Современному человеку, который знает, как выглядит Земля не только с высоты птичьего полета, но и из космоса, трудно представить, что были времена, когда молодое человечество не имело ни малейшего представления ни об океанах, ни о континентах, ни о народах, их населяющих.
Когда же все изменилось? И кем были первые мореплаватели, рискнувшие выйти в открытое море? Но все жертвы и усилия отважных первооткрывателей были бы напрасны, если бы люди не научились составлять карты и ориентироваться по звездам. Так кому же принадлежит честь создания науки картографии и первых руководств по мореходству? Ну а когда были созданы полноценные карты, границы мира раздвинулись и закономерным результатом этого стало открытие Нового Света. Так что же искали европейцы в Новом Свете? И всегда ли лгут сказки?
version 1.0 – создание документа – Tibioka
В древности на восточном берегу Средиземного моря жил трудолюбивый и предприимчивый народ – финикийцы. Так их именуют благодаря грекам, сами же они называли себя хананеями, а свою землю Ханааном. Финикийцы относятся к северозападной группе семитских племен и по происхождению и языку очень близки к евреям.
Ханаан был страной гористой, поэтому земель, годных для обработки, не хватало. Тем не менее финикийцы нашли выход из положения – они таскали землю на склоны гор вручную, в корзинах, и на получившихся террасах сажали растения. Но даже это не спасало изобретательных сынов Ханаана от голода – население росло, и финикийцы все больше и больше зависели от моря. Они умели делать лодки из стволов кедра, поэтому могли ловить рыбу, хотя далеко от берега не отплывали. Но настоящими мореходами финикийцы стали, когда научились строить небольшие крепкие корабли и отправились в соседние страны. Нынешние историки часто называют хананеев самыми искусными мореходами древности. Но вопрос о том, как далеко плавали их суда, до сих пор остается открытым.
Следуя вдоль берегов Ханаана на юг, мореплаватели попали в устье Нила. Так они начали торговать с Египтом. Эта торговля была выгодна обеим сторонам. Вино и оливковое масло – то, чем богата была Финикия благодаря упорному труду земледельцев, – египтяне покупали охотно. Был и «живой товар» – рабы, что в те времена никого не смущало. Ведь тростниковые лодки, которые умели строить жители долины Нила, не выдерживали никакой конкуренции с финикийскими судами – в Египте не росли деревья, из толстых прямых бревен которых можно было бы построить настоящие корабли. Но особенно желанным товаром стал кедр, за который египтяне платили чужеземцам золотом.
Ханаан торговал не только с Египтом. Финикийские караваны шли в Междуречье и соседние маленькие государства в Сирии и Палестине. К тому же египтяне поведали финикийцам, что за пустыней к востоку от Нила находится «Великое зеленое море». (Именно оно по иронии судьбы теперь именуется Красным. Его нынешнее название дано, вероятно, из-за сезонного окрашивания воды в красноватый цвет благодаря микроскопическим водорослям
Страна Пунт была известна египтянам испокон веков. Оттуда привозили рабов, черное дерево, благовония, в том числе ладан, черную краску для глаз, слоновую кость, ручных обезьян, золото и шкуры экзотических животных. Но самым главным товаром, который корабли доставляли из страны Пунт, была мирра, необходимая для религиозных церемоний, а также мирровые деревья.
Слово «Пунт» переводится как «страна богов». Согласно египетским источникам, в этом дивном краю, где солнце восходит раньше, чем в Египте, климат приятен, земля плодородна, а растительность обильна. Поэтому обитатели страны Пунт ведут жизнь легкую и приятную.
Египтяне посещали благодатную землю Пунт еще во времена Древнего царства. Первого путешественника в страну Пунт, имя которого мы знаем, звали Ханну. В 2750 году до н. э., в правление фараона Сакуре, экспедиция Ханну вышла из Коптоса на Ниле, перевалила через возвышенность к востоку от него, затем пересекла пустыню и вышла к Косейру – порту на побережье Красного моря. Отсюда Ханну и направился в загадочную страну, о местоположении которой ученые спорят по сей день. Неизвестно, как именно добиралась туда экспедиция Ханну – морем или же сушей, поскольку корабли, на которых египтяне возвращалась домой, Ханну построил уже в самой стране Пунт.
Когда отважный путешественник приплыл в Египет, он велел высечь на скале рассказ о своих подвигах. Приведем отрывок из него: «Я был послан, чтобы провести корабли в страну Пунт и доставить оттуда для фараона благовония. Я отправился из города Коптос. Его величество дал мне команду вооруженных людей, происходивших из южной страны Тебайда. Я прибыл в порт Себа и там построил грузовые корабли, чтобы отвезти назад разные товары. И я принес богатую жертву быками, коровами и козами. И когда я вернулся из Себы, у меня были товары, найденные мной в портах Священной Страны (Пун-та). Я вернулся назад по дороге через Уак и Роан и привез с собой драгоценные камни для храмов. Такое дело было совершено впервые с тех пор, как существуют фараоны…»
Французский писатель и путешественник Франсуа Бальзан утверждает, что египтяне перестали путешествовать в страну Пунт в середине третьего тысячелетия до н. э., после правления фараона Пепи П. В период Среднего царства экспедиции в эту дивную страну возобновились и продолжались до нашествия гиксосов в XVII–XVI веках до н. э. В начале XV века до н. э. традицию возродила царица Хатшепсут. Ее путешествие в страну Пунт стало известно потомкам благодаря рельефам храма в Дейр эль-Бахри, которые рассказывают об этой кампании со всевозможными подробностями.
Художники изобразили флот Хатшепсут – пять кораблей, снаряженных по приказу царицы в 1482–1481 годах до н. э. Этот небольшой караван прошел по Нилу, миновал канал и, выйдя из порта Эль-Кусейр в Красном море, направился на юг. Экспедицией руководил темнокожий военачальник Нехси. Кроме него, в путь отправились послы, каждый со своей свитой – представители Хатшепсут в чужой стране. Торговцы сопровождали драгоценные египетские товары, которые они надеялись обменять на заморские диковинки. Корабли были доверху нагружены изделиями искусных ремесленников – оружием, украшениями, зеркалами, а также вином, которое везли в глиняных кувшинах. Послов и торговцев охраняли вооруженные до зубов воины – мало ли что может приключиться в пути. Кроме пассажиров, на кораблях были гребцы. Если на море был штиль, они управляли судами при помощи весел.
Рельефы храма в Дейр эль-Бахри повествуют о том, что же было дальше. Караван шел на юг, пока на горизонте не показался плоский песчаный берег с редкими пальмами. Чуть дальше от кромки воды виднелись дома на сваях, характерные для Африки. На рельефах можно разглядеть и некоторые особенности ландшафта страны Пунт: неподалеку от берега высятся горы. Художники изобразили также леса благовонных деревьев и животных – пантер, обезьян, жирафов.
Что же можно сказать о жителях страны Пунт? Они были довольно высокими, курчавыми, с окладистыми бородами. Сохранились и изображения правителей Пунта. Примечательно, что у супруги правителя нижняя часть тела очень полная. Такое явление – преимущественное отложение жира на ягодицах ученые называют стеатопигией (от
Высоких гостей принимали со всевозможными почестями. На берег пришли посланцы правителей Пунта, и после приличествующего случаю обмена любезностями стороны перешли к делу. Роль «магазина» выполнял огромный шатер, который соорудили специально для товаров. Обмен прошел успешно, и вскоре невольники уже тащили на борт слитки золота и серебра, красное и черное дерево, мирру и прочие благовония, слоновую кость, вьюки со шкурами. Нагруженные экзотическими товарами, корабли Хатшепсут благополучно вернулись домой.
Исследователи полагают, что путешествия в страну Пунт продолжались и при фараонах Тутмосе III, Аменхотепе II, Хоремхебе и Рамсесе II, а возможно, и при Рамсесе III. А дальше след, ведущий в заветную землю, теряется. Ученые по сей день не знают, где же находилась загадочная страна.
Бытует множество версий, самой нелепой из которых, пожалуй, является попытка отождествить Пунт с Индией. Противоречия очевидны: на рельефах храма в Дейр эль-Бахри мы видим множество деталей, прямо указывающих на Африку. Среди них форма жилищ, животные и женщина со стеатопигией.
Кроме того, корабли знаменитой царицы плыли на юг, а Индия расположена на востоке от Египта.
Некоторые исследователи считают, что в Африке Пунт следует искать, например, на территории современной Эфиопии. В качестве доказательств приводят внешнее сходство жителей таинственной страны с абиссинцами[1]. Правда, стеатопигия характерна для Южной Африки. Но ведь правительница страны Пунт могла быть уроженкой других земель. Согласно еще одной гипотезе, загадочная страна находилась чуть южнее – в Сомали. В наше время большинство ученых считают, что Пунт располагался где-то на территории современных Сомали, Эритреи[2] и части суданского побережья.
Путешествия финикийцев не ограничивались Индийским океаном. Плавая по Средиземному морю, они обогнули Малую Азию и оказались в другом море – Эгейском. Жители островов с удовольствием покупали у заморских гостей железные изделия и яркие ткани. Островитяне оказались наивными, чем не преминули воспользоваться финикийские моряки – они заманивали несчастных на корабли, а потом продавали в рабство на невольничьих рынках Востока. Конечно, вскоре финикийцы приобрели в Эгейском море дурную славу, но именно у них греки научились искусству строить корабли и ориентироваться по звездам.
Финикийские мореходы продвигались все дальше и дальше на запад. Они дошли до Балеарских островов, а затем до Испании – «Страны Мрака», как они ее называли: Испания находится на запад от Финикии, то есть в той стороне, где заходит солнце. В Испании можно было разжиться серебром. Существует такое предание: однажды финикийцы выторговали столько серебра, что их корабли не могли поднять его на борт. Тогда купцы сгрузили все товары, которые стоили дешевле серебра. Но все равно драгоценного металла оставалось слишком много. Изворотливые торговцы все-таки нашли выход из положения: они выбросили якоря своих кораблей и отлили новые – серебряные.
Обогнув Испанию, финикийцы увидели, что она отделяется от Африки узким проливом, по обе стороны которого возвышаются остроконечные скалы. Именно через эти «ворота», решили они, и спускается, завершив дневной путь, бог лучезарного солнца Мелькарт. Поэтому финикийцы назвали скалы Столбами Мелькарта. Древние греки знали их как Столбы Геракла. Согласно одной версии мифа, Геракл, выполняя задание царя Эврисфея доставить коней с острова Эрифия, который лежал далеко на западе в океане, прошел всю Европу, затем Африку и оказался на краю света. Здесь он и поставил две скалы: одну на африканском берегу, а другую на европейском. В другом варианте Геракл раздвинул горы, закрывавшие выход в океан, и создал пролив.
Сейчас эти скалы на противоположных берегах Гибралтарского пролива у выхода в Атлантический океан называются Гибралтар и Сеута. А выражение «Геркулесовы столпы» («Столбы Геракла») стало нарицательным и означает предел чего-либо, крайнюю точку.
На «краю земли» финикийцы основали около 1104 года до н. э. колонию Гадир – современный Кадис. Из Гадира финикийские мореходы плавали на юг, вдоль западного побережья Африки, и на север, вдоль берега Испании. Их корабли дошли до «островов», которые финикийцы назвали Касситеридами, или Оловянными. Здесь они покупали олово, необходимое для выплавки бронзы. Считается, что это были берега полуострова Бретань, где в древности были залежи этого металла.
А еще дальше лежали земли, богатые «золотом севера» – на берегу холодного Балтийского моря отважные моряки меняли свои товары на куски янтаря.
Конечно, Гадир был не единственной финикийской колонией. Около 1100 года до н. э. в Северной Африке близ мыса Аполлона и западного рукава реки Баградаса была основана Утика. Примерно тогда же на карте мира появились Гадрумет и Лептис, расположенные на восточном побережье Туниса, Гиппон на территории современного Алжира и Ликс на атлантическом побережье современного Марокко. Но самой известной колонией финикийцев стал легендарный Карфаген.
Путешествуя на запад вдоль побережья Африки, они обнаружили большой залив. Песчаная отмель в глубине залива образовала естественную гавань. Место было очень удобным, поэтому здесь много раз останавливались купцы из финикийского города Тира. Здесь впоследствии и построили великий город, который стал центром огромного государства, существовавшего в VII–II веках до н. э.
То, что Карфаген был основан выходцами из Тира – научный факт. Но кому именно принадлежит эта честь? Античные авторы говорят, что не то в 826-м, не то в 814 году до н. э. к берегу Тунисского залива подошли корабли женщины по имени Элисса. Также она известна под именем Дидоны. В одном греческом словаре имя Дидона переводится с финикийского как «блуждающая» (πλανητις). Согласно Вергилию[3], Дидона бежала сюда после того, как ее брат Пигмалион – царь Тира – убил ее мужа Сихея, чтобы завладеть его богатством.
В окрестностях будущего Карфагена жили ливийские племена. К предводителю одного из них – Гиарбу – и обратилась, по преданию, Дидона. «Мои спутники утомлены долгим плаванием, – сказала она. – Им надо собраться с силами, прежде чем отправиться в путь». Дидона готова была купить столько земли, сколько может охватить бычья шкура. Гиарб согласился – подумаешь, какая малость! Но Элисса-Дидона перехитрила его. Она велела разрезать шкуру на тонкие полоски. Растянув их на холме, финикийцы очертили место, вполне достаточное для постройки крепости. Договор есть договор, и пораженный Гиарб отдал эту землю Дидоне. Холм и цитадель на нем назывались с тех пор Бирса – «шкура». На этом холме колонисты нашли конскую голову и сочли это счастливым предзнаменованием. Поэтому на карфагенских монетах часто изображался конь – символ могущества Карфагена.
Царица Элисса через несколько лет покончила с собой. Вергилий рассказывает романтическую историю: Дидона взошла на костер из-за несчастной любви к троянцу Энею, который бросил ее, чтобы продолжить свой путь. А римский историк Юстин, живший предположительно в III веке, пишет, что царица погибла из-за притязаний Гиарба. Он требовал ее руки, а в случае отказа грозил чужакам войной. Загнанная в угол, несчастная Дидона бросилась на меч.
А Карфаген (по-финикийски «Карт-Хадашт» – «Новый город») со временем приобрел огромное влияние. В VIII веке до н. э. Финикия была захвачена Ассирией, а в 538 году до н. э. перешла под власть персов. Затем финикийские колонии Западного Средиземноморья получили независимость и объединились под эгидой Карфагена.
Мифические времена, когда власть финикийцев ограничивалась пределами Бирсы, были давно забыты. Карфаген захватил и присоединил к своим владениям берега Африки, населенные дикими племенами. Со временем карфагеняне не только остановили греческую колонизацию, но и отняли у греков западную часть Сицилии. Корсика, Сардиния и Мальта также достались Карфагену. Пунийцы (так римляне называли финикийцев – жителей североафриканских колоний, хотя, в сущности, этнический состав карфагенян был к тому времени уже довольно пестрым) прибрали к рукам Балеарские острова, а в Испании подчинили более раннюю финикийскую колонию – Гадир. И все это на глазах могущественного Рима!
Карфаген мешал Риму установить контроль над Средиземным морем. В ходе Первой (264–241 гг. до н. э.) и Второй (218–201 гг. до н. э.) Пунических войн Рим сильно потеснил соперника. И тем не менее, римский политик Катон Старший[4] заканчивал каждое свое выступление в сенате словами: «Карфаген должен быть разрушен!» Мечта Катона сбылась через три года после его смерти – в 146 году до нашей эры, когда в ходе Третьей Пунической войны римский полководец Сципион Эмилиан захватил Карфаген. «Огонь сжигал все и перекидывался с дома на дом, а люди не постепенно разбирали здания, но, навалившись все разом, обрушивали их. От этого грохот еще более усиливался, и все вместе с камнями вываливались на середину улиц, вперемешку и мертвые и живые, в большинстве старики, женщины и дети, которые прятались в укромных местах домов; одни раненые, другие полуобнаженные, они испускали жуткие вопли.
Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, испытывали огромные страдания, ломая кости и разбиваясь насмерть. Но этим их мучения не кончались; сборщики камней… расчищали дорогу для пробегавших солдат, одни – топорами и секирами, другие – остриями крючьев сбрасывая мертвых и еще живых в ямы, таща их и переворачивая железом, как бревна и камни.
Люди, точно мусор, заполняли рвы… Лошади на скаку разбивали им лица и черепа, не потому, что всадники этого хотели, но из-за спешки. По этой же причине так делали и сборщики камней; трудность войны, уверенность в близкой победе, быстрое передвижение войск, военные центурионы, пробегавшие мимо со своими отрядами, сменяя друг друга, – все это делало всех безумными и равнодушными к тому, что они видели», – писал древнеримский историк Аппиан Александрийский. Шесть дней шли бои на улицах Карфагена. Город был сожжен и разрушен. Римляне вспахали его территорию плугом и засеяли солью в знак того, что тут никто никогда не должен селиться.
Прошло чуть больше ста лет, и римляне решили основать на месте Карфагена колонию. Ее назвали «Colonia Julia Carthago» («карфагенская колония Юлия») в честь Юлия Цезаря. Римские инженеры сровняли вершину Бирсы и построили храмы и общественные здания. Через некоторое время город вновь утопал в роскоши, но это был уже совсем другой Карфаген. Прежний – мифический и реальный – погиб навсегда.
Конечно, древняя история полна загадок. Но до сих пор мы говорили о фактах, которым ученые способны дать оценку: царица Дидона – персонаж скорее мифический, чем реальный, а страна Пунт, вероятнее всего, берег современного Сомали. Но попадаются задачки и потруднее. Вот одна из них: побывали ли жители Карфагена в Америке? Следы присутствия пунийцев в прибрежных водах Атлантики действительно есть. В 1749 году на одном из Азорских островов – Корву – обнаружили кувшин с карфагенскими монетами 330–320 годов до н. э. Но продвинулись ли отважные мореходы дальше на запад?
В прессе и научно-популярной литературе то и дело появляются рассказы о том, как какой-нибудь исследователь нашел неоспоримые доказательства пребывания финикийцев в Новом Свете. К этим свидетельствам – надписям или предметам – ученые относятся скептически. И их предубеждение вполне понятно: каждый раз повторяется одна и та же история – «неоспоримые доказательства» оказываются изготовленными руками мошенников.
Приведем несколько примеров. В 1869 году на берегу реки Онондаги в штате Нью-Йорк откопали громадную каменную статую со стершейся финикийской надписью. Однако вскоре выяснилось, что это подделка. Не вызвал особых сомнений в неподлинности и другой артефакт – плита с финикийскими письменами, найденная в 1874-м в Параибе на территории Бразилии. Прошел год и снова сенсация: в том же Параибе обнаружили якобы
Но на этом история «Бразильского камня» не заканчивается. Следующий вариант надписи из Параибе приобрел известность почти через сто лет. Копию очередного «неоспоримого доказательства» обнаружили в старых бумагах американского репортера Уильберформа Имса, к тому времени давно покойного. Историк из университета Брандейса в США профессор Сайрус Гордон прочитал послание финикийцев, датировал его VI веком до н. э. и сделал перевод: «Мы – сыны Ханаана из Сидона, города царя. Торговые дела завели нас на этот далекий берег, в край гор. На 19 году (правления Хирама, нашего могущественного царя) мы принесли в жертву великим богам и богиням юношу. Мы отплыли из Эзион-Гебера в Красное море и отправились в путешествие на 10 судах. Два года все вместе мы плыли по морю вокруг земли Хам (Африка), но были разлучены рукой Ваала (штормом) – и уже не стало с нами наших товарищей. И так мы попали сюда, 12 мужчин и три женщины, на… берег, который покорился мне, адмиралу. Да благоприятствуют нам великие боги и богини!»
Выводы Гордона опроверг профессор из Гарвардского университета Фрэнк М. Кросс. Он заметил, что буквы, которыми сделана надпись, были в ходу в различные периоды истории Финикии, поэтому не могут сосуществовать в рамках одного текста, если, конечно, он не поддельный. Аромат тайны развеялся. Но в истории древних семитов все же есть еще одна загадка, над которой ученые ломают голову по сей день. Все началось с дружбы двух царей…
Об одном из них – библейском Соломоне, сыне Давидовом (он же герой арабских сказок Сулейман ибн-Дауд), – мы слышали с детства. Правитель объединенного Израильского царства в 965–928 годах до н. э., в период его наивысшего расцвета, был настоящим мудрецом. Соломон – автор нескольких книг Священного Писания, а именно Песни Песней, Книги Притчей Соломоновых, некоторых псалмов, и, как полагает большинство ученых, Книги Екклесиаста, в которой есть такие слова: «Суета сует! Все – суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под Солнцем? Род проходит и род приходит, а Земля пребывает вовеки; восходит Солнце и заходит Солнце-и спешит к месту своему, где оно восходит; идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем-и возвращается ветер на круги свои; все реки текут в море, но море не переполняется – к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь. Все вещи – в труде; не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием; что было – то и будет, и что делалось – то и будет делаться, и нет ничего нового под Солнцем! Бывает нечто, о чем говорят: Смотри, вот, это – новое! – но
Этот царь прославился как справедливый судья. Вот о чем рассказывает одна притча. Вскоре после того как Соломон взошел на престол, к нему пришли две женщины и попросили их рассудить. Они жили в одном доме, и у каждой был грудной ребенок. Ночью одна из них задавила своего младенца и подложила его другой женщине, а ее ребенка – живого – взяла себе. Утром женщины начали спорить: «Живой ребенок мой, а мертвый твой», – утверждала каждая из них. Не придя к согласию, они отправились к царю. Соломон выслушал их и приказал принести меч. «Рассеките живого ребенка пополам и отдайте половину одной и половину другой». Одна из женщин испугалась и закричала: «Нет! Отдайте лучше ей младенца, но не убивайте его!» В то же время другая сказала: «Рубите, пусть не достанется ни ей, ни мне». Тогда Соломон принял решение: «Не убивайте ребенка, а отдайте его первой женщине: она его мать». Много удивительных историй рассказано о мудрости еврейского царя. Так, например, на его знаменитом кольце было начертано: «Все проходит», а на внутренней стороне была еще одна надпись: «И это пройдет». Таков был царь Соломон.
А другого царя, о котором пойдет речь, звали Хирам. Хирам I Великий был финикийцем – царем тирским и библским. Тир при нем достиг своего расцвета. Хирам был в дружественных отношениях с отцом Соломона Давидом, и, как говорит Библия, отправил к Давиду плотников и снабдил его кедровыми деревьями для постройки его дворца в Иерусалиме. Когда на престол взошел Соломон, Хирам прислал к нему посольство. Соломон в это время приступил к постройке Иерусалимского храма и попросил финикийского царя о содействии. Цари заключили между собой союз. Хирам присылал Соломону кедровые и кипарисовые деревья, золото, а также каменщиков и плотников. Среди финикийцев, прибывших к Соломону, был человек по имени Хирам-Авий. Он стал начальником строительства. Знаменитый еврейский историк I века н. э. пишет о дивном искусстве Хирама-Авия следующее: «Этот человек был знатоком во всякого рода мастерствах, особенно же искусным художником в области обработки золота, серебра и бронзы, ввиду чего он и сделал все нужное для украшения храма сообразно желанию царя Соломона. Этот-то Хирам соорудил также две медные колонны для наружной стены храма, в четыре локтя в диаметре. Высота этих столбов доходила до восемнадцати аршин, а объем до двенадцати локтей. На верхушку каждой колонны было поставлено по литой лилии вышиною в пять локтей, а каждую такую лилию окружала тонкая бронзовая, сплетенная как бы из веток сеть, покрывавшая лилию. К этой сети примыкало по двести гранатовых яблок, расположенных двумя рядами. Одну из этих колонн Соломон поместил с правой стороны главного входа в храм и назвал ее Иахин, а другую, которая получила название Воаз, он поставил с левой стороны. Затем было вылито и медное „море“ в форме полушария. Такое название – „моря“ – этот сосуд для омовения получил благодаря своим объемам, потому что он имел в диаметре десять локтей, а толщина была в ладонь. Дно этого сосуда в середине покоилось на подставке, состоявшей из десяти сплетенных медных полос, имевших вместе локоть в диаметре. Эту подставку окружало двенадцать волов, обращенных по трое во все четыре стороны света и примыкавших друг к другу задними конечностями, на которых и покоился во всей окружности своей медный полушаровидный сосуд. „Море“ это вмещало в себя три тысячи батов. Вместе с тем мастер Хирам соорудил также десять бронзовых четырехугольных подставок для сосудов, которые назначались для омовений. Каждая такая подставка имела пять локтей длины, четыре ширины и шесть высоты, и каждая из них была устроена и украшена резьбою следующим образом: вертикально были поставлены по четыре четырехугольные колонки, которые соединялись между собою поперечными пластинками (планками), образовавшими три пролета, из которых каждый замыкался столбиком, опиравшимся на нижнюю раму всей подставки. На этих столбиках были сделаны рельефные изображения где льва, где вола, а где и орла. Такие же рельефные изображения, как и на средних колонках, имелись также на крайних столбах. Вся эта подставка покоилась на четырех подвижных литых колесах, диаметр которых вместе с ободом доходил до полутора локтей. Всякий, кто смотрел на окружность этих колес, не мог не удивиться тому, как искусно они были пригнаны и прилажены к боковым столбам подставки и как плотно они прилегали к основе этой подставки. Верхние концы основных крайних столбов заканчивались ручками наподобие вытянутых вперед ладоней, а на этих последних покоилась витая подставка, поддерживавшая умывальник, в свою очередь опиравшийся на колонки с рельефными изображениями львов и орлов, причем весь верх этой подставки был так искусно скреплен между собою, что на первый взгляд казался сделанным из одного куска. Между рельефными изображениями указанных львов и орлов выделялись также рельефные финиковые пальмы. Таков был характер означенных десяти подставок для сосудов. Затем Хирам сделал и самые десять умывальниц, круглых медных сосудов, из которых каждый вмещал в себе по сорока батов. Глубина каждого сосуда доходила до четырех локтей; такой же величины был и диаметр их от края до края. Эти умывальницы он поставил на означенные десять подставок, получивших название мехонот. Пять умывальниц было помещено налево, то есть от храма, с северной стороны его, и столько же с правой, то есть с южной стороны, если обратиться лицом к востоку. Тут же было вмещено и „медное море“. После того как эти сосуды были наполнены водою, царь назначил „море“ для омовения рук и ног священников, входивших в храм и собиравшихся приступить к алтарю, тогда как целью умывальниц служило обмывание внутренностей и конечностей животных, назначавшихся к жертве всесожжения. Затем был сооружен также медный алтарь для жертв всесожжения, длиною и шириною в двадцать локтей, а вышиною в десять. Вместе с тем Хирам вылил из меди также все приборы к нему, лопаты и ведра, кочерги, вилы и всю прочую утварь, которая красивым блеском своим напоминала золото. Далее царь распорядился поставить множество столов, в том числе один большой золотой, на который клали священные хлебы предложения, а рядом бесчисленное множество других, различной формы; на последних стояли необходимые сосуды, чаши и кувшины, двадцать тысяч золотых и сорок тысяч серебряных. Сообразно предписанию Моисееву было сооружено также огромное множество светильников, из которых один был помещен в святилище, чтобы, по предписанию закона, гореть в течение целого дня; напротив этого светильника, который был поставлен с южной стороны, поместили у северной стены стол с лежавшими на нем хлебами предложения. Между обоими же был воздвигнут золотой алтарь. Все эти предметы заключались в помещении в сорок локтей ширины и длины, отделявшемся завесою от Святая святых. В последнем же должен был поместиться кивот завета».
Конечно, грандиозное строительство в столице и обустройство государства требовало пополнения казны. Царь Соломон вел морскую торговлю. У него было множество кораблей в Тарсийском море, то есть в заливе Средиземного моря в Киликии, около города Тарса. Соломон закупал в разных землях серебро, золото, слоновую кость и рабов. Экспедицию в загадочную страну Офир Соломон снарядил также с помощью царя Хирама. Хирам прислал ему своих корабельщиков, знающих море, и вместе с подданными Соломона они отправились в путь. Оттуда моряки привезли, как сказано в третьей книге Царств, четыреста двадцать или, как говорит вторая книга Паралипоменон, четыреста пятьдесят талантов золота. Эта цифра поражает воображение. У разных народов мера веса «талант» варьировалась, но принято считать, что у евреев 1 талант в библейские времена составлял 44,8 кг. То есть речь идет о 18–20 тоннах золота! Веком позже другой царь – Иосафат – тоже решил отправить корабли в Офир, но, как говорит Библия, они «разбились в Ецион-Гавере».
Следующую попытку предпринял, по-видимому, фараон Нехо II, правивший на рубеже VII и VI веков до н. э. Руководить экспедицией он, как и Соломон, поручил финикийцам. Корабли отправились на юг из порта на побережье Красного моря. До возвращения экспедиции Нехо не дожил. Но проживи он дольше, был бы разочарован: моряки вернулись ни с чем. Офир они не нашли, правда, обогнули Африку, что с точки зрения истории было огромным достижением. Вот как повествует об этом эпохальном событии Геродот[5]: «Ливия… по-видимому, окружена морем, кроме того места, где она примыкает к Азии; это, насколько мне известно, первым доказал Нехо, царь Египта… послал финикийцев на кораблях. Обратный путь он приказал им держать через Геракловы Столбы… Финикийцы вышли из Красного моря и затем поплыли по Южному[6] океану. Осенью они приставали к берегу и, в какое бы место в Ливии ни попадали, всюду обрабатывали землю, затем дожидались жатвы, а после сбора урожая плыли дальше. Через два года на третий финикийцы обогнули Геракловы Столбы и прибыли в Египет. По их рассказам (я-то этому не верю…), во время плавания вокруг Ливии солнце оказывалось у них на правой стороне. Так впервые было доказано, что Ливия окружена морем». Но подробность, в которую Геродот не верит, как раз доказывает, что финикийцы действительно пересекли экватор и обошли вокруг африканского континента.
Но где же находилась таинственная страна Офир? По одной из самых популярных версий, финикийцы, миновав Красное море, взяли курс на юго-восток, обогнули полуостров Индостан и причалили где-то у восточных берегов Индии. Иосиф Флавий в I веке писал, что экспедиция Соломона отправилась «в страну, которая в древности называлась Софиром, а теперь именуется Золотой страной (она находится в Индии)». Безусловно, где же еще искать чудес, если не в Индии? Были также попытки связать с Офиром название индийского племени абхира. Но немецкий географ Рихард Хенниг считает индийскую версию сомнительной, поскольку тамошние правители «вряд ли разрешили бы каким-либо иноземным морякам заниматься разработкой залежей и запросто вывозить из страны богатейшие сокровища». А может быть, моряки Соломона не разрабатывали залежи, а просто обменяли на золото какие-то товары? В XVII веке немецкий ученый Бохарт высказал предположение, будто существовало два Офира – один в Аравии, а другой в Индии – и что флот Соломона предпринял плавание на Цейлон. Название местности Дхофар в Аравии тоже казалось исследователям похожим на слово «Офир». На Аравийском полуострове таинственную страну искали в Сабейском царстве, а также между Йеменом и Хиджазом. Однако через Аравию проходили караванные пути, а, значит, незачем было плыть морем. По той же причине маловероятна местность Миднац, находящаяся у залива Акаба, недалеко от Ецион-Гавера, из которого экспедиция Соломона отправилась в путь.
Из далекой Аравии к Соломону по торговому пути, который назывался Дорогой благовоний, прибыл груженный подарками караван правительницы Сабейского царства царицы Савской. Прослышав о Соломоне, она прибыла в Иерусалим испытать царя загадками и поразилась его мудрости. Согласно эфиопским преданиям, Соломон и царица Савская стали родоначальниками трехтысячелетней династии абиссинских императоров. Кроме того, существует эфиопская легенда, что царица родилась в стране Офир, и лишь в пятнадцатилетнем возрасте перебралась в Сабейское царство, где стала правительницей. Но где же находилась ее родина?
Марокканский путешественник Ибн-Баттута, около 1335 года посетивший Софалу на территории современного Мозамбика, сообщил, что глубже в Юго-Восточной Африке лежит богатая золотом страна Йоуфи. В 60-х годах XIX столетия охотник Адам Рендерс обнаружил в Юго-Восточной Африке какие-то руины. Это было Великое Зимбабве – комплекс древних каменных сооружений. Через некоторое время Рендерс показал дорогу к ним немецкому геологу Карлу Мауху, который впервые описал это место. Он предположил, что здесь находился дворец царицы Савской. Позже Великое Зимбабве исследовал английский археолог Джеймс Т. Бент. Он утверждал, что город построили финикийцы или арабы. Однако в 1929 году другой известный археолог – англичанка Гертруда Кейтон-Томсон доказала, что руины имеют африканское происхождение. Она считала, что Великое Зимбабве было основано около ИЗО года н. э. и существовало в течение двух-трех столетий, то есть страной Офир оно быть никак не могло.
Кстати, есть исследователи, которые полагают, что возможно, моряки Соломона причалили к берегу в районе Софалы и купили золото у туземных племен – ведь на территории современного Зимбабве действительно есть залежи золота.
Месторождения золота есть и в Эфиопии, поэтому в тех краях тоже искали загадочную страну Офир. Золото добывают и в Малайзии. Кроме того, считается, что Птолемей[7] называл «Золотым Херсонесом» полуостров Малакку. Значит, как полагают некоторые исследователи, располагался Офир где-то здесь. Однако нет никаких подтверждений тому, что таинственная страна находилась в Эфиопии или Малайзии. А Соломоновы острова, лежащие в Тихом океане к востоку от Новой Гвинеи, на самом деле не имеют к царю Соломону никакого отношения, да и золота здесь нет. Просто открывший эти острова в 1568 году испанец Альваро Менданья де Нейра принял желаемое за действительное и поверил, будто нашел, наконец, Офир.
А как же Америка? Неужели Офир искали везде, только не на ее удивительных землях? Конечно, нет. Один испанский конкистадор – Васко Нуньес де Бальбоа, который первым из европейцев пересек в 1513 году Панамский перешеек и добрался до берегов Тихого океана, – утверждал, что знает путь в страну Офир. Там «золото лежит у поверхности земли и его роют лопатами». Васко Нуньес де Бальбоа хотел отправиться туда, но не успел, поскольку скончался.
И даже в наши дни американскую версию не сбрасывают со счетов. В то, что страна Офир находилась в Перу, верил Джин Савой. Этого неординарного человека, безусловно, считают авантюристом. Кроме того, он был не профессионалом, а всего лишь любителем. Однако любителем потрясающе талантливым и упорным… Академичные ученые до конца его дней (а умер он совсем недавно, в 2007 году) то аплодировали ему, то обвиняли в некомпетентности и поспешности суждений. Журнал «People» назвал его настоящим Индианой Джонсом. Савой получил ряд наград от перуанского правительства, и, следует заметить, совершенно заслуженных.
Настоящее имя этого человека – Дуглас Юджин Савой. Он родился в 1927 году в городе Беллингем (штат Вашингтон). В 17 лет он уже воевал – был морским стрелком во время Второй мировой. После войны Савой работал журналистом и редактором газеты. Славу ему принесли путешествия в джунгли Перу. В 1964 году археолог-любитель нашел город Вилькабамбу – последнюю столицу инков, павшую в 1572 году.
Джин Савой продолжал работу, и в 1965 году исследовал другой затерянный город, на сей раз построенный индейцами чачапойя – Гран-Пахатен. Формально он не открыл его, а просто изучил и описал – за год до того руины обнаружили местные жители. Местный мэр сообщил о находке в Лиму, но столичные власти не обратили на это внимания.
В 1969 году неугомонный Джин построил камышовый плот древней конструкции, известный как «Пернатый Змей I». Вместе со своей командой Савой проделал путь вдоль берега Перу в Мезоамерику – он хотел доказать, что перуанцы и мексиканцы еще в древности могли поддерживать контакты друг с другом, и их культурные герои[8] – мифические Виракоча и Кецалькоатль – на самом деле один и тот же персонаж.
В 1977-м от берега отчалил «Пернатый Змей II». Он отправился из США на острова Карибского моря, потом в Центральную и Южную Америку и наконец на Гавайи. Савой изучал ветры и океанические течения, искал морские пути в Америку, которыми, возможно, плавали древние.
Путешествуя на своих экзотических «судах», Джин показал себя великолепным мореплавателем, но его снова манили джунгли. В 1984-м он возвращается в Перу. Казалось, археолог ничего не боится: ни гепатита, которым болел во время странствий, ни змей, хотя они не раз его кусали, ни вооруженных партизан, недаром его кумиром был Эрнест Хемингуэй, который вел жизнь, полную приключений. В 1985-м Савою улыбнулась удача – он нашел еще один памятник культуры чачапойя – огромный комплекс Гран-Вилайя в долине реки Уткубамба, простирающийся на сто квадратных миль. С 1985-го по 1994 год Савой организовал шесть экспедиций в Гран-Вилайя. В конце 1989-го он сделал удивительное открытие: на окраине города обнаружил пещеру, спрятанную высоко в скале, и в ней – большие плиты типа дольменов, покрытые надписями. Один из символов привлек внимание исследователя: он решил, что это знак, которым царь Соломон отмечал свои корабли, отправлявшиеся в страну Офир.
В 1997 году Джин Савой вновь отправился в морское путешествие. «Пернатого Змея III» строили два года. Каноэ-катамаран из красного дерева имел 73 фута в длину. Его половинки были связаны веревками, а устройство напоминало о доинкских и полинезийских судах. Целью Савоя было доказать, что перуанцы могли плавать в открытом море. Каноэ Джина добралось из Перу до Гавайских островов за 42 дня.
С последним крупным открытием Савоя – Гран-Сапосоа – связана серия скандалов. В 1999 году он обнаружил в высокогорных лесах перуанского департамента Амазонас руины и предположил, что это доколумбов город Кахамаркилья, построенный все теми же чачапойя. Однако ученые опровергли доводы Савоя, ссылаясь на источники, в которых было указание на то, что Кахамаркилья – прежнее название современного высокогорного города Боливар. Кроме того, датские, немецкие и американские исследователи заявили, что давно знали о Гран-Сапосоа. В сентябре 2005 года сын Джина Савоя, Шон, сделал заявление для агентства «Ассошейтед Пресс»: Гран-Сапосоа ограбили. После этого обвинения посыпались со всех сторон: научная общественность нападала как на правительство Перу, не способное обеспечить защиту ценного памятника истории, так и на Джина Савоя, который раструбил о Гран-Сапосоа в прессе и привлек к руинам внимание «черных археологов».
Резкой критике подвергли ученые и гипотезу Савоя о том, что Офир мог располагаться в Перу. Верить ли археологу-любителю? Судите сами.
Поскольку финикийцы были прославленными мореходами, народы, жившие на берегах Средиземного моря, старательно учились у них. Но финикийцы умели хранить тайны. Боясь конкуренции, они не спешили раскрыть все секреты и даже пугали иноземцев разными страшными историями. Так, например, мифические Сцилла и Харибда, по распространенной версии, – плод буйной фантазии именно финикийских моряков. Вот как описывает этих чудищ Гомер. Скала Сциллы вздымалась высоко, ее острая вершина достигала неба и была вечно покрыта темными облаками. Посреди нее, на высоте, куда не долетают стрелы, зияла жуткая пещера, обращенная на запад: в ней и обитала ужасная Сцилла, оглашая окрестности лаем и визгом.
У страшилища было двенадцать лап, а на косматых плечах подымалось шесть длинных гибких шей, увенчанных головами. Зубы Сциллы были очень острыми и располагались в три ряда. Сидя в своей пещере, чудовище выставляло все шесть голов наружу – так оно выслеживало добычу. Свесив лапы со скалы, Сцилла ловила дельфинов и других морских животных. А когда мимо ее обиталища проходил корабль, монстр разевал пасти и разом похищал с корабля по шесть человек. Харибда же обитала под второй скалой. Незримая водяная богиня три раза в день поглощала и извергала морскую воду, образуя опасный для путешественников водоворот. Сцилла и Харибда охраняли Мессинский пролив – пролив между Сицилией и Италией.
В представлении древних греков море и океан выглядели совсем иначе, чем на самом деле. В описании того же Гомера океан – это величайший в мире поток, в котором берут начало все реки, из него восходят солнце, луна и звезды. Согласно греческим мифам, у входа в океан стоял великий Атлант, который держал на плечах небесный свод – потому-то и называли они океан Атлантическим.
Греки были уверены, что берега океана населяют удивительные народы, а на его просторах затеряны чудесные острова, жизнь на которых напоминает сказку. Гесиод – знаменитый поэт и рапсод, то есть исполнитель эпических поэм, живший в VIII–VII веках до н. э., называл эти острова Блаженными. На них обитали легендарные герои – остатки «расы», которая предшествовала нынешним людям. Множество героев нашли смерть на полях великих сражений, таких как Троянская война, а тем, что остались, Зевс дал место на краю Земли – вдали от людей. Кипящий водоворотами океан окружает эти острова, и нелегко до них добраться. Ничто не нарушает спокойствия островитян – плодородная земля приносит им урожай плодов трижды в год, а плоды там медово-сладкие. Ни забот, ни печали не ведают герои.
Современному человеку трудно понять древних греков: о том, что подобных чудес на Земле нет и быть не может, знает даже ребенок, еще не знакомый со школьным курсом географии. Но в античности и средневековье о дивных островах – Островах Счастливых, Гесперидах и Елисейских полях – писали в научных трудах (и даже снаряжали туда экспедиции, о которых мы расскажем подробно в главе «На путях в Азию»). В отличие от современного человека, всегда скептически настроенного по отношению к тому, что он читает или слышит, люди античности и средневековья доверяли книге. Вообразите, какова была сила авторитета, если в университетах учили, что у мухи восемь лапок – так по ошибке написал Аристотель в трактате «О частях животных», и никто не смел эти лапки пересчитать. Правда, педантичные ученые мужи обычно ссылались на источник, из которого почерпнули сведения о тех или иных народах, но сослаться можно и абстрактно: «говорят, что…». Так, например, Геродот пишет: «К западу от реки Тритона в пограничной с авсеями области обитают ливийцы[9]-пахари, у которых есть уже постоянные жилища. Имя этих ливийцев – максии. Они отращивают волосы на правой стороне головы и стригут их на левой, а свое тело окрашивают суриком. Говорят, будто они – выходцы из Трои. В их земле, да и в остальной части Ливии к западу гораздо больше диких зверей и лесов, чем в области кочевников. Ведь восточная часть Ливии, населенная кочевниками, низменная и песчаная вплоть до реки Тритона. Напротив, часть к западу от этой реки, занимаемая пахарями, весьма гористая, лесистая, с множеством диких зверей. Там обитают огромные змеи, львы, слоны, медведи, ядовитые гадюки, рогатые ослы, люди-песьеглавцы и совсем безголовые, звери с глазами на груди (так, по крайней мере, рассказывают ливийцы), затем – дикие мужчины и женщины и еще много других уже не сказочных животных».
Не боясь чудовищ и неизведанных стран, греки постепенно стали искусными мореплавателями. Это было обусловлено практической необходимостью: ни один город Греции не был удален от моря более чем на 90 км, большинство селений располагалось еще ближе к берегу. А было еще и множество островов и островков, на которых можно было жить вполне комфортно, если, конечно, иметь хорошие суда – ведь надо постоянно подвозить туда товары. А когда Средиземноморье и Причерноморье стало ареной греческой колонизации, колонии – Тарент, Сиракузы, Массалия, Трапезунд, Херсонес Таврический и другие – тоже потребовали регулярного снабжения, ведь многие из них находились от метрополии довольно далеко. Кроме того, колонии надо было защищать. Поэтому греческие корабли способны были выдержать конкуренцию даже с финикийскими. Доказательством тому служит битва при Саламине в 480 году до н. э., когда суда греков – триеры, то есть парусно-гребные корабли с тремя рядами весел, – наголову разбили эскадру персидского царя Ксеркса, часть которой состояла из финикийских кораблей.
Известно также, что греки совершали далекие океанские плавания. Еще в VII веке до н. э. уроженец Самоса Колей, пройдя через Гибралтарский пролив, побывал на западном побережье Испании, в богатом городе Тартесе. А в VI веке до н. э. Эвтимен из Массалии исследовал атлантическое побережье Северной Африки. Но самое знаменитое путешествие совершил в IV веке до. н. э. массалиот Пифей.
Свое путешествие он начал из родного города Массалия (современный город Марсель на юге Франции), миновал Гибралтарский пролив, проплыл вдоль атлантического побережья Пиренейского полуострова, вышел в Бискайский залив и прошел мимо берегов Галлии (современная Франция). Дойдя до берегов полуострова Арморика (нынешняя Бретань), этот отважный мореплаватель взял курс на Британию. Дойдя до современного мыса Ленде-Энд (что в переводе значит «конец земли»), расположенного на юго-западной оконечности Британии, он обошел этот остров вокруг и вернулся в то же место. От берегов Шотландии он поплыл к загадочному острову Туле, после чего через Северное море добрался до полуострова Ютландия (современная Дания), прошел в Балтийское море и оттуда вернулся в город Гадес на южной оконечности Пиренейского полуострова (современный город Кадис в Испании). Общая протяженность маршрута путешествия Пифея достигает приблизительно 12 000 километров. Во времена Пифея это был подвиг человеческого духа. Даже расстояние, пройденное экспедицией Христофора Колумба, было значительно меньше, чем то, что преодолел Пифей, хотя он плавал в прибрежных водах.
По возвращении домой Пифей написал научный труд «Об Океане», в котором рассказал подробности своего путешествия.
Будучи, как и многие древние ученые, энциклопедистом, Пифей занимался не только географией, но и другими науками. Благодаря глубоким познаниям в математике и астрономии он сумел с потрясающей точностью вычислить географическую широту родного города Массалии. Пифей создал передовую для своего времени теорию приливов и отливов: он проследил их связь с фазами Луны. К сожалению, теория Пифея не дошла до нас непосредственно, мы знаем ее только в пересказах других античных авторов. Кое-кто из древних использовал и другие выводы морехода из Массалии. В частности, полемизируя с Эвдоксом Книдским[10] о расположении звезд на полюсе мира, Гиппарх[11] приводит результаты астрономических наблюдений Пифея, которые тот проводил во время своего плавания в северных широтах.
Правда, спустя некоторое время, несмотря на доверие Гиппарха и Эратосфена[12], античные ученые стали относиться к труду Пифея скептически. Так Полибий[13] сомневался, что небогатый и незнатный человек имел возможности для путешествия по окраинам ойкумены[14]. Современные исследователи совершенно обоснованно возражают Полибию. Во-первых, Полибий жил два столетия спустя после смерти Пифея, поэтому получить какие-либо достоверные сведения о бедности последнего он не мог. Во-вторых, Пифей посвящал много времени занятиям астрономией, что было бы невозможно, не будь у него денег.
А в-третьих, чтобы разобраться, прав ли Полибий, надо рассмотреть причины, по которым люди того времени отправлялись в дальние странствия. Сигналом тронуться в путь могли быть, например, результаты гадания с помощью костей, внутренностей животных и полета птиц, ответы различных оракулов, выполнение обетов, данных богам по разным поводам, желание посетить тот или иной известный храм. Среди светских причин можно назвать дипломатические миссии и существовавший испокон веков шпионаж. Были еще военные походы. Греки жили в тесных долинах у подножия гор и на крохотных равнинах вдоль побережий. В мирное время население этих клочков земли быстро росло, появлялись «лишние люди», которым трудно было прокормиться от щедрот матери-природы. Эллины нашли выход – они расширяли греческий мир за счет земель варваров. В своем роде путешественниками становились также наемники, многие из которых получили хорошее образование. Участие греков в военных кампаниях на территории Персидской державы позволило получить ценные знания о землях и народах Ближней Азии. Во многом уже известными путями, в том числе благодаря таким воинам-ученым как Ксенофонт[15], пойдет на Восток армия Александра Македонского. «Вождь всех эллинов» был учеником самого Аристотеля. И знаменитый приказ «Армию – в каре, ослов и ученых – в середину» вполне мог прозвучать на два тысячелетия раньше, чем его отдал будущий император Франции Наполеон Бонапарт.
Иногда к научным открытиям приводило и просто желание увидеть своими глазами те чудеса и тайны, которыми полны неведомые земли. Но почему же отправился в путь наш герой Пифей? Не стоит забывать о том, что жители Массалии торговали ремесленными изделиями, товарами роскоши и винами, а кроме того, зарабатывали деньги как торговые посредники. Поэтому поиски новых рынков сбыта были очень важны для массалиотов. Их могли интересовать и новые источники сырья для греческих ремесленников (месторождения металлов, места залегания глин), а также лесов с ценными породами дерева. Так почему же Полибий решил, что Пифей оплатил путешествие из собственного кармана? Он мог получить средства из казны полиса: исходя из практических соображений, граждане города вполне могли финансировать плавание своего храброго соотечественника.
Естественно, Пифей сочетал общественное и личное, коммерцию и науку. Однако несомненно, что в первую очередь он представлял интересы своего полиса, а не свои собственные. Массалиоты были известны как купцы далеко за пределами Западного Средиземноморья, и, конечно, монополия Карфагенской державы на торговлю со странами Атлантического побережья Европы была им не по вкусу. Балтийский янтарь, североевропейская пушнина и британское олово – вот в чем нуждалась Массалия.
Выполняя важное поручение, Пифей побывал на юге Британии и отметил, что местные жители гостеприимны и постоянно торгуют с купцами из других краев ойкумены. Он описал процесс добычи олова путем прорывания тоннелей и галерей и определил форму слитков олова как похожую на «астрагалы» – игральные кости. Пифея поразило хитроумие аборигенов: готовые слитки они перевозили по морскому дну во время отлива.
Посетил Пифей и страны Балтии, где своими глазами видел, как местные жители используют драгоценный янтарь в качестве топлива. Лишь незначительная его часть предназначалась на продажу.
Рассказы Пифея о море, движениях морской воды, наблюдения за растениями и животными в различных географических зонах, путевые заметки о живущих там людях свидетельствуют об отличном знакомстве автора с предметом повествования. Столь подробное описание мог сделать лишь тот человек, который действительно побывал в этих краях.
Но есть и факты более чем странные. Так Пифей якобы добрался до некой земли Туле. Что именно он за нее принял, да и побывал ли там вообще, остается загадкой. К сожалению, труд «Об Океане» до наших дней не сохранился, и судить о нем мы можем только по цитатам и пересказам позднейших авторов, как веривших, так и не веривших Пифею. Среди последних – Страбон[16], который считал ложью многое из того, что написал путешественник. Для начала Страбон справедливо обвиняет Пифея в неточности указанных расстояний и, более того, в их завышении. Однако не стоит забывать, что у античных мореплавателей не было навигационных инструментов для вычисления точного расстояния на море. Далее Страбон пишет, что земля Туле – выдумка, поскольку «современные писатели ничего не могут сообщить о какой-либо стране севернее Иерны, которая находится к северу от Бретани и вблизи от нее и является местом обитания совершенно диких людей, вследствие холода живущих в скудости; поэтому я полагаю, что северный предел обитаемого мира следует считать здесь». Иерне называлась в те времена Ирландия.
Обратимся теперь к авторам, которые считали Туле реально существующей территорией, а отнюдь не фантазией Пифея. Так, например, Клеомед[17] рассказывает о пребывании Пифея в земле Туле уверенно и твердо, он считает, что рассказ массалиота правдив от начала до конца.
Любопытный штрих в спор о путешествии Пифея вносит описание им белых ночей – явления, совершенно неизвестного античным грекам, да и многим другим народам Средиземно– морского ареала и хорошо знакомое многим путешественникам и землепроходцам позднейших времен. Предоставим слово римскому географу Помпонию Меле[18]: «Туле… Там… ночи летом светлые, потому что в это время солнце, уже поднявшись выше, хотя само не видимо, однако скрытым по соседству блеском освещает ближайшие к нему места. В момент же летнего солнцестояния ночей нет, так как солнце тогда уже гораздо лучше видимое, являет не только свое сияние, но также большую часть своего шара».
Пифея из Массалии цитирует греческий ученый Гемин Родосский[19]. Повествуя о жителях северных стран, – то есть обитателей земель за Пропонтидой (совр. Мраморное море), – Гемин Родосский пишет: «У тех, кто живет севернее Пропонтиды, самый длинный день составляет шестнадцать равноденственных часов, у тех же, кто живет еще дальше на север, этот день длится семнадцать и восемнадцать часов. В эти места, кажется, приходил Пифей Массалиот. В самом деле он говорит в своих описаниях Океана: „Варвары нам показывали, где садится солнце. Ведь в этих местах случается, что ночь бывает совсем короткой, длясь два или три часа, так что солнце, садясь, после короткого интервала тотчас поднимается“».
Плиний Старший[20] тоже упоминает Пифея и его описание Туле. По словам Плиния, остров Туле расположен там, где Солнце ближе всего к полюсу летом, в период летнего солнцестояния. Эта территория постоянно освещена на протяжении полугода, а зимой Солнце находится с другой стороны Земли, и поэтому следующие полгода на острове Туле царит полярная ночь.
Некоторые сведения о Туле можно найти у византийского писателя Прокопия Кесарийского[21]. Он пишет, что там ежегодно летом в течение месяца и еще десяти дней солнце висит в небе, освещая остров то с запада, то с востока. А зимой, наоборот, не восходит в течение этого времени. Тогда на острове ведут отсчет дней, ориентируясь по движению других небесных светил – звезд и Луны. Сосчитав месяц и пять дней, старейшины поднимаются в горы и, достигнув вершины, ждут зарю на горизонте. Заметив ее, они возвращаются к соплеменникам с радостной вестью: меньше чем через неделю Солнце снова согреет землю.
Что же еще пишет об острове и его обитателях Прокопий Кесарийский? Он отмечает, что большая часть здешних земель непригодна для жизни, а в пригодной обитает более десятка племен, во главе каждого из которых стоит вождь. Племена отличаются друг от друга. Самое дикое из них – скритифины – живет охотой, не зная землепашества. Скритифины одеваются только в шкуры диких зверей, а новорожденных выкармливают содержимым черепов только что убитой дичи. Другие племена поклоняются богам и демонам небес, моря и земли, божествам рек и источников, а также мертвым и героям. Они приносят жертвы, в том числе и человеческие – например, захваченных в бою пленных. Наиболее почитаем у них бог войны, что и не удивительно, ибо в этой местности постоянно шли какие-то стычки между соседними племенами или даже пришельцами из других мест. Так, например, Прокопий Кесарийский рассказывает, что некие эрулы, пройдя сквозь земли данов, погрузили на корабли весь свой скарб, и Северной Атлантикой прибыли на Туле, где и заселили часть острова, заполненную горами и большими лесами, с огромным количеством дичи.
Исследователь В. В. Федотов, анализируя текст Прокопия Кесарийского, сделал вывод, что, возможно, тот опирался не только на текст Пифея в пересказе античных авторов. Со времен Страбона и Плиния могли состояться и новые контакты с Туле.
Где же могла находиться таинственная земля?
Римлянин Солин[22] сообщает, что путешествие от Оркнейских островов, которые ныне составляют одну из 32 областей Шотландии, до Туле занимает пять суток. Но беспримерный поход Пифея не закончился на загадочном острове. Побывав там, он снова вышел в море и еще сутки шел на север, к «замерзшему морю». От Плиния Старшего мы знаем, что это море называли Кроновым. Ряд современных исследователей полагает, что Плиний имел в виду Кронов океан, расположенный, по мнению греков, в потустороннем мире. Другие ученые указывают на то, что по-кельтски «застывшее море» произносится как «muir-croinn», а проводниками Пифея вполне могли быть кельты. Следовательно, встает вопрос: что же соответствует действительности: мифологическое объяснение или же возможная ошибка звукопередачи с кельтского языка на греческий, а затем и латынь. Как бы то ни было, здесь, по словам Пифея, заканчивался реальный мир. Дальше находилось некое «морское легкое», по которому нельзя было продвигаться вперед ни вплавь, ни посуху. Что именно имел в виду Пифей, никто не знает. Существует множество объяснений, ни одно из которых нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Например, Пифей мог увидеть медузу гигантских размеров или же скопление этих существ. Возможно, корабль путешественника во время отлива попал на мель, «морскую банку», где вода образует многочисленные канальцы, поразительно напоминающие поверхность легкого, и слегка колышется, как будто бы дышит гигантский организм. А может быть, речь идет о зарослях морских водорослей, паковом льде с вкраплениями ила, глин и песчаников или же вулканической пемзе.
