На стене над вытертым диваном, в желтом пятне света висела большая фотография в рамке. На ней был запечатлен какой-то безымянный ручей, каких на берегах Белого моря что звезд в небе. Дикая, выветренная, изъеденная дождями земля, огромные валуны и россыпь камней помельче, темная, несущаяся неудержимым потоком ледяная вода, низвергающаяся белопенным водопадом. Это еще не подавляющее величие скалистых гор, но уже не ленивая безмятежность полей. Все здесь пронизано ощущением мощи и крепости. Синее, как на открытках, небо, густая зелень хвои. Они стоят на покрытом мхом пригорке, четыре маленькие фигурки, такие хрупкие по сравнению с необузданной силой этих мест. У ног свалены рюкзаки, кто-то стоит, подбоченившись, кто-то присел на корточки, один придерживает сумку, у другого в руках карта. Им всем по тридцать — тридцать пять лет. Эту фотографию Краснов любил больше всего.

Она была для него напоминанием о его «прошлой» жизни, если так можно выразиться о временном промежутке до того дня, когда падение в подземной пещере и дальнейшие события изменили и перевернули с ног на голову все его представления о мире. Иногда он вспоминал и пытался осмыслить те часы и минуты. Он явно помнил, как оборвался трос, этот звенящий звук, пронизавший все тело ужасом, падение, такое же легкое и скользящее, как в детских снах. Если бы только к нему не примешивалось это душераздирающее чувство беспомощности и обреченности! Затем все в глазах закружилось, и он потерял чувство ориентации. Ослепительные вспышки, тело, как ватное, катится куда-то, натыкаясь на камни. После того, самого первого удара, он уже не чувствовал ни страха, ни боли, только какое-то искреннее удивление. Внутренний голос наивно спрашивал: я еще жив? А что дальше?

Часто Краснов останавливался на этих воспоминаниях, неровных и расплывчатых, переносясь сознанием к ясному утру, когда он встал абсолютно здоровый и самостоятельно выбрался из пещеры навстречу друзьям, возвращавшимся к нему, чтобы спасти. С тех пор многое изменилось. Способности, которые ему открылись после того памятного падения, многие люди не восприняли бы всерьез. Одни из них были вполне безобидны. Такие, например, как способность понимать различные языки, вполне можно было выдать за свою образованность. Предчувствие и некое подобие предвидения будущего, которое чаще в обыденной жизни зовется удачей, было, несомненно полезным, помогало избегать многих проблем. Но также доставляло и немало мучений, когда он ощущал леденящее дыхание серьезных проблем и бед в жизнях близких и друзей.

Самым опасным было «чтение мыслей», как он сам это называл, а по сути лишь ощущение внутреннего настроя собеседника. В детстве, мечтая уметь нечто особенное, отличавшее его от толпы, Ярослав, как и многие, отдал бы все на свете, чтобы овладеть подобным умением. На деле же, кроме печали, оно ему ничего не дало. Он порвал со многими друзьями, которые подсознательно оказались двуличны, корыстны или пусты. С неожиданной досадой убедился в том, что жена, развод с которой двумя годами ранее был результатом долгих и мучительных терзаний, не стоила тех душевных усилий. Ушел из университета, не в силах сосуществовать с суетливыми людьми, думавших не о науке и благе учащихся, а об отпусках, надбавках и повышении. Разочаровался он и в учениках, которые праздно отсиживали часы.

Затем настало время, когда он решил, что его спасут деньги. Они приблизят его к волшебному миру чистоты и комфорта, где нет рыкающей злобы и ожесточенности вечно голодных, в чем-то нуждающихся людей. Пользуясь своими способностями, Краснов работал в банке, интуитивно чувствуя удачу и платежеспособных клиентов. Но вскоре и это ему наскучило. Перешагнув сорокалетний рубеж, он ушел в себя, в эзотерику, в поиски спасительного пути. Ведь способности, данные ему встреченным в пещере Неким, были дарованы ему не для собственной наживы. Должна быть у него цель, свой собственный путь, вот для чего он ныне был избран. Подсознательно он был уверен, что есть определенная миссия, которую он обязан осуществить, и связана она с той страной стремительных ручьев и замшелых камней.

Ярослав неторопливо позавтракал, смакуя, растягивая время. Запах крепкого кофе, который он так любил, приятно щекотал ноздри, на столе приветливо таращилась глазунья. Он умел прекрасно готовить любимые блюда, но в подобные дни душевного упадка ему ничего не хотелось делать. Словно экономя силы, он пожарил яичницу, бередя старую рану — к чему кулинарные изыски, долгое тщательное приготовление, когда он сам, один, быстро наестся и этим?

Один — в этом был очередной камень преткновения. Для него всегда было важным взаимопонимание, забота, домашний уют, долгие беседы по вечерам, перетекавшие в любовные ласки. Ему казалось, что Маша, его бывшая жена, полностью отвечает всем его запросам. И вот — поход, падение, Дар. И горькое осознание того, что она его не любит, а затем и болезненное понимание, что и сам он не любил ее, а жил так лишь потому, что его это устраивало и было привычно и удобно. Это открытие было самым тяжелым ударом из всех. С развода прошло уже несколько лет, но до сих пор Ярослав чувствовал себя, как выброшенная на берег рыба. Ему уже сорок пять, и один. Так безнадежно один.

Он выбросил остатки яичницы в мусорное ведро и выплеснул кофе в раковину. Сколько можно ворошить прошлое? Почему оно не отпускает? Ведь он решил для себя — пусть лучше один, чем с чужой женщиной, один, но не с завистливыми лживыми друзьями. И все равно… Почему он, так ясно определивший все это для себя, просыпается по ночам оттого, что ему снятся коридоры родного университета, тихий сквер, где они познакомились с Машей, люди, которых он уже никогда не захочет видеть? Неужели он не готов еще принять свой Дар, свое предназначение?

Уже одетый, готовый выйти на работу, с ключами в руке он вдруг вернулся в комнату прямо в обуви и снова внимательно посмотрел на фотографию. Была какая-то внутренняя потребность подойти к ней, а за последние годы Краснов научился верить этому странному чувству. Солнечный свет переливался на деревянной рамке, высвечивал покрытые лаком прожилки. Глядя на снимок, Ярослав сначала слабо, а потом все сильнее почувствовал что-то, похожее на утешение, словно некий голос нашептывал ему — «я отнял, я и дарую, прими свою долю, и я вознагражу тебя сполна». И, стоя перед фотографией, он понял, что нечто уже свершилось, и вскоре, очень скоро его судьба круто переменится.

Такое сильное предчувствие у него уже было, яркое и сочное, как картинка из фильма. Это было, когда, совершенно упавший духом и потерявшийся, Ярослав встретил Николая Горячева, старшего следователя по особо важным делам из Следственного Комитета. Он словно наперед видел, что низенький лысоватый Горячев предложит ему заманчивую перспективу — уехать в Москву, чтобы создать при Следственном комитете новый отдел Тестирования Особых Разработок, способный распутывать загадочные и необъяснимые ситуации — уже получивший некоторую известность отдел «Т.О.Р.».

Вскоре подобралась и команда: трое таких же, как он, с неординарными способностями. Аля Сочина. Сергей Скрипка. Марина Лещинская. Работа, а также особое положение в обществе, ограничения и проблемы, налагаемые способностями, быстро сблизили их.

…Так что же готовит ему судьба?

Офис отдела «Т.О.Р.» выглядел не слишком презентабельно: разношерстная мебель, повыдерганная из чужих рабочих кабинетов, доставшаяся задешево или по связям — офисные столы по периметру, все светлые и только один рыжего цвета. Высокий, уставленный книгами и папками с документами, стеллаж, настольные лампы — тоже старые и потасканные, но исправно желтившие круги на столах по вечерам. Только компьютеры были относительно новые. В закутке за перегородкой стоял громоздкий раскладной диван — временами работа была непрерывной, кто-то задерживался, опаздывал на последнюю маршрутку, ждал новостей. Подобие кухоньки — не так уютна, как обжитые домашние, нет плиты, но для небольшого отдыха с чашечкой кофе сгодится.

Начальник уже ждал его, от нечего делать читая в Интернете ленту новостей.

— А, вот и вы, Ярослав Олегович, — поприветствовал его Горячев, бодро поворачиваясь и протягивая руку. — Как раз вовремя, а то дел на сегодня много. Вот новенькое принес, — и он кивнул головой на стопку бумаг.

Из двух документов, аккуратно разложенных на столе Горячева, Краснову первой бросилась в глаза тоненькая папочка. Что-то в ней притягивало, как магнит, и Ярослав невольно потянулся к ней.

— Да бросьте, — остановил его Николай Васильевич, лениво махнув рукой. — Ерундовое дело. Для вас у меня кое-что посерьезнее, — он поднял более увесистую подшивку и пролистал, комментируя, как торговец антикваром, нахваливающий свой товар. — Пропажа редкого коллекционного артефакта! Известное семейство, есть жертвы, и что-то даже успело просочиться в газеты. Мне кажется, довольно интригующе и есть возможность задействовать всех наших экстрасенсов, а это, — и он поднял пухлый палец вверх и довольно улыбнулся, — намекает на хорошую премию!

Но Краснов все-таки взял тоненькую папку в руки и раскрыл ее. Материалов было немного, но со страниц будто тянуло пряной хвоей, душистым запахом лесных трав, свежим плеском воды.

— Это все? — он испытующе глянул поверх страниц на следователя. Горячев, весь какой-то кругленький и лоснящийся, похожий на морского котика, зачем-то нацепившего на нос очки, казался разочарованным.

— Ну, я бы вообще отказался от этого дела, — он пожал плечами и поправил очки, — уж слишком оно банальное, но местные власти настояли.

— В кои-то веки их заинтересовала судьба маленькой учительницы? — Краснов отложил папку в сторону и сплел руки на груди.

— Не совсем, — будто извиняясь, Николай Васильевич чуть наклонил голову. — Дело в том, что у этой учительницы остался от родителей дом, некоторые сбережения и вещи. Уже прошел положенный срок, женщину признали пропавшей без вести, и сейчас соседи хотят выкупить ее участок у муниципалитета.

— Понятно. А где у нее дом-то?

— Да где-то там, за Петрозаводском — развел руками Горячев, потом поморщился, не в силах вспомнить и заглянул в папку. — Поселок городского типа Калевала, черт знает, где это находится…

Ярослав улыбнулся уголком губ, хмыкнул и на память продекламировал:

— Да-да, где-то там, — отозвался Горячев, не вслушиваясь в декламацию. Собрав свой кожаный портфельчик, он подкатился к дверям:

— Ну, я побежал, передавай привет подведомственным! — И, отсалютовав рукой, исчез в коридоре.

Ярослав вновь притянул к себе папку.

Сведений было катастрофически мало. Анна Андреевна Оленева, 04.12.87, рожденная в поселке Калевала, Карельская республика. Высшее образование отправилась получать в Мокрояров, по специальности «животноводство». Закончив обучение (Горячев, отличавшийся аккуратностью, доходившей до крайностей, всунул каждую из прилагаемых бумажек в отдельный файлик — копия аттестата, диплома, бумажек о поступлении-переводах и прочая бумажная мелочь), поступила в аспирантуру и стала преподавать в родном институте. 30 апреля 2010 года не вернулась в общежитие, где снимала комнату. С тех пор о ней ничего не было известно. Ни в общежитие, ни на кафедру, ни на адрес родительского дома в Калевале не было ни письма, ни записки. Год назад Оленеву официально признали пропавшей без вести.

Стараниями Горячева в папку были вложены копии свидетельств о смерти родственников Анны: сначала, в 1990-м — деда, затем, в 1992-м — бабки и, наконец, в 2006-м — матери, от которой девушке и остался домик. Отца, по-видимому, она не знала. Да, Горячев прав — обыденное дело, такие случаются сплошь и рядом. Мало ли что могло случиться с девушкой? Почувствовала себя дурно, упала, заблудилась, срезая дорогу, наткнулась на стаю собак, а то и откровенно дикого зверья, пришедшего поживиться на окраины. Вот и причина, а тела нет. Скорее всего, уже и не найдут. И некому переживать, ждать и просить о помощи. Словом, ничто не мешает признать Оленеву мертвой и разделить ее участок между соседями.

Но не зря его сегодня влекло к бескрайним просторам северной земли, к ее скрытой силе и целомудрию затерянных в лесах озер. Где-то там его призвание, его место и его судьба. Он вытащил из бумажек фотографию девушки. Лицо словно сошло с полотен Брюллова, такими мы представляем русских девушек — овал лица, очерченный русыми, уложенными на пробор волосами, большие, похожие на форелей глаза, с той дымчатой мечтательностью, которую удалось запечатлеть разве что русским иконописцам. Разве что слегка курносый, дерзко вздернутый носик.

— Рано они тебя хоронить собрались, — произнес Краснов, глядя в отрешенные глаза Анны. И крепко задумался. Было что-то щемящее в том, чтобы искать бесследно пропавшую девочку, которая годилась ему в дочери, и тем острее была эта смесь тоски и сострадания, что кроме него, ей неоткуда было ждать спасения. Впрочем, с досадой подумал он, один он с этим делом не справится. Ему прекрасно давались дела, где нужен был контакт с людьми, умение вытянуть из них необходимые сведения, выяснить правду или почувствовать между ними связь. Сейчас ему нужен помощник, способный держать контакт с информационным миром вещей и предметов, который увидит событие, даже если от него не осталось видимых или памятных следов. Краснов подумал о Марине Лещинской. У нее были способности к поиску пропавших людей и вещей, но с ней единственной, пожалуй, Ярослав не стремился найти понимания. Он знал о ней как о прекрасном детективе, охотно нагружал ее делами различной сложности, которые она мастерски распутывала, но сближаться не спешил. Марина казалась ему отстраненной и холодной. Краснов знал ее историю, но никогда не вникал в ее страдания. Он тоже многое потерял и через многое прошел, но и сейчас он полон желаний и потребности в полнокровной жизни. Она же, получив тяжелую рану, закрылась от мира, словно улитка в раковине. Все разговоры Ярослава с ней сводились к обсуждению дел, и она никогда не упоминала, как порой другие, о каких-либо личных вещах, будто вне работы ее не существовало вовсе. Шутки Марина проглатывала с тем же внимательным и чуть печальным лицом, что и все остальные фразы.

Благодаря своему дару, Краснов мог легко раскусить любого человека и найти с ним общий язык, но даже эта его способность в общении с Лещинской словно натыкалась на стену. Марина была для него полной загадкой. Если Скрипка участвовал в расследованиях с возбуждением и азартом охотника, а Сочина по той простой причине, что иначе она не могла жить, так тесно были связаны ее таланты медиума и повседневная жизнь, то Лещинская, как могло показаться, относилась к работе как к долгу, некому обряду или сакральному действию, в котором, возможно, находила свое утешение и утоление нестихающей боли.

Ярослав нехотя набрал номер Марины. Ему ответил ровный спокойный голос: похоже, она давно уже встала и занималась делом, если судить по едва заметному шелесту клавиатуры на заднем плане.

— Марина, я помню, что вы все еще заняты тем делом о пропаже рукописи, — наобум начал он. — Но я бы хотел попросить вас на некоторое время оставить его. Дело в том, что нужно начать расследование нового дела, и как можно скорее.

— Хорошо, Ярослав Олегович, — ничуть не изменив интонации, ответила Марина. — Мне подъехать в офис?

— Нет, — Ярослав почувствовал, что медлить и в самом деле нельзя. — Мы встретимся с вами на Павелецком. Возьмите документы и необходимые вещи, лучше теплое и спортивное, а детали обсудим в аэропорту.

— Хорошо, — так же безучастно согласилась Марина. — Один вопрос — куда летим?

— Удобный сотрудник, ничего лишнего, — мысленно прицокнул языком Краснов, а вслух сказал: — Поначалу в Мурманск, а оттуда… пожалуй, сначала в Калевалу.

— В Калевалу? — в ее голосе впервые зазвучало удивление. — А я думала — это сказочное место.

— И правда сказочное, — подтвердил Краснов. — В этом не сомневайтесь.

Впрочем, поговорить им так и не удалось толком. Из аэропорта Ярослав долго и тщательно улаживал оставшиеся дела — нужно было дать знать местным органам правопорядка об их поездке, согласовать бронь на автомобиль, подумать о ночлеге и питании, выкупить с трудом выцарапанные билеты. Им с Мариной достались места в разных концах салона, поэтому он ограничился тем, что перед посадкой сунул ей в сумку горячевскую папку, чтобы она хотя бы немного ознакомилась с делом.

Со своего места ему был виден ее затылок, и все два часа полета, созерцая его, Краснов испытывал какую-то детскую обиду. Она даже не поинтересовалась, почему нужно так спешить. А ведь он мог ей рассказать, что все сильнее его будто подталкивало ощущение того, что вскоре что-то произойдет, что необходимо не упустить момент, иначе может быть поздно. Что-то, что временно будет там, где все судьбы переплетутся, исчезнет безвозвратно. Прибавлялись и собственные переживания, связанные с его прежней жизнью, походами и любованием этими краями. Через двух соседей ему были немного видны проплывающие облака и под ними огромные зеленые пласты, то более светлые, то темно-зеленые, то золотившиеся на солнце, то прикрытые облачной тенью, временами, как осколки зеркал, вспыхивали озера. Ему приятно было видеть все это, но с щемящим чувством восхищения он твердил себе — как жаль, что самолет лишает нас видеть самые удивительные вещи. Лишает самого ощущения пути, преодоления расстояния, подсознательного чувства пространства. Два часа, и ты на краю земли, быстро и удобно. Но эти два часа комфорта совершенно вырезают из тебя принятие сотен километров земли, шири рек, размаха полей, глубин лесов, тысяч крошечных поселков и городов, где тоже живут люди…

После перелета Марина совершенно не выглядела усталой. Ее красивое лицо не потеряло прежней невозмутимости, а теплый брючный костюм (отнюдь не походная форма) придавал солидности. «Или шашечки, или ехать», — подумал Ярослав про себя: в его представлении о ней что-то не вязалось. Она была слишком усердной, слишком серьезной, мастером слишком высокого класса и при этом чересчур красивой. В тридцать с хвостиком у Марины была отличная фигура и точеные черты лица. Высокими скулами, маленьким ртом и по-кошачьи раскосыми глазами она удивительно напоминала «Камеристку» Рубенса, и сходство было тем сильнее, что у нее был тот же светло-русый, отливающий темным золотом цвет волос, которые она обычно заплетала в небольшую толстую косу или закалывала плотным пучком на затылке.

Эта красота выбивала Краснова из колеи. В его прежней жизни его окружали, как правило, женщины, которые жертвовали красивостями вроде макияжа, украшений, каблуков и изысканной одежды в угоду удобству или экономии времени. Это было для него синонимом благоразумия, поскольку те, кто, наоборот, подчеркивал свою телесность и декоративность, оказывались попросту легкомысленными и доступными дамами. Строгая, всегда аккуратная Марина разительно отличалась от всех, кого Ярослав знал прежде.

На стоянке их уже ждал бежевый «Рено Сандеро». Краснов быстро решил все дела с арендой и оплатой, получил ключи и бумаги, и вскоре они под ненавязчивый аккомпанемент навигатора катили по трассе вдоль Колы. Первое время они ехали молча. Разговаривать, хоть обсудить им было что, не тянуло. Оба, несмотря на то, что Краснов уже бывал в этих местах, были зачарованы пейзажами. Им то открывался вид на Мурманск, на стройные розовые ряды домов, переплетение улиц, то широко разворачивалась река, виднелась портовая часть, заставленная кранами и подъемниками, запруженная мощными судами. Каменистые берега даже в ярком солнечном свете производили хмурое и неприветливое впечатление, а затем за изгибом дороги вздымались белые вершины гор, изрезанный холмистый рельеф… Все это искало определений, сравнения то с видами Шотландии, типично представляемой протяженными холмами с низкорослой растительностью, то с диким размахом Норвегии, страны викингов, то даже наводило на мысли о сходстве с Кавказом, его курортами, где все так же пышно, обильно зеленью и снежными пиками, голубыми жилками облаков.

Краснов несколько раз собирался начать разговор, но никак не мог решить, с чего начать. Похвалить Марину за то, что она так скоро и беспрекословно собралась в дорогу? Или пожурить за то, что на ней сапоги с каблуком и шерстяной жакет вместо штормовки? Ну, это еще успеется — увидим, как она себя поведет, когда они окажутся в Карелии.

Марина первой прервала молчание.

— Я прочла документы, — сухо начала она. — Слишком мало информации.

— Это же рядовое исчезновение, — пожал плечами Краснов, не поворачивая головы. — А девушка ничем не примечательная, не местная звезда, не влиятельная персона. Ее и знали-то небось, полтора человека…

— Вдвойне странно тогда, — повела рукой Марина, — что в документах нет никаких отзывов от других людей. Ведь при расследовании должны были хоть кого-то опросить.

