеевича площадь была плотно застроена рядами палаток, рундуков, полутёмных лавок.

Каждый ряд имел своё название.

В «сапожном» ряду московские франты, заботившиеся «о красоте сапожней», покупали мягкие сапоги из разноцветной кожи.

В «кафтанном», «завязочном», «женском» портные продавали кушаки, воротники, шитые золотом, цветистые сарафаны, кафтаны и всякую другую одежду всех цветов и фасонов.

В «железном» ряду знаменитые московские оружейники выставляли боевые топоры, кольчуги, мечи.

Был здесь и «книжный» ряд. В нём торговали рукописными книгами, гусиными и лебяжьими перьями и почему-то сахаром, который привозили в Москву персидские купцы.

Был также особый ряд низеньких, крытых берёзовой корой лавочек. Здесь стригли москвичей предки парикмахеров. На голову клиента надевали глиняный горшок и по его кромке ножницами обрезали волосы.

Затем шли «масляный», «медовый», «селёдный» и два рыбных ряда – «свежий» и «просольный».

Среди деревянных навесов, рундуков и лавок словно вросла в землю длинная сводчатая галерея. Её массивные столбы и сплющенные арки окружали обширную, прямоугольную постройку.

Это был Гостиный двор.

«Гостями» в Древней Руси называли купцов. Слово «гостить» означало торговать, поэтому торговые дворы, куда заморские купцы привозили и складывали свои товары, назывались «гостиными». Приезжие «гости» не только держали свои товары в сводчатых кладовых Гостиного двора, но и сами жили тут же – кто в той же кладовой, а кто в отдельном помещении поудобнее. В просторных конюшнях Гостиного двора стояли купеческие кони, а в сараях – телеги.

На галерею, окружавшую снаружи Гостиный двор, выходили полутёмные лавки. Иноземным купцам было выгодно продавать свой товар оптом, чтобы быстрее возвратиться домой. Поэтому во многих лавках Гостиного двора привозным товаром торговали русские купцы.

Купец Калашников в своей лавке на Гостином дворе торговал шёлком. Собственного шёлка Россия в XVI веке ещё не имела. Его привозили в Москву из далёкой Средней Азии.

Задолго до воспетых Лермонтовым событий на узких улицах, примыкавших к торговой площади «Пожар», жили купцы и ремесленники.

В первой трети XVI века этот район обнесли полукольцом крепостной стены и стали называть Китай-городом.

Китайгородская стена была ниже Кремлёвской, но надёжнее. В Кремле пушки могли стоять только в башнях, а в Китай-городе можно было установить орудие в любом месте стены. Кроме того, двенадцать приземистых башен Китай-города были выдвинуты дальше кремлёвских, и по этому служили хорошей защитой.

В течение XVI века дворы князей и бояр постепенно вытеснили из Китайгорода дома московских купцов.

Хотя лавки купцов и остались на старом месте на торгу, сами купцы вынуждены были переселиться. Кто выбрал место по сторонам Смоленской дороги, кто Новгородской, а многие, подобно Калашникову, переехали за Москву- реку.

В старой Москве всё строили из дерева. Русские плотники, не зная ни пилы, ни рубанка, орудуя одним лишь топором, возводили дома, ладили заборы, наводили мосты. И всё – быстро, споро.

Даже мостовая и та была деревянная. Близ Кремля главные улицы выкладывали тёсаными брусьями, а в боковых переулках и за Москвой-рекой устилали длинными жердями.

Дом купца Калашникова не был виден с улицы. Он стоял посреди обширного двора, окружённого глухим забором. Его высокие остроконечные колья были высоки и тесно пригнаны друг к другу.

Во двор вели массивные дубовые ворота – целое сооружение с пудовыми петлями, тяжёлыми засовами и иконой под дощатым навесом.

Хотя могучие сосновые кряжи, из которых был сложен дом, стали от времени серебристоголубого цвета, вся постройка была такой прочной, что ей, казалось, не были страшны годы.

Высокое резное крыльцо, срубленное так хитроумно, что всё оно держалось лишь на одном, врытом в землю столбе, вело сразу на второй этаж.

Купец Калашников с семьёй жил в верхней части дома. Нижняя служила «подклетом» – помещением для хозяйственной утвари и запасов.

Слюдяные оконца тускло освещали жилые комнаты дома. Главным украшением здесь служили сундуки с домашним скарбом. Сундуки были окованы ажурными полосами железа и разукрашены прихотливой росписью.

Ещё ярче были раскрашены резные прялки, за которыми проводили длинные вечера хозяйка дома и её служанки.

Незатейливая дубовая мебель в доме купцастол и несколько длинных лавок – отличалась массивностью и прочностью. Лавки шли вдоль стен избы и приделывались к ним наглухо. Были ещё и скамьи с приподнятыми подголовниками. На лавки укладывались отдыхать после обеда. В Древней Руси послеобеденный сон считался не только приятным, но и благочестивым делом. Скамей и квадратных табуреток в доме стояло немного, а стульев и кресел не было вовсе.

В XVI веке огромные печи топились по- чёрнсму, без труб. Так было не только у бедняков, но и в домах, считавшихся богатыми. Едкий дым выходил через окна и двери. В натопленный, как баня, дом можно было войти лишь после того, как дрова прогорят.

Впрочем, у богатого купца могли быть и печи с топкой «по-белому», с трубой. Что касается знаменитых русских печей с цветными изразцами, то они только начали появляться и встречались лишь в домах у царских вельмож.

Боясь пожаров, в доме не готовили, а строили отдельную избушку-поварню.

Если хозяин был хлебосолом, то он ставил во дворе отдельную «столовую» палату. Делалось это потому, что жилые покои обычно состояли из двух-трех небольших комнат, и устраивать пиры было негде.

Древнерусский дом содержался в относительной чистоте. Поучения того времени гласили: «Всегда всё было бы измыто и выскоблено, и вытерто, и сметено». Или: «Грязные ноги отирать, ино лестница не угрязнится, а у сеней перед дверьми рогожу или войлок ветшалой положи».

„Дурак“ на стене «…Как запру я тебя на железный замок, За дубовую дверь окованную, Чтобы свету божьего ты не видела. Моё имя честное не порочила. . . И, услышав то, Алёна Дмитриевна Задрожала вся, моя голубушка, Затряслась, как листочек осиновый, Горько-горько она восплакалась, В ноги мужу повалилася».

Чего же испугалась Алёна Дмитриевна?

Не легка была доля женщины в древней Руси. До замужества она не имела права одна выходить за пределы родительской усадьбы.

Замуж её выдавали по родительской воле, и до самой свадьбы она не знала человека, с которым ей придётся жить всю жизнь.

В доме мужа на стене её ждал «дурак». Так называлась плеть, предназначенная для жены. Поучения того времени не советовали мужу бить жену железными и деревянными предметами, но «поучать» жену, как тогда говорили, полагалось «вежлевенько плетью».

О муже, который не бил жены, благочестивые люди говорили, что он «о своей душе не радит и сам погублен будет и дом свой погубит».

Несмотря на такие порядки, жена всё же не была рабой в доме.

Во всём, что касалось домашних дел, Алёна Дмитриевна была полной хозяйкой, или, как говорили тогда, «госпожой».

Воспитание детей, кладовые, огород, кухня были на её попечении, и муж редко вмешивался в эту сторону домашней жизни.

Однако во всём, что касалось отношений с миром, который начинался за воротами усадьбы, Алёна Дмитриевна была совершенно бесправна. Она не смела ничего покупать без разрешения мужа, не могла ни с кем познакомиться без его согласия, должна была говорить с посторонними лишь о том, о чём приказывал муж. Чтобы пойти в церковь, Алёна Дмитриевна тоже испрашивала разрешения у мужа.

Уже то, что её не оказалось дома, когда купец вернулся из лавки, считалось тяжёлым проступком, почти преступлением.

Пирует царь.

Царский пир обставлен торжественно и празднично:

Посреди просторной палаты высится чуть не до самого потолка пирамида золотой и серебряной посуды. Это деревянный поставец – предок наших буфетов.

На нём – «россольники», плоские вазы на высоких чеканных ножках, узкогорлые серебряные фляги, называемые «сулеи», блюда с рельефной чеканкой, ковши и множество кубков от маленьких, меньше стакана, до огромных, выше роста человеческого и более пуда весом.

Вдоль стен накрыты столы. Рядом с царским – столы его сыновей Ивана и Фёдора. Дальше сидят приближённые царя, соответственно знатности и положению. Против царского стола усаживали послов.

На царских пирах подавали до пятисот различных кушаний и выпивали до полутораста вёдер хмельных напитков.

Даже в те дни, когда церковь запрещала устраивать пиры, к царскому столу редко подносили менее семидесяти блюд.

На пиру прислуживало двести, а иногда и более слуг, среди которых были и очень знатные люди. Одни «государю есть отпущали», другие «пред великого государя пить носили». Были слуги, которые «за государевым столом стояли» и ещё другие, которые «у поставца стояли» и которые «в столы смотрели», то есть наблюдали за порядком.

Жидкие кушанья наливали в мисы, из них хлебали ложками сразу по три-четыре человека. Мясные блюда подавали нарезанными на куски, и их брали руками и отправляли в рот. Это не значило, однако, что тарелками не пользовались. Перед пирующими стояли тарелки, но на них не накладывали кушанья, а кидали обглоданные кости.

Повар, готовивший для царя, отведывал кушанье в присутствии дворцового слуги – стряпчего. Затем блюдо вручалось другому слуге – ключнику, который под охраной стряпчего нёс блюдо из кухни через весь двор.

Во дворце ключник сдавал блюдо дворецкому, который заведовал царским столом. Дворецкий также отведывал кушанье. Удостоверившись, что оно не отравлено, дворецкий передавал его одному из стольников.