Античный историк Тацит[23] сообщал, что за Оркнейскими островами римские военные моряки видели Туле, но подчинились приказу командования оставаться в водах подле Оркнейских островов. Возможно, римляне видели островок Мейнленд, входящий в состав Шетландских островов. Но по продолжительности дня и ночи, описанных знаменитым массалиотом, Туле больше соответствует Исландия. Кроме того, парусный корабль античной эпохи мог преодолеть расстояние между Шотландией и Исландией за описанное Пифеем время – 6 суток. Версию о том, что Туле и есть Исландия, впервые высказал в 825 году н. э. ирландец Дикуиль, который, как и многие образованные люди того времени, был монахом. Уже более тысячи лет эта гипотеза имеет множество приверженцев. Среди них профессор университета Генуи Гастон Брош. Но есть доводы против предположения монаха Дикуиля. Во-первых, по современным данным, Исландия до VIII века н. э. была незаселенной, в отличие от земли Туле. Тем не менее есть вероятность того, что остров обезлюдел. Во-вторых, близкое к полюсу расположение Исландии не дало бы возможности разводить там пчел, поскольку пчелы не живут севернее 61 градуса северной широты, в то время как жители Туле якобы добывали дикий мед. Однако мы знаем об этом из очень спорного места в тексте Страбона. На самом деле неизвестно, кого в данном случае подразумевал ученый – тулийцев или северные народы вообще.
Возможно, Туле – это Норвегия? Такая точка зрения тоже существует. Ее сторонником был, например, известный полярник Фритьоф Нансен. Конечно, Норвегия не остров, но еще в XI–XII веках многие образованные люди считали таковым всю Скандинавию. Да и достичь Норвегии, отчалив от северных берегов Шотландии, тоже можно было за шесть дней. К тому же Норвегия как раз находится в тех местах, где еще можно найти пчел, а «морское легкое» – это туманы, создающие иллюзию нереальности и потусторонности у человека, который впервые попал в эти края. Немецкий географ Рихард Хенниг считал, что будучи серьезным ученым, Пифей не стал бы плыть наугад. Спутники Пифея знали, куда держать путь в открытом море и умели общаться с тулийцами – знали местное наречие или же наоборот – тулийцы владели их языком. А значит, у британцев были прочные торговые связи с этой страной. Сторонники норвежской гипотезы считают, что под это описание на нужной нам широте подходит только Центральная Норвегия, где британские металлы могли обменять на драгоценные меха.
Среди критиков норвежской «прописки» Туле был упомянутый выше Гастон Брош. Ссылаясь на Пифея, который писал, что земля Туле располагалась на север от Британских островов, Брош заметил, что к югу от Туле в таком случае должно быть открытое море, в то время как южнее Центральной Норвегии находятся соответственно земли Норвегии Южной, а далее через неширокий пролив – территория современной Дании. Кроме того, невозможно за один день преодолеть не менее тысячи километров, которые отделяют Среднюю Норвегию от границы плавающих льдов в Северном Ледовитом океане.
Более вероятно, что загадочный остров Туле – это Гренландия. В. В. Федотов утверждает, что Гренландия как раз соответствует тому описанию Туле, которое дает Прокопий Кесарийский. Так, ее площадь раз в десять превышает территорию Британии. Продолжительность полярной ночи в Гренландии колеблется, и есть места, где она действительно составляет месяц и десять дней. Двигаясь кратчайшим путем или же попав в мощное морское течение Гольфстрим, вполне возможно преодолеть на античном паруснике расстояние, отделяющее Британию от Гренландии, за шесть дней. (О том, кто же населял остров в древние времена, мы расскажем подробно в главе «Походы викингов».)
Как и всякое таинственное явление, остров Туле оброс легендами. Он входит в бесконечный список «Атлантид», а кроме того, благодаря северному расположению, его образ слился с «арктической прародиной» ариев.
Именно поэтому имя Туле носило загадочное общество Thule Gesellschaft, созданное по образцу масонских лож в Мюнхене в июне 1918 года. Основал его оккультист барон Рудольф фон Зеботтендорф (он же Эрвин Торре, а на самом деле Адам Альфред Рудольф Глауэр). Он привлек в общество двести пятьдесят человек в Мюнхене и еще полторы тысячи по всей Баварии. В списках были университетские преподаватели, юристы, врачи, журналисты, писатели и поэты, армейские офицеры.
Изначально общество Туле создавалось как оккультное, и его доктрины представляли собой развитие идей Елены Блаватской и Гвидо фон Листа. Эта организация занималась изучением и популяризацией древнегерманской культуры, и основной темой ее исследований было происхождение арийской расы. Идеология общества опиралась на концепцию расового превосходства арийцев. Естественно, его члены лелеяли пангерманскую мечту о новом могущественном германском рейхе. Девизом общества Туле были следующие слова: «Gedenke, dass Du ein Deutscher bist. Halte dein Blut rein!» («Помни, что ты немец. Держи свою кровь в чистоте!»).
Подобно другим тайным организациям Германии, общество Туле использовало магические символы, а также практиковало сложные мистические ритуалы. Аппартаменты, которые орден занимал в фешенебельном отеле «Vierjahreszeiten», были украшены эмблемой, изображающей длинный кинжал и колесо свастики. Однако, судя по всему, деятельность общества носила скорее политический, чем оккультный характер.
Известно, что после Веймарской революции 1918 года поклонники арийских древностей стали пятой колонной в армейских подразделениях. Они вели агитационную работу, стараясь привлечь к себе как можно больше противников режима. Помимо солдат, члены общества Туле интересовались представителями рабочего класса и контактировали с основателем Немецкой рабочей партии Антоном Дрекслером.
Орден фон Зеботтендорфа не был мирным. Он запасал оружие и даже создал организацию «Kampfbund Thule» («Военный союз Туле») для борьбы с властями Баварской Советской Республики.
Сам Рудольф фон Зеботтендорф покинул общество Туле после того, как имена нескольких его членов стали известны правительству Баварской Советской Республики и этих «оккультистов» казнили. Он уехал в Швейцарию, а затем в Турцию, а в Германию вернулся только в 1933 году, когда у власти уже был Гитлер. На родине фон Зеботтендорф выпустил книгу «Bevor Hitler kam: Urkundlich aus der Frühzeit der Nationalsozialistischen Bewegung» («До прихода Гитлера: документы раннего периода национал-социалистического движения»), в которой рассказывал о деятельности ордена в Баварии во время войны и Веймарской революции. Он настаивал на том, что его организация одной из первых поддержала Гитлера в борьбе за власть. В ряды сторонников фюрера кроме самого общества Туле входили Немецкий рабочий союз, основанный членом Туле Карлом Харрером, и Немецкая социалистическая партия во главе с Гансом Георгом Грассингером. Из этих трех организаций, по словам Зеботтендорфа, Гитлер и создал национал-социалистическую рабочую партию. Книга вызвала крайнее недовольство Гитлера и была запрещена. «Барона» арестовали, но ему удалось бежать, и в 1934 году он вернулся в Турцию. В 1942–1945 годах фон Зеботтендорф жил в Стамбуле и, по-видимому, работал на немецкую военную разведку абвер. По одной версии, он покончил с собой в 1945-м, прыгнув в Босфор. Но есть предположение, что на самом деле фон Зеботтендорф умер только в 1950-х годах. Согласно этой гипотезе, он был двойным агентом. Его самоубийство инсценировала турецкая разведка, а мнимый покойник уехал в Египет.
А как же общество Туле, оставшееся без главаря? Некоторые исследователи утверждают, что после прихода Гитлера к власти оно попало в список запрещенных. Однако по другим сведениям, при Гитлере общество функционировало как отдельное подразделение СС и оказалось, что Туле причастно к созданию секретного оружия и летательных аппаратов. Также сторонники этой гипотезы утверждают, что именно члены общества Туле учили Гитлера ораторскому искусству и, более того, поведали фюреру некие магические секреты, которые помогли ему добиться успеха. В любом случае, идеология Третьего рейха использовала разработки общества Туле. Известно также, что после Веймарской революции к организации были причастны будущие нацистские вожди Рудольф Гесс и Альфред Розенберг.
При Александре Македонском границы греческого мира расширились до невероятных пределов – его империя простиралась от Фракии и Иллирии на западе до земель нынешних Узбекистана и Афганистана, пограничья современных Индии и Пакистана на востоке. На юге государство включало Древний Египет и часть современной Ливии, а на севере тянулось вдоль южного берега Черного моря к Кавказским горам и далее вдоль южной оконечности Каспийского моря. Но огромная империя распалась после смерти Александра Македонского. А в это время постепенно набирал силы Рим, и во II веке до н. э., после гибели Карфагена, он вышел на первое место среди государств Средиземноморья. Римские корабли захватывали все новые и новые форпосты и контролировали все больше морских торговых путей. Морем возили в Рим зерно из Египта и Северного Причерноморья, кожи из Малой Азии, рабов из Африки и множество других товаров из разных стран. Великолепный флот позволил Цезарю захватить Галлию и высадиться в Британии. Римские легионы на кораблях прибыли в Александрию, чтобы вмешаться в династическую борьбу Птолемеев, и отныне Рим контролировал Египет. Римские суда выходили и в открытый океан – на просторы Атлантики в районе западноафриканского побережья и к северу от Гибралтара. Как же далеко плавали римские суда? В трудах римских историков есть сообщения об островах, затерянных в океане западнее «Геркулесовых Столпов». Но может быть, римляне знали о них от греков или финикийцев?
В 1964 году на одном из Канарских островов, а точнее, на прибрежном мелководье близ островка Грасьоса была обнаружена хорошо сохранившаяся античная амфора. Историкам известно, что такими амфорами (так называемыми амфорами «финикийского» типа) пользовались только на римских военных судах во II–III веках – по-видимому, на Грасьосе побывало одно из них. Следовательно, римские мореплаватели знали о Канарских островах и периодически плавали к ним? Но ведь речь идет о военном, а не торговом корабле. Что же он делал на Канарах, ведь военные корабли вообще гораздо хуже приспособлены к далеким путешествиям, чем торговые. Может быть, это случайность? Например, судно прибило к незнакомому берегу бурей?
Есть и другие, более загадочные находки. В 1933 году молодой мексиканский археолог Хосе Гарсиа Пайон производил раскопки индейского поселения Калиштлахуака в долине Мехико. Под тремя непотревоженными слоями глинобитных полов одного из зданий он обнаружил несколько погребений ацтекского времени. В них были глиняные расписные кувшины и чаши, украшения из раковин и горного хрусталя, золотые пластины, фигурка оцелота, наконечники копий из кремня и обсидиана и еще множество предметов, порадовавших ученого. Но то были обычные, «нормальные» находки, которых следовало ожидать, и вдруг его внимание привлекла совершенно странная статуэтка – терракотовая, изображавшая бородатого человека в конической шапке. Ничего общего с традиционной индейской скульптурой она не имела. «В течение многих лет, – вспоминает Гарсиа Пайон, – головка хранилась у меня, и я иногда показывал ее знакомым как некий курьез». Только через четверть века европейские ученые помогли установить, что статуэтка из Калиштлахуаки – римская и относится к хорошо известному типу, такие делали во II веке нашей эры.
Как же она оказалась в ацтекском захоронении XIII–XV веков? То, что статуэтка пережила столетия, еще можно объяснить: вероятно, ее, как ценную вещь, бережно хранили и передавали из поколения в поколение, пока в конце концов она не оказалась в гробнице знатного ацтека. Но как она попала в Мексику? Может быть, какой-то римский корабль пересек океан и добрался до берегов Америки?
Ученые не сомневаются, что статуэтка подлинная. Более того, этот предмет придает относительную достоверность другим случайным находкам античных вещей в различных районах Мексики. Среди них головка эллинистической статуэтки из Керетаро, обломок позднеримской терракоты из области Уастека и еще одной римской фигурки из Северной Мексики, которая хранится в музее Чикаго.
Корабль – жилище скандинава.
В наши дни мы называем викингами средневековых мореплавателей, уроженцев тех земель, где находятся современные Норвегия, Дания и Швеция.
Происхождение слова «викинг» – загадка для ученых. Самая ранняя версия связывает его с областью Вик (Viken) в юго-восточной части Норвегии. Якобы когда-то «викинг» означало «человек из Вика», а впоследствии это название распространилось на других скандинавов. Тем не менее, в средние века жителей Вика именовали отнюдь не викингами, a vikverjar или vestfaldingi (от Вестфолля, исторической провинции в области Вик).
Согласно другой теории, слово «викинг» восходит к древнеанглийскому wic. Здесь мы видим тот же корень, что и в латинском слове vicus. Так называли торговый пункт, город или укрепленный лагерь. В то же время в Англии XI века викингов называли аскеманнами – людьми, плывущими на ясенях (ascs), поскольку из ясеня была обшивка их судов.
Если верить шведскому ученому Ф. Аскебергу, существительное «викинг» произошло от глагола vikja – «поворачивать», «отклоняться», то есть викинг – это воин или пират, который покинул дом и отправился в поход за добычей. И действительно, викинг из исландских саг – пират.
Еще одна гипотеза, которая имеет много сторонников по сей день, связывает слово «викинг» с vi'k (бухта, залив). Но противники этой гипотезы указывают на несоответствие: в заливах и бухтах бывали и мирные купцы, но, в отличие от разбойников, викингами их никто не называл.
В Испании викинги были известны как «мадхус», что означает «языческие чудовища». В Ирландии их звали финнгаллами («светлыми чужеземцами»), если имели в виду норвежцев, или же дубгаллами («темными чужеземцами»), когда речь шла о датчанах. Французы же именовали неустрашимых морских разбойников «людьми с севера» – норсманнами или нортманнами. Но как бы их ни называли, повсюду в Западной Европе викинги заслужили недобрую славу.
«Послал всемогущий Бог толпы свирепых язычников – данов, норвегов, готов и свеев; они опустошают грешную землю Англии от одного берега до другого, убивают народ и скот и не щадят ни женщин, ни детей», – так написано в одной из англосаксонских хроник. Несчастья начались на английской земле с 793 года, когда викинги напали на остров Линдисфарне и разграбили монастырь Святого Кутберта.
В 835–865 годах от викингов не было спасения – они опустошали южные и восточные берега Англии. Случалось, к берегу одновременно подходили до 350 датских судов-драккаров. Корнуэлл, Эксетер, Винчестер, Кентербери и даже Лондон страдали от их набегов. Но до 851 года ситуация все же была терпимой – викинги не зимовали в Англии. Поздней осенью, отягощенные добычей, они отправлялись домой.
Надо сказать, что довольно долгое время не решались «свирепые язычники» и отходить далеко от берега – поначалу они пробирались в глубь острова всего километров на пятнадцать. Но храбрые и кровожадные викинги наводили на англичан такой ужас, что те сами давали захватчикам все шансы на успех – казалось, викингам нет смысла сопротивляться. К тому же корабли морских разбойников появлялись на горизонте внезапно и молниеносно достигали берега.
Как же выглядели знаменитые драккары, и почему их так называют? Впервые они упоминаются в «Германии» Тацита. Речь идет о ладьях предков викингов, имевших необычную форму. Есть описание драккаров и у араба Ибн-Фадлана. Изображения знаменитых судов сохранились на гобелене королевы Матильды – супруги Вильгельма Завоевателя. Однако увидеть морское «чудище» живьем удалось лишь в 1862 году, когда проводили раскопки в болотах под Шлезвигом. Нос и корма судна были одинаковыми – эта удивительная конструкция позволяла викингам идти на веслах в любом направлении, не разворачиваясь. Еще несколько кораблей обнаружили чуть позже. Среди них самыми знаменитыми находками считаются драккары из Гокстада (1880) и Усеберга (1904).
Ученые реконструировали скандинавские суда. Они установили, что драккары имели киль, к которому крепились шпангоуты, выполненные из одного дерева. Обшивка драккара выполнялась внакрой. Ее прикрепляли к шпангоутам при помощи штырей, а доски соединяли друг с другом железными гвоздями. Чтобы уплотнить швы между досками, викинги использовали своеобразную прокладку – пропитанный смолой шнур из свиной щетины или коровьего волоса, скрученный в три нитки. В верхней части обшивки средневековые корабельщики делали уключины.
Корабли викингов достигали 30–40 метров в длину и ходили под парусом. Единственный парус – в красную и белую полоску – чаще всего делали из шерсти. Управляли драккаром не с помощью руля. Его заменяло огромное весло. Всего весел было от 60 до 120.
Драккаром судно называлось потому, что его нос украшала резная фигура дракона. Норвежское слово «Drakkar» происходит от древнескандинавских Drage – «дракон» и Каг – «корабль». Разинутая пасть дракона устрашала противников, а когда викинги возвращались домой, они снимали голову чудовища, чтобы не напугать добрых духов своей земли.
Ужас вселяло и «знамя ворона» – треугольный стяг с изображением черной птицы, вызывавшей у врагов вполне понятные ассоциации. В скандинавской мифологии пара воронов, которых звали Хугин и Мунин, почиталась как птицы Одина. Хугин (по-древнеисландски это означает «думающий») и Мунин (с древнеисландского «помнящий») летают по всему миру Мидгарду и сообщают Одину о происходящем. Однако ворон не только мудрая птица, он клюет трупы. Знамя ворона поднимали во время набегов. Под ним, например, сражался доблестный правитель Дании, Англии и Норвегии Кнуд Великий. Если знамя весело трепетало на ветру, это считалось доброй приметой: значит, победа обеспечена. Независимо от того, что изображалось на флаге, под которым шел драккар, его вышивала лично жена или сестра предводителя викингов.
Суда викингов были очень быстроходными: 1200 км, которые отделяют Англию от Исландии, скандинавы покрывали всего за 9 суток. Искусные мореходы учитывали характер облачности и силу волн, ориентировались по солнцу, луне и звездам, следили за птицами. На побережье они устанавливали маяки, которые Адам Бременский называл «горном вулкана».
Кроме драккаров, викинги строили и торговые корабли. Чем же торговали средневековые скандинавы? Оружием, пушниной, шкурами и кожей, рыбой, китовым усом и моржовой костью, медом и воском, а также, что называется, всякой всячиной: деревянными и костяными гребешками, серебряными копоушками, краской для глаз. И, конечно, рабами. Торговые суда назывались когги, кнарры и шняки. Корпуса коггов были круглыми. Такой тип кораблей знали еще фризы. Во время отлива днища коггов опускались на дно и суда было легко разгрузить, а когда начинался прилив, хитроумные ладьи сами всплывали наверх.
Кнарры были большими торговыми судами, шняки – маленькими и мало чем отличались от военных кораблей. Их бак и квартердек зачастую использовали как боевые площадки – если нападали враги, то «мирные торговцы» принимали бой. Викинги нередко брали в плавание кузнечные инструменты и наковальни – это позволяло чинить оружие в походных условиях.
Настоящие морские сражения викингов бывали весьма масштабны: так, в битве в Хьерунгавоге в Норвегии участвовало 400 кораблей. В бою драккары подходили бортами друг к другу и сцеплялись с помощью абордажных крючьев. Воины дрались на палубах, и битва продолжалась до тех пор, пока большая часть команды одного из кораблей не погибнет: сдаваться в плен было не принято. Драккар побежденных доставался победителям, и такой бой викинги цинично называли «чисткой корабля».
На суше викинги проявляли не меньшую храбрость, чем на море. Их традиционным оружием были меч, секира, лук со стрелами, копье и щит. Что же можно сказать о доспехах средневековых скандинавов? Кинематографический образ викинга – бородатый полуодетый мужик в рогатом шлеме. А как было на самом деле? Викинги носили короткую тунику, облегающие штаны и плащ, который закрепляли фибулой на правом плече – такая одежда не стесняла движений и давала возможность моментально обнажить меч. Обувь – башмаки из мягкой кожи – викинги завязывали на икрах ремнями. Археолог Анника Ларссон из Уппсальского университета, изучая фрагменты тканей, найденных при раскопках древнего города викингов Бирка, сделала удивительное открытие: «Среди одежды викингов часто встречается красный шелк, легкие развевающиеся банты, много блесток, разных украшений», – заявила она. Если верить Ларссон, изначально викинги носили жизнерадостную одежду и пестротой наряда напоминали современных хиппи. По мнению исследовательницы, строгим и аскетичным костюм викингов стал лишь под влиянием христианских миссионеров, которые впервые появились в Швеции в 829 году.
Конечно, скандинавы защищали тело кольчугой. В боевых походах они носили бирни – защитные кольчужные рубахи, сделанные из тысяч переплетенных колец. Но позволить себе такую роскошь мог далеко не каждый. Бирни считались огромной ценностью и даже передавались по наследству. Простые же викинги, идя в бой, надевали кожаные подбитые куртки, в которые зачастую просто вшивались металлические пластины. Руки воинов предохраняли наручи – кожаные или с металлическими пластинами. И удивительно, но факт: викинги не носили рогатых шлемов.
На самом деле шлемы викингов были совсем другими: либо с закругленной верхушкой и щитками для защиты носа и глаз, либо с верхушкой, заостренной в виде гребня. Шлемы с гребнем обычно называют «шлемами вендельского типа». Это наследие вендельской культуры, которая предшествовала эпохе викингов – она датируется 400–600 годами. Многие простые воины и вовсе носили не металлические, а кожаные шлемы. Накладные планки, щитки, надбровья скандинавов украшали чеканки из бронзы или серебра. Конечно, это были не просто украшения, а магические изображения, защищавшие воина.
Так откуда же взялись пресловутые рога? Изображение рогатого шлема действительно имеется – его обнаружили на Осебергском корабле IX века. Такие шлемы на самом деле относятся к бронзовому веку (1500-500 годы до н. э.). Они служили головными уборами жрецов. Исследователи полагают, что викинги тоже вполне могли использовать их в ритуальных целях, но воевать в рогатом шлеме невозможно – его легко сбить, лишь немного задев при ударе.
Сейчас бытует мнение, что миф о «рогатых» викингах появился во многом благодаря католической церкви. Поскольку викинги долго сопротивлялись принятию христианства и вдобавок часто нападали на церкви и монастыри, христиане их ненавидели, считали «дьявольским отродьем», и, вполне естественно, увенчали их головы рогами. Эта идеологически обоснованная ложь и утвердилась потом в общественном сознании.
Щиты викинги, как правило, делали из дерева. Обычно их красили в яркие цвета – чаще всего в красный, который символизировал власть (или кровь?). Конечно, и здесь не обошлось без магии – различные узоры и рисунки на щитах должны были уберечь воина от поражения. Щиты носили на спине. Когда начинался бой, викинги закрывались щитами, выстраивая непробиваемую стену. А поднятые вверх щиты считались знаком мира.
К оружию и доспехам викинги относились как к живым существам, давая им прозвища, зачастую не менее славные и известные, чем имена их обладателей. Так, например, кольчуга могла зваться Одеждой Одина, шлем – Вепрем Войны, топор – Грызущим Рану Волком, копье – Жалящей Гадюкой, а меч мог носить имя Пламя Битвы или Рвущий Кольчуги.
Но не только мечи, копья и луки даровали бесстрашным викингам многочисленные победы. Скальды – скандинавские поэты и певцы – повествовали о тех, кого «не кусала сталь». Речь идет о берсерках. Из дошедших до нас источников самый ранний – это песня Торбьерна Хорнклови о победе Харальда Прекрасноволосого в битве при Хафсфьорде, которая предположительно произошла в 872 году. «Берсерки, – говорится в ней, – облаченные в медвежьи шкуры, рычали, потрясали мечами, кусали в ярости край своего щита и бросались на своих врагов. Они были одержимы и не чувствовали боли, даже если их поражало копье. Когда битва была выиграна, воины падали без сил и погружались в глубокий сон».
Слово «берсерк» происходит от старонорвежского berserkr и переводится как «медвежья шкура» (корень ber – означает «медведь», в то время как – serkr – это «шкура»). Согласно поверьям, во время сражения берсерки сами превращались в медведей.
Именно берсерки составляли передовой отряд, который начинал бой. Одним своим видом они наводили ужас на врагов. Но долго сражаться они не могли – боевой транс проходил быстро, поэтому, смяв ряды врагов и заложив основу общей победы, они покидали поле брани, предоставив обычным бойцам завершить разгром противника.
Берсерки были воинами, посвятившими себя Одину – верховному богу скандинавов, к которому отправляются души героев, павших в бою. Согласно верованиям, они попадали в Вальгаллу – загробное жилище убитых воинов. Там покойные пируют, пьют неиссякающее медовое молоко козы Хейдрун и едят неиссякающее мясо вепря Сэхримнира. Вместо огня Вальгалла освещается блестящими мечами, а павшим воинам и Одину прислуживают девы-воительницы – валькирии. Один – покровитель берсерков – и помогал берсеркам в бою. Скальд (он же историограф) Снорри Стурлусон в «Круге земном» пишет: «Один умел делать так, что в битве его враги слепли или глохли, или их охватывал страх, или их мечи становились не острее, чем палки, а его люди шли в бой без доспехов и были словно бешеные собаки и волки, кусали щиты и сравнивались силой с медведями и быками. Они убивали людей, и их было не взять ни огнем, ни железом. Это называется впасть в ярость берсерка».
Современные ученые не сомневаются в реальности берсерков, но вопрос о том, как же они достигали экстаза, и сегодня остается открытым. Одни исследователи полагают, что берсерками становились люди с подвижной психикой, невротики или психопаты, которые во время сражений приходили в крайнее возбуждение. Оно-то и позволяло берсеркам проявлять качества, не свойственные человеку в обычном состоянии: обостренную реакцию, расширенное периферическое зрение, нечувствительность к боли. Сражаясь, берсерк шестым чувством угадывал летящие в него стрелы и копья, предвидел, откуда последуют удары мечей и топоров, а следовательно, мог прикрыться щитом или уклониться. Возможно, берсерки были представителями особой касты профессиональных воинов, которых готовили к боям с детских лет, посвящая не только в тонкости воинского мастерства, но и обучая искусству входить в транс, который обострял все чувства и активизировал скрытые возможности организма. Однако многие исследователи предполагают, что экстаз берсерков имел более прозаические причины. Они могли пользоваться какими-то психотропными средствами – например, отваром из ядовитых грибов. У многих народов известно «оборотничество», наступавшее в результате болезни или приема специальных препаратов – человек отождествлял себя со зверем и даже копировал некоторые черты его поведения.
Скандинавских оборотней боялись даже их товарищи. Сыновья датского конунга Кнуда – берсерки – даже плавали на отдельном драккаре, так как другие викинги опасались их. Эти уникальные воины могли пригодиться только в бою, а к мирной жизни они приспособлены не были. Берсерки представляли опасность для общества, и как только скандинавы стали переходить к более спокойной жизни, берсерки оказались не у дел. И поэтому с конца XI века саги называют берсерков не героями, а грабителями и злодеями, которым объявлена война. В начале XII века в скандинавских странах даже существовали особые законы, направленные на борьбу с берсерками. Их изгоняли или убивали без жалости. Суеверный страх побуждал убивать берсерков почти как вампиров – деревянными кольями, поскольку для железа они неуязвимы. Немногие из воинов Одина приспособились к новой жизни. Им полагалось принять христианство – считалось, что вера в нового Бога избавит их от боевого безумия. Часть бывшей воинской элиты даже бежала в чужие края.
Но в IX–XI веках, когда викинги на быстроходных драккарах наводили ужас на народы Европы, берсерки еще были в чести. Казалось, что перед ними не может устоять никто. Крупные города, городки и деревни скандинавы опустошали в считаные дни. Ни одной приморской стране не было пощады от «свирепых язычников». В 30–50 годы IX века норвежцы напали на Ирландию. Согласно древним ирландским хроникам, в 832 году Тургейс захватил сначала Ольстер, а потом чуть ли не всю Ирландию и стал ее королем. В 845 году ирландцам наконец удалось избавиться от ненавистного правителя – Тургейс был убит. И тем не менее Ирландия осталась добычей норвежцев. Викинги сражались за нее между собой – данам остров тоже казался лакомым кусочком. В какой-то момент данам удалось договориться с ирландцами, но в 853 году норвежец Олав Белый захватил Дублин и создал на этих землях собственное государство, которое существовало более двухсот лет. Так Дублин стал плацдармом, с которого норвежцы продвигались дальше, в западные области Англии.
Но даны решили взять реванш и осенью 865 года, если верить сагам, высадились на восточном побережье Англии. Отважных викингов вели Ивар Бескостный и Хальвдан – сыновья легендарного Рагнара Лодброка, а отца этого отпрыска рода Инглингов звали в свою очередь Сигурдом Кольцом. Время не сохранило достоверных сведений о том, действительно ли жил на земле такой человек, но саги рассказывают о том, что свое прозвище (Рагнар Волосатые Штаны) знаменитый военный вождь получил благодаря экзотическому амулету – штанам, которые собственноручно сшила его жена. Есть и другая легендарная версия: в детстве он упал в змеиное логово, но остался цел благодаря тому, что змеи не прокусили надетые на него кожаные «брюки». Однако змеи все-таки погубили конунга: в 865 году он во главе со своим войском вторгся в Нортумбрию, но король Элла II победил его и бросил в змеиный колодец. Сыновья Рагнара отомстили за отца: 21 марта 867 года датские воины в битве одолели англичан, король Элла II попал в плен и был предан мучительной казни. Ему рассекли ребра на спине, развели их в стороны наподобие крыльев и вытащили наружу легкие. Большинство историков ставит эту жуткую историю под сомнение: скорее всего, такой казни не существовало – так выглядело ритуальное глумление над трупами врагов. Но как бы там ни было, Западная Англия оказалась под властью норвежских викингов, а Восточная – датских.
Датчане продержались до 871 года, пока к власти не пришел Альфред Великий – первый из королей Уэссекса, который использовал в официальных документах титул «король Англии». Все гениальное просто: после долгих лет безуспешной борьбы с викингами Альфред понял, что скандинавы предпочитают морские сражения, и повелел отстроить крепости. В 878 году он выиграл крупное сражение на суше и изгнал чужеземцев из Уэссекса. Вождь датчан Гутрум был крещен. Однако захватчики остались на землях Англии, и к концу IX века на карте существовала «Область датского права» – Денло. Лишь в X столетии она покорилась власти английских королей. Но в 1013 году в правление Этельреда Нерешительного, чье имя говорит само за себя, в Англию вторглось войско датчанина Свейна Вилобородого (Норвегия к этому времени уже была под властью данов). Вилобородым Свейна называли отнюдь не из-за формы бороды: напоминали вилы его усы. Свейн быстро захватил английские города и селения, и лишь у стен Лондона датчане понесли тяжелые потери. Но и Лондон в конце концов капитулировал: викинги окружили его, Этельред сбежал в Нормандию, и национальное собрание – витенагемот – провозгласило Свейна королем. Всего через 5 недель он умер, и власть наследовал его сын Кнут, который сумел удержать страну в повиновении. Однако в 1036 году после смерти Кнута трон достался внуку Свейна. Новый король – Хардакнут вызвал всеобщее неодобрение своей непомерной жадностью. Он обложил англосаксов такими податями, что вынудил многих бежать в леса. Отношения побежденных и победителей накалились до предела, но в 1042 году во время пира по случаю женитьбы знаменосца Хардакнут поднял кубок за здоровье новобрачных, сделал глоток и упал замертво. Англосаксы были спасены, и власть вернулась к старой англосаксонской династии: королем стал сын Этельреда Нерешительного Эдуард Исповедник. А в 1066 году Англию захватит Вильгельм Завоеватель – потомок датчанина Хрольва Пешехода, основавшего герцогство Нормандия во Франции, на земли которой скандинавы впервые попали в IX веке, еще в правление Карла Великого. «Предвижу, сколько зла наделают эти люди моим преемникам и их подданным», – сказал могущественный император – и не ошибся. После его смерти государство распалось и правители погрязли в междоусобицах. Противостоять «драконам» уже никто не мог, и викинги вошли в Сену и Луару. Они разорили Руан, ограбили знаменитые монастыри, убили монахов, а простых людей, попавших в плен, обратили в рабов.
Французские хроники повествуют, что около 850 года викинги во главе с Хастингсом подошли к стенам Нанта. Они покорили его и предали огню. Вблизи павшего Нанта победители разбили лагерь и оттуда совершали набеги на города и монастыри по всей Франции. Лишь ненадолго викинги уплыли в Испанию, но, потерпев там фиаско, вернулись обратно и напали на Париж. Они разграбили город, а король Карл Лысый бежал в монастырь Сен-Дени. Скандинавы не знали пощады, но им мешал непривычный климат Франции. Захватчиков сразили жара и фрукты, которые они по неведению ели зелеными. Измученные викинги потребовали, чтобы король выплатил им дань и, получив немалую сумму серебром, наконец убрались вон. Но ненадолго…
Вскоре в Северную Францию явился изгнанный из Норвегии Хрольв Пешеход, или Роллон, сын Рогнвальда. На берегу моря Хрольв поклялся, что он умрет или станет властелином любой земли, которую сможет завоевать. Он сражался храбро и в 912 году по договору в Сент-Клере французский король Карл Простоватый уступил ему часть Нейстрии, между рекой Эпт и морем. Так появилось герцогство Нормандия, то есть страна норманнов. Решительный Хрольв был все же слабее Карла, и тот поставил ему условие: признать себя вассалом короля и принять христианство. Хрольв крестился и получил бонус – руку дочери Карла Гизелы. Потом викинг взял в жены Поупу, дочь другого короля – Эда, которому наследовал Карл Простоватый. Она стала его второй женой – после смерти Гизелы. Хрольв раздавал земли своим соратникам, число которых росло, поскольку с севера прибывали все новые и новые отряды. Многие норманны принимали христианство по примеру своего правителя. Потомки викингов быстро усвоили французский язык, но кровь воинственных предков еще долго давала о себе знать – об этом свидетельствует история средневековой Европы.
Уже в ГХ веке Франция стала плацдармом, с которого викингам удобно было продвигаться дальше на юг. Около 860 года под предводительством Хастингса они пытались завоевать Рим. Однако до Вечного города викинги не добрались, приняв за него Лункс. Жители Лункса были прекрасно вооружены, а сам город укреплен. Увидев, что взять крепость силой тяжело, Хастингс пошел на хитрость. Он отправил в Лункс посла, которому приказал обмануть епископа и графа – владельца замка: дескать, его повелитель умирает и просит горожан продать чужестранцам еду и пиво. А главное, он хочет стать перед смертью христианином. Коварного Хастингса действительно принесли на щите в городскую церковь, где епископ крестил его. На следующий день в город вновь прибыли послы: теперь они просили похоронить Хастингса в церковной земле и сулили за это богатые дары.
Доверчивый епископ дал согласие и погубил Лункс: мнимого покойника сопровождали все викинги – должны же они проститься со своим вождем! Тот возлежал на носилках в полном боевом вооружении, но и это не смутило епископа – ведь при жизни Хастингс был воином. Похоронная процессия в сопровождении первых лиц города направилась в храм, где епископ отпел авантюриста. Когда «тело» стали опускать в могилу, Хастингс вскочил с носилок. «Хладный труп» зарубил и епископа, и графа. Викинги захватили Лункс. Но ведь Хастингс хотел покорить Рим! Корабли, груженные добычей, снова отправились в путь, однако в Рим викинги так и не попали – их остановила сильная буря. Спасая свою жизнь, разбойники бросали за борт награбленное. Даже рабынь они сочли балластом, и красавиц поглотила морская пучина.
Поход Хастингса окончился бесславно, но через двести лет скандинавы уже хозяйничали в Италии. Сначала в 1016 году небольшой отряд норманнов-пилигримов, возвращавшихся из Святой земли, помог князю Салернскому победить сарацинов. Итальянцы подивились храбрости викингов и стали приглашать их к себе на службу. Скандинавы «вписались» в итальянский пейзаж и даже основали маленькое норманнское владение. А в 1046 году на Апеннинский полуостров прибыл норманн Роберт Гюискар. Со старофранцузского прозвище Роберта переводится как Хитрый или Лукавый. «Его прозвали Гюискар, ибо в лукавстве не могли сравниться с ним ни мудрый Цицерон, ни хитрый Улисс», – писал о Роберте его биограф, хронист норманнов Вильгельм из Апулии. Шестой сын Танкреда Готвильского, он последовал в Италию за своими старшими братьями. В 1050–1053 годах Роберт пребывал в Калабрии, где норманны воевали с византийцами и, кроме того, под командованием Хитрого грабили монастыри и мирных обывателей. Соплеменники уважали Роберта и после смерти его брата Гумфреда, обойдя законного наследника – сына Гумфреда, провозгласили Гюискара графом Апулии. Более того, за ежегодную дань и обещание помощи Папа Николай II признал Роберта герцогом. Папа утвердил за ним как за вассалом святого престола власть над странами Южной Италии, которые он уже покорил и которые в будущем еще покорит. Гюискар завоевал всю Апулию и Калабрию, а в 1071 году пал Бари – последнее убежище византийского владычества. Брат Роберта тем временем отнял Сицилию у сарацин. Могущество Роберта пугало нового Папу – Григория VII. В 1074 году он отлучил Гюискара от церкви, но в 1080-м помирился с ним в поисках защиты от императора Генриха IV. Сняв с него отлучение, Папа отдал Роберту в лен все его владения, в том числе вновь занятые им Салерно и Амальфи. В 1081 году несгибаемый Роберт отправился в поход против Византийской империи. Он победил Алексея Комнина при Дураццо и дошел до Салоник. Папе он отплатил добром: в 1084 году Роберт взял Рим, разграбил его и освободил Григория VII, которого император Генрих IV заключил в замок Святого Ангела. Вместе с Папой Гюискар удалился в Салерно и снова начал войну с Византийской империей. Роберт разбил соединенный византийско-венецианский флот при Корфу и отправился в Ионическое море, но умер на острове Кефалении. Владения Гюискара разделили между собой его сыновья: Богемунд получил Тарент, а тезка отца Роберт – Апулию. В 1127 году Апулия объединилась с Сицилией и норманнская династия правила Сицилийским королевством до 90-х годов XII века. Да и в жилах сменившей ее династии Гогенштауфенов тоже текла норманнская кровь.
Потомками скандинавов – варягов – считали себя и Рюриковичи. Но вопрос о том, кто такие варяги, до сих пор открыт.
Первые упоминания о варанках, верингах или варангах (слова, созвучные русскому «варяг») относятся к XI веку. Так около 1029 года знаменитый ученый из Хорезма Аль-Бируни писал: «От океана отделяется большой залив на севере у саклабов[24] и простирается близко к земле булгар, страны мусульман; они знают его как море варанков, а это народ на его берегу». В исландских сагах встречается слово vaeringjar – так называли скандинавских воинов, которые служили византийскому императору. Как мы помним, викинги воевали с Византийской империей, но потрясающая сила и храбрость служила им великолепной рекламой, и те же византийцы охотно нанимали воинов-северян. О «варангах» пишет и византийский хронист второй половины XI века Скилица: в 1034 году их отряд сражался в Малой Азии.
В правовом кодексе Руси – «Русской правде», относящейся ко времени правления Ярослава Мудрого (1019–1054), определен статус неких «варягов». Современные исследователи чаще всего отождествляют их со скандинавскими викингами. Однако есть и другие версии этнической принадлежности варягов: они могли быть финнами, немцами-пруссами, балтийскими славянами или выходцами из Южного Приильменья. Ученые не имеют единого мнения как о происхождении самих варягов, так и их названия. Но самое больное место – легендарное призвание варяжских князей на Русь.
Существует так называемая «норманнская теория», сторонники которой считают скандинавов основателями первых государств восточных славян – Новгородской, а затем Киевской Руси. Они ссылаются на летописи, где говорится, что племена восточных славян (кривичи и ильменские словене) и финно-угров (весь и чудь) решили прекратить междоусобицы и в 862 году обратились к неким варягам-руси с предложением занять княжеский престол. Откуда именно призвали варягов, в летописях прямо не говорится, но известно, что они пришли «из-за моря», и «путь к варягам» лежал по Двине. Вот отрывок из «Повести временных лет»: «И сказали себе словене: „Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву“. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные готландцы, – вот так и эти».
Из летописей известно, какие имена носили варяги-русь. Конечно, имена эти записаны так, как их произносили восточные славяне, но все же большинство ученых считают, что они имеют германское происхождение: Рюрик, Аскольд, Дир, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид и другие. В свою очередь имена князя Игоря и его жены Ольги близки по звучанию к скандинавским Ингор и Хелга. А первые имена со славянскими или иными корнями встречаются лишь в списке договора 944 года.
Византийский император Константин Багрянородный[25] – один из самых образованных людей своего времени, автор нескольких сочинений – сообщает, что славяне являются данниками росов и, кроме того, приводит названия днепровских порогов на двух языках: росском и славянском. Росские названия пяти порогов имеют скандинавское происхождение, по крайней мере, по мнению норманистов.
Шведами называют руссов Вертинские анналы – летописный свод Сен-Бертенского монастыря на севере Франции, относящийся к IX веку.
Очень любопытно свидетельство Ибн-Фадлана – одного из немногих арабов, побывавших в Восточной Европе. В 921–922 годах он был секретарем посольства аббасидского халифа ал-Муктадира в Волжскую Булгарию. В своем отчете «Рисале», оформленном в виде путевых заметок, Ибн-Фадлан подробно описал обряд погребения знатного руса, очень похожий на скандинавский. Покойного сожгли в погребальной ладье, а затем возвели курган. Подобные захоронения действительно обнаружены под Ладогой и в Гнездово. Похоронные обычаи, безусловно, наименее подвержены изменениям. В любой культуре к ним относятся гораздо более серьезно, чем к другим, поскольку речь идет о ритуалах, которые обеспечивают усопшему благополучие на том свете, и в случае каких-либо экспериментов нет никакой возможности проверить, хорошо ли ему там.
Надо сказать, что подавляющее большинство арабских источников свидетельствует, что славяне и русы – народы разные. (Этот вопрос мы подробно рассмотрим в главе «Тайны арабских путешественников».)
Казалось бы, все понятно: русь-русы-росы не славяне, а скандинавы. Но с помощью средневековых источников можно доказать и обратное. Так, например, в той же «Повести временных лет» есть фрагмент, который противоречит тому, что мы привели выше: «… из тех же славян – и мы, русь… А славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались русью, а прежде были славяне; хоть и полянами назывались, но речь была славянской».
Еще один памятник IX века – «Житие Кирилла», написанное в Паннонии (Подунавье), повествует о том, как Кирилл приобрел в Корсуне «Евангелие» и «Псалтырь», написанные «русскими письменами», понять которые ему помог русин. Под «русскими письменами» здесь подразумевается одна из славянских азбук – глаголица.
Как мы видим, что средневековые источники не дают однозначного ответа на вопрос, какова же этническая принадлежность людей, которых призвали на княжение в 862 году. Но если даже и так, почему же эта проблема волнует умы уже более двухсот лет. Дело тут не только в том, что ученые жаждут узнать истину: норманнская теория имеет идеологическое значение. Сформулировал ее в XVIII веке немецкий историк в Российской академии наук – 3. Байер и его последователи Г. Миллер и А. Л. Шлецер. Конечно, русские тут же увидели в ней намек на отсталость славян и их неспособность образовать государство. Против немецкой «инсинуации» выступил М. В. Ломоносов: он полагал, что Рюрик был родом из полабских славян. Нашелся другой ученый, который попробовал примирить русскую и немецкую точки зрения – В. Н. Татищев. Основываясь на Иоакимовской летописи, он утверждал, что варяг Рюрик происходил от норманнского князя, правящего в Финляндии, и дочери славянского старейшины Гостомысла. Однако позже норманнскую теорию принял автор «Истории государства Российского» Н. М. Карамзин, а вслед за ним другие русские историки XIX века. «Слово Vaere, Vara есть древнее готфское, – писал Карамзин, – и значит союз: толпы скандинавских витязей, отправляясь в Россию и Грецию искать счастья, могли именовать себя варягами в смысле союзников или товарищей». Но Карамзину противоречил писатель и ученый С. А. Гедеонов. Он считал, что русы были балтийскими славянами, а название «варяги» произошло от слова warang (меч, мечник, защитник), которое исследователь нашел в балтийско-славянском словаре древанского наречия.
Противником норманнской теории был также известный историк Д. И. Иловайский. Он считал летописный рассказ о призвании варягов легендарным, а имена князей и дружинников, так же как и названия днепровских порогов, скорее славянскими, чем скандинавскими. Иловайский предполагал, что племя русь имело южное происхождение и отождествлял русь с роксоланами, которых ошибочно считал славянами (современная наука говорит о сарматском происхождении роксолан).
В Советском Союзе к норманнской теории относились с подозрением. Основным аргументом против нее служила убежденность Энгельса в том, что «государство не может быть навязано извне». Поэтому советские историки должны были изо всех сил доказывать, что племя «русь» – славянское. Вот выдержка из публичной лекции доктора исторических наук Мавродина, которую тот читал во времена Сталина: «… тысячелетней давности предание о „призвании варягов“ Рюрика, Синеуса и Трувора „из-за моря“, которое давным-давно следовало сдать в архив вместе с преданием об Адаме, Еве и змие-искусителе, Всемирном потопе, Ное и его сыновьях, возрождается зарубежными буржуазными историками для того, чтобы послужить орудием в борьбе реакционных кругов с нашим мировоззрением, нашей идеологией…»
Тем не менее далеко не все советские ученые – антинорманисты не верили в то, о чем писали. В это время появилось несколько довольно интересных гипотез, авторов которых никак нельзя назвать конъюнктурщиками, карьеристами или же просто трусами. Так, например, академик Б. А. Рыбаков отождествлял русов и славян, помещая первое древнеславянское государство, предшествовавшее Киевской Руси, в лесостепь Среднего Поднепровья.
В 1960-е годы ученые, которые были в душе норманистами, изобрели уловку: они считали, что призванные князья были скандинавами, но в то же время признавали, что и до Рюрика существовало некое славянское протогосударство во главе с русью. Предметом дискуссии стало местонахождение этого протогосударства, которое получило условное название «Русский каганат». Так востоковед А. П. Новосельцев считал, что оно располагалось на севере, а археологи М. И. Артамонов и В. В. Седов помещали каганат на юге, в районе от Среднего Поднепровья до Дона. Норманизм в 1980-е годы вновь стал популярным, но следует заметить, что многие ученые придерживались его именно из соображений моды, а в моде тогда было научное диссидентство.
В наше время вопрос о норманнах на Руси остается открытым. Запреты сняты, и ученые спорят от всей души, но не стоит забывать о том, что норманнская теория была и остается лакомым кусочком для идеологов от науки. В качестве примера любопытной версии, высказанной не «идейным», а действительно грамотным исследователем, можно привести теорию профессора кафедры истории России Московского педагогического государственного университета А. Г. Кузьмина: «„Русы“ – это славянизированные, но изначально неславянские племена, причем разного происхождения. При этом разные в этническом отношении „русы“ участвовали в образовании Древнерусского государства в качестве господствующего слоя.
Известно, что в древних источниках само название народа с именем „русь“ было различно – руги, роги, рутены, руйи, руяны, раны, рены, русь, русы, росы, росомоны, роксоланы. Оказалось, что и значение слова „русь“ неоднозначно. В одном случае это слово переводят как „красный“, „рыжий“ (из кельтских языков). В другом случае – как „светлый“ (из иранских языков).
В то же время слово „рус“ очень древнее и существовало у разных индоевропейских народов, обозначая, как правило, господствующее племя или род. В раннем средневековье сохранилось три не связанных между собой народа, носившие имя „рус“. Средневековые арабские авторы знают их как „три вида русов“. Первые – это руги, происходившие от северных иллирийцев. Вторые – это рутены, возможно, кельтское племя. Третьи – это „русы-тюрки“, сармато-аланы Русского каганата в степях Подонья».
Что же мы можем сказать в итоге? Кем были загадочные варяги-русь, о которых рассказывает «Повесть временных лет»? На самом деле никто не знает. Норманнская теория в наши дни скорее напоминает религию: можно верить, что Русское государство было основано скандинавами, а можно и не верить.
Итак, викинги хозяйничали в Европе, и если Западную они покорили силой оружия, то в Европе Восточной скандинавы пролили гораздо меньше крови (правда, есть и печальные страницы истории, как, например, вторжение шведов в земли куршей, о котором говорится в житии Ансгара). На востоке викингов скорее интересовали речные торговые пути: в IX веке они освоили Волгу и наладили отношения с хазарами, в X веке – Днепр, и теперь их главным торговым партнером стала могущественная Византийская империя. В X–XI веках скандинавы вышли даже к Каспию. Где только ни побывали драконы морей! И не только чужие земли манили отважных воинов и торговцев. Интересовались они и землями «ничейными». Так около 860 года викинги открыли Исландию: независимо друг от друга у ее берегов побывали норвежец Наддод и швед Гардар Сваварссон. Поскольку в родных краях скандинавам было тесно, другой норвежец по имени Равен Флоки направил туда свои стопы, чтобы основать колонию. Остров оказался неприветливым: «Ледяная земля», как назвали ее переселенцы. С трудом пережив суровую зиму, колонисты все же дождались теплой погоды. Леса, богатые дичью и живописные фьорды пришлись им по душе. Викинги потянулись в Исландию, и к 70-м годам X века там было около 50 тысяч колонистов.
Исландия – не единственный «необитаемый остров», который обнаружили скандинавы. Путешественники поневоле, они выходили в море снова и снова, даже не предполагая, что обретут бессмертную славу.
На рубеже XV–XVI веков португальские мореходы братья Мигель и Гашпар Кортириалы на трех каравеллах отправились на поиски северо-западного пути в Азию. В один из дней они наткнулись на остров, лежащий на «пересечении» Северного Ледовитого и Атлантического океанов. Так европейцы открыли Гренландию… второй раз. А в 1721 году началась колонизация этого экзотического кусочка суши. Скандинавы, правда, на сей раз датчане, вновь осваивали земли, которые задолго до них открыли викинги. Кому же принадлежит слава первооткрывателя самого большого острова в мире?
Если верить сагам, это был норвежец Гунбьерн. Где-то между 870-ми и 920-ми годами он плыл в Исландию, но буря отбросила его на запад к небольшим островам у 65°30′ с. ш. 36° з. д. За ними была высокая, покрытая снегом и льдом земля, к которой моряки не смогли подойти из-за тяжелых льдов. Сегодня высшая точка Арктики, которая расположена в Гренландии, названа в честь храброго морехода горой Гунбьерн.
Около 980 года группа исландцев, плывя на запад, зимовала на шхерах[26], которые приняла за острова, открытые Гунбьерном. Вернувшись на родину, исландцы тоже рассказывали о большой земле за шхерами. А летом 982 года у здешних берегов уже маячила огненная шевелюра Эрика Торвальдсона, который вошел в историю под прозвищем Эрик Рыжий.
Эрик родился в Норвегии, но его отца – Торвальда – вместе с семьей изгнали оттуда за убийство. Так Эрик очутился в Исландии, но и оттуда ему пришлось убираться восвояси: на этот раз за два убийства изгнали его самого. Если верить источникам, гнев Эрика был справедлив: одной из жертв пал его сосед, не вернувший лодку, которую взял в долг. Второе преступление Эрик совершил из мести – он покарал викинга, убившего его рабов. Однако даже жестокие законы того времени самосуд не одобряли, и теперь рыжему буяну предстояло три года провести на чужбине. Эрик не унывал: он решил добраться до загадочной земли, которая в ясную погоду была видна с горных вершин западной Исландии. Эрик решил попытать счастья: он купил корабль, собрал ватагу друзей и ринулся навстречу приключениям. Он взял с собой семью и слуг. Даже свой скот Эрик погрузил на корабль. Остров, большая часть которого сегодня покрыта льдом, как ни странно, показался викингам пригодным для жизни. Толщина ледяного покрова достигает в некоторых местах трех километров, и поэтому только самые неприхотливые растения и животные способны выжить на границе земли и льда. Лета в здешних краях практически нет – оно заканчивается, так и не успев начаться, да и летние дни в Гренландии ненамного теплее зимних. Почему же этот остров так понравился Эрику и его спутникам? Почему же он получил столь абсурдное название – «Зеленая земля»? Дело в том, что в конце X века климат Гренландии был гораздо мягче, чем в наши дни, и, обогнув южную оконечность острова, моряки высадились около Юлианехоб (Какорток), где вблизи фьордов зеленела трава и воздух был напоен ароматами цветов. Есть, правда, и другая версия: некоторые исследователи считают, что название «Гренландия» было в первую очередь рекламой – Эрик хотел привлечь сюда как можно больше поселенцев. Однако имя, которое этим землям дал Эрик, изначально относилось лишь к приветливым уголкам юго-западного побережья и распространилось на весь остров лишь в XV веке.
За те три года, которые Эрик должен был провести в Гренландии безвылазно, – таков был срок его изгнания, – поселенцы обработали достаточно земли, чтобы прокормить себя, и развели скот. Они охотились на моржей, заготавливали жир, моржовую кость и бивни нарвалов.
Однажды, как повествует сказание, Эрик забрался на одну из прибрежных вершин и увидел на западе высокие горы. Современные исследователи предполагают, что это была Баффинова Земля: в ясный день ее можно увидеть за Девисовым проливом. Как считает канадский писатель Ф. Моуэт, Эрик был первым, кто пересек пролив и доплыл до Камберленда. Он исследовал все гористое восточное побережье этого полуострова и зашел в залив Камберленд.
Летом 983 года Эрик прошел от Северного полярного круга на север, открыл залив Диско, остров Диско, полуострова Нугссуак, Свартенхук, а, возможно, добрался и до залива Мелвилла, у 76° северной широты. Он изучил еще 1200 км западного побережья Гренландии. Викинга восхитило обилие животных и птиц, на которых можно охотиться: белых медведей, песцов, северных оленей, китов, нарвалов, моржей, гаг и кречетов. А ведь были еще и разные породы рыбы.
После двухлетних поисков Эрик присмотрел несколько мест – равнинных, но хорошо защищенных от холодных ветров. В 985 году он вернулся в Исландию, но не для того, чтобы остаться там навсегда, а чтобы завербовать будущих колонистов. Желающих нашлось много – около 700 человек. Они вышли в море на 25 кораблях, но началась буря, и 11 из них пошли ко дну. До Гренландии добрались лишь 400 храбрецов. Они основали на южном побережье острова так называемое Восточное поселение. В течение десяти лет появилось еще одно поселение – Западное. Его построили новые колонисты, которые приплыли позже.
Конечно, переселенцам приходилось нелегко: уж очень суровы были зимы. Тем не менее колония викингов в Гренландии процветала. Как говорят археологи, число колонистов неуклонно росло и достигло в конце концов пика – три тысячи человек.
Поселения викингов тянулись вдоль фьордов. Построить дом на острове было не так просто – здесь не росли большие деревья. Приходилось довольствоваться плавником или дерном. Ученые подсчитали, что на постройку одного из больших зданий пошло около квадратного километра дерна – сколько же труда вложили викинги, пока сдирали его! Были и каменные строения. Чтобы здание сохраняло тепло, стены делали очень толстыми – иногда больше двух метров.
Поскольку лето было очень коротким, зерновые росли плохо, а ведь в традиционном рационе викингов были хлеб и каша. Добавляли зерно и в похлебки – рыбные и мясные. Мясо домашних животных – коз, овец и коров ценилось очень высоко. Скот забивали крайне редко, довольствуясь молоком. Поселенцы ловили сетями рыбу, охотились на тюленей и оленей.
В XIV столетии в Гренландии началось похолодание. Ледники наползали на земли викингов, постепенно лишая их пастбищ. Торговля со Скандинавией, приносившая колонистам немалый доход, пришла в упадок – в Норвегии и Исландии свирепствовала чума. Пришлось приспосабливаться к новым условиям: ученые утверждают, что викингов спасло море, а именно морепродукты. Их доля в рационе составляла теперь более 80 %.
Около 1350 года куда-то исчезли все жители Западного поселения – около 1000 человек. Об этом стало известно, поскольку священник из Восточного поселения, придя к соседям, не обнаружил никого. Только одичавший домашний скот бродил между пустыми домами. Не видел он и мертвецов – как будто викинги внезапно испарились. Разгадки нет до сих пор. Напади на поселение пираты, остались бы тела погибших. То же было бы, доберись до колонистов чума. Переселиться куда-то люди не могли: никто не бросил бы свои пожитки и животных.
Восточное поселение дожило до начала XVI века. Но в 1540 году исландские мореходы, приставшие к берегам Гренландии, не нашли ни одного колониста. Они обнаружили лишь тело мужчины в плаще с капюшоном. Кто был этот человек? И куда делись остальные? Историки полагают, что люди уплыли назад в Исландию – ведь климат стал значительно холоднее, и возможностей заниматься земледелием и скотоводством больше не было. Если верить преданиям эскимосов, на жителей Восточного поселения напали пираты. Археологические раскопки в Гренландии эту версию не подтверждают, но любопытно, почему же эскимосов так интересовала судьба викингов?
Поначалу остров показался викингам необитаемым. Но так ли это было? Дело в том, что первыми Гренландию «освоили» не викинги, а эскимосы. Ученые утверждают, что история древней Гренландии – это история повторяющихся миграций палео-эскимосов. Они приплывали сюда с арктических островов Северной Америки. Палео-эскимосы приспособились к чрезвычайно неблагоприятному климату и выживали на самой границе ареала, пригодного для существования человека. Но даже совсем небольшие климатические изменения могли погубить недостаточно приспособленную культуру.