— Значит, нам ничего не остается, как опросить их самим. Это как раз по мне, — с небольшим нажимом отвечал Краснов. — Если у кого-то из них появятся некоторые ассоциации, возможный негатив, я об этом узнаю.

— Я не про то, — остановила его невольную похвальбу Марина. — Вам не кажется странным, что симпатичная двадцатидвухлетняя девушка не имеет не то, что мужа, но и парня, который бы лучше других мог описать ее характер следователю?

— Верно подмечено, — чуть кивнул головой Краснов, по-прежнему не отрываясь от дороги. — Но в ее табелях кругом стоят одни «отлично», так почему бы ей не быть просто ботаничкой-занудой, которая не находит необходимым заводить ухажеров? — он невольно улыбнулся представленному образу.

— Надеюсь, к ее правдоподобному портрету хотя бы у кого-нибудь найдется пара слов, — недовольно бросила Марина. — Преподаватели, студенты, работники зверофермы… Хотя бы какой-нибудь мотив, от которого уже можно было бы идти.

— Вы знаете, — со вздохом сказал Ярослав, — мне что-то подсказывает, что мотивы во всей этой истории не имеют никакого смысла. Но она жива, и мы должны ее найти. Чьи-то слова нам мало в этом помогут, вся надежда на ваши способности.

Он ждал, что Марина поддержит разговор, но она молчала, созерцая пейзаж. Их окружали высокие, близко стоящие друг к другу сосны, оставлявшие открытым нижний ярус леса, где почти не было кустарника, но заметны были валуны и нагромождения камней. Огромные, словно выдавленные из земли пласты пород, разломанные глыбы, поросшие мхом и лишайниками. Временами мимо проскальзывала широкая порожистая река или показывалась гладь озера, в просветах над зубчатым рядом деревьев то поднимались крутые, поросшие сосняком и ельником холмы, то виднелись горные кручи.

Дорога была не сильно загруженная и терпимого качества, поэтому Краснов выжимал из машинки все ее скоростные возможности.

— Я бы хотел успеть в гостиницу до полуночи, — пояснил он на всякий случай. — Потом они закроют ворота, персонал будет бурчать… Хотя какой там персонал, наверняка две бабки, но вряд ли они будут возиться с оформлением и ключами посреди ночи. А ночевать в лесу мне как-то не улыбается. А вам? — спросил он Марину со сдержанным раздражением — ее невозмутимое молчание его коробило. — Здесь вполне вероятно встретить крупного зверя. Медведи осторожны, а вот лоси и кабаны… — он оборвал себя и снова подумал с неприязнью, что слишком много говорит.

— Нет, я их не боюсь, — сдержанно ответила женщина, отозвавшись на зазвеневшую досаду в голосе собеседника. — Я больше опасаюсь людей. А почему нам нужно туда так торопиться? Мы могли бы остановиться где-нибудь в… Полярных Зорях, — выхватила она название из карты, лежавшей на передней панели. — А в Калевалу приехать уже утром.

— Мы не едем в Калевалу, — мрачно бросил Краснов и, предупреждая ее вопрос, добавил. — Нам нужно как можно скорее оказаться в Мокроярове. Что-то… Что-то будто тащит, толкает меня туда. Такие сильные предчувствия меня никогда не обманывали, — он ощутил со стороны некоторое тепло, хотя женщина молчала. Она ему верила.

— Я не могу сказать, что это такое, не вижу ни образа, ни слова, — больше для самого себя говорил Ярослав. — Я не знаю, что я… мы с вами должны сделать, когда попадем туда… Надеюсь, я пойму, когда это произойдет…

— Может, какой-то ключ к делу, — поддакнула Марина, полуобернувшись к нему с вежливой улыбкой.

«Осел, перед кем ты распинаешься?! — взвился на себя Ярослав, уходя в наблюдение за дорогой. — Скучно тебе? Ест обида на свою пустую жизнь? Или старый павлин решил перья распушить перед симпатяшкой? — безжалостно долбил он себя. — Интересно, а перед Марченко ты бы тоже так балаболил?»

И снова было молчание и дорога.

Часы уже показывали десять вечера, а они все так же гнали по пустой трассе. Небо было акварельно-прозрачным и светлым, и казалось, что еще часов шесть вечера, не больше. Внезапно Краснов напрягся, брови плотно сдвинулись. Марина робко окликнула его:

— Вам плохо, Ярослав Олегович? Может, лучше остановиться?

— Нет, ни в коем случае, — Краснов поудобнее перехватил руль, но Марина заметила, как побелели костяшки его пальцев. — Мы очень, очень опаздываем… Глупо звучит, наверное…

— Не глупо, — серьезно отчеканила Марина. — Вы лучше знаете себя, чем кто-то из нас, хоть мы уже давно работаем вместе. И никто никогда не сомневался в том, что то, чем мы владеем, важно и не склонно ошибаться.

Краснова утешили эти слова. Он чувствовал себя измотанным. Будто канат, обмотанный вокруг груди, тащит его вперед, все сильнее и сильнее, все настойчивее, словно кто-то просит о помощи, жалобно, тоскливо, не находя ответа. И все отчетливее он понимал, что долго этот призыв не сможет продолжаться.

— И я бы попросил, — вырвался он из своих размышлений и коротко глянул в сторону женщины, — не звать меня по отчеству. Можно и просто Слава. И… давай на «ты»? Так будет быстрее… в чрезвычайных ситуациях.

— Хорошо, — чуть кивнула она, а Краснов опять почувствовал нелепость своего поведения.

К полуночи ему стало намного хуже. Перед глазами мельтешили круги и точки, будто разбегающиеся муравьи, голову кружил влажный запах прогретого июньского леса, не хватало воздуха. Он гнал машину быстро, как только мог, стараясь сдерживаться и делать вид, что все хорошо, чтобы не пугать Лещинскую. Голос звал его, рвал туго натянутый канат, истошно, отчаянно, каким-то предсмертным, последним усилием. Затем все оборвалось.

Он плавно съехал на обочину, заглушил мотор и провел дрожащими пальцами по лицу. Ему казалось, он видел перед собой чью-то смерть, видел в деталях, в развернутом промежутке времени. Вот тут можно было все обернуть назад, еще тогда, вот здесь… Остервенело давя педаль, он ничем не мог изменить ход судьбы. Все случилось так, как изначально должно было случиться. И тот, кто отчаянно призывал его — мертв. Бешеная гонка оказалась напрасной.

— Что? Что случилось? — Марина, почти что дремавшая до того, вскочила, сначала глянула назад — ей показалось, они сбили зверька, затем в испуге глянула на полотняное лицо Ярослава, боровшегося с поглощающей все внутри пустотой.

— Всё, — пробормотал он. — Всё кончилось.

Марина откинулась назад, посмотрела в окно, на затягивающееся низкой серой пеленой небо. Она вспомнила свои, сказанные несколько часов назад, слова.

— Жаль, что экстрасенсы не умеют ошибаться, — прошептала она и осеклась, чтобы не подвел голос — чувство потери захлестнуло и ее. Они столько неслись вперед, и она верила, что не просто так, что ее шефа ведет уверенность в благополучном исходе дела, или хотя бы обещание некой подсказки, зацепки или знака. И вот они стоят в сгущающейся темноте где-то посреди леса, среди огромных, с автомобиль, валунов. И некое удовольствие от предвкушаемого расследования, в котором они, благодаря своим талантам, несомненно будут на коне, безнадежно утрачено. Мысль о том, что ежедневно гибнет определенное число людей, не скрашивала ситуации. Когда они оба поверили в ценность одного человека, его значимость высоко возросла. А помимо того, что смерть унесла маленький человеческий мир, еще и профессиональную гордость уязвляла необходимость искать мертвое тело.

Марина невольно поежилась — она побаивалась всего, связанного с материальной стороной смерти. Разложение, следы насилия, мысли о мучительности конца, возможная нелицеприятная расчлененка. Она вытащила из папки фотографию пропавшей учительницы и с человеческой жалостью поглядела в ее нежное лицо. Ярослав скосил глаз на нее, затем со вспыхнувшей надеждой почти вырвал фотографию у нее из рук и близко поднес к лицу. Затем откинулся назад, на его губах мелькнула улыбка облегчения.

— Она жива!

И, вновь воспрянув духом, они помчались в Мокрояров.

Было чуть за полночь. Погода резко изменилась — небо провалилось в серое ватное марево, моросил мелкий, назойливый дождик, в низинах клубился сырой туман. Красивые виды быстро потеряли свою привлекательность и производили мрачное, угрюмое впечатление. С возвышенности, откуда спускалась машина Ярослава и Марины, открывался вид на Мокрояров. Окруженный плотной стеной леса, он лежал на покатой прогалине, заваливавшейся в сторону извилистой речки — вот видны несколько прямоугольников, образованных низкими, пяти-четырехэтажными домами, маленькое красное здание администрации, пригород из деревенских домов с огородами и палисадниками, пастуший выгон и чуть в стороне, обнесенная уродливым бетонным забором, виднелась звероферма. На расстоянии, откуда просматривалась вся долина, небольшой городок казался чем-то чужеродным, посторонним на фоне подавляющего величия природы, будто поселок был перенесен в эти места какой-то великаньей рукой. На какой-то момент Краснову вспомнилась легенда о деревнях, поглощенных лесами, погруженных на дно прозрачных озер. Именно здесь представлялось возможным, на мгновенье закрыв глаза, стереть творения человеческих рук из созданного более могущественными силами пейзажа.

В самом подавленном настроении Ярослав и Марина добрались до гостиницы и заселились в два маленьких номера, чистых, но давно не видавших ремонта. Краснов, частенько бывавший в походных условиях, был не очень удивлен, но вот Лещинская, привыкшая к уютным гостиничным номерам за границей и жившая в обстановке максимального комфорта, была шокирована словно вышедшей из прошлого века деревянной нескладной кроватью с лакированным изголовьем, эмалированной, подтекающей раковиной, вытертым цветастым половиком на полу. В душе, шипя под струями воды, которая текла как придется, становясь то невыносимо-холодной, то обжигающей, она с неприязнью думала, сколько придется потратить времени, прежде, чем она вернется в свою любовно обставленную квартирку.

Утро было пасмурным и ничуть не поднимало настроения. Дождь уже перестал, но воздух был промозглым, временами налетавший ветер неприятно пробирался под одежду. Ярослав и Марина облегченно вздохнули, войдя в полицейский участок, где было тепло и сухо, даже немного душно и пахло клеем и пылью. Майор Роман Алексеевич Виноградов, о встрече с которым они условились еще вчера, встретил их в своем небольшом кабинете. Все в нем отдавало казенщиной и скукой — на подоконнике торчал чахлый фикус, на полках стеллажей и корешках папок скопилась пыль, в приоткрытом ящике стола виднелся какой-то сельскохозяйственный журнал, а в оконном отражении отсвечивал монитор с открытой карточной игрой. Виноградов, плотный, коренастый, с круглым мясистым лицом, меньше всего напоминал служителя правопорядка. Усадив вошедших на пару видавших виды стульев, он расположился за своим столом, весь подавшись вперед, на сложенные перед собой руки и с любознательной улыбкой обвел мужчину и женщину светлыми серыми глазами.

— Значит, это вы будете экстрасенсы? — сразу начал он.

— Мы предпочитаем называться сотрудниками специального отдела СК РФ, — уклончиво ответил Ярослав, глядя на свои руки. — Экстрасенсы — слишком громкое слово, к тому же, носящее, как нам кажется, довольно негативный оттенок.

— Определенно мешающий нормальной оперативной работе, — подхватила в том же тоне Марина. — В любом деле важен серьезный подход, чего не так-то просто добиться, когда на тебя показывают пальцем.

— Ну, в любом случае внимание вам будет обеспечено, — равнодушно бросил Виноградов. — К нам нечасто заскакивают гости из столицы.

— Мы бы хотели пока узнать больше о деле, — переменила тему Марина, которой явно не хотелось развлекать скучающего майора россказнями о фокусах самозваных магов и волшебников.

— Ну что тут особенно расскажешь, — пожал плечами Виноградов. Ему, как и недавно Горячеву, дело виделось простым, как скатерть, а его раскрытие представлялось моментальным при помощи столичного чародейства. — Жила здесь эта Оленева, училась, потом работала в институте. Все ее здесь знали, приятная девчонка была, веселая, общительная, всегда с друзьями или учениками.

— Вы говорите, ее многие знали, — уцепился за фразу Краснов. — Но нам в нашем отчете никакой характеристики на нее не дали. Вы могли бы назвать, с кем можно было бы о ней поговорить? С кем-нибудь из ее друзей?

— Ну, это вы поздновато приехали, — Роман Алексеевич покатал пальцем по столу карандаш, лениво глянул в окно. — Сейчас почти все разъехались по домам. У студентов, знаете, сессия почти закончилась. Остались только те, кому еще экзамены назначены или пересдачи там… Вообще, вам надо с профессором Устиновым поговорить, ее научным руководителем.

— А ее друзья? — не выдержав отвлеченного разглагольствования Виноградова, перебила Марина. — Те, кто с ней учился?

— Так те давно уехали, — невозмутимо уставился на нее майор, будто разъяснял, что на дворе лето, а не зима. — Обучаться закончили и уехали. На ферме из них никто работать не остался, и в аспирантуру никто не подавал.

— Понятно, — коротко выдохнул Краснов. Внутреннее чутье говорило, что Виноградов ему ничем не поможет. — Тогда другой вопрос. Пропавшая Оленева снимала комнату в общежитии. Нам сказали, мы можем осмотреть вещи, которые ей принадлежат, — он нарочно демонстративно сделал акцент на настоящем времени. Виноградов и бровью не повел.

— Ну это вам в любом случае надо в институт идти, — ему не терпелось переложить ответственность на чужие плечи. — Я вам человека дам, он проводит.

Он прошел к дверям и, наполовину высунувшись в коридор, кого-то попросил:

— Пригласите ко мне Котю, пожалуйста.

Краснов и Лещинская переглянулись — повсеместная мокрояровская вальяжность начинала раздражать. Виноградов явно старался выглядеть осведомленным меньше, чем должен был быть. Ситуация нисколько не прояснялась. Мало того, Краснов видел, что от них ждут какого-то чудодейственного финта. Разумеется, талант Лещинской в поиске вещественных следов был сильным козырем, но он прекрасно знал, каких трудов и душевных затрат стоят подобные действия его подчиненным. Пользоваться иным знанием — не то же, что прочитать книгу. Он и сам, порой выкладываясь в работе, знал, какая душевная опустошенность накатывает после неразумного или частого применения своих способностей. Поэтому умения Марины он приберегал только для того момента, когда это будет крайне необходимым. А пока стоило полагаться на логику и свое чутье.

Котя? Что за «котя» в отделении полиции? С раздражением скрипнув зубами, он глянул в коридор, откуда вышла девушка в форме. Ей было не больше двадцати пяти лет, довольно высокого роста, хорошо сложенная, с приятным овальным лицом и копной светлых волос, заплетенных в толстую косу.

— Сержант Киссанен Каарина Йоханновна, — представил ее широким жестом Виноградов, а Краснов, не удержавшись, хмыкнул и тут же постарался принять серьезный вид. Щеки молоденькой сержанта начали наливаться сердитым румянцем.

— Сержант вам тут все покажет и проводит, куда захотите, — разъяснил Виноградов и решительно направился к столу, ясно дав понять, что разговор окончен. Краснов и Лещинская попрощались и вышли вслед за светловолосой девушкой.

Оказавшись на улице, Краснов поинтересовался у сержанта:

— Роман Алексеевич нам сказал, что пропавшую многие знали?

— Возможно, — пожала та плечами. — Городок у нас небольшой, все всех знают. Тем более, учащиеся.

— А вы с ней случайно не были знакомы? — спросила Марина.

— Я — нет, — ответила та. Я училась в другом городе, и сюда приезжала ненадолго. Поэтому ничего такого сказать вам не могу. Знаю только по документам, что она была такая… обычная…

Они шли по широкой улице, обсаженной с двух сторон лиственницей. Недавно покрашенные белой и бежевой красками пятиэтажки с разбитыми под окнами цветниками радовали глаз. Небо начало постепенно проясняться, в просвете между облаками радостно заиграло солнце. Краснов, невольно скользнув взглядом по ладной фигурке шедшей впереди Киссанен, заметил, что на кончике ее косы совершенно неформальным образом болтается нарядная треугольная фенька с бисеринками.

— Простите, — не сдержался он, — а вы сами сплели это украшение? У вас на косе.

Сержант обернулась и удивленно взглянула на него:

— Нет, что вы… Я не такая уж мастерица. Это одна женщина в деревне плетет. Тут многие девчонки так носят. А почему вы спрашиваете?

— Давно не видел ничего подобного, — доверительно ответил ей Ярослав. — Ведь это косник, один из ключевых элементов костюма русской девушки. Я таких даже в глухих деревнях далеко на севере не встречал, а здесь все-таки…

— К цивилизации ближе, — пошутила с теплой улыбкой девушка. — Так, мы пришли.

Они стояли возле низенькой деревянной ограды, за которой плескалось море всевозможных цветов, а в глубине, за пышными купами только начинающей зацветать сирени виднелось двухэтажное белое здание.

— Наш институт, — пояснила Каарина и махнула рукой дальше, где виднелся бетонный забор. — А там звероферма. У многих там бывает практика, поэтому так близко. А вот и Гну, — выпалила она, увидев, что по дорожке от института идут трое людей.

— Простите, кто? — удивилась Марина. Девушка покраснела и поправилась:

— Устинов Григорий Николаевич, преподаватель зоологии. Мы его между собой зовем Гну… Он очень интересный человек. Хоть и немолодой, — Краснов почувствовал себя уязвленным, поскольку шедший в центре преподаватель был едва ли старше его самого, — но он многое делает для нашей молодежи, организует мероприятия разные, конкурсы. Его даже первокурсники за своего держат, — улыбнулась она. — Я вас здесь подожду, вы с ним поговорите. Он был научным руководителем пропавшей и хорошо ее знал.

Краснов и Лещинская двинулись навстречу группе. Устинов уже заканчивал разговор с мужчиной и женщиной, которые шли рядом с ним. На первый взгляд, они ничем не выделялись, но наметанный взгляд провидца сразу отметил вышитую повязку на голове женщины и ее определенно сшитое вручную и расшитое стилизованными традиционными узорами платье. Оно ей весьма шло, и Ярослав мысленно отметил тот факт, что какие-то элементы народной культуры, не вытесненной техническим прогрессом, еще живы в этом уголке мира. У мужчины же была хорошая пышная борода, будто у священника, и это тоже было необычно после гладко выбритых сизоватых щек столичного люда. Профессор же, казавшийся моложе из-за своего тонкокостного телосложения, отнюдь не исключавшего физической крепости, был мужчиной среднего роста, русоволосым и светлоглазым. Лицо у него было приветливое, а сидевшие на носу очки придавали ему интеллигентный вид. Увидев форму оставшейся у оградки Каарины и идущим ему навстречу следователей, Устинов что-то сказал сопровождающим и кивнул в сторону Краснова и Марины. Пара, казавшаяся взволнованной и настороженной, тревожно оглядела приближающихся, попрощалась с профессором и торопливо удалилась по дорожке.

— Добрый день, сотрудник Следственного комитета Ярослав Краснов, — представился Краснов. — А это Марина Лещинская, моя коллега.

— Устинов Григорий Николаевич, — в свою очередь назвался преподаватель, чуть наклонив голову в знак уважения. Речь у него была плавная, певучая, с едва заметным «оканьем», добавлявшим какого-то шарма.

— Мы хотели бы поговорить с вами насчет Анны Оленевой, пропавшей два года назад. Вы были ее научным руководителем? — уточнил Краснов.

— Да-да, — будто спохватился Устинов, кивая. — Я хорошо ее помню. У нее курсе на втором умерла мать, и мы тогда очень сблизились. Не подумайте ничего дурного, я к ней относился как к дочери. У меня ведь тоже нет семьи, детей, да и она всегда тянулась к людям старше нее. Друзья, конечно, у нее были, много знакомых, все ее любили, но она, как бы это сказать… Она искала серьезных, сформировавшихся личностей, а таковых в этой возрастной категории еще встречается мало. Поэтому, пожалуй, я могу твердо сказать, что она чаще доверяла и открывалась нам, преподавателям.

— А были ли у нее конфликты, недоброжелатели? — спросила Марина. — Ведь бывает, что старшие, опытные коллеги могут невзлюбить или учащиеся, которым не давался ее предмет…

— Нет, что вы, — печально отозвался Устинов, поправляя очки. — Мы все здесь к ней хорошо относились. Да и со студентами она умела найти общий язык. Должников у нее не было, как мне кажется. На «трудных» она не жаловалась. Тем страннее, что всё вот так, — он осекся и зябко повел плечами. Говорить ему было тяжело, чувствовал Краснов, он был действительно крепко привязан к пропавшей девушке.

— А были ли похожие случаи здесь? — спросил Ярослав.