Стольник держал блюдо на руках, близ царского стола. От стольника блюдо принимал крайничий. Он один имел право ставить кушанье перед царём на стол, предварительно также отведав его.

Таким же образом поступали и с винами. Их пробовали несколько человек, прежде чем вино доходило до царского чашника.

Чашник в течение всего пира держал в руках царский кубок. Каждый раз, когда царь оборачивался к нему, чашник отливал себе из кубка в ковш немного вина и отпивал из него. Только после этого чашник передавал кубок прямо в руки царю и подхватывал его тотчас же, как только царь выпьет, чтобы царский кубок не оказался стоящим на столе.

От жарко натопленных печей в палате стояла невыносимая духота. Горячий пот струился по лицам пирующих, но царь и бояре восседали в меховых шубах.

На каждом была богато расшитая цветными и золотыми нитками рубашка. Она считалась исподней, нижней одеждой.

Исподней одеждой считался узкий до колен «зипун» со стоячим воротником, подпиравшим затылок. Зипун надевали на рубаху. Нередко зипун шили с рукавами другого цвета. Например, белые рукава к зипуну зелёного шёлка. В зипуне ходили дома, а если ждали гостей, то поверх надевали кафтан из цветного шёлка, парчи или бархата.

От ворота до низа кафтана шли застёжки, искусно сплетённые из золотых и серебряных проволочек, а к рукавам, длиной до колен, приделаны вытканные золотом ремешки.

Этими ремешками рукав стягивали на запястье, и от этого плотная материя топорщилась сборками.

В торжественных случаях поверх кафтана накидывали просторную и длинную, чуть не до пят, меховую шубу с огромным, как шаль, воротником.

Богатство одежды считалось признаком знатности. Чем знатнее был человек, тем пышнее он наряжался.

У царя имелись особые шубы для выезда, для приёмов, для свадеб. На пиру он сидел в специальной «столовой» шубе, подбитой самым лёгким мехом – беличьим. Сверху столовая шуба была крыта белым шуршащим шёлком, что по старинным понятиям свидетельствовало о симпатии хозяина к своим гостям.

Где же пировал царь?

Конечно, в своём Кремлёвском дворце, – скажут многие.

Действительно, после пожара 1547 года Иван Г розный с большой пышностью восстановил дворец на вершине Кремлёвского холма. Одни палаты были отстроены заново, другие подновлены и украшены росписью и каменной резьбой.

Царский дворец поражал современников своими размерами. В нём было около тысячи помещений: покоев, палат, погребов. Дворец состоял из множества самостоятельных, построенных в разное время частей.

Разбросанные причудливо и живописно постройки дворца соединялись площадками, висячими переходами, галереями и великолепными крылечками.

Каждое крыльцо имело своё назначение: с одного читались царские указы, по другому вводили восточных послов, по третьему – европейских. Было крыльцо, которым пользовались слуги, а было и такое, к которому простому человеку запрещалось даже приблизиться – оно вело в покои царя.

В Кремле между зданиями царских палат было множество мощёных внутренних дворов.

Со двора во двор вели пологие лестницы.

Каменный нижний этаж – подклет – служил для подсобных помещений. Здесь размещались поварни, пекарни, квасные, швальни (портновские), чеботарни (сапожные), псарни, помещения для охотничьих соколов и так называемая «истопничья палата». К ней были приписаны слуги, обязанные топить печи и следить за чистотой во дворце.

Среди многочисленных построек дворца выделялось белое кубическое здание, облицованное гранёным камнем,- знаменитая Грановитая палата, приёмный зал русских царей.

Белокаменное крыльцо, с которого оглашались царские указы, соединяло Грановитую палату со Средней палатой. Она была крыта листами позолоченной меди и за своё роскошное убранство прозвана Большой Золотой.

Из неё переход вёл в столовую палату, место царских пиров. Но во времена, о которых рассказал Лермонтов, Иван Грозный жил не в Кремлёвском дворце.

Родовитые бояре думали больше о своих владениях, чем об интересах русского государства. Многие из них становились на путь измен и предательства. Это вынудило Ивана Грозного на крайнюю меру. Он объявил наиболее важную центральную часть страны опричниной – собственной землёй царя.

На опричных землях деревни и сёла были отобраны у знатных владельцев, а их самих царь переселил на другие земли, названные земщиной.

Опричные земли царь роздал не знатным, но преданным ему служилым людям. Это и были «опричники» – личная гвардия царя Ивана.

Они не смели водить ни дружбы, ни прочного знакомства с теми, кто не был приписан к опричнине и считался земским.

Это относилось и к родителям опричника. Ради царя он не должен был знаться ни с «земским» отцом, ни с матерью.

Опричники носили у седла метлу и собачью голову в знак того, что они призваны искоренять измену, вынюхивая, подобно собакам, царских недругов и выметая их, как помелом, с земли русской.

В песне Лермонтова один из героев, Кирибеевич, – опричник, а другой, купец Калашников, – земец. На льду Москвы-реки в честном кулачном бою удалой купец Калашников побеждает Кирибеевича и идёт на лютую казнь. Но если бы победителем в поединке вышел Кирибеевич, он бы не понёс наказания.

По законам Ивана Грозного опричник мог безнаказанно ограбить и разорить земца. Любой поступок и даже тяжёлое преступление сходило с рук царским любимцам.

Земец на опричника не мог даже пожаловаться. Сказать про опричника неучтивое слово значило оскорбить самого царя.

В любом споре опричник считался правым.

Убить земца ничего не стоило, а поднять руку на опричника считалось тяжким преступлением.

Разделив государство на «опричнину» и «земщину», царь поступил так же и со своей столицей. За рекой Неглинкой был взят в опричнину большой район Москвы, через который шли дороги на Тверь, Великий Новгород и Смоленск. Отсюда были выселены бояре и князья, а их дома и дворы отданы опричникам.

Кремль с дворцом оказался на территории земщины, и царь решил уехать из него и поселиться на опричной земле.

«Великий князь, – вспоминает о царе Иване один из опричников, – приказал разломать дворы многих князей, бояр и торговых людей на запад от Кремля, очистить четырёхугольную площадь и обвести эту площадь стеной». Стена была высотой с трёхэтажный дом и огораживала квадратный двор.

Сюда вело несколько ворот. Главные с двойными, окованными железом дубовыми створами, находились против Кремля. Они были украшены фигурами львов и грозным двуглавым орлом, обращённым грудью в сторону земщины.

Здесь боярские коноводы и кучера держали наготове коней и оружие своих господ. На Опричный двор въезжать на коне и в оружии разрешалось только царю, а придворным, просителям и даже иноземным послам входить можно только пешими и без оружия.

Внутри двора около главных ворот тянулись каменные постройки царских погребов, поварен и пекарен. У противоположной стены находились деревянные здания «приказов» – царских канцелярий.

Посреди Опричного двора был возведён двухъярусный Опричный дворец. Первый ярус дворца – каменный, второй – деревянный.

Здесь, в Опричном дворце, и происходил воспетый Лермонтовым пир.

Со двора два крыльца с открытыми белокаменными лестницами поднимались на каменную террасу. Терраса проходила вокруг деревянного второго этажа и называлась «гульбище». Она должна была служить местом отдыха.

Однако по гульбищу не гуляли – по нему день и ночь расхаживали вооружённые караульные. Царя в его собственных покоях охраняло почти 500 человек.

Бревенчатые стены дворца внутри были обшиты тёсом. Поверх тёса накладывали войлок. К этой «подкладке» прибивали красное или зелёное сукно. На дверях висели занавески из плотного шёлка. Маленькие подслеповатые окна затыкались, как бочки, втулками, обитыми войлоком, и тоже занавешивались шёлком.

Впрочем, и без втулок окна давали мало света. Стекло было редкостью, и даже в царском дворце его заменяли непрозрачными кусками слюды. В некоторых палатах слюду расписывали цветными узорами.

В правом углу под иконами стоял стол, покрытый алым или зелёным сукном. Вдоль стен – дубовые лавки, тоже покрытые сукном. На некоторых лежали «бумажники», нечто вроде ватного одеяла. К ватным бумажникам шили наволочки из шёлковой тафты или тонкой козловой кожи.

Стулья и кресла украшали золотом или серебром. Обычно в комнате стоял только один стул или кресло для самого царя. Другой стул вносили только тогда, когда к царю приходили члены его семьи или патриарх. Второй стул ставили на расстоянии, соответствующем положению знатного посетителя.

Кроме лавок, у стен стояли поставцы – подобия комодов, с выдвижными ящиками для писем, документов и открытыми полками для дорогой посуды.

В древней Руси кулачный бой был любимым развлечением. Это была не драка и не ссора, а своеобразное состязание в силе, ловкости, богатырской удали.

Дрались обычно «стенка на стенку». Полгорода становились одной «стенкой», а другая половина города – второй. И нередко на льду Мосвы-реки разворачивалось подлинное побоище.

Лермонтов воспевает однако не бой стенки на стенку, а единоборство – «охотницкий бой, одиночный».

Бой «один на один» происходил на глазах обеих «стенок» и обычно предшествовал общей свалке.

Был ещё другой вид единоборства – бой «сам на сам», или «поле». Он, однако, проходил не на льду Москвы-реки, а у Ильинских ворот Китай-города.

Бой «сам на сам» – судебный поединок. Дрались обычно обидчик и обиженный. Тот, кто оказывался победителем, признавался правым, а побежденный – виноватым.

В бое «стенка на стенку» существовали свои правила: лежачего не бить, по виску и «под микитки» (под вздох) не ударять. При поединке «сам на сам» дрались без правил. Калашников «… ударил своего ненавистника прямо в левый висок со всего плеча», это говорит о том, что ку пец рассматривал бой с опричником на Москве- реке как судебный поединок. Да иначе он и не мог поступить.