Ученые выделяют в Гренландии четыре древних палео-эскимосских культуры, представители которых жили на острове задолго до появления викингов. Это саккакская культура, культура Индепенденс I, культура Индепенденс II и ранняя дорсетская культура. Позже всех исчезла последняя, она существовала приблизительно до 200 года нашей эры.
Но кого же застали в Гренландии викинги, если последний эскимос покинул эту землю за семьсот лет до их появления? Мнения исследователей расходятся. Некоторые считают, что все же представителей культуры Дорсет. Эта культура (начало I тысячелетия до н. э. – начало I тысячелетия н. э.) была открыта в 1925 году на мысе Дорсет (Баффинова Земля). Она была распространена на крайнем северо-востоке Канады, Канадском Арктическом архипелаге и в западной и северо-восточной Гренландии. Племена дорсет были охотниками. Их добычей были тюлени, моржи и северные олени.
Возможно, скандинавские колонисты, прибывшие вместе с Эриком Рыжим, оказались не единственными обитателями острова. Новая миграция эскимосов – представителей поздней дорсетской культуры – предположительно состоялась незадолго до их появления. Но эскимосы поселились на далеком северо-западе острова, на очень большом расстоянии от поселений викингов. И действительно, при раскопках стоянок культуры Дорсет не нашли никаких предметов скандинавского производства. Тем не менее, существуют непрямые свидетельства контактов, так называемые «экзотичные элементы», которые не характерны для этой культуры: винтовая резьба на костяных орудиях труда и резные фигурки людей с бородой.
Другая культура, с представителями которой викинги столкнулись совершенно точно, называется Туле. Она существовала между 900-ми и 1700-ми годами по обоим берегам Берингова пролива, арктическому побережью и на островах Канады. Некоторые исследователи полагают, что в Гренландии Дорсет и Туле некоторое время соседствовали. Это было между 800-ми и 1200-ми годами, после чего Туле сменила Дорсет. Племена Туле хорошо приспосабливались к местным условиям, их кормила охота на животных, как морских, так и наземных. В центральной части американской Арктики тулийцы строили округлые жилища из китовых костей и камня, ездили на собачьих упряжках. Те же представители Туле, которые обитали в области Берингова пролива, жили в домах из плавника. Археологи находят там грузила, каменные лампы, ножи, фигурки людей, животных и водоплавающих птиц. Тулийцы в основном жили оседло. Они копили запасы пищи, и благодаря им могли пережить голодные зимние месяцы.
Как же уживались эскимосы Туле со своими соседями-викингами? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Археологи нашли при раскопках эскимосских стоянок множество предметов норвежской работы. Но как они попали к тулийцам?
В связи с похолоданием эскимосы мигрировали ближе к территориям, которые принадлежали викингам. Ряд исследователей считает, что викинги не только встречались с эскимосами, но даже жили среди них. Но сторонников этой версии немного. Согласно легендам эскимосов, скандинавы конфликтовали с тулийцами. О вооруженных столкновениях с эскимосами рассказывают также саги. Вполне возможно, тулийцы мешали викингам, вытесняя их с охотничьих территорий центральной части западного побережья. Торговали ли эти столь разные народы между собой? Неизвестно. Вещи, изготовленные скандинавами, могли попасть к тулийцам и другим путем: из оставленных викингами поселений. Как ни странно, колонисты не воспользовались опытом своих соседей, чья одежда была более приспособлена к условиям севера, и не переняли даже отдельные элементы их костюма. Это удивляет ученых, но история Гренландии времен викингов вообще полна загадок, и кто знает, найдет ли наука на них ответ.
В 1898 году американец шведского происхождения Олаф Оман корчевал пни на своей ферме и на небольшом холме, под корнями тополя, обнаружил грубо отесанный камень. Довольно большой – 76 х 41 х 15 см и весом примерно в 90 кг – он был покрыт странными письменами. Поначалу предполагалось, что надпись сделана на древнегреческом языке, поэтому плиту отправили в Греческий отдел Университета Миннесоты. Но там ученые пришли к неожиданному выводу: перед ними настоящий рунический камень. Как известно, скандинавы писали рунами – латинский алфавит проник на Север лишь с распространением христианства. Происхождение рун остается загадкой. Ученые связывают их с финикийским, этрусским и греческим письмом, однако к единому мнению исследователи до сих пор не пришли. Различают старшие (общегерманские) руны – их двадцать четыре, ими пользовались до IX века – и младшие. Младших рун, собственно скандинавских, шестнадцать.
Скандинавы воспринимали руны как магические знаки. Само название «руна» связывают сейчас с готским словом runa – «тайна». Люди верили, что руны обладают волшебными свойствами: с их помощью можно выздороветь, завоевать любовь женщины, лишить силы оружие врага или защититься от мертвеца.
Руны традиционно вырезали на дереве, металле, кости или камне. Возможно, именно поэтому они имеют столь неровные и заостренные очертания.
Камни, на которых вырезаны руны, можно найти на территории Скандинавии повсюду. Есть находки и за пределами Скандинавии. Но это в европейских странах, где присутствие викингов – очевидный исторический факт. А откуда рунический камень в Америке?
В Университете Миннесоты надпись прочитал и попытался перевести профессор скандинавских языков и литературы Олаус Дж. Бреда. Он пришел к выводу, что камень – подделка и передал копию надписи скандинавским ученым. Норвежский археолог Олуф Риг подтвердил, что никакого отношения к средневековью находка не имеет. Затем артефакт отправили в северо-западный университет в Чикаго, где ученые вновь не отнеслись к нему всерьез, а может, просто не смогли перевести надпись. Плиту вернули Олафу Оману. Разочарованный фермер использовал ее не то как навес, не то как порог у дверей амбара. О кенсингтонском камне на некоторое время забыли, но…
В наше время мало кто сомневается в том, что в Северной Америке викинги побывали задолго до Христофора Колумба. Что же известно об этом сейчас?
Летом 986 года норвежец Бьярни Херюльфсон плыл со своими товарищами в Гренландию, но сбился в тумане с пути. Северный ветер понес его корабль в неизвестном направлении. Долго блуждал он в тумане, и вдруг на горизонте появилась земля. Берег был холмистый, покрытый лесом. Викинги не знали, что это за край, но поняли, что уж никак не Гренландия. Выйти на сушу Бьярни не рискнул, а через два дня, севернее, увидел новую землю, тоже покрытую лесом, но равнинную. Викинги просили своего предводителя разрешить им обследовать таинственную страну, но Бьярни вновь побоялся. Через три дня юго-западный ветер отнес его к высокому гористому берегу с ледником. И лишь спустя еще четыре дня Бьярни наконец добрался до цели своего путешествия – норманнского поселка в Южной Гренландии.
Конечно, он тут же рассказал об увиденном, а через пятнадцать лет «побасенки» вспомнил Лейф Счастливый. Как мы уже писали, в Гренландии не было дерева, столь необходимого для строительства. Поэтому Лейф велел разыскать Бьярни, чтобы выяснить, действительно ли в западном направлении лежат земли, покрытые лесами. Лейф купил у Бьярни судно и набрал команду в 35 человек. Весной 1004 года он тронулся в путь. Первый раз викинги высадились на бесплодном гористом и каменистом берегу, и увидели вдали ледники. Современные ученые считают, что Хеллуланд («Земля плоских камней», как назвал ее Лейф) – это полуостров Камберленд, южная оконечность Баффиновой Земли, где ранее побывал Эрик Рыжий. Следуя далее курсом на юг, викинги через несколько дней добрались до лесистой земли с белыми песчаными отлогими пляжами. Они дали ей имя Маркланд («Лесная земля»). Это было восточное побережье полуострова Лабрадор, у 54° северной широты. Два дня спустя корабль Лейфа сел на мель у незнакомого берега. Ныне большинство ученых считают, что это был остров Ньюфаундленд, а точнее, северное окончание его узкого полуострова, который отделен от материка проливом Белл-Айл. Эту землю назвали Винланд. Упоминание о Винланде можно найти в сочинении «Descriptio insularam Aquilonis», которое принадлежит перу северогерманского хрониста Адама Бременского. Этот ученый муж в XI веке писал, что название «Винланд» происходит от слова «виноград», поскольку именно он в огромном количестве рос на открытой викингами земле. Но винограда на острове Ньюфаундленд нет. Зато есть несколько теорий, объясняющих это несовпадение. Во-первых, викинги могли найти не виноград, а крыжовник и чернику, из которых впоследствии делали вино. Во-вторых, как и в случае с «Зеленой землей» – Гренландией, возможно имел место рекламный трюк, чтобы привлечь в эти края побольше колонистов. А вот некоторые исследователи предполагают, что в те времена виноград мог расти и на Ньюфаундленде, но с тех пор изменился климат. Существует также теория, гласящая, что некоторые поселенцы Винланда плавали еще дальше на юг и видели там виноград «конкорд», а позднее их рассказы переплелись с рассказами о самом Винланде.
Землю, которая в сагах называлась Винландом, много лет пытался найти норвежский исследователь Хельге Маркус Ингстад. Ареал поисков был очень широк: от Гудзонова пролива на севере до залива Святого Лаврентия на юге и даже еще южнее – до нью-йоркского Лонг-Айленда. В конце концов в 1960 году Ингстада ждал успех. В небольшом рыбацком поселке Л'Анс-о-Медоуз на территории провинции Ньюфаундленд и Лабрадор (Канада) он обнаружил скандинавское поселение, датируемое по радиоуглеродному методу 1000 годом. В XVI–XVII веках его заново обживали французы, затем их сменили британцы. Археологи обнаружили в Л'Анс-о-Медоуз восемь землянок и кузницу. Бронзовые застежки, железные заклепки и другие предметы, найденные в ходе раскопок, отправили на выставку в Вашингтон и Нью-Йорк.
Винланд ли это, до сих пор остается загадкой. Но вполне вероятно, что Ингстад действительно обнаружил легендарное поселение, которое основал Лейф Счастливый.
В Винланде викинги решили перезимовать и построили деревянные избы – леса было хоть отбавляй. Зима оказалась довольно мягкой, а самый короткий день в году чрезвычайно длинным по меркам северян.
Летом 1005 года Лейф приказал нагрузить корабль вожделенным деревом и отправился домой. В 1006–1012 годах гренландские колонисты еще несколько раз плавали к берегам Винланда и зимовали там на благодатной земле. Они познакомились с местными жителями, одетыми в звериные шкуры – скрелингами. Скандинавы привезли с собой несколько коров, которых скрелинги ужасно боялись: в Северной Америке понятия не имели о том, что скот можно приручить и одомашнить. Оказалось, что со скрелингами можно торговать: они охотно меняли драгоценные меха на красные ленты. Но вскоре выяснилось, что туземцы небезобидны. Скрелинги прекрасно управлялись с пращами, каменными топорами и луками. Конечно, викинги были вооружены гораздо лучше – их оружие было железным, но враг превышал числом. Пришлось убираться восвояси. Так говорят саги, прославляющие Лейфа и его современников.
В наши дни имя Лейфа Эриксона носит исландский международный аэропорт в Кефлавике, а памятник знаменитому викингу с 1887 года является одной из достопримечательностей города Бостона.
Средневековые мореплаватели, конечно, не знали, что «открыли Америку». И вплоть до ХГХ века ученые даже не предполагали, что викинги побывали на американской земле. Первым эту версию выдвинул датский историк и антиквар Карл Христиан Рафн. В 1837 году вышла его работа «Antiquitates Americanae». Рафн изучил саги – он считал, что страна Винланд, открытая викингами, действительно существовала, – а также исследовал возможные места стоянок. Ученый обратился за помощью к своим американским коллегам: он просил поискать следы пребывания колонистов на атлантическом побережье материка. Тут-то и началась мода на викингов. Штаты Род-Айленд и Массачусетс, где, как предполагал Рафн, они побывали с наибольшей вероятностью, стали ареной поисков скандинавского наследия. Находки не заставили себя ждать. Сначала на скалах в Дайтоне были обнаружены «рунические надписи», которые на самом деле оказались индейскими. Затем в Ньюпорте обратили внимание на старинную каменную башню и где-то по соседству с ней даже нашли останки «викинга». Вскоре выяснилось, что башню в 1675 году построил английский губернатор Род-Айленда, а «викинг» был индейцем. Конечно, «охотники за викингами» разочаровали научную общественность, и поэтому рунический камень, который Олаф Оман откопал у себя на ферме, казался подозрительным. И тем не менее, в 1907 году нашелся образованный человек, который его куши. Это был Хьялмар Холанд – выпускник Университета Висконсина. Холанду удалось заинтересовать двоих ученых – геолога Ньютона X. Уинчелла и лингвиста Джорджа Флома. В 1910 году они опубликовали результаты своего исследования.
Если верить Уинчеллу, выветривание камня позволяет датировать надпись XIV веком. Однако Флом, в свою очередь, указал на несоответствие между рунами на камне и теми, которыми писали в XIV веке, да и язык, по мнению ученого, был более современным. Чтобы выяснить истину, Уинчелл поинтересовался возрастом тополей по соседству с тем, под которым Олаф нашел камень. Ученый посчитал годовые кольца деревьев, которые, по оценкам свидетелей, были того же размера. Судя по количеству колец, знаменитому тополю было 30–40 лет. Если камень – подделка, то почему он пролежал в земле так долго? Во-вторых, в то время в районе Кенсингтона жили только простые фермеры, и кажется невероятным, что кто-то из них мог сделать руническую надпись.
Упрямый Холанд отвез загадочный артефакт в Европу, где его в очередной раз признали подделкой – на сей раз ученые из Швеции. Тогда Холанд попытался защитить камень самостоятельно. Он написал о нем несколько статей и книг, и в 1949 году камень выставили на обозрение в американском комплексе музеев Смитсоновского института. О таинственной надписи снова заговорили. Одни ученые – У. Талбитцер и С. Р. Хаген – приняли сторону Холанда, другие – С. Янссон, Э. Молтк, Г. Андерсон и К. М. Нильсен – высказали противоположное мнение.
Казалось бы, спорщики зашли в тупик, но в 1976 году некий Уолтер Гран засвидетельствовал, что еще в 1927 году слышал от своего отца, что Олаф Оман сам сделал знаменитую надпись. Правда, отцу Уолтера Грана Оман лично ничего подобного не говорил, так что речь шла скорее о слухах и сплетнях. Возможно, Гран-старший просто завидовал Оману.
В начале 1980-х, когда о скандинавах уже было известно гораздо больше, чем во времена Омана, лингвист Роберт Хол из Корнуэльского университета подверг критике методологии, с помощью которых до сих пор исследовали надпись. Хол предположил, что сомнительные с точки зрения филологов места – всего лишь результат диалектических отклонений в старошведском языке. Кроме того, он настаивал на несовершенстве методов, которыми пользовались представители естественных наук, изучавшие плиту.
В 1983 году инженер и исследователь языка из Хьюстона по имени Ричард Нильсен опротестовал доводы скептиков, сомневавшихся в подлинности загадочного камня. Так, например, руну, которую интерпретировали как букву J, на самом деле могла быть редкой формой руны L. Такое написание действительно встречается в нескольких рукописях XIV столетия. Нильсен выяснил также, что «неведомый диалект» использовался в области Bohuslan на юге Швеции, рядом с границами Дании и Норвегии. Так что же написано на кенсингтонском камне? Вот какой перевод сделал Нильсен: «8 гетов и 22 норманна во время разведочного путешествия из Винланда через Запад разбили лагерь у двух утесистых островов на расстоянии однодневного перехода к северу от этого камня. Мы вышли из лагеря и ловили рыбу один день. Когда мы вернулись, то нашли 10 людей красными от крови и мертвыми. Аве Мария, спаси от зла». А на ребре камня, по мнению Нильсена, можно прочесть следующее: «У нас есть 10 человек из нашей партии у моря для наблюдения за нашим кораблем в 14 днях пути от этого острова. Год 1362».
В декабре 1998 года впервые с 1910-го был, наконец, проведен физический анализ находки. Камень фотографировали в отраженном свете, сканировали с помощью электронного микроскопа, а также тщательно изучили состав минералов, которые он содержит. Через два года геолог Скотт Ф. Уолтер обратил внимание на полную потерю слюды на надписанной поверхности камня. Уолтер сравнил плиту со сланцевыми могильными камнями в штате Мэн, которым около двухсот лет. Эти образцы демонстрируют значительную, но не полную потерю пирита. Тем не менее, сами руны видны вполне отчетливо, и столь удивительная стойкость материала смущала многих исследователей. Да и не все лингвисты, несмотря на аргументацию Хола и Нильсена, согласны с тем, что надпись подлинная.
Но если надписи действительно 500 лет, кто же ее сделал? Ведь, как мы помним, Лейф Счастливый побывал на американском континенте отнюдь не в XIV, а в XI веке.
Фанат камня X. Холанд, тот самый, который в свое время купил артефакт у Олафа Омана, считал, что надпись сделали норвежцы из экспедиции Пауля Кнутсона, которых король Магнусс Эйриксон отправил в Гренландию в 1335 году, чтобы укрепить там пошатнувшуюся христианскую веру. Как полагал Холанд, экспедиция Кнутсона, не обнаружив жителей Западного поселения в Гренландии, отправилась за ними в Винланд. Исчезнувших сородичей моряки так и не нашли, и потеряв часть людей в стычках с индейцами, вернулись в Норвегию.
Бытует мнение, что победоносному шествию Кортеса по мексиканской земле способствовала туземная мифология, так как ацтекский бог Кецалькоатль был белокожим и бородатым. Он научил людей ремеслам, установил законы и обряды, а потом ушел за море, предсказав, что однажды вернется.
Мог ли Кецалькоатль быть обожествленным человеком? Вот отрывок из книги «Сообщение о делах в Юкатане», написанной в XVI веке епископом Диего де Ландой: «По мнению индейцев, с ицами, которые поселились в Чичен-Ице[27], пришел великий сеньор Кукулькан. Что это истина, показывает главное здание, которое называется Кукулькан. Говорят, что он пришел с запада, но они расходятся друг с другом, пришел ли он ранее или позже ица или вместе с ними. Говорят, что он был благосклонным, не имел ни жены, ни детей и после своего ухода считался в Мексике одним из их богов – Кецалькоатлем. В Юкатане его также считали богом…» На самом деле речь, по-видимому, идет о правителе, который принял имя божества, которому поклонялся («Кецалькоатль» на языке нагуа, как и «Кукулькан» на языке майя, означает «Пернатый Змей»). Что же касается белой кожи, то, как считают ученые, настоящие индейские мифы ничего о ней не сообщают, и «европейский» облик Кецалькоатля – выдумка конкистадоров-испанцев, псевдолегенда, которая прижилась и распространилась на территории Латинской Америки. Тем не менее, множество исследователей не сомневаются в ее подлинности. В то, что белые побывали в Америке задолго до Колумба, верило и верит множество людей. Этому способствуют и весьма загадочные находки. Самая известная из них – рисунки на скале Сьерра-Полилья в Перу. Даже не будучи специалистом-рунологом, можно заметить, что странные знаки на поверхности камня действительно очень напоминают руны и арабские цифры, а изображенные корабли похожи на ладьи викингов.
Ученого, который первым исследовал рисунки на скале, звали Жак де Майю. Он был человеком, если так можно выразиться, неоднозначным. С одной стороны, он получил две докторские степени – в области экономики и политических наук, а кроме того стал почетным доктором медицины. Будучи к тому же профессором антропологии, он преподавал экономику, этнографию и французский язык в Национальном университете Куйо и университете дель Сальвадор в Буэнос-Айресе. С другой стороны, во время Второй мировой войны де Майю служил в 33-й гренадерской дивизии СС «Шарлеман». После освобождения Франции он бежал в Аргентину, присоединился к перонистам, а потом в 1960-х годах возглавлял националистическую молодежную группу римских католиков. Своих убеждений де Майю не скрывал и занимался «научным расизмом», что безусловно его не красило.
Де Майю полагал, что «белого бога» из мексиканских преданий звали Ульман. Он был викингом – уроженцем Южной Дании. Около 967 года Ульман сошел с корабля на берег залива Пануко в Мексике. Отвратительный климат заставил Ульмана двигаться дальше. Он покинул низинные земли и поднялся на плато Анахуака. Здесь туземцы отнеслись к нему с почтением – они сделали его вождем и учились у него уму-разуму. Позже он жил на юге Мексики, среди индейцев майя, и ассоциировался у них с богом Кукульканом. Ульмана предали собратья-викинги: женившись на туземных женщинах и обзаведясь множеством детей-метисов, они выступили против него. «Белый бог» покинул Мексику и отправился дальше на юг. Потомки викингов якобы побывали в Венесуэле, Колумбии, Боливии и Перу.
Де Майю снарядил экспедицию и побывал в нескольких странах Южной Америки: он искал доказательства своей версии. Что касается скалы Сьерра-Полилья, то рисунки на ней были обнаружены раньше, чем до нее добрался де Майю. Приблизившись к заветному месту, профессор столкнулся с экзотическим препятствием: Сьерра-Полилью облюбовали сотни тысяч бордовых тропических ос – огромных и донельзя агрессивных. Эти невольные стражи в сущности уберегли загадочную скалу от нашествия туристов, которые могли разбавить надписи и рисунки собственными граффити. Усыпив ос, участники экспедиции исследовали таинственные знаки и изображения. Сомнений у де Майю не было: где-то здесь было поселение викингов, руины которого покрыл лес.
В Перуанских Андах де Майю заинтересовался народностью гуайяков – индейцев с относительно светлой кожей. Гуайяки – кочевое племя охотников-собирателей. Традиционно они изготовляют музыкальные инструменты – костяные и бамбуковые свистульки и трехструнные «гитары» или «мандолины», выдолбленные из дерева и не имеющие грифа. Гуайяки славятся также своей глиняной посудой. На одном из черепков и увидел де Майю то, что привело его в трепет: сложный геометрический рисунок соседствовал с десятью знаками, один из которых показался ученому руническим. Исследователь попросил перуанского унтер-офицера, который сопровождал экспедицию, помочь: необходимо было найти автора загадочного рисунка. Художником оказалась туземная женщина. Она пояснила, что просто покрыла глиняный горшок знаками, испокон веков принятыми у гуайяков. Де Майю выяснил, что гуайяки не имели письменности в европейском понимании этого слова. Руна или то, что де Майю за нее принял, была магическим символом, но не буквой.
Тогда исследователь обратился к двоим представителям племени с просьбой изобразить знаками еще что-нибудь. Индейцы с удовольствием водили по бумаге шариковыми ручками. Очень быстро они чертили какие-то символы, смысла которых не знали, но последовательность их была явно заучена на память. Профессор пришел к выводу, что речь идет о какой-то забытой графической традиции.
Вскоре исследователя обрадовал начальник лагеря. Он принес еще три черепка, на двух из которых тоже были «надписи» и пояснил, что осколки были найдены за несколько дней на краю деревни до того, когда индейцы выкорчевывали лес под кукурузное поле. Примечательно, что черепки были очень старыми. Позже исследователи нашли еще более сотни фрагментов, относившихся к семи вазам, слепленным вручную из грубой охристой глины. Вазы были испещрены загадочными письменами. По-видимому, их владельцами были предки современных гуайяков. Когда пришли колониальные войска, индейцы закопали вазы в яму – они почтительно хранили реликвии, вероятно, уже не понимая смысла таинственных надписей.
На одном из черепков можно было различить дату, написанную арабскими цифрами. Их очертания в виде кривой турецкой сабли были характерны для европейцев, находившихся в зоне арабского влияния.
Экспедиция обнаружила также фрагмент сосуда, на котором была нарисована лама. Это животное было неизвестно жителям Парагвая до испанского завоевания и не прижилось, поскольку ламы не выдерживали тропического климата – гораздо больше им подходили высокогорные районы. Де Майю сделал вывод, что гравер, изобразивший ламу, спустился с Андского нагорья. Как выяснил де Майю, фрагменты сосудов, покрытые насечками, похожими на ряды рунических знаков, встречались не только у гуайяков, но и у других племен, живших по соседству. А вот на севере Парагвая о рунах не имели никакого понятия.
В четырнадцати километрах от Сьерра-Мороти – этой «урожайной» деревни – профессора ждал еще один сюрприз: под аркой моста на камнях была обнаружена еще одна надпись, включавшая руны и арабские цифры.
В общем, де Майю считал, что нашел убедительное доказательство того, что викинги в Южной Америке побывали. А некоторое антропологическое сходство гуайяков с европеоидами позволило ему высказать предположение, что они действительно потомки викингов, которых ассимилировали индейцы. В здешние края, по мнению ученого, они пришли с Андского нагорья. Тут бы де Майю и остановиться. Но описывая свои находки, он пустился в рассуждения о превосходстве арийской расы и отпугнул научную общественность от своего открытия. Рисунки на скале Сьерра-Полилья, также как и керамика гуайяков, нуждаются в непредвзятом исследовании. Действительно ли перед нами руны и цифры или же речь идет о случайном сходстве?
Еще в тот период, когда вся Европа лежала в глубоком сне, арабы являлись торговой, морской, любящей искусства, предприимчивой нацией.
В Его власти корабли с поднятыми парусами, плавающие в море, как горы.
При упоминании об арабских морских путешествиях и путешественниках обычно на ум приходят удивительные приключения Синдбада-морехода, вошедшие в книгу «Тысячи и одной ночи». В 1704 году французский переводчик Галлан познакомил читающую Европу с этой книгой. И с тех пор поколения читателей (а позже и зрителей) заворожены неувядающим очарованием древних мифов. Но мифов ли?…
Путешествия Синдбада в заморские страны, даже когда их не считали вымыслом, казались случайными, ибо никто в XIX веке не думал всерьез о причастности арабов к навигации: в глазах исследователей того времени они были преимущественно сухопутным народом, нацией религиозных фанатиков и воинов, купцов и странствующих дервишей, сынов пустыни и городского ремесла.
Но пристальный взгляд ученых открыл западному миру блистательных арабских ученых и поэтов, утонченную мысль и отточенное слово. Мусульманский Восток показал европейцам каменные летописи славы арабских зодчих в тяжелых сводах, летящих минаретах мечетей и чарующих линиях ажурных дворцов. Тысячи изящно переписанных рукописей показали, на какой высоте в мире этой культуры стояло древнее искусство каллиграфии; были среди арабов граверы и шахматисты, и даже при всей строгости нравов, проповедуемой Кораном, светские актеры и музыканты.
Но моряки, дальние плавания, сложившиеся традиции судоходства! Такое допущение шло вразрез с укоренившимся представлением о жителях Аравийского полуострова. Перед глазами ученых вставала цепь выжженных солнцем пустынь. Редкие пятна оазисов, пересыхающие, теряющиеся в песках реки… Мелководье, зной и пираты у морских побережий… Грозные просторы океана, чуждые вечным кочевникам… Отсутствие леса для верфей…
И куда и для чего плавать, если громадный конгломерат царств от Испании до Индии уже покорен сухопутными армиями наместников пророка? Слабый росток морской темы в науке об арабах до поры до времени казался нежизнеспособным, ведь большинство арабских сочинений стало широко известно европейцам только в XIX веке.
К IX веку арабы завоевали огромные территории от Испании и Марокко до Ирана. На всем этом пространстве сформировалась уникальная культура. Арабские страны будоражили воображение европейцев диковинными товарами и фантастическими рассказами о дальних краях. Многие арабские сказки рассказывают о загадочных землях и островах, где довелось побывать путешественникам и торговцам.
Что в этих сказках было вымыслом, что – описание природных диковинок, а что географической правдой? Как далеко простирались пути мусульманских моряков? Достигли ли они Китая? Смогли ли они обогнуть Африку? Какие тайны скрывали те из путешественников, которые смогли пересечь Сахару и проникнуть в Тропическую Африку?
Есть и еще один вектор арабских торговых экспедиций – северный. Уже в IX веке арабские путешественники проникли в Восточную Европу и оставили немало свидетельств о жизни славян. Так, один из первых путешественников – Ибн-Фадлан – оставил записки о своем путешествии из Багдада на Волгу. В его записках он четко различал русов и славян. Насколько свидетельства арабских путешественников противоречат русским летописям?
Итак, попробуем приподнять завесу над тайнами, скрытыми в глубине веков.
Итак, долгое время европейцы считали арабов сухопутной нацией и оставляли за ними возможность лишь каботажного плавания. С упадком халифата сами мусульмане стали забывать о былом величии, науки пришли в упадок, остались лишь смутные воспоминания да еще сказки о «Синдбаде-мореходе».
Но работа ученых не пропала даром, и в XIX столетии ситуация стала потихоньку изменяться. Известный австрийский востоковед, в свое время оказавший большое влияние на Гете и Бальзака, Хаммер-Пургшталь издал «Морскую энциклопедию» турецкого адмирала и поэта XVI века Сиди Али Челеби. Долгое время эта уникальная книга изучалась и переводилась на многие языки, вместе с содержащимися в ней картами. Но вот в 1912 году французские востоковеды, роясь в архивах, обнаружили доселе неизвестную науке рукопись.
Это была «Книга полезных данных об основах и правилах морской науки» Ахмада ибн-Маджида. Попутно была обнаружена и рукопись его младшего современника Сулеймана аль-Махри. Людьми, открывшими эти сокровища, были Габриэль Ферран и Морис Годфруа-Демомбинь. Позднее к ним присоединились другие ученые, были открыты другие рукописи и материалы.
Большой вклад в изучение мусульманской талассографии внесли египетский ученый Ахмед Заки-паша, окончательно доказавший, что Ахмад ибн-Маджид был лоцманом Васко да Гамы (об этом мы расскажем подробней чуть позже) и русский востоковед Т. Шумовский, который перевел и издал три ранее неизвестные лоции Ахмада ибн-Маджида, а также написал несколько работ об арабском мореплавании.
Оказалось, что мусульмане не боялись выходить в открытое море, и торговля с самыми отдаленными уголками планеты велась с большим размахом. Кроме того, удалось доказать, что энциклопедия Сиди Али Челеби в значительной мере является переводом труда Ибн-Маджида и практически ничего не добавляет к сведениям последнего о плавании в Индийском океане. Конечно, это не умаляет заслуг турецкого ученого, который, кстати, первым в мусульманском мире привел сведения о только что открытом Новом Свете.
Теперь доказано, что арабы вели широкую морскую торговлю еще до принятия ислама. Этот процесс начался задолго до новой эры. Свидетельства, в частности, находят в трудах Плиния Старшего (I в. н. э.) и китайского путешественника Фа Сяня (V в.), который, посетив Индию, обнаружил там колонии арабских купцов.
Еще в древности, а затем и в начале средних веков арабы играли большую роль в торговле стран, прилегающих к Индийскому океану. Впоследствии они заняли ключевые позиции на великих торговых путях в восточной части Индийского океана и обрели абсолютное господство в его западной части.
Мощный военный флот появился у арабов еще во времена халифа Османа (644–656). Особая роль в этом деле принадлежит Муавии ибн-Абу Суфьяну, который был тогда наместником Сирии и воевал с Византией. Еще в 649 году мусульманский флот под командованием Абдуллаха ибн-Абу Сарха захватил Кипр, и началась его колонизация.
Вообще на протяжении столетий мусульманский флот доминировал в Средиземном море. За это время появилась целая плеяда выдающихся флотоводцев, методы которых не раз перенимали европейцы. Можно назвать Абдуллаха ибн-Кайса аль-Хариси, который начиная с 649 года около 50 раз вел корабли на приморские города Византии. А в 653-м, около Александрии, византийский флот потерпел самое сокрушительное поражение за всю свою историю.
С VII века арабы, жившие на Аравийском полуострове, стали активно распространять свою власть, культуру и новую, воинствующую мусульманскую религию – ислам – на огромной территории. На востоке они завоевали все Иранское нагорье и Туркестан, к северу от Аравии – Месопотамию, Армянское нагорье и часть Кавказа, на северо-западе – Сирию и Палестину, на западе – всю Северную Африку.
В 711 году арабы переправились через пролив, который с этого времени стал называться искаженным арабским именем – Гибралтар (от
Таким образом, в VIII веке арабы овладели западными, южными и восточными берегами Средиземного моря, всеми берегами Красного моря и Персидского залива, северным побережьем Аравийского моря. Они контролировали важнейшие сухопутные дороги, связывающие Восточную Европу – через Среднюю Азию или Кавказ и Иранское нагорье – с Индией, и западный участок Великого шелкового пути. Благодаря этому арабы не одну сотню лет были посредниками в торговле Европы со всей Южной и Юго-Восточной Азией и Китаем. Основными азиатскими товарами, поставлявшимися арабами в Европу через Персидский залив в Багдад или через Красное море к Суэцкому перешейку, были дорогие ткани, слоновая кость, драгоценные камни и жемчуг, чернокожие рабы, золото, но особенно пряности. Дело в том, что в средневековой Европе массовый убой скота проводился поздней осенью, когда начинал исчезать подножный корм. Мясо солили впрок целыми бочками, причем широко применяли пряности, чтобы мясо не теряло вкуса и не портилось. И ценились они на европейском рынке буквально на вес золота. Тропические пряности произрастали в то время только на юге и юго-востоке Азии. В торговле первое место занимал перец, распространенный почти во всей тропической Азии. Но главным местом его культуры был Малабарский берег, оттуда шли также имбирь и кардамон. Индонезия поставляла гвоздику и мускатный орех, Шри-Ланка – корицу. И эта индийская торговля с Европой была монополизирована арабами. В руках мусульман побывали и Сицилия, и Родос, и Балеарские острова, и Мальта, и Сардиния, и Корсика, не говоря о мелких островах.
Расцвет мореплавания пришелся на X столетие, ибо к этому времени покорителям пучин оказывала помощь наука. Развитие астрономии вооружило моряков методами установления местонахождения корабля по звездам при помощи соответствующих приборов. Был изобретен косой парус, что дало возможность кораблям двигаться против ветра, постепенно наращивая скорость. (Это изобретение впоследствии переняли европейцы.)
Арабские города восточноафриканского побережья – Кильва, Момбаса, Малинди, Софала и другие – вели оживленную торговлю со всеми странами Азии. Арабские моряки прекрасно знали морские пути от стран Красного моря до Дальнего Востока. «Арабские лоцманы имеют компасы для направления судов, инструкции для наблюдения и морские карты», – писал Васко да Гама.
Арабами также была создана специальная литература по мореходству, которая включала описание маршрутов, лоции, морские справочники, обобщавшие важнейшие достижения в области судоходства и навигации за много веков.
Мощное развитие получила картография: были составлены довольно точные карты известного мусульманам мира. Многие из них расшифрованы и изданы в наше время. Доказано также, что этими картами пользовались португальцы, их собирал принц Генрих (Энрике) Мореплаватель, заложивший в XV веке основы португальского мореплавания. Экономический подъем, развитие математики и усовершенствование техники кораблестроения также сыграли важную роль в развитии мореплавания.
В 827 году арабские ученые произвели измерение географического градуса: погрешность на 111 км составила всего 1 км – менее 1 %. Следующее измерение с подобной точностью сумели повторить в Европе только в XVI–XVII веках.
Впрочем, достижения арабских географов[29] и картографов не так уж и удивительны, если вспомнить, что отличительной чертой арабской культуры являлось вообще значительное развитие точных наук[30], именно арабским ученым принадлежат особые заслуги в развитии геометрии и тригонометрии, а также других областей математики. Они много сделали для развития алгебры и усовершенствовали индийскую цифровую систему, введя в нее знак 0 (нуль), что дало возможность изображать цифрами любые самые большие числа.
Хотя арабские географы и не имели прямых контактов с географами Европы, однако же ввиду оказанного ими влияния на европейских географов они занимают важное место в истории географических открытий. Их главная роль заключается в том, что они сумели сохранить кое-что из наследства классической древности в тот период, когда Западная Европа была не в силах оценить его значение. Арабская литература насчитывает несколько трудов замечательных путешественников, повидавших закрытые для европейцев страны.
Но надо отметить, что вопрос о влиянии арабских путешественников на европейскую географическую мысль до сих пор не решен однозначно. Скептически настроенные исследователи придерживаются мнения, что оно было невелико (эпоха Великих географических открытий была инициирована европейцами). Но, как гласит противоположная точка зрения, арабы не только внесли огромный вклад в развитие философии, медицины, истории, физики, математики и астрономии, о чем свидетельствует множество арабских слов, которые остались в европейских языках, например, алгебра, алкоголь, азимут, зенит, надир, но и подвигли европейцев на эти самые Великие географические открытия.
Как пишет Т. Шумовский в своей книге «По следам Синдбада-морехода. Океанская Аравия», мусульманская наука много дала европейцам в области развития мореплавания. Помимо упомянутого выше, это и типы кораблей. Особой популярностью пользовались галеры, баржи и некоторые особенности корабельной оснастки. А также многие арабские понятия в области морской терминологии.
Известный немецкий ученый доктор Кюнитцх в 1959 году опубликовал каталог из 210 названий звезд, которые были переняты у арабов. Все эти факты красноречиво говорят о большом и многогранном влиянии мусульманской науки и технических достижений на европейцев.
Корабли мусульманских купцов задолго до прихода европейцев в Азию и Африку связали в единое экономическое целое разнообразные народы и государства. В систему товарооборота были вовлечены Китай, Корея, Индонезийский архипелаг, Шри-Ланка, восточная Индия, юг Индокитая, Мадагаскар, Занзибар, Мальдивские, Андаманские, Никобарские и Лаккадивские острова, вся Восточная Африка, Тайвань и некоторые более мелкие острова.
Расцветали многочисленные портовые города: Маскат, Сираф, Джульфар, Моха, Джидда, Аден, Малинди, Каликут, Дар-эс-Салам, Ормузд (Хурмуз), Мале, Момбаса, Могадишо и десятки других. Активно действовали промыслы жемчуга на Бахрейне и Катаре, добыча железной руды в Африке, заготовка корабельного леса (кокосовой пальмы) на Мальдивах и Лакшадвиппе.
Арабские путешественники значительно раздвинули пределы исследованных стран в Азии и Африке. В северной половине Африки они проникли до самого Нигера, на запад дошли до Сенегала, на востоке до мыса Корриентес. Уже в очень раннюю эпоху военачальники, посылаемые в завоевательных целях, обязаны были отмечать на картах покоренные земли. Арабы расширили изучение Аравии, Сирии и Персии и доставили хотя бы некоторые сведения о Монголии, Южной России, Китае и Индостане.
Надо сказать, что крестовые походы отнюдь не ввергли Аравию в то жалкое состояние, в каком ее мечтали видеть христианские монархи. Флот ее и гавани блистали прежним великолепием, а потери в одном месте с лихвой компенсировались приобретениями в другом. В X веке, например, ярко засверкала звезда Могадишо на побережье Сомали – новая торговая фактория южноморских Синдбадов. Ибн-Баттута, побывавший там в 1331 году, уже застал большой, оживленный и прекрасно оборудованный порт. Каждый прибывающий корабль встречали еще на рейде небольшие лодки-самбуки, и их владельцы наперебой предлагали странникам здоровую пищу и гостеприимный кров. Принять у кого-либо из них накрытое кисеей блюдо с яствами означало отдаться под его покровительство, заключить жилищный контракт. Такой или сходный обычай существовал и в других портах Африки, Индии, Мальдивских и иных островов. Однако это гостеприимство ничуть не мешало портовым инспекторам и таможенникам скрупулезно исполнять свои обязанности, а капитанам арабских кораблей – «добровольно» уступать для местной казны часть товаров по заметно сниженным ценам: это было все же лучше, нежели конфискация груза, иногда и вместе с судном, за ложную информацию.
По-прежнему престижной оставалась для арабов и служба в военном флоте. Таковых они имели пять. Два «опекали» Восточное Средиземноморье: критский, державший в повиновении острова и берега Эгеиды, и сирийский, осуществлявший ту же задачу у южного побережья Малой Азии и у берегов Леванта. Сирийский флот был вторым по значению, особенно в первой четверти X века, когда им командовал византийский пират Лев Триполитаник, из каких-то соображений променявший крест на полумесяц и одержавший ряд блистательных побед над бывшими своими соотечественниками. В западной части Средиземного моря действовали африканско-сицилийский флот, державший в постоянном страхе Италию, и испанский, чье название отражает его цели. Центральным, главенствующим флотом был египетский, его корабли дислоцировались в портах Египта и Южного Леванта, а штаб-квартира находилась в Каире.
Ни в одном флоте мира – ни до того, ни после, вплоть до XVI или XVII века – не было такой четкой организации и железной дисциплины. Весь он был разделен на десять эскадр, возглавляемых «эмирами моря» – адмиралами. Из их числа назначался главный адмирал флота – мукаддам. В мирное время все они, как, впрочем, и остальные моряки, жили в своих поместьях, а в случае даже кратковременной отлучки обязаны были известить об этом начальство и указать новый адрес или маршрут поездки.
Численный состав эскадр, а следовательно, и всего флота в разное время был различным. Неизменным оставалось лишь количество командующих и эскадренных старшин, ведавших выдачей жалованья. За каждым старшиной было закреплено определенное количество офицеров и матросов, и они, руководствуясь списком, выплачивали нужные суммы.
Из корабельных должностных лиц нам сегодня известны, кроме палубных матросов и рулевых, лоцман, писец, «мастер причала», боцман, вычерпыватель воды, плотник. Из числа матросов назначались постоянные впередсмотрящие, или дозорные, они же были и сигнальщиками. Иногда на судне был врач, если только лекарским искусством не владел кто-либо из команды. Разумеется, на весельных судах были две-три смены гребцов – свободных или рабов. Имелись также хранители провизии и корабельного имущества.
В случае подготовки к походу старшины отправляли посыльных по имеющимся у них адресам и созывали всех в Каир. Здесь халиф производил смотр и вручал «походные» – по пяти динаров каждому сверх обычного жалованья, «ибо перед лицом Аллаха и смерти все равны». Затем устраивался морской парад, и прямо с него корабли уходили в экспедицию, по возвращении из которой на повторном смотре подсчитывались потери и добыча.
Однако вопреки всем усилиям халифов смотры начиная с середины X века становились все печальнее. В 961 году арабы потеряли Крит, а спустя четыре года – Кипр, после чего они уже практически перестали грезить о лаврах в морской войне с византийцами. В 1071 году норманны вытеснили арабов с Сицилии, в 1098 году они упустили из рук Мальту, и эти потери обернулись крупным выигрышем для Италии, много лет опасавшейся разделить судьбу Испании. Впрочем, скоро и Испания смогла вздохнуть свободней и начать вынашивать идею Реконкисты – после того, как арабы потеряли в 1146 году Триполи, а двумя годами позже Махдию, свою пиратскую столицу.
Пришла эпоха оживленного обмена идеями, христиане заимствовали все, что казалось им дельным, у арабов, арабы – у христиан.
Арабские сказки рассказывали о таинственных странах и морях. Синдбад-мореход, Аладдин, Али-Баба, Гарун аль-Рашид, несметные сокровища, джинны, великаны, морские змеи и птицы Рухх…
На первый взгляд все это имеет слабое отношение к реальности. Но как известно, «сказка – ложь, да в ней намек…» Цветы фантазии питали вполне материальные корни – письменные памятники арабской географической мысли, труды купцов, путешественников, картографов, историков.
Теперь нам известны разнообразные труды мусульманских ученых о мореплавании, которые в общем можно разделить на две группы: описательные и математические работы. Математико-географическая литература арабов является частью их общеастрономических трудов, и ее узкоспециализированный характер многим обязан «Географии» Птолемея, переведенной на арабский язык в самом начале ГХ века. Математические труды здесь рассматривать подробно мы не будем. Нас больше интересует география описательная. Успехам арабов в этой области описательной географии значительно способствовало распространение их политического влияния. С ростом и укреплением халифата в VIII–IX веках централизованная система управления, требовала хороших путей сообщения и точных сведений о них с перечислением маршрутов, почтовых станций, с указанием расстояний и условий передвижения.
Интересы государства, бывшего мировой державой своего времени, принуждали к необходимости иметь точное представление о других, в первую очередь о соседях. И война, и мир этому содействовали: сведения доставляли и посольства, и пленники, возвращавшиеся на родину (одному из таких пленников, побывавших в Византии, мы обязаны первыми у арабов сведениями не только о ней, но и об ее соседях, славянах и других жителях Южной России).
Значительную роль в распространении знаний играли также ежегодные паломничества в Мекку[31] и сравнительная дешевизна и легкость путешествия среди единоверцев.
Религия, наложившая обязательство паломничества (хаджа), требовала известного внимания и к астрономической географии, без которого невозможно выполнение религиозных обрядов у мусульман.
Начало и конец поста, время пяти ежесуточных молитв были строго регламентированы и нуждались для своего установления в значительных сведениях по астрономии и математике. Для определения времени молитв устанавливались горизонтальные солнечные часы (басита), планировка которых зависела от точного знания широты и долготы места. Длина тени гномона (микиас) каждый день требовала некоторых вычислений и определенных знаний. Когда тень на часах после полудня делалась больше той, какой была в полдень, на величину микиаса – гномона, начиналось время, носившее название аср. Направление в сторону Мекки, лицом к которой должен быть обращен молящийся при молитве или при постройке мечети, так называемая кибла, варьировалась в каждой стране, и определение ее было связано с географическими координатами Мекки и данного пункта.
Также астрономические знания были очень важны для успешного составления гороскопов, которым придавали серьезное значение.
В свою очередь торговля, пользовавшаяся с одинаковой легкостью и сухопутными и морскими маршрутами, не только объединяла самые отдаленные области халифата, но выходила далеко за его пределы, вовлекая в орбиту своего влияния и центр Африки, и северо-восток Европы, и юго-восток Азии. Как мы уже писали, зона влияния арабов простиралась от Атлантического до Тихого океана и охватывала также значительную часть восточного побережья Африки. Арабские купцы пересекали Сахару, в Испании и Сицилии они соприкасались с европейцами, а в Индии и Китае имели дело с народами Дальнего Востока.
И религия, и торговля расширяли масштабы путешествий, этому же содействовала и система образования. «Ищите науку хотя бы в Китае», – гласит изречение, приписываемое Мухаммеду, и путешествия в «поисках науки» с первого же века мусульманской эры стали почти обязательным завершением «круга учения». Слушать знаменитых ученых ездили из Андалусии в Бухару, из Багдада в Кордову. Достаточно вспомнить того андалусского законоведа XII века Саад ал-Хайр ал-Ансари ал-Андалуси, который подписывался ас-Сини, т. е. Китаец, потому что путешествовал в такую дальнюю страну.
Все это влекло не только расширение географических сведений, но оставляло след и в географической литературе, вызывая к жизни самые разнообразные произведения, начиная от сухих путеводителей и кончая живыми рассказами порой чисто беллетристического характера. Но долгое время эти жемчужины арабской географической науки оставались тайной за семью печатями для Европы. Как это ни удивительно, но несколько веков европейцы познавали мир, игнорируя богатейшие достижения в этой области, сделанные до них арабами!
Одним из первых арабских географов, создававших труды описательного характера, был Ибн-Хордадбех, работа которого относится примерно к 850 году. Будучи чиновником, он имел доступ к ценным статистическим материалам. В его книгу «О дорогах и царствах» включена краткая сводка его научных воззрений, заимствованных у «школы» Птолемея, а также данные о великих торговых путях арабского мира. Но при всей ценности этого труда следует признать, что он изобилует разного рода баснями, вроде рассказов о китах длиной в полкилометра.
К этому же времени относится повесть Абу Зайда Хасана ас-Сирафи (851 год) о путешествии двух купцов в Китай. Она основана на достоверных фактах и повествует о деятельности купца Сулеймана и путешественника Ибн-Вахба, об их маршрутах и местах посещений. В книге содержится много интересных сведений о торговых взаимоотношениях восточных народов, описаны быт и нравы жителей стран Дальнего Востока.
Появившаяся на рубеже IX–X веков еще одна уникальная арабская хроника, которую написал в VIII веке Абу Суфйан Махбуб аль-Абди, говорит о постоянных связях Омана и Басры с Китаем, Индонезией и Кореей и подтверждает факт существования арабо-персидской торговой колонии в Гуаньчжоу. Эта колония была уничтожена в 878 году в результате восстания Хуан Чао. Тогда погибли десятки тысяч мусульманских торговцев. Но восстание не прервало торговлю между двумя областями восточного мира, а только несколько ослабило ее. Кстати, косвенным свидетельством размаха этой торговли являются факты исламизации народа хуэй в Южном Китае и народа тям в Индокитае. Последний основал мощную исламскую державу Тямпу (погибла в XVII ст.). Оба народа сохранили приверженность мусульманской религии до настоящего времени. Несколько позже обратились в ислам многие народы Индонезии, Малайзии, Брунея и Сингапура…
Другим известным арабским географом, историком и путешественником этого периода является Якуби (Абуль-Аббас Ахмед ибн-Якуб), фундаментальная работа которого – «Книга стран» – написана около 900 года. Его называют отцом арабской географии, поскольку писатели, жившие позднее, широко пользовались его трудами. Он родился в Багдаде, в семье чиновника. Жил в Армении, потом в Хорасане, путешествовал по Индии. Затем обосновался в Египте, откуда ездил в Магриб. С юности Якуби горел желанием узнать как можно больше об отдаленных странах. Сам он был опытным путешественником и, кроме того, собрал большой материал, опрашивая людей, побывавших на Западе или на Востоке. Все, что он знал, он и обобщил в сводном труде под названием «Книга стран» («Китаб аль-булдан»).
Эта книга содержит обработанные сведения по географии всего исследованного к концу IX века н. э. мира, зачастую весьма оригинальные. Якуби приводит подробные географические наименования населенных пунктов, расстояния между ними и ряд фактов из области экономической географии. Само заглавие его труда уже показывает, что Якуби хорошо понимал широту и размах такого предмета, как география. Он был серьезным писателем и, в противоположность многим более поздним арабским географам, отделял правду от вымысла.
Якуби также является также автором двухтомного сочинения «Тарих» («История»), в первой части которой содержатся сведения по истории Ассирии, Египта, Греции и других государств древности. Вторая же книга рассказывает об истории ислама и Арабского халифата до 259 года хиджры, то есть до 872 года н. э.
Странствия другого, типичного для этого раннего периода географа Ибн-Хаукаля (Абдул-Касим-Мухамед), родом из Багдада, могут служить хорошим примером прекрасных связей внутри мусульманского мира. Ибн-Хаукаль путешествовал более 30 лет по разным странам. В 953 году он отправился на восток, где в долине Инда встретил географа Истахри, который написал впоследствии книгу «Климаты», снабдив ее картами. Книга эта легла в основу «Книги дорог и царств», законченной Ибн-Хаукалем в 988-м, которая представляет собой географическое, политическое и статистическое описание различных провинций империи халифов, в которой также можно найти некоторые сведения о хазарах, болгарах, славянах и русах. Автор использовал всякого рода сведения, «делающие географию наукой, представляющей интерес как для государей, так и для людей всех сословий», сделал свою книгу общедоступной. Труд Ибн-Хаукаля важен и в силу того факта, что он заключает в себе описание мусульманской империи халифов в зените ее могущества.
Однако еще большую ценность представляет большой труд Масуди, объехавшего весь мусульманский Восток от Испании до Китая и побывавшего также, по-видимому, на Мадагаскаре. Хотя труд этот, названный Масуди «Золотые копи и россыпи самоцветов», и не является чисто географической работой, но он содержит много сведений географического характера. Создавая свой труд, Масуди хотел создать нечто вроде энциклопедии знаний того времени. Он имел весьма ограниченное представление о Европе и многое заимствовал у более ранних писателей, но в некоторых вопросах он был хорошо осведомлен. Так, он знал, что Каспийское море было внутренним озером, и был первым арабским географом, указавшим на существование Аральского моря.
Серьезная географическая составляющая есть в замечательном труде Бузурга ибн-Шахрияра «Чудеса Индии» (X век). Автор описал животный и растительный мир дальних стран, быт народов тех мест, много рассказал об архипелагах и море. Следует заметить, что мусульманские ученые того времени уже использовали систему географических координат.
Особо следует выделить Абу Бакра Ахмада ибн-аль-Факиха аль-Хамадани, который большое внимание уделил этнографии и описанию фауны. Самобытный характер в трудах этого ученого имеют разделы, в которых говорится о маршрутах кораблей в восточных морях, признаках перемены ветра, огнях святого Эльма, вулканах и пр. Экономическая и политическая жизнь описываемых стран, особенно Китая, также отображены очень хорошо.
Китай, Корея, Тибет, Кхмер, Индия, Никобарские острова и даже моря за полярным кругом описаны в трудах Абу Али Ахмада ибн-Умара ибн-Русты. Существовала и обширная лоцманская литература по навигации в Индийском океане, частично в Тихом океане и подробнейшие лоции Красного и Средиземного морей.
Следующий арабский географ, Идриси, хотя и не считается самым крупным с точки зрения европейцев, является, пожалуй, самым интересным. Этот человек по имени Абу Абдаллах Мухаммед ибн-Мухаммед ибн-Абдаллах ибн-Идрис ал-Хаммуди ал-Хасани (1100–1165), известный как аш-Шериф ал-Идриси или просто ал-Идриси, был потомком эмирского рода Идрисидов (ветви Алидов), но ко времени его рождения семья давно лишилась власти. Родился он в Сеуте, но образование получил в Кордове. С юности много путешествовал, в 1116 году жил в Малой Азии, также (по мнению акад. И. А. Крачковского) посетил Францию и Англию, объездил Испанию и Марокко. Около 1138 года переехал в Палермо ко двору Рожера II.
Идриси был автором географического сочинения «Рауд алунс ва нузхат ан-нафс» («Сад приязни и развлечение души»), составленного для Вильгельма I, от которого сохранилось лишь несколько цитат. Также известны отрывки его стихов. Но главным его произведением является знаменитая географическая энциклопедия – «Книга Рожера». В предисловии к «Книге Рожера» ал-Идриси говорит об интересе короля Рожера к географии и его приказе составить книгу, обобщающую сведения греческих и арабских географов. Сначала (как сообщает сам Идриси и подтверждает арабский биограф XIV века ас-Сафади) король приказал отлить из серебра диск с детальной картой мира и составить бумажные карты, вслед за чем и была составлена книга. Также Рожер не только расспрашивал путешественников, но и (согласно ас-Сафади) посылал людей в разные страны для сбора сведений.
Знаменитая «серебряная карта» была отлита в виде серебряного блюда с гравировкой. Карта представляла собой причудливую смесь ценнейших сведений с вымыслом и ошибками, характерными для картографии тех времен. Тем не менее, она превосходила по точности все средневековые аналоги. Север на ней помещен внизу, а Африка – вверху. Обитаемый мир разделен на семь секторов – от экватора до северной снежной пустыни.
Почему же серебряная карта ал-Идриси была сделана в перевернутом виде, т. е. с югом наверху, а с севером внизу? Соглашение, принятое на большинстве современных карт, о том, что север находится вверху, а восток, соответственно, справа, было установлено астрономом Птолемеем и принято другими картографами европейской традиции. Дело в том, что при составлении карты необходимо иметь некое фиксированное направление. Такое направление обязательно должно быть обозначено с неким неподвижным объектом. Однако на Земле все двигается и перемещается, поэтому этот объект надо искать среди звезд на небе. Единственной почти неподвижной звездой, наблюдаемой в Северном полушарии, является Полярная звезда, которая в наше время указывает на север. При рисовании карты человек для удобства располагает ее ниже своей головы, и когда он становится так, чтобы видеть Полярную звезду прямо перед собой, верх карты автоматически указывает на север. По аналогии с традицией, возникшей в Северном полушарии, в государствах Южного полушария карты иногда ориентируют югом кверху. Такие перевернутые карты популярны в Австралии, Новой Зеландии и в других странах Южного полушария. Они также используются в других частях мира, как инструменты для обучения критическому мышлению.
Какими же соображениями руководствовался Идриси, составляя свою перевернутую карту? Это остается загадкой. Карта сохраняла популярность в Италии вплоть до XV века, когда ее в своей работе использовал венецианец фра Мауро.
Вернемся к «Книге Рожера». Во введении Идриси называет свои основные источники: это Птолемей (зависимость от которого достаточно велика) и Орозий – из античных авторов, а из арабских Ибн-Хордадбех, ал-Йакуби, Кудама ал-Басри, ал-Масуди, ал-Джайхани, Ибн-Хаукаль, ал-Узри, а также малоизвестные Джанах ибн-Хакан ал-Кимаки, Муса ибн-Касим ал-Каради и Исхак ибн-ал-Хасан ал-Мунаджжим.
В начале сочинения дается общее описание Земли. Она делится на семь климатов (широтных зон), а каждый из них – на 10 зон с запада на восток. Таким образом, 70 секций сочинения связаны с 70 прилагавшимися картами. По подсчетам К. Миллера, на картах нанесено около 2500 наименований объектов, а в тексте их более 6000. В частности, описание страны ар-Русиййа (Русь) включено в 5 секцию VI климата и 4-ю и 5 секции VII климата и содержит названия более 20 городов. В сочинении содержатся сведения обо всех известных арабам странах – от Западной Африки до Скандинавии и от Марокко до Китая.