— Я лично не помню, — задумчиво ответил Устинов. — Конечно, бывают моменты… Здесь всюду леса, есть и дикие звери. Лисы часто встречаются, зимой и волки на окраине бывают, собаки одичавшие. Знаю, что нападают иногда, но чтоб насмерть — не было ни разу.

— Нам сказали, что все бывшие сокурсники Анны уехали? — снова уточнил Краснов.

— Да, когда она пропала, как-то весь кружок ее обычных знакомых распался, а затем они все разъехались.

— А вообще как все произошло? — вклинилась Марина. — Мы уже столько раз пытались понять картину, но…

— Такое ощущение, что никто не заинтересован в том, чтобы это дело раскрыть, — поддержал ее Ярослав. — Будто девушка уже мертва.

— Вы считаете, это не так? — удрученно спросил преподаватель, стараясь подавить болезненные воспоминания.

— У нас есть основания считать, что девушка жива, — лаконично заключил Краснов. Лицо Устинова словно осветилось изнутри, и губы дрогнули в улыбке:

— Жива? Да разве так может быть?

— Всякое может быть, — воздержался углубляться в детали Краснов. — Мы и приехали сюда, чтобы ее найти.

— Господи, ну если есть хотя бы шанс, — залепетал Устинов, и вокруг глаз у него собрались морщинки, сразу сделавшие его значительно старше. — Вы спрашивайте, вам кто угодно будет рад помочь.

— Так как она пропала? — повторила вопрос Марина. — Что происходило в ближайшие дни перед ее исчезновением?

— Вы знаете, — Устинов коснулся пальцами подбородка, — когда в прошлый раз велось следствие, меня часто спрашивали, не могла ли Анечка совершить самоубийство. Я вам могу ответить, что она была необыкновенно целеустремленной и сильной натурой, хорошо знала свои внутренние ресурсы и толкнуть ее на подобное действие могло только очень жестокое и травмирующее событие. Так вот, в тот период ее жизни с ней ничего подобного не происходило. Как я уже сказал, она прекрасно прижилась в нашем коллективе, даже предполагали, что после защиты кандидатской Аня останется работать с нами. С учащимися конфликтов у нее не было, она всегда была в хорошем настроении. Мы с ней в тот последний день виделись, она забежала на минутку ко мне в аудиторию и вернула книгу, которую я ей одолжил. Она была в отличном расположении духа. А наутро она не пришла на свой предмет, ее хватились. Вахтерша из общежития сообщила, что она не вернулась вечером.

— Ну а парень у нее был? — наконец-то Краснов решился задать этот вопрос.

— И да, и нет, — покачал головой Устинов. — Я говорил, что в своем окружении она хотела видеть лишь серьезных людей. У нее долгое время была связь с одним парнем, но примерно за полгода до ее исчезновения они решили расстаться. Все это было без ссор, тихо-спокойно, они остались приятелями и все. Его, кстати, допросили тогда, — заметил Устинов по ходу воспоминаний.

«Почему половины этого нет в документах? — сердился про себя Краснов. — Это могло бы значительно всё упростить. Не разыскивать же теперь всех, кто два года назад здесь находился. Нужно вернуться к Виноградову и потребовать поднять архив».

— Где сейчас этот молодой человек? — словно прочитав его мысли, спросила Марина.

— Вернулся к себе домой, — пожал плечами Устинов. — Я больше о нем ничего не слышал.

— Что ж, — вздохнул Ярослав, задумчиво разглядывая песок на дорожке, — пожалуй, больше вопросов у нас пока нет. Можно будет к вам обратиться, если понадобится ваша помощь?

— Разумеется, — заверил, кивая, преподаватель. — Вот, возьмите, — он вытащил из нагрудного кармана пиджака блокнот и написал на нем цифры. — Пусть у вас останется мой номер телефона.

— Спасибо, — поблагодарила Лещинская, убирая его в карман. — Мы бы еще хотели осмотреть ее вещи и комнату. Вчера по телефону нам сообщили, что мы можем это сделать.

— Вещи? — растерялся на мгновенье Устинов. — В ее комнате сейчас уже живут другие люди, но Людмила Ивановна вас проводит. Вещи, я думаю, она вам покажет. Те, что не взяли друзья Анечки, убрали на склад, где старые учебники хранятся и прочее… Общежитие вон там, но, я смотрю, вас Котя сопровождает.

— И почему вы все ее зовете Котей? — понизив голос, не сдержалась Лещинская.

— Потому что, — ответил за профессора Краснов, — полагаю, родители у сержанта Киссанен финны. А «кисса» по-фински «кошка».

— Приросло как-то, — с улыбкой развел руками Устинов. — Мы между собой зовем ее Катенькой, конечно.

Попрощавшись с профессором, они отправились вслед за Котей к общежитию — невзрачному четырехэтажному зданию.

— А вы хорошо знаете здешние леса? — спросил Краснов наобум.

— Приходится, — отозвалась девушка. — С этой зверофермой одна головная боль. Территория уходит глубоко в лес, и там ее трудно контролировать. Вот и выходит, что кто шкурки ворует, кто — зверей, а кто силки ставит.

— А местные жители часто туда забредают? — снова закинул удочку Ярослав.

— Ну, бывают такие, кому дома не сидится, — кивнула она. — Но если охотники и рыбаки хотя бы знают, как себя вести в лесу и с местами хорошо знакомы, то всякие грибники по осени — те еще ходоки. Раз пришел дед, говорит — бабка пропала. Бабке уж за сотню перевалило, небось, ушла километров за десять, а сил топать обратно нет! Три дня на ягодах сидела, насилу нашли.

— А Устинов уверял, место спокойное, — хмыкнула Марина.

— Ну, не ошибся, — пожала плечами Котя. — Народ здесь тихий. Если сам себе приключений не ищет. А то есть у нас всякие любители исторической реконструкции, — пренебрежительно фыркнула она. — В шутку в лес ходят, цветки папоротников искать или курганы с сокровищами. А недавно снова потянулись к Ведьминой поляне. И все студенты ходят, хоть им Гну постоянно мозги полощет, что опасное это место. Он же за них отвечает — у них постоянно какие-то походы, спортивное ориентирование, никогда не знаешь, что пригодится. Мы хоть вроде в городе живем, да лес-то вот, рядом…

— Что это за Ведьмина поляна? Культовое место? — поинтересовался Краснов.

— Да уж, местная легенда, — заговорила девушка. — Когда лет пять назад вырубили вон там, — она махнула в сторону ближайших холмов рукой, — часть леса под хозяйственные нужды, то оказалось, что в самой чаще на краю оврага стоит почти нетронутый временем дом. А местные старики про этот дом слыхали, что жила там некогда старушка-ведунья или что-то в этом роде. Говорили еще тогда, что люди старались без надобности туда не ходить. Это дикая часть леса, нет троп, все поросло малиной и шиповником. Мост через овраг каменный, но насколько он прочен — никто сказать не может. И все это на краю глубокого оврага. Склоны у него каменистые, а на дне река. Упадешь — шансов выбраться не будет.

— Я знаю, — продолжила Котя. — Я там как-то сидела, ждала одного жулика. Он пришел — и как сквозь землю провалился, ни слуха, ни духа. А утром нашли его, миленького, — так о камни избило, что не узнать. Но шкурки при нем были, и на том спасибо… Вся беда в студентах, они любопытные, ходят туда нервы себе пощекотать, привидений ищут, атмосферы загадочной. Скорее бы просека заросла, там действительно неприспособленные для прогулок места. Да и зверь там бывает часто.

У проходной они расстались. Котя передала экстрасенсов коменданту общежития, энергичной женщине лет пятидесяти, которая сразу же повела их в хозяйственные помещения. По дороге Краснов еще раз решил попытать удачи:

— А вы помните эту девушку? Оленеву Анну.

— Как не помнить? — ответила Людмила Ивановна, кивая головой. — Хорошая была девушка, не то, что некоторые. Всегда у нее было чисто, опрятно, соседи на нее не жаловались. Никаких выходок, сами знаете, себе не позволяла. А уж рукодельница была, — и женщина вздохнула.

— Я смотрю, у вас здесь вообще мастериц хватает, — Ярослав вспомнил об изукрашенном коснике Киссанен.

— Не то чтобы очень много, — снисходительно заметила комендант. — Но среди деревенских попадаются умелицы. Иногда у кого-нибудь видишь такие вещи, что закачаешься.

— А чем увлекалась Оленева? — спросила Марина.

— Вышивала по-всякому, вообще одежду украшала — могла и сшить что-то, — ответила женщина, открывая ключом тяжелую дверь.

Они вошли в небольшое подсобное помещение. Было довольно затхло, пахло бумажной пылью и рассохшимся деревом. Тускловатая лампочка в потолочном светильнике холодным голубым светом осветила несколько бумажных коробок, стоявших друг на друге в углу.

— Ну вот, — Людмила Ивановна обвела рукой эту композицию, — все ее вещи. Смотрите, что вам нужно. У вас это надолго?

— Пожалуй, понадобится время, — ответил Краснов, пропуская вперед Марину. — Моя коллега специализируется на поиске пропавших людей, — пояснил он коменданту. — Она очень внимательно относится к вещам, принадлежавшим им.

— Хорошо, тогда ключ я вам оставлю, — она протянула Ярославу снятый со связки ключ. — Мне нужно еще кое-что сделать. Ключи потом оставьте вахтерше.

И она ушла, оставив экстрасенсов вдвоем.

— Что ж, пожалуй, начнем, — вздохнул Краснов и снял верхнюю коробку. Они принялись разбирать вещи. Некоторые предметы, которые ее интересовали, Марина откладывала на небольшой стол, стоявший тут же. Она аккуратно перебрала часть одежды, недолго держа вещи в руках. Глаза ее были прикрыты, она словно погрузилась в транс, только иногда ее лицо менялось под влиянием каких-то эмоций.

— Ничего, — ответила Марина, отодвигая от себя стопку вещей. — Много счастливых воспоминаний, радостных моментов, но ничего тревожащего. Никакой угрозы.

— Я считаю, что ее похитили, — твердо заявил Краснов. — Я знаю — она здесь, в Мокроярове. Ведь, если она жива и скрывается где-то поблизости, что ей могло бы помешать дать знак тем, кто был с ней близок? Пожалуй, только надежные запоры… Должен быть знак, который связывал бы ее с похитителем.

— Не исключено, что она не знала того, кто ее похитил.

— Не может быть, — засомневался Ярослав. — Не знаю почему, но где-то есть подсказка.

Он принес вторую коробку. Она была плотно набита маленькими коробочками, шкатулками и свертками. Здесь хранилось все рукоделие Анны: нитки, бисер, ленты, неоконченные поделки. Чья-то ношеная, отданная на переделку одежда, выкройки и рисунки, схемы и выписки из журналов.

— Да, действительно, есть, на что взглянуть, — изумилась Лещинская, разворачивая недошитое платье, сплошь украшенное искусной вышивкой.

— Между прочим, есть кое-что, что мне кажется стоящим внимания, — Краснов чуть склонился к коллеге и провел пальцами по рисунку. — Заметь, этот орнамент в виде цветков повторяется неоднократно. И вот этот тоже.

— И что? — остановила его Лещинская. — Он мог ей нравиться или просто хорошо получаться. Что это доказывает?

— Что наша скромная преподавательница животноводства увлекалась большим, чем просто рукоделием, — с нажимом повторил Краснов. — Она неплохо разбирается в символике. Эти рисунки — не просто украшение, а обереги и заговоры на удачу, здоровье, везение. Посмотри, очень много ее собственной одежды расшито повторяющимися знаками. Видишь вот эту птицу? А теперь собаку? И вот это крылатое существо — это семаргл, или симург, вещая птица, символ знания и мудрости. Устинов говорил, она любила учиться и тянулась к тем, кто был ее старше — вот и подтверждение! Что-то мне подсказывает, что мы еще встретим эти знаки.

— Не нужно далеко ходить, — Марина открыла третью коробку. — Вот и знаки…

Третья коробка была набита книгами. Здесь было много учебников по животноводству и смежным специальностям, собственные работы и конспекты Анны, и отдельной группой — книги по истории русской культуры, сборники мифологических преданий и верований, в том числе, и труды по семиотике и письменности народов севера. Краснов с уважением пробежал глазами по заголовкам — они все были ему хорошо знакомы. Лещинская печально улыбнулась:

— Я ее уже хорошо представляю. Для своего окружения и места жительства она вполне неординарная личность. А в общечеловеческих масштабах — все та же история. Внешнее благополучие, дружелюбие и открытость — и внутренняя неудовлетворенность, одиночество и разочарование…

— Опять человеческое лицемерие? — Ярослав присел рядом с Мариной и перелистал одну из книг. — Почему люди не могут просто быть теми, кто они есть?

— Я бы не назвала ее лицемеркой, — ответила Марина, не поднимая головы. — Скорее, она желала больше, чем ей могли дать. Ошибалась в людях… как все мы. А потом наступает момент, когда даже радостная улыбка уже не может скрывать внутренних страданий.

— А что с тобой сделали люди? — неожиданно для себя самого спросил Ярослав. Марина внимательно посмотрела ему в лицо.

— Давай не будем об этом, — попросила она после непродолжительного молчания. — Я слишком долго старалась забыть прошлое.

— Его нельзя забыть, — покачал головой Ярослав. — Его можно только принять и переосмыслить. Хотя сказать — еще не значит, сделать, — он попытался ей улыбнуться, но лицо Лещинской было бледным и серьезным. Вдруг он представил картину со стороны — тесная, заставленная хламом комната, пронзительный резкий свет, голый пол, щербатый стол, коробки — все заставлено кипами книг и разложенных вещей. Посредине он — немолодой и не слишком, пожалуй, обаятельный, с еще не до конца отсеченными провинциальными комплексами и раздражающими привычками разведенного мужчины. Рядом она — красивая и недоумевающая, почему этот стареющий агент Малдер пытается ее так нелепо «клеить».

Марина отодвинула от себя коробку с книгами и взялась за небольшой пакет. «Что ему от меня нужно? — думала она с досадой. — Зачем эти разговоры? Неужели Аля ему что-то сболтнула из того, о чем мы говорили в прошлый раз? И теперь он хочет развести меня на псевдооткровенный разговор, заболтать банальными истинами, что каждому из нас, экстрасенсов, ведунов, целителей, провидцев пришлось в большей или меньшей степени измениться, чтобы сосуществовать со своим даром? Ему легко говорить такие вещи — он мужчина, он сам порвал связи со своим миром. Его не выкинуло из жизни, как беспомощного котенка половодьем. Не было у него ночных истерик, когда, казалось, нож сам бы скользнул по венам, лишь бы не слышать этих голосов, упреков, сожалений и воспоминаний. И тех знаков, что остались на теле, на вещах вокруг, на твоей репутации, твоем образе жизни. Нет, ему не понять. Для него, как и для большинства я — скатившаяся с катушек полоумная истеричка. И зачем бередить это? Есть только одна истина — забыться в работе».

Она раскрыла пакет и взяла в руки стопку печатных листков. Вдруг правой ладонью она ощутила легкое покалывание, а, прислушавшись внутренним чувством — и неясное волнение. Она притянула бумаги к себе и, сосредоточившись и закрыв глаза, стала брать по одной в руки и откладывать в сторону. Волнение, исходившее от бумаг, продолжало усиливаться. Что могло так впечатлить Оленеву? Марина вся горела, трепетала от предвкушения чего-то долгожданного. Собрав все свои силы, она словно нырнула глубоко в воду. Все звуки вокруг стали глуше, ощущения собственного тела, мысли, разум — все осталось наверху, она погружалась все глубже в зеленоватый мерцающий искрами полумрак. Где-то в нем были ответы на все вопросы. Когда-то она уже плыла здесь, опускаясь все глубже, усталая от мучительной боли и радостная в преддверии ожидаемого чуда. Чуда не случилось, и ее ребенок…

Марина открыла глаза. Возвращение было таким головокружительным и сильным, будто на нее вылили ведро холодной воды и одновременно ударили под дых. Она наклонилась вперед и часто задышала, жадно глотая воздух.

— Марина, что с тобой? — это Ярослав дотронулся до нее и зачем-то принялся гладить ее плечи. Прикосновение не было неприятным. Она невольно вспомнила, с каким трепетом ждала прикосновений Пети — и как давно она была лишена даже физического тепла. От внезапно вспыхнувших ассоциаций сдавило горло. Марина с усилием взяла себя в руки.

— Все хорошо, Ярослав Олегович, — по привычке, забыв, что они условились быть на «ты», ответила она. — Эта бумажка была для нее очень важна.

Они вместе вытащили страницы из файла. Это был доклад одной из старшекурсниц, посвященный весьма скучным рассуждениям о кормовых смесях. Но вдруг Краснов напрягся и ткнул пальцем в следующие строчки:

— Снова эта поляна? — подняла глаза Лещинская. — Похоже, без визита туда не обойдется.

— Пожалуй, что так, — хмыкнул Краснов. — Не исключено, что наша любительница старины наведалась туда. Впрочем, я на ее месте так бы и поступил.

И он прикусил язык, заметив недовольную гримасу Лещинской. «Снова болтаю», — одернул он себя.

— Давайте вернемся и попросим сержанта Киссанен проводить нас, — предложила, поднимаясь с пола, Лещинская. — Не представляю, что мы там можем найти, но лучше осмотреть это место.

Погода удивительным образом наладилась. После дождя в лесу все заиграло и переменилось. Воздух, свежий, пропитанный озоном и свежестью, пах терпкой хвоей, клюквой и грибами. Неумолчно щебетали птицы, вспархивая из-под ног, перелетая с ветки на ветку, гоняясь друг за другом шумными стайками. Отросшие в этот год новые веточки елей и сосен, нежно-салатовые, мягкие и пушистые, пригибались под своим весом, как страусовые опахала. Высокие, по пояс, папоротники, плотные метелки хвощей, разноцветные ковры зелени, маленьких лесных цветов — белоснежных звездочек, розовых и лиловых лесных орхидей, мхов, камнеломки. На пути им встречались поляны, заполненные кустиками черники, блестящей, стелющейся брусники, пышной пеной белеющей земляники. Однажды им открылась огромная прогалина, до пределов видимости полная ландышей, и никто не смог сдержать восхищения.

Лещинская пробиралась в зарослях, подняв голову к едва видимому сквозь кроны деревьев небу с изумленным и сияющим, как у ребенка, лицом. Глядя на нее, Краснов тихо улыбался сам себе, будто сам был причастен к тому великолепию, которым встретила Марину карельская природа.

Они шли уже около получаса. Марина, как обычно, молчала, а вот Котя оказалась интересной, говорливой собеседницей. Всю дорогу они с Красновым обменивались шутками и служебными байками. Он рассказывал ей про свои походы, а она делилась местными легендами.

— Все началось-то не просто так, — поведала она. — Экая невидаль — старый дом! После войны в здешних лесах не редкость найти остатки бывшей деревни или какое-нибудь убежище. Я сама не видела, но говорят, что находили и более старые постройки, неизвестно кем и когда брошенные, почти съеденные лесом или наступающими болотами. Обычно это просто строения, опасные тем, что могут обрушиться вам на голову. Или змея там схоронится. А здесь сразу, как нашли этот дом, так сразу неладное начало происходить. Вот мы придем, вы сразу почувствуете, как там неуютно. Будто кто смотрит за тобой, мысли назойливые в голову лезут. А ночью и с костром, и с людьми тошно — кажется, кто-то за спиной у тебя стоит. Словом, жутковато… Лесорубы потому и бросили там лес валить, что стало им казаться, что на опушку выходит кто. Большой, больше собаки и сидит, ждет, глазами светит… Ну, лесорубы, они понятно — мужики бывалые, чего им собаки бояться? Ну сидит и сидит. А однажды кто-то из них отлучился по нужде, а вернулся весь в крови, лицо разодрано, и ничего сказать не может — как память отшибло. С тех пор долго никто туда не совался.

— Собака, говорите? — задумчиво повторил себе под нос Ярослав, переступая поваленное дерево.

— Ну а потом, уж не знаю, за каким чертом, — продолжала, шагая впереди, Котя, — занесло туда пару студентов. Не то потерялись, не то дорогу попутали, но только пришли они и начали трепаться, что видели ведьмину избушку. И у порога сидела опять же большущая собака. А потом в лесу казалось им, между деревьями мелькал силуэт женщины. Они ее кликали, но никто не ответил. В общем, такая вот ерунда. С тех пор и повадились туда паломничать за своей порцией острых впечатлений. Уж и запрещали, да что там?

— Вы-то сами не замечали ничего подобного? — вставила Марина, раздвигая перед собой здоровенные папоротники. — А то уж больно смахивает на бабкины страшилки.

— Да кто его знает? — пожала плечами девушка. — Странновато там, ясен пень. А уж что там кому виднеется — не мое дело. Сама я никого не видела, но что волки там могут быть, а то и медведь заплутавший — это возможно. Люди? Ну кто знает… Браконьеры, оно дело такое, всюду шастают. Им, конечно, тоже не с руки отвечать, если их кто зовет.