Калашников не имел права «просить поля» у Кирибеевича, как тогда назывался вызов на судебный поединок. Ведь опричник заранее считался правым.

На торговой площади близ Гостиного двора, среди лавок с кренделями и сайками, возвышался круглый кирпичный помост, на который вели одиннадцать ступеней. Это и было знаменитое Лобное место.

С Лобного места Иван Г розный обращался к народу, обвиняя в измене князей и бояр. Отсюда цари представляли народу своих наследников. С Лобного места оглашали указы о новых походах и извещали о победах русских войск.

Лобное место считалось государевой трибуной, и поэтому на нём никогда не казнили, и палачи по нему не расхаживали. Если бы даже палач вздумал подняться на Лобное место, народ не потерпел бы оскорбления городской святыни. ..

А теперь на время попрощаемся с Москвой и последуем за отважными мушкетёрами в Париж XVII века.

Решительным и отважным, весёлым и остроумным, никогда не теряющим присутствия духа, – таким мы знаем д’Артаньяна.

И Дюма вовсе не выдумал и других героев романа.

Отважные мушкетёры Атос, Портос и Арамис некогда действительно разгуливали по Парижу. Звали д’Артаньяна Шарль дю Бас д’Артаньян. Он был третьим сыном бедного гасконекого дворянина. В жизни д’Артаньян отличался такой же отвагой и изобретательностью, как и в романе Дюма. Д’Артаньян поступил в мушкетёры при короле Людовике XIII. Мушкетёры были отборной гвардией короля. Они участвовали во многих походах.

Отважный мушкетёр отличился во многих битвах и приобрёл громкую славу.

После смерти Людовика XIII мушкетёры были распущены, но д’Артаньян остался при дворе. Он стал приближённым кардинала Мазарини – первого министра и правителя Франции.

Однажды во время восстания парижских горожан д’Артаньян помог бежать из взбунтовавшегося города малолетнему королю Людовику XIV и своему покровителю кардиналу Мазарини. Король не забыл услуги, оказанной д’Артаньяном, и впоследствии гасконец пользовался особыми милостями при дворе.

На своём веку д’Артаньян пережил немало удивительных приключений.

Как-то испанцы осадили город Ардре. Чтобы город не сдался, необходимо было предупредить окружённый гарнизон о том, что ему на выручку спешит подкрепление.

Это и вызвался сделать д’Артаньян. Переодевшись в костюм купца, а затем прикинувшись немощным старцем, отважный мушкетёр проник в город.

На обратном пути испанцы схватили его и приговорили к смерти. Но в ночь перед казнью д’Артаньяну удалось бежать.

За этот подвиг король назначил смелого воина командиром вновь созданного отряда мушкетёров. Д’Артаньян совершил немало и других подвигов. Поседевший в битвах солдат получил, наконец, чин полковника. Кроме того, ему было присвоено почётное звание «смотритель королевского птичьего двора».

В 1673 году французские королевские войска штурмовали голландский город Маастрихт. 24 апреля д’Артаньян совершил свой последний подвиг.

Защитники осаждённой крепости предприняли отчаянную вылазку против французов. Находившийся поблизости д’Артаньян бросился на помощь товарищам. Голландцы были обращены в бегство, но французы потеряли около ста мушкетёров. Среди них был и д’Артаньян.

Отважные и предприимчивые Атос, Портос, и Арамис тоже были королевскими мушкетёрами.

Подлинное имя Атоса – Арман де Селлек д’Атос д’Отевиль. Он умер за год до поступления в мушкетёры Исаака де Порту, известного нам под именем Портоса. В жизни эти мушкетёры не знали друг друга. Арамис был, как и д’Артаньян, гасконцем, сыном офицера. Вопреки Дюма, Арамис епископом так и не стал.

Однако какими бы ни были в жизни эти храбрецы, для нас они всегда будут такими, как описал их Дюма в своём знаменитом романе.

Когда д’Артаньян приехал в Париж, столица Франции как будто сохраняла ещё свой средневековый облик. Над высокой крепостной стеной высились громады башен, а между ними вонзались в небесную синь острые иглы церковных шпилей. Но многие старые башни были уже полуразрушены, и со всех сторон их обступили черепичные крыши домов.

Большая часть города уже вышла за кольцо крепостных стен, обветшавших и частью развалившихся. Старые крепостные рвы также оказались посреди разросшегося города. Теперь они служили местом, куда мясники, кожевенники, красильщики спускали отбросы.

Узкие и кривые парижские улицы сохраняли названия средневековых цехов. Была улица Штукатуров, улица Ткачей, улица Стекольщиков. ..

Д’Артаньян нашёл себе квартиру в доме галантерейщика Бонасье на улице со странным названием- улица Могильщиков.

В средние века кладбища устраивались в самом центре города. Поэтому невдалеке от дворца короля жили могильщики и кладбищенские служки.

Когда город разросся, городские кладбища переместились к окраинам. Но улица Могильщиков сохранила старое название, хотя здесь уже жили новые обитатели – ремесленники и торговцы, такие, как Бонасье.

Как и большинство парижских улиц XVII века, эта улица была страшно шумной. Кричали бесчисленные разносчики зелени и торговцы рыбой, ссорились кучера карет, которые никак не могли разъехаться на узких мостовых, чертыхались прохожие, облитые из окна помоями, горланили песни и разыгрывали сцены бродячие фокусники. Многие ремесленники, как и в средние века, работали прямо на улице, и стук их инструментов сливался с общим гулом.

Д’Артаньян решил не искушать насмешливых парижан необычной мастью своего оранжевого коня. Продав его у ворот города, он вступил в Париж пешком, неся под мышкой свой узелок. Д’Артаньян бродил по улицам до тех пор, пока ему не удалось снять комнату, соответствующую его скудным средствам.

Можно предположить, что погода в этот день была солнечная. В ненастные дни блуждать по Парижу в поисках квартиры было рискованно. В дождь зловонные потоки грязи с силой горных ручьёв устремлялись по улицам, сбивая с ног прохожих.

Тротуаров улицы не имели. Прямо посреди дороги проходила сточная канава. В глинистой почве она легко размывалась, и огромные лужи украшали улицу в самые сухие дни. В дождь эти лужи превращались в такие болота, что в них мог завязнуть даже всадник.

Убирать улицы никому не приходило в голову. Первая генеральная уборка улиц в 1668 году, через сорок три года после приезда д’Артаньяна в столицу Франции, произвела такое впечатление, что в её честь поэты слагали стихи, а Академия художеств выбила бронзовую медаль.

Когда сыщики, спрятавшиеся в доме, напали на камеристку королевы, госпожу Бонасье, на помощь молодой женщине бросился д Артаньян. Ему пришлось выпрыгнуть на улицу из окна своей спальни.

Поскольку комната д Артаньяна находилась как раз над комнатой хозяина дома, можно думать, что этот дом состоял по меньшей мере из двух этажей.

Но д Артаньян жил вовсе не на втором этаже. Дом господина Бонасье был одноэтажным. Д’Артаньян снимал в этом доме мансарду, проще говоря, чердак.

Чердаки под остроконечными кровлями с давних пор использовались во Франции под жильё. Называли эти чердаки мансардами по имени современника д’Артаньяна архитектора Мансара, который широко применял их в своих постройках.

В мансардах обычно селился бедный люд: ремесленники, приказчики, студенты, слуги богатых вельмож. Мансарду не отапливали. Зимой здесь царила стужа, а в летние дни было невыносимо жарко от раскалённой черепицы.

Когда д’Артаньян затеял драку с сыщиками, пытавшимися арестовать г-жу Бонасье, «шум падающей мебели, – пишет Дюма, – всполошил соседей и был слышен чуть ли не по всей улице».

Какая же мебель могла падать с таким грохотом? Во времена трёх мушкетёров мебель была настолько массивна, что даже в драке опрокинуть её было не так-то просто.

Вдоль стен стояли низкие резные лари из орехового дерева. Они были такие тяжёлые, что их было трудно сдвинуть с места, не то что опрокинуть. В ларях хранили одежду и всякую рухлядь.

Был у Бонасье и шкаф, в котором он прятал деньги, полученные от кардинала. Шкаф состоял из множества отделений. Он не предназначался для одежды и был настолько массивен, что не мог опрокинуться и при самой яростной драке.

Ещё труднее было опрокинуть кровать, огромное сооружение, возвышающееся посреди комнаты на большом плоском ящике, похожем на помост. Точёные колонки по углам доходили чуть не до потолка. Они поддерживали балдахин и занавески, задёргивающиеся со всех четырёх сторон. Кровать была своеобразной комнатой в комнате. В плохо отапливаемых помещениях она отчасти спасала от холода.

На кровати не только спали. Не вставая с неё, принимали гостей, а министры – даже послов. Посетителей обычно усаживали на край кровати, в соответствии с их рангом: чем важнее посетитель, тем ближе к изголовью.

Опрокинуть в драке можно было только стулья. Их делали из дуба, ореха или из другой твёрдой и тяжёлой древесины и покрывали затейливой резьбой. Эти стулья были настолько прочны, что могли служить столетиями.

По моде XVII века, на голове д’Артаньяна красовалась широкополая фетровая шляпа с пучком пышных перьев. Отважный мушкетёр носил её не только на улице, но не снимал и в помещении, а часто не расставался с нею даже за столом. Шляпу д’Артаньян надвигал на ухо, на лоб или заламывал на затылок. – Это зависело от того, хотел ли он придать своей внешности выражение гнева, добродушия или удали.

Волосы из-под шляпы ниспадали до самых плеч, но это вовсе не значило, что герой романа обладал пышной шевелюрой. Незадолго до приезда д’Артаньяна в Париж, облысевший король Людовик XIII начал носить парик. Мода на парики быстро распространилась среди придворных.

На д’Артаньяне был камзол. Его застёгивали только на груди, а длинные расширяющиеся книзу полы топорщились на бёдрах. Из- под камзола выпускали наружу большой кружевной воротник и кружевные манжеты.