С именем Идриси связан третий и последний период арабской картографии, говорящий о некотором регрессе, ибо на картах теряется понимание значения географической широты и долготы. В разделе, содержащем описание района Балтийского моря, упомянута страна Astlanda, то есть Эстляндия, и говорится: «К городам Астланды относится также город Колуван. Это маленький город вроде большой крепости. Жители его землепашцы, и их доход скуден, но у них много скота». Это первое в истории упоминание Таллинна. Город Ялта (как Джалита) впервые также обнаруживается именно в сочинении ал-Идриси.
До наших дней дошли три манускрипта XIV–XV веков с «Книгой Рожера», из них два находятся в Национальной библиотеке Франции и один – в Бодлианской библиотеке Оксфорда.
Последующая арабская традиция обращалась к труду ал-Идриси редко, его используют только Ибн-Саид ал-Магриби и Абу-л-Фида. А латинским авторам XII–XIII веков труды Идриси остались неизвестны. Тем не менее позже Идриси стал одним из наиболее известных в Европе средневековых арабских географов, чему способствовали ранние издания его труда. Первое арабское издание появилось в Риме в типографии Медичи в 1592 году и передавало сокращенную редакцию труда Идриси. По этому же изданию был сделан латинский перевод 1619 года, по недоразумению названный «Geographia Nubiensis», ибо переводчики посчитали автора уроженцем Судана. В 1836–1840 годах П. А. Жобер выпустил полный французский перевод книги Идриси. А вот полное издание труда Идриси в оригинале вышло лишь в XX веке.
Еще одним знаменитым арабским географом является Якут аль-Хамави (полное имя – Якут ибн-Абдаллах ар-Руми (то есть Византиец) аль-Хамави Абу Абдаллах Шихаб-ад-Дин). Он был не только географом, но и ученым, и писателем, и филологом, и путешественником, и историком. Якут родился около 1196 года, по происхождению был малоазийским греком. Еще ребенком был захвачен в плен и продан в Багдаде сирийскому купцу по имени Аскар ибн-Ибрахим аль-Хамави, который воспитал его в исламских традициях, обучил и сделал своим приказчиком и торговым агентом. С торговыми караванами и судами Якут объездил Египет, Сирию, Палестину, Аравию, побережье и острова Персидского залива.
В 1199 году он получил свободу, после чего посвятил себя книжному делу – переписке книг и книготорговле. Первоначально обосновался на постоянное жительство в Багдаде. С 1213 года снова начинаются его путешествия, в которых Якут, соединяя торговлю с научными знаниями, знакомился со многими городами и странами. Он едет в Тебриз, потом в Сирию (Дамаск, Алеппо), потом в Мосул, наконец в Мерв в Хорасане. Якут провел много лет, усиленно занимаясь в знаменитых библиотеках Мерва. Именно здесь он начинает собирать материалы для своих главных работ. В Мерве Якут составил два «словаря»: один географический, а другой биографический, в которых содержится ценный материал о явлениях природы и мало вымысла.
Якут придерживался хариджитских[32] взглядов, в чем сказывалась независимость Якута по отношению к традиции и самостоятельность в суждениях. После неоднократных столкновений с шиитами Якут в 1216 году был вынужден бежать из Дамаска в Среднюю Азию.
Среди ученых занятий и путешествий в Хорасане и Хорезме Якута застигла надвинувшаяся тогда угроза – Чингисхан. Пришлось бросить все и бежать, сначала в Мосул, а потом в Алеппо к ученому и гостеприимному визирю Ибн-аль-Кифти, автору большого географического словаря. Якут прибыл к нему в 1222 году. Спокойная жизнь в Алеппо в течение двух лет дала ему возможность завершить свое грандиозное дело – составление огромного «Географического словаря», который он закончил 13 марта 1224 года. Потом он ездил в Мосул и Египет и, наконец, в 1228-м опять вернулся в Алеппо. Здесь он еще продолжал работать над своим географическим сочинением и умер 20 августа 1229 года.
Сбором научного материала Якут аль-Хамави занимался всю жизнь. К окончательному оформлению сочинений он приступил еще в Мерве, в 1218 году, а закончил только перед смертью. Якут создал образцовые по достоверности работы и снискал славу величайшего арабского географа.
Якут написал также топонимический «Словарь стран» («Муджам аль-булдан», около 16 000 статей), обобщивший арабские географические знания домонгольского периода. Он также автор биографически-энциклопедического «Словаря литераторов» («Иршад аль-ариб иля Марифат аль-адиб»), содержащего около 1100 жизнеописаний арабских литераторов и ученых VII–XIII веков, в основном это представители художественной культуры, филологи, историки и географы, около 10 % – религиозные деятели.
Еще одна примечательная фигура, скорее из сказителей, чем из географов – средневековый арабский автор испанского происхождения по имени Ибн-Джубайр – Мухаммед ибн-Ахмед ибн-Джубайр аль-Кинани. Он родился в Испании (в Валенсии или Хативе) в 1144-м или 1145 году и принадлежал к старинному арабскому роду, предки которого в 740 году появились в Испании с армией полководца Балджа. Отец Ибн-Джубайра – крупный чиновник – был к тому же знатоком литературы. Своему сыну он дал традиционное образование, и, выучившись, тот служил секретарем одного из Альмохадов Сеуты, а затем в канцелярии наместника Гранады, приобретая в то же время некоторую известность как поэт и писатель.
1 февраля 1183 года Ибн-Джубайр покинул Гранаду и отправился в хадж. Путешествие заняло два года. Путь его проходил через Сеуту и Александрию, затем через Каир вверх по Нилу до Куса. В Египте он посетил пирамиды и видел сфинкса. Пройдя через пустыню, Ибн-Джубайр достиг Айзаба, откуда по Красному морю прибыл в Джидду, а затем в Мекку, где провел более восьми месяцев. Побывав затем в Медине, Ибн-Джубайр с караваном паломников через Аравийскую пустыню направился в Багдад и Мосул. Оттуда он достиг Северной Сирии и, пройдя через Халеб, спустился в Дамаск, где находился два месяца. Затем Ибн-Джубайр направился в Иерусалимское королевство, посетил Тир, сел на генуэзский корабль в Акке и в декабре 1184 года после долгого и трудного плавания, завершившегося кораблекрушением, попал в Мессину. Три с половиной месяца, ожидая попутного ветра, он пробыл на Сицилии, затем достиг Картахены, а оттуда 25 апреля 1185 года вернулся в Гранаду. Путешествовал он вместе со своим другом, врачом Абу Джафаром Ажададом ал-Кудаи. Основной труд Ибн-Джубайра, обеспечивший ему почетное место в арабской литературе, – путевые записки, относящиеся к его первому паломничеству, это дневник, который он вел изо дня в день и по возвращении обработал. Точное название его труда неизвестно, но принято его называть «Рихлат ал-кинани» – «Путешествие кинанита». Кинана – племя, к которому принадлежал Ибн-Джубайр. Сочинение Ибн-Джубайра – один из наиболее замечательных образцов жанра описания путешествий (рихла), начало которому в испанской литературе положил Ибн-Араби (1076–1148).
«Путешествие» Ибн-Джубайра отличается от большинства ему подобных своим объемом, широтой охвата жизненного материала, несмотря на то что значительную часть книги он – паломник, человек своего времени – посвятил описанию хаджа и достопримечательностей Мекки и Медины. Другая характерная черта «Путешествия» – его достоверность. Ибн-Джубайр использовал все возможности для проверки и подкрепления добытых им сведений. К сожалению, в Европе «Путешествие» Ибн-Джубайра сделалось известным только в середине XIX века.
В 1189–1191 годах Ибн-Джубайр вновь ездил на восток, однако подробности этой поездки неизвестны. Третий раз он отправился в хадж в 1217-м, но, по всей вероятности, не добрался далее Александрии, где и умер в том же году.
Еще одна известная фигура в арабской географии – Аль-Бируни. Он написал ряд работ, в том числе описание Индии[33] – «Хронологию», который называется «Канон». Его вклад в географическую науку очень велик и включает описание путей, ведущих из Ферганы в Восточный Туркестан, рассказ о ферганских городах и о Непале и Тибете. Большое значение имеет также его описание Индии и ее учреждений в начале XI века.
Еще один из великих арабских географов и путешественников – знаменитый Ибн-Баттута (Ибн-Баттута Абу Абдаллах Мухаммед ибн-Абдаллах аль-Лавати ат-Танджи) (1304–1377). Автор книги «Подарок созерцающим о диковинках городов и чудесах странствий» объехал все страны исламского мира – от Булгара до Момбасы, от Тимбукту и до Китая.
Все его путешествия относятся к 1324–1354 годам. Родился он в начале XIV века в Танжере. Поражает размах его странствий: 22 лет от роду он отправился в Александрию, от северозападного угла Африки дошел до Египта, а затем вверх по течению Нила до его порогов. Морем достиг Занзибара у восточного берега Африки и дошел до Килоа (у Мозамбикского пролива). Это был последний предел, которого достигали арабские путешественники. Обойдя большую часть Египта, он направился в Палестину, а затем в Мекку. Вернувшись из Аравии, он пошел в Ирак и Персию, а оттуда опять в Мекку. Из Мекки он направился обратно в Палестину, пересек Малую Азию, посетил Россию, а, быть может, даже и Сибирь.
Из русского путешествия Ибн-Баттута вернулся в Константинополь и предпринял новое длительное сухопутное путешествие через Туркестан и Афганистан в Индию, где поступил на службу к правителю Дели и в 1342 году был послан им с миссией в Китай. В ходе своего путешествия Ибн-Баттута посетил Мальдивские острова. (Есть сведения, что во время десятимесячного пребывания там он женился на дочери местного султана.) Вернувшись обратно в Марокко, он не мог успокоиться, ведь на свете еще оставались не виденные им мусульманские страны. Поэтому он сначала побывал в Испании, а затем пересек Сахару до Тимбукту. Вернувшись в Фес, он продиктовал там описание своих путешествий, представляющее собой один из интереснейших документов этого рода. Умер он в 1377 году.
Ибн-Баттута был единственным средневековым путешественником, посетившим земли каждого из современных ему мусульманских властителей. В своей работе он ставил себе задачей прежде всего дать описание мусульманского общества во второй половине XIV века.
В 1912 году ученый-востоковед, дипломат, географ и путешественник Габриэль Ферран случайно наткнулся в Национальной библиотеке Франции на арабские рукописи. Это была большая морская энциклопедия, которую привез из первой экспедиции Васко да Гама. 500 лет тому назад, в сентябре 1499 года его экспедиция возвратилась в Лиссабон. Португальский мореплаватель был встречен с почестями, достойными героя. Действительно, ему первому из западноевропейцев удалось найти морской путь из Европы в Индию. И до него корабли европейцев, обогнув южную оконечность Африки, пытались пересечь Индийский океан, но, застигнутые бурями, терпели кораблекрушения.
Итак, вот уже несколько столетий Васко да Гама считается первопроходцем. Но португальский мореплаватель признался, что путь в Индию ему показал араб Малема Канака, который провел суда его флотилии от восточного побережья Африки до Калькутты (1498). Более 400 лет ученые пытались найти какие-нибудь сведения о лоцмане-пилоте, вошедшем в историю под таким именем. И только Ферран догадался – это не имя, а почетный титул, означающий примерно «учитель астрологии», человек, без советов которого не предпринимали серьезных действий ни правители, ни шейхи, ни купцы. Сопоставив арабские, турецкие и португальские учебники навигации, Ферран установил: автором крупнейшей энциклопедии и загадочным лоцманом Гамы был знаменитый арабский ученый, потомственный мореплаватель Ахмад ибн-Маджид. А вскоре рукописи Ахмада ибн-Маджида обнаружились в Дамаске, Мосуле и Санкт-Петербурге.
Ахмад ибн-Маджид был одним из самых крупных ученых в области мореходства того времени. На его труды опирались мусульманские мореплаватели последующих поколений. Теперь же они стали достоянием мировой науки, но по сей день не утратили своей ценности. Но три с лишним столетия его имя было скрыто во тьме веков. Впрочем, вся «эпоха великих путешествий и открытий XV–XVI веков», периода, когда западноевропейцы открывали для себя неизвестные им страны (правда, давно известные многим другим народам), не состоялась бы без арабской морской культуры. Именно высокий уровень развития арабской мореходной техники стал основой для развития европейского судоходства и судостроения. Именно у арабов научились европейцы применению изобретенного китайцами компаса и пороха.
Так что истоки великих европейских морских путешествий находятся в портах и морях, окружавших мусульманские страны. Как уже упоминалось, европейцы позаимствовали именно у арабов основы навигации, а вместе с ней названия десятков звезд-ориентиров. Только заимствовав у мусульман оснастку кораблей с косыми парусами, европейцы получили возможность совершать дальние морские путешествия.
Что касается поисков путей на восток, то еще за многие столетия до начала европейских плаваний жители аравийских побережий – арабы – уже плавали к берегам Индии и дальше. Аравия, страна плодородных нив и садов, вела интенсивную торговлю с не менее богатыми ближними и дальними соседями.
Не только сухопутными караванными путями перемещались арабские купцы. Лучшие в мире корабли пересекали Индийский океан. На побережье Индии, на Мальдивских и Лаккадивских островах, на Цейлоне и в Индонезии существовала разветвленная сеть арабских торговых и ремесленных поселений. Мирное экономическое проникновение, дружеские отношения между народами облегчили установление ислама в регионе. Мусульмане восточного побережья Африки и побережья Аравии вот уже несколько поколений не знали нападений христиан, занимались ремеслами и торговлей. Цветущие города, крупные морские порты, красивые дворцы, многолюдные базары стали почвой для легенд и сказок. Именно в этот регион планеты стремились проникнуть европейцы.
После открытия в 1492 году испанскими экспедициями Колумба «Западной Индии» (как тогда думали) португальцы захотели закрепить за собой права на «Восточную Индию». В 1497 году эскадра из трех военных кораблей и транспортного судна покинула Лиссабон, прошла вдоль западного берега Африки, обогнула континент и оказалась в неизвестном европейцам Индийском океане. Здесь португальцы и обнаружили арабские поселения. Первый же город, на который наткнулась экспедиция Гамы, поразил португальцев богатством и гостеприимством населения.
Мусульмане, воспитанные в веротерпимости, привыкли к тому, что приплывавшие из многих стран корабли не представляют опасности и не угрожают их благополучию и тем более жизни. Не догадывались местные правители, что прибытие христианских кораблей положит начало уничтожению накопленного веками богатства, разорвет экономические связи, превратит их страны в колонии.
Первым сигналом, на который следовало бы обратить внимание мусульманам, стало поведение португальцев. Едва войдя в зону мусульманской цивилизации, пришельцы начали захватывать купеческие лодки, считая их военной добычей, пытали их хозяев, чтобы получить сведения, нужные для дальнейшего плавания. И так они продвигались на север вдоль побережья, пока не вошли в сомалийский порт Малинди.
Местный шейх встретил Васко да Гаму дружелюбно и сразу откликнулся на его просьбу дать лоцмана, способного провести корабли в Индию. «Вас поведет сам Ахмад ибн-Маджид» – пообещал шейх.
На следующий день на флагманский корабль «Сан-Габриэль» поднялись старик и матрос, несший его сундук. Арабы держались с достоинством. Молча, не показывая удивления, осмотрели корабль. Васко да Гама с трудом скрывал свое волнение. От этого араба, его опыта зависит судьба экспедиции, жизнь португальцев. Сможет ли он кратчайшим путем вывести их к какому-нибудь индийскому порту? Удастся ли избежать штормов, муссонных ветров и тайфунов, слухи о которых доходили даже до Европы? Что он понимает в мореплавании, этот высокий, стройный мусульманин, скорее похожий на ученого или шейха, чем на морского волка?
Васко да Гама повел лоцмана на капитанский мостик и вынул из шкафчика астролябию и секстант. Эти важнейшие для мореходов приборы были изготовлены лучшими специалистами Европы по заказу короля Мануэле I. Араб скользнул по приборам безразличным взглядом, не выразив никакого удивления и интереса. Васко да Гаму охватила паника – если лоцман не оценил, а может, даже и не понял, что ему показывают, как же он поведет его корабли?
А лоцман неторопливо подошел к своему сундуку и вынул блеснувший на солнце прибор. Васко да Гама догадался, что ему показывают более сложную и, возможно, более точную астролябию. Как бы извиняясь за скептическое отношение к достижению европейцев, Ибн-Маджид пояснил, что такими инструментами, как у Васко да Гамы, пользовался его прадедушка.
Чрезвычайно интересно читать отзывы португальцев об Ахмаде ибн-Маджиде. Хронист Васко да Гамы Жоау ди Барруси написал: «… Да Гама остался весьма доволен знаниями Ахмада ибн-Маджида, особенно когда мавр показал ему карту всего индийского побережья, построенную, как вообще у мавров, с меридианами и параллелями, весьма подробную (…) Так как квадраты (долгот и широт) были весьма мелки, карта казалось очень точной. Да Гама показал мавру астролябию из дерева, привезенную им, и другие металлические астролябии для определения высоты Солнца и звезд. При виде этих приборов мавр не выразил никакого удивления. Он сказал, что арабские кормчие Красного моря пользуются приборами треугольной формы и квадрантами для того, чтобы измерять высоту Солнца и особенно Полярной звезды; это весьма употребительно в мореплавании. Мавр добавил, что он сам и моряки из Камбея и всей Индии плавают, пользуясь некоторыми наиболее знаменитыми звездами, как северными, так и южными, расположенными посреди неба на востоке и на западе. Для этого они пользуются не астролябией, а другим инструментом, состоящим из трех дощечек, последний имеет ту же цель, что у наших моряков halhestilha…»
24 апреля 1498 года Ахмад ибн-Маджид вывел португальскую эскадру из Малинды и взял курс на северо-восток. Он знал, что здесь в это время дуют попутные ветры-муссоны. Лоцман блестяще провел флотилию, прорезав западную часть Индийского океана почти по самой середине. 17 мая показался берег. Это была Индия – страна, к которой рвались европейцы. К вечеру 20 мая португальские суда остановились на рейде против города Каликут (ныне Кожикоде). Лоцман подошел к адмиралу со словами: «Вот она, страна, к которой вы стремились».
Кто же был этот лоцман, открывший европейцам морской путь в Индию?
Полное имя его – Шахабаддин Ахмад ибн-Маджид ибн-Мухаммад ибн-Му'аллак ас-Са'ди ибн-Абу р-Рака'иб ан-Наджди, а родился он в городе Джульфа в Омане примерно в 1440 году. Не известна и точная дата его смерти. Утеряны многие его работы, однако обнаруженные в Париже и Петербурге трактаты датированы 1462–1495 годами. С детства Ахмад ибн-Маджид полюбил море. Несколько поколений его предков были мореходами, и Ибн-Маджид унаследовал профессию отца и деда. Мальчиком стал плавать на корабле отца, а в 1462 году юноша закончил работу над произведением, которое писал в часы отдыха. Это поэма называлась «Краткое содержание про основы науки морей». В ней одиннадцать глав, посвященных многим вопросам мореплавания. Автору было всего 22 года. Но он уже стал самостоятельно водить корабли.
В 1462 году Ахмад ибн-Маджид написал еще семнадцать лоций о судовождении в разных областях Индийского и Тихого океанов. Всего он написал около 40 работ (большей частью в стихах), представляющих собой обстоятельный свод теории и практики морского дела арабов, основанный на богатом практическом опыте предшественников. В них описаны маршруты, которыми водили суда арабские мореплаватели от Занзибара и Мадагаскара до Тайваня и отдаленных островов Индонезии. После Ибн-Маджида никто не смог усовершенствовать лоцию вождения парусных судов в Красном море, которую он составил.
Интересно отметить, что эти произведения написаны стихотворным стилем раджаз и невелики по объему. Это способствовало тому, что их заучивали на память моряки, которые остро нуждались в практических руководствах.
Ахмад ибн-Маджид написал также «Семичастную поэму», «Поэму об астрономии» и поэму «Истинный путь капитана».
Лоцманы, как и капитаны кораблей, были облечены большими правами, но и несли огромную ответственность. От их знания и умения зависели жизни членов экипажа, сохранность товаров, благополучное прибытие в нужный порт. В эпоху Ибн-Маджида требованиям, предъявляемым к лоцману в мусульманском мире, уже придавалось настолько большое значение, что они были кодифицированы в актах государственной важности.
В сохранившихся арабских и турецких рукописях Ибн-Маджида называют «львом моря» и «предводителем морской науки». Последнее прозвище закрепилось за ним благодаря неутомимой сорокалетней деятельности в качестве популяризатора навигационной науки и автора многочисленных трудов. Он усовершенствовал курс навигации и изложил его в нескольких трактатах.
Но главным трудом его жизни по праву считается «Книга полезных данных об основах морской науки и ее правилах», явившаяся вершиной трудов арабских географов, своего рода энциклопедией знаний в этой области и законченная в 1490 году, за восемь лет до участия в экспедиции Васко да Гамы. К этому времени автор имел за плечами около 40 лет практики мореплавателя и обширные знания, полученные от деда, отца и других опытных лоцманов.
Любопытно перечислить названия ее двенадцати глав: 1. История мореплавания. 2. Профессиональные и этические требования к лоцману. 3. Лунные станции. 4. Румбы розы ветров 5. Старые землеописатели и звездочеты. Счисления лет (календарь). Подвижные и неподвижные светила. 6. Виды плаваний по заданному маршруту. Управление на курсе. 7. Наблюдения над звездами.
8. Управление судном. Наука о признаках приближения суши.
9. Побережья Южного полушария. Три группы кормчих. 10. Величайшие острова мира (большая десятка). 11. Муссоны Индийского океана. 12. Лоция Красного моря.
Перечень затронутых тем просто поражает! К этому можно добавить, что мусульманские ученые открыли муссоны и ввели в науку понятие о розе ветров, используемое и поныне. Сама же книга (это 177 рукописных листов; имеет 140 поэтических включений) содержит теоретическую и практическую части. Большой интерес представляют исторические главы. Ахмад ибн-Маджид своими величайшими предшественниками называет трех арабских мореплавателей. Это Мухаммад ибн-Шазан, Сахль ибн-Абан и Ляйс ибн-Кахлан. Благородство автора видно в таких его словах: «Преемник начинает оттуда, куда дошел предтеча, и мы почтили их науку и сочинение и прославили их способность – да осенит их милость Божья! <…>… я – четвертый после этих трех».
А что же с португальской экспедицией?
После написания книги не минуло и десяти лет, как в судьбе народов индо-океанского бассейна и в жизни Ахмада ибн-Маджида произошел крутой перелом. Как уже было сказано, 24 апреля 1498 года арабский мореплаватель взошел на палубу «Сан-Габриэля», флагманского корабля экспедиции Васко да Гамы, и впервые в истории повел португальскую флотилию из Африки в Индию. За 26 суток Ахмад ибн-Маджид провел португальцев от порта Малинди в Восточной Африке до Каликута на малабарском берегу Индии.
Население Каликуты встретило Васко да Гаму приветливо. Правда, купцы почти не покупали португальских товаров, указывая на их низкое качество, а бедняки платили гораздо меньше, чем рассчитывали получить португальцы. И все же удалось немного закупить гвоздики, корицы и драгоценных камней. Васко да Гама попросил местного правителя отправить с ним богатые подарки королю, а когда тот отказался, захватил заложников – нескольких знатных лиц города – и отплыл с ними в обратный путь. Подарки для короля и себя он вытребовал в Малинди. Шейх также снабдил флотилию свежими припасами, а восточными товарами португальцы набили трюмы, захватывая и уничтожая купеческие корабли в Аравийском море.
Таким образом, уже первая «мирная» экспедиция принесла португальской казне немалую прибыль. Этот поход стал началом колониального порабощения народов Востока. В 1502 году в Индию ушла вторая экспедиция Васко да Гамы – на этот раз из 20 кораблей, имевших на борту пехоту и пушки. Первым в груду развалин был превращен цветущий Каликут. Португалия поспешила закрепить за собой «права» на Индию и сразу же приступила к надлежащей экономической, политической и военной организации дела. Основной торговый поток пошел не через Средиземное море и Аравийский полуостров, как прежде, а через два океана, вокруг Африки. Почти 90 лет Португалия контролировала торговлю западноевропейских стран со странами Индийского океана и Китаем. Затем страны этого региона захватила Великобритания.
Старинная рукопись сохранила горькие слова раскаяния великого морехода Ахмада ибн-Маджида. С горечью вспоминает он в своих урджузах: «Они (португальцы) прибыли в Каликут. Там они покупали и продавали, властвовали и притесняли, опираясь на местных князьков. Приплыла с ними и ненависть к исламу. Люди предались страху и озабоченности… О, если бы я знал, что от них будет!» На склоне лет он видел, как чужеземцы разрушают многовековую культуру, обращают в рабство целые народы, уничтожают корабли, «отбирая» у арабов море.
Началась кровавая колонизация Азии. И буквально за пару лет пришел конец океанскому мореплаванию мусульман, которые с этих пор были задействованы, за небольшими исключениями, лишь в каботажном плавании.
Все это происходило на глазах у Ахмада ибн-Маджида, и он сам теперь был вынужден перейти на местного значения линию Аден-Джидда, которая специализировалась в основном на перевозке паломников. Три последние лоции моряка датированы 1501 годом. Они посвящены Красному морю, в них много слов, осуждающих поведение «франков» на Востоке. После этого следы Ахмада ибн-Маджида теряются, но принято считать, что он скончался не позже 1510 года.
500-летие открытия морского пути в Индию португальцем Васко да Гамой торжественно отмечалось по решению ЮНЕСКО.
Однако не стоит забывать, что расширение европейцами своего географического кругозора стоило жизни миллионам арабов, индейцев, африканцев, жителей Индокитая… Порабощение народов Америки, Африки, Южной и Юго-Восточной Азии сопровождалось уничтожением великих культур и цивилизаций.
К сожалению, имя Ахмада ибн-Маджида в истории мореплавания, написанной учеными западноевропейских стран, практически не упоминается. А оно должно было бы стоять рядом с именами Магеллана, Васко да Гамы, Колумба и других.
После Ибн-Маджида мусульманская культура породила еще одного великого мореплавателя и теоретика мореплавания. Им был Сулейман аль-Махри. Главным трудом его жизни является «Махрийская опора в точном познании морских наук», которая по широте охвата затронутых тем приближается к произведению Ибн-Маджида, хотя нового материала в ней слишком немного, – это, в основном, результаты уточнения старых данных.
В XVI веке арабское мореплавание практически сошло на нет; сохранились лишь немногие линии местного значения, вроде упомянутой уже линии Аден-Джидда, которая специализировалась на перевозке паломников.
Начиная с XVII века в мусульманском мире прежде цветущая пышным цветом наука пришла в полный упадок, и ее возрождение началось лишь в ХГХ веке (хотя не стоит преувеличивать уровень этого упадка, все же кое-какие очаги культуры и просвещения продолжали гореть на фоне общего мрака).
В 1517 году окончательно распался Арабский халифат. Эстафету лидеров исламского мира переняли турки-османы, которые тоже не были сухопутной нацией. Они обладали мощным флотом, но практически все свои знания переняли у арабов. Об этом красноречиво свидетельствует упоминавшаяся «Морская энциклопедия» Сиди Али Челеби, которую тот написал на турецком языке в городе Ахмедабаде, столице Гуджарата. Кроме того, турки развивали в основном военный флот, это было обусловлено непрекращающимися войнами как в Европе, так и в Азии.
В результате Османская империя смогла восстановить контроль мусульман над многими островами Средиземного моря (Критом, Родосом, Мальтой, множеством мелких островов, ныне принадлежащих Греции, а также Кипром), противостоять нашествию европейцев в районе Персидского залива и Аравийского моря. Так в XVII столетии туркам и иранскому шаху Аббасу удалось вытеснить португальцев с Аравийского полуострова, был отвоеван стратегически важный порт Ормузд.
Кроме того, наблюдался некоторый прогресс на Востоке мусульманского мира – в державе Великих Моголов. О мореплавании, в частности, писал Абу-л-Фазл Аллами (1551–1602), военачальник, царедворец, друг императора Акбара. В своей «Акбаровской книге» (1595) Аллами привел перечень разрядов корабельной службы в Индийском океане.
В сказке «Тысячи и одной ночи» Шахерезада повествует о том, как Синдбад-мореход путешествует по морям, торгуя редкостями и наживая богатство. Так существовал ли Синдбад-мореход и его экипаж в действительности?
Синдбад (от
Имя Синдбад – персидское по происхождению, намекающее на персидские корни оригинала. Более того, некоторые ученые считают, что книга о Синдбаде вообще была первоначально составлена в сасанидской Персии, хотя ее автор явно был знаком с индийскими трудами, повествующими о путешествиях, возможно, в переводе с хинди на фарси. Однако древние тексты цикла написаны по-арабски, а более современные и средневековые сохранились в персидской версии. Кстати, мы пишем «Синдбад» с прописной «с», как имя собственное, а это может быть искаженным индийским словом «синдхупати» – «владыка морей». Так в те времена называли капитанов и владельцев судов.
Стоит сказать несколько слов о том узорчатом ковре, куда так красочно вплетены семь путешествий Синдбада-морехода. Ученых всегда интересовало, какую информацию передавали предки своим отдаленным потомкам, зашифровав ее в виде мифов, легенд и сказок. Стоит этим вопросом задаться серьезному исследователю, и тогда обретает реальную жизнь сказочная Троя и Шлиман делает свое замечательное открытие…
Со сказками «Тысячи и одной ночи» и того интереснее.
Сказки «Тысяча и одна ночь» восходят к VIII–X векам и представляют собой огромный сборник народных сказаний арабского Востока, а также Персии, Индии и Египта, с которыми арабы поддерживали оживленные торговые связи. Причудливая фантазия, сложные авантюры прихотливо переплетаются в них с реалистическим изображением жизни и быта разных слоев населения средневекового восточного города. Большая часть сказаний приурочена к царствованию халифа Гаруна аль-Рашида (VIII в.), которому сказочная традиция приписывает необыкновенную мудрость и справедливость. Многие сказки напоминают по типу средневековые городские новеллы (фабльо) с характерным для них грубоватым комизмом. Героями нередко выступают ремесленники, поденные рабочие, бедняки, относящиеся иронически к представителям светской власти и духовенству. Умные, ловкие простолюдины всегда находят выход из любого затруднительного положения и одурачивают надменных богачей.
Повествование начинается с того, как находчивая и мужественная Шахерезада, спасая свою жизнь и жизнь многих других молодых женщин города, рассказывает царю Шахрияру, ранее обманутому женой и поклявшемуся казнить каждую новую жену после первой же брачной ночи, занимательные истории. С наступлением утра она прерывает свое повествование на самом интересном месте, и увлеченный рассказом царь откладывает казнь на одну ночь, чтобы дослушать занятную историю до конца. Так продолжалось тысячу и одну ночь, пока царь не объявил о своем решении помиловать Шахерезаду, родившую ему за это время трех сыновей.
Создателем-составителем традиционных 12 книг «1001 ночи» был французский знаток восточных языков Антуан Галлан (1646–1715). Именно в его переводе этот сборник и получил мировую известность. С этого издания делались и первые русские переводы (самый ранний – в 1763 году).
Но, оказывается, что только первые две и отчасти третья книга привычного для нас текста являются переводом арабского сборника. Остальные сказки Галлан сам вставил в рамку ночей, как, например, им же разделенные на 21 ночь сказки о Синдбаде-мореходе в третьей книге. А восьмую книгу в 1709 году модный парижский издатель Барбен составил сам из готового перевода сказки о Ганиме и двух других – «Зейн ал-Аснам» и «Худадад». Этим уже наполовину разбавленным томом издание могло бы и завершиться, но в том же 1709 году Галлан нашел новый источник для продолжения серии: он познакомился с неким христианином-маронитом из Алеппо по имени Ханна Дияб, знавшим много сказок на память. Знаменитые «Аладдин и волшебная лампа» и «Али-Баба и сорок разбойников» обязаны своим существованием именно ему. А на арабском языке в записанном и напечатанном виде они появились уже потом в переводе с французского. Английский же перевод сказок о Синдбаде был сделан в 1885 году сэром Ричардом Бертоном.
Хотя Галлан, Бертон и другие западные переводчики сгруппировали и включили истории о Синдбаде в сказки Шахерезады, однако они сформировались совершенно независимо от других историй «1000 и 1 ночи», и современные переводы арабских ученых часто не включают в себя рассказы о Синдбаде и еще несколько других арабских сказок, которые стали привычными для западной аудитории.
Как и в «1000 и 1 ночи», в целом история о Синдбаде – обрамленный цикл рассказов, который выглядит следующим образом: во дни Гаруна аль-Рашида, халифа Багдада, бедный носильщик (тот, кто выполняет для других поиск товаров на рынке и по всему городу) отдыхает на скамейке у ворот дома богатого купца. Он жалуется Аллаху на несправедливость мира, которая позволяет богатым жить в праздности, когда он должен трудиться и оставаться бедным. Хозяин дома слышит это и зовет к себе бедного носильщика, угощает и знакомится с ним, и оказывается, что они оба – тезки, их обоих зовут Синдбадами. Богатый Синдбад рассказывает бедному Синдбаду, как он стал богатым по воле Аллаха благодаря 7 чудесным путешествиям, к описанию которых он затем и переходит.
Вот путешествия Синдбада, рассказанные в книге «Тысячи и одной ночи»:
первое – к острову, оказавшемуся китом;
второе – встреча с птицей Рухх;
третье – встреча с великаном-людоедом;
четвертое – путешествие в Индию и женитьба на индуске;
пятое – Синдбад становится рабом злого старика;
шестое – путешествие в страну крылатых людей;
седьмое – последнее путешествие Синдбада.
Эти семь путешествий в мифологизированной форме отразили реальные плавания, которые совершали отважные арабские мореходы тысячу и более лет назад в поисках сокровищ Востока: камфары и корицы, перца и амбры, шелка и какуллийского алоэ, бриллиантов, фарфора, сандалового дерева.
При внимательном чтении «Тысячи и одной ночи» в стране Серендиб угадывалась Шри-Ланка, в стране Забаг – современная Суматра, в Чампе – побережье Вьетнама, в островах Михраджан – Малайский архипелаг. Названия Хинд и Син обозначали Индию и Китай – те края, с которыми арабские купцы вели активный товарообмен, но которые для рассказчиков и слушателей времен Гаруна аль-Рашида, собиравшихся в постоялых дворах Багдада или Басры, оставались экзотическими, сказочными странами, «островами посреди моря».
Окрестности Каликута славились плантациями черного перца-и тысячу лет назад арабские купцы увозили оттуда специи в портовый город Басру. Может быть, именно Малабарский берег – тот район его, что арабы называли Кулам-Мали, – и дал жизнь строчкам в сказке о четвертом путешествии Синдбада: «… и тогда я всмотрелся в то, что увидел, стоя вдали… и вдруг оказалось, что это толпа людей, которые собирают зернышки перца…».
Серендиб, страна драгоценных камней, ядовитых змей и райских садов… Римляне называли этот остров Тапробане, арабы – Серендиб, англичане – Цейлон. Местные же жители еще со времен Рамаяны дали ему имя Шри-Ланка. Это земля буддийских святынь, затерянных в джунглях древних городов, экзотических животных и голубых сапфиров. Если собрать воедино все версии сказок о Синдбаде, то получится, что мореход бывал здесь дважды. Вот что рассказывал он, повествуя о втором путешествии:
«И мы шли до тех пор, пока не пришли в сад на большом и прекрасном острове, и в саду росли камфарные деревья, под каждым из которых могли найти тень сто человек… А на этом острове есть одна порода животных, которых называют аль-каркаданн… Это большие звери, и у них один толстый рог посредине головы длиной в десять локтей, и на нем изображение человека… Зверь, называемый аль-каркаданн, носит на своем роге большого слона и пасется с ним на острове, и жир его течет от солнечного зноя на голову аль-каркаданна и попадает ему в глаза, и аль-каркаданн слепнет… Я видел на этом острове много животных из породы буйволов, подобных которым у нас нет; и в этой долине много алмазных камней…»
Цейлон и правда славился рубинами, сапфирами, топазами, турмалинами, аметистами. Насчет буйволов и слонов – тоже правда: на острове они всегда водились в изобилии. Все остальное в приведенном отрывке, конечно же, вымысел, из-за чего и называют «Путешествия Синдбада-морехода» сказками, а не исторической хроникой.
По одной из версий седьмого путешествия Синдбада, мореход снова оказался в Серендибе: он попал в плен к пиратам, которые продали его в рабство торговцу слоновой костью. Торговец заставлял Синдбада каждый день отправляться в лес, убивать слона и отрезать бивни. В конце концов, слоны, взмолившись о пощаде, показали мореходу свое тайное кладбище, где бивней было столько, что «не счесть и не исчислить»; и Синдбад с той поры мог снабжать хозяина товаром, не покушаясь на жизнь слонов…
Суматру древние арабы называли Страной золота. Впрочем, как ни манил остров Забаг драгоценностями, но средневековые мореходы старались избегать его: по распространенному поверью, Страну золота населяли злобные каннибалы. Именно с Суматрой связывают четвертое путешествие Синдбада, когда мореход, попав на остров после кораблекрушения, отказался принимать от местных жителей отупляющую пищу и потому избежал участи своих товарищей: несчастных откармливали на убой.
Во время пятого путешествия Синдбад опять побывал в Забаге и встретился на берегу со стариком в плаще из древесных листьев. «И я подошел к старику, и поднял его на плечи, и пришел к тому месту, которое он мне указал, а потом я сказал ему: „Сходи не торопясь“; но он не сошел с моих плеч и обвил мою шею ногами. И посмотрел я на его ноги и увидел, что они черные и жесткие, как буйволова кожа. И я испугался и хотел сбросить старика с плеч, но он уцепился за мою шею ногами и стал меня душить».
Злой старик оказался шейхом моря, и Синдбад с большим трудом смог освободиться от него. Исследователи арабских сказок полагают, что прообразом шейха послужили… орангутаны, которых мореходы принимали за представителей демонических сил.
Вопрос «Кем был Синдбад-мореход на самом деле и был ли вообще» волнует многих. Может быть, прототипом Синдбада-морехода является историческая личность. Но какая?
На арабском Востоке никого не нужно было убеждать, что Синдбад жил на самом деле. Даже восточные историки признают родиной человека, ставшего прототипом сказочного морехода, оманский город Сохар.
Если же верить «Лондонским хроникам», история Синдбада-морехода, как полагают, обязана появлению на свет преданию о святом Брендане, именины которого припадают на 16 мая. Святой Брендан известен главным образом своим плаванием к Блаженным островам. Возможно, ирландские монахи принесли эту легенду с собой в IX веке на Восток.
Нет сомнения в том, что Брендан – лицо историческое. На протяжении своей долгой жизни, а прожил он почти сто лет (484–577), он основал несколько монастырей. Наиболее известный из них монастырь в Клонферте, поэтому Брендана часто называют Брендан из Клонферта.
В IX веке появилась книга на латинском языке «Плавание святого Брендана», источники и авторство которой остались неизвестными. Если верить повествованию «Плавания святого Брендана», то дело было так: добрый святой, найдя свой священный остров, возвратился в Ирландию, а позднее снова пустился в путь на поиски Блаженных островов. Он плыл семь лет и в конце концов нашел их.
Существует два варианта рукописи. В одном из них Брендан в поисках уединенного острова плыл на юг «сразу же под горой Атлас» (то есть у берегов Северной Африки), где прежде жил другой святой муж по имени Мернок. Последний якобы ушел в сад Эдема, который, как еще продолжали верить в средние века, существует где-то на земле. Святой Брендан нашел свой остров без особого труда, хотя на пути встретил огненную гору (вулканическая вершина острова Тенерифе?) и посетил соседнюю землю (Африку?), откуда привез фрукты и драгоценности.
Другой вариант более широко известен и гораздо более интересен. Святой Брендан в поисках Блаженных островов плыл с экипажем в шестьдесят человек на запад пятнадцать дней, затем его настиг штиль, продолжавшийся целый месяц, и их дрейфующий корабль прибило к острову, где экипаж обнаружил дворец со всякими яствами. Когда люди пополнили свои истощившиеся запасы, перед ними предстал сам дьявол, но не причинил им никакого вреда. Затем они плыли еще семь месяцев (направление не указано) и пристали к острову, на котором обитали гигантские овцы. Они убили одну из них, но, прежде чем успели ее зажарить, остров погрузился в воду, превратившись в морское чудовище. Они продолжали плавание, и путешествие их растянулось на многие месяцы. Они посетили остров птиц (птицы в действительности были раскаявшимися падшими ангелами), остров с монастырем, основанным неизвестным святым Альбеном: место, где море превращается в болото; остров, где рыбы ядовиты (белая птица предупредила их об опасности), видели еще одно морское чудище, похожее на остров, которое любезно позволило им высадиться, отметить праздник Пятидесятницы и пробыть на нем семь недель.
Наконец путешественники достигли такого места, где «море спит» и «холод нестерпим». Здесь их преследовал огнедышащий дракон, но в ответ на их молитвы появилось другое чудовище, которое побороло и убило дракона. Они увидели огромный сверкающий храм из хрусталя, выходящий из моря и возвышающийся над водой (айсберг?), и посетили острова. Отличительной чертой одних были огонь и дым, других – ужасающее зловоние. Они увидели, как перед ними появился страшный демон, который потом погрузился в море. Затем был еще один остров, весь из огня и дыма, потом остров, окутанный облаками, затем вход в ад и остров, где в муках содержится Иуда Искариотский. Наконец их поиски были вознаграждены: они достигли острова, где святой человек с седой головой сказал им, как добраться до Блаженного острова, который они ищут.
Они нашли этот остров, где их встретил другой святой в одежде из одних только перьев. В самых восторженных выражениях он описал им целительный климат и плодородие острова. В пещере святой Брендан нашел мертвого великана, которого вернул к жизни силой одной лишь своей святости. Великан назвал себя Макловиусом, крестился и сообщил, что его народу было известно христианское учение. Здесь он попросил как милости возвратить ему вечный покой, что и было сделано. Когда история святого Брендана стала общеизвестна, «святой Макловиус» был канонизирован народом, хотя никогда не признавался официальной церковью.
В XIII веке появился ирландский сборник о житиях святых, составленный на основе значительно более древних материалов. В нем рассказывается о том, как святой Брендан захотел найти землю вдалеке от других людей и что во сне к нему явился ангел и уверил его в успешном завершении поисков. Брендан и несколько его спутников плыли пять лет, встречая на своем пути различные чудеса, и наконец достигли священного острова, который можно было легко узнать по «веренице поднимающихся с него ангелов».
Если оставить в стороне украшения, характерные для церковных писаний средневековья, то остальное звучит как весьма правдоподобный рассказ о путешествии, цель которого – найти уединенный остров. Такие путешествия были обычными для ирландских монахов. В какой-то момент древней истории Ирландии вера древних кельтов в существование в западном море райского Авалона переплелась с древним греко-римским поверьем о Гесперидах, или островах Фортуны, и в монастырских кругах стало распространяться смутное представление о существовании где-то на западе Блаженных островов.
История путешествия святого Брендана, возможно, не что иное, как обработка в духе христианства народного ирландского фольклора, взятого главным образом из «Имрамы», особенно из истории легендарного путешествия Майль-Дуйна, который на своем пути тоже встречал демонов и огненные острова. А вот почему из всех ирландских монахов-путешественников был выбран именно святой Брендан и почему подобные приключения были приписаны именно ему, сказать трудно. Да и столь ли существенно, кто именно искал Блаженные острова?
К слову сказать, земля Святого Брендана изображена на многих географических картах. Так огромная карта мира, законченная ориентировочно в 1275 году, которая украшает одну из стен собора в Херефорде в Англии, – первая из известных нам карт с обозначением пути святого Брендана. Приблизительно на том месте, где расположены современные Канарские острова, на ней обозначено «шесть счастливых островов», которые являются островами Святого Брендана. Канарские острова были известны уже в древности (они упоминаются еще в I веке до нашей эры), и по неизвестной причине эти суровые и не слишком плодородные острова были отождествлены с мифическими островами Счастья. Это могло бы объяснить, почему картограф Херефорда принял Канарские острова за Блаженные, найденные ирландским святым.
Однако весь тон «Плавания святого Брендана» говорит о путешествии в неизвестные ранее края и о качественно новом открытии, а не о посещении уже достаточно известных островов, какими Канарские острова стали к концу XIII века. И действительно, в более позднем картографическом воплощении, на карте 1339 года, составленной жителем Майорки Анжелино Дульсертом, или Далорто, остров Святого Брендана отождествляется с более поздним открытием – островами архипелага Мадейра.
Анжелино Далорто был представителем процветающей картографической школы на Майорке, создавшей самые красивые и самые точные карты средневековья. На упомянутой карте 1339 года острова Мадейра размещены почти правильно, но под названием «Острова Святого Брендана, или Девы». Кто была эта Дева и как она туда попала, сейчас трудно догадаться. Почти тридцать лет спустя, в 1367 году, братья Пицигано из Венеции создали карту, на которой острова Святого Брендана, видимо, вновь отождествляются с островами Мадейра, и их легко опознать по фигуре монаха, нарисованной рядом с ними. Надпись на карте почти невозможно прочесть, но один из предложенных вариантов гласит: «так называемые Сонные острова, или острова Святого Брендана». Это название, если оно соответствует подлиннику, так же необъяснимо, как и то, которое содержит слово «Дева».
В то же время все чаще стали появляться карты, на которых острова Мадейра были никак не связаны с островами Святого Брендана. В 1350-х годах существовала карта Атлантики, так называемая карта Медичи, на которой на этом же месте были нанесены острова под названием Lecname и Porto Santo. Тогда же появилась и очень любопытная книга неизвестного автора, который назвал себя испанским францисканцем и упомянул, что он родился в 1305 году. Книга подробно описывала всю землю и основывалась на якобы собственных путешествиях автора. Хотя это была, несомненно, фикция, тем не менее она отражала уровень географических знаний своего времени. В ней слова Lecname и Porto Santo употреблялись в качестве названий островов Атлантики. Когда португальцы снова открыли Мадейры, один из островов они назвали Порту-Санту, а название Мадейра – просто португальский перевод итальянского Legname (Лесистые острова).
После открытия Азорских островов в 1427 году испанцем Диего де Севилья[34], который в то время находился на службе у португальцев, эти острова тоже связывали с островами Святого Брендана. Различные карты XV века так их и показывают, но подробное перечисление этих островов только утомило бы читателя.
Дело в том, что вплоть до настоящего времени остров Святого Брендана был скорее следствием запутанности вопроса, чем мифом. С одной стороны, было известно, что в Атлантике есть острова, с другой стороны – существовало убеждение, что ирландский святой сделал какое-то открытие. Проблема состояла лишь в том, чтобы привести в соответствие то и другое. Известный венецианский картограф Андреа Бианко последовал традиции и на своей карте 1436 года связал Мадейры с «открытием» святого Брендана. Но тот же Бианко на своей более известной карте 1448 года представил Мадейру и Азоры в виде беспорядочной вереницы островов, тянущихся с севера на юг и расположенных к востоку от другой группы островов, которая, очевидно, и была изображением подлинных Азорских, воспроизведенных по португальскому источнику. Они дополнили традиционное представление итальянцев об атлантических островах. Однако Бианко, вынужденный их как-нибудь назвать, назвал самый большой остров этой группы островом Святого Брендана.
Именно с этого момента остров начинает превращаться в миф в том смысле, в каком обычно употребляется это слово. Из ярлыка, прикрепляемого к уже известным островам Мадейра или Азорским, он превращается в название, живущее своей собственной жизнью и готовое свободно путешествовать по карте. В такой роли он, видимо, впервые фигурирует на знаменитом глобусе Мартина Бехайма, немецкого картографа, который в 1492 году находился на службе у португальцев и, очевидно, оказал влияние на Колумба. На глобусе Бехайма остров Святого Брендана появляется к западу от фактически существующей группы островов Зеленого Мыса, и у него значительные размеры.
Мифическая история острова Святого Брендана просуществовала столетие или около того. На английской карте 1544 года, приписываемой Себастьяну Каботу, остров был обозначен почти в центре Атлантики на широте северной части Ньюфаундленда. На широко известных картах Меркатора 1567-го и Ортелия 1571 года он показан там же. Другие картографы вплоть до начала XVII столетия копировали английскую карту. В 1620 году на карте Михаэля Меркатора остров еще сохраняется, но к середине столетия он исчез.
Однако с ним все еще не было окончательно покончено. Он вновь переместился к тому месту, где появился впервые – к Канарским островам. В конце XVII века решили, что среди Канарских островов существует восьмой остров, помимо основной группы из семи островов, и он был назван островом Святого Борондона. И по сей день жители Канарских островов не очень-то любят покидать родные места, поэтому их вера в существование еще одного острова могла быть сравнительно живучей. Поступали сообщения о том, что остров видели недалеко от острова Пальма, но попытки Канарских рыбаков (последняя из которых была совершена в 1721 году) найти его оказались тщетными. Тем не менее «Сан-Борондон» был официально объявлен собственностью испанской короны. Кстати, еще раз остров видели уже в 1759 году.
Серьезные ученые не склонны принимать всерьез полуязыческие легенды о «благословенных островах» в далеком океане. И тем не менее, хоть и принято считать, что это плавание – религиозная аллегория, не утихают споры по поводу того, было ли оно на самом деле. Стоит упомянуть о том, что Джеффри Эш, тщательно изучив все, что связано с Бренданом, очень убедительно и компетентно доказывает, что «Плавание святого Брендана» свидетельствует о прекрасном знании географии Северной Атлантики независимо от того, было ли когда-нибудь совершено такое путешествие или нет. Он считает, что способен определить по крайней мере самые существенные места, упомянутые в «Плавании», и проследить предполагаемый путь путешественников. В настоящее время большинство историков полагают, что, если и есть доля правды в описании второго путешествия святого Брендана и его открытия, значит, он, возможно, заходил на острова Мадейра или Азорские.
Есть версия, что остров Блаженных, которого достиг Брендан, был на самом деле Америкой. Существует даже Общество св. Брендана, которое верит в то, что Брендан – первый, кто добрался до Америки, и даже празднует этот факт. Ведь известно, что, собираясь найти морской путь через Атлантику в Азию, полагался на легенды о святом Брендане и Христофор Колумб.
Английский путешественник и историк Тим Северин с четырьмя спутниками в 1976–1977 годах повторил плавание через Атлантику из Ирландии в Северную Америку, предположительно совершенное ирландским монахом, на кожаном судне «Брендан». Как показывает пример Тима Северина, Брендан мог действительно доплыть до Северной Америки. В этом случае он действительно был одним из первых европейцев, посетивших Новый Свет. Стоит также отметить, что это не единственное плавание Тима Северина.
С детства, с тех пор как его очаровали сказки «Тысячи и одной ночи», Тим Северин грезил восточными морями. Став взрослым, окончив Оксфордский университет и совершив несколько увлекательных путешествий по Азии, Африке и Америке, он осознал, что магнетизм «аравийских ночей» не ослабевает. Более того, как и многие ученые, Северин пришел к выводу, что Синдбад-мореход не просто сказочная фигура и семь его путешествий не такие уж и небылицы.
Тим Северин писал о своей подготовке к путешествию по стопам Синдбада: «Чем глубже я зарывался в легенды о Синдбаде, тем очевидней мне становилось, что он был не просто книжным персонажем. Скорее это был обобщенный образ, амальгама арабских капитанов и купцов, которые дерзали отправляться к пределам известного им мира во времена золотого века арабских парусных плаваний, что приходится на VIII–XI столетия нашей эры. И, мечтая воссоздать путешествие Синдбада, я решил построить копию арабского торгового судна тех времен и пуститься на нем по маршруту, который был высшим достижением арабского мореходства, – по маршруту длиной шесть тысяч миль из Омана к берегам Китая. Я надеялся, что этот эксперимент – шаг в прошлое на тысячу лет – поможет нам понять, как древние арабы строили свои суда, как плавали на них, как ориентировались в открытом море, наконец, как родились на свет сказки о приключениях Синдбада».
Но, возможно, Синдбад все же не собирательный образ? Есть версия, что прототипом сказочного героя был известный арабский путешественник купец Сулейман из Басры. Он оставил записи, датируемые 851 годом, о своих маршрутах.
Среди возможных прототипов Синдбада есть и Синдбады-робинзоны, как ни странно это звучит. Робинзонада – явление нередкое в истории мореплавания той эпохи, и практически любой бедолага-отшельник, про историю которого слышал (или мог бы слышать) Дефо, может претендовать на роль прообраза героя. Жизнь на необитаемом острове – не выдумка Дефо. Робинзонады появились вместе с рождением мореплавания, и рассказы о них волновали людские сердца задолго до выхода в свет романа Дефо, – однако только гений писателя превратил их из экзотической драмы в философский символ. Не обязательно таким человеком должен быть европеец. Чем, например, хуже герои «Тысячи и одной ночи» – тот же Синдбад-мореход?
Между прочим, известный русский литературовед Л. Аникст упоминает о книге арабского писателя XII века Ибн-Туфайля (Дефо мог читать ее, потому что при его жизни она трижды издавалась на английском), герой которой Хаджи Бен Иокдан в одиночку создал целую культуру на острове.
Аникст пишет: «Из титульного листа английского издания можно почерпнуть основное содержание этой книги: „Изложение восточной философии, показывающее мудрость некоторых наиболее прославленных людей Востока, в особенности глубокую мудрость Хаджи Бен Иокдана, как в естественных, так и в божественных науках, коей он достиг без всякого общения с людьми (ведя одинокую жизнь на острове и достигнув совершенства до того, как он встретился с людьми, с которыми был разлучен с младенческого возраста)“.»
В последующих изданиях этой же книги титульные листы поясняют, что Бен Иокдан достиг высоких знаний постепенно, благодаря наблюдениям и опыту, что его природных способностей было достаточно не только для того, чтобы познать непосредственно окружающее, но и постичь идею Бога и законы разумной жизни.
Бросается в глаза сходство Бен Иокдана и Робинзона Крузо. Его можно коротко выразить такой сентенцией: «На что способен человек, если его оставить в покое, если никто ему не будет мешать, то есть если удалить его от общества!»
Среди невероятных приключений Синдбада-морехода был полет на гигантской птице Рухх. Что же это было за животное? Существовало ли оно вообще в природе?
Синдбад рассказывает, как он затосковал от своей жизни и изобилия свободного времени и захотел отправиться в море еще раз, «имея мысль о путешествии по миру, чтобы увидеть людей, их города и острова». На одном из островов – необитаемом – он увидел огромный белый купол. Мореход обошел его, но не обнаружил дверей, попытался взобраться наверх, но не смог, так как поверхность купола была совершенно гладкой. В конце концов выяснилось, что купол – вовсе не купол, а невероятных размеров яйцо. Это была долина гигантских змей, которые могут проглотить слона, и гигантских птиц, называемых Рухх, которые охотятся на них.
Нашим современникам история о птице Рухх кажется совершенно неправдоподобной. Между тем при всей своей фантастичности рассказ имеет под собой некоторые основания. Существует версия, что большинство сказок о Синдбаде восходят к записям, сделанным капитаном Бузургом ибн-Шахрияром, которого мы уже упоминали. Он жил в X веке и записывал показавшиеся ему интересными рассказы путешественников, купцов и капитанов кораблей о дальних странах. При этом он в меру возможностей стремился отделить правду от вымысла: в его сочинениях, как правило, описываются не фантастические, а действительно существующие страны, а в качестве рассказчиков выступают знакомые ему современники.
Интересно, что в записях Бузурга ибн-Шахрияра повествуется о гигантских птицах, причем основная сюжетная линия рассказа полностью совпадает со сказками Синдбада о птице Рухх.
Для средневекового человека существование этой птицы было делом само собой разумеющимся. Вспомним индийскую птицу Гаруду и хтонического змея Нага (слово, которое означало «слон», также и «змея», как утверждал А. де Губернатис), которые фигурируют в двух эпосах – «Махабхарате» и «Рамаяне», а оттуда они перекочевали в географические арабские сочинения, популярные арабские сказки и фольклор моряков. Так Ибн-Баттута рассказывает о птицах, парящих в воздухе над Китайским морем, которые казались ему птицами Рухх.
Раввин Биньямин из Туделы, оставивший прекрасные записи о своем путешествии на Восток во второй половине XII века – «Книгу странствий», – сообщает историю, напоминающую приключения Синдбада с птицей Рухх, в которой потерпевшие кораблекрушение моряки находили способ покинуть необитаемые острова, на которых могли погибнуть. Они зашивали себя в бычьи шкуры и давали большим грифам поднять их и унести, как добычу.