— А последний случай приключился два года назад как раз, и около того времени, как Оленева пропала, — вспомнила Котя. — Тоже пошли двое к поляне, молодцы какие, Блинтайм встречать — тоже мне, эльфы! Обратно один другого на руках тащил. Орет как резаный и тащит. Ну, у одного бошка пробита — на него, со слов второго, обрушились потолочные балки. А второй твердит, что на него собака бросилась и глотку перегрызть хотела. Вот только на руках, на плечах у него порезы, как от ножа, а не как от когтей, и следов укусов не видать было. Назад воротимся, могу показать вам это дело, — добавила она, заметив, что Краснов, первый раз слышавший подобное, недовольно хмурится.

— Что за… Блинтайм? — Лещинская застряла, не в силах самостоятельно перебраться через нагромождение поваленных деревьев.

— Да черт его, — буркнул было Краснов, возвращаясь и помогая женщине преодолеть преграду. — Первомай, что ли? Оленева вроде накануне пропала.

— Он самый, — за сержантом оглушительно хрустели ветки.

— Бельтайн, — чуть склонившись к Лещинской, шепнул Краснов. Та ответила ему вопросительным взглядом, и он объяснил:

— Кельтский праздник начала лета, связанный с началом пахоты и выгона скота. Традиционно должен был обеспечить плодородие всему живому, как понимаешь. А еще на Бельтайн жгли костры и обновляли в домах огни, — так же шепотком продолжал он, порой покачиваясь при ходьбе по неровному пути, едва не прикасаясь губами к ее волосам и маленькому розовому уху. Было что-то, что неодолимо влекло к ней, запах, что ли, особенный, легкий, похожий на яблоневый цвет.

— А огонь — это символ Семаргла. Считалось, огонь способен проходить по всем слоям земли, а Семаргл, который, будучи хранителем абсолютного знания, также служит проводником между мирами, сам появляется из огня. Мы его уже видели сегодня на вышивках, — напомнил он внимательно слушавшей его Лещинской. — Собака такая большая, с крыльями…

Спустя некоторое время непролазная тропа, по которой их вела Котя, расширилась, и Краснову даже показалось, что местами подо мхом и палой листвой он видит дорожную колею. Затем наличие некогда проложенной дороги стало очевидным — кое-где попадались выложенные по краю камни, старые деревья стояли по ее краю ровным рядом, когда низкорослый молодняк пробивался все ближе к центру, нависал, сплетаясь ветвями, над головой. В глаза бросился огромный валун, замшелый, изъеденный лишайниками, серебристо-серый, покатый, как спина бобра. На обращенной к дороге стороне камня была высечена некая запись, от времени неразборчивая, полустертая. Краснов, стараясь не привлекать внимания Коти, задержался возле камня, чтобы прочесть, что же там написано.

— Налево пойдешь — коня потеряешь? — пошутила Лещинская, проходя мимо него. Краснов удивленно обернулся к ней, и ему показалось, что она задорно улыбнулась ему.

— Возможно, — ответил ей улыбкой Ярослав. — Этой надписи не меньше двухсот лет, а сказано там что-то вроде «осторожно, впереди овраг».

— Ага, — кивнула Марина, — дорожный знак — впереди неровности! — и она даже театрально взмахнула рукой. «Что это с ней? — изумленно подумал Краснов. — Никак теперь она мне понравиться вздумала?»

Наконец, впереди сквозь ряды стволов показался просвет, и вскоре они очутились на краю леса. Только что они шли по относительно ровной местности, и вдруг земля под ногами вздыбилась и распалась, рассеченная, будто по ней прошелся гигантский плуг. Перед ними лежал глубокий овраг с крутыми каменистыми склонами. Кое-где на нем зеленели хвощи и папоротники, поросль мелкого шиповника. Внизу по камням бежал быстрый неглубокий поток. На другой стороне оврага, которая соединялась с первой небольшим каменным, на вид довольно крепким мостом, виднелась широкая прогалина, обрамленная ельником. На ней, хорошо видимый, стоял дом. Это была обычная русская изба, низкая, покосившаяся, вросшая по самые оконца в землю. На ее полуразвалившейся крыше росли несколько деревьев, с одного краю на крышу упорно лезли вьющиеся растения, высокая и густая, как конская грива, трава скрывала ее понизу. Даже отсюда было заметно, что некогда изба была богато украшена — на продавленных пустых окнах висели шелковисто-серебряные резные наличники, вдоль карнизов и выступов вился вычурный узор, перемежающийся вырезанными конскими или змеиными головами. Приглядевшись, можно было увидеть даже затертые и поблекшие краски. Позади избы виднелись останки бывшего сарая или скотного двора — скелет опорных балок с оползающей дранкой.

Осторожно перебравшись на другую сторону, следователи принялись осматриваться. Кое-где на поляне были видны колья, некогда служившие опорой ограде, иногда под ногой хрумкала сгнившая доска. Пройдя ближе, Краснов легонько толкнул Лещинскую под локоть, и кивком головы указал на пространство позади избушки. Там, до самой кромки леса, будто кольчужный пояс, змеились ведьмины кольца, образованные плотными пучками белых цветов. Это было неожиданное и несколько пугающее зрелище. Со стороны могло показаться, что здесь разгулялся ленивый садовник, позволивший поляне полностью зарасти, но, тем не менее, выкосивший все вокруг ровных плотных колец и до травянистого подшерстка выдравший всю растительность в их центрах. Посреди непролазного леса такое, кажущееся делом рук разумного существа, творение поражало. Ярослав никогда не считал себя трусливым, да и опасных ситуаций он пережил немало, но сейчас он кожей чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Впрочем, внутренний голос подсказывал — это не угроза, это оценка и проверка. Если выдержишь испытание — награда будет щедрой…

Он посмотрел на Марину, пытаясь понять, что же чувствует она. Женщина явно ощущала себя не в своей тарелке. Она была бледна, глаза возбужденно блестели, а дыхание было тяжелым, будто ей не хватало воздуха. Она растерянно озиралась, словно чего-то ожидая. Столкнувшись глазами с Ярославом, она поспешно отвела взгляд и принялась что-то осматривать у себя под ногами.

— Все в порядке? — негромко спросил он, чуть коснувшись ее рукава, но она вдруг отшатнулась, как если бы он дотронулся до нее раскаленным железом.

— Я хочу уйти отсюда, — она с мольбой взглянула на него. — Это место… В моей голове голоса, их много… Они шепчут мне вещи, о которых я не хочу слушать!

В ее васильковых глазах было страдание. Ярослав постарался как можно нежнее взять ее за плечи, на этот раз она не сопротивлялась.

— Что бы это ни было, оно испытывает нас, — попытался объяснить он. — Не бойся, я смогу защитить тебя! Если ты их слышишь, может, и они услышат тебя. Попытайся спросить что-нибудь…

— Я бы с радостью, — подумала, перебарывая волнение, Марина. — Но мысли у меня сейчас совсем не об учительнице.

Поскольку она замешкалась с ответом, Краснов отступил в сторону и теперь шел во двор, где среди обширного малинника проглядывали очертания какой-то постройки, а поверх возвышался не то столб, не то стела, увенчанная резной фигурой и знаками. Но стоило им одновременно подумать о том, что может быть вырезано на этом столбе (про него упоминалось в докладе, — подумала Марина), как раздался протяжный не то вздох, не то всхлип, и Котя рванулась в сторону моста. Оба экстрасенса невольно последовали за ней и, поравнявшись, обомлели.

Внизу, на камнях, упершись в спущенные до воды ветви кустарника, лежало, ярко белея на солнце, едва ли не детское тело. Вода, журча и пенясь, стянула с него одежду и куколем намотала на верхнюю часть туловища, обнажив девичий впалый живот и бесстыдно раскинутые тонкие ноги. Одно колено было неестественно вывернуто. Краснов проследил взглядом примерный путь до верха обрыва — практически никаких следов, лишь слегка примята скудная зелень. На камнях поблизости не видно следов крови — если она и была, ее смыло потоком.

— Идемте, — чуть охрипшим голосом позвала сержант. — Поможете мне вытащить ее, а затем вернемся в город за группой. Мне не хочется вас здесь оставлять, — чуть помолчав, добавила она. — Не из-за недоверия, конечно. Вдруг что, вы отсюда сами не выберетесь, пожалуй…

Краснов почувствовал, как Лещинская повисла у него на локте мертвым грузом — ее ногти больно впились ему в руку даже сквозь одежду. Взгляд у нее был стеклянный. Ярослав знал с чужих слов, что она боится всего, что непосредственно связано с мертвецами, но и представить не мог, что она будет так шокирована.

— Тебе не обязательно подходить близко. Останься наверху, она одна не справится, — попросил Марину Ярослав, осторожно разжимая ее железную схватку. К его удивлению, она покорно опустила руки и только затравленно глядела, как сержант, закатав штанины и сняв чулки, осторожно спускается по валунам вниз.

— Это ты меня звала? — сокрушенно спрашивал Краснов, следуя за Котей. — А я не успел, не смог тебя спасти.

Сколько ей было лет? Она казалась совсем ребенком. Очень худая, хрупкая, неоформившаяся и легкая — не понадобилось больших усилий, чтобы аккуратно вытащить ее на берег. Котя первым делом бегло осмотрела тело, вполголоса комментируя повреждения. Внешне их было мало, но Краснов знал, что после такого падения на камни в теле девушки осталось мало целых костей, и вон тот лиловый кровоподтек за ухом и стал причиной смерти. Стараясь не поскользнуться самому, он придвинулся ближе и натянул девушке юбку на окоченевшие ноги. За время работы с полицией ему довелось быть свидетелем самых циничных обращений с мертвыми, будто те никогда и не были живыми людьми. «Им все равно», — говорили ему врачи, с презрением набивавшие вскрытые трупы внутренностями, как кукол сеном, перед выдачей родным. «Кому какое дело?» — спрашивали инспекторы дорожного патруля, выволакивая из раскореженных машин бесстыдно нагие тела. Но Краснову было глубоко омерзительно это овеществленное отношение. Сидя перед мертвой девушкой, он никак не мог поверить, что на этом для нее все оборвалось.

— Похоже на несчастный случай, — подняла к нему лицо Котя. — Нет ни следов насилия, ни ножевых, к примеру, ранений… Лежит примерно с ночи. Конечно, потом все проверят, но… Какая глупость, что за черт ее сюда принес?

Ярослав посмотрел на руку мертвой девушки, где на запястье держалась вымокшая разноцветная фенька и подумал, что кое-какие ответы для него очевидны, но вслух ничего не сказал. Тщательно оглядев все вокруг, они начали подниматься к мосту, где жалась потерянная Марина Лещинская.

Спустя часа полтора они сидели в номере Лещинской. Марина только приняла душ, ее волосы, собранные в хвост, были влажными и последние капли сбегали по ним на домашнюю рубашку. Краснов принес ей горячего чаю и что-то из еды, но есть никому из них не хотелось. Марина, бледная, поникшая, слегка дрожала, ей никак не удавалось согреться. Ярослав тоже чувствовал себя не лучшим образом, но упорно пытался настроиться на рабочий лад.

— Что ж, раньше, чем следственная группа закончит работу на месте, мы не сможем туда вернуться, — подытоживал он. — По идее, учитывая, какой аурой они сами окружили это место, в их же интересах убраться оттуда до наступления темноты, хотя какая темнота — белые ночи, — бормотал он себе под нос, расхаживая взад-вперед. — Так что завтра…

— Я не хочу туда возвращаться, — глухо отозвалась Лещинская, ежась.

— Ты говорила — были голоса? Что они сказали? Они что-то спрашивали? — забрасывал ее вопросами Ярослав. — Потому что я тоже кое-что понял.

— Они говорили мне гадости, — выдавила из себя Лещинская, предательски шмыгая носом. — Злые, жестокие слова…

«Голоса говорили мне гадости, — повторила про себя Марина, баюкая на руках теплую чашку. — Больше всего мне хотелось бежать оттуда, чтобы их не слышать. Кажется, они хотели изничтожить меня, растоптать, смешать с грязью. Но они были правы… Только говорили они мне доходчивей и грубее, чем это сделала Аля в наш последний разговор. Аля многого обо мне не знает, а эти… они знают меня лучше, чем я сама себя знаю. Разве это не правда, что я люблю не Петю, а свою жалость к себе? Мне нравится оплакивать свою несостоявшуюся жизнь. Нравится думать, что кто-то был виноват в том, что произошло — врачи, не сумевшие спасти Коленьку. Муж, не захотевший меня понять. Его новая жена, которая посмела его окручивать, зная о том, на дно какой пропасти меня ввергла смерть маленького. Все те друзья, которые отвернулись от меня, потому что им наскучили мои слезы и жалобы. И обычные люди, которые шарахались, как от прокаженной, когда у меня вдруг не выдерживали нервы, я рыдала на пустом месте или задыхалась от нервных приступов… Мне нравилось винить их в черствости по отношению к себе, ненавидеть за то, что они счастливы. Но никто все эти годы не мешал мне свободно вздохнуть и, оставив прошлое за спиной, идти вперед, искать новых друзей, новые встречи и новое счастье.

Вместо этого я, как выкинутая на улицу собачонка, держалась за Петю, выискивала способы, как вернуть его, мечтала о ситуациях, которые бы развели его с Лилей и вернули мне. Как больно было видеть, что тот, кто был тебе так близок, живет с другой, которая намного хуже тебя. Ты думаешь — что у нее такого, чего нет у меня? Чем я, такая хорошая, красивая, умная, гаже вот этой — пустой, серой и приземленной? Может, давно надо было понять, что не ты хуже, а этот человек попросту был тебя недостоин? Нет-нет, моя жизнь не потеряна, я еще могу все исправить. Полюбить человека, который нуждается в любви, родить ребенка, который будет желанен и любим, от всего сердца, сполна!»

Она разрыдалась. Растерявшийся Ярослав не знал, что ему делать.

— Мариночка, не плачь, — он приобнял ее и неловко гладил по волосам и вздрагивающей спине. — Расслабься и поспи. Я тебе обещаю, больше ты ее не увидишь, все хорошо! Хочешь, я схожу вниз, куплю коньяка? Немножко тебе не помешает…

От его теплых слов и заботливого взгляда Марина вконец раскисла. Слезы полились с новой силой. Подвывая, она притянула к себе Ярослава и уткнулась ему в плечо, чтобы реветь не так громко.

— Нельзя туда ходить, пока в себе не разберешься, — растягивая гласные, гнусавила она. — Тем, кто не знает, что ему нужно, туда не надо-о-о… Как дерево желаний, то, где в конце поя-явились призрак-ки. Вот только девочка… чего такого она могла пожелать? — она вдруг вспыхнула и, вытирая нос, отстранилась от Ярослава.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво ответил он. — Могла пожелать того, с чем не готова была столкнуться, — Марина, уловившая в его словах отзвук своим мыслям, вздрогнула и внимательно посмотрела на него. — Не захотела принять то, что ей предлагали, — продолжал размышлять Ярослав. — А от предложений высшей силы могут отказываться только очень уверенные в себе. И, между прочим, об этой девочке я бы хотел узнать немного больше.

— Это именно ради нее мы так спешили сюда? — утвердительно спросила Лещинская. — Ведь, по словам Каарины, она умерла примерно в то время, когда мы остановились в лесу, и ты сказал, что связь оборвалась?

— Да, я об этом уже подумал, — кивнул Краснов. — Я о другом — у нее на руке был плетеный браслет. Точно такой, каких мы с тобой у нашей Оленевой видели достаточно, — глаза Марины загорелись. — Нужно проверить, не могли ли эти две быть знакомы? Или же Оленеву учила плести та же женщина, что сплела браслет для этой девушки. Но! Самое главное в том, что это все одна и та же символика, одна и та же повторяющаяся фраза, один и тот же призыв! — он горячо, проникновенно говорил.

— Собака? Семаргл? Знание? — предположила Марина.

— Да, но не только, — Краснов поднял палец. — Я расскажу тебе одну вещь, только послушай серьезно. Кажется, что это очевидно, но… Кажется, не в этот раз, — удрученно отметил он, и через несколько секунд в дверь постучали.

В коридоре переминалась с ноги на ногу сержант Киссанен. Краснов жестом предложил ей войти.

— Можете не объяснять, — перебил он ее, закрывая дверь. — Я уже обо всем догадался, — и он выразительно показал взглядом на папку в руках девушки.

— Ну да, — вздохнула она, протягивая ее ему. — Я просто хотела помочь и попросить помощи у вас. В-общем, я, конечно, ну…

— Вы хотели как следует разобраться в этом деле, — подсказал ей Ярослав, эффектно усаживаясь напротив нее. — А майор Виноградов, у которого так много важных и неотложных, — сыронизировал он, — дел, хотел, чтобы вы поскорее оформили все как несчастный случай. Но кое-что всплыло, и теперь вы хотите сами раскрыть это дело, без вмешательства районного следователя, потому что сидеть в мокрояровских лесах и считать куньи шубки вам поднадоело. Так? — он поднял бровь и со всезнающей улыбкой прямо посмотрел на сержанта. От неожиданности у Коти приоткрылся рот и округлились глаза.

— Откуда вы знаете? — спросила она, начиная хитро улыбаться.

— Ну-у, — развел руками Краснов. — Разве Роман Алексеич не прожужжал вам уши об экстрасенсах? Мы сотрудники специального отдела Следственного комитета и занимаемся такими вот вещами, — он кивнул на папку, — где все выглядит, как вмешательство паранормальных сил. А на деле выходит, что где-то просто недостает логики и усердия, — подмигнул он Коте.

Марина перебралась в кресло, подлила себе еще чаю и с удовольствием наблюдала за спектаклем. А неплохо он держится! Что за игру он задумал? Не юноша, конечно, но симпатичен, и запала в нем еще хоть отбавляй… Стоп! Что это она? Хорошо по ним сегодня прошлась ведьмина сила, раз она так запросто переключилась с глубинных личностных переживаний на любование Ярославовым профилем.

— Это было бы очень кстати, — тем временем отвечала Киссанен. — Потому что, честно говоря, с этим делом творится что-то неладное.

— Например? — Краснов сложил руки на груди и приготовился слушать.

— Ну, сначала все казалось довольно простым, — начала Киссанен. — Все разом пришли к тому, что это несчастный случай, хоть и выглядит он странно. Сами посудите — на ней ни царапинки, ни ушибов, ни ранений, ничего. Наверху, над обрывом — ни камня, ни корня. Будто она просто шла посреди ночи посреди леса и свалилась в овраг, не пытаясь ухватиться за что-то.

— Честно, после того, как я увидел этот овраг, в это мне верится без особых трудностей, — скептически заметил Краснов. — Земля каменистая, и после шел дождь, который смыл те немногие следы, которые она могла оставить. Она могла и оступиться, затем перевернуться головой вниз, а в этом положении ей не удалось бы ухватиться за что-то. Затем пара ударов о камни, лишающих пространственной ориентации — и все. Я уже говорил вам о том, как мы исследовали и горы, и пещеры. Падать не привыкать, — и он невесело ухмыльнулся.

— Ну допустим, — согласилась сержант. — Остается вопрос: что могла делать девушка одна посреди леса? Мы обратились к родителям, и те сказали, что у нее и некоторых ее сокурсников в тот день был последний экзамен. И ребята не придумали ничего умнее, чем отметить окончание сессии в лесу.

Впереди, на холме, ярко полыхал костер. Золотой столб пламени был виден издалека. Он то ровно вздымался к небу, то наклонялся вбок, чадя сероватым дымом, который, подсвеченный алым, уплывал к ясному бирюзовому небу, где слабо мерцали первые звезды и луна, наклоненный тонкий полумесяц, розовая, как цветок яблони, поднималась над лесом.

Устинов почти бежал по заросшей низкой травой дороге, проложенной весной тракторами. Метелки полевых злаков хлестали его по коленям, из-под ног вспархивали спугнутые мотыльки. Ему уже были слышны раскаты смеха, сносимое ветром треньканье гитары, голоса. Наконец, он взбежал на холм, откуда, как на ладони, был виден город — яркое скопление огней, и деревня — отдельные тусклые огонечки. Его встретили радостными криками человек десять молодых людей. Кто-то воскликнул: «Григорий Николаевич! Давайте с нами!», кто-то сунул в руки пластиковый стаканчик с морсом, все улыбались ему. Но Устинов строго нахмурил брови:

— Почему никто не предупредил меня? — спросил он студентов. — Почему я вдруг узнаю, что все вы разбрелись кто куда?

— Ну, Григорий Николаевич, мы же уже не маленькие, — шутливо пожурил кто-то. — Четвертый курс все-таки…

— Ну а потом, чего нам бояться? — спросил другой голос. — Нас здесь много, у нас огонь разведен. Да и город-то вот, в двух шагах.

— И потом, вы нас так хорошо учили, — отозвался третий.