Короткие, украшенные множеством бантиков штаны, заканчивались подвязками для длинных чулок. Подвязки были особой гордостью кавалера, они делались из кружев и бахромой свисали ниже колен. Для того чтобы подвязки были видны, широченные голенища сапог имели огромные раструбы.

«Господин д’Артаньян состоит в гвардейской роте господина Дезэссара, а этот господин – мушкетёр из роты господина де Тревиля. Поглядите на его одежду, господин комиссар, поглядите на одежду!» – восклицает в романе господин Бонасье.

Вы можете подумать, что одежда мушкетёра отличалась от формы гвардейца. Ничего подобного.

В первой половине XVII века военный формы ещё не существовало, и даже солдаты враждующих армий не всегда отличали своих по одежде.

Лишь в конце XVII века, в период, описанный в романе «10 лет спустя», мушкетёры различных рот начали носить камзолы разного цвета-красные, серые, голубые. До этого мушкетёра можно было отличить лишь по маленькой букве «Л» («Людовик – король Франции»), вышитой на одежде.

В романе мушкетёры короля соперничают с гвардейцами кардинала Ришелье. Обычно на рисунках гвардейцев изображают с крестами на плащах, но и этот знак был введён гораздо позже, когда Ришелье уже давно не было в живых.

Мушкетёр – солдат, вооружённый мушкетом. Мушкет, предок ружья, был так тяжёл, что для выстрела приходилось ставить его на специальную подставку – сошку. При стрельбе мушкет ударял в плечо с такой силой, что мушкетёрам приходилось подкладывать под приклад кожаную подушечку. На кожаной перевязи у мушкетёра раскачивались подвешенные на шнурах кожаные трубки патронов. При ходьбе патроны ударялись друг о друга, и приближение отряда мушкетёров было слышно за версту.

Чтобы выстрелить, нужно было насыпать на особую полочку мушкета порох и поджечь его фитилём. В XVII веке мушкет был усовершенствован. К нему приделали колёсико, выбивающее искру, как в зажигалке.

Мушкетёры носили шпаги с гранёными клинками. Эти шпаги считались не боевым оружием, а обязательной принадлежностью дворянского костюма. Дворянин пользовался шпагой на дуэлях и защищался от многочисленных в те времена разбойников и наёмных убийц.

Во времена д Артаньяна фехтовали, стоя друг к другу грудью, а не повернувшись боком к противнику, как стали делать впоследствии. Шпагу держали в правой руке, а в левой дагу – широкий кинжал, которым отбивали удары.

Отправляясь в поход, мушкетёры меняли шляпу на железную шапку, а поверх камзола надевали блестящий стальной нагрудник с железным воротником – кирасу. Мушкетная пуля пробивала кирасу только- с очень близкого расстояния.

Отец д Артаньяна назвал командира мушкетёров господина де Тревиля «третьим лицом в государстве». Старый гасконец преувеличивал. Капитан мушкетёров не мог играть такой значительной роли в жизни Франции. Но, несомненно, командующий личной гвардией короля был влиятельным военачальником и видным придворным.

Особняк господина де Тревиля – отель де 1 ревиль, куда направился молодой гасконец, находился на улице Старой Голубятни. Улица и поныне носит это название. Теперь здесь помещается известный парижский Театр Старой Голубятни.

В конце XVI – начале XVII века французские дворяне покидают свои замки и постепенно переселяются в Париж. Старые средневековые дома, которыми довольствовалась знать во время своих коротких наездов в столицу, перестали удовлетворять возросшие стремления к удобству и роскоши. В Париже вырастают новые особняки – отели.

Отель де Тревиль, вероятно, был построен из крупных тёсаных камней. Он был двухэтажным, с крутой черепичной крышей и лесом каминных труб. Общего дымохода у печей не было, и от каждого камина на крышу выводили отдельную трубу.

С улицы в дом вела арка, настолько широкая, что свободно пропускала запряжённую четвернёй карету, и достаточно высокая, чтобы под ней, не сгибаясь, проехал всадник.

Арка была украшена кованой ажурной решёткой. Её открывал и запирал самый рослый и представительный из слуг. Отделка арки, рост привратника и пышность его костюма должны были отвечать положению, которое владелец дома занимал в обществе.

Ворота вели на мощёный двор, где обычно толпились мушкетёры, поставщики, просители И множество всякого люда.

Сюда же выходила парадная лестница. Её ширина и роскошное убранство тоже считались символами богатства и могущества хозяина дома. На лестничных маршах стояли мраморные фигуры, вазы, канделябры. В дни торжественных приёмов здесь выстраивались ряды ливрейных лакеев, неподвижных, как статуи. Парадная лестница предназначалась лишь для хозяев и знатных гостей. Слугам и бедным просителям пользоваться ею запрещалось.

В день приезда д’Артаньяна на лестнице забавлялись четверо мушкетёров, фехтуя отточенными шпагами. «Условия игры заключались в том,-пишет Дюма,- чтобы при первой же царапине раненый выходил из игры, и его очередь на аудиенцию переходила победителю».

Кабинет командира мушкетёров находился в глубине отеля. К нему вела анфилада – цепь парадных комнат. В этих комнатах никто не жил, их не использовали ни для занятий, ни для приёмов. Главное их назначение – поддерживать престиж хозяина. Чем богаче и знатнее был вельможа, тем великолепнее обставлял он анфиладу своего дома. Стены обтягивали кожей, отделывали деревянными панелями, украшали стенной росписью. Бумажных обоёв ещё не было. Изобрели их в Англии в середине века, а во Франции стали применять лишь в самом конце XVII века. Потолки, дверные притолоки, окна были сплошь покрыты лепными украшениями. У стен выставляли позолоченные полукруглые столы на трёх ножках. Во время приёмов два таких стола составляли вместе – получался один круглый стол.

Мебели, впрочем, и у очень знатных людей было немного. Даже французская королева одалживала у придворных мебель, когда в Париж приезжала со своим двором её сестра – итальянская принцесса. Немного было и домашней утвари. В те времена даже послы, приглашённые в загородный королевский замок, привозили с собой постель и посуду.

Если бы кто-нибудь тогда назвал комнату, в которой де Тревиль принимал мушкетёров, кабинетом, – хозяин был бы очень удивлён. Кабинетом в XVI-XVII веках называли шкафы особой конструкции, похожие на современные секретеры. Эти шкафы стоили целое состояние и были гордостью их обладателей. Часто их делали из драгоценного чёрного дерева, твёрдого, как кость. Кабинет обычно был богато украшен резьбой, золочёными бронзовыми накладками и мозаикой. Среднюю створку кабинета можно было откинуть на горизонтальных петлях и пользоваться ею как письменным столом. В многочисленных отделениях и ящичках складывали не только письменные принадлежности, но и предметы туалета – зеркала, наборы гребней, баночки с сурьмой (отважный командир, подобно всем придворным, подводил себе брови).

В углу стояли большие часы, те самые, на которых д’Артаньян однажды перевёл стрелки на час назад.

Эти часы величиной с большой шкаф, в роскошном футляре, отделанном золочёной резьбой, приводились в движение тяжёлой гирей. Маятника, регулирующего ход, у них ещё не было. Лишь в 1641 году, то есть через 16 лет после описанных в романе событий, великий Галилей применил в часовом механизме маятник. Часы забегали вперёд или немилосердно отставали, поэтому им не очень доверяли.

Надо сказать, что д’Артаньяну повезло, потому что де Тревиль мог проверить время по «карманным» часам. Носили такие часы не в карманах, а подвешивали к поясу. Они имели форму луковицы или яйца и в народе назывались «нюрнбергские яйца», так как их чаще всего привозили из немецкого города Нюрнберга.

Пружину у этих часов делали не из стали, а из свиной щетины, поэтому они всё время портились, и придворные носили на поясе по нескольку таких «яиц», беспрестанно сверяя их между собой. Стальную пружину в часовом механизме применил впервые в 1656 году выдающийся голландский механик, физик и математик Христиан Гюйгенс.

С королём Людовиком XIII мы встречаемся в его Луврском дворце. В Лувре король принимает мушкетёров, в Лувре он играет в шахматы с кардиналом, в Лувре просит королеву надеть на бал бриллиантовые подвески.

Можно подумать, что Лувр, этот великолепный дворец, был резиденцией французского короля. На самом же деле, Лувр стал одним из самых пышных дворцов Европы, когда д’Артаньян был уже пожилым человеком.

Во времена трёх мушкетёров Лувр представлял странное сочетание древних замковых башен, крепостных рвов и вновь построенных корпусов. В то время Лувр был ещё мало приспособлен к тому, чтобы король и его семья, привыкшие к роскоши, могли жить в нём.

Некогда это был укреплённый средневековый замок, охранявший подступы к городу с юга, по течению реки Сеиы.

Замок был настолько запущен, что приехавшая из Италии королева Екатерина Медичи, мать Людовика XIII, решила, что кто-то специально его опустошил.

Считая, что здание Лувра приспособить для жилья невозможно, Екатерина Медичи приказала построить невдалеке новый дворец, который стал известен в истории под названием дворца Тюильри.

Незадолго до приезда д’Артаньяна архитектору Лемерсье поручили коренную перестройку Лувра. Но едва Лемерсье успел разобрать старые и заложить новые фундаменты, как всесильный кардинал Ришелье отозвал его на строительство своего дворца. Перестройка Лувра приостановилась.

Хотя замок был наполовину разобран, в оставшихся помещениях жили придворные слуги, множество живописцев, резчиков, лепщиков, обойщиков и других мастеров, обслуживавших двор.

Здесь обитали и многочисленные чеканщики монетного двора, находившегося в здании Лувра. Кроме того, кардинал Ришелье распорядился основать здесь типографию и поселил печатников. Он же отвёл в Лувре помещение для первой в Европе ежедневной газеты.