На картах, составленных по описаниям Марко Поло в XIII веке, даже значились острова птицы Рухх. Этот же путешественник назвал и точное место обитания легендарной птицы. Повествуя о фауне Мадагаскара, Марко Поло утверждал, что на острове живет гигантский гриф. Он писал: «Эта птица была как орел, но действительно невероятно огромных размеров, ее перья были 12 шагов в длину и соответственной толщины. Гриф очень силен и очень велик, схватит слона и высоко-высоко унесет его вверх, на воздух, а потом бросит его на землю, и слон разобьется; гриф тут клюет его, жрет и упивается им. <…> О грифе вот еще что нужно сказать, зовут его на островах руком».
В 1658 году вышла книга французского путешественника и губернатора Мадагаскара Этьена де Флакура «История большого острова Мадагаскара». Мы находим там следующее описание: «Вурон патра – гигантская птица, живет в краю ампатров (на юге Мадагаскара), откладывает огромные яйца, похожие на страусиные. Сама птица из породы страусов, обитает в безлюдных местах, чтобы ее не могли поймать».
Автора книги подняли на смех: никто не поверил рассказам, записанным Флакуром со слов местных жителей. Разве можно было поверить, к примеру, что на острове живет птица размером чуть ли не со слона? Однако Флакур весьма обстоятельно и подробно описал это существо. Становится очевидным, что его информаторы видели птицу живой.
В 1834 году французский путешественник Гудо нашел на Мадагаскаре половину яичной скорлупы такого размера, что ее и в самом деле можно было использовать как посуду для воды. Путешественник отправил зарисовку скорлупы парижскому орнитологу Верро. На основании рисунка ученый и окрестил птицу, снесшую яйцо, «великорослой» – эпиорнисом.
Прошло несколько лет, и в Париж доставили два целых яйца. А затем известный путешественник Альфред Грандидье вывез из болот Амбалисатры неопределенного вида кости, которые поначалу приняли за останки слона или носорога. Но кости принадлежали птице! И птица та должна была весить по меньшей мере полтонны…
Если честно, то орнитологи не очень удивились, ибо еще за несколько лет до этого Р. Оуэн описал птицу-гиганта по костным останкам из Новой Зеландии. Основываясь на имеющемся материале, Исидор Жоффрей Сент-Илер описал вид
Сейчас уже известно, что существовало три вида эпиорнисов, самый крупный –
Эпиорнис слонами, конечно, не питался, да и летать не мог, но остальные признаки, присущие птице Рухх – огромный рост и невероятных размеров яйца, – налицо. Он обладал на редкость крепким телосложением и, безусловно, был тяжеловесом в мире пернатых. Его вес достигал 450 килограммов. Человек лишь с поднятой вверх рукой мог дотянуться до спины эпиорниса. А Сент-Илер даже полагал, что некоторые эпиорнисы были ростом в пять метров! Но, по-видимому, он ошибался. Однако трехметровые эпиорнисы не были редкостью. Три метра – средний рост слона. Крылья эпиорниса внешне не были заметны и состояли из рудиментов костей предплечья и запястья. Яйца эпиорниса с чрезвычайно толстой и прочной скорлупой – явление в природе уникальное. Окружность овального яйца составляет немногим менее метра, вычисленный объем равен 12,5 литра. (Островитяне порой пользовались яичной скорлупой как бочонками для воды.) Огромное 32-сантиметровое яйцо по весу равнялось 180 яйцам домашней курицы. Мясо эпиорнисов тоже было вполне съедобным. Найдены кости, обожженные на костре, другие носят следы ударов режущими орудиями.
Сейчас ученые убеждены, что единичные экземпляры эпиорнисов вполне могли сохраниться на Мадагаскаре до середины XVII века. Сейчас уже точно можно сказать, что в вымирании самых удивительных пернатых, каких когда-либо знала земля, повинны люди из Европы, прибывшие на остров как завоеватели. За время своего господства на острове европейцы уничтожили девять десятых лесов Мадагаскара. Вместе с девственными лесами исчезли и исполинские птицы, которые жили в глубине диких непроходимых болот.
Синдбад называл птицу Рухх. А в персидской мифологии ее нарекли Симург. Есть аналогии и в русских сказках, только там птица выступает безымянной… Что это, совпадение? Свидетельство того, что у каждого народа была своя основа для легенды? Видимо, нет. Исследователи, занимающиеся вопросами происхождения и состава «Тысячи и одной ночи», пришли к выводу, что основа этого свода – созданные в Индии фантастические сказки и дидактические повествования, относящиеся к так называемому животному эпосу. На сюжеты, заимствованные из этого источника, наслоились впечатления, вынесенные из дальних морских путешествий по Индийскому океану в первые века нашей эры. Впрочем, только ли в первые века?
Не так давно французские зоологи снова обнаружили на Мадагаскаре останки эпиорниса. Теперь они, конечно, никого не удивили. Сенсацией стало другое: к ноге птицы было прикреплено бронзовое кольцо (!), да еще с какими-то загадочными знаками. Эксперты пришли к выводу, что знаки на кольце не что иное, как оттиск печати эпохи древнейшей городской цивилизации Индии – Мохенджо-Даро. Значит, печать изготовлена около 5 тысяч лет назад. Радиоуглеродный анализ костей птицы помог установить ее возраст: он равен пяти тысячелетиям!
Для специалистов, внимательно сопоставивших многие факты, кое-что прояснилось. В III тысячелетии до н. э. жители Индостана совершали смелые морские экспедиции. К этому времени у них был накоплен многовековой опыт вождения кораблей – сейчас ученым известны морские порты, построенные в V тысячелетии до н. э. Побывали индийцы и на Мадагаскаре. Остров поразил путешественников разнообразием растительного и животного мира. Тогда там в изобилии водились эпиорнисы. Среди моряков наверняка были любители фантастических историй, обладавшие к тому же пылким воображением, так рассказы вернувшихся домой мореплавателей обросли дополнительными деталями, бескрылая птица стала летать, она заметно увеличилась в размерах, приобрела хищный нрав… Такой образ птицы Рухх и вошел в древнейший эпос. Оттуда она перекочевала к персам, арабам и другим народам. Конечно, это лишь предположение, и новые находки могут либо подтвердить, либо опровергнуть его.
А может быть, Рухх был орлом? Научное сознание XIX века внесло некоторые «научные» логические обоснования происхождения мифа, утверждая, что возникновение мифа о Рухх может быть связано с частыми свидетельствами силы орла, который может унести новорожденного ягненка. В 1863 году Бьянкони предположил, что Рухх был хищной птицей. Недавно на том же острове Мадагаскар были найдены останки гигантского орла рода
А что же говорят историки и археологи о материальных свидетельствах арабских мореплавании, и в частности по маршрутам Синдбада-морехода? Средневековые рукописи – безусловно важные аргументы, но если мы можем «держать в руках» сокровища Трои, или древнеримские памятники, или амулеты из египетских пирамид, то как обстоят дела с артефактами из более близкой к нам эпохи? Есть ли подтверждение преданиям о странствиях легендарного купца из Багдада? Существуют ли доказательства существования морского шелкового пути?
Более тысячи лет назад Синдбад-мореход и тысячи других искателей приключений отправлялись в странствия к загадочным королевствам. Арабские мореплаватели искали сокровища Востока, пересекая десятки тысяч миль открытого океана. Но неужели никаких подтверждений их походов нет?
Искатель сокровищ Тильман Уолтерфан нашел в Индонезии удивительное место, где на глубине 17 м покоятся обломки затонувшего судна с керамикой династии Тан. Останки пролежали не тронутыми более 1000 лет. Найденное судно было покрыто слоем песка, что препятствовало его разрушению морскими древоточилыциками. Под кораллами оказались спрятаны бесчисленные емкости, до краев наполненные мисками, тарелками, вазами и драгоценностями. В основном это керамика, но есть изделия из золота, серебра и бронзы. Некоторые скептики говорили, что находка слишком хороша, чтобы быть правдой. Эксперты не могли поверить, что все изделия взяты с одного корабля. А тем временем частные коллекционеры были готовы сразу же купить их.
Без сомнения, эти богатства происходят из Китая эпохи династии Тан. Радиоуглеродный анализ показал, что фрагменты дерева относятся к VIII–X векам нашей эры. А в те времена только арабские и индийские ремесленники могли создавать корабли, способные пересекать океаны.
Положение обломков на дне позволило определить форму корабля. Это было арабское двухмачтовое каботажное судно около 20 м в длину и с высотой мачт до 20 метров. Судно построено без единого гвоздя, части которого сшиты друг с другом, для чего потребовалось около 200 000 швов. Арабские судостроители не сколачивали, а сшивали трехдюймовой толщины доски канатами из копры – волокон, окутывающих зрелые кокосовые орехи. Железные гвозди, считали древние мореходы, неминуемо погубят судно: они считали, что могучие магниты, которые попадаются на дне морей, вытянут из корпуса все железо. Сложная система швов надежно держала доски судна даже в бурных водах. Доски прокладывались корой, затем сшивались, что не давало воде просочиться внутрь через отверстия. Преимущество этого способа состояло и в быстром и несложном способе замены поврежденных досок на новые.
Интересно отметить, что стереотипное арабское доу, – корабль без металлических креплений – не является свидетельством примитивности кораблестроения. Железные крепления на флоте ввел еще Йусуф бин Хаджадж, омейядский наместник Ирака в VII веке. Просто строить доу было экономически выгоднее и проще.
До сих пор не известно, куда направлялось найденное судно и кто плыл на нем через тысячи миль через моря. В сказках «Тысяча и одной ночи» повествуется о том, как Синдбад-мореход путешествовал по морям, возможно, это судно вел один из его прототипов?
Капитан корабля – возможно, купец из Персии – скорее всего купил судно и нанял команду, продолжая по пути находить новых членов экипажа. Он сделал ставку на то, что это морское путешествие сделает его очень богатым. Помимо капитана на судне была очень важная персона – штурман. На него была возложена ответственность – довести судно в Китай. От его знаний звезд и морских путей зависела жизнь команды в ближайший год. Потому-то штурманы имели почти одинаковый статус с капитанами кораблей.
По легенде, плавание Синдбада-морехода могло начаться в Персидском заливе в сентябре или октябре. Северо-восточный муссонный ветер понес судно через Аравийское море к Индии, затем к Индонезии через Малаккский пролив. Мореход надеялся, что если судну удастся не напороться на скрытые рифы и выстоять штормы Южно-Китайского моря, они достигнут восточного побережья Китая. Условия на борту корабля были суровые, ведь судно было сконструировано в первую очередь для груза, который хранился под палубой, а экипаж жил и работал на «свежем воздухе». Команда тяжело работала, управляясь с шитыми вручную парусами с грубыми узлами. Смерть на таком корабле было обычным делом – морские болезни отбирали жизни у слабых моряков. Поскольку люди на борту гибли, купец-мореход набирал в пути новых.
В IX веке европейский мир жаждал экзотических даров Востока и был готов щедро платить за них. Капитан судна мог возвратиться домой с огромными богатствами и с многочисленными рассказами о приключениях в дальних краях.
Но вернемся к нашему судну. Оно достигло вожделенной цели – Китая. Наступил октябрь, и пришло время для возвращения домой. Загрузившись китайским фарфором, керамикой, специями и помолившись о благополучном плавании, капитан отдал приказ отплывать.
Каждый сантиметр под палубой был занят товаром. Мореход мог лишь надеяться, что попутные ветры доставят в целости его и команду домой, на Ближний Восток. Как и прежде, капитан полностью полагался на знания своего штурмана. Штурман уверенно вел судно из Китая к берегам Индонезии, зная, что муссонные ветра изменили направление, когда начали дуть с севера на северо-восток. У него была крайне важная и трудная работа, ведь в те времена еще не было ни компаса, ни достоверных морских карт. Зато у штурманов уже тогда были свои профессиональные секреты. В море они пользовались особым способом, особо ценившимся среди арабских моряков.
В ночное время они могли измерить широту при помощи куска дерева – камаля. Камаль – это прибор, с помощью которого древние мореходы находили свое местоположение в море. Он представлял собой просто-напросто деревянный прямоугольник с дыркой посредине, через которую был пропущен шнурок, перехваченный в определенных местах узлами. Мореходы Персидского залива, Аравийского и Красного морей и по сей день игнорируют термины «север», «юг», «запад», «восток», используя вместо названий стран света имена ярких звезд. Посредством камаля капитаны древности определяли высоту Полярной звезды и, исходя из этого, приблизительно высчитывали широту, на которой находилось судно. Понятия «долгота» арабские мореходы не знали, вернее, не считали нужным им пользоваться. Встретив сушу, капитан должен был по типу береговой линии определить, что это за страна, а потом уже двигаться на север или на юг в зависимости от цели путешествия. Знание берегов, представление о долготе «в образах» и было высшим секретом мореходного искусства, вершиной мастерства.
Узлы на шнурке, пропущенном через камаль, обозначали широты известных портов. Капитан брал конец веревки в зубы, фиксировал в отверстии требуемый узел, натягивал шнурок и, совместив нижний край пластинки с горизонтом, запоминал положение Полярной звезды. Если она была выше верхнего края камаля, следовательно, порт, обозначенный узлом, расположен южнее, если ниже – значит, нужно идти к северу, если звезда и верхний край пластинки совпадали – все в порядке: судно на искомой широте.
Это был не очень точный прибор, а более поздних моряков, избалованных астролябией и секстантом, он мог бы привести в ужас, но именно это приспособление помогало определить курс судна в те далекие времена.
Иногда муссоны приносят с собой темные тучи и переменчивость ветров, поэтому не всегда есть возможность точного выбора курса. Судно нашего Синдбада-морехода неожиданно повернуло на юг в сторону острова Ява. Вероятно, мореплаватели ждали лучших ветров. Но, возможно, остров Belitung был местом, где капитан должен был остановиться и уплатить пошлину. К тому же есть вероятность, что у команды закончились запасы провизии и пресной воды. Но какой бы ни была причина, моряки выбрали опасное место для отдыха. Находясь далеко от дома в незнакомом море, капитан корабля осознал, что они вошли в коварную бухту. Проходя между островами Суматры, судно попало в узкие проливы. И на всем протяжении узкого канала скрывались рифы. Даже сегодня рыбаки опасаются этих мест, так как мелководье требует осторожного маневрирования. Главная же опасность этого района состоит в том, что рифы невозможно увидеть в плохую погоду.
Судно морехода шло приблизительно в 3 милях от берега, опасаясь быть унесенным в море. Но о другой опасности экипаж судна даже не подозревал. Внезапно налетел неожиданный шторм, судно налетело на рифы, и у команды были считаные секунды, чтобы отреагировать. Экипаж корабля даже не успел спустить паруса – судно пошло ко дну. Человеческие останки до наших дней, конечно, не сохранились. Возможно, несколько моряков сумели добраться вплавь до берега, а их корабль с сокровищами остался лежать в водах.
Коллекцию, состоящую из 60 000 предметов, приобрело сингапурское правительство за 32 миллиона долларов США. (Это рекордная цена в мире искусства Востока.) Ее выставили на всеобщее обозрение, воссоздав модель уникального судна с сокровищами.
Самые ценные экспонаты – золотое блюдо со свастикой и восьмигранная золотая чаша весом 624 грамма – изделия, явно сделанные на заказ для арабских правителей. Также есть факты, говорящие о том, что капитан был не просто купцом, скорее всего ему было поручено доставить особые товары для заказчиков на Ближнем Востоке. Капитан перевозил их в специальном потайном ящике в своей каюте, о существовании которого знал только он. Китай ограничивал вывоз своих товаров, поэтому это могла быть и контрабанда – кто-то был готов раскошелиться за них.
Когда династия Тан пала, торговые отношения между арабскими и китайскими купцами прекратились, сохранились лишь истории о далеких мореплавателях, которые долго считались сказками, пока не был найден корабль, свидетельствовавший о существовании таких связей и храбрых мореплавателях, положивших начало легенде о Синдбаде-мореходе.
Несмотря на свою богатую историю и культуру, Африка оставалась для европейцев загадкой, которая и манила, и отпугивала. Но был ли Черный континент таким же таинственным и для арабов? Арабские путешественники покорили просторы синего океана, но покорили ли они желтый – песчаные безжизненные пространства раскаленных песков Сахары? Проникли ли они в глубины тропической Африки? Как складывались африканские путешествия арабов?
Географические условия, мешавшие успешному исследованию Африки в новейшее время, препятствовали народам Средиземноморья и Аравии и в эпоху древности. С севера в глубь Африки ведут только одни ворота – долина Нила. Проникновению в Африку с севера из любой другой точки мешала пустыня, являвшаяся непреодолимым препятствием почти до последнего времени. Да и в долине самого Нила большие пространства «суда» (массы плавучих растений) сильно затрудняли исследование, и в эпоху классической древности никому не удалось преодолеть этот район и проникнуть за его пределы. По нему прошел крайний рубеж продвижения первых исследователей Африки – египтян, – и перед этим барьером остановилась последняя из древних экспедиций, пытавшихся подняться вверх по Нилу, чтобы установить истоки Нила, – экспедиция Нерона. Эта экспедиция достигла района плавучих «зарослей», так хорошо описанных Сенекой. Зайдя в непроходимые болота, римляне увидели перед собой две скалы, с которых с огромной силой низвергалась река. Поверить в это последнее сообщение трудно, но почему бы не предположить, что экспедиция Нерона дошла до Рипонского водопада, который туземцы называли «Камнями»?
Хотя эта экспедиция и не выполнила поставленной перед ней задачи, она все же проникла дальше всех предшествовавших ей греческих или римских экспедиций. Причем дальше дойти удалось только в ХГХ столетии.
Некоторые ценные сведения относительно долины Нила привез купец Диоген, который добрался до внутренних районов, по-видимому, со стороны восточного побережья, и видел покрытые снегом горные вершины Кении и Килиманджаро. Он слышал также об озерах внутренней Африки и даже, быть может, сам посетил озеро Виктория-Ньянца, а также слышал рассказы о горах Рувензори.
Как это всегда почти неизбежно случается, его сообщения в ходе повторных пересказов были искажены, но и Марин Тирский, и Птолемей указывали, что Нил берет свое начало в озерах, и если они и высказали неправильное предположение о том, что озера эти питаются снегами Кении и Килиманджаро, то их удачная догадка об истоках Нила подтвердилась.
Завоевание Омейядами Северной Африки продолжило столетнюю арабскую экспансию, которая началась после смерти Мухаммеда в 632 году. В 640-м арабы управляли Месопотамией, вторглись в Армению и завершили завоевание Византийской Сирии. Дамаск стал столицей халифата. К концу 641 года весь Египет был уже под властью арабов. Тогда, с уничтожением персидской армии в сражении при Нехавенде в 642 году, завоевание Сасанидской империи было по существу закончено.
Во время двенадцатилетнего правления в Дамаске халифа Усмана к растущей исламской империи были присоединены Армения, Кипр, весь Иран. Подверглись вторжению Афганистан и Северная Африка. Также был создан большой флот, который патрулировал берега от острова Родоса до южных побережий Пиренейского полуострова.
А вот завоевать дальние территории Африки арабам оказалось намного труднее, чем завоевать Египет, их внедрение здесь происходило достаточно долго.
После правления римлян, продолжавшегося несколько веков, Северная Африка оказалась под властью вандалов Испании. Последние продержались более ста лет (429–545), но были изгнаны во время похода под руководством Белизера, организованного Юстинианом.
Римляне и византийцы основали в Африке большие города, построили множество монументов, – сегодня, к сожалению, от всего этого остались лишь руины. Однако влияние этих завоевателей было все же локальным, оно не выходило за пределы городов. Африка была скорее завоевана, а не колонизирована.
Византийцы так же слабо сопротивлялись арабам в Африке, как и в Египте; если бы не берберы, завоевание было бы очень быстрым. Последние же сопротивлялись столь энергично, что арабам понадобилось организовать пять кампаний, общая продолжительность которых составила более половины века, чтобы стать хозяевами на севере африканского континента.
Первое официально организованное халифатом вторжение в Северную Африку было начато в 23-м году хиджры (644 г. н. э.). Сначала они завоевали Сиренаик – провинцию, соседствующую с Египтом, затем подчинили себе Триполитанию.
Выйдя из Медины, 20000 арабов соединились в Мемфисе (Египет) с еще 20 000 воинов. Командовал арабами шейх Абдуллах ибн-Саад.
Местный византийский губернатор Григорий объявил о своей независимости от Византийской империи в Северной Африке. Он собрал войска и вступил в бой с мусульманами, но был разбит в сражении при Суфетуле (город в 220 км к югу от Карфагена). С гибелью Григория весь Египет подчинился халифату, арабы захватили множество городов. Кампания продлилась еще пятнадцать месяцев, но в 648 году войска Абдуллаха возвратились в Египет, обложив новые территории данью.
Однако вскоре все мусульманские завоевания были прерваны гражданской войной между конкурирующими арабскими группировками. Гражданская война привела к убийству халифа Усмана в 656 году. Его сменил Али ибн-Абу Талиб, который в свою очередь был убит в 661 году.
Вновь арабы появились в Северной Африке лишь почти двадцать лет спустя – после гражданской войны – и арабы продолжили свои завоевания. На сей раз они шли до побережья Атлантического океана.
В 689 году новая североафриканская военная кампания была закончена. Армия византийских греков (30000 солдат) была побеждена. К 40 000 мусульман, начавших эту войну, вскоре прибыли еще 10000 арабов во главе с арабским генералом Укба ибн-Нафи. Выйдя из Дамаска, армия прошла почти всю Северную Африку. В 670 году захваченный арабами город Кайруан (современный Тунис) был перестроен, стал сильной крепостью и столицей исламской области Ифрикии (арабское название Туниса). Город-крепость прикрывал прибрежные районы того, что является сегодня Западной Ливией, Тунисом и Восточным Алжиром. После обустройства Кайруана арабы снова продолжили завоевание Магриба (так называли арабы Северо-Западную Африку). В процессе завоевания Магриба Укба ибн-Нафи захватил прибрежный город Буджия и современный город Танжер. Оба когда-то входили в состав римской Мавретании.
Но Укба не смог долго удерживать завоеванные земли. В тылу его армии вспыхнуло восстание. Вскоре его отозвали назад вместе с войском для подавления этого восстания. В одном из сражений против греко-африканских мятежников Укба ибн-Нафи погиб. На его место пришел новый полководец Зухейр, но он также погиб в борьбе с мятежниками. Константинополь к тому времени уже успел послать в Африку большое войско.
В 691 году арабы захватили Карфаген и подчинили себе армию берберов, собранную королевой Кахина для войны против арабов.
Но тем временем в Аравии и Сирии вспыхнула новая гражданская война. Завоевательные походы арабов снова были приостановлены.
Новое завоевание Северной Африки началось с повторного взятия арабами города Ифрикии. Но Византийская империя быстро перебросила войска из Константинополя. К византийцам присоединились солдаты Сицилии и сильный контингент вестготов из римской Испании. Это вынудило арабскую армию отступить к Кайруану.
Следующей весной арабы предприняли новые наступления на море и на суше. Вскоре они разбили византийцев и их союзников в битве при Карфагене. В 698 году арабы вошли в Карфаген. Бои велись также около Утики, и арабы снова победили, вынудив византийцев оставить Северную Африку. Итак, в 698 году арабы захватили почти всю Северную Африку и поделили ее на три области: Египет с губернатором ал-Фустатом, Магриб (современные Марокко и Мавритания) с губернатором Фесе и Ифрикия (ее губернатором стал Муса ибн-Носсейр).
Муса ибн-Носсейр был генералом. Он вел успешные войны в Йемене, затем был назначен губернатором Ифрикии и нес ответственность за подавление возобновившегося берберского восстания и распространения ислама на завоеванных землях. Муса захватил 300000 пленников. Почти все пленники были проданы в рабство, а доходы от их продажи поступили в общественное казначейство. Еще 30 000 пленников были принуждены нести военную службу. Ибн-Носсейр также имел дело с постоянными набегами византийского флота. Для борьбы с ним он построил собственный флот, который завоевал острова Ивица, Мальорка и Менорка. Продвигаясь в глубь Магриба, взял Алжир в 700 году.
Таким образом, к 709 году вся Северная Африка перешла под контроль Арабского халифата. (Единственным исключением был город Сеута.) Завоевание Северной Африки позволило арабам подготовить плацдарм для нападения на Испанию. К 711 году арабы были уже достаточно сильны для того, чтобы начать испанское вторжение – несколько лет Муса ибн-Носсейр военными и дипломатическими способами готовил эту акцию. И наконец в 711 году Тарик ибн-Зияд, арабский генерал, был отправлен Мусой для завоевания Испании. Но это уже совсем другая история…
Надо сказать, что в отличие от многих других завоеванных территорий арабы смогли прижиться в Северной Африке, где они до сих пор составляют большинство населения.
До начала IX века Африкой управляли эмиры, которых назначали халифы. Но начиная с Гарун-аль-Рашида власть последних стала лишь формальной. Отныне Африка управлялась независимыми правителями, обосновавшимися в городе Кайруане.
С 800-го по 911 год в этой столице сменилось одиннадцать арабских принцев из семьи Аглабитов. Это было самое спокойное время для Африки. Все усилия правителей были направлены на объединение арабов и берберов. Однако в конце концов берберы свергли их династию и назначили халифом принца Фатимида, бербера по происхождению, чем восстановили независимость Африки от халифата, впрочем, сохраняя еще долго формальную связь с ним.
Захватив в 639–709 годах всю Северную Африку, арабы прибрали к рукам ее торговлю, а «ветры коммерции» привели их в страны, лежавшие южнее Сахары. В результате торговых контактов арабские купцы хорошо освоили шесть основных караванных дорог, известных с глубокой древности. «Прорыв» через Сахару в страну бесписьменных народов Западной и Экваториальной Африки означал подлинное открытие (хотя в ряде случаев, арабы не были первыми – они пришли после карфагенян), Билад ас-Судана («Страны Черных»), которая, по представлениям средневековых арабов, раскинулась от Атлантического океана до Верхнего Нила. Во второй половине XI века арабы знали, что Атласские горы простираются от Зеленого океана (Атлантика) до залива Габес и состоят из ряда хребтов, в том числе гор Азвар (Высокий Атлас) с серебряными рудниками: «Эти горы обильны водными потоками; длина их – десятидневный переход [400 км; в действительности около 650 км]… Азвар – та гора, из-под которой вытекает Вади Дара [река Дра]».
Описывая путь из Марокко через Сахару и низовья Сенегала, купцы отмечали трехдневный переход «по ровной пустынной земле» (плато Дра, между 28 и 30° с. ш.) и селение среди пустыни Тегазза, ныне колодец у Северного тропика и 5° з. д., близ которого добывали соль; в брусках ее доставляли на юг и обменивали только на золото в соотношении 1:2. К середине IX века они познакомились с большей частью течения реки Даратус (Сенегал, длина 1430 км), вытекающей, согласно ал-Хорезми, из гор Кафас (плато Фута-Джаллон). Они многократно поднимались по Сенегалу (примерно на 900 км) на судах, груженных солью. Кроме Тегаззы, соль добывали на атлантическом побережье к северу от устья Сенегала.
Оживленная торговля была налажена с государством Текрур в нижнем течении Сенегала; жители страны приняли ислам в 1076–1077 годах. Рассказы купцов, путая, впрочем, Сенегал с Нилом, использовал в середине XII века ал-Идриси: «Нил [Сенегал] в этой стране течет [по ровной местности] с востока на запад. На обоих его берегах сплошными зарослями растут тростник <…> эбеновое дерево, самшит, ива и разновидности тамариска <…> Оружием жителей <…> служат луки и стрелы. Постройки <…> делаются из глины. Главную часть их пищи составляют рыба и <…> сушеное верблюжье мясо».
В VIII веке арабские купцы, не гнушавшиеся и работорговлей, проникли в страну золота Аукар (Гану), среднее течение Нигера, и в обмен на сельскохозяйственные товары, серебро и медь получили рабов и золото. В середине ГХ века, пройдя к юго-западу «по песчаной местности и зыбучим пескам», они достигли верхнего Нигера, у 11° с. ш., и доставили в Марокко первые известия о стране Маллал (Мали) и о народе малинке (буквальный перевод – «люди Мали»), жившем в междуречье Нигера и Сенегала. Малинке занимались скотоводством и охотой, возделывали маниоку, хлопчатник и ДУРРУ (растение из рода сорго). Почти одновременно арабские торговцы золотом впервые сообщили о «Джазират ат-Тибр» – «Острове или полуострове золотой руды». Скорее всего имелась в виду золотоносная территория у 10° з. д. между реками Бафинг (Верхний Сенегал) и Бакой. В ряде крупных центров в долине Нигера арабы основали несколько мусульманских пунктов, которые сыграли заметную роль в культурном развитии страны.
Купцы, конечно, в общих чертах ознакомились с течением Нигера от 8° з. д. до 0° на протяжении 1200 км в пределах его великой северной дуги. Они сообщили о Рас-ал-Ма («Голова воды») – озерной и болотистой области Масина: между 5 и 3° з. д., протекая по широкой сильно заболоченной долине, Нигер образует так называемую внутреннюю дельту – ряд мелких озер и несколько рукавов, в дождливый сезон превращающихся в одно огромное озеро. Под названием Черепаховые озера эту дельту в начале IX века описал ал-Хорезми. По сообщениям купцов, Нигер приходит с юго-запада «… из страны черных, и, пройдя по пустыне до г. Гаогао [Гао]… возвращается к югу [юго-востоку] в страну черных». Арабы не имели представления о течении реки за этими пределами. Ал-Идриси считал, что она «теряется в зыбучих песках пустыни». Это ошибочное мнение просуществовало до 1830 года.
В Судан арабы приходили не только путем, описанным выше, но и другими маршрутами. Один начинался от торгового центра на Уэ-де Зиз (Южное Марокко) и пролегал строго на юг близ 4° з. д. через песчаные пустыни Эрг-Игиди, Эрг-Шеш (самая жаркая область Сахары) и ряд населенных пунктов, заканчиваясь в Тимбукту на Нигере. Другой – от Триполи на юго-запад к Нигеру – был древним ахейским путем. Описывая его, ал-Бакри дал первую характеристику плоскогорья Адрар-Ифорас, среди гор и ущелий которого находился крупный торговый город Тадмекка, у 19° с. ш., ныне не существующий. Третья торговая дорога проходила от побережья Средиземного моря примерно по 13° в. д. через область Феццан и группу оазисов Кавар, у 19° с. ш., в район озера Чад. Еще один караванный путь пролегал от Хартума на Ниле через Кордофан и плато Дарфур, пересекал многочисленные вади и достигал района озера Чад.
Арабские купцы, проникавшие сюда, сообщали о государстве Канем, расположенном к северу и северо-востоку от озера Чад. Не позднее 971 года здесь побывал ал-Хасан ибн-Амр – морской капитан, плававший из Сирафа (порт на Персидском заливе) вдоль восточного побережья Африки. Не выяснено, как он достиг Центральной Африки, вероятно двигался от берегов Индийского океана. Хотя многие арабские географы со слов купцов описывали Канем, но об озере Чад они упорно молчали. Пожалуй, единственным исключением был мореход и путешественник Ибн-Фатима, который посетил озеро, вероятно, в XII веке. Тогда Чад занимал значительно большую площадь, чем ныне. Об этом можно судить по следующему указанию Ибн-Фатимы: «[С] северной стороны озера <…> вытекает Нил» – и в наше время, правда, крайне редко, при очень высоком уровне воды известны случаи временного стока из озера на северо-восток по сухому руслу реки Эль-Газаль (бассейн Нила). Ибн-Фатима отметил ряд племен, населяющих приозерные районы, в том числе «на западной стороне <…> анказар, а на восточной [народ] кура, по которому озеро [и] названо». Судоходство по Чаду осуществлялось на лодках и плотах из тростника, в изобилии растущего по берегам. На озере господствовал флот государя Канема.
При многократных пересечениях Сахары арабы хорошо ознакомились с сухой саванной, тянувшейся у южных границ пустыни примерно от 10° с. ш., и нарекли ее Сахель, т. е. «берег», а точнее, «берег пустыни».
Вдоль восточного побережья Африки арабы продвинулись значительно дальше своих предшественников – греков и римлян, доходивших до 10°30′ ю. ш. Опираясь на несколько доисламских арабских поселений между 2° с. ш. и 9° ю. ш., арабы в середине VIII века захватили остров Канбалу (Занзибар), где заложили торговую факторию. Они довольно хорошо ознакомились с берегами материка от мыса Кафун (Гвардафуй) до 8° ю. ш. На этом «отрезке» длиной 3000 км, по их сообщениям, располагалось несколько стран. Самой северной (от Гвардафуя до реки Джубы) была земля берберов, на побережье которой они отмечали один мыс – Хафун и имели ряд торговых факторий. Далее к югу, до Килвы, у 9° ю. ш. простиралась страна Зиндж, омываемая одноименным морем, с большим количеством гор и опустыненных саванн, богатая дикими животными. Охотников-арабов особенно привлекали слоны. Кроме слоновой кости, страна поставляла шкуры леопардов, золото и рабов. Арабские купцы сообщали, что зинджи (бантуязычные племена) питаются бананами, дуррой, кокосовыми орехами, а украшения делают из железа.
От Занзибара арабы начали наступление на юг, продолжавшееся около трех веков. Плавание затруднялось многочисленными песчаными островками и коралловыми рифами, – сообщения моряков о них обобщены на карте ал-Идриси XII века. На плоском, низменном, участками заболоченном побережье за 9° ю. ш. – страна Софала – арабы основали ряд новых торговых пунктов, в том числе Мильбануну (Мозамбик). Арабы поднимались на 600 км по большой реке (Замбези), вероятно до порогов Кебрабаса, длиной 100 км, и отметили реку Шире – крупный левый приток Замбези. Самый южный пункт – Дагута (Мапуту у 26° ю. ш.) – располагался на берегу большой бухты. Это был последний поселок в стране Софала, земле золота и железа, населенной тоже зинджами – скотоводами и земледельцами. Около ИЗО года Софала попала под контроль Килвы, которая к 1314-му стала ведущей силой на всем восточном побережье.
К стране Софала с юга примыкала земля Вак-Вак, жители которой «черны, вид их гадок, наружность безобразна. Они голы и ничем не прикрываются. Питаются они рыбой, мясом раковин и черепах. От них не вывозят никаких товаров, и нет у них ни кораблей, ни верховых, ни вьючных животных», – писал ал-Идриси. Это первая этнографическая характеристика древнейшего коренного населения Южной Африки – бушменов, бродячих охотников, собирателей растений и художников.
Арабы проникали и далее к югу. По сведениям, полученным от морехода Ибн-Фатимы (около XII в.), географ и путешественник середины XIII века Ибн-Сайд сообщает, что южнее Дагуты начинаются горы Ан-Надама длиной в 20 дней пути (около 800 км) – первое упоминание о Драконовых горах, восточный склон которых крутыми ступенями обрывается к Индийскому океану.
Знакомство арабов с берегами Юго-Восточной Африки к XIII веку ограничивалось, как показала историк М. А. Толмачева, 33° ю. ш. (ныне порт Лет-Лондон). Таким образом они открыли, правда вторично, побережье с двумя небольшими безымянными заливами, а также устья Замбези и Лимпопо. Но еще в начале XI века арабские мореходы уже знали о возможности обхода Африки с юга: «… море [Индийский океан] соединяется с Западным морем-океаном [Атлантикой) <…> [и] нет преграды для его достижения <…> с южной стороны <…> хотя [арабы] <…> и не видели этого воочию…» (ал-Бируни). И лишь спустя четыре столетия (около 1420 года) неизвестный арабский мореход обогнул Южную Африку, следуя из Индийского океана в Море Тьмы, т. е. Атлантический океан. Сведения об этом плавании помещены в легенде к карте венецианского картографа монаха фра Мауро, составленной в 1457–1459 годах. Из сообщения не ясно, как далеко на север продвинулось арабское судно, но все же, как отмечает Р. Хенниг, «не только южный мыс Африки, но и ее береговая линия примерно до широты реки Оранжевой в общих чертах изображены [на этой карте] <…> поразительно верно». Через 70 дней корабль вернулся к южноафриканскому мысу, названному Диаб («На две воды, т. е. океана, смотрящий»?).
Еще в середине VIII века арабы открыли по крайней мере два из шести вулканических Коморских островов, несколько позже наткнулись на ненаселенные Сейшельские острова (Ар-Рамм), а не позже IX века к юго-востоку от Комор обнаружили какую-то землю – северо-западное побережье острова Мадагаскар. С ее жителями они завязали торговые отношения и начали медленное продвижение по побережью к северу и югу. К началу XI века арабы уже имели ряд опорных пунктов на обоих берегах, а, вероятно, к середине XII века установили, что открытая ими земля – остров и нарекли его ал-Кумр. Впервые это название Мадагаскара встречается у ал-Идриси. К середине XIII века арабские мореходы уже знали, что все пространство южнее гор ан-Надама на долготе ал-Кумра «заполнено морем». А к концу XV века они относительно хорошо представляли себе оба берега северной половины острова. К этому времени арабы, очевидно, не раз пересекали пролив, отделяющий Мадагаскар от материка, и, не мудрствуя лукаво, назвали его проливом ал-Кумр (Мозамбикский пролив) и отметили сильное течение близ африканских берегов.
Арабские странствующие купцы и участники различных посольств собрали начиная с VIII века большой географический материал о ряде европейских стран, в том числе и об отдаленных, исключая Крайний Север, торговля с которыми производилась через посредников. Этот материал арабские путешественники частью обрабатывали сами (среди них было немало незаурядных писателей), частью передавали важным чиновникам (начальникам почты) и «кабинетным ученым», труды которых сыграли громадную роль в истории средневековой географии. Первые достоверные географические сведения о Восточной Европе (кроме Причерноморья) дошли до нас благодаря арабским авторам.
Как мы уже писали, Ибн-Фадлан Ахмед ибн-аль-'Аббас ибн-Рашид ибн-Хаммад – арабский путешественник и писатель первой половины X века. В 921–922 годах в качестве секретаря посольства аббасидского халифа ал-Муктадира он посетил Волжскую Булгарию: мусульманин хан Арслан возглавил тогда союз булгарских племен, живших в бассейне нижней Камы и Волги (примерно до реки Самары), и искал в арабах союзников против хазар. Разумеется, халиф рассчитывал получить от такого союза и большие торговые привилегии.
Ибн-Фадлан – один из немногих арабских путешественников, лично побывавших в Восточной Европе. В своем отчете «Рисале», написанном в виде путевых заметок, он оставил уникальные описания быта и политических отношений огузов, башкир, булгар, русов и хазар. Произведение пользовалось большой популярностью в арабо-персидском мире.
В 921 году в Багдад прибыло посольство из Волжской Булгарии. Правитель булгар стремился освободиться от власти Хазарского каганата и с этой целью просил халифа прислать мусульманских наставников и строителей мечетей, а также помочь ему соорудить военную крепость.
В феврале 921 года арабы начали готовиться к путешествию: приобрели двугорбых верблюдов и «дорожные мешки из верблюжьих кож для переправы через реки». Ответное арабское посольство, возглавляемое Сусаном ар-Раси, вышло из Багдада 21 июня (11 Сафара 309 г. хиджры) и отправилось в обход хазарских земель: не через Кавказ, а через Среднюю Азию: Бухару и Хорезм, через Иранское нагорье, низовья рек Теджен и Мургаб, спустилось по Амударье в Хорезм и зимовало в Джурджане.
Итак, 4 марта огромный караван – 5000 человек, включая конвой, 3000 лошадей (верблюдов не считали) – вышел в путь на северо-запад. «Мы устремились в страну тюрок <…> и никто нам не встречался <…> в пустыне без единой горы [плато Устюрт]. Так мы ехали по ней 10 дней и встретили бедствия, трудности, сильный холод и беспрерывные метели <…> [19 марта] мы прибыли к большой горе с множеством камней. Когда мы пересекли гору, мы выехали к племени тюрок, известных под названием гузов». Ибн-Фадлан дал унизительную характеристику огузам, как, впрочем, и другим язычникам, которых он встретил позднее. Но в то же время он отмечает, что огузы «не знают блуда», ибо он карается у них жестокой казнью.
Перезимовав в Хорезме, посольство двигалось по суше и достигло Булгарии 12 мая 922 года (12 мухаррама 310 года хиджры).
Путь через Прикаспийскую низменность и по Заволжью Ибн-Фадлан описал скупо – в основном перечислил речные переправы после спуска с плато Устюрта. Посольство пересекло реку Яганды (Шаган), стекающую с южного отрога Мугоджар, и переправилось через Джам (Эмба) в дорожных мешках, переоборудованных в кожаные челны, в которых помещались шесть человек. Лошадей и верблюдов перегоняли вплавь. Затем форсировали Джахыш (Сагиз), Узил (Уил), ряд других рек и остановились у озера Шалкар. Следующая остановка была у реки Джайх (Яик). «Это самая большая река, которую мы видели <…> и с самым сильным течением». Переправившись через Чаган (правый приток Яика), посольство попало «в страну народа башгирд» (башкиры). Ибн-Фадлан обзывает их «худшими из тюрок, более других посягающими на жизнь». Поэтому, вступив на их землю, арабы высылали вперед вооруженный конный отряд. Путь пересекали левые притоки Волги: верховья Большого Иргиза, низовья Самары (и ее притока Кинель) и Сока, низовья Большого Черемшана. Можно объяснить выбор такого маршрута тем, что путешественники избегали затопленного весной левого низкого берега Волги и держались подальше от реки. Но, возможно, они сознательно обходили стороной город Итиль – столицу Хазарии, от которой хотел отложиться хан Арслан.
Кроме тюркских кочевых народов арабы встретили на Волге купцов от русов. Хазарию Ибн-Фадлан, по-видимому, не посещал, но включил рассказ о ней в свой отчет. Финальная часть «Записки» не сохранилась, поэтому об обратном маршруте миссии и о ее реальных политических результатах ничего не известно.
Однако из свидетельства Якута ар-Руми следует, что Ибн-Фадлан довел рассказ до возвращения в Багдад. Также известно, что огузы не обратились в ислам, а булгары не приняли багдадские мусульманские обычаи, сохранив среднеазиатские, из чего можно сделать вывод, что посольство не достигло целей, по крайней мере с точки зрения халифа.
Хоть и говорится, что рукописи не горят, но первоначальный текст книги Ибн-Фадлана утерян. До нас дошли фрагменты в «Географическом словаре» арабского энциклопедиста XIII века Якута ар-Руми. Единственный известный список «Рисале» был обнаружен востоковедом Ахмет-Заки Валидовым в 1923 году в библиотеке при гробнице имама Али ибн-Риза в Мешхеде (Иран). Рукопись XIII века наряду с другими произведениями содержит и текст «Записки». Но конец рукописи отсутствует. Также произведение Ибн-Фадлана цитировали два иранских автора: Ахмед Туси (вторая половина XII века) и Амин Рази (конец XV века).
Уже с самого своего открытия, в первых десятилетиях XIX века, замечательные рассказы Ахмеда Ибн-Фадлана о царстве булгар на Волге играли выдающуюся роль в решении основных проблем этногенеза и истории культуры русов, булгар, хазар и других народов Восточной Европы. Этими рассказами пользовались авторы специальных исследований, общих обзоров и популярной литературы.
Интерес к ней не ослабевает и в наше время. «Ибн-Фадлан, – пишет академик Б. Д. Греков, – интересен тем, что лично посетил Болгарию в 922 году, имел возможность наблюдать жизнь болгар в различных ее общественных слоях и в различных проявлениях. Его сообщения при этих условиях приобретают исключительный интерес». А. Ю. Якубовский также подчеркивает, что Ибн-Фадлан – «самый надежный источник X века о Поволжье», что его записки «являются продуктом внимательного наблюдения над повседневной жизнью болгар».
Однако были и другие мнения. Первым автором, высказавшим сомнения относительно сообщений Ибн-Фадлана, был не кто иной, как знаменитый компилятор XIII века Якут ар-Руми, тот самый, что сохранил в своем «Географическом словаре» весьма важные выписки из Ибн-Фадлана.
Побывав через триста лет после Ибн-Фадлана в Хорезме, Якут указывает на будто бы имеющиеся у Ибн-Фадлана ошибки или прямо обвиняет его во лжи: «Говорит презренный раб Божий (т. е. Якут): Это ложь с его стороны».
В начале XX века известный археолог А. Спицын выступил со статьей «О степени достоверности „Записки“ Ибн-Фадлана». В ней он отрицал значение Ибн-Фадлана как исторического источника и даже самую его поездку. А. Спицын утверждал, что Ибн-Фадлан писал понаслышке, что в его сочинении масса несообразностей, искажений, умолчаний, что в нем вообще «нет ничего, что не возбуждало бы сомнений».
Правда, статья А. Спицына сразу же встретила весьма решительную отповедь со стороны других, не менее известных историков, но все же сомнения исчезли не у всех. Так, рижский востоковед Ф. Вестберг еще в 1908 году считал мнение А. Спицына о том, что Ибн-Фадлан рассказывал со слов посла Сусана, «весьма остроумным» и полагал, что сам Сусан получил свои сведения главным образом от портного царя булгар.
Но высшей точки это «гиперкритическое», отрицательное отношение к Ибн-Фадлану достигло у Маркварта в его работе 1924 года, посвященной разбору отрывков из сочинения Мухаммеда аль-Ауфи. Говоря здесь подробно об Ибн-Фадлане, Маркварт доказывает его несостоятельность со всех точек зрения, обвиняет его в «бесстыдной мистификации», утверждая, что Ибн-Фадлан «выдал» сам себя и показал, что он никогда не был на берегах Волги, что он не только не является правдивым рассказчиком, но должен быть отнесен «к числу беллетристов».
Правда, основной тезис этих авторов, твердивших, что Ибн-Фадлан вообще не бывал на берегах Волги, был опровергнут позднейшими открытиями, но что касается деталей, то многое оставалось под сомнением.
Точно так же ссылка В. Розена на то, что Якут не учитывал прошедших после Ибн-Фадлана трех столетий, не разрешает всех недоумений Якута, например, о стоимости дров в Хорезме, о значении названия «Хорезм» и т. д.
Поворотным моментом в этом отношении явилась находка в Мешхеде списка подлинного сочинения Ибн-Фадлана. Его фотокопия, в свое время переданная в дар Академии наук СССР, настолько хороша, что фиксирует мельчайшие детали и в основном вполне заменяет подлинник. С этого же времени стало возможным детальное изучение сочинения Ибн-Фадлана. Сегодня драматический вопрос о том, был Ибн-Фадлан на берегах Волги и прилегающих территориях, видел ли русов, фактически решен.
Писавший по-арабски испанский еврей Ибрахим ибн-Якуб в 965 году участвовал в кордовском посольстве к германскому императору Отгону I. Во второй половине X века славянские страны Центральной Европы все еще были для арабов «неведомыми землями». Ибн-Якуб – единственный раннесредневековый путешественник в славянскую Прибалтику, чьи личные наблюдения дошли до нас. Видимо, с торговыми целями он один проехал через Магдебург на средней Эльбе до «крепости князя Накона… именуемой Град… Море [Балтийское] с большим трудом проникает в страну Накона, ибо все его земли состоят из лугов, чащ и болот». Несомненно, Ибн-Якуб посетил славянский город Микилин, теперь Мекленбург, к югу от балтийского порта Висмара.
Ибн-Якуб описывает также путь от Магдебурга на юг, в страну Буислава (чешского князя Болеслава Грозного); через реку Мулдаву (Мульде, левый приток Эльбы), от нее 50 км до леса, который тянется «на 40 миль [80 км] по непроходимым [Рудным] горам. Проехав лес, попадаешь в Прагу». «Страна Буислава [Чехия] простирается от Праги до Кракова на три недели пути. Город Прага <…> крупнейший торговый центр в тех странах». Далее Ибн-Якуб описывает страну Мешко, т. е. Польшу, которой тогда правил князь Мешко I. «Это самая обширная из тех стран, и она богата зерном, медом и рыбой <…> Со страной Мешко на востоке граничат русы, а на севере – брусы [пруссы]. Брусы селятся на брегах Мирового океана [Балтийского моря], у них свой особый язык, родственный литовскому; языка своих соседей они не понимают». К северо-западу от страны Мешко, в болотистой местности, живут славяне; у них на морском берегу «есть большой город… [Юмна-Волин, в устье Одры]. Они воюют с Мешко, и войско их многочисленно…»
В первом десятилетии X века перс Абу Али ибн-Русте (или Руста), которого мы уже упоминали, составил на арабском языке большой труд под названием «Дорогие ценности». До нас дошла только часть, отведенная астрономии и географии, и в ней, между прочим, содержатся сведения и о народах Восточной Европы. Начинает он с тюркоязычных волжско-камских болгар, среди которых не позднее IX века начал распространяться ислам. Ибн-Русте в их стране не был, а сведения собрал, несомненно, от странствующих купцов-мусульман. «Болгария граничит со страной буртасов. Живут болгары на берегах реки, которая впадает в Хазарское море [Каспий] и прозывается Итиль [Волга], протекая между страной хазар и славян. Страна их покрыта болотами и дремучими лесами, среди которых они живут. Хазары ведут торг с болгарами, равным образом и русы привозят к ним свои товары. Все [народы], которые живут по обоим берегам помянутой реки, везут к ним [болгарам] товары свои <…> меха собольи, горностаевы, беличьи и другие. Болгары – народ земледельческий <…> Большая часть исповедует ислам <…> Между буртасами и этими болгарами расстояние трех дней пути <…> У болгар есть лошади, кольчуги и полное вооружение. Главное богатство их составляет куний мех <…> Звонкую монету заменяют им куньи меха».
Далее Ибн-Русте сообщает о славянах и русах. Этот сбивчивый рассказ, вероятно, заимствован у Муслима ал-Джарми, работы которого до нас не дошли. Ибн-Русте читал или слышал о городе Куяб (Киев), расположенном «у границы страны славян <…> Путь в их страну идет по степям, по землям бездорожным, через ручьи и дремучие леса. Страна славян ровная и лесистая; в лесах они и живут <…> Русы же живут на острове, среди озер. Остров этот <…> занимает пространство трех дней пути. Покрыт он лесами и болотами <…> Они совершают набеги на славян: подходят к ним на ладьях, высаживаются, забирают их в плен, отвозят в Хазарию и Болгарию и продают там. Пашен у них нет, и питаются они тем, что привозят из земли славян <…> единственный промысел их – торговля <…> мехами. Одеваются они неопрятно, мужчины у них носят золотые браслеты. С рабами обращаются хорошо. Городов у них много и живут на просторе. Они люди рослые, видные и смелые, но смелость эту они проявляют не на коне – все свои набеги и походы они совершают на кораблях».
Уроженец Багдада Абу ал-Хасан Али ал-Масуди (первая половина X в.), историк и географ, путешествовал большую часть жизни, посетил многие страны Старого Света – всю Переднюю и Среднюю Азию, Кавказ и Восточную Европу, Северную и Восточную Африку.
Не ограничиваясь личными наблюдениями, он собрал громадный опросный материал и широко использовал более ранних авторов. О его работе «Золотые копи и россыпи самоцветов» мы уже упоминали. В ней приводятся, помимо прочего, интересные сведения о странах и жителях Восточной Европы, в том числе о славянах. «В их стране много рек, текущих с севера. Ни одно из озер их не солоно <…> Страна, которая далее за ними к северу, необитаема по причине холода и множества воды. Большая часть их племен язычники <…> у них много городов, имеются церкви, где висят колокола…»
Масуди привел первые, но очень неясные сведения о пути с Волги на Черное море. Сам он, правда, не ходил этим путем и поэтому ошибся: слушая рассказы бывалых людей, он принял реальный волок за мнимую протоку, связывающую Волгу с Доном или прямо с Азовским морем. Масуди сообщил также о походе русов на Каспий в 912–913 годах. «Около 500 кораблей, из коих на каждом было сто человек <…> достигли <…> Хазарского [Каспийского] моря, [которое] не имеет рукава, соединяющегося с другим морем, ибо оно небольшое <…> известное со всех сторон». Итак, арабы, русские и все прикаспийские народы в X веке знали, что Каспий – замкнутое со всех сторон «небольшое море», т. е. озеро, а не часть Черного моря – или Северного океана, как считали западноевропейские географы по крайней мере еще три века, до путешествия Рубрука.
Единственным арабским путешественником, побывавшим в русских землях в 1150–1153 годах, был уроженец Гранады Абу Хамид ал-Гарнати. Посетив несколько стран Передней Азии, он в 1131 году достиг Дербента, а оттуда проплыл по Каспию до устья Волги и здесь, в большом торговом городе Саксин, прожил 20 лет, проповедуя ислам, но не упуская случая выгодно купить и продать. «А зима у них [хазар] холодная. Их зимние дома – из больших бревен сосны».
В 1135 году ал-Гарнати поднялся по Волге до города Булгар. Размеры реки поразили его: «… она будто море <…> замерзает… [она] так, что становится [твердой], как земля… Булгар тоже огромный город, весь из сосны, а городская стена – из дуба. А под землей есть бивни слонов [мамонтов], белые, как снег, тяжелые, как свинец». В Булгаре ал-Гарнати услышал об области, «которую называют Ару, в ней охотятся на бобров, и горностаев, и <…> белок. А день там летом 22 часа…» Он видел жителей этой Арской земли русских летописей, предков современных удмуртов, и описывает их, а также обитателей страны Вису, как краснощеких, голубоглазых, белокурых людей в льняных одеждах и меховых шкурах.
В 1150 году он вновь побывал в Булгарии и, поднявшись до устья Нахр-ас-Сакалиб («Славянской реки», т. е. Оки), отправился по ней на Русь. «А вода [Оки] черная <…> будто чернила, но… сладкая, хорошая, чистая». Страна славян «обширная, обильная медом и пшеницей, и ячменем, и большими яблоками <…> Рассчитываются они <…> старыми беличьими шкурками [без] шерсти <…> которые ни на что не годятся. И за каждую дают отличный круглый хлеб…» (На шкурах стоял княжеский знак, поэтому отказаться от них никто не имел права.)
В земле славян ал-Гарнати пробыл некоторое время и собрал первые сведения о народе мордва: они живут «среди деревьев <…> на [берегах] огромной реки [Оки] и охотятся на бобров». С Оки он перешел на Десну и по ней достиг Куйава (Киева), но о жизни города ничего не написал.
Затем он проследовал в Венгрию, где прожил до 1153 года, и вернулся в Киев, а оттуда через половецкие степи, южнее своего первого маршрута, прибыл в Саксин, в устье Волги. Эту часть путешествия он по неизвестным причинам обошел молчанием.
В своих записках Ибн-Фадлан и другие арабские путешественники четко различали русов и славян. В чем же заключается это отличие? Кто такие русы и кто такие славяне в понимании арабов?
Здесь необходимо первым делом разобраться то ли с лукавством, то ли с добросовестным заблуждением тех, кто утверждает, что для арабских авторов русы и славяне – одно и то же.
Собственно, такое утверждение у арабов действительно есть. Но история потому и история, что имеет дело со временем. Иными словами, высказывания арабов о славянах и русах нельзя анализировать вне временного контекста.
Считается, что наиболее раннее упоминание «златокудрых саклабов» содержится в поэме ал-Ахталя, написанной около 700 года. Это упоминание дошло до нас, конечно, в позднейшей передаче, но само известие и эпоха хорошо кореллируют между собой: и славяне, и арабы примерно в это время должны были познакомиться друг с другом на территории Византии в ходе экспансии – арабов с юга, славян с севера. Заметим, что поэт не говорит ничего о русах.
Затем о славянах говорит ал-Джарми – опять-таки в контексте достаточно реалистичном: об этом авторе рассказывает в X веке ал-Масуди, будто тот был в плену в Византии и был выкуплен в 845 году, и будто бы у ал-Джарми было сочинение о соседях византийцев. Масуди пишет: «про тех, кто с ними соседит из государств бурджан, аваров, булгар, славян, хазар и других». Свидетельство Масуди о сочинении Джарми не вызывает сомнения у профессиональных историков, поскольку на это сочинение было еще несколько ссылок у арабских авторов. Заметим снова: никаких упоминаний русов нет. Есть только славяне. Если бы восточные славяне были русами, то их нельзя было бы не упомянуть, раз были упомянуты такие же соседи империи через Черное море – хазары.
Но это вроде бы не опровергает гипотезы, что русы – это западные славяне, о которых арабы ведать не могли, но тем не менее ставит некую временную веху: арабы знали славян уже в конце VII – начале IX века, но еще не знали русов. Зато уже в X веке русы появляются на арабском горизонте – и снова настолько внезапно и массированно, что Черное море в их языке из Хазарского превращается в Русское (бахр ар-рус). И понятно, что речь не идет о славянах, иначе море было бы названо как-нибудь вроде «бахр ар-сакалиба».
Но вернемся к непосредственным упоминаниям у арабов славян и русов. Чтобы не путаться в различных авторах, которые частенько переписывали данные друг у друга, приведем эти упоминания в некой событийной последовательности, взяв ее из книги «Древняя Русь в свете зарубежных источников».
VI–VII века – первые упоминания о «сакалиба». Персидский принц Джамасба бежит в середине VI века через Дербент к хазарам и славянам.