— Вы — ладно, — согласился, примиряющим жестом воздев руки, Устинов. — Допустим, Мишина и его компанию я видел в «Барсике». А где остальные? Вахтерша мне сказала, нет девятнадцати человек. Кого нет? — он обвел глазами примолкших ребят. Ага, Лайне, Арвинен, Лаури и Тамминен. У кого есть телефоны? Звоните.

Кто-то начал копаться в карманах и сумках. Телефоны пропавшей четверки не отвечали, и только что веселившиеся студенты недовольно переглядывались, словно спрашивая — ну и зачем кому-то понадобилось так подставлять всю группу? С гулом налетел ветер, всколыхнул море некошеной травы, в темноту побежали зеленые волны. Вдалеке щелкал соловей, но отчетливее было бурчание козодоя.

— Григорий Николаевич, — окликнула Устинова одна девушка. — Вы только не беспокойтесь, — все тут же насторожились. — Оннёй мне по телефону сказал, что Юкки на своей страничке запостил, что они с Хельми собираются на Ведьмину поляну…

— На Ведьмину поляну? — Устинов схватился за голову и в ужасе закрыл глаза. — Найду живыми — убью! Ну чем надо так думать? Да еще ночью…

— Давайте полицию позовем? — выкрикнул кто-то.

— Пока они раскачаются… Я сам туда пойду! — рявкнул на них профессор. — А вы тушите костер и быстро в общагу! Проверю записи, кто придет до одиннадцати — пересдавать будет хвосты, пока копыта не отвалятся!

— Да мы же все сдали! — весело хихикнули откуда-то. Другие голоса подхватили:

— Мы с вами пойдем!

— Вам нельзя одному ходить туда!

— Да может быть, они передумали туда идти-то! Давайте еще проверим…

Устинов недолго еще постоял на холме, возле бушующего костра. Когда стало ясно, что в общежитии пропавших нет, и никто из сокурсников, пребывавших вне института или костра, не знает где они и что с ними, профессор, вооружившись карманным фонарем, бросился в сторону зараставшей просеки, к известной ему тропе на Ведьмину поляну.

Хейки Лайне, длинный худой белобрысый парень, ссутулясь и свесив костлявые руки между колен, под пристальным взглядом и градом вопросов молоденькой сержанта чувствовал себя неуютно.

— Да ничо такого мы не думали, — баском отвечал он, стараясь скрыть неуверенность под напускной развязностью. — Мы были там один раз, все там осмотрели. Нормальное место, ничо такого… Хилиппин все задирал, по типу слабо-не слабо… Ну мы и решили — пойдем туда вечером, ну и так далее…

— Что «так далее»? — деловито допрашивала Киссанен.

— Ну, типа, посидим там и назад вернемся, — пояснил парень.

— Вы знали, что это может быть опасно? Что это безлюдные места, где встречаются дикие звери?

— Ну да, но мы костер развели… У Юкки был с собой нож, а у Леены баллончик газовый.

— Медведь бы вашим баллончиком подтерся и не чихнул! — пробубнил кто-то за дверью. Каарина скрипнула зубами и продолжила пытать парня.

— Сколько вы там пробыли?

— Час… ну два максимум. Потом прискакал Гну…

— Григорий Николаевич, — автоматически поправила Киссанен.

— Ну, он самый… Весь в мыле, как будто за ним сотня чертей гналась. Костер потушили и пошли с ним. Всё.

— А смысл похода? — девушка пристально следила за каждым жестом долговязого юноши. — У вас был фотоаппарат?

— Да, был, — глаза Хейки метнулись влево, затем он облизнул губы и робко посмотрел на неприступную Котю. — Но мы карточку к нему забыли… Поэтому сделали несколько фоток на сотик и все…

— Что ты мне врешь? — глаза Киссанен сузились, а Хейки постарался уменьшиться в размере, сжавшись на стуле, как африканская белолицая совка при виде хищника. — Твой брат отдал мне карточку, — поведала Киссанен, подаваясь вперед. — А теперь объясни мне, зачем тебе это было нужно?

— Вы… вы видели фотки? — Хейки побледнел и напрягся. Весь он вдруг вытянулся, будто ожидая удара.

— Разумеется, — отчеканила Киссанен. Парень прикрыл глаза и, обмякнув, прикрыл лицо ладонью. Его длинные пальцы подрагивали.

— Тогда вы должны понять… Я и Юкки… Это… никто не должен был увидеть… Вы понимаете? Если кто-нибудь узнает, это же конец, — он отвел руку и умоляюще поглядел на сидевшую напротив девушку.

— Тогда зачем вы это делали? — с недоверием спросила сержант.

— Ну… это была вроде как шутка, — оправдывался парень. Он был так бледен, что стали заметны мелкие веснушки у него на переносице. — Я не знаю, зачем… Показалось, что смешно… типа эпатаж, пародия… Нужно было сразу удалить ее… Не знаю. Что-то будто нашло, какое-то веселье, хотелось что-то сделать…

— Сделать что? Например, — спросила Киссанен.

— Ну что-то вроде этого, — мялся он. — Все это чувствовали. До того, как Гну… Григорий Николаевич пришел, ведь Юкки и Хельми, они занимались любовью…

— А вы? — она смотрела ему прямо в глаза, и парень ерзал, будто ему подсыпали кнопок на стул.

— Мы не… Ну, я хотел ей предложить… Мы давно друг друга знаем, но встречались только, ну, как друзья, — виновато выпалил он. — Это все Юкки, — вдруг затараторил он. — Они с Хельми будто все вокруг себя зажигали. Она такая… она знает, что умеет нравиться. Она была в этой белой рубашке, ну, вы видели, если все просмотрели… — осекся он.

— Значит, вы хотели спрятать карточку, чтобы никто не увидел фотографий, где вы целуете Юкки Тамминена? — добивающе уточнила Киссанен. Хейки прерывисто выдохнул и умоляюще взглянул на девушку.

— Да.

— И вовсе не потому, что на ваших фото запечатлена Мавра Маркова? — снова пригвоздила его Киссанен. На сей раз вопрос был непредсказуемым. Рот у парня приоткрылся, он схватился за короткий ежик волос на затылке, подергал, будто оттого должна была появиться мысль и, наконец, потряс головой, будто сдавался.

— Ты хоть понял сейчас, что попал в очень неприятную историю? — голос сержанта не сулил ничего хорошего.

Костер, сложенный на плоских камнях, весело потрескивал, переливчато играл углями. Дым, пропитанный шишками и брусничным ароматом, тянулся сквозь пролом потолка и сгнившую дыру в крыше. Огонь, как живое божество, плясал и подмигивал четырем незваным гостям. Они выпили только по бутылке принесенного с собой пива, но казалось, что все были пьяны намного больше. Немного нервный смех уже не стихал, теперь каждая шутка казалась смешной, глаза задорно горели. Длинный и худой Хейки Лайне подкидывал в костер щепочки и ветки, плотоядно поглядывая на Леену Арвинен — в группе ее звали Арвин, как героиню известной книги. Впрочем, она больше походила на Снежную Королеву — высокая, светловолосая, сероглазая, с меланхоличным фарфоровым личиком. Всегда степенная, несколько холодная, она нравилась Хейки своим остроумием и начитанностью. Вдобавок, Арви была отличницей, что весьма повышало ее ценность, как друга. Хотя, ему хотелось бы, чтобы она, наконец, стала ему больше, чем другом…

Она прилегла на циновку для пикников, подложив под спину рюкзаки, и сейчас хищно наблюдала за шутливой перепалкой Хельми и Юкки. На ее губах была усмешка, пальцы нервно крутили гроздь браслетов на запястьях. Хейки с мучительным желанием отметил, что все сейчас кажется ему особенно плотским, чрезмерно живым и томящим. Будто даже воздух был особенно сладким. «А может, — он пытался отогнать назойливые мысли, — просто дело в том, что Хельми и Юкки, эта влюбленная парочка, вдали от цивилизации решила и вовсе не стесняться?» Юкки симпатичный, обаятельный, типичный нордлинг, точная копия финна-отца, стремился копировать своего любимца Туомаса Холопайнена из «Найтвишей», что ему удавалось благодаря некоторому сходству и длинным волосам. Хельми, миниатюрная, тонкая, с остреньким выразительным личиком и длинными каштановыми кудрями была похожа на эльфийку. Едва разместившись на Ведьминой поляне, они принялись ласкаться, не расцепляясь ни на мгновенье. Руки Юкки скользили по телу девушки, невольно привлекая внимание то к небольшой округлой груди, то к изящному изгибу талии, то к беззащитной шее. Хейки старался не поддаваться всеобщему безумию, но, когда и Арви принялась будто невзначай теребить пуговицы на своей блузке, сопротивляться образам и желаниям уже не оставалось сил.

Он бывал на Ведьминой поляне днем, за несколько дней до тех событий. Она не показалась ему жутким местом, напротив, было что-то сказочное, фентезийно-притягательное в облике маленького, заросшего дома, а резные столбы и маленький полуразрушенный колодец в центре двора наводили на мысли о книгах Ника Перумова. Обилие цветов впечатлило девушек, а Юкки, всегда готовый к риску, был откровенно разочарован. Тогда они и решили придти сюда после окончания сессии, чтобы побыть вместе маленькой сжившейся компанией, а заодно и утереть носы всем тем, кто стращал их бабушкиными сказками о проклятых местах и призраках.

Конечно, ночью находиться в лесу само по себе довольно жутковато, и подобные опасения не раз всплывали у него, пока ребята шли к поляне. Но, как только они вышли к мосту, все сомнения рассеялись. Дом будто ждал их, очарование уюта и идиллического спокойствия сквозило в каждом просвеченном солнцем листке, оранжевых длинных тенях на траве, золотистом мареве над лугом, где над кольцами белых цветов кружили сине-зеленые стрекозы. Щебетали птицы, небо было прозрачным, будто голубой топаз и было очевидно, что звездная ночь будет светлой.

Постепенно темнело, но увлеченные беседой студенты не чувствовали по-прежнему никакой тревоги, ничего из того, чем их запугивали в городе. Почему-то казалось, даже зверь здесь не способен причинить вреда. Они обсудили это между собой и пришли к выводу, что здорово было бы увидеть что-нибудь живое — лисицу или стадо косуль. На их мысленный призыв, правда, никто, кроме коршуна, пролетевшего над вершинами сосен, не откликнулся.

— Мне еще нигде не было так хорошо, — мечтательно произнесла Арви, улыбаясь Хейки. — Я чувствую себя лучше, чем дома.

— Может, потому, что здесь нас никто не «пасет»? — Хейки придвинулся к ней. Очень хотелось заговорить о том, что давно назревало на душе. Сейчас подходящий момент, Юкки и Хельми снова приникли друг к другу. Да и Арви смотрит так выжидающе, она определенно знает, о чем он думает.

— О, погодите, я совсем забыла! — высвободилась Хельми и легко пробежалась к рюкзакам. — Мы же хотели пофотографировать!

— Да, точно, — Арви переглянулась с ней каким-то заговорщицким взглядом.

— Идем? — Хельми подхватила свой рюкзак и потянула Арви за руку к проему в соседнюю комнату, должно быть, сени.

Девушки вышли и за стенкой послышался их сдержанный игривый смех. Юкки достал фотоаппарат и протянул его Хейки:

— Сфоткай меня, ну… вот так!

Он сначала приблизился к окну и обернулся к другу, сделав испуганное, затравленное лицо. Хейки щелкнул кнопкой и удовлетворенно усмехнулся:

— Да, неплохо получится.

— Погоди, давай еще, — предложил Юкки, карабкаясь на поваленную балку.

Они сделали еще несколько фотографий, где Юкки усиленно делал вид, что отбивается от стаи жутких призраков, катался по полу и выпучивал глаза, как жертва удушения. Проглядев все получившиеся кадры на дисплее, ребята остались довольны. Конечно, здесь вовсе не страшно, но шутки ради можно сделать такие дурашливые фотографии.

Со смехом в комнату вернулись девушки. На них были тонкие, полупрозрачные туники, волосы украшали сорванные днем цветы. Обе подкрасили веки нежными голубоватыми тенями и густо обвели глаза темной тушью. Их появление наэлектризовало обстановку еще сильнее. У Юкки возбужденно блеснули глаза, когда он увидел, что Хельми сняла с себя белье и тонкая ткань совершенно не скрывает очертаний ее гибкого девичьего тела. Хейки же не мог отвести глаз от Арви, а та, заметив его затуманенный взгляд, нарочно кружилась и поворачивалась самым соблазнительным образом. Парни принялись их фотографировать. Девушки то изображали призраков, быстро пробегая в момент съемки, чтобы запечатлеть на кадре размытый белесый силуэт, то картинно замирали у разрушенных окон на фоне бериллового неба, красуясь перед ребятами. Кажется, никому и в голову не приходило, что наступит утро, а ряд фотографий, которые становились все откровеннее, будет просмотрен трезвым взглядом.

Становилось все жарче, все тяжелее дышать. Они непрестанно пили, но не могли утолить жажду, смотрели друг на друга бесстыдно раздевающими глазами, что-то говорили, будто невесомый покров ничего не значащих слов мог удержать рвущееся наружу вожделение, играли и нарочно невинно касались друг друга, лишь бы продолжать это сладостное безумие. Ни одна голова уже не думала, и именно в эту минуту Юкки и Хейки поначалу обнялись, чтобы сфотографироваться вместе, а затем, повинуясь какому-то дикому порыву, коснулись друг друга губами. Арви смеялась, все сейчас казалось забавным и не имеющим силы и значения.

Хельми обернулась к окну и, вздрогнув, тихо ахнула. Затем рассмеялась, запрокинув голову и позвала:

— Ну что ты там стоишь? Иди сюда!

Остальные обернулись, по-прежнему в приподнятом настроении, шальные, будто в хмельном чаду. В дверной проем осторожно вошла девушка и неуверенно остановилась, будто не понимая, где она очутилась. Она была их ровесницей, но казалась девочкой лет пятнадцати, не больше. Пожалуй, слишком худая, даже лицо несколько запавшее, большие зеленоватые глаза кажутся еще больше. Волосы не то светло-рыжие, не то русые, заплетены в косу. На ней длинное платье цвета корицы с узором из осенних листьев, на поясе маленькая сумка.

— Мара, идем, идем, — тянула ее в избушку Хельми, приобнимая, чтобы Юкки мог ее сфотографировать. Тут же оказались Хейки и Арви, вчетвером они сгруппировались возле костра, и Юкки щелкнул камерой.

— А ты здесь что делаешь? — поинтересовался он, откладывая фотоаппарат в сторону. Девушка замялась:

— Отец садки на кроликов ставил, а здесь неподалеку — на лисицу. Я, пожалуй, пойду, пока не стемнело.

— Да опасно, как бы, — нехотя вставил Хейки. — Оставайся с нами, утром вместе вернемся.

Конечно, стоило предложить. Но каждый из четверых понимал, что посторонний человек здесь будет совершенно не к месту, трепетная возбуждающая обстановка понемногу испарялась. Названная Марой девушка это тоже хорошо понимала.

— Я хорошо знаю здесь дороги, — уверенно и звонко ответила она, потихоньку пятясь к выходу. — Я дойду сама, не переживайте.

— Ну как знаешь, — наигранно сочувственно буркнул Юкки, внутренне облегченно вздыхая.

Девушка ушла так же легко и бесшумно, как и появилась. Пожалуй, если бы Хельми не заметила ее из окна, они бы и не догадались, что она появлялась возле избушки. Но чудесное настроение было все же омрачено. Как-то неприятно грызла мысль, что кто-то был свидетелем их экзальтированного состояния. Чувствуя, как веселье исчезает, Хельми прижалась к Юкки всем телом и ласково заглянула в глаза.

— Зачем ты ее позвала-то? — нахмурившись, спросила Арви. — Разболтает всем вокруг или приведет еще кого…

— Да перестань, — Хельми совершенно не хотелось спорить. — Ты на нее постоянно наговариваешь. Она нормальная девчонка, просто немножко не от мира сего. Зачем ей что-то кому-то рассказывать? Во-первых, что она могла увидеть? Во-вторых, чем докажет? И в-третьих, еще неясно, что она тут делала! В-общем, какая разница?

— Да, давайте сосиски жарить, — предложил Хейки, доставая из рюкзака пачки сосисок и пару бутылок газировки.

— Ничего не имею против сосисок, — Арви подсела к нему и взялась за маленький ножик, чтобы вскрывать упаковки.

— Ну а мы, пожалуй, пройдемся, — промурлыкала Хельми, не в силах больше сдерживаться — Юкки, уже не скрываясь, откровенно целовал ее в ушко и плечи. Хейки и Арви проводили их насмешливо-понимающими взглядами. Парочка удалилась в маленькую пристройку, некогда бывшую не то крыльцом, не то подсобной комнаткой. Хейки облизнулся и посмотрел на губы Арви, хотя собирался заглянуть ей в глаза. Она внимательно глянула на него и несколько натянуто улыбнулась. Эта улыбка немного отрезвила Хейки, которому происходящее недурно кружило голову. Пока он собирался с силами, чтобы забросать ее вопросами и уж выяснить все наверняка, она поднялась и, торопливо глянув в сторону комнатушки, где уединились Юкки и Хельми, отрывисто бросила:

— Подожди, сейчас вернусь.

Она и правда вернулась довольно быстро, но Хейки показалось, что ее не было целую вечность. Присев рядом, она безмятежно улыбнулась ему и, недолго подумав, нежно поцеловала. Юноша обнял ее, прижал к себе. Костер чарующе мурлыкал свою песню, танцевали на углях искорки-огневушки. За проломами окон стрекотали сверчки, и неугомонная кукушка все аукалась, не слыша ответа. Откуда-то послышался короткий не то вскрик, не то вздох. Это Хельми… Пальцы торопливо скользнули под одежду Арви, почуяли теплое, зовущее тело. Пуговицы поспешно разбегались в сторону, но не успели двое поверить своему счастью, снаружи послышался басовитый рев профессора.

— Лайне, Лаури, Арвинен, Тамминен! Вы здесь?

Вмиг вся нежная аура распалась, будто ее прорвали ножом. Арви испуганно глянула на Хейки, будто впервые увидев, и торопливо запахнула платье, затем, вдруг увидев его откровенную прозрачность, набросила на себя куртку. Из каморки также слышалась быстрая возня и недовольный шепот. Юкки и Хельми вывалились в комнату, оправляя одежду, в тот момент, когда в нее влетел Устинов, расцарапанный ветками, взлохмаченный быстрой гонкой, весь какой-то озверевший и дикий, как кентавр.

— Господи, я думал… — и он облегченно выдохнул и, прижав руку к груди, сначала согнулся, а затем и опустился на колено, как будто усталость и страх нагнали его только теперь. Хейки молча подал ему бутылку газировки. Ребята молчали, чувствуя свою вину. Все очарование лесного уединения, вся прелесть нечаянной близости улетучились, как дым. Они тоскливо озирались — оказалось, что веселый костер чадил, не справляясь с сыростью, снаружи трава затягивалась влажным, липким туманом. Было зябко и прохладно. Вокруг был серый, гаснущий в сумерках лес, совершенно бесформенный — вся красота цветов, папоротников, древней резьбы погасла в надвигающейся ночи. Внутренность избы, только что надежной и уютной показалась чужой, пугающей и опасно ветхой.

— Я отведу вас домой, — прерывисто заговорил Устинов. Он выглядел измотанным и обессиленным, ребята, которые ждали от него ругани и обвинений, были удивлены кротким и подавленным голосом профессора.

— Нужно идти немедленно, — продолжил он. — Вот-вот начнется дождь, тучи набегут и станет совершенно темно… Давайте, гасите костер, и поживее.

Не смея ослушаться, ребята быстро собрали вещи. Девушки натянули джинсы и рубашки поверх легких туник, не спасавших от промозглости сгущавшегося мрака. Все взяли рюкзаки и приготовились к малоприятной дороге по сырому и темному лесу.

В провале окон маленькой заросшей избушки на Ведьминой поляне погас свет.

— Мавра Маркова была вашей однокурсницей? — уточнила сержант, заглядывая в бумаги.

— Да, но мы практически не общались. Виделись только на занятиях, — поспешно ответила Хельми, немного нервно улыбаясь. При дневном свете после бессонной ночи она выглядела поблекшей и выцветшей. Ее гордость, длинные и блестящие волосы были убраны в хвост, и от этого ее личико заметно проигрывало, став по-куньи остреньким.

— Расскажите об отношениях в группе, — указала Киссанен. — У погибшей были друзья?

— Немного. Несколько девчонок, таких же, как она, — пожала плечами девушка.

— Что значит — «как она»? — переспросила Киссанен.

— Ну… Обычно таких людей в коллективе считают странноватыми, — пояснила Хельми, чуть склоняя голову набок. — Я не хочу сказать, что в этом есть какой-то негативный оттенок… Может быть, она была вполне нормальной девчонкой, и у нее были друзья помимо группы, просто у нас с ней как-то никто не сходился. Она такая — сама по себе, и вроде бы не замкнутая, и поговорить с ней можно было, но почему-то к ней не тянуло так, как бывает иногда с другими…

— Я поняла, — остановила ее Киссанен. — Еще было что-то в ней особенного?