Король постоянно жил во дворце Фонтенбло под Парижем.

В Лувр король приезжал лишь по случаю каких-либо официальных церемоний – таких, как приём послов или свадьба членов королевской семьи.

Помните, д Артаньян совершает трудное и полное опасных приключений путешествие из Парижа в Лондон, чтобы привезти королеве бриллиантовые подвески. Ему надлежало не только тайно получить их у герцога Букингемского, но и успеть вернуться в Париж, чтобы королева могла показаться с подвесками на балу в Парижской ратуше.

В XVII веке украшать себя драгоценностями было настолько модно, что не только дамы, но даже храбрые мушкетёры носили ожерелья, браслеты и серьги. Несомненно, что в те редкие дни, когда неунывающий д’Артаньян не был стеснён в средствах, он тоже носил серьги и ожерелье, а может быть, даже два – одно на шее, а другое – на шляпе.

Богатые вельможи щеголяли в одеждах, сплошь покрытых драгоценными камнями. Известно, например, что во время крестин королевского наследника, будущего Людовика XIII, в 1606 году на короле Генрихе IV было тридцать две тысячи жемчужин и три тысячи брилллиантов, а на маршале Басомпьере – 50 фунтов жемчуга. На герцоге Букингемском был костюм, усеянный бриллиантами на полмиллиона франков. За эти деньги в ту пору можно было купить целую провинцию.

Многим дворянам приобретать драгоценности было не по средствам, и они из тщеславия приказывали художникам изображать на своих портретах множество бриллиантов.

Д Артаньян успел прискакать в Парижскую ратушу, когда бал только начинался, и вручил королеве её подвески. Дюма пишет, что за услугу королева подарила д’Артаньяну дорогое кольцо и разрешила ему поцеловать руку.

То, что д Артаньян пользовался милостью у Анны Австрийской, подтверждают и современники. Он не только в романе, но и в жизни, вероятно, не раз получал от неё дорогие подарки. Но то, что королева протянула гасконскому дворянину руку для поцелуя, представляется весьма сомнительным. Анна Австрийская выросла в Мадриде и до самой своей смерти оставалась верной испанскому этикету. В Испании прикосновение к священной особе королевы считалось тягчайшим преступлением, за которое полагалась смертная казнь.

Известен случай, когда некий вельможа освободил от стремени ногу королевы, упавшей с лошади. И хотя он спас королеву от неминуемой смерти, ему тут же пришлось бежать из страны, спасая свою жизнь.

«В полночь раздались громкие крики,- пишет Дюма. – Это король ехал по улицам, ведущим от Лувра к ратуше, которые были ярко освещены цветными фонарями».

Король, очевидно, ехал на бал в карете. В те годы карета ещё была новшеством. Тяжёлый деревянный кузов, похожий на огромный неуклюжий ящик, подвешивался на ремнях к специальным выступам, укреплённым на осях колёс. Кузов и колёса были покрыты затейливой резьбой, позолотой и эмалью, а сбруя отделана чеканными серебряными бляшками. В карету попарно впрягали шесть или восемь лошадей.

Козел ещё не было, и кучер сидел верхом на одной из лошадей. Сзади на особом выступе, запятках, тряслись два рослых лакея в ливреях с вышитыми королевскими гербами.

Кареты в XVII веке не имели ещё так называемого поворотного круга. Поэтому, прежде чем повернуть, карета описывала огромную дугу. Рессор тоже не было, и на каждой рытвине седока больно встряхивало. Когда же лошади пускались рысью, у пассажиров начиналась морская болезнь, как при сильном шторме. Поэтому кареты служили не столько для путешествий, сколько для парадных выездов.

Кареты были ещё редкостью. На бал в них приезжали лишь король и самые знатные гости. Дамы и господа рангом пониже прибывали в портшезах, небольших носилках-будочках, в которых на мягком, обитом шёлком сиденье восседал пассажир. Портшез поднимали и несли двое слуг.

«На следующий день весь Париж только и говорил, что о бале, который городские старшины давали в честь короля и королевы».

Ратуша – это здание городского самоуправления. В средние века в ратушах обычно собирались выборные городские старшины, вершившие дела города.

В отличие от других средневековых городов, Парижская ратуша была не городским советом, а лишь местом, где парижские купцы обсуждали свои дела, устанавливали цены, совершали сделки.

Отдавая должное парижским толстосумам, король, королева и весь королевский двор снисходили до посещения бала в ратуше. Польщённые визитом купцы не стеснялись в расходах.

Это очень нравилось королю, жадному до развлечений, но стеснённому в деньгах.

Здание Парижской ратуши за несколько веков своей истории много раз перестраивалось. Незадолго до приезда д Артаньяна в Париж к ней был пристроен обширный зал, тот самый, в котором давался описанный в романе бал.

Ратуша стояла на Гревской площади. Эта площадь примыкала к берегу Сены. Сюда к десяткам небольших пристаней прибывали купеческие суда. Каждая пристань имела свою «специальность»: к одной причаливали барки с овощами, к другой – шаланды с рыбой, к третьей – с мясом. Была пристань «суконная», «шёлковая» и другие.

У причалов располагались склады товаров; а на самой площади шли ряды деревянных навесов, где эти товары выставляли для продажи.

Под одним из навесов был установлен эшафот, где казнили преступников.

На балу в ратуше гости танцуют мерлезонский балет.

Для нас балет – это особый вид театрального искусства. Но в XVII веке балетом называлось нечто среднее между современной игрой в шарады и маскарадом. Эта была пантомима с музыкой и отдельными танцевальными номерами, которые исполняли одетые в маскарадные костюмы придворные кавалеры и дамы.

Впервые профессиональные актёры были введены в балет композитором Сюлли. Произошло это значительно позже событий, описанных Дюма.

Любопытно, что первые актёры должны были надевать одинаковые с придворными костюмы и не снимать маски. Делали это для того, чтобы актёров нельзя было отличить от остальных участников празднества.

В романе король представлен ловким танцором. В действительности Людовик XIII танцевал плохо и танцев не любил, в отличие от своего сына Людовика XIV, который ежедневно брал уроки танцев с самого детства и до глубокой старости.

Парадные туалеты XVII века придавали гостям вид чопорный, важный, и пышный.

Рёбра и талию женщин стягивал корсет на металлических планках. От этого верхняя часть туловища становилась похожей на рюмку. Юбка напоминала колокол. Чтобы сделать её по возможности шире, вокруг бёдер подвязывали круглую подушку, с которой спускался проволочный каркас. На него, как на абажур, натягивали материю. Надеть это платье могли только с помощью двух человек. Такой же каркас имели и воротники. У некоторых дам стоячий воротник поднимался до темени, так что повернуть голову было совершенно невозможно.

Одежды отличались необычайным разнообразием красок. Оттенков было так много, что приходилось каждому давать особое, иногда диковинное название: «весёлая вдова», «больной испанец», «отравленная обезьяна».

Дамы старались одеваться как можно ярче. В юбке из тёмной плотной ткани делали спереди широкий вырез, сквозь который виднелось ещё несколько юбок других цветов. Рукава на плечах и выше локтя-в виде шаров с прорезями. Сквозь прорези выглядывала яркая цветная подкладка.

Особое внимание дамы уделяли причёскам. Причёски были сложны и причудливы. Для того чтобы волосы сохраняли нужную форму, голову обливали топлёным бараньим салом. Застывая, оно скрепляло причёску, и расчесать такие волосы было весьма трудно. К тому же в них кишели насекомые. В тяжёлых туалетах чесаться было неудобно, и дамы под платьями носили небольшие коробочки с клеем – «блохоловки».

Мужской парадный костюм состоял из коротких штанов и камзола, доходившего почти до колен. Застёгивали его лишь на верхние пуговицы. На бал мужчины являлись в цветных шёлковых чулках и белых атласных башмаках с красными каблуками. Многие пожилые люди по старой моде украшали своё платье гофрированными воротниками, известными под прозвищем «мельничные жернова». Это твёрдое накрахмаленное сооружение и впрямь напоминало жёрнов, надетый на шею. Иногда оно было так велико, что при еде приходилось пользоваться ложками со специально удлинёнными черенками- иначе трудно было дотянуться до собственного рта.

Дюма лишь упоминает о том, что в одной из комнат был приготовлен буфет. Но пира, завершавшего праздник, он не описывает.

В помещение, где были накрыты столы, входили строго по знатности. Места за столом также занимали согласно чину.

Сервировка стола считалась сложным и важным искусством. Целые трактаты посвящались тому, как накрывать стол, как подвязывать салфетки, из какой посуды есть, какие блюда и когда подавать, как рассаживать гостей на больших и малых приёмах.

Кушаний были десятки. И в то время, как французский крестянин голодал, придворные лакомились «королевским бульоном». Для приготовления трёх чашек такого бульона требовалось шестьдесят фунтов мяса. Особое искусство требовалось для изготовления паштетов с живыми птицами, которые разлетались по комнате, когда паштет разрезали на блюде.

Какое значение придавалось кухне и еде, можно судить хотя бы по тому, что знаменитый повар Ватель покончил с собой, узнав, что к королевскому столу не была вовремя доставлена рыба.

Просто трудно себе представить, сколь много вмещали желудки людей той эпохи. Вот, например, что однажды съел король Людовик XIV: четыре тарелки супа, целого фазана, куропатку, тарелку салата, два куска ветчины, овощи и варенье.

Жидкие блюда ели обычно из общих мисок ложками, а мясо или салат – руками. Вилки, распространённые в Италии уже в XVI веке, в остальной Европе вошли в быт лишь во второй половине XVII столетия. Поэтому в правилах хорошего тона того времени говорилось, что кавалеры не должны облизывать руки во время еды, плевать в тарелку и сморкаться в скатерть.