Первая половина VIII века: упоминания славян связаны с описанием арабо-хазарских войн.
Середина IX века – снова славяне в контексте арабских войн в Закавказье.
Никаких русов нет. Первое смутное упоминание о них появляется в X веке, когда один из царей Кавказа направил посла к царю русов.
Но здесь, кажется, ошибка? Ведь упоминания о русах у арабов и персов встречаются в рассказах о событиях тех же VI–VII веков?
Нет, никакой ошибки нет. Ибо только что приведенное «смутное» высказывание является примером, когда в рукописях позднейших авторов русы совмещаются со славянами. Примеры такие есть еще.
Та же середина VI века: русы – враждебный арабам северный народ, союзный хазарам. Упомянуты в том же контексте (рядом с именем Хосрова I Ануширвана), что прежде славяне. Но только если о славянах писал ат-Табари (839–923), то о русах – ас-Саалиби (961-1038), когда на землях славян появилось государство Русь.
То же касается и следующего примера.
Середина VII века: говорится о необходимости охранять Дербентский проход от варварских народов. Вот только у ат-Табари эти народы поименно не названы, а у Балами, писавшем в 960-х, славных Святославовых годах, по свежим следам нашествий русов на Каспий, среди этих народов оказываются русы.
Итак, немногочисленные совмещения славян и русов ранних времен у арабских авторов достаточно спорны, поскольку авторы эти жили в более поздние времена, когда Русь действительно была уже вполне славянским государством, и у ее арабских современников возникала вполне закономерная путаница в названиях. Когда же об одном и том же событии писали авторы более древний и более поздний, то именно более поздний либо замещал славян русами, либо вовсе приписывал их туда, где «их не стояло».
Если же говорить о достоверных упоминаниях, то самым ранним автором, писавшим на эту тему, является Ибн-Хордадбех (820–912) – автором тем более ценным, что основную часть своей жизни провел в области Джибал, около южного побережья Каспия, на границе с нынешним Азербайджаном, то есть был ближе всех к тем народам, о которых писал.
Считается, что о русах он писал самое позднее в 840-х годах. И именно у него содержится наиболее «достоверное» свидетельство, что «ар-Рус – одна из разновидностей славян». Кроме того, он говорит, что переводчиками для русов служат славяне-евнухи и что русы называют себя христианами.
Однако в этой «достоверности» и таятся основные вопросы.
Начнем с самого простого – христианства (или язычества) купцов-русов. Были ли они христианами на самом деле – неизвестно, поскольку им ничего не оставалось, как ими называться. Ибо Коран повелевает убивать (если не обратились в истинную веру) всех язычников, зато достаточно веротерпим к «верам Книги» – христианству и иудейству. Даже если русы и не были христианами, у них не было иного выхода, как «стать» ими – ибо что у правоверного, что у иудея на теле есть неоспоримые следы их принадлежности к своей вере, а ни язычники, ни христиане ритуальные операции, оставляющие следы над теле, не практиковали.
Идем далее. Уже у младшего современника Ибн-Хордадбеха – Ибн-ал-Факиха – тот же рассказ о русских купцах уже не содержит упоминания о русах, говорится лишь о славянских купцах. Таким образом возникает противоречие, причем не первое и не последнее. Ибо к 903 году, когда, как считается, автор составил свой труд, русы контролировали славянские земли и, собственно, их этноним должен был замещать славянский, как это и происходило в дальнейшем во всей арабской литературе, касающейся русской темы. Логичное объяснение этому может быть только одно: кто-то не пускал русов на юг торговать с арабами. Но пропускал славян, тем самым проводя явное различие между ними.
Но есть действительно самое серьезное свидетельство того, что русы могли быть западными славянами. В этом убеждает наличие клада в Ральсвике на Рюгене, где собрано большое количество арабских дирхемов как раз середины IX века.
Однако и здесь не все однозначно: похожие клады первого периода обращения арабского серебра расположены и на территории будущей Древней Руси – и именно в тех местах, где локализуются мощные скандинавские артефакты и погребения – у Ростова, Чернигова, Гнездова и т. д.
Так что здесь, скорее всего, имеет место проявление той самой общности, чьи интернациональные представители оставили свои клады по всей территории своей торговой и боевой деятельности.
Далее мы видим усиления противоречий в арабских источниках. Как мы помним, Ибн-Русте в труде 903–913 годов снова разделяет славян и русов – причем на разные государства. Более того, русы, предводительствуемые хаканом (само по себе восточное понятие, едва ли применимое к вождям что скандинавов, что западных славян), нападают на славян, подплывают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазарию и Булгарию и там продают. Они не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян. И все это происходит на непонятном фоне непонятного болотистого острова русов, с которого они все эти непотребства и совершают.
Совершенно очевидно, что здесь смешаны несколько различных свидетельств и описаний. Русы, предводительствуемые «царем, называемым хаканом» – блестящая аналогия с известием Вертинских анналов, где присутствуют шведы. Но у шведов не было хаканов, титул этот выдает восточную локализацию этого «острова», то есть такую, где титул хакана употребим и, главное, титулатурно понятен. Но никаких болотистых островов диаметром в три дня пути на востоке, вблизи хазар или булгар, мы не знаем.
Далее идет совершенно адекватное описание типичного норманнского нападения на береговых жителей, словно оно взято из западных летописей. И оно свидетельствует не только о том, что русы – не «вид славян», но и показывает их враждебно-агрессивные настроения в отношении последних.
То, что русы везут славян продавать к хазарам или булгарам, показывает, что локализованы они где-то поблизости от Волги, и уж вряд ли в районе Эльбы.
А далее мы видим почти классическое описание полюдья, как у Константина Багрянородного: русы не сеют, не пашут, а забирают необходимое у славян и тем торгуют. Это – описание оккупационной власти…
Что из всего этого следует? Прежде всего что русы не славяне и земли русов – не земли славян. Что русы являются агрессорами в отношении славян и не считают их равными себе, поскольку смело и без зазрения совести обращают их в рабство и торгуют ими. А в некоторых местах они уже установили режим, при котором имеют возможность возмещать свои материальные потребности прямым обложением славян данью.
Следующее свидетельство о русах – из 920-х годов от Ибн-Фадлана. Этот автор видел русов непосредственно, говорил с ними, видел их обряды. Интерес представляет описание этим автором нравов и обычаев русов, имевших небольшую торговую колонию в Булгарии на реке Итиль (Волга): «И я не видел [людей] с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни кафтанов, но носит какой-либо муж из их числа накидку, которой он покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит из нее. С каждым из них секира, и меч, и нож, и он не расстается с тем, о чем мы [сейчас] упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские. И от края ногтя кого-либо из них [русов] до его шеи [имеется] собрание деревьев и изображений и тому подобного».
И в одежде, и в вооружении, и в обычаях у этих русов ничего нет общего со славянами, насколько мы знаем это по источникам. Впрочем, по мнению некоторых вполне уважаемых исследователей, черты славянской и финской культуры у них все же присутствуют. Но это и понятно: русы к этому времени уже полвека живут на славяно-финских землях даже по чисто летописным свидетельствам и почти двести лет – по археологическим (если считать от Ладоги).
Это смешение становится все более явным с течением времени. Ибн-Якуба в 960-х годах относит русов (как, впрочем, и печенегов с хазарами) к народам, говорившим по-славянски, так как они уже смешались со славянами. И так ведь оно и есть: это же времена вполне славянского уже великого русского князя Святослава!
Следующий автор – Ибн-Хаукаль – уже в 950–970 годах не упоминает славян на территории Руси. Для него уже существуют лишь три группы русов. Судя по тому, что каждый раз упоминается отдельный правитель, речь идет о трех княжествах русов – Куябе, ас-Славийе (Славии) и ал-Арсание (Арсании).
Ибн-Хаукаль пишет в «Китаб ал-масалик ва-л-мамалик»: «И русов три группы. (Первая) группа, ближайшая к Булгару, и царь их в городе, называемом Куяба, и он больше Булгара. И группа самая высшая (главная) из них, называют (ее) ас-Славия, и царь их в городе Салау, (третья) группа их, называемая ал-Арсанийа, и царь их сидит в Арсе, городе их. И достигают люди с торговыми целями Куйабы и района его. Что же касается Арсы, то я не слышал, чтобы кто-либо упоминал о достижении ее чужеземцами, ибо они (ее жители) убивают всех чужеземцев, приходящих к ним. Сами же они спускаются по воде для торговли и не сообщают ничего о делах своих и товарах своих и не позволяют никому следовать за собой и входить в страну свою.
И вывозят из Арсы черных соболей, черных лисиц и олово (свинец?) и некоторое число рабов».
Итак, Куйаба находится ближе всего к Волжской Булгарии и практически всеми исследователями идентифицируется как Клев.
Сложнее со Славней. Ее идентифицируют с Новгородом. Но вообще-то по транспортно-географической логике от Новгорода как раз ближе к Булгару, если идти через волоки и по Волге. С другой стороны, по той же логике и от Киева не очень далеко: через Десну в Оку – и мы практически на месте. Зато Славия дальше от арабского ареала, так что серьезных возражений против Новгорода можно не выдвигать.
А вот Арсания (или Артания) вызывает споры. Мысль о том, что это – Ростов, можно сразу отвергнуть – это географически ближе всего к Булгару. Черные соболя и олово в качестве экспортных товаров показывают на некие, с одной стороны, чащобно-лесные пространства, с другой – на какие-то горы. Можно ли это место как-то более точно локализовать – вопрос по-прежнему открытый.
Больше всего смущает наличие «царей» в этих землях. Если вспомнить, в какое время составлял свой труд Ибн-Хаукаль – 950-970-е годы, то это время единоличного правления на Руси князя Святослава. Никаких царей здесь быть не может.
С другой стороны, Святослав в это время как раз разделил Русь между сыновьями. В Куябе сидел Ярополк, в Славии (Новгороде) некий полузаконный бастард, поэтому у Славии царь не упомянут, а Арсания, по логике, это Древлянская земля под управлением Олега. Могли ли тамошние русы убивать всех иностранцев? Да почему бы и нет!
Но беда в том, что никакой столицы Арсы мы в Древлянской земле не находим. Искоростень же переделать в Арсанию-Артанию… Кажется, даже профессиональные арабисты до такого не дошли.
Тогда, возможно, Славия и Арсания – земли, к Руси собственно не относящиеся? Здесь можно только строить предположения. Славия, которая дальше от Булгара, это может быть и земля западных славян. К тому же про нее единственную автор не говорит как про землю, управляемую царем, – так что самая удаленная группа русов вполне может оказаться этим набором враждебных друг другу прибалтийских славянских племен. Но вот царь в Арсе не локализуется и в этом случае – ни одна, ни другая славянская земля под описание автора не подходит. Разве что она… не славянская, а… скандинавская!
Тут сходится все. Леса с горами, где есть и соболя и олово? – есть! Русы? – так они вроде бы отсюда и пошли! Враждебные к иностранцам? – Ну еще бы: по тем временам лишь отойди в сторонку от торгового городка – вмиг в рабах или убитых окажешься! Есть и название похожее: на карте ал-Идриси XII века примерно между
Но тут мы несколько отвлеклись. Если продолжить анализировать сочинения позднейших арабских авторов, то мы увидим, что они по-прежнему, хотя со все меньшей однозначностью, разделяют русов и славян.
Ал-Масуди до 956 года упоминает раздельно славян и русов на службе у хазар. Но в 912 году на Каспий у него направляются через Хазарию только русы. И вообще – у арабов плавают по морям в основном русы и почти никогда – славяне. Если же это случается, то тот же Ибн-Хаукаль снова отделяет корабли русов от кораблей славян.
Неизвестный автор «Худуд ал-Алам» поминает около 982 года славян и русов раздельно – в той же оппозиции, что и болгар, печенегов, хазар, алан и прочих. И эта традиция поддерживается примерно до XI–XII веков, когда русы в представлении арабов окончательно замещают славян.
Таким образом, из анализа арабских сообщений о русах и славянах можно сделать несколько выводов.
Русы нигде не идентифицируются с западными славянами.
Русы вообще редко идентифицируются со славянами и в основном у поздних переписчиков и интерпретаторов.
Когда русы совмещаются со славянами у древних арабских авторов, это вызывает множество новых загадок.
Славяне в целом предшествовали русам на восточноевропейском пространстве. Отношения между славянами и русами в восприятии арабов переживали несколько этапов:
– вражды и агрессии со стороны русов;
– оккупации русами славян;
– союза между русами и славянами;
– постепенного слияния в обычаях и обрядах;
– переноса названия русов на славян.
Поэтому арабские источники – один из главных козырей сторонников «норманнской» теории, согласно которой основателями первых государств восточных славян – Новгородской, а затем Киевской Руси – были скандинавы.
Итак, арабские, персидские и средневековые ученые тысячелетие назад сообщали о том, что им известны три русские земли (протогосударства): Куявия (Куябия, Куяба), Славил (ас-Славия, Салау) и Артания (Арсания, Арта, Уртаб) – объединения племенных союзов восточных славян в VIII–IX веках.
Как мы уже говорили, большинство отечественных историков считают, что Куяба – государственное объединение восточнославянских племен Среднего Причерноморья, столицей которого был Киев.
Славия отождествляется одними с областью расселения ильменских словен (столица Славии – Словенск, предшественник Великого Новгорода), другими – с Югославией (?).
Что касается третьей Руси – Артании, ее локализация до недавнего времени была совершенно неопределенной, и местонахождение ее столицы также оставалось неизвестным. В поисках этой таинственной земли ученый мир сбился с ног.
Предположительное территориальное расположение Артании – от верховьев Дона до Приазовья. Возможно так же, что северная граница Арсании находилась несколько дальше, в районе Белоозера или Смоленска.
Информация эта восходит к утраченной работе географа ал-Балхи, написанной около 920 года, и воспроизводится у его последователей (так называемой «классической школы» географов) Истахри, Ибн-Хаукаля и ряда более поздних авторов (Худуд аль-алам, аль-Идриси и др.). Сообщается, что арсанцы имеют собственного правителя, резиденцией которого является город Арса.
В отличие от Куявии и Славии, этимология и местонахождение которых довольно прозрачны, идентификация Арсании остается нерешенной исторической задачей по причине отсутствия каких-либо параллельных данных.
В историографии высказывалось мнение о ее расположении на месте Тмутаракани (В. В. Мавродин, Г. В. Вернадский), в районе Среднего Поднепровья (Б. А. Рыбаков), на Оке (В. Ф. Минорский), в Верхнем Поднепровье в районе Орши и даже в Сибири.
Существуют античные источники по Артании двух видов: первые упоминают имя, сходное с Арса или Арта, вторые сообщают о регионе, где предположительно можно бы локализовать Артанию.
Во-первых, это Страбон, который в своей «Географии» сообщает следующее: за Борисфеном живут роксоланы (росы-аланы по Классену), к югу от них скифы и савроматы: «… первую часть – от северных стран и океана – населяют некоторые скифы-кочевники, живущие в кибитках, а еще далее от них в глубь страны – сарматы (также скифы), аорсы и сираки, простирающиеся на юг до Кавказских гор; они частью кочевники, частью живут в шатрах и занимаются земледелием».
Страбон предполагает, что живущие между Меотидой (Азовским морем) и Каспием «аорсы и сираки являются, видимо, изгнанниками племен, живущих выше, а аорсы обитают севернее сираков. Абеак, царь сираков <…> Причем верхние аорсы <…> занимают более обширную область, владея большей частью побережья Каспийского моря. Поэтому они, по Страбону, вели караванную торговлю на верблюдах индийскими и вавилонскими товарами, получая их в обмен от армян и мидийцев. „Аорсы, впрочем, живут по течению Танаиса (Дона), а сираки – по течению Ахардея, который вытекает с Кавказских гор и впадает в Меотиду“.»
Итак, исходя из всего вышеизложенного, наиболее перспективно помещение Арсании между Доном и Волгой (вплоть до верховий у гор Рип).
Другая гипотеза относительно Арсании приводит нас в Сибирь. Она гласит, что некое христианское царство существовало в дочингизово время на территории, где через 400 с лишним лет была создана Томская губерния. Правил в этом государстве некий царь Иван, он повелевал также соседним Кара-Катаем, в котором были две провинции – Иркания и Готия, а жители также исповедовали христианство.
Из «Книги познания», написанной безымянным испанским монахом в середине XIV века, мы узнаем, что христианское Иваново царство называлось Ардеселиб, а его столица – Грасиона, что означает, по утверждению монаха, «слуга креста». Корневая основа «ард» в слове «Ардеселиб» дает основание предполагать, что христианское Иваново царство – это и есть легендарная Артания.
Дело в том, что столица Артании Грасиона (Грустина) показана на всех средневековых картах Западной Сибири, составленных западноевропейскими картографами.
Сигизмунд Герберштейн в своей книге «Записки о Московитских делах», изданной в Вене в 1549 году, писал, что от устья Иртыша до Грустины два месяца пути. Для сравнения, казаки через полстолетия от устья Иртыша до города Томска поднимались за 59 дней.
Наличие координатной географической сетки на средневековых картах позволяет уточнить былое местоположение этого города. Например, на карте фламандца Меркатора координаты Грустины составляют 56°20´ с. ш. и 105° в. д. Такие координаты, казалось, уводят нас куда-то в Восточную Сибирь, но надо помнить, что в XVI веке географы еще не договорились проводить нулевой меридиан через Гринвич. Согласно картографической традиции, восходящей к Птолемею, через Гринвич тогда проходил двадцатый меридиан.
На картах Г. Меркатора, И. Гондиуса, Г. Сансона, С. Герберштейна этот город стоит на Оби. Наиболее детально Грустина показана на карте французского географа Г. Сансона, опубликованной в Риме в 1688 году. На этой карте обозначена река Томь, и город Грустина расположен возле ее устья. Правобережье Оби в бассейнах рек Кети, Чулыма и Томи поименовано Лукоморьем. Здесь же в Приобье в прежние времена проживали хазары и булгары (а именно их арабские авторы называли соседями арсов), переселившиеся к концу первого тысячелетия в Восточную Европу. И если принять все вышеизложенное во внимание, то, как считают некоторые исследователи, Артания – третья Русь – располагалась на томской земле.
В 1204 году христианское царство в томском Приобье было уничтожено Чингисханом. Однако следы былой жизни на берегах Томи сохранились до прихода казаков и становления Томска в 1604 году. Так, на томских холмах напротив Тоянова городка были луга и «березовые рощи, вперемежку с лиственницей, сосной, осиной и кедром». На этих лугах местные племена пасли табуны своих коней и брали для хозяйственных нужд крапиву и коноплю.
Напомним, что береза обычно тяготеет к пашням, то есть возделываемым землям, а крапива и конопля сопровождают человеческое жилье. Значит, здесь когда-то жили люди.
Подводя итоги дискуссии об Арсании или третьей Руси, приходится признать, что ученым все-таки не удалось найти достаточно весомых аргументов в защиту своих версий. Нам остается только надеяться, что в будущем кому-нибудь из исследователей повезет и они найдут неоспоримые доказательства, подтверждающие их правоту.
Сегодня Европа (особенно Западная) представляется нам маленькой, густо населенной, безопасной, уютной. Эдакая Культура, ставшая Природой, наподобие английских газонов. Но все ли так буколически выглядело в овеянном романтикой странствий прошлом?…
То, что происходило в Пенсильвании XVIII века или в Техасе XIX века, на самом деле было повторением событий в Паннонии[35] X века, в Уэльсе XI века, в Ирландии XII века, в Португалии XIII века, в Испании XV века.
Колонизация локоть к локтю с христианизацией раздвигала границы Европы до досягаемых пределов мира. Почему и как началось это движение народов?
Античность оставила в наследство средневековью относительно небольшое количество земель, расчищенных и пригодных для обработки (если не считать Апеннинского полуострова, южной Галлии и части Иберии). Нашествия варварских племен его уменьшили еще больше. Пригодная для земледелия почва, подвергшаяся усиленной эксплуатации, скоро оскудевала, при таком использовании требовалось много земли, а между тем за крестьянскими наделами лежали дремучие леса. По-латыни лес тогда называли «saltus» (пустынь), это был враждебный сумрачный мир, внушавший страх. Однако постепенно там появились тропы, проложенные отшельниками, дровосеками, углежогами, они ширились, сливались, становились торными дорогами…
В результате с XI столетия нетронутых лесов в Западной Европе стало значительно меньше, на месте сведенного леса возникли поселения. Крестьяне, страдающие от малоземелья, искали способ расширить пашню, их сеньоры поощряли это стремление – ведь увеличиваются оброки. Сеньоры сеньоров – князья, герцоги, короли – в свою очередь, поощряли стремления своих вассалов, так как высшими сюзеренами захваченных и освоенных земель становились именно они…
И вот рядом с хижинами крестьян-колонистов возводился новый замок; в замке строилась церковь, а вокруг него лепились домишки первых бюргеров – ремесленников и торговцев. Проводили дороги, вырастали монастыри, при них – школы…
Миграция населения была (наряду с ростом или сокращением) важнейшим демографическим процессом средневековья. Миграция могла быть разной: на короткие расстояния, например, из соседних деревень в город; на длинные – на сотни и тысячи километров, землей, по реке, по морю, в другие климатические и культурные зоны.
Основным направлением этой миграции была периферия тогдашней Европы. Вторгались и колонизировали кельтские регионы: Шотландию, Уэльс, Ирландию, распахивали тамошние пастбища, включали местных вождей в феодальную иерархию, подчиняли местное кельтское христианство власти папы. Захватывали сарацинские владения в Андалузии и Гранаде, перенимая богатейшую культуру, ассимилируя, а потом и уничтожая (или изгоняя) ее носителей.
Итак, Европа прирастала «дранг нах остеном», Реконкистой, набегами англо-германских лордов и другими подобными методами средневековой глобализации.
К концу XV века границы «европеизированной Европы» протянулись на юге до Гибралтара, на севере – до Оркнейских островов, на востоке – до Смоленска. В общих чертах Европа была создана. Что же дальше?
А дальше бесконечные океанские просторы, а за ними… манящая, изобильная, таинственная земля, с древности интересовавшая европейцев, богатая, труднодосягаемая и поэтому такая желанная и загадочная. Обходной путь на Восток пролегал по водным пространствам.
И поэтому нагружались корабли, нанимались команды, отправлялись экспедиции в поисках восточных пряностей, дарового золота, мифических животных, вечной молодости или, например, потерянного рая.
Кто спорит, вопрос точной локализации рая, безусловно, интересен и загадочен, тем не менее, он выходит за географические рамки в прямом и переносном смысле. Но этот вопрос дал толчок реальным плаваниям, нам известны названия открытых островов и земель, имена путешественников-пилигримов.
На исходе средневековья картина мира в представлении европейцев была еще очень несовершенной. Граница земель, известных европейцам, китайцам и арабам, накануне эпохи Великих географических открытий охватывала далеко не весь мир. Тогдашних мореплавателей называли иногда «пленниками суши».
Надо сказать, что подобный эпитет грешит некоторым поэтическим преувеличением. Во имя беспристрастности стоит заметить, что европейские мореплаватели уже давно освоили окружающие моря. Но во имя той же беспристрастности также необходимо заметить, что морские и океанские плавания имеют слишком мало общего, и путь от первых ко вторым был долог и непрост.
Как известно, искусство мореплавания возникло значительно раньше средних веков. Подавляющее большинство ученых утверждает, что Средиземное и Черное моря и северо-западное побережье Атлантики с самой глубокой древности служили человеку своего рода полигоном для испытания все более усложняющихся судов. «Средиземное море, – пишет немецкий историк X. Ханке, – с изрезанной бухтами береговой чертой и многочисленными островами, в значительной степени избавленное от прихотливой игры приливов и отливов, с самого начала представляло собой идеальную школу европейского мореплавания». Прибрежные воды Средиземноморья, прозрачные и теплые, хранят в своих глубинах целое кладбище кораблей всех народов и цивилизаций, существовавших здесь на протяжении нескольких последних тысячелетий.
Наибольших успехов в развитии мореплавания добились в III тысячелетии до нашей эры создатели минойской цивилизации Крита, а во II тысячелетии до нашей эры жители восточного побережья Средиземного моря (современные Сирия и Ливан). Именно там изобрели и построили из прочного ливанского кедра первое мореходное судно с килем и шпангоутами. Как и египетские суда, низкобортные и устойчивые, подобные суда, наряду с парусным вооружением, имели весла.
Завоевание моря началось с обследования больших внутренних заливов. Затем пришла пора и для более далеких плаваний. Величественным памятником всем безымянным первопроходцам морских дорог служит легенда о чудесном корабле «Арго», воспетом гением Гомера.
О плаваниях древних мы рассказывали в первой главе нашей книги. Финикийцы осваивают побережье Северной Африки и Атлантическое побережье Испании. Грек Пифей в IV веке до н. э. проник к берегам Скандинавии и слышал там рассказы о таинственной Ультима Туле – далекой, неведомой земле где-то на западе, в океане. Два года бороздила моря эскадра финикийских кораблей, отправленных в VII веке до н. э. египетским фараоном Нехо вокруг Африки. Карфагенеи Ганнон в V веке до н. э. выходит на нескольких судах за «Столбы Геркулеса» (Гибралтар) и, плывя строго на юг, открывает западное побережье Африки где-то южнее островов Зеленого Мыса.
Море уже перестало вызывать в сердцах людей ужас, овладевавший ими, когда они теряли из виду землю, которую считали своим единственным домом. И тем не менее океанские плавания были сопряжены в то время с большим риском.
Римский поэт Гораций писал в одном из своих стихотворений:
За века люди научились составлять карты, измерять глубины, определять координаты различных мест на побережье, точно вычислять по звездам пройденные расстояния, использовать силу ветров, приливов и морских течений.
Но самое главное, человек научился строить прочные мореходные корабли для далеких походов.
А чтобы совершать далекие переходы, как морские, так, кстати, и по суше, необходимы были карты. О средневековых картах и пойдет дальше речь.
Хотя общеизвестно, что средневековые монастыри являлись хранителями всевозможных знаний античности, в том числе и географических, раннее средневековье утратило многое из тех знаний, которыми обладали люди в античные времена.
VI–XIII века в Европе – время господства монастырской картографии. В настоящее время известно около 1100 монастырских карт, из которых около 600 экземпляров было изготовлено до XIV века. В большинстве своем они анонимны. Производством средневековых карт занимались в монастырских скрипториях. Технология их изготовления была тождественна технологии создания книжной миниатюры (выделка пергамента, работа рубрикатора и иллюминатора и т. д.).
Конечно, карты мира, которые составлялись в монастырях, имели мало общего с реальной географией земли, они включали лишь важнейшие города, произвольно расположенные на карте, а также некоторые моря и реки.
Почему? Только ли из-за «примитивных» представлений людей «темных веков» о Земле, из-за упадка знаний? И так ли уж упадочны были их знания?
Средневековая карта мира изначально не предназначалась для ориентации в физическом пространстве. Первые карты мира напоминают скорее мандалу. В дальнейшем они обогащались содержанием, их изображали на стенах храмов, в них воплощали христианскую картину мира. Подобная карта мира принадлежит истории религии, истории культуры. Между тем известна она в основном благодаря исследованиям историков географии. В результате в работах популяризаторов науки карта мира этого периода именуется «примитивной», а наиболее «сильное» определение отношению к ней – «регресс науки».
История изучения средневековых карт мира (mappae mundi) началась как попытка реконструировать на их основе древнегреческие и древнеримские карты. Известный исследователь К. Миллер, например, даже не считал, что средневековые карты имеют самостоятельное значение, он воспринимал их лишь как поздние неверные копии неких несохранившихся древнеримских карт. Ныне само существование подобных карт в Древнем Риме (то есть ранее V в. н. э.) признается дискуссионным, таким образом скорее всего копировать было просто нечего. А карты средневековья – оригиналы в подлинном смысле слова, и роль их в развитии картографии признана решающей.
Помимо своей просветительской функции, средневековая карта мира в значительной степени является иллюстративным комментарием к сочинениям позднеантичных и средневековых авторов, писавших о Земле и о тех, кто ее населяет, – «Естественной истории» Плиния Старшего, «Собранию достопамятных сведений» Солина, «Комментарию ко сну Сципиона» Макробия; «Этимологиям» и «Книге о природе вещей» Исидора Севильского, «Комментариям к Апокалипсису» Беата из Лиебаны; «Великой хронике» Матфея Парижского; «Поэме об Александре» Готье Шатильонского и др.
Помещались монастырские карты на стенах и в алтарной части городских соборов и монастырей, в рукописях, особенно в псалтирях (поэтому данные карты получили у исследователей название «псалтырные карты»), и выполняли они ту же роль, что иконы и фресковая живопись. Если бы карта мира была издана (в средневековье) в форме атласа, она, вероятно, утратила бы свой смысл.
Карты мира или их символы издавна принадлежали носителям магической и политической власти. В этом смысле очень характерна изложенная Светонием история Метия Помпузиана, который был казнен Домицианом за то, что имел императорский гороскоп и носил с собой «чертеж круга земного».
В восточной традиции известны географические карты, рисовавшиеся на веерах. Такие карты тоже имели особые – мистические – функции, хотя информация о картах на веерах датируется временем, когда веер становится товаром и отчасти теряет свое сакральное значение, но веера с нарисованными на них картами брали с собой в дорогу путешественники. Считалось, что веер обладает способностью прогонять злых духов[36].
Поэтому можно сказать, что средневековая монастырская карта, так называемая mappae mundi, является своеобразным соединением гносеологических представлений, мифа и реалий известной на тот момент ойкумены, она была, таким образом, скорее выражением
Средневековые картографы основывались на библейских представлениях о мироздании. Вот классическое описание Земли по Священному Писанию: она представляет собой плоский диск, омываемый Океаном, над Землей располагается Небо, которое опирается на столбы и состоит из двух частей – нижнего неба («небесная твердь»), к которому крепятся светила, и верхнего неба. Восход и заход Солнца происходит из-за того, что на севере Земли расположены высокие горы, за которые и скрывается Солнце во время своего вращения вокруг Земли.
Хотя форма изображения средневековой монастырской карты напрямую зависела от того материала, на котором она была изготовлена, основные структурные элементы средневековых землеописаний, авторы которых являлись сторонниками плоскостной формы Земли, формируют карту так называемого «Т-О типа» с восточной ориентацией, которые были наиболее распространенными.
Фигура «Т» вписана в ойкумену «О». Верхняя, восточная часть карты (карты были ориентированы иначе, чем сейчас), отделенная горизонталью (реками Танаисом и Нилом; морями Черным, Азовским, Эгейским и Пропонтидой), предназначалась для Азии, а Европа на карте, соответственно, с левой стороны отделялась от Африки Средиземным морем. Ойкумена омывается со всех сторон океаном.
В центре карты находился Иерусалим, наверху же на востоке располагали Эдем. На некоторых картах указывалась даже дорога в рай. Попасть туда можно было или морским путем через Средиземноморье, а затем через знойную Африку, или «вокруг света», через северные моря – царство вечных снегов, льда и ночи. На карте Европы XII века север расположен слева от читающего карту, а Африка и Азия – справа.
Очень часто на картах Т-О типа основные части обитаемого мира названы именами трех сыновей Ноя – Сима (Азия), Хама (Африка), Яфета (Европа). Круг земной – это зеркало, в котором запечатлен ход всемирной истории, а знак «Т» интерпретировался средневековыми авторами как крест, мир «который ожидает погибель». Например, на полу опочивальни графини Блуа Адели (1065–1138 гг.), дочери Вильгельма Завоевателя, была выложена карта – иллюстрация к «Комментариям к Апокалипсису» Беата Лиебанского.
С XI столетия в центре карты помещается, как мы уже говорили, изображение Иерусалима: в основе этого решения лежат слова пророка Иезекииля (5, 5): «Так говорит Господь Бог: это – Иерусалим! Я поставил его среди народов, и вокруг него – земли».
В середине знаменитой Эбсторфской карты (3580x3560 мм), созданной в Нижней Саксонии в середине XIII века, священный град Иерусалим, сцена Воскресения и сопроводительная легенда: «Иерусалим – священнейшая столица Иудеи… Этот наиславнейший город есть глава всему миру, ибо в Иерусалиме свершилось спасение рода человеческого смертию и воскресением Господа, по словам Псалмопевца: „Царь мой от Века“. В великом же сем граде находится Гроб Господень, куда стремится в своем благочестии весь мир».
На Херефордской карте (ок. 1290 г.), созданной Ричардом Хальдингамским и Лаффордским, Иерусалим также занимает центральное место, а над городом изображена сцена Распятия в виде своеобразной «компасной розы». Традиция помещения священного града в центр обитаемого мира была столь живуча, что мы встречаем миниатюру Иерусалима в центре карты (северная ориентация карты, на юго-западе изображена часть Америки), которую изготовили в 1582 году в Магдебурге.
Иисус Христос представлял собой макрокосм и одновременно микрокосм, а концентрация внимания картографа на Христе в классическом средневековье достигает своего апогея: мир представлен в виде тела самого Христа на Эбсторфской карте. Христос восседает на земной сфере или изображается с глобусом в левой руке (моделью карты «Т-О типа»), миниатюра помещается в восточной части карты.
На востоке средневековой монастырской карты помещалось изображение рая (очень часто с миниатюрами Адама и Евы), а также истоки 4 райских рек. К примеру, на карте XII века, которая является комментарием к книге Беата Лиебанского «О конце времен и конце земель» из Амброзианской библиотеки Милана, на востоке (карта имеет традиционную восточную ориентацию) в рамке показаны истоки райских рек, которые текут из центра в четыре угла, и это выглядит как Андреевский крест.
На поздних картах художники помещали множество различных монстров, которые бытовали в картографии даже в XVII веке, без которых невозможно представить себе средневековые mappae mundi.
Монстры и «другие люди» – это одна из составляющих средневековой космографии, которая восходит к античности – сочинениям Плиния Старшего, Солина и др. В средние века миниатюристы черпали информацию для этих сюжетов из рассказов пилигримов, путешественников, возвратившихся из дальних походов воинов (особенно крестоносцев). Чем дальше расстояние от центров западной цивилизации и центра христианского мира – Иерусалима, тем больше монстров, антиподов, «других людей». В античности «другие» – это мир варваров; в средневековье – мусульмане, иудеи, различные гиперборейские народы – восточные славяне, к примеру.
К примеру, на Эбсторфской карте наличествует 24 вида монстров, на Херефордской – бестиарий составляет 20 «других людей», на псалтырной карте XIII века из Британской библиотеки (на которой Христос держит в левой руке сферу с Т-О моделью карты) на юге близ океана – галерея из 14 монстров.
В конце XIII – начале XIV века под воздействием успехов мореплавания и географических открытий в западном и южном направлении картина мира стала более реалистичной. К примеру, на знаменитом Каталанском атласе 1375 года экзотические расы Плиния исчезают из Африки и крайнего юга и перемещаются к Северному полюсу, поближе к России.
В XV столетии наблюдается еще большее смешение новых веяний и старых традиций в оформлении монастырских карт мира. Например, на карте мира 1448 года монаха-бенедектинца Андреаса Вальспергера все монстры преимущественно расположены на севере: сциоподы, влеммии, трехглазые троглодиты, губастые люди с лисьими хвостами, циклопы и др.
На круглой карте мира Андреа Бьянко 1436 года монстры практически отсутствуют, за исключением пары драконов в океане на крайнем юге и одной сирены о двух хвостах – тварей, выполняющих скорее декоративную функцию (заполнение миниатюрами просторов океана).
Рассмотрим вкратце основных представителей «других людей» и монстров и место их обитания. Как уже говорилось выше, не похожие на нормальных людей существа обитают практически на всем поле средневековой монастырской карты, не водятся они только в Западной Европе – регионе гармоничном, цивилизованном и сравнительно недалеком от Иерусалима.
Кинокефалов, или песьеглавцев, первоначально помещали в Африке, позднее на картах XII–XIII веков они перемещаются на север Азии. На севере кинокефалы впервые занимают место в контексте эсхатологических пророчеств псевдо-Мефодия Патарского. Они составляют одно из подразделений апокалиптического войска Гога и Магога. На карте Генриха Майнцского читаем легенду: «Рифейские горы – граница Азии и Европы; река Танаис. Здесь живут мерзкие люди Грифа, кинокефалы». На Эбсторфской карте мира песьеглавец вооружен луком и стрелой, рядом значится легенда: «Кинокефалы зовутся так, потому что у них песьи головы и личина; одеждой им служат звериные шкуры, а голос их – собачий лай». На карте мира 1550 года просвещенного французского картографа Пьера Деселье (Дьепская картографическая школа) на северо-востоке Московии в области Colmogora помещена миниатюра русского охотника-промысловика, одетого в шкуры, вместо лука и стрел в руках у него уже ружье, но вместо лица по-прежнему песья морда. В англо-нормандской картографической традиции песьеглавцы перемещаются с северо-востока в Индию и Африку.
Панотии на Эбсторфской карте помещены на крайнем северо-востоке в виде людей с огромными ушами. О них сказано: «Здесь живут панотии, у них уши настолько большие, что они могут ими укрыть свое тело». Амазонки (женщины-воительницы) на этой карте помещены к западу от Каспия, а первыми царицами у них названы Lampeta и Marresia.
Мантикора на Херефордской карте обитает в Гиркании к северу от Кавказа и «имеет человеческое лицо, три ряда зубов, а тело льва…». Минотаврообразные (Minotauri similes) на Херефордской карте также обретаются в российских пределах (в районе Каспия). Указывается, что они пригодны для боевых действий и «могут использоваться в войне» в сатанинском воинстве.
Обезьяна (Simea) на Херефордской карте живет в Скандинавии. Ее мясо используют в своем рационе «турки из рода Гога и Магога».
На Эбсторфской карте множество монстров и «других людей» помещены в Эфиопию. Это люди без языка, которые «объясняются кивками и жестами»; «мавританские эфиопы о четырех глазах, чтобы лучше видеть»; существа «без носа, все их лицо ровное и плоское», и т. д. и т. п.
На Херефордской карте в Египетской пустыне изображен «сатир», который искушал святого Антония; одноглазые люди «monoculi»; существа с лошадиными копытами «hipopodes», антропофаги; сциоподы «monosceli» – одноногие существа, которые очень быстро бегают, а иногда употребляют единственную ногу вместо зонта.
Очень популярными на средневековых монастырских картах также были следующие изображения: влеммии – безголовые существа с лицом на груди; кентавры; сирены; однорукие существа, живущие на краю болот; трехрукие; волосатые люди; циклопы, обитающие около болот и имеющие рост от 3 до 5 метров и множество других, всех не перечислить.
На mappae mundi очень часто попадал остров Святого Брендана. Как гласит легенда, этот ирландский монах искал рай и нашел его.
Средневековая монастырская карта, таким образом, представляла собой эсхатологическую модель мира – графическую картину мира, которому суждено погибнуть, своего рода икону, на вневременном поле которой демонстрировалось начало и конец мира. Так, на Эбсторфской карте мира, где Земля представлена в виде тела Христова, на востоке по сторонам головы Христа расположены буквы альфа и омега с комментарием из Апокалипсиса «Аз есмь Первый и Последний» (Апок. 1, 17).
Однако стоит различать подобные теоретические представления и практические знания купцов, лоцманов, мореходов. Ведь путешествия совершались и в то время. Купцы всегда продавали свои товары. Так Григорий Турский, историк VI века, сообщает о прибытии кораблей из Испании в Марсель с «обычным грузом». Паломники добирались до Рима, Сантьяго, а некоторые и до Иерусалима. Миссионеры нашли дорогу в Исландию, к Гебридским, Шетландским, Фарерским островам, а некоторые достигли Индии и, видимо, Китая. Неспешно путешествовали из страны в страну посольства, но как длинны были их дороги! Мы знаем о визите Карла Великого к халифу Гаруну аль-Рашиду в Багдад, о посольствах Кордовского халифа в Волжскую Булгарию, Хазарию и Скандинавию.
В это же время викинги совершали беспримерные по смелости плавания в Исландию и Гренландию, к Северной Африке и к Северной Америке. К сожалению, о большей части этих путешествий средневековые люди забыли, и современные историки, в том числе археологи, уже в наше время, раскопав остатки их поселений в тех местах, заново рассказали об этих плаваниях миру.
Гораздо многочисленнее и длиннее стали путешествия в эпоху развитого средневековья. Уже в XII–XIII веках появились карты морских побережий. На них, в отличие от монастырских карт mappae mundi, соблюдался масштаб расстояний. Они были составлены для Средиземноморья, Черноморья и берегов Атлантики. Такие изображения и получили название «карта», а графическое изображение суши носило имя «маппа».
Но для путешествий по суше чаще использовались так называемые «итинерарии», то есть словесные описания пути с указанием времени, которое требовалось, чтобы доехать от города до города, мест стоянок, мостов, рек и т. д.
Как уже говорилось, некоторые из карт мира Т-О типа заполнены исключительно названиями государств трех частей Земли. Работы историков географии показывают несомненное превосходство и первенство литературного изложения маршрута над картой, как непосредственно-чувственного восприятия пространства над его абстрактно-картографическим изображением. В античной, исламской и индийской картографии существует большое количество периплов, итинерариев, портоланов[37] и лоций, описывающих путь в вербальной форме.
К этому времени европейцы освоили и арабские географические знания: арабы уже в раннее средневековье описали значительное число восточных и европейских стран, а также пользовались античными географическими трактатами.
Однако для путешественников тех далеких от нас эпох плавания в изученных и привычных морях (Средиземном, Черном, Адриатическом, вблизи восточного побережья Атлантики) и плавания через океан были не сопоставимы. И в Атлантическом океане мореходы решались осуществлять лишь недалекие путешествия, руководствуясь прибрежными ориентирами. Далее, считали они, лежит «море мрака» – Мировой океан, возникший вследствие Всемирного потопа. Плыть на юг опасно, поскольку там царство дьявола, и за экватором, где нельзя дышать, они неизбежно погибнут. Преодоление каждой мили в направлении юга было для европейцев победой над собственным страхом.
Постепенно приобретая опыт, европейские мореплаватели, торговцы и искатели приключений становились все смелее. В конце XV века они уже были готовы выходить в исследовательские плавания на поиски новых земель.
Средневековые европейские путешественники, с одной стороны, были преемниками великой эры географии классической древности, рубежом которой является географический труд Птолемея, а с другой – эпохи, которую можно назвать лишь периодом упадка. Почему так?
Прежние крупные африканские экспедиции, на отчетах о которых Птолемей основывал свои географические описания, уже больше не повторялись; торговля с Азией перешла в руки купцов-посредников из среды народов Востока; в самой же Европе, с развалом Римской империи, для народов Средиземноморья «закрывалась» одна область за другой – в период между III и V столетиями был полный застой.
Единственным видом путешествий были хождения христианских пилигримов на Восток, но, по сравнению с путешественниками более поздних времен, их вклад в дело географического исследования был не слишком значителен.
С начала христианской эры европейские паломники-богомольцы совершали путешествия в Палестину и страны Ближнего Востока, оставив подробные описания своих «хождений по святым местам». Эти описания служили затем своего рода путеводителями для многих поколений средневековых пилигримов.
История сохранила имена многих пилигримов. Одним из наиболее известных путешествий было паломничество Этерии (святой Сильвии) из Аквитании (римская провинция юго-западной Галлии), посетившей Нижний Египет, Синайскую Аравию, Сирию, Месопотамию и дошедшей до Одессы на персидской границе. Вернулась Этерия через Малую Азию и вышла к Босфору. Оставленное путешественницей описание ее хождения представляет большой интерес для изучающих соответствующую отрасль церковной литературы, но почти ничего не дает географу.
Писания последующих паломников, вроде автора «Краткого описания Иерусалима» Феодосия (около 530 г.) или Итинерария Антонина из Плацентии (Пьяченцы)[38], составленного после 570 года, являются мешаниной географических фактов с живыми, может быть даже очень художественными, описаниями священных реликвий и удивительных чудес. Так, у Антонина мы встречаем рассказ о землетрясении, разрушившем в 551 году. Триполис (в Ливане), о шелковой торговле Тира, о том, как ежегодно на Крещение расступаются воды реки Иордана и о виденном им соляном столпе, в который была превращена Лотова жена. К этому он прибавляет живописные подробности о встреченных им в Иерусалиме эфиопах, о «сарацинских» нищих в синайской пустыне, о повстречавшихся ему в Красном море судах из «Индии», о «Нилометре» в Асуане и о «великолепном, но распутном» городе Александрии. Все это очень интересно, но вряд ли может быть названо продвижением в области географии.
Большую известность приобрел современник Антонина из Плацентии, византийский купец Косма Индикоплевст (в русской литературе прижился другой вариант – Козьма Индикоплов), написавший между 535-м и 547 годом дошедший до нас богословско-космографический трактат «Христианская топография», отвергающий систему Птолемея и отрицающий шарообразность Земли. Его книга написана под влиянием несторианства и позже была особенно популярна на христианском Востоке. Профессор А. Бизли называет «Христианскую топографию» «кучей нелепостей», и с ним нельзя не согласиться, вряд ли она является чем-то большим, чем курьез.
В «Христианской топографии» структура Земли изображена в виде плоского, продолговатого с запада на восток прямоугольника, в середине которого находится земная твердь, омываемая океаном. Солнце вечером скрывается за конусообразной горой на севере, ночью оно двигается за ней к востоку, чтобы утром взойти вновь. Вверху над небесной твердью в форме двойной арки расположен Рай, где берут начало все крупнейшие реки. Мир по форме напоминает ларец или сундук. Козьма ссылается на авторитет Библии, чтобы подтвердить положение о том, что земля плоская, что центром ее является Иерусалим и что она, как крышей, покрыта небесами, которые, в свою очередь, рассечены надвое небесным сводом, отделяющим старую землю от новой. Другими словами, мир – это не что иное, как копия Скинии Моисеевой (ковчега Завета).
О жизни самого Козьмы известно крайне мало. Родом он был из Александрии, встречался с Юстинианом I, был для того времени очень образованным человеком, а позже стал монахом на Синае. В переводе его прозвище означает «Козьма, плававший в Индию». Кроме Индии, он в качестве купца побывал на территории современных Эфиопии, Ирана, Аравии и на острове Цейлон. Козьма посетил истоки Нила, хорошо знал Абиссинию и, быть может, ездил даже торговать в Индию. Но стремление примирить географические факты с религиозными верованиями привело его к отрицанию шарообразности земли и существования антиподов.
Но его труды – едва ли не единственные источники раннего средневековья, дошедшие до нашего времени в более-менее полном объеме, хотя влияние его на средневековое мышление было незначительно (на Руси переводы его «Христианской топографии» появились не позже XIV века).
Для описываемого времени характерно, что наиболее распространенными книгами по географии были сочинения энциклопедического характера. Из них же наиболее знаменитое было составлено архиепископом Севильи в вестготской Испании, последним латинским отцом Церкви и основателем средневекового энциклопедизма Исидором Севильским (ок. 560 г. – 4 апреля 636 г.)[39]. Крупнейший труд Исидора Севильского «Этимологии» является энциклопедией тогдашних знаний, почерпнутых главным образом из античности. В 20 разделах своей книги Исидор изложил сведения по грамматике, риторике, математике, медицине, истории, праву, космологии, теологии, агрономии, зоологии и по другим отраслям знаний. Эта книга пользовалась чрезвычайной популярностью в средние века (только до нашего времени дошло более тысячи ее рукописных экземпляров). Исидор опирался на Библию, на «Собрание достоппамятных сведений» Солина (III в.) и на труд Орозия (V в.) «Из рассказов против язычников». Солин, в свою очередь, списал многое у Плиния Старшего.
Поскольку многие более поздние писатели сплошь и рядом списывали у Исидора, в описаниях географов самым причудливым образом смешивались истина и вымысел, информации же самих путешественников использовалось очень мало. Это относится, например, к французскому епископу Аркульфу, жившему в конце VII века, посетившему около 670 года Левант, и английскому паломнику Виллибарду.
Аркульф утверждает, что Александрия Египетская так велика, что ему понадобился целый день только для того, чтобы пройти через этот громадный торговый город. Узнал Аркульф и кое-что о судоходстве по Нилу и о той бездождливой, но плодородной стране, по которой он течет. Великолепие Константинополя произвело на него огромное впечатление. Хотя он был человеком наблюдательным, но выводы делал достаточно разнообразные. Так, описывая виденный им «остров Вулкан», он заявляет, что видел вулкан, который, по его словам, извергал днем тучи, а ночью огонь и отличался особенной активностью по пятницам и субботам.
Виллибард, по рождению, вероятно, англ, начав паломничество в 721 году, вернулся на родину через десять лет и за свой подвиг был посвящен Папой Григорием III в сан епископа Франконии. Из Южной Англии он отправился в Руан, пересек Францию и Альпы, посетил Неаполь, Самос и остров Кипр и провел четыре года в Палестине. На родину он вернулся через Малую Азию и морем. По возвращении на родину рассказ Виллибарда о его странствованиях был записан с его слов некой монахиней. Рассказ изобилует упоминаниями о чудесах, а вот географическое значение его ничтожно.
Необычайные повествования христианских паломников были, к сожалению, не информативны, но к их чести надо сказать, что они были лучом света в царстве тьмы средневековья. Благодаря им сохранялась связь между Западом и Востоком. И если учесть, что деды этих паломников, быть может, были еще варварами-кочевниками, то они заслуживают уважения. Возникшая под влиянием их путешествий литература, в особенности путеводители, имеет ценность, потому что дает некоторое представление о наиболее широко используемых в то время путях.
В VIII веке те места, куда ходили христиане-паломники, подверглись вторжениям мусульман, и хождения стали более редкими и опасными.
Если в эпоху Великих географических открытий главной движущей силой была жажда благ вполне материальных – золота, рабов, пряностей, слоновой кости, то во времена раннего средневековья мотивы мореплавателей были более возвышенны – они алкали благ духовных, взыскуя таинственную дорогу в рай на земле.
Люди средневековья верили в существование Островов блаженных, или Благословенных островов
Несмотря на явную легендарность этого образа, с ним пытались ассоциировать вполне реальные географические объекты Средиземного моря и Атлантического океана. Так, на востоке располагалось идеальное царство пресвитера Иоанна, полное всевозможных чудес.
Средневековые легенды рассказывали о могущественном христианском государстве в Азии, полном всех благ мира и христианской гармонии. Во главе его стоял не менее легендарный правитель царь-священник пресвитер Иоанн, в русской литературе также известный как поп Иван. Он вел свое родословие от евангельских волхвов, первыми пришедших поклониться Христу. Но существовал ли этот загадочный правитель в реальности? И где находилось его удивительное царство?
Историки как люди, настроенные скептически, склоняются к мысли, что легенда о восточном королевстве и самом пресвитере Иоанне не более, чем попытка выдать желаемое за действительное. Но если, как говорится, такого государства не было, то его необходимо было придумать – в нем сконцентрировались все чаяния и стремления средневекового человека. Но с другой стороны, «нет дыма без огня». Так откуда же взялся столь густой дым? Легенда о пресвитере Иоанне – полумифическом христианским правителе, который играл одновременно роль короля и патриарха, – распространилась с середины XII века среди китайцев, турок, монголов, персов, арабов, индийцев, армян и всех европейских народов, участвовавших в крестовых походах. Период развития легенды занял около 400 лет. В древнерусскую литературу легенда проникла под именем «Сказания об Индейском царстве». Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона утверждает, что в основании слуха лежал действительный факт успеха несторианского христианства среди племен Средней Азии, записанный Абуль-Фараджем. Легендарный же элемент сказания о царстве, полном всех благ мира, и о царе-священнике, идущем на защиту христиан от неверных, появился в связи с угнетением восточных христиан турками и сарацинами.
Первое известие о пресвитере Иоанне находим в летописи Отгона Фрейзингского от 1145 года. Эта летопись повествует о событиях, происходивших вплоть до 1156 года. Согласно ей, в 1145 году епископ Хью из города Гебаль (ныне Джубайль в Ливане) посетил Папу Римского и рассказал ему о неком правителе и священнике по имени Иоанн, который жил в далекой стране на востоке и происходил от одного из библейских волхвов – мудрецов, пришедших поклониться младенцу Иисусу в Вифлееме. И сам правитель, и все его подданные были христианами. За несколько лет до этого, одержав победу над мидянами и персами, он намеревался освободить Иерусалим от неверных, но не смог форсировать реку Тигр.
Из летописи Оттона Фрейзингского упоминание о царе-священнике переходит в другие хроники. Общеизвестная версия легенды основана на упоминаниях о посещении архиепископом Индии Константинополя, а также патриархом Индии Рима во времена Папы Каликста II (1119–1124). Трудно подтвердить или опровергнуть достоверность этих сведений, поскольку оба свидетельства были «из вторых рук», «словами со слов». Правда, имеется письмо пресвитера Иоанна, подлинность которого, однако, подвергается сомнению. Оно, предположительно, было написано императору Византии Эммануилу I Комнину (1143–1180).
Это письмо, появившееся около 1165 года, подробно описывало чудеса и богатства и поражало воображение европейцев. Оно распространялось в еще более приукрашенном виде несколько столетий, а после изобретения книгопечатания – и печатно. Можно утверждать, что в эпоху географических открытий это письмо являлось актуальным элементом народной культуры. В письме пресвитер Иоанн сообщал, что его царство простирается от развалин Вавилона до Индии и даже за ее пределы.
В его стране, пользующейся почетом и уважением у королей 72 стран, водятся слоны, верблюды, рогатые люди, кентавры, сатиры, великаны и легендарная птица феникс. А в самом центре владений находится фонтан вечной юности: тот, кто трижды выпьет из него, никогда не станет старше 30 лет. Своим королевством Иоанн управляет с помощью волшебного зеркала, в котором видно все, что происходит даже в самых отдаленных уголках его обширных владений. Армия короля насчитывает 10000 всадников и 100000 пехотинцев, впереди идут 14 носильщиков, несущих золотые кресты, искусно инкрустированные прекрасными драгоценными камнями.
Письмо пресвитера Иоанна имело активное хождение в светских и церковных кругах средневековой Европы несмотря на то, что, скорее всего, это была фальшивка. Европейцев подкупала мысль о том, что армии пресвитера дошли чуть ли не до Месопотамии, но нуждаются в поддержке Запада. В Европе времен крестовых походов это поддерживало убеждение в том, что стоит христианам чуть поднажать – и мир ислама, взятый в клещи, не устоит.
Итак, письмо пресвитера Иоанна быстро распространилось в Европе и было переведено на несколько языков, включая иврит. Сохранилось несколько сотен копий этого письма. Современный контент-анализ варианта письма на иврите позволяет предположить, что автор письма был выходцем из среды евреев Северной Италии или Лангедока. Во всяком случае, авторство, скорее всего, принадлежит европейцу, однако цели создания письма остаются не вполне ясными. Реальной подоплекой фальшивки было, скорее всего, существование многочисленных несторианских общин, осужденных на Вселенском соборе в Эфесе в 431 году и рассеянных по всему Востоку (от Багдада до Монголии и Китая).
Несторианство – это течение в раннем христианстве. Его основателем был Несторий, константинопольский патриарх в 428–431 годах, который утверждал, что Иисус Христос, будучи рожден человеком, лишь впоследствии воспринял божественную природу. Суть учения состояла в том, что Христос понимался как особенная человеческая личность, в которой стал обитать Логос Божий. С точки зрения Православия это означало, что единый Иисус Христос разделялся на два разных сына – один из них – Логос – Сын Божий, а другой – сын Марии. Несторий был низложен на III Вселенском соборе в Эфесе после того, как он отказался именовать Деву Марию Богородицей. Согласно Несторию, в собственном смысле Деву Марию можно было бы именовать Христородицей, потому что Она родила Христа, но не Богородицей, так как Бог не может быть рожден.
После осуждения несториане перенесли свою деятельность в Азию (в отличие от основного потока христиан). Особенное распространение несторианство получило у кочевников. Так, например, кераитский хан Тогрул («Ван-хан»), побратим отца Чингисхана Есугея, был несторианином. Могущественное ханство найманов (Западная Монголия и Восточный Казахстан) также исповедовало несторианство. Несторианами являлись торговые уйгуры в Восточном Туркестане (современный Западный Китай). Несториане занимали определенные позиции и в государстве каракитаев («черных киданей» – также монгольского племени) в Средней Азии и Восточном Туркестане. Их гурхан Елюй Даши разгромил в XII веке н. э. Санджая, султана Сельджукидов.
По мнению Льва Гумилева, написавшего замечательную книгу «В поисках вымышленного царства» (царства пресвитера Иоанна), посвященную несторианам и образованию Монгольской империи, эта победа и явилась поводом для смутных представлений в Европе о существовании христианского государства в глубинах Азии. Однако в XIII веке восточные несториане стали жертвами жестокой внутриполитической борьбы в Монгольской империи.