— Я ее почти не знала так, чтобы что-то рассказывать, — задумалась Хельми. — А сплетничать я не люблю. Не знаю, был ли у нее парень или нет. Про это как-то никто не говорил, но предполагалось, что его нет. Потом у нее всегда было какое-то рукоделие, она сама себе шила, вязала. Кое-кто у нее просил или покупал всякие безделушки, я не интересовалась. У нас с Арви… с Лееной Арвинен любовь к серебру, потому что аллергия.

— И вас не удивило, что она одна шла по лесу? — спросила сержант.

— Честно, не особо, — призналась Хельми. — Она из деревни, у них дома полно всякой живности, отец охотник, она и сама умела плести силки или как это там называется… Так что лес ей знаком. Мы предлагали ей остаться с нами, но она торопилась домой, пока не стемнело.

— И вы ее сфотографировали?

— Да, я увидела ее на поляне. Сначала испугалась — я как-то не ожидала, что там будет кто-то, кроме нас. Не пляж, все-таки… А когда я узнала ее, то позвала к огню. Ну, она подошла, и мы все вместе сфотографировались…

— Она знала о том, что вы пойдете на Ведьмину поляну?

— Нет. Мы вообще никому не говорили, не хотели, чтобы кто-то прицепился или отговаривал. Если бы Юкки сдуру не написал в социалке, что мы туда собираемся, никто бы и не узнал. Все пошли отмечать окончание сессии, и мы тоже запланировали этот поход.

— А у остальных ваших друзей какие с ней были отношения? — продолжала Киссанен.

— Да какие… никаких, — задумалась Хельми.

— А я слышала, у Леены Арвинен был с ней конфликт, — подсказала сержант.

— Конфликт… да не сказала бы, — отозвалась девушка. — Один раз всего было, так, словесная перепалка, не больше. Некоторые ребята собрались прогулять семинар, к которому были не готовы и спрятались в одном закутке. А Мара их видела, когда они шли прятаться и спалила преподу. В общем, некрасиво получилось. Такой стукаческий поступок. Ну и Леена ей высказала, что по этому поводу думает. Ничего особенного.

— Вы зовете ее Марой?

— Ну, у нас в группе все больше русские и часть финнов, им не нравилось произносить по-вепсски, и все звали ее Марой, потому что Мавра как-то не очень, и потом, она светленькая была. А иногда в шутку звали Марья Моревна — лесная королевна. Ей нравилось, забавно так выходило.

— Понятно. А что вы делали после того, как она ушла, и до того, как за вами пришел Устинов?

Хельми замялась и покраснела.

— Мы с Юкки ушли в… типа крылечка там было, — выговорила она и потерла переносицу. — Мы хотели побыть вдвоем. А Хейки и Арви… они остались в комнате сосиски жарить.

— Вы не слышали никаких подозрительных звуков? Бег, крики, удары, например?

— Нет, ничего такого не было, — вдруг побледнела Хельми, сопоставив, что в то время, пока они занимались любовью, другая девушка погибла. — Хотя был какой-то вздох или вскрик, но Хейки и Арви… они друг другу нравились, и они тоже собирались… ну, их Гну спугнул.

— Профессор Устинов, — привычно, со вздохом, поправила Киссанен.

— Да, — смутилась Хельми.

— Полагаю, вы точно не знаете, что конкретно делали Лайне и Арвинен, когда вы ушли?

— Наверняка сказать не могу, но вряд ли они стали терять время, — предположила девушка. — Когда мы услышали Устинова и выбежали в комнату, они оба были полуодеты.

— Со слов студентов, — подытожила Котя, — выходило, что погибшая Маркова была на поляне одновременно с ними, они виделись и разошлись на вполне дружеской ноте. И вроде бы ни у кого из них не было мотива для расправы. Между расставанием и появлением Устинова прошло не больше пятнадцати-двадцати минут, и в это-то время, где-то около полуночи, Мавра и погибла.

Она перевела дух, экстрасенсы внимательно ее слушали.

— Поначалу показалось странным, что ребята скрыли факт наличия фотокарточки, — рассказывала Киссанен. — Лайне заявил, что они забыли ее дома, но в то же время один из оперативников заметил, как Лайне просил своего младшего брата быстро вернуться в общежитие и очистить карточку. Карточку изъяли, на ней оказалось много фотографий, многие из них довольно откровенные и вызывающие, в принципе, понятно, что ребята не хотели, чтобы частные фото видели посторонние глаза… На этом можно было бы поставить точку, но есть одно «но». Возле тела Марковой был найден медальон, принадлежащий Арвинен. При себе у погибшей была небольшая сумочка, но медальон лежал в стороне. Это походит на то, как если бы девушку столкнули в овраг, а она успела только ухватиться за украшение и вместе с ним упала вниз. С другой стороны, Арвинен опознала свою вещь и сказала, что потеряла ее, но не обнаружила пропажи, пока ей об этом не сказали. Вообще, если смотреть непредвзято, она и в самом деле могла его потерять, а Маркова подобрала. А там в руке он у нее был или выпал из сумочки в процессе — уже не важно.

— Этот медальон находится в участке? — уточнила Марина. — Мы могли бы его увидеть?

— Да, без проблем, — кивнула Киссанен. — Но мне бы хотелось, чтобы вы увидели сначала фотографии, — и она протянула Краснову маленькую флешку. — Я сделала копии, чтобы не пришлось идти в участок лишний раз. Я допрашивала ребят насчет ведьминой избушки, и все, как один, подтвердили, что им не было страшно, и что жилье вело себя по отношению к ним дружелюбно. Они нарочно наснимали дурашливых фоток и пересмотрели потом все, не найдя ничего странного. Тем неожиданнее результат.

Краснов тем временем переписывал фотографии на свой ноутбук. Несколько минут — и они приготовились к просмотру.

Первое же фото — наигранно испуганный Юкки на фоне окна. Краснов напрягся — если бы парень в самом деле видел во дворе нечто необычное, он бы в ужасе шарахнулся вон, а не с трудом удерживал улыбку на губах. Однако прямо позади него из зеленоватых сумерек вырисовывалась высокая фигура, очертаниями напоминавшая гигантскую собаку. Помимо того, две красные точки там, где у нее должна быть голова, никак не походили на случайные артефакты. Сержант кинула на него короткий взгляд, точно говоря — вот видите, я же предупреждала!

Большинство фотографий не содержали ничего особенного. Кое-где имитация атаки была заметно искусственной, но некоторые фото заставили Ярослава задумчиво кусать губу. На одной из фотографий снова появилась собака, молчаливой тенью выглядывала из дверного проема. На другой к паре девушек присоединилась неясная фигура, напоминающая высокую, рослую женщину. На третьей, впрочем, очень смазанной и мутной, к танцам Хельми и Арви присоединились двое детишек. Марина только качала головой.

— Я бы на вашем месте послал фото на экспертизу, — заметил Ярослав, отодвигая от себя ноутбук. — Все это выглядит не так уж забавно.

Он замолчал, серьезно раздумывая. Марина видела, как напряглись жилки у него на лбу, а Котя, которая решила, что ему попросту нечего добавить, заговорила:

— Виноградов станет вставлять палки в колеса. Он не хочет возбуждать дела — ведь нет ни ясного мотива, ни повреждений, которые свидетельствовали бы о насильственности смерти. Иначе, разумеется, я бы озаботилась этим в первую очередь, задержала бы студентов и вытрясла из них все, что только можно, с применением как минимум детектора лжи! А так тело готовятся отдать родным, вещдок завтра же поедет в архив, дети распущены по домам, а я кожей чувствую, что есть какая-то причина, и девочка не просто так свалилась в овраг!

Краснов внимательно посмотрел на нее.

— Хорошо, мы постараемся помочь вам, как уж получится. Я бы хотел завтра увидеться с родными погибшей, если возможно. А вас я попрошу показать моей коллеге медальон. Затем мы, скорее всего, отправимся к поляне. И я рассчитываю на некий супер-бонус, — подмигнул он ей. Котя расплылась в улыбке:

— Бонус не проблема. К завтра будет готов!

Когда дверь за ней закрылась, Краснов обернулся к Лещинской, которая так и стояла позади его кресла.

— Что ты скажешь мне на это?

— Не знаю, что и думать. Пока мы туда не пришли, я все думала — какая-то суеверная ерунда. Но эта поляна — это первое место, где я себя так чувствовала. Где я могла бы сказать, что там действительно что-то есть. Если ты говоришь, что оно испытывает тебя, то какая-то логика прослеживается. Мужики-лесорубы, которым ничего не нужно было от этого источника силы, назовем его так, были оттуда изгнаны действенным методом. Студенты, которые пришли туда из любопытства, без нужды, тоже получили повреждения, как напоминание, что путь туда только тем, кто знает свою цель… Я не очень путано изъясняюсь? — спросила она Ярослава, который отвлекся и задумчиво смотрел на нежный пушок возле ее уха. — Мы с тобой тоже чувствовали себя не лучшим образом, и мне крайне любопытно, как место поведет себя завтра. Заметь, что вчерашние ребята чувствовали себя там защищенными и не испытывали страха. И их ничто не коснулось.

И вот я думаю, — продолжила Лещинская, — может, нет никакой связи между гибелью Мары и студентами в избушке? Ее прикончила сила этого места, за какой-то внутренний конфликт? И если эта сила существует, возможно, она и отвечает за исчезновение Оленевой? Ну представь себе самую идиотскую ситуацию — некий дух этого места, эта крылатая собака, нападает на Оленеву, та получает серьезные травмы и, вспомни о лесорубе, теряет память. Ее находит какой-нибудь браконьер, и они уже давно живут долго и счастливо!

— Я пока ничего не буду говорить, — ответил Краснов. — У меня слишком много разрозненных картинок в голове. Я не удивлюсь, если образы исчезнут с фотографий спустя несколько дней, — Марина удивленно вытаращила глаза. — Я завтра осмотрю жилище погибшей. Ты пойдешь с Киссанен и поглядишь на медальон. И еще — обрати внимание на все, что находилось при девочке. Особенно на нитки.

Лицо Марины вытянулось. Она уже абсолютно не понимала, какие хитроумные загогулины выписывают мозги Ярослава. Но он вполне четко что-то понимал.

— Ладно, постарайся не думать о крылатых собаках и ложись спать, — наставнически заявил Краснов и похлопал Лещинскую по плечу. — Завтра долгий и непростой день.

— А не рано, Ярослав Олегович? — подколола Марина.

— Так уже половина двенадцатого, дорогая моя, — так же иронически ответил он, помахивая телефоном. Марина обалдело вытащила свой и ужаснулась.

— Так ведь светло! — вскинула она глаза на Ярослава.

— Белые ночи. Это Калевала, детка! — и, помахав рукой, он вышел из ее номера.

Возясь с замком у своей двери, он тихонько мурлыкал себе под нос:

Дом Марковых стоял на живописной деревенской улочке. Вдоль низких заборов здесь тянулись изгороди из цветущих сиреней, всюду виднелись клумбы с пестрыми цветами. Где-то пышно багровели пионы, где-то скромно рассыпались ландыши, нарциссы, гиацинты. Пересекая незримую черту между городом и деревней, ты оказывался в совершенно ином мире. Здесь пахло теплым коровьим духом, землей и картошкой, слышались голоса домашней птицы. Возле фонарного столба паслись на веревке две белые козы.

Краснов осторожно постучал в окно, и через минуту ему открыла дверь худенькая востроносая девочка, чем-то похожая на Мару.

— Добрый день, — поздоровался он. — Меня зовут Ярослав Краснов, я из Следственного Отдела. Могу я поговорить с кем-нибудь из взрослых?

Девочка чуть отступила вглубь сеней и громко крикнула по-вепсски:

— Ма, тут к тебе какой-то дед из полиции!

«Дед» несколько покоробил Краснова, который прекрасно все понял. Девочка не пригласила его внутрь, поэтому он подождал у входа. К нему вышла та самая женщина, которую он уже видел в первый день в обществе Устинова.

— Вы хотели что-то узнать о Мёрушке? — глубоким грудным голосом спросила она с непередаваемой нежностью.

— Да, — Краснов слегка растерялся. — Мне очень жаль, что пришлось…

— Не надо, сейчас уже ничего не исправишь, — женщина держалась очень прямо и стойко, но Ярослав чувствовал, что в ней много безнадежности и пустоты. — Зачем вы пришли?

— Хотел узнать, как же так получилось, что она оказалась одна ночью в лесу? Пока расследование придерживается версии о несчастном случае, но разбирается и предположение о нападении. Вдруг ее кто-то звал туда или угрожал? У вашей дочери могли быть недоброжелатели?

— Не представляю, что это кому-то могло быть выгодно, — пожала плечами женщина. — Она всегда была такой доброй, открытой девочкой. С сокурсниками у нее не сложилось — они ей были просто не интересны, но среди наших, деревенских, у нее было много друзей.

— Мне говорили, она увлекалась рукоделием.

— Ну, это у вас говорят — «увлекалась». У нас каждая женщина умеет делать вещи своими руками! — с обидой в голосе ответила женщина.

— продекламировал с улыбкой Ярослав.

— Старая песня, а ценности и сейчас не теряет, — благосклонно кивнула женщина. — Красота пройдет, деньги могут иссякнуть, удача — отвернуться, а руки твои, голова твоя и воспитание всегда при тебе останутся.

— А Мёра умела ткать? — поинтересовался Краснов.

— Да, я выучила ее в детстве еще. Конечно, нитки теперь всюду продаются, но девочка должна уметь такие вещи, я считаю. Это никогда не будет лишним. Вон, среди городских теперь модно носить вещи, сделанные своими руками.

— А еще модно играть в почитание языческих богов, — сказал Краснов. — Дети увлекаются этим, как модной игрушкой, не понимая, что шутят с огнем.

— Вы про поляну? — женщина печально опустила голову. — Да, это не место для игр.

— Это место притягивает, — жестко отвечал Краснов. — О чем бы я ни спрашивал, все дороги ведут именно к ней. Что это такое? Мне рассказали уже много страшных историй об этом месте. Ваша дочь не боялась туда идти?

— Мёра хорошо знала лес, они с отцом часто вместе ходили по звериным тропам, ставили силки, собирали ягоды. Доченька очень любила природу, — голос женщины впервые дрогнул, но она взяла себя в руки. — Все это было для нее своим, родным. А про поляну я так скажу — место это древнее, сильное, туда всякому ходить не следует. Хозяин такому месту нужен, только не чтобы властвовать и пользоваться его силой, а чтобы слабых защищать от мыслей своих, от пустых желаний. Моя прабабка застала еще то время, когда на Мокром яру жила ведунья. Она что-то говорила про хозяйку леса, которая выслушать могла и помочь советом. Жаль, сейчас не помню.

— Этот овраг называемся Мокрым яром? — поднял брови Краснов.

— А то! Как ему еще называться, если река Мокруша там течет? Хоть карту гляньте.

— А вы сами там бывали? — в упор спросил он женщину. Вопрос застал ее врасплох:

— Нет… Я много слышала про нее, но у меня никогда не было желания проверить на себе, насколько правдивы слухи. Это как наркотики, если вы меня понимаете.

— А Мёра могла польститься на это?

Женщина опустила глаза, голос ее сорвался:

— Мы оба знаем, чем это кончилось… Стало быть, было все именно так. Я надеялась, что так никогда не будет, что у нее хватит благоразумия. Она всегда была такой правильной, здравомыслящей девочкой. Я не учила ее этому…

— Но ведь откуда-то она узнала, — настаивал Ярослав. — Кто мог подбить ее на то, чтобы воспользоваться этим знанием и научил, как?

— Я не знаю, — женщина с трудом удерживала слезы.

— А что вы скажете об Анне Оленевой? Это преподавательница, пропавшая два года назад. Она ведь вела предмет у группы вашей дочери. Были ли они знакомы? Не появлялись ли у Мёры книги по языческой символике, религиям Севера?

— Не могу сказать, — она совсем упала духом, — я никогда не смотрела ее книг, не контролировала, как это делают другие… И не помню, чтобы она упоминала об этой учительнице. Но все может быть…

Ярослав чуть заметно кивнул и прикрыл глаза, услышав именно то, что хотел.

— Пожалуй, я не буду больше вас задерживать, — поблагодарил он. — Спасибо, что помогли.

— Вам спасибо, — устало бросила женщина и, когда Краснов повернулся спиной, закрыла дверь.

— Так я и знал, что никакого барина Мокроярова тут не было, — шептал сквозь зубы Ярослав, стремительно шагая по улице к полицейскому участку, где условился встретиться с Лещинской и Киссанен. — Мокрияров, Мокрый яр на Мокруше — вот в чем дело! Именно в этом!

Две женщины сидели на лавочке возле небольшого аккуратного памятника Победе. У его подножия лежали несколько свежих букетов цветов, по бокам его обрамляли две клумбы с лилейником, сверху нависла раскидистая длиннопалая сосна. Киссанен, в форме, но с нарядным косником, болтала ногами, а Лещинская сидела, нахохлившись. Ей было явно не по себе после контакта с вещами умершей девушки. Завидев Краснова, обе поднялись и пошли ему навстречу. Не сговариваясь, они сразу двинулись в сторону леса.

— Я вам бонус достала, — похвасталась Котя, — но мы его оставили в участке, чтобы ходить не мешал.

— Каарина Йоханновна собрала нам из архива все-все сведения, касающиеся пропажи Анны Оленевой, — пояснила Лещинская. — Протоколы допросов всех ее друзей и ближайшего окружения. Я почитала немного, но, честно, это нам мало помогает. Ничего существенного нет. Разве что друзья подтверждают тот факт, что Оленева крайне интересовалась культурами Севера. Но нам это уже известно. Думаю, все ответы нам может дать только Ведьмина поляна, где она по-видимому, и пропала. А у тебя какие достижения?

— Расспросил мать девочки, — ответил Ярослав. — Узнал много интересного.

— Ну-ка, ну-ка? — Марина поравнялась с ним и внимательно заглянула в лицо. Котя вежливо шла впереди, выполняя роль провожатой, но оба ее уха прислушивались к разговору. Краснов молча указал на нее глазами, давая понять Марине, что разговор не для посторонних.

— Где ты видела, чтобы все ответы давались сразу? — пожурил он ее. — Вот дойдем до поляны, там я встану и, гомерически хохоча, поведаю тебе все от начала и до конца. Или на скрипке сыграю…

— Фу, Слав, мы не в книжке! — Марина легонько шлепнула его по рукаву и состроила гримаску. Краснов улыбнулся самому себе и с теплотой отметил, что она назвала его уменьшительно-ласкательным именем.

Они вышли за город. Теплый ветер нес с полей запахи медуницы и клевера, с гулом волновал некошеную траву. Палящее солнце и золотистое марево навевали дремоту, пробуждали воспоминания о детстве, прятках в саду, безмятежном сне на свежем воздухе. Лес встретил их приятной прохладой, птичьим многоголосьем, тысячами оттенков дробящейся светотени. Они быстро шли, молча, вдыхая сосновый запах, аромат нагретой солнцем смолы и грибов. Каждый думал о своем.

Марина вспоминала свое утро, посещение участка, как вошла в комнату, где одиноко и бесхозно лежали вещи погибшей, тоску и безысходность, которые она слышала кожей. Ярослав думал, как им отделаться от Коти, при которой совершенно не хотелось вести беседу. Впрочем, когда впереди за деревьями посветлело и почувствовалась близость Мокрого яра, она сама облегчила ему задачу, сказав, что еще раз обследует лес вокруг моста.

С замиранием сердца экстрасенсы перешли мост, готовясь к тому, что готовит им Ведьмина поляна. Но все было упоительно тихо, бархатисто зеленел мох, пятна солнечного света покачивались на замшелой крыше. В воздухе витало что-то, что говорило — проходите, располагайтесь, будьте как дома. Пользуясь тем, что сержант осталась на той стороне оврага, занятая своими наблюдениями, Марина заговорила:

— Я осмотрела все вещи Марковой, как ты просил. Ниток при ней не было, — Краснов кивнул, давая понять, что это он предвидел. — А что касается медальона, то тут кое-что есть. Аля сказала бы «ищи вальта трефового из казенного дома».

— Значит, темноволосый молодой человек? — нахмурился Краснов. — Нужно проверить всех, кто поздно пришел в общежитие. Он должен был вернуться одним из последних, пожалуй. От поляны путь неблизкий. И в чем заключается его роль?

— Неизвестно. Он просто был рядом, — вздохнула Марина. — А еще был страх. Очень сильный, просто животный ужас.

— Это-то как раз не удивляет, — тяжело произнес Краснов, раздвигая высокие белые метелки, чтобы пройти на поляну. Он сразу направился во двор, где стоял столб, до которого в прошлый раз им так и не удалось дойти. Провидец внимательно прислушивался к своим внутренним чувствам, но ничего, даже близко похожего на сомнения и тревогу, испытанные в прошлый раз, не находил. Напротив, внутри зрело мягкое теплое чувство, будто он пришел наконец домой. Даже чудилось, что он знает, где в этой избушке находятся те или иные комнаты и предметы.