Последнее правило, впрочем, не означало, что надо иметь носовые платки. Роскошные платки, подобные тому, какой носил с собой Арамис, имела каждая дама, но им только обмахивались и вытирали лицо.

На одной из площадей Парижа на высоком постаменте стоит бронзовая фигура человека в ботфортах.

Из-под широкополой шляпы высокомерно глядят на поток модных автомобилей чуть прищуренные умные глаза. Тонкие губы человека решительно сжаты, рука уверенно легла на эфес шпаги, а вся его поза выражает энергию, отвагу, волю.

Это памятник д’Артаньяну, не придворному Шарлю дю Бас графу д’Артаньян, чьё имя часто упоминается в документах и в письмах его современников, а литературному персонажу, герою Дюма.

Парижане любят всё, что связано с их родным городом: и его настоящее, и славное прошлое, его исторических героев и героев книг, ставших бессмертными.

И никто не удивляется, встречая бронзового д Артаньяна на площади современного города. Это старый знакомый парижан, и многие, проходя мимо, вежливо приподнимают шляпы.

Если на обыкновенных санях укрепить нечто вроде большой бочки и покрыть её брезентом или кожей, то это и будет возок. Пассажир лежит под кучей одеял и шуб, кузов спасает его от непогоды. Кучер сидит на передке саней, ветер и снег хлещут ему в лицо.

В ту пору на больших дорогах через каждые тридцать – сорок вёрст стояли бревенчатые избы.

Назывались они «почтовые станции». Почта того времени перевозила не только письма, но и людей. Звеня бубенцами, к станции подъезжали почтовые тройки. Ямщики меняли здесь усталых лошадей. Пока на станции перепрягали лошадей, ямщик и путники успевали отогреться и наскоро закусить. Затем они мчались дальше. Это называлось «ездить на почтовых».

Езда на почтовых стоила дорого, и люди, не имевшие особенно срочных дел, ездили «на обывательских», тащились на паре или тройке обыкновенных крестьянских лошадок, не меняя их всю дорогу.

Путь тянулся бесконечно долго. То и дело приходилось делать длительные остановки, чтобы дать отдохнуть лошадям.

Петербургский тракт, по которому тащился возок Татьяны, был одним из первых замощён булыжником. Это произошло всего лишь за десять лет до поездки Татьяны в Москву.

Вдоль тракта на десятки вёрст тянулся заснеженный лес. Лишь изредка попадались полунищие деревеньки или покрытые снегом поля.

Около самой Москвы лес незаметно сменялся парком.

Там, где сегодня высится бетонная чаша стадиона «Динамо» и стоят многоэтажные дома, в ту пору росли вековые дубы и между ними только начали разбивать первые аллеи.

Пушкин называет этот парк «дубравой»:

«Замком» поэт именует сохранившуюся до наших дней постройку из красного кирпича и белого камня. Приземистые башни у ворот придавали этому зданию отдалённое сходство с укреплённым замком. На самом деле это был вовсе не замок, а «путевой дворец» русских царей.

Даже в роскошной царской карете путешествие из Петербурга в Москву по ухабистой, покрытой выбоинами дороге было очень утомительным.

Перед самой Москвой царь и его свита целые сутки отдыхали в специально построенном роскошном дворце. Лишь на следующий день в раззолоченной парадной карете, с конвоем, знамёнами и барабанным боем царь въезжал в город. Случалось это не чаще двух-трёх раз в год, а бывало, что и по нескольку лет цари не посещали «первопрестольную столицу». Всё это время десятки зал путевого дворца пустовали.

Дворец назывался Петровским не по имени Петра I, а по названию Петровского монастыря, у которого была куплена земля для постройки дворца.

В 1812 году в Петровском дворце спасался от пожара Наполеон. Императору было уже не до ключей от Кремля. Москва была объята пламенем, и французам приходилось думать о собственном спасении.

И вот Таня Ларина в Москве. Пошёл! Уже столпы заставы Белеют; вот уж по Тверской Возок несётся чрез ухабы, Мелькают мимо будки, бабы, Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики, Бульвары, башни, казаки, Аптеки, магазины, моды, Балконы, львы на воротах И стаи галок на крестах…

В середине XVIII века Москва была окружена кольцом земляного вала; по гребню которого день и ночь размеренно ходила стража.

Строили вал не полководцы, ожидая нападения неприятеля, а бородатые московские толстосумы, торговавшие водкой. В городе она стоила дорого, и, чтобы никто не провозил беспошлинно дешёвый самогон и другие товары, купцы огородили валом всю Москву.

Въехать в город можно было только через одну из застав. Около каждой стоял полосатый шлагбаум и дежурили стражники. Во времена Николая I, когда служба в армии длилась двадцать пять лет, на заставах караульными были солдаты, по возрасту и по здоровью уже непригодные для строя. Этих солдат называли в те времена «инвалидами».

Самой оживлённой заставой Москвы была Тверская. Через неё шла дорога в тогдашнюю столицу – Петербург. На Тверской заставе шлагбаум был укреплён между двумя столбами из белого камня – их-то Пушкин и называет «столпы заставы».

Сразу за «столпами» начиналась просторная площадь с величественной аркой посредине. Это были «Триумфальные ворота», воздвигнутые в память победы над Наполеоном. Шестёрка вздыбленных чугунных коней на арке, с колесницей крылатой богини победы, была обращена в сторону Петербурга.

Когда Татьяна проезжала «столпы заставы», Триумфальная арка ещё стояла в лесах. Она была уже построена, но на ней предстояло установить отлитые из чугуна изображения гениев славы и военных трофеев.

За площадью начинался широкий и прямой проспект. По обе стороны его тянулись одинаковые каменные домики, окрашенные в жёлтый и белый цвет. Словно солдаты, выстроились они вдоль улицы, по два домика в каждом дворе. Дворы, тоже одинаковые, принадлежали ямщикам, и поэтому улица называлась Тверской«Ямской. В одном доме жили хозяева, в другом – останавливались пассажиры.

На покосившихся и подгнивших деревянных столбах вдоль улицы раскачивались квадратные фонари. Вечером в них «замечательно тускло» горели светильники с конопляным маслом. Долгие годы старички-фонарщики из отставных солдат воровали масло и съедали его с кашей. Поэтому в пушкинское время в масло для фонарей начали подмешивать скипидар.

Улица внезапно переходила в площадь настолько грязную, что в дождь и оттепель перебраться с одной её стороны на другую можно было только на извозчике.

В XVII веке здесь проходила граница Москвы. В честь полтавской победы при въезде в город была поставлена деревянная триумфальная арка.

В конце XVIII века Москва разрослась. Ставший ненужным земляной вал срыли, а ветхую арку разобрали. Однако площадь по- прежнему называлась Триумфальной. Теперь это площадь Маяковского.

Посреди Триумфальной площади был невысокий, выложенный камнем бассейн. К нему всегда тянулась длинная вереница саней.

Здесь извозчики поили коней. За время, которое приходилось простаивать в очереди, извозчик успевал, не слезая с воза, постричься у бродячего цирюльника или подбить сапоги у бродячего сапожника.

На углу Триумфальной площади стояло небольшое здание, окрашенное полосами белого и чёрного цвета. Это была будка – жилище будочника. Такие будки стояли на многих московских перекрёстках.

Будочник – блюститель порядка в пушкинской Москве. Для устрашения населения он был вооружён средневековой алебардой, пригодной разве что для рубки капусты. Грязные, небритые, мрачные будочники были посмешищем москвичей. Их неряшливость, нерадивость и пристрастие к «физическому порицанию», как тогда вежливо называли мордобой, были притчей во языцех.

Под словом «мужик» разумели не только крестьян и дворовую челядь, но и сапожников, каретников, разносчиков рыбы, мясников с деревянными лотками на голове и огромными ножами у пояса.

Многие из них были крепостные, которых помещики отпускали в город на оброк. В городе они занимались каким-либо ремеслом, но, оставаясь собственностью барина, должны были высылать ему большую часть своего заработка.

Помещик мог в любой момент отозвать мастера из Москвы в деревню и заставить его возить навоз, чистить конюшни или работать на скотном дворе.

За Триумфальной площадью начиналась Тверская улица. Она была уже не такая широкая и не такая прямая, как Тверская-Ямская. Один дом выбегал на несколько шагов вперёд будто для того, чтобы посмотреть, что делается на улице; другой, точно смущаясь своей неприглядности, отодвинулся назад.

Между двумя богатыми каменными домами неожиданно приютился ветхий деревянный домишко. Он давно бы развалился, не поддержи его соседи с обеих сторон. Рядом с великолепным дворцом – грязная харчевня. Тут же церковь, а около неё бойкая торговля брагой.

«Нестись» по Тверской было не так-то просто. Возы со всякой всячиной подъезжали к многочисленным лавкам и становились не вдоль, а поперёк улицы. «Спрашивается: на чём основано право возов становиться поперёк улицы и загораживать её, когда улица есть земля городская, и пользование ею принадлежит всем обывателям города, а не тому или другому лицу, хотя бы он был извозчик или лавочник?» – патетически вопрошал современник.

Не только проехать, но даже и пройти по Тверской было не всегда легко. Пешеход рисковал наткнуться на вёдра, кадки, мешки, корыта с овсом для лошадей, которые стояли прямо на тротуарах.

Любых размеров и фасонов сани попадались на Тверской улице на каждом шагу. На одних, лёгких и изящных, запряжённых огневым рысаком, спешил с визитом богатый щёголь. В других ямщик с павлиньим пером на шапке везёт на тройке важного чиновника из Петербурга. В третьих – ломовой извозчик перевозит сверкающий брус льда, который аккуратно выпилили на Москве-реке. А навстречу тащились сани с огромной липовой кадкой. В ней развозили воду по московским домам.