Поскольку слухи о чудесном царстве пресвитера Иоанна стали распространяться как раз в эпоху крестовых походов, то не удивительно, что Папа Александр III стал искать с ним союза. Во время Второго крестового похода рыцари верили, что пресвитер Иоанн придет на помощь и поможет вновь отвоевать Палестину у мусульман. Доверие к этим слухам было столь велико, что Папа Александр III 27 сентября 1177 года даже направил письмо пресвитеру Иоанну через своего эмиссара Филиппа (бывшего его личным доверенным лицом и врачом по совместительству). Посланник уехал, его долго ждали, но он так и не вернулся. Больше о Филиппе никто не слышал. Что ж, миссия эта была едва ли выполнима, поскольку никто не знал, где находится загадочное царство.
Идея о царе-первосвященнике на Востоке не могла также не прельстить и императора Фридриха Барбароссу и его окружение. Царь-священник не нуждается в Папе, и, таким образом, светская и духовная власть сосредотачивалась в одних руках. Это был прецедент для борющегося с Папой императора. После взятия Милана, в одном из соборов нашли якобы мощи трех волхвов – царей, пришедших с Востока и связанных с царством пресвитера. Они были с триумфом перезахоронены в Кельне – священном городе германских королей. Вскоре в городе Аахене, где находилась гробница Карла Великого, была совершена церемония беатификации (причисления к лику святых) этого франкского императора. Но Фридриху Барбароссе необходим был ныне живущий царь-первосвященник. И тут императору удалось закончить многолетнюю войну с гвельфами на приемлемых условиях. Заключение мира ускорил и проект Третьего крестового похода (1189–1192 гг.). В походе участвовали также английский король Ричард Львиное Сердце и французский король Филипп II. Барбаросса надеялся, что, разгромив с помощью своей мощной армии курдского правителя Египта Саладина (отнявшего у крестоносцев Иерусалим), он сможет продвинуться дальше на Восток и встретить пресвитера Иоанна, который поможет германскому императору сломить всех врагов и стать единоличным главой западного мира. Однако «Господь посрамляет высокоумие мудрецов». Барбаросса погиб, находясь в гостях у союзника – князя Льва, правителя Киликийской Армении (юг Малой Азии). Согласно общепринятой версии, немолодой Фридрих утонул, купаясь в горной речке.
Однако вера людей в существование неподвластного возрасту правителя и его чудесного царства осталась непоколебимой. С падением владений крестоносцев в Палестине слухи о пресвитере Иоанне утихают, но вновь возрождаются с появлением авангарда армии Чингисхана в Персии и Армении. Когда монголы в XIII веке вторглись в Палестину, христиане, населявшие остатки государств крестоносцев, верили, что Чингисхан был пресвитером Иоанном, пришедшим спасти их от мусульман. Другими возможными воплощениями пресвитера Иоанна считался Торгул, несторианский хан, побежденный Чингисханом. Монгольского хана Хулагу тоже считали то пресвитером Иоанном, то сыном его Давидом, а монголов – христианами.
Справедливости ради стоит отметить, что к этому времени в Средней Азии у христианства уже была своя богатая история. Католические миссионеры, ездившие ко двору Чингисхана в Каракорум, а также более поздние путешественники в течение долгого времени разыскивали в Азии пресвитера Иоанна. Плано-Карпини искал его в Индии; Рубрук считал государем разбитых Чингисханом кара-киданей, смешивая Чингисхана с Ванханом кераитским. Марко Поло считал потомками первого пресвитера Иоанна монгольских князьков-несториан, кочевавших в стране Тянь-дэ, или Тендух, в Ордосе. Монте-Корвино и Одорик Фриульский повторяют мнение Марко Поло.
Но розыски оказались безуспешными, и потому в 1487 году португальский король Иоанн II командировал Педро да Ковильяна (Петра Ковиллания) и Альфонса Паиву в новую экспедицию. Они прибыли в Абиссинию, где большинство населения исповедовало православие монофизитского толка, и признали местного царя пресвитером Иоанном (очевидно, из-за нетипичного для региона христианского вероисповедания).
Вопрос о личности пресвитера Иоанна остается открытым и по сей день. Л. Н. Гумилев, уже упоминавшийся выше, в работе «В поисках вымышленного царства» анализирует подробно всю имеющуюся информацию и отрицает реальность пресвитера Иоанна. Он доказывает, что легенда о царстве пресвитера Иоанна была выдумана рыцарскими орденами Иерусалимского королевства с целью направить Второй крестовый поход в Месопотамию (легенда о сильном союзнике должна была внушить мысль о легкости предстоящего похода). Кстати, согласно Л. Н. Гумилеву, другой известной дошедшей до нашего времени легендой, запущенной тамплиерами и иоаннитами, является миф об особой жестокости монгольской армии XIII века, выдуманный с целью оправдания предательства орденов по отношению к реальным союзникам-несторианам и последовавшего разгрома Иерусалимского королевства.
Итак, исторические хроники не смогли сообщить нам никаких подробностей о пресвитере Иоанне. Может быть, какой-то ключ к пониманию мы сможем найти в средневековой поэзии, где также упоминается имя пресвитера Иоанна? Ведь поэт иногда бывает настоящим провидцем, поэтому в поэтических образах и символах нередко заключена хотя бы доля истины. Если мы признаем, что легенду можно рассматривать как прямое или косвенное отражение действительности, то, по мнению многих исследователей, это тем более справедливо по отношению к средневековому эпосу. «Средневековый эпический поэт, – утверждает В. Герц, – подходил к материалу для своих произведений совсем не так, как современные писатели. Не красивая игра фантазии, но истина требовалась прежде всего. Еще не умели отличать историю от сказания. С древнейших времен для народных масс эпическая поэзия была единственным носителем исторической памяти… Как наши дети интересуются красивыми сказками лишь поскольку они правдивы, так же и для средневекового поэта не могло быть более тяжкого упрека, чем обвинение во лжи».
Возможно, легенда о пресвитере Иоанне берет начало в средневековых сказаниях о Граале и Парцифале. По многим деталям видно, что между главой братства Грааля, которого поэты именуют также владыкой мира, и главой таинственного христианского государства на Востоке есть сходство. В поэме немецкого поэта Вольфрама фон Эшенбаха о Парцифале упоминается имя пресвитера Иоанна, правда лишь однажды, в самом конце поэмы. Там сказано, что пресвитер Иоанн – сын Фейрефица, сводного брата Парцифаля; что он, будучи священником, является и царем Индии, и что все цари Индии, наследующие трон после него, берут его имя. Таким образом, правители этой сказочной индийской страны наследуют имя Иоанн из поколения в поколение. Такую же разгадку тому, почему все цари таинственного индийского государства носят имя пресвитер Иоанн, дает известная легенда Иоанна Хильдесхеймского о трех царях, которую рассматривает И. – В. Гете в своих статьях «Три святых царя», «Добавление» и «И еще раз три святых царя» (1802). Может быть, Эшенбах рассказал бы более подробно о пресвитере Иоанне в своем «Титуреле», но этот труд остался незавершенным. Его работу впоследствии использовал и дополнил другой немецкий поэт Альбрехт фон Шарфенберг (XIII век), который свою поэму «Новый Титурель» посвящает царю Иоанну и роли Грааля в Индии. В сороковой главе поэмы, где автор очень подробно изображает царство Иоанна, он, несомненно, использовал ранее упомянутое легендарное письмо пресвитера Иоанна византийскому императору, местами воспроизводя его буквально. Насколько популярно было письмо пресвитера Иоанна, настолько же прославленным и распространенным сочинением был в свое время и «Новый Титурель», дошедший до наших дней во многих вариантах.
Но пресвитера Иоанна связывали не только с Парцифалем или евангельскими волхвами, но еще его называют потомком или наместником святого Фомы, который предположительно основал раннюю, а значит, подлинную христианскую церковь тоже в Индии.
Святой апостол Фома был первым, кто принес христианство в Индию. Он обратил в христианскую веру пять знатных семейств высшей касты на юге Индии. По преданию, после Вознесения Господня и нисхождения Духа Святого на апостолов, Фома проповедовал благую весть в Палестине, Месопотамии, Парфии, Эфиопии и Индии и основал там христианские церкви. «Фома, бывший некогда слабее других апостолов в вере, – повествует святитель Иоанн Златоуст, – сделался по благодати Божией мужественнее, ревностнее и неутомимее всех их, так что обошел со своей проповедью почти всю землю, не убоявшись возвещать слово Божие народам диким». Проповедь Евангелия апостол запечатлел мученической смертью в 68 году. За обращение в христианскую веру сына и супруги правителя индийского города Мелипура он был заключен в темницу, претерпел пытки и умер, пронзенный пятью копьями. Был он погребен в том же городе. А вот что писал святой Исидор из Севильи (636 г.) о нем: «… пронзенный копьем, он [апостол Фома] погиб в городе Каламине, в Индии, и там же был погребен с почестями за 12 дней до январских календ (21 декабря)».
Самое древнее свидетельство о захоронении святого апостола Фомы встречается у св. Ефрема Сирина, жившего спустя три века после кончины Фомы. Мощи святого Фомы пребывали в Индии до IV века. Но и после перенесения его мощей в Эдессу само место его погребения почиталось как святыня. Так, в «Англосаксонских хрониках» при описании событий ГХ века (885 г.) упоминается король Альфред, дающий обет в случае победы сделать богатые пожертвования в далекие святилища, и в том числе святому апостолу Фоме в Индии. В 1293 году Марко Поло посетит Индию. В своих записках он сообщит о посещении гробницы апостола Фомы в Индии, в области Малабар, и назовет местных жителей «христианами апостола Фомы». В это же время о своем посещении гробницы святого апостола Фомы в Индии напишет и известный миссионер и исследователь Джованни из Монтекорвино.
Так вот, одни источники говорят о родстве пресвитера Иоанна и святого апостола Фомы, о том, что первый был прямым потомком второго, другие не столь категоричны и вспоминают о безбрачии апостола, а стало быть, пресвитера Иоанна можно считать лишь духовным преемником и наместником святого Фомы. Третьи вообще утверждают, что ни родства, на преемственности не было и быть не могло, так как персонажи-то мифические…
В средние века очень популярным было описание путешествия Иоганна Мондевиля (1356 г.), в котором тоже изображено царство могущественного священнослужителя Иоанна далеко на Востоке, вблизи рая. А Иоганн Гесе в фантастическом «Итинерариусе» (около 1489 г.) власть царя-священника Иоанна распространяет «до самых крайних пределов земли», включая в его царство и земной рай, который находится на вершине огромной горы Эдем, настолько крутой, что взойти на нее невозможно. По вечерам, когда солнце заходит за гору, видна очень прозрачная (ледник?) и красивая стена рая. В этой стране находится и чудесный остров (блаженных), называемый «Radix paradysi» (корень рая), где три дня пролетают как три часа. Так воображение поэта слило воедино различные представления о стране обетованной, крае всемирной гармонии.
Сказание о пресвитере Иоанне оставило неугасимый огненный след и в русском сознании. Интерес к таинственному Востоку всегда был присущ русскому народу, постоянно соприкасавшемуся с племенами и народами Азии. Но наиболее ярко этот Восток олицетворяла для него «богатая» Индия, страна чудес, откуда с паломниками и купцами приходили на Русь самые фантастические сведения и легенды.
Первым русским человеком, который посетил Индию, называют тверского купца Афанасия Никитина (XV в.), но, конечно, немало было отважных странников-дальнепроходцев и до него, о которых история молчит. Из самой Индии, этого неведомого края, в 1533 году впервые в Москву прибывает посол Великого Могола Бабура и вручает послание правителя Индии, в котором тот предлагает великому князю России дружбу и братство! И это не удивительно, ведь Московия долгое время была частью монгольского государства.
С тех пор взаимные контакты обеих стран становятся все более частыми. Поэтому понятно, что и легенда о восточном царе Иоанне в конце концов в русском сознании тесно сплелась с представлениями об Индии и претворилась в своеобразное «Сказание об Индийском царстве», легенду, которая с XV века была очень распространена в русской литературе. Эта легенда сохранилась в 47 списках, которые часто весьма разнятся в своих деталях. То, что латинский или южнославянский первоначальный текст письма пресвитера Иоанна снова и снова перерабатывался в древнерусских вариантах, говорит о том, что на протяжении веков эта легенда вызывала незатухающий интерес.
В одном из вариантов легенды греческий король Мануил направляет к сказочному индийскому царю Иоанну послов с дарами, наказав им разузнать о могуществе и богатстве Индийского государства. Иоанн радушно принимает послов, но говорит, что описать его страну невозможно, настолько она велика и обильна не только богатствами, но и чудесами. Если греческий король пожелает, он может сам прибыть сюда, и, став здесь младшим слугой, он будет богаче и могущественнее, чем теперь. Если он все-таки жаждет иметь описание Индийского царства, то пусть продаст свое государство и на вырученные деньги закупит бумаги и чернил и прибудет со своими писцами в его страну и попробует ее описать. Но чтобы запечатлеть все чудеса и прекрасные мудрые дела, им не хватит ни бумаги, ни всей их жизни. Так царь Иоанн подчеркивает необычайное положение своего государства. Все же, не желая оставить послов Мануила без ответа, правитель Иоанн в немногих словах описывает чудеса своей страны.
Таким образом, русское сознание превратило пресвитера Иоанна в православного царя, который повсюду охраняет и поддерживает христиан; он «над всеми царями царь», и ему принадлежит все пространство, все земли; и только там, где «небо сходится с землей», там границы его государства. В пределах его страны, по-видимому, находится и земной рай. Вблизи рая раскинулось песчаное море с высокими и необозримыми горами. По одной версии, король Иоанн живет на острове, вместе с браминами, мудрыми, благородными и высоконравственными людьми, смиренными, милосердными, все понимающими. Также и в царстве индийского царя Иоанна из русского «Сказания…» нет ни воров, ни завистников, ни лжецов. Над этой страной, полной материальных и духовных богатств, «Бог руку свою держит». Среди величайших чудес здесь магическое «зерцало праведное»: кто глядит в него, видит все когда-либо содеянные им злые и добрые дела, и не только собственные грехи, но и все то, что любой человек совершает в доме своем, а также дружеские или враждебные действия других стран против русского народа. Во дворце хранится чудесный камень кармакаул, «господин всем камением драгим, в нощи же светит, аки огнь горит», освещая тьму, а днем он как чистое золото (камень Грааля!). В замке, который выстроен из драгоценных каменьев мудростью Соломона, друга Иоанна, сияет камень, который виден далеко в море, он ярче огня как звезда. Там находится также «негниющее» древо жизни. Помазанный его мирром человек больше не старится и глаза его никогда не болят.
Помимо разнообразных источников, уже названных, в европейских библиотеках существует немало других, имеющих прямое или косвенное отношение к личности легендарного пресвитера Иоанна. Но все эти труды, как и сотни рукописей писем царя Иоанна и Папы Александра III, сохранившихся в пыли архивов до наших дней, несомненно представляют собой лишь небольшую часть той литературы на эту тему, которая существовала в средние века, но впоследствии по той или иной причине погибла.
Пресвитер Иоанн занимает также внушительное место и в более современной художественной литературе. Мифическое государство пресвитера Иоанна упоминается в историко-философском романе Умберто Эко «Баудолино». Явной отсылкой к Иоанну пресвитеру является король Престер Джон из эпопеи Тэда Уильямса «Память, Скорбь и Терн». Конечно, их вряд ли можно считать неоспоримыми доказательствами реальности именно такой страны – воплощенной мечты человечества о рае, – но что-то все-таки не дает окончательно объявить тему закрытой.
Жители средневековой Европы верили в то, что их мир окружают другие населенные миры, и до нас дошли истории о каждом из них. Под водой обитали рыцари-дельфины, под землей прятались рыжие низкорослые людишки – наны, в облаках плавали корабли, на островах моря-океана жили отшельники, грешники и разные божьи твари, где-то далеко на западе или на востоке возвышался рай, а в чреве земли сияли докрасна раскаленные плиты преисподней. Каждый из этих миров был достижим, нужно было только долго-долго идти или плыть.
Предания о Крае вечного счастья и молодости, Стране вечной юности, Стране волшебниц и чародеек, Земле обетованной, Земле под волнами, Острове блаженных, острове Святого Брендана, Ги Бразил, Яблоневом острове, Эмайне, Инис Аваллоне, Аваллоне, короче говоря – об Островах бессмертных, существуют не только в Британии и Ирландии, но и далеко за пределами Туманного Альбиона. Несмотря на очевидные различия, у них есть общие характерные черты – эта земля недостижима для простых смертных. Вот как люди представляли ее:
– на ней круглый год произрастали разнообразные травы, цветы, овощи, ягоды и фрукты, полностью обеспечивавшие пищей жителей островов;
– были расположены чудодейственные источники и текли ручьи и реки;
– она была заселена; на ней были даже города;
– населявшие ее люди или другие разумные существа постигли секрет бессмертия. Они жили очень долго и, по-видимому, не умирали от старости (а только от насильственной смерти);
– эта земля никогда не знала войн, население ее жило в мире и согласии, не зная горестей и печалей;
– ее обитатели время от времени вступали в контакт с людьми, и иногда заключали с ними браки, от которых рождались дети.
Когда читаешь эти строки, то кажется, что Земля блаженных в большинстве преданий выглядит как реальная географическая местность с «неземными» характеристиками, сопоставимая с современными странами или островами с мягким тропическим климатом, хотя и обладающая некоторыми трудно объяснимыми особенностями. Главной из них является никогда не заходящее за горизонт солнце. Кстати, в наше время подобное положение светила в тропических широтах не отмечается. «Вечный день» продолжается (и то полгода) лишь в приполярных широтах. Но там так холодно, что говорить о «тропическом рае» не приходится.
Другая особенность, отличающая Острова благословенных от большинства современных стран, – постоянно окутывающий их густой туман. Стоит отметить, что и сегодня многие острова в приполярных широтах (например, Алеутские и Командорские) большую часть года скрыты густым туманом, но по остальным характеристикам они опять же совсем не похожи на Землю обетованную.
Анализируя предания о Блаженных островах, нельзя не обратить внимания на то, что в наиболее ранних сказаниях, датируемых III и II тысячелетиями до н. э. (египетская «Сказка потерпевшего кораблекрушение», шумерские сказания о Дильмуне), есть сюжет о гибели этой страны в огне или волнах потопа, чего нет в более поздних легендах. Возможно, это случилось из-за того, что составители более ранних сказаний помнили о преобразившей мир катастрофе, а через несколько тысячелетий память о ней была утеряна. В результате Страна блаженных превратилась из реально существовавшей погибшей земли в мифическую страну, и ее стали рассматривать как царство мертвых.
Наконец, трудно объяснимо и проживание на таинственных Островах бессмертных магов и чародеев, которые больше ассоциируются у нас с персонажами сказок.
И все-таки, Земля блаженных – это место на Земле или где-то еще? Большинству современных исследователей фольклора предполагают, что люди считали ее… местом в ином мире, куда уходят души умерших людей.
Такая позиция, на первый взгляд, хорошо объясняет недостижимость этих островов для смертных, их призрачный вид и вечную жизнь обитателей Края блаженных. Однако она не позволяет ответить на многие вопросы: для чего умершим людям нужны были обильно плодоносящие деревья, ягоды и овощи? Зачем они пили вино и воду? Зачем ели яблоки, дающие бессмертие (ведь им и так была дарована вечная жизнь)? Зачем строили дворцы и выбирали королей и принцесс? Зачем им пристани и корабли? Для чего и каким образом они вступали в брачные союзы с людьми? С позиций «неземного» Аваллона также трудно объяснить, почему в «стране мертвых» голубое небо и яркое солнце. Ведь, как справедливо полагал Гомер, такое царство должно быть мрачным «царством теней».
Нахождение Страны обетованной в ином мире не объясняет и отмеченное в исторических хрониках присутствие, например, в Ирландии выходцев из этой земли – Туата де Дананн. Оно не дает ответа и на вопрос, кем были отличавшиеся от людей коренные жители этой страны – фоморы.
Сохранились многочисленные свидетельства о поисках Островов благословенных с античного времени до средних веков[40]. А это означает, что древние правители, монахи и мореплаватели твердо верили в их существование в этом, а не ином мире. Возможно, такая вера была основана на древних, частично утерянных, а отчасти сохранившихся до наших дней, картах и знаниях.
Описаны случаи, когда отдельные исторические личности – святой Брендан, Конн, Арт и другие – достигли Земли блаженных, хотя достоверность этих сообщений всегда вызывала сомнение. Известные географы и мореплаватели прошлых веков сопоставляли с Яблоневым островом реально существующие острова (Канарские, Азорские, Антильские, Мэн) и земли Бахрейна. Однако, как уже было сказано ранее, такая позиция не объясняла многих присущих этой земле особенностей.
Ни одна из перечисленных точек зрения не помогает определить истинное местонахождение Островов блаженных, Страны вечной юности или Благословенной земли.
А может быть, эта страна – предыдущий мир «золотого века», сильно отличавшийся от нашего (например, вспомним описание «золотого» века в «Трудах и днях» Гесиода). Тогда Край вечного счастья и молодости, Земля вечной юности, Земля обетованная, Страна волшебниц и чародеек, Острова блаженных, Инис Аваллон, Енисейские поля, Элизиум, Сады Гесперид, Эдем и многие другие обозначения этой земли не что иное, как ностальгическое воспоминание о давнем прошлом. Люди верили, что когда-то это была реальная земля – скорее всего, несколько островов или континентов, которые могли находиться в разных частях земного шара. То был совсем другой, прошлый мир, кардинально отличавшийся от нынешнего. Там никогда не было морозов, и природа давала обильные урожаи. Там не было войн и все население жило в мире и согласии. Обитатели той земли обладали не достижимыми для нас знаниями. Им удалось в совершенстве освоить искусство магии. Они также обладали секретами бессмертия.
Предания о предыдущем мире дошли до нас в поэтическом ореоле с фантастическими подробностями – здесь постарались многие поколения рассказчиков и переписчиков. В частности, погибшая земля за морем (а изначально она, скорее всего, находилась именно там) стала характеризоваться как призрачный остров или окутанная туманом страна, не достижимая для смертных, хотя многие воспринимали ее как реально существующую местность и стремились найти. Но проходили годы, столетия и тысячелетия и в нее верили все меньше, пока, наконец, не предали окончательному забвению и не переместили в иной мир.
На средневековых европейских картах есть немало загадочных островов, которые невозможно отождествить с современными островами и побережьями – помимо острова Святого Брендана, о котором мы уже рассказывали в главе «Тайны арабских путешественников», это Хай-Брезил, Бимини, остров Семи городов и многие-многие другие. Утверждают, что между 10-м и 40 градусом северной широты в Атлантическом океане было открыто много островов, которые затем таинственным образом исчезли. Атлантика слывет просто-таки океаном затонувших островов. Если верить древним авторам, которые описывали таинственные, ныне совершенно неизвестные страны посреди океана, то и в самом деле на дне морском должны покоиться несколько больших островных цивилизаций. Бесследно исчезнувшая Атлантида, описанная греческим философом Платоном, лишь одна из них.
Хай-Брезил, Хай-Брезал или Хай-Бразил. Это край вечного наслаждения и отдохновения, называемый в разных источниках по-разному: Тир Таирнигириб («Земля обетованная»), Маг Мелл («Равнина блаженства»), Тир-нам-Бео («Страна [вечной] жизни»), Тир-на-Ог («Страна молодости») и Хай-Брезал («Остров Брезала»). Кельтская мифология буквально переполнена описаниями красот и чудес этой волшебной страны, предания и легенды о которой никогда не умирали в памяти поколений.
Названия Брезил и Хай-Брезил скорее всего должны происходить от ирландского Ui Breasail (что означает «потомки (например, клан) Брезила»), это один из древнейших кланов на северо-востоке Ирландии.
В мифологии ирландских кельтов Хай-Брезал – остров у западного побережья Ирландии, который можно увидеть над водой только один раз в семь лет. По легенде, остров останется на поверхности воды навсегда, если его коснется огонь. Тогда он станет земным раем. Согласно той же легенде, правителем волшебного острова считался король Брезал.
Существуют разные варианты этих кельтских легенд, и по одной из них виновником того, что Хай-Брезал опустился в волны морские, считается не кто иной, как Мананнан Мак Лир – в ирландской мифологии владыка моря, живущий в Эмайн Аблах (Яблоневой Эмайн), Стране вечной юности. Можно предположить, что его имя родственно названию острова Мэн, расположенного в Ирландском море. Обычно Мананнан изображается на своем волшебном коне Аонабрре (Роскошная Грива), способном обгонять весенние ветры и мчаться как по суше, так и по волнам. Мананнан Мак Лир был весьма заметным персонажем кельтского языческого пантеона, способным, в частности, устраивать бури на море и губить корабли незваных гостей. (Жизнь ирландцев во многом зависела от моря, так что было бы странно не встретить у них морского бога.)
Почему же он так сурово поступил с островом? По одной из версий, в гневе на обитателей острова за непослушание, а по другой – наоборот, чтобы люди, грешные и несовершенные, не воспользовались незаслуженными благами райского острова.
В легендах подчеркивается, что Хай-Брезал – это вполне реальное место. И, как ни странно, этот остров постоянно фигурировал на старинных картах как реально существующий. Некоторые историки утверждают, что навигатор Педро Альварес Кабрал считал, что он достиг этого острова в 1500 году – и таким образом открыл Бразилию. Так Бразил стал Бразилией. Но известно, что Кабрал не сразу выбрал такое название. Страну сначала назвали Илья де Вера-Крус (остров Истинного Креста), затем Терра-де-Санта-Крус (Земля Святого Креста), а уже потом Бразилия. Общепринятая теория гласит, что страна была переименована в Бразилию из-за растения, которое очень ценилось в торговле Португалии за насыщенный красный цвет (в этом случае название Brasil производят от «браса» – зола), и изобильно произрастало на этой земле.
В свое время с островом Брезил была идентифицирована Терсейра (из группы Азорских островов), которая даже носила это имя.
Однако средневековые картографы были убеждены, что этот остров находится у юго-западного побережья Ирландии, то есть именно там, где располагала его легенда.
На Каталонской карте около 1480 года были обозначены два острова Исла-де-Бразил, один – на юго-западе Ирландии (где мифический остров должен бы и находиться) и второй – к югу от Илла-Верде, или Гренландии. Экспедиции для его поиска были снаряжены Бристоле в 1480-м и 1481 году.
Другой мифический остров, который иногда соотносят с Бразилом, называют островом Мэм. Его не следует путать с островом Мэн. Он якобы лежит на некотором расстоянии к западу от английского побережья на большой отмели. Хотя отмель постоянно под водой, полагают, что остров может быть заметен во время отлива. Некоторые путешественники утверждали, что видели этот остров или даже причаливали к нему. Последнее сообщение об этом было зафиксировано в 1872 году.
Несмотря на провал попыток найти Хай-Брезал, любители старинных преданий утверждают, что зоркий наблюдатель, если только он запасется терпением и будет долго-долго, не отрываясь, глядеть на запад с крайней западной оконечности Ирландии, может (разумеется, если ему посчастливится) увидеть далеко-далеко на западе очертания южных островов Эдема, лежащих в темно-синих волнах.
Кокейн. В самом начале XIV века в одном английском стихотворении был описан земной рай, названный землей Кокейн, где с сырных гор текут молочные реки и никто не трудится. Как верно подметила исследовательница европейских утопий Б. Гудвин, «мы найдем в утопиях также созданную воображением замученного работой народа страну Кокейн – место сплошного отдыха, образ, отражающий библейские представления о наказании трудом за первородный грех». Это распространенная идея, она материализует веру народа в то, что рай существует и что человек может туда вернуться.
Название страны Кокейн, сказочной страны изобилия и праздности (Cockaigne или Cockayne), традиционно производят от староирландского слова, обозначающего «сладкий пирог». Особенно следует остановиться на образе молочной реки, текущей в стране Кокейн. Интересно, что например, якутская мифология знает две фантастических реки: молочную – символ довольства и изобилия, и «нижнюю», хтоническую, текущую кровью, смолой и грязью. В самых различных мифологических традициях Евразии молочная река является символом верхнего мира: о небесных реках, текущих медом и молоком, упоминается в книге Еноха и Коране; в армянском эпосе «Давид Сасунский» говорится о молочном источнике, помещенном на вершине горы. Мечта о жизни, протекающей в пирах и обжорстве, лежит в основе преданий о сказочной стране Кокейн (Кокань) или Шлараффенланд («Страна безделья»), где жареные птица и мясо сами падают в рот счастливому сонному бездельнику.
Землю Кокейн легенды помещали на континенте далеко на западе через Атлантический океан. Спустя 200 лет Колумб поведал о Карибских территориях как о земле обетованной, покидать которую не захочется, увидев хоть раз.
Бимини. В районе Багамских островов, примерно в 80 км к востоку от Форт-Лодердейла (Флорида) на побережье США, есть два крупных острова – Северный Бимини и Южный Бимини.
Большая часть исторических сведений об этих местах носит гипотетический характер, при этом специалисты в различных областях знания высказывали самые разные предположения по поводу их возникновения.
Самые большие споры вызывают таинственный Источник молодости и Дорога Бимини.
Что касается удивительного источника, то рассказали эту историю Хуану Понсе де Леону араваки или индейцы тайно. В обеих версиях этой истории утверждается, что коренные жители говорили о земле под названием Би-ми-ни, где находится Фонтан молодости. Хотя экспедиция де Леона привела его во Флориду, ходили слухи, что фонтан находится в мелководных заводях Южного Бимини.
Надо сказать, что в морском мангровом лесу, который покрывает четыре мили Северного Бимини, находится Целебный грот – заводь, расположенная в конце причудливой сети подземных туннелей. Во время отливов по этим каналам в заводь поступает прохладная, обогащенная минеральными солями пресная вода. Природный литий и сера – вот два минерала, которые, как утверждают, содержатся в этой воде, которая, похоже, обладает лечебными свойствами, поскольку люди испытывают чувство умственного и физического омоложения после посещения грота.
И поскольку поиски таинственного источника тесно сплелись с историей поиска не менее загадочной Золотой Страны, подробнее о разгадках загадок фонтана вечной юности на Бимини можно узнать в главе «В поисках Эльдорадо».
А теперь, вперед, по удивительной Дороге Бимини. Куда она может привести любознательного читателя?…
Всего в четверти мили от райского курорта Парадиз-Пойнт, что находится на островах Бимини, в морских глубинах лежит неизвестное сооружение из камня, которое уже несколько десятилетий не дает покоя местным жителям, а также ученым, мистикам и экстрасенсам всего мира. За прошедшие годы любознательные исследователи не только не раскрыли загадку таинственного сооружения-феномена, но только больше ее запутали.
Между 1930-ми и 1940-ми годами американский предсказатель Эдгар Кейси высказал одно из самых странных своих пророчеств: он заявил, что у берегов Бимини в 1968-м или 1969 году будут найдены остатки затерянного города Атлантиды. (Если верить Платону, Атлантида исчезла с лица земли за один день и ночь 12 тысяч лет назад. Причиной ее исчезновения послужил какой-то природный или иной катаклизм, возможно, землетрясение, в результате которого Атлантида ушла на дно океана.) Кейси также предрек, что Атлантида поднимется со дна океана, и произойдет это между 1966 и 1970 годами.
Это предсказание, сделанное Кейси незадолго до его смерти, казалось настолько невероятным, что ему никто не поверил. Однако другой ясновидец – магистр ордена розенкрейцеров Раймон Бернар в своей книге «Невидимая империя», увидевшей свет в 1961 году, подтвердил это пророчество.
И вот в 1968 году произошло удивительное событие. В сентябре в море у берегов Парадиз-Пойнт на Северном Бимини французский водолаз Дмитрий Ребикофф заметил под водой вблизи острова каменные геометрически правильные плиты. Было обнаружено семьсот метров аккуратно выложенных известняковых блоков, составляющих то, что сейчас называют «дорогой Бимини».
Новость стремительно разлетелась по миру и вызвала сенсацию. Казалось, наконец-то найдены реальные следы легендарной Атлантиды.
Ребикофф совместно с группой специалистов Массачусетского университета произвели аэрофотосъемки океанической акватории вблизи Северного Бимини и составили примерную схему расположения загадочных объектов. Все говорило о том, что обнаружены остатки какой-то древней дороги или фундаменты зданий и стен, а возможно, и вершин зданий, выступавших из многовековых донных отложений.
Сразу вслед за Ребикоффом дно у Северного Бимини обследовал доктор Мэнсон Валентайн, геолог, зоолог, палеонтолог и аквалангист, почетный хранитель Естественно-научного музея в Майами. Он описал объект как «широкую мостовую из прямоугольных плоских камней различного размера, края которых скруглены долгими годами водной эрозии» и выразил уверенность в его искусственном происхождении.
В том же году Валентайн ошеломил мир еще одной новостью: он нашел на дне Атлантики развалины храма. Археологи предположили, что их возраст составляет 10–14 тысяч лет, и надеялись обнаружить следы Атлантиды. Однако стоит уточнить, что далеко не все специалисты сходились во мнении, будто Валентайн обнаружил именно остатки храма.
В течение следующих 40 лет у Северного Бимини побывали десятки экспедиций. Тысячи аквалангистов, завороженных мечтой отыскать легендарную Атлантиду, ныряли на семиметровую глубину к странной каменной дороге, а точнее, дорогам. На самом деле это две параллельные, вымощенные каменными плитами колеи. Некоторые из этих плит достигают шестиметровой длины. «Дорога Бимини» находится на глубине 3–9 метров, но благодаря идеально прозрачной воде прекрасно просматривается с поверхности моря. Ее длина составляет 500 м, а ширина – 90.
Неподалеку от нее тянется рукав J-образной формы, который выложен из такого же материала. В том же районе под водой обнаружено множество других странных конструкций – концентрических окружностей и площадок. Подобные объекты обнаружены также вблизи другого острова из группы Багамских островов – Андроса.
В начале 1970-х годов преподаватель английского языка и литературы Академии военно-воздушных сил США и большой любитель археологии Дэвид Цинк прилетел на Багамы для того, чтобы заняться изучением «дороги Бимини» и развалин древнего храма. В погружениях принимали участие профессиональные аквалангисты из ВМС США, которых направляли на определенные участки дна ученые и экстрасенсы. Поднятые со дна образцы каменных плит развалин храма и «дороги Бимини» отправили в лабораторию на исследование. Результат его поверг ученых в замешательство. Утверждалось, что возраст образцов якобы составляет 28 тысяч лет… Но здесь следует уточнить, что Цинк больше чем ученым доверял экстрасенсам, а потому вскоре написал три книги, в которых ошеломил всех новой, еще более грандиозной версией происхождения подводных сооружений. Правда, кроме Цинка, в нее мало кто верил. Вот как выглядит эта теория вкратце: храм, обнаруженный Валентайном, построили жители Атлантиды, а «субподрядчиком» этой грандиозной стройки были инопланетяне из звездного скопления Плеяды.
Еще в 1950-х годах шведские ученые подняли образцы грунта со дна Атлантического океана (с глубины 3,5 км) и подвергли их тщательному анализу. Оказалось, что в грунте содержались остатки материковых растений и речных ракушек. Это позволяло сделать вывод, что некоторые области дна современного Атлантического океана некогда представляли собой сушу, а значит, гипотеза гибели Атлантиды в Атлантике вполне реальна. Ну а вкупе с предсказаниями Кейси, находками археолога-любителя и доктора Валентайна такой факт вызвал мировую сенсацию.
Что касается скептиков, то они утверждают, что это, возможно, результат дноуглубительных работ, работы прибоя или морские отложения, называемые береговой породой. Другие исследователи выдвигали версию о том, что камни, из которых состояли остатки храма и дорога, – это сброшенный с морских кораблей балласт. Каменные плиты действительно использовались во флоте в средние века как балласт, но удивляет их сосредоточенность в одном месте и искусное, аккуратное «приземление» на дно морское таким образом, что образовалась прямая линия, похожая на дорогу. Геолог Эжен Шинн предположила, что «дороги» могли сформироваться под действием приливов.
Доктор Грег Литтл из университета штата Джорджия, профессиональный подводник и археолог, писал об этом так: «Подобные бредовые теории придумывают те, кто никогда не нырял к „дорогам“, не видел их своими глазами, не касался руками их удивительных камней».
Кстати, экспедиции доктора Литтла к Северному Бимини в 2003-м и 2004 годах дали, наверное, больше информации об этих объектах, чем все предыдущие вместе взятые. Литтл и его команда обнаружили под слоем каменных блоков второй такой же, а еще ниже – третий. Добраться до основания древней постройки Литтлу не удалось, в связи с чем он сделал вывод, что это не дороги, а, скорее всего, вершины стен, погребенных под донными отложениями.
При осмотре очень небольшой части второго слоя плит было обнаружено, что плиты меньше затронуты водной эрозией, тщательно отшлифованы и подогнаны друг к другу довольно плотно. Приборы показали наличие под дном в районе «дорог» пустот, а также металла. Это необычно для всего района, поскольку ни на самих Багамских островах, ни на прилегающей территории Атлантики залежей металлов нет. Подземные металлические объекты, которые зафиксировал прибор, располагаются большей частью к северу и северо-западу от «дорог», причем расположены они как бы точечно, вкраплениями, и образуют широкий полукруг. Литтл полагает, что это, возможно, древняя металлическая колоннада, которая когда-то поддерживала (а может быть, поддерживает до сих пор) своды какой-то постройки.
К несчастью, в 2004 году одна из участниц экспедиции погибла при нападении акулы, и работы пришлось свернуть раньше срока. Но доктор Литтл намерен в будущем вернуться.
Являются ли эти камни действительно следами утраченной цивилизации или всего лишь естественной геологической формацией – еще предстоит установить. Атлантологи не теряют надежды, тем более, что о Багамских островах вообще ходят странные слухи, а ведь Багамы входят в зону Бермудского треугольника.
Район Багамских островов пользуется у спортсменов-подводников дурной славой. 24 марта 1979 года американцы Джим Вентана и Гарольд X. Уилсон во время погружения у Северного Бимини в шестом часу пополудни видели (?) в воде светящийся треугольный объект с размахом «крыльев» около двенадцати метров. Треугольник, стремительно двигаясь над самым дном, совершил несколько крутых виражей, а затем вынырнул из воды, взмыл в небо и скрылся. Этот объект якобы видели также люди на катере, которые поджидали водолазов.
В июне 1998 года французская экспедиция под руководством Д. Валло поздним вечером якобы наблюдала голубоватое свечение океанского дна в районе Северного Бимини. Светящаяся территория представляла собой широкую прямую полосу с отчетливо выраженными краями; причем полоса не стояла на месте, а передвигалась. Продолжалось явление около сорока минут.
Как выяснилось позже, светящуюся полосу вроде бы заметили и с рыболовецкой шхуны, находившейся поблизости; засек ее и американский космический спутник.
Невероятную историю рассказал и водолаз Джон Марч, нырявший к «дороге Бимини» в 2000 году. В ясную погоду на закате при хорошей видимости он заметил темную человеческую фигуру, которая шагала по древним плитам (именно шагала, а не плыла). Марча особенно поразило, что человек был без скафандра. Очень высокий, около трех метров ростом, незнакомец двигался по направлению к водолазу. Марчу показалось, что на нем был облегающий комбинезон. Впрочем, ни одежды, ни лица разглядеть в голубоватом тумане было невозможно; приближающаяся фигура представлялась сплошным темным силуэтом. Марч потом говорил, что в тот момент у него и в мыслях не было подплыть к странной фигуре, наоборот, все его существо жаждало только одного: бежать отсюда как можно скорее.
Внезапно у аквалангиста началась сильная головная боль. Не дожидаясь, пока незнакомец приблизится, Марч всплыл к поджидавшей его яхте. Он чувствовал себя настолько разбитым, что ему едва удалось вцепиться в свисавший с борта трап. Боль отпустила через десять минут. И тут выяснилось, что головы разболелись у всего экипажа яхты, причем боль началась у всех одновременно, совпав по времени с ее появлением у Марча.
Как бы там ни было, в связи с открытием подводных развалин у Северного Бимини на повестке дня перед исследователями снова встал вопрос о времени и месте появления древнейших цивилизаций. Ведь если атлантологи правы, то уже в конце четвертого ледникового периода род человеческий состоял не из одних только первобытных охотников с каменными топорами в руках.
Мир узнал о существовании «дороги Бимини» только в 1968 году. Что же касается местных жителей, то они всегда относились к удивительному феномену, как к чему-то само собой разумеющемуся: «Здесь Бог благословляет людей на жизнь», – говорят они.
Остров Семи городов. Все началось в VIII столетии в Испании. В 711 году североафриканские мавры завоевали государство вестготов. Их войска огнем и мечом прошли по современной территории Испании и Португалии вплоть до Пиренеев. Беженцы-христиане вынуждены были скрываться. Есть основание предполагать, что некоторые из них пытались добраться на судах до Канарских островов, а может быть, и до островов архипелага Мадейра, о которых до них доходили смутные слухи.
Так возникла легенда, которая просуществовала на протяжении всех средних веков. Она повествует о том, что семи португальским епископам с большим числом прихожан удалось бежать и добраться на корабле до какого-то острова в Атлантическом океане. На этом острове они основали семь городов. Настанет время, когда жители этих городов вернутся и помогут своим соотечественникам-испанцам победить мавров.
Со временем легенда об острове Семи городов стала известна не только в Испании, но и в других местах. К концу XIV столетия на испанских и итальянских картах в Северной Атлантике начали появляться один за другим воображаемые острова – предполагаемые места расположения этих семи городов. Иногда семь городов обозначали на Бразиле, но чаще на острове Антилия. Французская карта 1546 года была, по-видимому, первой, на которой в Атлантике был помещен остров Семи городов. На этом месте ему предстояло продержаться около полустолетия.
Как же обстояло дело с исследованием этого района? В 30-х и 40-х годах XX столетия ходили слухи о двух экспедициях (а возможно, это была одна и та же экспедиция), которые были сбиты ураганом со своего курса и пристали к острову Семи городов. На этом острове люди якобы все еще говорили на португальском языке и спрашивали у вновь прибывших, по-прежнему ли мавры управляют землей их предков. В сообщениях и той и другой экспедиции говорилось, что с берегов этого острова был привезен песок, который, как оказалось по возвращении домой, содержит много золота.
Существует и еще один документ, а именно просьба некоего Фернана Дулму, написанная в 1486 году и обращенная к королю Португалии Жуану II о дозволении вступить во владение островом Семи городов, но нигде не зафиксировано, было ли в связи с этим что-либо предпринято. Кроме того, в отчете испанского посла в Англии Педро де Аяла 1498 года говорится, что бристольцы за последние семь лет подготовили одну (или несколько?) экспедиций на поиски Бразила и Семи городов. Однако сомнительно, чтобы практичные бристольские купцы посылали экспедиции в погоню за иберийскими легендами, и то, что испанский посол включил в свое перечисление целей экспедиции Семь городов, возможно, отражает его собственное предположение о том месте, где эти города следует искать.
Явному наследнику острова Семи городов суждено было обнаружиться еще раз. В 1639 году в Лиссабоне появилась группа францисканцев, путешествовавших на архипелаг Мадейра. Они клятвенно заверяли, что их сбило с курса ураганом и унесло на незнакомый остров. Там они нашли большой город со странно малым количеством жителей и без каких бы то ни было признаков священнослужителей. В городе был старинный круглый дворец, над которым возвышался маяк. Их встретили люди, говорившие по-португальски и называвшие португальцев «народом, избранным Богом». Их представили Верховному патриарху – королю острова. Во дворце висели картины, на которых были изображены битвы между португальцами и маврами, а статуи королей образовывали целую галерею. На территории дворца помещалась часовня, охраняемая львами. В этой часовне стояла статуя Пресвятой Девы с мечом в руке. Францисканцы сказали, что этот остров находится на расстоянии одного дня пути от островов Мадейра, но не уточнили, в каком именно направлении. Рассказчики не упомянули о Семи городах, но происхождение этого рассказа, видимо, ни у кого не вызывает сомнения.
Антилия. Кроме описанных выше легенд о Семи городах сохранилось огромное количество легенд, связанных с Антилией. Антилия – это остров-призрак, изображавшийся на картах XV века (портуланах) в виде вытянутого с севера на юг прямоугольника в Атлантическом океане к западу от Пиренейского полуострова.
Возможно, впервые остров с таким названием появился на карте братьев Пицигано в 1367 году приблизительно на месте Азорских островов, в то время еще не открытых. Он был указан и на анонимной Каталонской карте, созданной около 1425 года. На карте Батисты Беккарио 1435 года остров Антилия впервые изображен в том виде, который становится потом общепринятым, – четкий прямоугольник в Западной Атлантике, далеко на запад от Испании, но примерно на той же широте. Кстати об Антилии упоминал еще Аристотель (384–322 до н. э.), великий философ, учитель Александра Македонского.
В XV веке в Европе распространился слух, что к западу от континента, на уровне 31° северной широты, благочестивая христианская община населяет небольшой остров под названием Антилия. На этот остров, как мы уже писали, часто картографы помещали Семь городов из иберийской легенды. И даже меняя состав и названия лежащих окрест «новооткрытых островов», придавали берега самой Антилии, изображали изрезанными семью бухтами, на берегу каждой из которых размещали по городу.
До открытия испанцами Америки Антилия изображалась размером с Португалию, на расстоянии в 200 миль к западу от Азорских островов. Начиная с «Земного яблока» Бехайма, картографы постепенно уменьшали размер Антилии, а в XVI веке ее начинают отождествлять с азорским островом Сан-Мигел (хотя их очертания вовсе не схожи). Именно от Антилии получили свое название Антильские острова.
А что же говорят о затонувшем островном государстве в Атлантике современные геологи и океанографы?
Рыбакам Азорских островов – «ловцам воды» – в некоторых местах к западу от своего архипелага удается добывать в открытом море пресную воду. Предполагают, что на морском дне, которое когда-то было территорией островного государства, сохранились источники питьевой воды. Это уникальное явление наблюдается даже в 150 км к западу от Азорских островов.
А еще рыбаки ставят свои лодки на якорь прямо посреди океана, поскольку на этом участке подводные горные цепи поднимаются к самой поверхности воды. Правда, по данным геологов, здесь вряд ли располагался целый континент, но вполне возможно, что было несколько крупных обитаемых островов, которые в древности объединялись общим названием Антилия.
Римский писатель Луций Апулей (ок. 125–175 н. э.) пишет в своем космологическом труде «О мире»: «Страны, которые раньше были континентами, превратились в острова». При этом он опирается на выкладки греческого историка Плутарха (ок. 46-120 н. э.), который говорит о затонувшем континенте Сатурния в Атлантическом океане. Тимаген (I в. до н. э.) рассказывал о некоем «острове посреди океана», прародине галлов. А Марцелин (IV в. н. э.) сообщает о «большом острове, поглощенном морем».
Популярный американский писатель Чарлз Берлиц полагает, что Антилия могла быть последней уцелевшей частью Атлантиды: «Если мы представим себе подводное плато, окружающее Азорские острова, то обнаружим затонувшую страну с полуостровами, перешейками, бухтами, горами и долинами, превосходящую по площади Португалию. Она лежит на глубине от 120 до 270 м». 12 тысяч лет назад, когда уровень моря был ниже, к северу и востоку от Азорских островов, очевидно, простиралась суша и Азорские острова могли быть вершинами гор.
Подводный Срединно-Атлантический хребет, частью которого, вероятно, была Антилия, относится к сейсмически активным зонам Земли, где случаются внезапные извержения вулканов, сильные землетрясения и резкие понижения морского дна. Как мы уже писали, останки животных и земных растений на дне Атлантического океана обнаружили и исследовали уже в середине XX века. В 1948 году шведские метеорологи на исследовательском судне «Альбатрос» обнаружили на глубине 3600 м недалеко от Азорских островов пресноводные водоросли, которые когда-то, по-видимому, обитали в озере, расположенном на суше выше уровня моря. В 96 км к северу от этого места в 1970-е годы глубоководная экспедиция Академии наук СССР нашла тахилит, стекловидную лаву, которая образуется только при застывании на воздухе, поскольку в воде формируется кристаллическая лава. Морис Эвинг, профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке (США), прокомментировал это так: «Либо суша опустилась на глубину от 3 до 5 км, либо уровень моря был на 3–5 км ниже, чем сегодня. Оба вывода попросту ошеломляют».
Атлантический океан скрывает немало загадок. Среди них и острова-призраки.
Примерно в 1500 км к юго-востоку от Буэнос-Айреса (Аргентина) в 1675 году был открыт относительно крупный остров, на востоке которого была удобная гавань. Остров назвали Гранада, но спустя 100 лет уже никто не смог его найти.
Схожий опыт имел английский капитан Г. Норрис. В 1825 году он исследовал один из самых южных островов Атлантики – Буве, а перед этим высаживался на два небольших острова к северо-востоку от Буве. Эти острова он назвал Томпсон и Чимни. Они тоже исчезли.
Итальянский историк д-р Петер Колозимо (1922–1980) занимался мифами и преданиями о затонувших островах в Атлантическом океане. При этом он наткнулся на доклад Мадридского гидрографического общества о поглощенных морем землях от 1809 года, в котором говорилось: «Мы ничего не знали об этом архипелаге, пока в 1762 г. его не открыла команда судна „Аврора“, в честь которого он получил свое название. В 1790 г. его видела команда корабля „Принцесса“ филиппинского Королевского судоходного товарищества во главе с капитаном де Оярвидо, который в Лиме показал нам свой судовой журнал и осведомил нас о местоположении этой земли».
Острова-призраки в последний раз упоминались мореплавателями в 1892 году. В сохранившемся судовом журнале английского корабля «Глэдс» можно прочесть: «Мы исследовали эту землю. По-видимому, она представляла собой продолговатый остров с двумя холмами, из-за которых создавалось впечатление, будто это не один, а целых три острова. На холмах лежало немного снега».
Очевидно, вдоль океанского сейсмического пояса действительно когда-то тянулись участки суши, впоследствии отправленные природными стихиями в морскую бездну. Может быть, когда-нибудь подводные археологи представят находки, подтверждающие, что мифы о золотом веке на острове Антилия порождены не только человеческой фантазией.
Но вернемся к Антилии, указанной и на загадочной карте, которую в 1517 году турецкий адмирал и картограф Пири Реис преподнес в дар могущественному султану Селиму I, покорителю Восточной Анатолии, Северного Ирака, Сирии, Палестины и Египта. На ней были обозначены на удивление точные контуры побережья Южной и Северной Америки, Антарктиды и Огненной Земли. Судя по этой карте, остатки Антилии – это нынешние Азорские острова. А о самой карте Пири Реиса стоит рассказать подробнее.
В 1925 году группа историков обнаружила в Стамбуле во дворце Топкапы половинку карты размером 90x60 см, нарисованную на коже газели и до сих пор свернутую в трубку. По надписям на карте стало ясно, что это фрагмент карты мира, составленной Пири Реисом в 1513 году в городе Гелиболу и врученной в Египте султану Селиму I. Карта Пири Реиса является подлинным документом, и это доказано экспертами. А содержание карты было потрясающим. Она изображала Юго-Западную Европу, Северо-Западную Африку, Юго-Восточную и Центральную Америку (!) и северное побережье Антарктиды (!), открытой в начале XIX века.
На карте горы изображены утолщениями, реки толстыми линиями, каменистые местности черным цветом, песчаные берега и мелководье – красными точками, крестиками обозначены рифы. Карта украшена рисунками местной флоры и фауны, дополнена пояснениями. Конечно, на этой карте не было ни параллелей, ни меридианов, она лишь передавала береговую линию и острова. Вместо параллелей и меридианов на севере и на юге были начерчены компасные линии. Каждый компас был поделен на 32 линии, пересекавших всю карту. Имелись и две линейки для определения расстояний. Компасные линии и линейки помогали рассчитывать расстояние. Конечно, эта карта не соответствует современным математическим расчетам. Однако известно, что Пири Реис поместил на ней пять точек отсчета в Атлантическом океане, которые помогали делать правильные расчеты. Сам адмирал в книге «Бахрие» написал, что очень точно начертил карту, так как даже небольшая ошибка в карте может привести к худшему и поэтому такие карты нельзя использовать. Современные географы придерживаются мнения, что составить такую карту без знаний тригонометрии Пири Реис не мог, но ведь тригонометрия появилась гораздо позже, лишь в XVII веке.
Самым удивительным в карте Пири Реиса было то, что северная береговая линия Антарктиды, которая оставалась неоткрытой до 1818 года, была показана на этой карте, нарисованной в 1513 году. А ведь Пири Реис никак не мог получить информацию об этом регионе от исследователей-современников. Исследования, проведенные морскими картографами США, похоже, указывают на то, что эта карта нарисована так, как если бы землю видели из космоса. Она также изображает внутренние районы шестого континента, о которых навигаторы знать не могли, и показывает горные хребты Антарктиды, скрытые подо льдом тысячи лет. К тому же турецкий адмирал нанес на карту и обозначил некоторые острова на Южном полюсе, которые были обнаружены только в 1958 году.
Свободный ото льда берег Земли Королевы Мод, изображенный на карте, представляет собой колоссальную головоломку, поскольку геологические доказательства подтверждают, что самой последней датой, в которую она могла быть видима и нанесена на карту в безледных условиях, является 4000 год до н. э. Хоть и невозможно указать точно наиболее раннюю дату, когда подобная задача могла быть выполнена, но кажется, что побережье Земли Королевы Мод могло оставаться в устойчивом и необледенелом состоянии по меньшей мере в течение 9000 лет перед тем, как распространяющийся ледниковый покров поглотил его полностью. И не существует цивилизации, известной истории, которая имела бы способности или необходимость исследовать этот берег в соответствующий период, т. е. между 13000 и 4000 годами до н. э.
В середине 1950-х турецкий профессор Кемаль Мехмед сделал перевод надписей, нанесенных Пири Реисом на свою карту. Вот перевод двух самых нижних надписей, относящихся к Антарктиде:
IX. А в этой стране, кажется, существуют беловолосые монстры такой вот формы, а также шестирогий скот. Португальские язычники записали это в своих картах…
X. Эта страна – пустыня. Все в руинах, и говорится, что там найдены большие змеи. Поэтому-то португальские язычники не высаживались на этих берегах, и они, также сказано, очень горячие.
Так насколько же древними были карты, на которые опирался Пири Реис?
Достоверно известно, что в своих работах Пири Реис использовал 34 карты. Восемь из них принадлежат мусульманским географам и называются «Джаферие», четыре карты португальцев, одна принадлежит Колумбу. А вот происхождение еще 20 из них неизвестно.
Кстати, существуют и другие точные карты Антарктиды, нарисованные задолго до ее официального открытия в 1818 году, например, карта мира Оронтеуса Финеуса, созданная им в 1532 году. Или Карта Филиппа Буаше от 1739 года. Сам факт их существования и точность соответствия современным картам поразительны.
Теперь отвлечемся от стран легендарных и обратимся к земной географии. Когда же состоялись первые контакты между самой, если так можно выразиться, азиатской страной – Китаем и странами Средиземноморья. Это произошло не позднее I века до н. э., когда в произведениях римских писателей появляются первые упоминания о шелковых тканях, доставляемых из загадочной страны (по другим сведениям – города) Сера. Согласно некоторым источникам, в 166 году уже нашей эры римский император Марк Аврелий Антонин (121–180 г.) отправил в загадочную страну Сера посольство. Впрочем, по мнению ряда авторитетных историков, такое посольство исторически невозможно, а кроме всего прочего свидетельства об этом посольстве в римских источниках отсутствует, а выдвинутая гипотеза базируется на свидетельстве намного более поздних китайских хронистов, которые писали: «В 166 году н. э. дациньский правитель Антунь отправил посланника, который вступил в Китай через Жинань (Аннам). Он преподнес двору слоновые бивни, рога носорога и черепашьи панцири. Впервые это сообщение открыто в архивах двора лишь сейчас. А то, что в числе даров нет драгоценностей, это произошло потому, что их опустил автор заметки». Действительно, перечень даров не свидетельствует о римском происхождении посла, и можно предположить, что загадочная страна Дацинь – это вовсе не Римская империя, а одно из значительно более близких к Китаю государств Индостана или Индокитая, да и совпадение имени дациньского правителя с именем одного из римских императоров может быть простым совпадением.