— Котя далеко, можешь рассказывать, что ты узнал, — нагнала его Марина. Они неспешно шли по двору к малиннику со столбом в центре.

— Да долгий будет рассказ, — нехотя ответил Ярослав, посмотрел на нее мягко и заговорил. — Понимаешь, перед вылетом я погуглил про это Мокроярово. Почитал краткую историю, мол, названо по фамилии некоего не то купца, не то барина Мокроярова. Обычная история, в принципе. Может, был здесь такой, кто знает. Вот только истоки названия вовсе не в фамилии купца, а в месте, в котором мы сейчас находимся.

Они подошли к столбу. Ярослав сделал Марине знак стоять на месте, а сам начал осторожно, выбирая дорогу, протискиваться внутрь.

— Ну вот, я так и знал, — говорил он себе под нос. — Вот тут малина поломана, а здесь… здесь она подошла к колодцу.

— Там колодец? — Лещинская вытягивала шею, чтобы разглядеть очертания осыпавшейся постройки за фигурой Краснова.

— Да, колодец. Снаружи почти разрушен… так, я не буду туда подходить, — комментировал он, подаваясь вперед. — Кладка почти не держится, но внутри. ооо… глубокий. А вот и нитки, — радостно крикнул он, чуть оглядываясь на Лещинскую. В глубине колодца, зацепившись за торчащие из стены корни и пучки травы, виднелся светлый кусок мягкого и ворсистого льна.

— И что дают нам нитки?

— А… сейчас расскажу, — Краснов продирался обратно, шипя на малиновые колючки, цеплявшиеся за одежду и царапавшие руки. Отряхнувшись, он обошел колодец и задрал голову вверх, разглядывая столб.

— Дело, значит, не в купце, — заговорил он снова. — А в том, что на этом месте издревле находилось капище языческой богини по имени Мокошь. Ни о чем не говорит? — он скосил глаза на Марину и, увидев, как она пожимает плечами, продолжил. — Мокошь — это все та же праматерь, покровительница плодородия, урожая, пахоты, животноводства, семьи и дома. Можешь называть ее разными именами — сущность от этого не меняется. Культ Мокоши существовал еще долго после того, как Русь крестили. Как правило, его поддерживали женщины. Даже крещеные и родовитые, они все равно придерживались порой древних обычаев. Неудивительно, что здесь они уцелели до сих пор.

— Я могу тебе долго рассказывать об обычаях, о символике, о различных вариациях и разнообразии веры в эту старую, как само человеческое существование, богиню, — продолжил Ярослав. — Как и многим женским божествам, Мокоши предпочтительна была водная стихия, источник жизни, символ женского чрева и лона, дождей и родников.

Он отошел от столба и присел в траву. Марина устроилась рядом. Трава скрыла их по самые глаза, стали видны снующие букашки, притаившиеся бабочки, замершие стрекозы. Казалось, мир исчез, скрывшись за золотистой стеной травы, осталось только высокое, чуть фиолетовое от зноя небо с льняными облаками.

— Алтарь Мокоши находился здесь, на берегу реки, названной по имени богини — Мокрушей, Мокренью, Мокрой. Названий могло быть много, и они в разное время могли быть разными. Соответственно, овраг был наречен Мокрым яром, а затем так начали называть деревню на краю леса. Местные чтили источник и знали его силу. Никто не приходил к ведунье с праздными мечтами и суетными мыслями. Люди понимали — древняя сила опасна. Если она дарит, она дает щедро и полно, но горе тому, кто отвергает божественный дар. Во времена революций и войн, должно быть, история прервалась. О месте культа позабыли, в исчезающую деревушку пригнали ищущих лучшей доли русских и финских работяг, построили город, открыли пушную звероферму.

Высоко в небе кругами поднимался все выше и выше коршун, превращаясь в маленькую точку. Марина откинулась на спину и, закусив травинку, глядела в небо. Голос Ярослава успокаивал. Ей хотелось расслабиться и забыть обо всем, снова стать маленькой девочкой, беспечно играющей в поле. Все вокруг полнилось звуками, от которых так давно отвыкло привыкшее к городскому шуму ухо. Шелестела трава, лепетала листва, шумели в вышине верхушки сосен, перекликались птицы, с гулом летали какие-то жучки. Хотелось раствориться, стать землей, частью этой бесконечной мягкой силы.

— У Мокоши был спутник. Неизвестно, откуда он взялся, это явно не славянское божество. Его связывают с иранским Симургом, вещей птицей, грифоном или птицей с собачьей головой. Звали его Семаргл, представлялся он в образе большой собаки, а отвечал во-первых, за посевы, семена и растения. А во-вторых, был проводником между мирами и тогда связывался с огнем. Поэтому образ собаки, о котором столько говорили, неудивителен для этого места. Погляди, сколько их здесь! Собаки вдоль крыши, собаки на наличниках, на столбах и балках.

Марина подняла голову и пригляделась к растрескавшемуся изображению Семаргла на столбе над колодцем.

— У него в глазницы вставлены слюдяные камешки, — улыбнулся своим мыслям Ярослав. — Поэтому на всех фото, где этот столб появляется в кадре, мы видим собаку с горящими глазами.

Какая-то тихая нежность переполняла их обоих, не хотелось ни вставать, ни двигаться, а только сидеть вот так и неспешно говорить. Марина, глядя в небо, слушала Ярослава так, будто он рассказывал ей чудесную сказку, а вовсе не разбирал причины гибели деревенской девочки. Ярослав же говорил, любуясь стройной фигурой лежавшей женщины, и с каждым словом его все больше переполняло желание обнять ее, защитить и укрыть от всех бед и невзгод. Было в ней зовущее, женское, податливое, рядом с которым хотелось быть сильным и мужественным. И — не расставаться. Это потом, в другой жизни, когда они перейдут мост судьбы и все вернется в привычное русло, он будет ее начальником, одиноким холостяком из Новосибирска, а она — измученной бессмысленностью жизни москвичкой. Но это будет потом, потом…

— Есть и еще одна словесная параллель. Культ Мокоши постепенно слился с образом Параскевы-Пятницы, «Льняницы», «бабьей святой», в день которой женщинам запрещалось стирать и прясть. А обряды в ее честь, они же в честь Мокоши, именуемые мокридами, заключались в том, что в колодцы женщины бросали связанные кудели, нитки, кусочки ткани и просили себе женского счастья — здоровья, любящего мужа, благополучных родов, крепких детишек… Прясть, значит, ткать судьбу, образ, близкий к греческим мойрам. И знаешь еще что? Ты видела, что они здесь пишут по-карельски латиницей? Когда я первый раз увидел у Коти копии документов Марковой, я поначалу не понял, как ее зовут. И прочитал, как Мойра!

Марина удивленно хмыкнула.

— Я разговаривал с матерью Марковой и примерно представляю себе ее жизнь. Правильная, хорошо воспитанная девушка, рукодельница, хозяйственная, покладистая, много времени проводившая с семьей. Неудивительно, что у нее не было друзей среди однокурсников, живущих другими интересами и правилами. Она была белой вороной и прекрасно это понимала. Уже давно не девочка, а в личной жизни — пустота. Только подобная нужда могла погнать ее сюда и толкнуть на такой опрометчивый поступок, ведь от матери и бабушки ей было хорошо известно, что это весьма опасное занятие. Маркова приходила сюда с нитками, которые сама сделала, бросила их в колодец, случайно была замечена группой студентов, которых она вовсе не ожидала там увидеть. А затем, как ты говоришь, она кого-то встретила, и затем погибла.

— Мы найдем этого человека, — прошептала Марина, улыбаясь своим мыслям. — Теперь уже точно. А что с пропавшей Оленевой? Как думаешь, чего хотела она? И что с ней случилось?

— Ну, это мы сейчас узнаем, — Краснов поднялся из травы и с хрустом сладко потянулся. — Что тебе нашептывают твои голоса?

— Предлагают лежать и наслаждаться спокойствием, — так же лениво Марина встала и отряхнула жакет. — Сегодня все так доброжелательно, я бы сказала. Какая-то истома, что ли…

— Меня тоже разморило, — бросил Краснов, стараясь не смотреть на манящие округлости Лещинской, которые почему-то назойливо попадались ему на глаза, как бы он ни поворачивался и куда бы ни смотрел. — Попробуй послушать, что было здесь, у столба? — он кивнул на малинник. — Я поддержу тебя, здесь всё колется.

Он взял ее за руку, коснулся спины, поддерживая, чтобы Марина могла пройти. Странная истома… Какой, к черту, столб?! Марина замерла, глядя ему в лицо. Оба мгновенье смотрели друг на друга жадно, тяжелым звериным взглядом. Затем Краснов вдруг тряхнул головой, будто его окатили водой:

— Ну же, иди! А то… я как-то странно себя чувствую…

Она торопливо прошла в малинник и нехотя отняла у него руку. Постаралась сосредоточиться, прикоснулась к теплому гладкому дереву.

Матушка, милая, защити, помоги, помилуй… и такая-то она змея, все соки из меня повыпила… Зорюшка моя родненькая заболела… и так его била-била, приговаривала… одна, как вековуха, одна… вечерами долгими… и палкой, и скалкой, и ногами бил меня… а соколик мой выбежал на крылечко… люблю больше жизни, места себе не нахожу… сколько у ней детишек повывелось, а я все мертвых выкидываю… дай, матушка, заступница… я бы так хотела знать… Не знаю, как принять, не знаю, как забыть и смириться со своей долей! Почему умер мой ребенок? Почему он меня бросил? Почему я одна? Почему весь мир от меня отказался? Неужели я так и останусь навсегда одна и бесплодная? Неужели так и буду сожалеть о прошедшем?

— Марина?

Почему не могу забыть? Я хочу выкинуть это из себя и быть открытой…

— Марина?

Открытой, как книга, как двери, как дом приветливый, чтобы впустить и его, и счастье, и малыша…

— Марина!!!

Она шарахнулась в сторону, поскользнулась на рассыпающихся камнях, кто-то подхватил ее под руки, крепко прижал к себе. Ярослав. Глаза испуганные, на виске седые волосы. Она на миг перевела взгляд, совершенно интуитивно, в сторону. Увидела ясное, висящее над сосняком, солнце и черточку коршуна в небе, пышный ковер пятнистой травы и извивающиеся кольца белых цветов, серую, покрытую мхом и вьюном избушку. У крыльца, сложив на животе руки, стояла высокая ладная женщина в длинном платье с высоким поясом. Лицо у нее было доброе, круглое, дышащее спокойствием, уверенностью и знанием. Она кротко улыбнулась Марине. Та моргнула, и за это мгновенное движение век видение исчезло.

Ярослав аккуратно вытащил Марину из малинника, надежно держа за локти. Она обернулась на зияющий провал колодца. Что-то уронила? Вроде нет… Тогда откуда такая легкость, такое чувство внутреннего покоя, будто только что внутри нее металась буря, и вдруг все улеглось ровно и красиво, по своим местам. Какая-то… пустота?

— Мариночка, что случилось? — Ярослав был не на шутку встревожен. — Ты… Ты вдруг побледнела и начала говорить что-то, но я не понял ни единого слова… Что произошло? Ты хорошо себя чувствуешь? — он закидывал ее вопросами и заглядывал в глаза.

— Да, удивительно, — пробормотала она, все еще никак не смея собраться с мыслями. Краснов глядел ласково и обеспокоенно. Марине захотелось обнять его и объяснить, что только что… нет, ему явно не стоит об этом знать. Она улыбнулась своим мыслям, и улыбка эта была загадочной, как у Джоконды. Вспомнив о том, что у нее было еще одно дело, она села на землю, загребла песок в горсти и стала слушать.

— Да, Анна была здесь, — сказала она минутой позже, поднимаясь и, как гончая по следу, направляясь в сторону дома. — Он подошел сзади, высокий, очень хорошо сложенный, зажал ей рот… видимо, хлороформ. Взял ее на руки и понес.

Марина остановилась на крыльце, замерла, чутко слушая, тонкие пальцы подрагивали на резном столбике. Затем она вошла в дом, ведя перед собой рукой. Раньше подобная растрата сил обернулась бы ей тяжелым, разбитым состоянием, головной болью, кровью из носа, но сейчас Марина шла легко, закрыв глаза, с теплой полуулыбкой на губах. Ее словно питала незримая мощная волна, воспоминания, образы пролетали перед глазами, как яркие картинки кино. Их было множество — сотни, тысячи жизней, просьб, имен, сцен, произошедшие десятилетия и многие века назад, шептали голосами на языках, которые Марина не понимала. Раньше она бы потерялась, сбилась со следа. Но сейчас ей ничего не стоило идти по следу похитителя. Она остановилась в комнате перед печью, подняла голову к пролому в потолке.

— Вот здесь он сидел. Очень долго, — рассказывала она Ярославу, который внимательно осматривал каждый кусочек пространства в поисках какого-нибудь вещественного доказательства. — Двое пришли, толстый и длинный, дурачились, боялись. Он скинул на них балку, — на полу лежал здоровенный кусок от стропил. — Но она задела только одного. Другой увидел, да, он его видел, окликнул, тогда тот, кто сидел, спрыгнул с печи и начал размахивать ножом, а потом… Он кинул в него вот это, — она указала в темный пыльный угол, где в беспорядке валялись какие-то обломки. Ярослав присел и рассмеялся:

— А вот и наш пес, погляди-ка! — он повернулся к Марине и поднял резную собачью голову, которая некогда, по-видимому, была украшением какого-то предмета обстановки. — Вот почему один из студентов говорил, что на него напала большая собака.

— Когда двое ушли, он вернулся, — Марина стояла неподвижно, прикоснувшись к печи. — Он очень испуган. Он не ожидал встречи и не хотел причинить серьезного вреда, только испугать тех двоих. У него дрожат руки. Слава, нам надо наверх.

Краснов послушно подсадил Лещинскую и влез на печь, а затем в пролом за нею. На чердаке было полно земли, тянулись какие-то чахлые растения, лежали брошенные птичьи гнезда, в солнечном луче, проникавшем сквозь провал в крыше, плясали пылинки. Им пришлось стоять, согнувшись, чтобы не касаться облепленных старой паутиной балок. Лещинская указала на место у ската крыши:

— Вот сюда он ее положил. Связал, чтобы не могла укатиться. Когда появились двое, он снова усыпил ее. А когда ушли, он вынес ее. И ушел.

Краснов наклонился, встал на колени и вытащил из песка какой-то клочок.

— Сгодится?

— Вполне, — Лещинская села, взяла обрывок в руку и замерла. Прошла минута или две — она сидела совершенно неподвижно. На лице у нее играл солнечный луч, светлое трепещущее пятно. Наконец, она открыла глаза и глубоко вздохнула.

— Я знаю, как он выглядит. Давай вернемся в город, — она подняла глаза на Краснова. — Он живет здесь, хорошо знает эти места, лесные тропы, он не раз бывал в этом доме.

Ярослав помог ей спуститься. Казалось, прикосновение к Марине приносило ему удовольствие. Он придержал гнилую дверь, когда она выходила и подал ей руку на крыльце. Прежде, чем взять ее, Марина полуобернулась, еще раз оглядывая комнату, благодарно улыбнулась и, прикоснувшись к перилам крыльца, тихо поблагодарила на незнакомом языке.

— Что, прости? — навострил уши Краснов.

— Котя. Я сказала, нам нужно поискать нашу проводницу, — солгала она, но провидец этого не услышал.

В танцующем свете, в окружении извивистых колец белых цветов, под шелест листвы и птичье пение Ведьмина поляна удалялась, оставаясь позади. Оба знали, что никогда сюда не вернутся.

— Значит, нам нужен темноволосый парень, одним из последних вернувшийся в общежитие? — уточняла Котя. — Ничего больше? Он хоть знаком с ней был?

— Здесь же все всех знают, — мягко удивилась Марина, улыбаясь своим мыслям.

— Ну а как мы узнаем, что это именно он? — недоумевала Котя. — У него же на лбу не написано — это я, я бегал по лесу с Марковой прежде, чем она упала в овраг!

— На лбу, может быть, и не написано, — так же отрешенно ответил Краснов.

— Ладно, — всплеснула руками сержант. — Я уже ничего не понимаю. Знаете, что делать — делайте. Мое дело бумажки подавать!

— О, вам еще предстоит эффектно арестовать человека, похитившего Оленеву и спасти бедную пленницу, — напомнил Краснов.

— Ну а этого как вы собираетесь найти? — ахнула Котя. — Нас тут восемь тысяч человек, что — всех соберем и построим на площади?

— Нет, почему же? — отвечал Краснов. — Нам нужен вполне определенный человек. Скорее всего, это один из ее бывших учеников. Мы могли бы обратиться в деканат?

— Тогда давайте позвоним Гну? — быстро предложила Киссанен и тут же сама поправилась. — Григорию Николаевичу. Он поможет отсортировать студентов по группам, чтобы вам не просматривать всех.

— Да, у меня же был его телефон, — вспомнила Марина, начиная рыскать по карманам в поисках мобильника. — Григорий Николаевич? — уточнила она, — когда трубку сняли. — Это Марина Лещинская. Нам бы хотелось встретиться с вами сегодня. Когда вам было бы удобно? Хорошо, дайте звонок, когда закончите.

— Он в институте, готовится с ребятами, которые у него защищаются, — она положила трубку и посмотрела на Ярослава. — Мы как раз успеем закончить с нашей темной лошадкой из леса.

Они вошли в общежитие и разговорились с вахтершей, а Киссанен отправилась за комендантом.

— Мы бы хотели узнать, кто из ребят вернулся последним в общежитие, — объяснил Краснов. — Из показаний Устинова нам известно, что многие студенты позавчера отмечали окончание экзаменов, и задержались.

— Да, — буднично отозвалась вахтерша. — Сейчас посмотрю. Многих, действительно, долго не было. Устинов звонил мне, сказал, что проследит, чтобы все вернулись вовремя. Так вот, — она открыла журнал. — В половине одиннадцатого вернулись десять человек, затем еще четверо, где-то около часу Устинов привел четверых, один предупредил, что ночует у друга.

— Значит, он еще с вечера знал, что вернется поздно, — Марина коротко глянула на Ярослава. — А кто это был?

— Эсти, ну, Евстигней Павлушин, — назвала вахтерша.

— А как он выглядит? — переспросил Краснов.

— Ну такой, — объяснила, пожимая плечами, вахтерша. — Невысокий, волосы темные, в хвост завязывает. Музыку все время дурацкую слушает, в наушниках ходит, — в сердцах пожаловалась она.

— А он сейчас здесь? — наугад спросила Марина.

— Да, хотите опросить?

— Сначала мы бы хотели увидеть Людмилу Ивановну, — ответила Марина, и в этот момент как раз появились Киссанен и комендант. Следователи вкратце объяснили ей дело и попросили познакомить их с Павлушиным.

— Я буду говорить, — шепнул Краснов Лещинской. Они сидели в кабинете Людмилы Ивановны, которая отправилась за Павлушиным — допрашивать его в его собственной комнате в присутствии посторонних было неразумно.

В кабинете было светло и чисто, на окне, за полупрозрачной занавеской стоял пышный комнатный цветок. За окном шевелились лиловые волны сиреней. Пахло кофе и ирисками. Краснов глядел на отрешенную Лещинскую. Она была так близко, что можно было потянуться и взять ее за руку, развернув к себе нежной беззащитной розовой ладошкой. Час назад, на поляне, это было возможно. Здесь же все переменилось, они снова играли роли, строили из себя взрослых, умудренных жизнью людей, решающих сложные важные дела. Но где-то внутри и его, и ее жили невинные мальчик и девочка, еще способные резвиться и носиться по высокой траве.

Краснов с пронзительной грустью смотрел на ее руку. Повернулся настольный вентилятор, шевельнул Маринину косу, заплетенную баранкой на голове. Пахнуло яблоневым цветом. Она смотрела в сторону двери, ожидая коменданта. Ярослав приподнял руку, еще раздумывая, потянулся к Марине. В коридоре послышались приближающиеся шаги и голоса. Краснов отдернул руку и, переведя дух, раздосадованно отвернулся к окну.

Павлушин был действительно невысоким юношей, с не очень чистыми, связанными хвостом волосами. На плечах у него висели простенькие наушники, воткнутые в плеер, торчащий из кармана брюк. Он был очень бледен и затравленно переводил взгляд с Марины на Ярослава, пока Людмила Ивановна, красуясь, кратко знакомила их с его биографией.

— У нас не так-то много вопросов, — остановил ее Краснов. — Нас интересует, где ты был позапрошлой ночью?

— Я был с друзьями, — неуверенно ответил парень. — Все гуляли в тот вечер.

— А потом?

— Потом я остался ночевать у друга, потому что… ну, неудобно было поздно возвращаться в общагу. Петровна бы начала ругаться, — извиняясь, пояснил он.