На Тверской улице расположились дворцы русской знати. Среди богатых московских усадеб выделялся своим великолепием дворец графа Разумовского.

Вместе с парком, каретными сараями, кухнями и погребами дворец занимал больше места, чем целая городская площадь.

Десятки дворников, поваров, кучеров, конюхов, горничных, лакеев обслуживали графа. Всё это была крепостная дворня – крестьяне из многочисленных сёл и деревень, принадлежавших Разумовским.

Во дворце всё делалось руками крепостных. Крепостные столяры изготовляли удивительную по красоте и прочности мебель. Крепостные мастера-драпировщики украшали великолепными занавесями окна. Картины и портреты писали крепостные живописцы. Во время балов играл оркестр крепостных музыкантов.

С Тверской улицы во двор усадьбы Разумовского вели двое ворот. На них застыли изваяния животных, похожих на львов.

Двор усадьбы имел форму подковы. Кареты вереницей въезжали в одни ворота, останавливались у подъезда, а затем, описав плавный полукруг, выезжали через вторые.

Дворец Разумовского и львы на его воротах сохранились. Теперь в этом здании помещается Музей Революции.

На каждой московской площади, улице, даже в глухом переулке блестели позолоченные кресты церквей. Кресты высились и на маленьких маковках покосившихся церквушек, и на гигантских золотых луковицах соборных куполов, и над многочисленными московскими монастырями.

Мало кто в нашей стране не знает знаменитого памятника Пушкину в Москве. Прославленная статуя воздвигнута посреди одной из самых красивых столичных площадей, носящей имя поэта. Во времена Онегина большую часть этой площади занимали постройки Страстного монастыря, огороженные глухой стеной красного кирпича.

Из-за стены поднималось величественное здание старинного собора с пятью куполами лазоревого цвета. Кирпичные стены собора покрывало тонкое кружево из резного белого камня. Позолоченные кресты сияли в лучах скупого зимнего солнца. Эти кресты стали излюбленным «клубом» для множества галок. Галки водились в Москве даже не стаями, а целыми тучами.

Хотя среди других московских монастырей Страстной и считался небогатым, его обширное хозяйство давало немалые доходы. Благочестивые сёстры-монахини не. только молились. Они содержали мельницы, торговали строевым лесом и сдавали собственные дома в наём.

В конце XVI века вокруг Москвы был построен Белый город – кольцо каменных стен. Через сто лет эти укрепления оказались посреди разросшегося города, а в XVIII веке их снесли. На месте снесённых укреплений разбили первые в Москве бульвары.

Один из бульваров – Тверской – находился против Страстного монастыря. Сначала вдоль аллей росли берёзки, но в 1812 году часть из них сгорела, а другая была вырублена французами.

После пожара Москвы Тверской бульвар был засажен молодыми липами. Он стал любимым местом прогулок дворянской молодёжи. Посреди бульвара стоял деревянный павильон причудливой архитектуры – «Арбатская кондитерская», а у входа зиму и лето висела надпись: «По траве не ходить, собак не водить, цветов не рвать». Впрочем, цветов здесь годами не сажали, траву вытаптывали, а бездомные собаки свободно разгуливали по Тверскому бульвару.

К Харитоньевскому переулку Татьяна ехала к тётке в Харитоньевский переулок. От Тверского бульвара к Харитоньевскому переулку, что находился близ Московского почтамта, современный москвич поехал бы по бульварному кольцу. Но Татьяна, вероятно, ехала иным путём.

В те времена от почтамта, который и поныне стоит на прежнем месте, каждый день в Петербург отходила многоместная карета – «мальпост».

К Тверской заставе мальпост направлялся через центр города. Это был кружной путь, но, по-видимому, более удобный. Бульварное кольцо изобиловало крутыми спусками и грязными рыночными площадями.

Можно думать, что и возок Татьяны мчался по той же дороге, по которой ездил тряский мальпост.

«Ныне в присмиревшей Москве, – писал Пушкин, – огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым. Под вызолоченным гербом торчит вывеска портного, который платит хозяину 30 рублей в месяц за квартиру; великолепный бельэтаж нанят мадамой для пансиона – и то слава богу. На всех воротах прибито объявление, что «дом продаётся и отдаётся внаймы, и никто его не покупает и не нанимает». В другом месте Пушкин пишет: «купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством».

Во времена Онегина крепостное хозяйство приходило в упадок, и оскудевшие потомки некогда звонких фамилий начали распродавать собственные усадьбы и перебираться в жилища более скромные.

Новые обитатели украсили дворцы грубо намалёванными вывесками. На них красовались имена модных французских портных, парикмахеров, рестораторов.

Возок миновал Страстную площадь и оказался против большого дома с заколоченными окнами. В этом дворце три года назад москвичи прощались с женой декабриста княгиней Волконской. Пушкин находился в то время под надзором полиции, но опальный поэт не побоялся прийти к жене каторжника. Он даже отправил с нею знаменитое «Послание в Сибирь».

«Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь.. . Во время добровольного изгнания нас, жён, сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения»,- писала в последствии Мария Волконская.

Ещё два квартала, и возок поравнялся с новым дворцом. 'У него были столь яркие красные стены, что на их фоне белые колонны казались выточенными из огромных сахарных глыб. В этом дворце жил генерал-губернатор. Он самовластно вершил суд и расправу, распоряжался городской казной.

Москвич не мог сделать шагу, не оказавшись под неусыпным надзором жандармов и губернаторских чиновников. Они следили за тем, чтобы москвичи не читали вольнодумных книг, не отзывались дурно о начальстве или заведённых в России порядках. Дело доходило до того, что губернаторы запрещали студентам носить длинные волосы, предписывали мыться в бане лишь по субботам, приказывали штрафовать тех, кто ел блины в неустановленные дни.

Окна дворца генерал-губернатора выходили на чисто выметенную площадь. Размахивая мётлами, здесь по утрам трудилась странная команда: щеголеватый купчик с вьющейся бородкой, небритый молодой человек в шубе с пелериной, немолодой чиновник в засаленной шинели и рваных сапогах. Это пьяные гуляки, нарушители ночной тишины. Ночь они провели, как тогда говорили, «под шарами», а утром отбывали наказание.

Старая Москва была разделена на двадцать частей (как тогда именовали районы). В каждой части находилось казарменного типа здание с башней, на которой висели большие деревянные шары. «Частный дом» служил одновременно и полицейским участком и пожарным депо. Шарами подавали сигналы о пожаре. Цвет и расположение шаров означали размеры бедствия. Если пожар был очень велик, то давался сигнал «сбор всех частей». Тогда, блистая медными касками, скакали сломя голову все двадцать команд с лестницами, крюками, топорами, бочками, насосами. Московские пожарные ухитрялись вывести коней и запрячь весь громоздкий пожарный обоз за пять минут. Это требовало удивительной быстроты и слаженности.

Гордостью московских пожарных были холёные, лоснящиеся кони. Каждая пожарная команда имела лошадей особой масти: одна вороных, другая гнедых, третья буланых, четвёртая – серых в яблоках.

Мимо Татьяниного возка не могли мелькать аптеки с красным стеклянным шаром на окне. На весь огромный город было пять аптек, из них только одна на Тверской.

По старинным законам открыть новую аптеку могли только с согласия владельцев аптек, уже существующих в городе.

Пять московских аптекарей такого согласия, разумеется, давать не желали, и москвичам нередко приходилось из-за самого простого лекарства колесить через весь город.

Московские аптекари, как правило, начинали свою карьеру «мальчиками» при аптеке и учились читать и писать по аптечным этикеткам. Искусство составления лекарств они познавали между чисткой хозяйской обуви и вытиранием пыли с прилавков.

В отличие от аптек, пёстрые вывески магазинов моды действительно «мелькали» во множестве.

На Тверской находились магазины английских сукон, особенно ценимых богатыми щёголями, лавки мужских портных и ювелирные магазины, посещаемые больше всего мужчинами.

Излюбленные лавки московских модниц располагались невдалеке, на Кузнецком мосту. Здесь было дамское царство. Богатые бездельницы долгими часами примеряли затейливые шляпки, выбирали бантики и ленты или советовались с модистками о других принадлежностях многосложного туалета.

В магазинах того времени витрин ещё не было. Их заменяли размалёванные вывески, которые приказчики каждое утро выносили из магазина и ставили по сторонам дверей.

Всё дальше катился Татьянин возок.

Тверская кончилась.

Вдали показался Кремль и старинное здание с двумя остроконечными каменными шатрами – ворота, которые в ту пору вели на Красную площадь.

В воздухе потянуло запахом прогорклого сала, требухи, навоза. Он шёл из Охотного ряда, в который свернул возок. Там, где сегодня стоят строгие корпуса дома Совета Министров и гостиницы «Москва», в те времена тянулись двухэтажные дома со множеством лавок.

Здесь торговали дичью, мясом и птицей, которую резали тут же. Издали слышались гам, визг, кудахтанье, кряканье.

«Охотный ряд есть единственное место н Москве, где продаётся самого лучшего достоинства мясная провизия», – говорили в то время.

Кругом разносчики предлагали блины, горячие бублики, крупитчатые сайки, гороховый кисель. У дверей полутёмных лавок стояли мальчишки-зазывалы, пронзительно восхваляющие достоинства товаров. Считалось, что звонкость голоса зависит от упитанности, а поэтому охотнорядские мальчишки были самыми толстыми в городе.

В гуще толпы человек с большим ящиком на треноге предлагал полюбоваться через стёклышко видами разных городов. Любителей он завлекал прибаутками и стихами: «А вот смотри- гляди город Еревань; вот князь Иван Фёдорович въезжает и войска созывает; смотри, вон турки валяются, как чурки, русские стоят невредимо! Вот смотри-гляди. . .» Ящик назывался «раёк», а его хозяин «раёшник».

Над лавками из окон вторых этажей вырывались густые клубы пара и доносились хриплые звуки музыки. Здесь находились известные в Москве трактиры, где посетителей увеселяли «оркестрионом», напоминающим огромную шарманку. Каждый трактир имел свою «специальность», о которой оповещала вывеска. На одной из них нарисована была чёрная ворона с блином в клюве и надпись «Здесь Воронины блины». Этот ребус означал, что трактир Воронина славится своими блинами. Подобными вывесками украшали все дома. На одной, например, было написано «Въхот в ресторацию», на другой – «Съесной трахтир».

В старинном «Альманахе для приезжающих в Москву» сказано: «Охотники до хорошей икры, рыбы, ветчины и жирных поросят могут достаточным образом усладить свой вкус, ибо в целой Москве нельзя найти лучше сих вещей, как в означенных трактирах». Здесь же были вывески иного рода. Гигантский осётр горделиво высился над золочёным кренделем, окорок красовался около виноградной грозди. Эти вывески уразуметь мог каждый. Но надписи аршинными буквами- «Здесь яков», «Здесь иван васильич» были понятны лишь посвящённым.

Шум и толкотня стояли в Охотном ряду неимоверные: свистели певчие птицы, тявкали выставленные на продажу охотничьи щенки, мычали телята, которых здесь же резали и свежевали. Торговцы удочками, силками, птичьими клетками заламывали цену втрое против настоящей, а покупатели давали вдвое меньшую. Торговаться считалось большим удовольствием.

В конце Охотного ряда белели колонны просторного здания, в котором Татьяне впоследствии суждено было встретить своего будущего супруга. Это был двухэтажный дом дворянского клуба, или, как тогда его называли, «Российское Благородное Собрание». Теперь это Колонный зал Дома Союзов.

На балы, которые два раза в неделю давали старшины Собрания для помещиков, съезжавшихся в Москву, не допускались не только простые люди, но и именитые купцы.

Тем не менее, купцы не только бывали в этом здании, но и хозяйничали в нём.

Дворянство в пушкинские времена оскудело, денег на содержание Собрания не хватало, и высокомерные старшины сдавали первый этаж великолепного дворца под лавки и склады.

На второй этаж здания вела роскошная трёхмаршевая лестница. Она выходила на парадную анфиладу, через которую гости проходили в знаменитый Колонный зал -творение великого зодчего Казакова.

«Чертог в три яруса, весь белый, весь в колоннах, от яркого освещения весь, как в огне горящий, тысячи толпящихся в нём посетителей и посетительниц в лучших нарядах, гремящие в нём хоры музыки. . . сим чудесным зрелищем я был поражён, очарован»,-так описывает Колонный зал современник.

«Яркое освещение» залу давало несколько тысяч плошек и пять тысяч восковых свечей. Они горели в хрустальных люстрах и раставлялись бесконечной цепью вдоль карниза над великолепной колоннадой из искусственного белого мрамора.

Центр зала предназначался для танцев, он был на пять ступеней ниже, чем пол остального этажа, поэтому каждому входящему в зал открывалась пёстрая картина движущихся под музыку пар.

Кроме балов, в Собрании давались публичные концерты.

В те времена музыкальные знаменитости выступали во дворцах богатых вельмож, и услышать их игру где-либо, кроме Собрания, даже дворянам средней руки не представлялось возможным.

Осенью заботливые мамаши свозили со всей России в Москву подросших дочерей. Балы и концерты Благородного собрания были по существу огромной ярмаркой невест. Поэтому-то и Пушкин знакомит Татьяну с её мужем именно здесь.

«В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу,- пишет Пушкин.- Тут молодые люди знакомились между собой: улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками». Фраки и узкие панталоны, жёлтые, голубые, пунцовые расшитые мундиры, усы офицеров, бакенбарды чиновников, громадные чепцы почтенных дам – всё перемешалось здесь самым удивительным образом.

Там теснота, волненье, жар, Музыки грохот, свеч блистанье, Мельканье, вихорь быстрых пар, Красавиц лёгкие уборы, Людьми пестреющие хоры, Невест обширный полукруг, Все чувства поражает вдруг.

«Много знаменитых городов Европы хвалятся площадями своими, но мы, русские, теперь можем перед всеми гордиться»,- говорится в старинном путеводителе о площади, на которую въехал возок.

Площадь начиналась сразу за Благородным Собранием. Она представляла собой огромный прямоугольник. Его немощёная середина была огорожена тяжёлыми цепями. Здесь – место воинских парадов. Ходить и ездить через площадь запрещалось. По двум сторонам площади стояли четыре здания. Они имели одинаковые белые колонны и стены, окрашенные в жёлтый цвет.

Эти дома как бы обрамляли огромное, только что построенное здание Большого театра – гордость Москвы.

Фасад театра пересекала надпись «Сооружён в 1824 г.». Восемь белых колонн театрального портика были почти такой же величины, как и колонны современного Большого театра, но казались ещё величественнее, так как само здание было несколько меньше и проще.

Главным украшением фасада была огромная полукруглая арка над колоннадой.

Знаменитая четвёрка коней, запряжённых в колесницу древнего бога Аполлона, не стояла на коньке крыши, как теперь, а была отодвинута несколько вглубь и казалась выезжающей из этой арки. Кони и фигура бога Аполлона были отлиты из алебастра (теперь они отлиты из бронзы).

Кареты московской знати подъезжали прямо под портик театра, где были устроены специальные наклонные плоскости – пандусы.

Хотя в театре и был небольшой гардероб, посетители предпочитали оставлять шубы и салопы кучерам и лакеям, которые на морозе дожидались своих господ.

Подковообразный зал театра, богато украшенный позолотой и малиновыми бархатными драпировками, был самым большим в Европе.

Входить и выходить во время спектакля и громко разговаривать с соседями считалось в те времена обычным. Поэтому разобрать слова при исполнении оперных арий, как утверждают современники, было невозможно.

Зал Большого театра предназначался не только для спектаклей, но и для маскарадов. Поэтому пол театра с помощью особых механизмов можно было поднимать до уровня сцены.

Освещался театр огромной люстрой с множеством керосиновых ламп. Её зажигали в особом помещении над залом и опускали через люк. Поэтому свет горел и во время действия.

Москвичи, похваляясь освещением своего театра, с особой гордостью утверждали, что с одного конца зала можно без труда разглядеть лицо человека, сидящего на другом его конце. Вдоль края сцены стояли в ряд жестяные рефлекторы с коптящими плошками, которые перед началом действия зажигал особый служитель. Над порталом сцены висели три хрустальные люстры со свечами.

Всё это создавало в театре страшную жару и духоту, особенно на верхних ярусах.

Всё дальше несётся возок. . .

Ещё совсем недавно в Харитоньевском переулке стоял дряхлый деревянный домик. У любителей литературы и знатоков старины он был известен под названием «Дом Татьяны Лариной».

По преданию, именно об этом домике с деревянными ставнями писал Пушкин:

От Большого театра, где мы оставили возок, до этого домика лежал ещё немалый путь.

Возок пересёк грязную Лубянскую площадь и покатил по Мясницкой улице. Здесь, в бывшем дворце знаменитого сподвижника Петра – Меншикова, размещался Московский почтамт.

Во времена Пушкина тенистый сад, некогда отделявший дворец от улицы, был вырублен, и на его месте устроен мощёный двор, с которого отправлялись почтовые кареты «мальпосты». Мешки с письмами укладывались под сиденье кучера, а посылки приторачивали к крышке кареты.

Почтовых марок в те времена ещё не знали. Отправка письма по почте была связана с такими трудностями и неудобствами, что многие отказывались от неё и предпочитали ожидать удобного случая, чтобы переслать письмо «оказией», через знакомых.

. . . Харитоньевский переулок находится в конце Мясницкой улицы. Своё имя он получил от церкви святого Харитонья, стоявшей близ огромной старинной усадьбы екатерининского вельможи князя Юсупова.

Обширный парк юсуповской усадьбы с круглым прудом, с усыпанными песком аллеями и аккуратно подстриженной зеленью был достопримечательностью Москвы.

– писал Пушкин об этом парке.

Поэт хорошо знал «Юсупов сад» и окружающие его переулки. В раннем детстве он жил во флигеле дома Юсупова и всю жизнь вспоминал дорогие его сердцу места.

Поэтому и возок Татьяны едет туда, где прошли первые годы детства поэта, – в Харитоньевский переулок, к скромному одноэтажному домику со ставнями, по-деревенски запирающимися снаружи. . .

Здесь, в тихом Харитоньевском переулке, мы и расстанемся с Таней Лариной.

Тринадцать веков отделяло Спартака от Айвенго. Немногим более ста лет отделяет нас от Татьяны Лариной.

Тринадцать столетий потребовалось, чтобы изобрести стремя, седло, хомут, и полтораста лет оказалось достаточным, чтобы пройти путь от татьяниного возка до космической ракеты и атомного корабля.

С каждым днём жизнь делается всё стремительней. И пройдёт, может быть, век или полвека, и юные читатели того времени с удивлением прочтут о таких, например, «музейных древностях», как паровоз или трамвай.

Для них, этих ребят, наша жизнь будет далёкой историей, и, быть может, читая книги про нас, они будут недоумевать, почему мы ездили в автомобилях, когда удобнее пользоваться вертолётом, почему не отправлялись в каникулы на Луну или не разводили сады на дне океана. . .

Быстро меняется жизнь. И меняют её люди. Чтобы ускорить бег времени, приблизить завтрашний день, нужно хорошо знать прошлое.

Справедливы слова одного учёного, который сказал: «Я увидел дальше других, потому что забрался на плечи своих предшественников»…

ДЛЯ СРЕДНЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА

Борис Ионович Бродский

ВСЛЕД ЗА ГЕРОЯМИ КНИГ

Рисунки В. А. Щапова

Издательство „Детский мир“