— И у кого ты был? — спокойно спрашивал Краснов. Парень замялся, под столом ломая пальцы.

— У Оннёя, — он с каждой минутой терял самообладание.

— Телефон? — коротко приказал Краснов, буравя парня взглядом.

— Только бы он подтвердил, только бы подтвердил, я же просил… — парень задержал дыхание, когда Людмила Ивановна набрала домашний номер Хилиппина.

— Леена Викторовна? Это Людмила Ивановна, комендант общежития. Я бы хотела проверить кое-что. Позавчера ваш сын был дома? А, хорошо. А кто с ним был?

— Капец… мамаша сдаст… — Краснову буквально было слышно, как у парня бьется сердце.

— Да, спасибо большое, до свидания, — она укоризненно посмотрела на Павлушина. — Ну? Не было тебя там, говорят.

Парень задержал дыхание и побледнел еще сильнее.

— Рассказывай, что было на Ведьминой поляне, — без предисловий спросил Краснов, стараясь поймать его взгляд.

— Я слышал, как Юкки говорил Хейки, что они пойдут на Ведьмину поляну, — сдавленным голосом заговорил Эсти, опустив глаза в пол. — Юкки самоуверенный придурок, со своими придурошными шуточками…

— Он тебе насолил? — перебил его Краснов.

— Когда мы с сестренкой шли из школы, — быстро и тихо говорил парень, — на нас напала волчица — дело в деревне было, ранней весной. Сестренка маленькая совсем была, не могла убежать, и я ее защищал, пока не прибежали взрослые. На мне куртка была толстая, поэтому она меня не сильно погрызла. Я как-то на курсе рассказал об этом. А Юкки… он меня своей домашней овчаркой напугал… С тех пор все издевались только, никто не верил, что я волчицу отогнал. И когда я узнал, что они пойдут на Ведьмину поляну, я решил, что напугаю их.

— И что дальше? — спросил Краснов, когда парень остановился.

— Я пришел, они все пьяные, Лайне и Тамминен взасос целуются, — он презрительно скривил лицо. — Девчонки полуголые бегают… Я хотел к ним подобраться, но пока я крался, появился Гну…

— Григорий Николаевич, — подала голос Марина.

— И ты дождался, пока они уйдут, и вернулся назад? — закончил за него Краснов. Эсти кивнул, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Господи, только бы он мне поверил…

— Сам Устинов как себя вел? — допытывался Краснов. — Он был зол, взволнован?

— Да почем мне знать? — провидец прислушивался к потоку хаотичных эмоций со всем тщанием, — Они там потом могли делать все, что угодно… — Сглотнув, он постарался ответить как можно спокойнее. — Да, он их… отругал и они стали собираться.

— Зачем ты меня обманываешь, парень? — строго, но без угрозы в голосе произнес Ярослав. — Знаешь, чем тебе это грозит? Ты же остался единственный подозреваемый. Мавра мертва и тебя не выгородит!

— Причем тут я? — он дернулся всем телом. — Я не знаю, что с ней стало!

— Как так? — следователь подался вперед. — Ты все это время сидел в кустах, видел, как ушла Маркова, как появился Устинов, как все ушли. Напрашивается два вывода — или ты видел, как кто-то из них разделался с Марковой, или сделал это сам.

— Старый черт, ты хочешь, чтобы я их заложил, что ли? — парень замялся на мгновенье, криво усмехнувшись, затем ответил. — Нет, никто из них не уходил до прихода Гну.

— Парень, я посажу тебя, — предупредил Краснов, качая головой. — Кончай врать и расскажи сам, что ты сделал с Марковой.

— Я? Докажите, что это сделал я, — Эсти выпрямился, глаза его сверкнули злобой, он сложил руки на груди, став абсолютно спокойным. Краснов понял: парень, который ребенком дрался с волчицей, так просто не отступит.

Марина завороженно наблюдала за этим поединком.

— Не проблема, — Краснов вскинул брови. — Вот Устинов, например, сказал, что, пока остальные собирали вещи, он видел, как ты уходил с Маврой через мост.

Эсти замер, на его скулах заходили желваки.

— Блефуешь, старик. Откуда ему было меня видеть, если это он на мосту стоял? Он-то меня никак не мог видеть. Что же делать? Так и так, ты меня прижал…

— Это не так, — выдерживая взгляд Краснова, отвечал Эсти. — Вы прекрасно знаете, что это неправда.

Краснов не смог сдержать улыбки. «Он упрямый, не отступится. Прекрасно знает, что подловить его не на чем. И он ведь прав — он ее не убивал. Но и я играть умею». Он затылком слышал, как Марина, затаив дыхание, слушает этот словесный поединок. Ее восхищенный взгляд добавил ему энтузиазма.

— Ну ладно, — он откинулся назад. — Пусть будет неправда. А как объяснишь пальчики на медальоне?

— На каком? — с плохо скрываемой яростью спросил парень. — Вы хотите повесить на меня убийство? Так докажите, что это сделал я! Не изобретайте того, чего нет! Это вы мне врете, пытаетесь сделать меня гаже, чем я есть! Можно сделать из меня труса, нельзя — убийцу! — отрезал он, опускаясь на стул, с которого привстал в волнении.

Комендантша вжалась в стену, широко раскрыв глаза. Марина подумала, что эта тетка действует ей на нервы. Хорошо бы ей убраться отсюда… Не успела она об этом подумать, у той звякнул телефон, и она, нервно дернувшись, полезла из-за стола, потея и краснея, будто пробиралась между сиденьями в кинотеатре.

— Ну, она ушла, — на плохом вепсском сказал Краснов и снова перешел на русский. — Рассказывай всё. И ты, и я прекрасно знаем, что ты был с Марковой. Это был несчастный случай. Но нам нужно знать, что произошло и как.

— Я не стал ждать, что будет дальше, — резко ответил Эсти, сплетая пальцы. — Эти четверо ясно показали ей, что она лишняя и стали трахаться. Я встретил ее на мосту и предложил проводить до дому. Нет, Маркова не была моей девушкой, и я к ней был абсолютно равнодушен, — отрезал он раньше, чем Ярослав спросил об этом. — Просто это глупо было с ее стороны — соваться посреди ночи в лес… Она и сама должна была знать, что это просто-напросто опасно. Но она приперлась туда со своими нитками…

— Ты и о нитках осведомлен, — удивился Краснов. — А для чего они, знаешь?

— Оленева рассказывала как-то, — глядя в лицо Краснову, отвечал Павлушин. — Да-да, та самая, которую вы ищете. Она увлекалась этой языческой ерундой, и другие девчонки тоже заинтересовались.

— А ты не побоялся «этой ерунды»? И пошел за Лайне и остальными туда, куда ходить опасно?

— Одно дело — играть с опасностью в шутку, и другое — знать, как не навлечь на себя беду, — с презрением ответил парень. — Многие знания умножают печали. Иногда лучше не лезть туда, где заканчиваются логика и обыденность.

— Что было дальше?

— Мы пошли по тропе, по которой Мёра пришла, — продолжил Павлушин. — Вдоль оврага. Нам был виден дом и то, что там происходило. Мёра все это комментировала зачем-то, было видно, как ее это задевает. Я хотел пошутить, поддержать разговор на тему, но она вдруг развернулась и заявила, что не пойдет со мной через лес, — он всплеснул руками. — Что я захочу ее изнасиловать или вроде того. Я стал звать ее, чтобы она не дурила, и мы пошли дальше, пока не стало темнеть. Тут она побежала, я за ней. Я ее потерял из виду, потом услышал крик, шорох. Я остановился. Услышал, как Гну спрашивал: кто здесь? Потом он показался на мосту, огляделся, будто что-то искал и побежал бегом к дому. Я не стал лезть дальше, позвал ее, она не откликнулась. Тогда я вернулся назад. Я думал, она свернула куда-то и ушла. А потом… все узнал. Мне очень жаль, но она сама это сделала.

— Но ведь она не просто так решила не идти с тобой? — испытующе глядел Краснов. Эсти стиснул зубы.

— Вам нужно в чем-то меня обвинить? Вешайте сразу убийство с изнасилованием, только докажите это, — хладнокровно процедил он. Краснов усмехнулся:

— Я ничего не хочу на тебя вешать. Ты ее домогался? — Эсти скосил глаза на сидящую в сторонке Марину и усмехнулся:

— А что скажет ваша коллега?

Марина вспыхнула и на мгновенье опустила глаза. Парень проницательно поглядел на Ярослава:

— Будем считать это ответом? Вы знаете, что там происходит, не так ли?

Вместо ответа Краснов помолчал, глядя на красивый цветок за шторкой. Думал о золотом луге и змеистых кольцах белых цветов, о сладком дурмане и яблочно-розовых ладонях.

Не постучавшись, вошла комендант и с любопытством обвела присутствующих взглядом. Краснов кашлянул и поднялся из-за стола.

— Ну, Людмила Ивановна, спасибо за содействие, мы разобрались, — комендант стрельнула глазами на неподвижно сидящего парня, словно спрашивая, какие нужно сделать выводы. — Вы свободны, — Краснов кивнул Павлушину, который недоверчиво прищурился, обернулся к коменданту. — Парень доказал свою невиновность, мы решили все вопросы. Пожалуй, на этом дело можно закрыть, — обратился он к Марине. — Давайте встретимся с сержантом и, наверное, уже можно переговорить с профессором по нашему с вами делу.

Марина кивнула и поднялась со стула. Павлушин тоже встал, все пришли в движение, извинялись, прощались, расходились.

— Вот мы и выяснили, чем все закончилось для Марковой, — сказал Краснов Лещинской, когда они вышли на улицу. Близился вечер, на улицах появились люди, возвращавшиеся с работы. Небо было по-прежнему нежно-лазоревым, без единого облачка. Оба невольно подумали, как на Ведьминой поляне сейчас скользят по вершинам сосен солнечные лучи, и пляшут на золотом лугу в пропитанном светом воздухе длинные тени. Потянуло душистым левкоем.

— Чужая близость не давала ей покоя, а как судьба предложила — вот он, под боком, сам не возьмет, но и не откажется — она спасовала, — закончил Краснов с тяжестью в голосе. — А вдруг бы и в самом деле у нее завязалось с Эсти? Жили бы долго и счастливо. Жалко девочку…

— Мне жалко Котю, — задумчиво произнесла Марина. — Она так верила, что мы ей найдем виноватых, а выходит, что это несчастный случай, как ни крути.

Зазвонил телефон.

— Ну вот и Устинов освободился, — обрадовалась Лещинская. — Пойдем, может, еще до вечера уложимся? — шутливо подмигнула она.

Устинов ждал экстрасенсов возле института. Он как-то постарел за два дня, ссутулился, глаза запали.

— Я ждал, что вы позвоните, — сказал он, когда Краснов и Лещинская приблизились к нему.

— Да, мы знаем, кто похитил Анну Оленеву, и нам нужна ваша помощь, — весело сказала Марина. Устинов удивился, встряхнулся, как воробей:

— Как? А что же с делом Марковой?

— Это был несчастный случай, — пояснил Краснов.

— Как? — лицо Устинова посерело. — Я думал, вы пришли за мной… Ведь это все из-за меня случилось.

— О чем вы? — Краснов сложил руки на груди. — Как это может быть?

— Я шел к мосту, — поникнув, ответил профессор. — Услышал шум, сошел с тропы. Она выпрыгнула на меня из кустов. Маркова. Увидев меня, она крикнула, будто приняла меня за чудовище, и отскочила в сторону. В овраг. Я сначала не понял, что произошло, позвал, вдруг кто еще рядом есть? Или кто-то, кто гнался за ней… Она испугалась, понимаете, — он умоляюще поглядел на следователей. — Не ожидала увидеть кого-то здесь, скорее всего…

— Прекратите, Устинов, — одернула его Лещинская. — Замолчите и никому не рассказывайте этой ерунды. Вы здесь ни при чем. Дело не в вас. В поляне. И закончим на этом.

— Я не буду спрашивать, как вы все это узнали, — произнес Устинов. — Но что же произошло с Оленевой?

— Этот человек ее неплохо знал, — рассказывала Марина, пока они в деканате ждали секретаря, которой было получено достать личные дела всех студентов мужского пола, которые учились у пропавшей. — Предположительно, как некоторые похитители, он мог собирать о ней информацию, вещи, фотографии.

— Чем-то похоже на страстную влюбленность, — прокомментировал Ярослав, стоявший в сторонке и глядевший в окно на выступающие одна над другой удаляющиеся полосы леса — зеленая, оливковая, серо-голубая и бирюзовое облачко длинной лентой позади всех.

— Да, только обычно такой…ммм… одержимый меньше всего воспринимает свою жертву как полноценного человека. Скорее, как какой-то дорогой и редкий предмет, — говорила Лещинская. — Зачастую похитители оберегают жертв, но не потому, что боятся причинить им боль или дискомфорт, а чтобы не травмировать самих себя. Тот, кто похитил Оленеву, знал о ее увлечениях древней культурой и письменностью. В одном из докладов мы видели ту зацепку, которая, скорее всего, привела Оленеву на Ведьмину поляну. Сделана она была чужой рукой в чужом докладе, кстати, принадлежащим девочке…

— Мы проверяли, девочка уже уехала отсюда, и ее ничто не связывало с учительницей, — добавил Краснов.

— Прочитав заинтересовавшее ее сообщение, Оленева отправилась на Ведьмину поляну, которую к тому моменту уже успели исследовать любители вольной ходьбы по лесам, — пошутила Марина. — Там на нее и напал наш похититель — высокий, широкоплечий, сильный и ловкий мужчина, который прекрасно знает здешние места и чувствует себя в них весьма уверенно. Он усыпил Анну, отнес ее на чердак избушки и ждал сумерек.

— Я думаю, где-то на просеке его ждал его автомобиль, — снова вмешался Краснов. — И он хотел вернуться домой поздно, чтобы не вызвать ненужного внимания со стороны соседей и случайных свидетелей.

— Ему помешали, — продолжала Лещинская. — Появились двое студентов, которым искалось приключений. На одного из них он скинул деревянную чурку, и, пока тот был оглушен, порезал второго ножом и оглушил деревянной собакой.

— Ах вот оно как, — вспоминал давнюю историю Устинов.

— Когда студенты убежали, и достаточно стемнело, похититель унес Оленеву к своему автомобилю. Это все, что мы можем сказать.

— Что ж, картина ясна, — покивал профессор. — А вот и наши документики!

Секретарша принесла им около двух десятков папок. Лещинская бегло просмотрела их.

— Это он, — и она твердо указала на личное дело молодого человека по фамилии Давыдов. — Что можете о нем рассказать?

Устинов заволновался. Он взял в руки папку и печально посмотрел на фотографию крепкого юноши с неприметным, по-мужицки грубоватым лицом.

— Он учился у меня. Обычный парень, средний по оценкам, но внимательный, аккуратный. Всегда все вовремя исполнял, спрашивал, интересовался… Никогда бы не подумал, что он способен на насилие…

— Он здесь ведь живет? — уточнила Марина.

— Он закончил обучение и устроился работать помощником на звероферму, — отозвался Устинов. — Наверняка и сейчас работает.

— Я позвоню Коте: пусть готовит ордер на обыск, — сказал Ярослав, отрываясь от окна. — Я буду стараться держаться возле задержанного, знаешь, почему. А ты пойдешь с Котей в его дом. Постарайся найти если не место, где он ее держит, то хотя бы какие-то детали, по которым ему можно было бы предъявить обвинение. Женские вещи, например.

— Женские вещи можно найти у любого мужчины, у которого есть постоянная женщина, — быстро вставила Марина, не поднимая глаз. «Уела, — отметил про себя Краснов. — Права, не вариант».

— Вещи, принадлежащие Оленевой, с ее отпечатками пальцев и прочими сопутствующими, — выкрутился он. Ему показалось, или она в самом деле лукаво улыбнулась себе под нос?

Карельский вечер только едва начал обозначаться, проявляясь мягкой позолотой на облаках и той особенно прелестной усталостью света. В низинах зашевелился туман, розовая, как спелое яблоко, из матовой дымки над горизонтом поднималась луна. На деревенской улочке за Мокрояровым разворачивалось необычное зрелище. Любопытные собирались со всей округи, переговаривались, с интересом отмечали те или иные детали. Лаяли возбужденные собаки, раздраженные скоплением народа. Один из деревянных домов был оцеплен, на дворе стояла полицейская машина, и серьезные люди в форме чинно несли караул. На своей кухоньке, с заведенными за спину руками сидел Игнат Давыдов, огромный, широкий, как медведь. Рядом хозяйничала деловитая и важная Каарина Киссанен. Давыдов никак не реагировал на погром и обыск, учиненный оперативниками. Он только время от времени тяжело вздыхал и как-то робко отвечал на вопросы, которые ему задавали.

Краснов аккуратно вел Лещинскую в избу. Задержавшись в дверях, он встретился с Давыдовым взглядом. Тот укоризненно смотрел на него.

— Это ты меня выследил? — спрашивали они. — Ты приехал сюда забрать ее у меня. Зачем? Что я сделал тебе? Нам было хорошо вместе, а ты — ты все разрушил.

Краснов отвел глаза и торопливо прошел внутрь.

Марина легко нашла тайник — спрятанную за шкафом и стенной панелью маленькую дверцу. Оттуда крутая лесенка вела в бетонный подвал, где за тяжелой железной дверью, в небольшом помещении все это время жила Анна Оленева. Когда ее под руки выводили из подвала, оробевшую, испуганную непривычно большим количеством людей, она не походила на саму себя. Она не была ни истощенной, ни больной, но что-то в ней казалось надломленным, будто теперь от мира ее отделяли не бетонные стены тюрьмы, а иные незримые преграды. Увидев Давыдова в наручниках под охраной дюжего детины с палкой и автоматом, она вдруг разрыдалась и шагнула было к нему, но ее вовремя увели.

Позже, в гостинице, запаковав чемоданы и приготовившись к раннему утреннему отъезду, Ярослав и Марина, уставшие за этот непривычно долгий и насыщенный день, разморенные сытным гостиничным ужином и теплом, полулежали друг напротив друга в креслах в номере Марины.

— У меня все не выходит из головы, как она плакала, — с грустью сказала Марина. — Что такое можно сделать с человеком, что так покалечить его психику?

— Это хорошо изученное явление, — ответил Ярослав. — Называется «Стокгольмский синдром». А заключается в том, что жертва привязывается к своему похитителю, испытывает к нему привязанность и иные сильные чувства, даже в том случае, когда ее истязают и подвергают насилию. Были случаи, когда заложники или пленники сами становились на сторону своих захватчиков и даже были готовы их защищать. Понадобится время, чтобы Оленева снова пришла в себя.

— А что Давыдов? — интересовалась Марина. — Ты ведь оставался на допрос?

— Да, своеобразный тип, — усмехнулся Краснов. — Чем-то похож на маленького ребенка, которому вдруг досталось огромное сильное тело. Наивный, доверчивый, не дурак, хороший работник, умелый охотник, говорят. Все произошло точно так, как ты мне рассказала. И машина его ждала, спрятанная в лесу, и соседям он сказал, что пойдет лисиц травить. Ночью привез Оленеву и тихо выгрузил во дворе за забором, чтобы никто не видел. Меня больше удивило то, как он отзывался о ней. «Настоящая леди», — и он ненадолго задумался, улыбнувшись воспоминаниям. — Говорит, другой такой не было во всем Мокроярове, и я знал — она моя судьба! Как тебе это? Быть рядом с чужим человеком, которого ты почти и не знаешь, и при этом знать, что нити ваших судеб уже переплелись самым тесным образом? — он с любопытством посмотрел на Марину.

— Не знаю, — отозвалась она. — Раньше я бы точно подумала, что такое бывает только в сказках. Но сегодня у меня было столько необычных и странных событий, о которых еще нужно подумать… Мне кажется, рядом с таким человеком должно быть чувство, что ты вернулся домой после дальней дороги. Все на своем месте…

— А если, — Ярослав вздохнул, — возвращаться некуда? И жизнь — это вечная дорога, без конца и края, и нигде тебя никто и ничто не ждет. Пустые комнаты, неуютные стены…

— Нет, — твердо ответила, улыбаясь себе, Марина. — Этот дом есть у каждого. Просто, наверное, мы до него еще не дошли.

Краснов встал, потянулся и глянул в окно, где наконец-то начало темнеть. На землю легли голубые сумерки, и только самые верхушки деревьев ярко горели, будто кресты на церквях.

— Неужели мне будет не хватать этого? — он недоверчиво покачал головой. — Не знаю, тянет меня в эти края… Завтра уеду и буду чувствовать, что что-то здесь оставил, маленький кусочек сердца.

— А я нет, — так же отрешенно ответила Лещинская. — Я все думаю, что здесь я… что-то нашла. И уже никогда не потеряю.

Она оперлась на руку и поглядела на Ярослава. Глаза у нее были затянутые поволокой, сонные. Краснов улыбнулся и подошел к двери:

— Ложись спать, завтра нас ждет дорога. Наш долгий-долгий путь домой…