Несмотря на то, что ко времени Марка Аврелия Антонина уже сформировался сухопутный торговый путь между Китаем и Средиземноморьем, известный как Великий шелковый путь, прямые контакты между этими двумя регионами были весьма затруднены. Виноваты в этом были, безусловно, купцы, сохранявшие в строгой тайне маршруты своих путешествий. Из опасения, что их могут обойти конкуренты, они не выдавали свои маршруты, и получалось, что каждый купец знал лишь небольшой участок Великого шелкового пути. Кроме того каждый город, охраняя секреты своих купцов, старался не пропускать дальше купцов из соседних городов и дальних провинций. Правителям городов было выгодно, чтобы купцы соседних городов продавали свои товары на городском рынке их собственным перекупщикам, а не везли свои товары в дальние земли транзитом. Зачастую транзит и даже вывоз определенных товаров правители городов облагали непомерно высокими пошлинами. Ситуация изменилась к лучшему после арабского завоевания. Как мы помним, арабские купцы освоили практически весь Индийский океан, они доходили в своих плаваниях до портов Ганьпу и Ханчжоу в Южном Китае, достигли Мозамбика и Мадагаскара. Арабские историки и географы на основе рассказов купцов составили подробные карты и описания многих регионов земли от Марокко до Филиппин и от Мадагаскара до Скандинавии и Новгородских земель. Однако европейцы вплоть до XIII века по-прежнему ничего не знали о Китае. Скудные сведения, которые они могли почерпнуть у таких энциклопедистов, как Гай Юлий Солин или Исидор Севильский, были настолько фантастичны, что даже в то время в них почти не верили. И действительно, можно ли верить свидетельствам Исидора о том, что где-то далеко на востоке живут люди с песьими головами, которые не говорят, а лают. Но, возможно, в этой легенде есть рациональное зерно – древние путешественники, а возможно даже послы Марка Аврелия, пытаясь объяснить, на что похож китайский язык, уподобили его лаю собак, а позднейшие интерпретаторы, не разобравшись, о чем идет речь, переврали изначальное сообщение, исказив его до неузнаваемости и придав ему столь неправдоподобный вид. А возможно, это было сделано сознательно купцами Великого шелкового пути, чтобы отвратить конкурентов от путешествий в далекие восточные страны.
Ситуация для европейских купцов изменилась к лучшему, как ни странно, благодаря монголо-татарам, ведь они покорили огромные территории от Карпат до Тихого океана, на всех этих землях установилась единая власть и теперь купцы и торговцы могли достаточно спокойно перемещаться по Азии, имея охранные грамоты единого правителя, тогда как ранее для пересечения каждой границы требовалось разрешение правителя каждого небольшого государства на Великом шелковом пути. Первым путешественником, оставившим подробные записки о восточных странах, был францисканский монах Плано Карпини, отправившийся в столицу монголов Каракорум в 1245 году, т. е. всего через несколько лет после финального броска монголов «к последнему морю». В том же году, но совершенно иным путем в столицу монголов отправилась делегация доминиканских монахов. Записки, составленные после этих путешествий, являются древнейшими из известных нам описаний Центральной Азии и Китая. Посольство доминиканцев, шедшее южным путем через Сирию, Ирак и Персию, закончилось в Хорезме. По не до конца понятным причинам им не удалось достичь монгольской столицы Каракорума. А вот путешествие францисканцев было весьма удачным. Делегация во главе с Плано Карпини избрала северный путь. Они вышли из Лиона, перевалили через Альпы, пересекли Восточную Европу, вассальную Золотой Орде Русь, и, спустившись в низовья Волги, достигли города Сарай, столицы золотоордынского Бату-хана. Бату предоставил монахам конвой до Каракорума. За Яиком послы впервые познакомились с народами, игравшими большую роль в Центральной Азии домонгольского времени – канглами и каракитаями (киданями). Как раз китаи-кидане и дали свое имя Китаю. Путешественники были приняты в ставке каракитаев на одной из степных рек, впадающих в озеро Алаколь, а оттуда отправились в Каракорум. Весь путь от Сарай-Бату до Каракорума занял всего-то 3,5 месяца.
Францисканцы попали в Каракорум в один из самых беспокойных периодов в его истории – здесь продолжалось длительное междуцарствие, которое началось после смерти Чингисхана. Как раз в то время, когда монахи прибыли в Каракорум, на трон взошел хан Гуюк, которому суждено будет быть ханом не более 3 лет. Гуюк принял чужеземцев весьма любезно и разрешил им присутствовать на церемонии принятия присяги подвластных хану народов. Именно здесь послы папы Иннокентия IV впервые познакомились с китайцами. Впрочем, Карпини был не первым европейцем, увидевшим китайцев, вместе с китайцами присягал хану Гуюку и русский князь Ярослав Всеволодович. Карпини хорошо отзывался о добрых нравах китайцев и искусстве их ремесленников. Вскоре после Карпини, а точнее – в 1249 году – Каракорум посетил посол французского короля Людовика ГХ Святого францисканский монах Андре Лонжюмо. К сожалению, его отчет не сохранился, а известны лишь редкие упоминания о нем в записках Гийома Рубрука.
Вообще-то говоря, Рубрук был голландцем и носил иные имя и фамилию, нежели те, под которыми он вошел в историю, его звали Биллем Рейсбрук, но он находился на французской службе, поэтому общепринятыми стали его романизированное имя и фамилия. Так будем называть его и мы. Рубрук был доверенным человеком Людовика Святого. Этот французский король активно участвовал в крестовых походах, за что и получил свое прозвище. Впрочем, активность Людовика не принесла ему ничего существенного, в 1253 году он совершил неудачный крестовый поход в Египет. Тогда же Людовику и пришла в голову замечательная, как казалось ему, мысль – заключить союз с монголами против мусульман и победить своих врагов руками монголов. С предложением о таком союзе и отплыл зимой 1253-го из Акки (Северная Палестина) Гийом Рубрук.
Рубрук первым из европейцев получил сведения о Китае, который называл Катаем. Эта страна, как утверждал он, прилегает на востоке к океану. Он первым верно предположил, что известные с античного времени «серы» и есть китайцы. А вот его сведения о маньчжурах и корейцах, обитавших к северу от Китая, были не слишком точны: он предположил, что Маньчжурия и Каоли (точнее Коре, современная Корея) – это острова. Почему он принял расположенную между Китаем и Каракорумом Маньчжурию за остров, остается загадкой, а вот почему Корея стала островом, можно объяснить: его информаторами были находившиеся при дворе монгольского хана китайцы, а основные контакты Китая с Кореей, как и с Японией, были морскими.
В 1295 году в двери одного из венецианских купеческих домов постучали трое людей, одетых по восточным обычаям. Их лица обветрились и обросли бородой. Далеко не сразу их признали родственники и знакомые, ведь они странствовали по свету почти 26 лет. Впрочем, так ли это было на самом деле, сказать трудно. Дело в том, что единственные сведения о самом Марко и его родственниках мы можем почерпнуть только из книги под замысловатым названием «Книга о разнообразии мира», написанной со слов самого Марко. Практически все годы, прошедшие с первой публикации книги Марко Поло, а произошло это в 1447 году в Нюрнберге, ученые сомневались в достоверности путешествий Марко и его отца и дяди. Интересно, что как раз серединой XV века датируются первые достоверные упоминания Марко Поло в венецианских источниках, но к тому времени никого из потомков этого рода в живых уже не было. Не было и достоверных свидетельств, а лишь городские легенды и неясные предания о событиях полуторасотлетней давности. А ведь основная загадка «Книги о разнообразии мира» состоит не в том, что в ней написано, а в том, чего в ней нет. Нет в записках Марко Поло упоминаний о Великой Китайской стене…
Собственно, в «Книге о разнообразии мира» как таковых путешествий нет. Из 232 глав книги путешествиям посвящен лишь краткий пролог (первые 19 глав), да некоторые смысловые вставки, объясняющие перемещения по свету автора. А вся книга представляет собой набор описаний различных азиатских стран и городов, нравов и быта их жителей.
По каким-то загадочным причинам история не сохранила нам никаких достоверных сведений о Марко и путешествовавших с ним дяди и отца. Нет в венецианских документах ни упоминания о такой купеческой семье, ни упоминаний о доме, где жили люди с такой фамилией. В силу особенностей текста «Книги» историки с большим трудом могут установить хотя бы приблизительный маршрут странствий путешественников во время их двукратного посещения Катая. И до сих пор их маршруты точно не установлены, а предположения, выдвигаемые одними исследователями, как это часто бывает в истории, оспариваются другими. Мы попробуем описать путь старших Поло. Из Венеции они на торговом корабле, минуя Грецию и Константинополь, дошли до Солдайи (ныне – город Судак, АР Крым, Украина). Оттуда по Дону они поднялись до Сарая, далее – еще выше до Укека и, немного не доходя до Болгара, спустились на Яик. Пройдя между Каспием и Аралом, они вышли в долину реки Амударьи (арабское название – Джейхун), посетили Бухару и Самарканд. Отсюда они пошли в долину реки Или, затем проникли в Китайский (называемый еще Восточным) Туркестан. Их дальнейший путь, также весьма спорный, скорее всего пролегал через крупные города того времени, такие как Алмалык, Урумчи, Хами. От Хами братья Поло пошли на юг в оазис Шаньчжоу (ныне – Дуньхуан, долина р. Сулэхэ). Именно здесь в древности соединялись две ветви Великого шелкового пути – северная, которой шли братья Поло, и южная (Таримская), шедшая через Кашгар и далее через богатые города Персии и Ближнего Востока. Именно здесь и обрывается более-менее достоверный маршрут старших Поло, а вот как они возвращались в Европу – неизвестно. Можно лишь предполагать два основных варианта их маршрута – по одной из ветвей Шелкового пути, но сказать что-то точно о маршруте невозможно. Отметим, что остановились братья в таком месте, о котором они вполне честно могли сказать, что побывали в Китае. И действительно, ряд исследователей предполагают, что путешественники не смогли проникнуть дальше на восток, и описания стран, расположенных к востоку от Шаньчжоу, были составлены ими не на основе собственных впечатлений, а по сообщениям побывавших там людей. Впрочем, даже если семье Поло удалось дойти только до Шаньчжоу, это не умаляет их заслуг, ведь практически никто в то время не смог повторить их путь. Во всяком случае никаких подобных свидетельств, оставленных частными лицами в то время, неизвестно.
Второе путешествие старшие Поло совершили уже вместе с Марко, и именно благодаря ему мы узнали об этих странствиях. Их путь начался в городе Акка (Северная Палестина), где их встретил Марко. Морем они переправились в Аяс (в Малой Армении, ныне Турция), оттуда они сухопутным путем поднялись на Армянское нагорье и, пройдя через Курдистан, спустились по Тигру, минуя Мосул и Багдад и дойдя до портового города Басры. Современный знаток географии, конечно, скажет, что им логичнее было бы идти напрямик из Палестины через Иордан, но политические реалии того времени были иными – государства крестоносцев вели в Палестине затяжные войны с окружавшими Святую землю мусульманскими королевствами, а потому идти в Басру прямиком было опасно – их могли принять за шпионов и казнить. Поэтому и пришлось семье Поло делать такой крюк. Дальнейший их путь из Басры не очень ясен. Возможно несколько вариантов. Согласно первому, венецианцы пересекли Персию и достигли Тебриза на крайнем северо-западе этой страны, а оттуда опять-таки через всю страну спустились к Ормуз, что лежит у выхода из Персидского залива в Индийский океан. Другая версия утверждает, что они дошли из Басры до Ормуза на попутных судах. Первый маршрут кажется странным, поскольку им пришлось несколько раз пересекать персидские пустыни, но в «Книге» (глава 37) Марко пишет о «великом спуске», которым они шли в Ормуз из расположенного в горах над Ормузом Кермана. Похоже, что целью второго путешествия венецианцев был не Китай, а Индия. Однако до Индии они в этот раз дойти не смогли.
По свидетельству Марко, шедшие в Индию корабли, которые они видели в Ормузе, показались им очень ненадежными, и они не решились ступить на их борт. Впрочем, похоже, что купцов просто по какой-то причине не пустили на корабль. Может быть, виной этому стали религиозные проблемы – в Индии в то время мусульмане воевали с индийскими раджами, и ормузские власти не пустили путешественников, приняв их за шпионов. По той или по иной причине, но венецианцы были вынуждены вернуться в Керман, откуда их путь лежал через бесплодную пустыню. Далее дорога привела путешественников в Кайен (ныне – Восточный Иран). Дальнейший их путь до Шибаргана (близ Балха, совр. Афганистан) также неясен. Более того, в описаниях Марко встречаются удивительные провалы в памяти, которые заставляют некоторых исследователей сомневаться в достоверности второго путешествия. Между Кайеном и Балхом были расположены такие крупные города как Нишапур и Герат. Путешественники не могли пройти мимо них, а даже если они и были вынуждены скрываться, то не мог Марко не упомянуть о них. Как не мог он не упомянуть и о такой важной области Ирана как Хорасан, крупнейшим центром которой был Нишапур. Итак, вновь в тексте путешествия встречается лакуна. И если в первом случае можно предположить, что отец и дядя Марко по какой-то причине не захотели рассказывать своему сыну и племяннику о пути из Шаньчжоу или Марко о таком рассказе забыл, то возникает вопрос, почему Марко не помнит о тех городах и землях, через которые он проходил сам.
От Балха путешественники пошли вдоль южных предгорий Гиндукуша в Бадахшан и Вахан (южный Памир). Данное Марко Поло описание Памира настолько точно, что рассеивает все сомнения в том, что путешественники здесь были. Кроме того, оно было подтверждено открытиями конца XIX – начала XX века, а, значит, оно не могло быть позднейшей вставкой переписчиков и издателей. Оттуда маршрут венецианцев лежал в оазис Кашгар. Обогнув с юга пустыню Такла-Макан, они двигались от одного оазиса к другому вдоль предгорий Тибета и наконец достигли оазиса Шаньчжоу, где уже побывали старшие Поло. По пути в Шаньчжоу путешественники миновали город Лоб вблизи бессточного озера Лобнор. Ныне такой город неизвестен, и некоторые исследователи считают его существование выдумкой Марко Поло, однако первый из европейцев после Марко Поло, побывавший в районе озера Лобнор, – Н. Пржевальский – отмечал в своих записях, что видел в 1876 году в нижнем течении впадающей в озеро Лобнор реки Черчен развалины старинного города, а от туземцев слышал о руинах двух других городов: одного – несколько выше по течению реки, другого – на берегу озера. А вся эта местность, как утверждал Пржевальский, называется Конешари, или Куняшаар, т. е. Старый город. Однако местные жители не могли вспомнить ни легенд, ни каких-то других свидетельств о тех, кто жил в этих городах.
А вот дальнейший путь венецианцев, несмотря на то, что он хорошо описан в «Книге о разнообразии мира», вызывает много вопросов и споров. Итак, их путь лежал через земли тибетского племени тангутов. Они поднялись вверх по реке Сулэхэ, а затем пошли вдоль северо-восточной окраины Тибетского нагорья в город Ганьчжоу (Чжанье, верховья р. Хэйхэ). Их путь много дней шел непосредственно вдоль западного рубежа Великой Китайской стены. И вот загадка – по непонятной причине Марко, в принципе человек очень наблюдательный и замечающий менее приметные вещи, вдруг не замечает Стены, вдоль которой он шел… Объяснений этому странному факту может быть два. Первое – Марко Поло сам там не ходил (может быть, дожидался возвращения своих родственников в Шаньчжоу?), второе – Стены во времена Марко Поло на том участке не было, а ее возвели намного позже, например в эпохи Мин или Цинь. Второе объяснение представляется в целом логичным, но Марко Поло, по его собственным словам, много лет прожил в Ханбалыке (совр. Пекин). Стена проходит совсем недалеко от Пекина, но в рассказе и об этом регионе Марко по непонятной причине умалчивает о Стене. Марко провел столько лет в Китае, и не верится, что ни один из расспрошенных им людей – монголов, китайцев, тибетцев или маньчжуров ни разу не упомянул о Стене. В сравнении с «исчезновением» Стены меркнет даже потерянный Хорасан. Объяснить пропуск Хорасана можно было бы ошибкой переписчика или сознательным утаиванием пути, чтобы создать трудности тем, кто хотел бы повторить его путь, но вот молчание относительно Стены весьма загадочно. Если Стены не было, то откуда тогда взялась Стена, о которой рассказывал Гийом Рубрук? Впрочем, если сам Марко Поло и не был в Китае, а ограничился посещением Шаньчжоу или даже городов Восточной Персии, а вся его книга о восточных странах написана по сообщениям информаторов, то все равно странно, что ни один из них ни разу не упомянул о Стене. Может быть, Стена была, но она имела очень небольшую длину, достаточную для того, чтобы о ней рассказывать иностранным послам, но достаточно короткую для того, чтобы она не имела на самом деле никакого фортификационного значения? Может быть, захватившие Китай гунны или, что вероятнее, монголы, приказали разрушить ее, а восстановили Стену лишь при династии Мин? Но неужели никто из китайцев не шепнул на ухо чужеземцу: знаешь, мы были великой страной, у нас была Великая стена, но пришедшие с севера оккупанты приказали ее разрушить. Одни загадки, и похоже на них нет ответа. А каждая новая гипотеза порождает новые вопросы…
В Ганьчжоу венецианцы прожили целый год. И вновь загадка – что заставило их задержаться в этом городе? Сам Марко пишет об этом очень обтекаемо: «по делу, о котором не стоит и говорить» (глава 12). Некоторые историки предполагают, что Марко в это время посетил основанный еще Чингисханом в 1220 году Каракорум. Путь туда – в верховья притока Селенги Орхона – был не сложен и проторен ханскими сборщиками податей. Он проходил по долине реки Эдзин-Гол, затем через пустыню Гоби и восточные отроги Монгольского Алтая и Хинганского хребта. Однако, возможны и другие, также вероятные предположения задержки в пути – арест путешественников, болезнь одного или нескольких из них. А может быть, они пытались найти загадочное царство пресвитера Иоанна или же вступить в контакт с местными христианами? И опять путешественники задают историкам сложнейшие загадки… После годичной задержки путешественники по какой-то не совсем понятной причине не смогли продолжить свой путь на восток, а были вынуждены свернуть на юг в «Тангутскую большую область, в которой было много царств». Марко Поло особо отмечает тангутскую область Ергигул, которую некоторые исследователи считают районом озера Лобнор. А российский китаевед Н. Я. Бичурин-Иакинф вообще предполагал, что древние китайцы считали, что Хуанхэ вытекает из озера Лобнор, находящегося в области Ергигул, хотя в историческое время это не соответствовало действительности. Вряд ли возможно, что Марко Поло настолько ошибся, тем более что другие названия местностей и городов в посещенной им тангутской местности он приводит правильно – например, упоминает город Синин (известный также под именами Синги и Фингуи), расположенный на северо-восточной окраине Тибета на одном из верхних притоков Хуанхэ. Однако приведенная Бичуриным-Иакинфом древняя легенда, вполне возможно, имеет под собой реальную почву. Может быть, что несколько тысячелетий назад, когда климат в Центральной Азии был намного более влажный, нежели сейчас, из озера Лобнор могла вытекать ныне высохшая река, впадавшая в Хуанхэ. Вероятность этого весьма высока, но возможно ли чтобы память китайского народа простиралась настолько в глубь веков?
Из Синина Марко отправляется во временную ставку хана Хубилая, называемую то Клеменфу, то Чианду. Путь этот был достаточно долог, а упомянутые в тексте «Книги» названия городов, такие как Егрегая или Тендук, не поддаются отождествлению. Это тем более странно, что путь Марко лежал через густонаселенные районы среднего течения Хуанхэ. В этих краях много разных городов, но отождествить их с указанными венецианцем населенными пунктами не представляется возможным. Кстати, в этой своей поездке в ставку хана Марко должен был пересечь Великую Китайскую стену, но снова память подводит великого путешественника.
Попав ко двору Хубилая, Марко поступает на службу к хану. Это довольно странно для нашего представления о монголах, но монголы, как мы уже говорили, были веротерпимы, кроме того, по всей видимости, хан или ханские чиновники предположили, что человек, которому удалось пройти тысячи километров из западных стран, может быть полезен при дворе, возможно, что он обладает особой «дэ» и иными сверхчеловеческими способностями. А вот по возвращении путешественника в христианскую Европу служба у хана-язычника могла стать несмываемым пятном на биографии Марко. Можно даже предположить, что он попал под пристальное внимание церковных иерархов, и, возможно, что его пребывание в тюрьме по возвращении в Европу было связано с обвинениями в вероотступничестве. Но об этом мы расскажем ниже. Во время своей службы у хана Марко Поло должен был много раз и в разных местах пересекать Великую Китайскую стену, но снова путешественник, повинуясь какому-то странному и загадочному обету, забывает упомянуть о ней.
В тексте «Книги» автор рассказывает о всего лишь двух таких поездках, причем обе начинались в Ханбалыке (Пекине). В первый раз хан или какой-то крупный чиновник хана отправил его с не совсем понятными, но, вполне возможно разведывательными целями в страну Манзи (Южный Китай), который оставался независимым от монголов. Этот путь пролегал через Хуанхэ, которую Марко называл по-монгольски Караморан, затем вдоль Императорского канала, соединявшего Ханбалык с долиной реки Киан (Цзян, или Янцзы), в которой выращивали большую часть всего китайского зерна. Любопытно, что Марко, которому довелось повидать на своем веку много крупных рек, например По, Тигр, Шатт-эль-Араб, Инд, а возможно – Дунай и Нил, называет Янцзы величайшей рекой на свете. Проплывая мимо Кинсая (Ханчжоу), Марко остановился посмотреть на этот красивейший город. И хотя автор преувеличивает его размеры, говоря например, то что в Кинсае есть 12 000 каменных мостов, многие европейцы XIV–XVI веков верили описаниям Марко. За Кинсаем лежала горная страна Фуги (Фуцзян). Венецианец пересекает ее с севера на юг и достигает порта Цюаньчжоу, который он на арабский манер именует Зайтон
Второе путешествие, описанное в «Книге о разнообразии мира» – путешествие в Тибет и, возможно, в Северную Индию. Историки до сих пор спорят, как далеко к югу прошел Марко Поло. Практически все исследователи единодушны в том, что он посетил Тибет и достиг Северной Бирмы, а вот смог ли он попасть в Северную Индию, этот вопрос до сих пор остается открытым. Путь Марко снова начался в Ханбалыке, путешественник пересек густонаселенный Катай (Северный Китай), затем переправился на другой берег Хуанхэ в ее большой излучине, где река резко меняет свое направление с южного на восточное, и вступил в западные провинции страны Манзи (Южный Китай), которые, по его словам, столь же густонаселены, как Катай, и столь же плодородны, как и долина реки Киан (Янцзы). В стране Манзи Марко описывает обширную равнину, которую пересекает большая река. В этой равнине историки без труда опознают Красный бассейн Сычуани, через который протекает река Миньцзян (левый, северный приток Янцзы). Любопытно, что именно эту реку Марко со слов китайских проводников называет рекой Киан, хотя в действительности это лишь ее крупный приток. Смог ли Марко Поло пересечь все Тибетское нагорье, достоверно неизвестно. Если верить его свидетельствам, он достиг реки Бриус, которую некоторые считают верхним течением Янцзы, другие – Гангом или одним из притоков Иравади. В зависимости от того, какую реально существующую реку исследователи отождествляют с рекой Бриус, разнится и локализация двух посещенных Марко Поло областей – плодородной области Караджан и высокогорной и лесной Зардандан. Их соответственно размещают в Южном Китае (провинция Юньнань), в Северной Бирме или в индийских предгорьях Гималаев.
Из описаний окружающих Китай стран следует отметить расположенную к востоку от Китая загадочную страну Чипанго, или Джапанго. По свидетельству монголов, это была страна несметных сокровищ и всяческих диковинок. Чипанго с большой долей вероятности отождествляется исследователями с исторической Японией. Дело в том, что как раз во время пребывания Марко Поло в Китае хан Хубилай, покорив империю Каоли (Коре, Корею), готовился к высадке в Японии. По существовавшей в монгольской армии традиции покоренные страны должны были выставлять внушительный гарнизон. В 1274 году монгольско-корейские войска остановил небольшой гарнизон на островах Цусима.
Следующая высадка монголо-корейского десанта произошла летом 1281 года. Снова, с боями взяв Цусиму, флот подошел к берегам острова Кюсю и стал ожидать подхода основной ударной силы, скопившейся в устье Янцзы. Однако корейские отряды были сформированы настолько наспех, что на кораблях не было достаточного количества продовольствия. Не желая возвращаться в Корею и не дожидаясь подхода основных сил, 21 июня монголо-корейский флот вошел в бухту Хаката (остров Кюсю) и в результате многодневных кровопролитных боев им удалось захватить узкую береговую полосу на отмели Сига. Но развивать наступление монголы уже не могли, зато перешли в наступление японцы, которые вынудили оккупантов отвести свои войска на корабли и жалили стоявшие на рейде боевые корабли непрерывными набегами на лодках. Неудачной была и вторая попытка монголо-корейского десанта, состоявшаяся 30 июня. В довершение всем несчастьям на корейских кораблях вспыхнула эпидемия, которая унесла 3000 жизней и значительно ослабила здоровье и боевой дух остальных воинов. Оба монгольских флота объединились лишь 12 августа – теперь уже южнокитайский флот ожидал, пока на корейских кораблях закончится эпидемия.
И вот после трехдневной подготовки утром 15 августа объединенный монгольский десант высадился в прибрежное мелководье. Самураи вышли им навстречу. Завязавшийся упорный бой продолжался до самого вечера. Монголо-корейские войска стали теснить японцев, теперь спасти страну Чипанго могло только чудо. Император и жрецы склонились в молитве своим бесчисленным богам и духам. И чудо случилось. Над морем быстро сгущались облака. Холодало. Началась буря. Флот монголов был уничтожен, в этой буре погибло около половины монгольского стотысячного контингента, так и не вступившего в бой. Наутро вышедшие из укрытий самураи без труда добили рассеянных по острову монгольских солдат. Эту бурю, спасшую загадочную страну Чипанго от монгольской агрессии, в Японии назвали «божественный ветер» (камикадзе).
Вполне возможно, что Марко Поло или его родственники принимали участие в этих десантах, но о своем участии в столь неудачных экспедициях автор «Книги» решил благоразумно промолчать. Кстати, поездка Марко в Манзи, описанная в «Книге о разнообразии мира», вполне могла соответствовать подготовке к высадке в Чипанго. Но это, конечно, лишь предположения. Кстати, эта загадочная страна Чипанго приковывала к себе умы многих выдающихся людей европейского Возрождения, с мыслями о сокровищах Чипанго отправлялся в свои плавания Христофор Колумб. И даже умирая, открыватель Америки был крайне огорчен тем, что не смог достичь Чипанго.
Прошло время, и, согласно изложенной в «Книге о разнообразии мира» версии, Марко Поло стал просить хана отпустить его домой. Хан согласился. Марко и его родственники якобы предпочли китайские корабли арабским и пошли морем вокруг Юго-Восточной Азии в Басру. Вместе с Марко Поло на корабле плыла монгольская царевна Кочекин-хатун, которая имела важное поручение к правившему в Персии монгольскому хану, потомку Хулагу. Зачем было хану отпускать приглянувшегося ему исполнительного и смекалистого чиновника? Весьма вероятно, что все было немного не так, как рассказал Марко Поло. Скорее всего, хан послал Марко и его родственников в свите царевны в качестве переводчиков и доверенных лиц – к тому времени монголы стали постепенно забывать родной язык, особенно в Китае и в Персии, где местная культура была более развита, чем монгольская, а затем уже венецианцы, улучив момент, бежали со службы и добрались на родину.
Китайско-монгольский флот двинулся из «великой гавани Зайтон» через Южно-Китайское море, названное в «Книге» «чинским», на основании того, что Чин – это второе название Южного Китая (страны Манзи). В пути Марко узнал о существовании Индонезийского архипелага, состоявшего, по словам информаторов, из 7448 островов, не то разбросанных в Чинском море, не то окаймляющих его с юга. Здесь же он узнал и о зимних и летних ветрах, дующих в разных направлениях. Флотилия прошла мимо лесистой страны Чамба (полуостров Индокитай). Где-то здесь Марко услышал об острове Ява, который, по словам «сведущих мореходов», был самым большим на свете островом «с береговой линией более чем 3000 миль». Историки обычно смеются над этим указанием. И действительно, размеры Явы намного меньше, но может быть в сведениях китайских (или все-таки арабских?) мореходов есть какое-то зерно истины? Может, ошибся венецианец? Возможно, что ему рассказали о двух островах к юго-западу от Индокитая – Яве и другом огромном острове (Австралии?), чья береговая линия даже больше указанных в «Книге» 3000 миль. Может, китайцы знали истинные размеры Австралии, но Марко сам уменьшил ее размеры, посчитав полученные данные завышенными. А может, Явой китайских мореходов следует считать другой крупный остров Индонезийского архипелага – Новую Гвинею? В то, что китайцы открыли Новую Гвинею, а не Австралию, все-таки верится немного больше.
Дальнейший путь Марко пролегал мимо загадочного острова Кондор, локализация которого затруднительна, и через пролив, с одной стороны которого лежит большой остров, названный в «Книге» «Малой Явой». Эта Малая Ява, лежит «так далеко на юг, что Полярная звезда там совершенно не видна (…) и хотя этот остров и меньше Явы, однако и не так уж и мал, в окружности он более 2000 миль». Этот загадочный остров вполне четко идентифицируется – это, конечно же, один из крупнейших островов Индонезийского архипелага – остров Суматра. Но если Малая Ява – это Суматра, то Большая Ява – это вовсе не нынешний остров Ява, а один из указанных выше вариантов – Австралия или Новая Гвинея. Здесь венецианцы встретили много арабских купцов, осевших в суматранских городах и распространивших ислам среди туземцев, а вот суматранские горцы – жаловались Марко мусульмане – так и остались язычниками. Китайцам, благодаря посредничеству венецианца, удалось пообщаться с арабскими мореходами, и, возможно, что арабские мореходы Суматры снабдили китайскую флотилию необходимыми картами или портуланами, с помощью которых китайцы и смогли дойти до Персии.
В ожидании попутного ветра путешественники прожили на Суматре 5 месяцев. Они высадились на берег и построили деревянную крепость – для защиты от островитян, которые, по словам арабских путешественников, часто бывавших здесь, «жрут людей, как звери». Такие каннибальские обычаи сохранились в отдаленных горных районах Индонезии и Новой Гвинеи и гораздо позже. Однако бросается в глаза другая интересная особенность мореплавания вдоль Суматры в те годы: флотилия отказалась останавливаться в существовавших в то время городах, а предпочла построить свою крепость на нейтральной земле. Видимо, и в городах Суматры было неспокойно. А возможно, что в данном случае монголы переняли китайские традиции, согласно которым принцесса, как хранительница императорской святости «дэ», не могла находиться в одном помещении с нечистыми чужеземцами.
Дождавшись попутных ветров, флотилия двинулась дальше вдоль островов, носивших арабские названия Некуверан (ныне – Никобарские) и Ангаман (Андаманские), и подошла к Тапробане (Цейлону). Этот остров Марко также относит к числу «самых больших на свете». Такая ошибка возможно объясняется тем, что опять-таки флотилия не объехала весь остров, а прошла проливом между Цейлоном и материком. Вместе с тем Марко очень достоверно описывает ловлю жемчуга в Полкском проливе. Дальнейший путь пролегал мимо мыса Комари (южный мыс Индостана), вдоль Малабарского и Гуджаратского берегов Индии, вдоль иранского Мекрана. Пока корабли останавливались на стоянку в портах, Марко собирал сведения о странах Индийского океана. Собранные в «Книге о разнообразии мира», эти сведения стали для европейцев первыми источниками, рассказывавшими о восточном побережье Африки. Этих земель Марко, конечно, не посещал, но и его знания о них были полезны для европейских географов и картографов. Из этих пересказов европейцы узнали о стране Абасии (Абиссинии, ныне Эфиопия) и об островах Мадейгаскаре (Мадагаскаре) и Зангибаре (ныне Занзибар). Интересно, что сведения арабских источников об этих землях частенько перемежаются с информацией из античных авторов, так автор «Книги» называет Абасию (вслед за Клавдием Птоломеем) «Средней» или «Второй» Индией. Основой такого заблуждения античных географов послужило то, что и южноиндийские дравиды, и негры Африки имели черный цвет кожи, а, значит, их считали родственными народами. Вторая ошибка Марко Поло связана с островами Мадейгаскар и Зангибар, которые согласно «Книге» являются большими островами вблизи Африки. Мадагаскар действительно крупный остров, а вот размеры Занзибара совсем невелики, но ошибка Марко в данном случае понятна и очевидна. Дело в том, что на Занзибаре был большой торговый порт, куда стекались товары со всей Восточной Африки, в том числе и с Мадагаскара, поэтому «занзибарские товары», которых было много и в Индии, и в Иране, и в портах Персидского залива, были на самом деле африканскими.
Пройдя Ормуз, Персидский залив и Шатт-эль-Араб, китайская флотилия достигла Басры. В Басре венецианцы покинули монголо-китайскую делегацию (во всяком случае у Марко Поло ничего не рассказывается о торжественном приеме, организованном при монголо-иранском дворе для монголо-китайской принцессы) и поспешили на запад, на родину. Дальнейший их путь был таков: они поднялись вверх по Тигру и, перевалив через Армянское нагорье, спустились не к Средиземному, а к Черному морю, так как государства крестоносцев в Сиро-Палестине уже пали под ударами соседних мусульманских государств. На генуэзском корабле путешественники добрались из Трабзона в Константинополь, а оттуда, уже на другом корабле, венецианском, вернулись в родной город, в котором не были долгих 26 лет. Такова история путешествий троих человек из семьи Поло. Но как мы видели, вся эта история вызывает много вопросов, которые важны, поскольку они могут подтвердить или опровергнуть сведения, содержащиеся в «Книге о разнообразии мира».
По распространенной версии, Марко Поло, «сидя в темнице в Генуе, заставил заключенного вместе с ним Рустичано Пизанца записать все это». Почему Марко не мог написать эту книгу сам? Он был неграмотен? Но это крайне странно для потомственного купца, которому постоянно приходилось иметь дело с письменными документами. Может быть, он забыл латиницу за долгие годы пребывания в восточных странах? Возможно, но верится в это с трудом. О Рустичано (или Рустичелло) историки знают еще меньше, чем о Марко, ни в одном документе конца XIII – начала XIV века он не фигурирует.
Где же была записана «Книга о разнообразии мира»? Как следует из слов фактически анонимного Рустичано Пизанца – в тюрьме города Генуя. Как попал в эту тюрьму венецианец? Что же он успел натворить за те недолгие дни, которые прошли после его возвращения на родину? Да и как он попал в тюрьму другого города-государства, соперничавшего с его родиной. Вплоть до конца XIX века комментаторы «Книги» предполагали, что Марко Поло участвовал в неудачном для Венеции морском сражении у острова Курцола (ныне Корчула, Адриатика), состоявшемся 7 сентября 1298 года. После 1204 года эти две морские торговые республики разделили сферы влияния: генуэзцы владели черноморскими рынками, а венецианцы – средиземноморскими, однако они продолжали воевать между собой, и в этом бою удача улыбнулась генуэзцам – они захватили в плен более 7000 венецианцев. Но возможно ли, чтобы Марко менее чем за 3 месяца (а «Книга», как известно, была записана в 1298 году) успел попасть в одну камеру с Рустичано, уговорить пизанца записать его рассказы, да и рассказать под запись всю историю своих странствий полностью. Невероятно… Поэтому некоторые исследователи предполагают, что Марко попал в генуэзский плен в результате другой, мелкой, а потому и не сохранившейся в истории стычки между генуэзскими и венецианскими кораблями, произошедшей в 1296-м или 1297 году. Правда, сведений о той стычке нет…
Вообще кажется очень странным, что в генуэзской тюрьме одному заключенному удалось записать многостраничные воспоминания другого заключенного. Каким именно образом в камеру к Марко и Рустичано попали дорогие в то время бумага и чернила?
Еще одна загадка – язык, на котором написаны воспоминания Марко Поло. Марко владел венецианским диалектом средневекового итальянского языка, Рустичано – тосканским, но записи были сделаны на средневековом французском. То есть получается, что Рустичано должен был, услышав от Марко какую-то фразу, тут же перевести на французский язык, а затем уже записать ее. Исследователи текста «Книги о разнообразии мира» отмечают, что «язык этих записей очень плохой, с примесью множества итальянских и некоторых восточных слов». Запись на итальянском языке была бы более логичной…
Что же произошло с Марко потом? По распространенной версии, он был освобожден из генуэзской тюрьмы и вернулся на родину в следующем, 1299 году, где доживал свой век весьма обеспеченным человеком. Умер великий путешественник, согласно этой версии, совсем древним стариком в 1324 году. Венецианцы любят вспоминать, что Марко любил рассказывать истории из своих странствий, и за его любовь прихвастнуть его прозвали Milione (Миллион). Только вот практически все данные о последующей жизни Марко в Венеции, известные по трудам его многочисленных биографов, основываются не на документах, а на городских легендах, которые были записаны намного позже. Некоторые из таких легенд были записаны даже в конце XVI века. Но ни в одном из венецианских документов XIII–XIV веков не сохранилось ни одного свидетельства ни о Марко, ни о его семье, что в общем-то очень странно, ведь семья Поло должна была принадлежать к весьма состоятельным купеческим домам города. Странно и то, что любивший прихвастнуть путешественник, многократно радовавший горожан историями о загадочных восточных странах, ни разу за четверть века не попытался записать свои воспоминания. Не нашлось желания записать его рассказы и ни у кого из его слушателей. А что произошло с родственниками Марко – его отцом Николо и дядей Маффео (Матфеем)? Их история заканчивается на том моменте, когда они переступают порог своего дома в Венеции.
Все эти загадочные факты и несостыковки создают впечатление, будто на самом деле Марко не вышел из генуэзской тюрьмы и был скорее всего казнен. За что же могли казнить Марко? Отношения между двумя городами-конкурентами были весьма натянутыми, но само венецианское гражданство не было основанием для тюремного заключения и казни. Скорее всего Марко, а возможно и Николо и Маффео Поло, сев в Трабзоне на генуэзский корабль, попали вскоре в руки основанной в 1215 году инквизиции. Главным преступлением путешественников было вероотступничество, ведь находясь в далеких краях, они не могли исполнять христианские обряды, а это квалифицировалось как страшное преступление. Вероятнее всего инквизиция попыталась получить от путешественников всю интересовавшую ее информацию, а затем их казнили как вероотступников. Затем записи, пройдя определенную чистку, были переведены на старофранцузский язык и стали достоянием светских ученых. Вполне возможно, что записки воспоминаний Марко Поло попали во Францию вместе с документами папского двора, переселившегося под влиянием «убедительной и настойчивой» просьбы французского короля в Авиньон. Конечно, это всего лишь версия, но она может объяснить многие лакуны в тексте «Книги о разнообразии мира», например, «выпадение» из воспоминаний Марко такой важной детали китайского ландшафта, как Великая стена.
В 1459 году под ударами турков-османов пал Константинополь. Торговые пути, связывавшие европейские страны с Индией и Китаем, оказались перерезанными. Две наиболее сильные морские державы того времени – Испания и Португалия – решили пойти «другим путем».
Как же португальский принц Энрике о Навигадор (Генрих Мореплаватель) сумел создать из небольшого королевства сильнейшую морскую державу? На самом деле прозвище инфанта Энрике – Мореплаватель – не соответствует истине. В этом качестве он не отличился, да и в море выходил не часто, хотя всю свою жизнь Энрике посвятил морским завоеваниям. Сам он, правда, никуда не плавал, но увлекался математическими, астрономическими и навигационными расчетами, планированием экспедиций, в основном вдоль Африки, потому что стремился найти морской путь в Индию. При жизни Энрике этого так и не произошло, хотя было сделано много открытий: Мадейра, Азоры, острова Зеленого Мыса – португальские приобретения именно тех времен. А вот до путешествия Васко да Гамы принцу Энрике, увы, не суждено было дожить – Васко родился в год его смерти.
И все-таки имя Энрике о Навигадора вошло в историю морских путешествий и открытий.
Прежде чем продолжить рассказ о нем, обратим внимание на очертания Пиренейского полуострова. Гибралтарский пролив стягивает горловину «мешка» Средиземного моря, открывая выход в Атлантический океан. Здесь юго-западная оконечность Европы вплотную подходит к северо-западной оконечности Африки. В этой точке арабский мир средневековья столкнулся с европейским и потеснил его к северу.
Арабы стали прямыми преемниками античной культуры. Они перевели множество сочинений древних греков, с особым почтением относились к Аристотелю и проявляли глубокий интерес к наукам. В начале VIII века они переправились через пролив, названный ими Гибралтаром, захватив почти весь Пиренейский полуостров. (На востоке их владения включали Иранское нагорье, Среднюю Азию, Закавказье, Месопотамию.) Они взяли в свои руки торговлю вдоль побережий Красного моря и Персидского залива, на большей части Средиземного моря, а также по суше – на Ближнем Востоке, в Центральной Азии, Северной и Восточной Африке.
Арабские путешественники – купцы, миссионеры, дипломаты, ученые – существенно расширили круг знаний о странах и народах Африки, Азии, Европы. Это относилось к той части Земли, которая была известна еще в глубокой древности и античности.
Неудержимое расширение ислама было остановлено татаро-монгольским нашествием, а также серией крестовых походов. Христианская религия смогла хотя бы на время объединить представителей разных европейских народов, подвигнув их на борьбу «за Гроб Господень» (хотя за высокой идеей, как нередко бывает, скрывались грабительские цели).
Одним из результатов противодействия христианского мира мусульманскому стало создание Португалии, хотя и позже на Пиренейском полуострове сохранялось влияние арабской культуры (быть может, не столько в виде научных знаний, сколько в бытовании поэтических фантазий, волшебных сказок о чудесных странах и путешествиях).
Португальским мореплавателям и купцам был затруднен доступ из Атлантического океана в Средиземное море, где хозяйничали другие народы. Надо было искать другие пути. На север? Здесь господствовали голландцы, норвежцы, англичане, французы. На запад? Там расстилался неведомый простор океана. Оставался путь на юг.
Третий сын португальского короля Хуана I принц Генрих был романтиком. Но увлекали его не легенды, а неведомые земли. Принц Генрих не стремился к сочинительству; его не манили ни роскошь, ни наслаждения, ни рыцарские утехи. Но прежде чем претворить свою мечту в жизнь, ему довелось участвовать в сражениях, доказав свое личное мужество. С этого началось долгое открытие португальцами восточного пути в Индию.
В 1415 году Хуан I возглавил флотилию и направился через Гибралтарский пролив к африканскому берегу. Там находился мавританский город Сеута. Король задумал одним разом решить сразу три задачи: разграбить, а если удастся, и удержать богатый город; совершить богоугодное дело, разгромив мусульман, и посвятить в рыцари трех своих сыновей, из которых младшему, Генриху, исполнилось двадцать лет (посвященным считался достойный участник большого рыцарского турнира или настоящего сражения).
Ночью 15 августа португальская армада подошла к бухте Сеуты. Рано утром мавры высыпали на берег, потрясая оружием и выкрикивая угрозы пришельцам. Принц Генрих возглавил первый десант. Начался бой. Дождавшись подкрепления, Генрих дал сигнал к штурму города. Тем временем португальцы ударили с другого фланга. Ворвавшись в город, солдаты рассыпались по узким улочкам, а некоторые занялись грабежом. Тогда из крепости на них ринулся отряд мавров, и только благодаря мужеству Генриха враг был окончательно разбит. Король хотел в награду посвятить его в рыцари первым, но тот отказался: «Старшие по летам пусть будут первыми в почести».
В городе оставили гарнизон. Возвращались на родину с богатыми трофеями. А вот для принца Генриха самой желанной добычей оказались сведения, сообщенные пленными маврами. Он расспрашивал их о южной окраине Африки. К его удивлению, бывалые караванщики сообщили, что они пересекли пески и добрались до рек с пальмами по берегам; там местные чернокожие владыки торгуют золотом и рабами.
Генрих был не только доблестным воином, но и мыслителем. Уединившись в своем замке Сагреше у мыса Сент-Винсенте, он старался самостоятельно осмыслить все имевшиеся сведения о южных землях. Сопоставлял карты разных авторов, подаренные братом Педро, читал географические трактаты. Обращался, конечно, и к Священному Писанию – ведь он был магистром ордена Христа (того самого, который наследовал тамплиерам), крестоносцем! Генрих верил в существование африканской страны Офир, откуда вывозил драгоценности царь Соломон. И все-таки понимал, что для познания Земли следует опираться прежде всего на здравый смысл, достоверные сведения и документы. Мысль его смело прокладывала дорогу к неведомым берегам.
Принц Генрих приступил к реализации грандиозного географического предприятия – достичь Индии морским путем. Пришлось вычерчивать карты, обучать мореходному делу молодых способных юношей, мастерить навигационные приборы, строить надежные каравеллы. Он использовал часть богатств рыцарского ордена Христа на создание мореходной школы в городке Сагреш и обсерватории в окрестностях Лагуша. Наконец, корабли отправились в путь…
Первоначально Генрих отправил морскую экспедицию точно на запад. По-видимому, он разделял мнение, что Земля – шар, и надеялся проторить западный путь в Восточную Азию. Вот сообщение португальского хрониста XV века Диегу Гомеша об открытии в 1432 году Азорских островов: «Поскольку принц Энрике хотел собрать сведения о более далеких частях Западного океана, чтобы выяснить, нет ли за пределами мира, описанного Птолемеем, какого-нибудь острова или материка, послал он однажды каравеллы искать землю. Они отплыли и нашли землю в 300 часах пути на запад от мыса Финистерре…
Они высадились на первый из них и нашли его необитаемым. Они прошли его весь и нашли там много ястребов и других птиц. Потом они посетили другой остров, который называется теперь Сан-Мигель. Затем корабли вернулись в Португалию, и моряки сообщили своему повелителю эту новость. Он был ею весьма обрадован.
Принц дон Энрике послал своего офицера Гонсало Велью [Кабрала] <…> начальником каравелл, захвативших с собой домашних животных для доставки их на некоторые острова».
Потом принц Генрих решил сосредоточить усилия на поисках нового пути в Индию – огибая Африку. Здесь португальским мореплавателям пришлось столкнуться с немалыми трудностями – реальными и мнимыми. Причем вторые были, пожалуй, более существенными, ибо воздействовали на моральное состояние путешественников. Об этом можно судить по свидетельству средневекового историка Валентина Фердинанда: «Никогда ни один человек не отваживался обогнуть мыс Бежадор (сейчас – Бохадор, на западной оконечности Африки) как из-за новизны этого предприятия, так и из-за старой легенды, распространенной среди испанских моряков, которая предвещала плачевные последствия. Царило большое смятение по поводу того, кто же первым не побоится рискнуть своей жизнью.
Это ошибочное представление стоило инфанту больших затрат, ибо он в течение 12 лет беспрестанно посылал туда корабли, но ни разу не нашлось человека, который рискнул бы обогнуть тот мыс».
В 1433 году принц Генрих отправил судно под командованием опытного капитана Жила Эанниша с заданием пройти роковую черту и обследовать южную оконечность Африки. Но и эта попытка оказалась тщетной: экспедиция вернулась, так и не выполнив поставленной задачи. «В следующем году, – сообщает Валентин Фердинанд, – инфант повелел снова снарядить тот же самый барк и строго-настрого приказал упомянутому Жилу Эаннишу во что бы то ни стало обогнуть мыс. И тот действительно обогнул его… и обнаружил, что дело обстояло совсем не так, как изображалось по слухам».
Чтобы быть могущественной державой, Португалии было необходимо найти новых торговых партнеров, получить доступ к легендарным богатствам Индии, а также к реальным источникам золота на берегах Африки. Конечно, принц Генрих также уделял внимание миссионерской деятельности в новооткрытых землях, но в то же время именно при нем и с его подачи начинает активно развиваться работорговля, на которую Генрих ввел государственную монополию. Он договорился и с Папой Николаем V, который своей буллой благословил его на это дело, признав захват африканских земель и обращение их населения в рабство богоугодным делом. Местные жители были в ужасе: они предполагали, что белые люди увозят их для того, чтобы съесть. А принц Генрих был обрадован перспективой пополнить казну за счет рабов, ведь золота на новых землях было совсем немного.
Жестокое время, жестокие люди… Принц Энрике не был исключением. Когда португальцы потерпели поражение при попытке взятия Танжера, младший брат Энрике Фердинанду попал в плен, за него просили выкуп. Но Энрике не спешил тратить зря деньги, в итоге Фердинанду так и умер в неволе. Судя по всему, Энрике не очень страдал.
А мореплаватели продвигались все дальше на юг. Они за год открыли больше территорий, чем за первые два десятилетия. Достигли Зеленого Мыса – западной окраины континента. Охотников за рабами не могли остановить ни прибрежные рифы, ни штормы, ни страшные легенды, ни опасные морские течения, ни сопротивления туземцев.
Для принца Генриха любознательность отступила на второй план. Экономика требовала получения выгоды от предприятия. И хотя сам принц не был работорговцем, он вынужден был поощрять это позорное занятие на благо государства и знати. Его уже не слишком заботило обращение дикарей в христианство. Зато он предусмотрительно получил от Папы Римского для Португалии право на единоличную (монопольную) торговлю на всех побережьях Африки, даже еще не открытых, вплоть до Индии.
В 1460 году принц Генрих скончался. Ему удалось создать превосходный португальский флот и блестящую школу мореходов. В конце его жизни начался ощутимый приток в казну средств, полученных от торговли рабами.
Среди португальских мореплавателей были добросовестные летописцы, собравшие сведения о природных условиях и жителях посещаемых земель. Был даже смельчак, оставшийся на семь месяцев среди туземцев для того, чтобы лучше изучить их язык, нравы, обычаи. Западное побережье Африки было обследовано на протяжении 3,5 тысячи километров, были составлены его карты. Португальцы добились замечательных успехов в искусстве мореплавания и судостроении. Они строили лучшие в мире каравеллы – легкие, быстроходные, маневренные трехмачтовые парусники. На ближайшие сто лет благодаря Генриху был заложен прочный фундамент для дальнейших великих свершений. Но не будем забывать и другое. Высокие цели познания Земли слишком быстро и основательно сошли на нет перед неистребимой жаждой наживы. Новый вид узаконенного рабства принял массовый характер и самые бесчеловечные формы.
А самое главное, путь в Индию мореходы Генриха так и не обнаружили. Когда же добрались туда европейские мореходы?
Со времен Александра Македонского первыми европейцами, которые совершенно точно побывали в Индии, были Васко да Гама и его матросы. Незадолго до его плавания другой португальский мореплаватель Берналь Диаш в 1487–1488 годах открыл морской путь в Индийский океан.
В 1497 году португальцы снарядили в Индию экспедицию в составе 3 кораблей («Сан-Габриел», «Сан-Рафаэл», «Берриу») и небольшого транспортного судна. Возглавил эту экспедицию Васко да Гама. В июле 1497 года его корабли покинули Лиссабон. Путь первооткрывателей Индии лежал к южной оконечности Африки, затем они обогнули мыс Доброй Надежды и, следуя вдоль восточного побережья Африки, в 1498 году прибыли в сомалийскую гавань Малинди. Как мы уже писали, здесь моряки взяли на борт арабского кормчего Ахмада ибн-Маджида, который привел корабли флотилии к индийскому порту Каликут. В результате плавания было открыто, описано и занесено на географические карты юго-восточное побережье Африки (от мыса Доброй Надежды до Малинди) и пересечен Индийский океан. Васко да Гама установил торговые и дипломатические связи с правителем Каликута и с грузом пряностей в конце августа 1498 года отправился в обратный путь. В сентябре следующего, 1499, года его экспедиция возвратилась в Лиссабон. К несчастью, две трети моряков Васко да Гамы погибло в пути (из 168 ее участников вернулись только 55).
Васко да Гама мечтал вернуться в Индию, и вот в 1502 году он возглавил армаду из 20 кораблей, которые двинулись в Индию. В этом плавании корабли Васко да Гамы взяли с боем город Каликут, а на Малабарском побережье португальцы основали несколько военных и торговых баз. Вскоре корабли Васко да Гамы вернулись в Португалию. И хотя добыча принесла баснословную прибыль, лишь через 20 лет Васко да Гама смог совершить следующее плавание в Индию. В 1524 году португальский король назначил мореплавателя вице-королем Индии. Однако вскоре после прибытия в ставший португальской колонией город Кочин Васко да Гама умер.
Но не было ли у Васко да Гамы предшественников? Как мы помним, в Индии, возможно, побывал Марко Поло. Доходил ли до Индии тверской купец Афанасий Никитин? Действительно, загадочным образом русский путешественник оказался в Индии за несколько лет до Васко да Гамы, что может свидетельствовать о приоритете России в открытии Индии.
Афанасий Никитин оставил после себя «Хожение за три моря» (Каспийское, Индийское и Черное). Однако других биографических сведений о нем нет. Кстати, неизвестна даже его фамилия, поскольку Никитин – не фамилия, а отчество. Любопытно и другое: тверской купец обладал правом носить отчество, тогда как во Владимирском, а затем и в Московском княжествах таким правом обладали лишь бояре и дворяне. Отсутствие биографических сведений об Афанасии Никитине в летописях и других древнерусских документах для некоторых исследователей стало основанием считать, будто бы «Хожение» было сфальсифицировано в конце XVIII века. В пользу такой версии говорят и определенные неточности в описании стран, через которые проходил купец Афанасий. О многом Афанасий умалчивает, например о том, что же на самом деле сподвигло его на экспедицию в далекие края. Говорит в пользу этой версии и то, что Афанасию удалось сохранить свой путевой дневник в течение многолетнего путешествия, хотя во время путешествия ему приходилось терпеть кораблекрушения, подвергаться нападениям разбойников и претерпевать иные неприятности, которые никак не способствовали сохранности берестяного свитка. Более того, чужеземец, записывающий что-то непонятными знаками, должен был быть принят за шпиона, список уничтожен, а сам писец казнен.
Однако историки сходятся на том, что текст жития подлинный, поскольку он известен не в единственном экземпляре, как например, «Слово о полку Игореве», а в нескольких, а выдержки из оригинального «Хожения» содержатся в нескольких летописях, достоверно датируемых XV веком, в частности во Львовской. А значит, и сам текст «Хожения» достоверен. Другое дело, что до нашего времени сохранилась не рукопись тверского купца, а ее копии, сделанные последующими переписчиками. Непроизвольные описки, замены непонятных слов на похожие – все это могло исказить текст. Еще одна гипотеза предполагает, что в действительности Афанасий Никитин побывал лишь в Ормузе, крупном арабском порту на границе Персидского залива, а все свидетельства об Индии были почерпнуты им из рассказов моряков, плававших туда. Действительно, некоторые описания Индии кажутся фантастичными, а события (битвы, смены правителей) и даты плохо синхронизируются между собой. Говорит в пользу этой версии и то, что в «Хожение» был включен эпизод плавания к берегам Африки и Аравийского полуострова. Эти берега были хорошо известны морякам Ормуза, но они лежат вдалеке от пути из Индии в Персидский залив. Однако наряду с такими зарисовками многие описания Индии настолько точны, что их мог сделать только очевидец.
О роде занятий Афанасия Никитина также ничего достоверно неизвестно. Историки и энциклопедические справочники говорят о нем «купец», а некоторые, стремясь к исторической достоверности, «предположительно купец». Что же скрывается за этим выражением? А вот что. На территории Руси и в далеких южных странах с Афанасием обращались не как с простым купцом, а как с послом. Возможно, что Афанасий имел тайные дипломатические поручения к правителям Нижней Волги и бассейна Каспийского моря. Загадочна и смерть Афанасия. Вернувшись на Русь он, подданный великого князя Тверского, таинственным образом умер близ Смоленска, входившего в состав Великого княжества Литовского, а дневник его «хожения» попал в руки подданных князя московского, которые и переправили свиток в Московию. Более того, дьячки-управленцы московского князя сразу поняли, что перед ними документ исключительной важности. Исходя из этого, можно утверждать, что агенты московского князя выследили Афанасия на территории другого государства и отобрали у него важный документ, который по какой-то причине был им необходим.
Время, когда Афанасий ходил в Индию, было сложным и трагичным в истории Руси. Особенно тяжелым оно было для родной путешественнику Твери. В 1462 году на трон восточного соседа Твери – Великого княжества Московского – взошел Иван III Васильевич. Он, как и его потомок и полный тезка Иван IV Васильевич, также носил прозвище Грозный. Московские князья стремились подчинить себе все соседние русские государства. В то время на Руси было три независимых княжества – Москва, Тверь и Рязань и три независимых республики – Новгород, Псков и Вятка. Именно Иван III Васильевич за время своего правления подчинит своей власти эти княжества и города, огнем и мечом пройдется он по независимым княжествам и республикам, утопит в крови свободу новгородцев и тверичей, вятичей и псковичей. Однако это будет несколько позже, а сейчас в 1466 году тверской князь Михаил Борисович, пытаясь сохранить независимость своего государства, отправляет в путь неприметного купца Афанасия в надежде на то, что ему удастся сколотить какую-то коалицию.
Историки расходятся в датировке начала путешествия Никитина. Одни называют 1458 год, другие – 1466-й. Возможно, и здесь кроется какая-то загадка. Может быть, Афанасий совершил два путешествия, одно в 1458 году в Казань и Астрахань, а второе, начавшееся в 1466-м, привело его в Индию. Однако достоверных сведений об этом первом путешествии у нас нет, поэтому для простоты будем считать, что «хожение» началось в 1466 году.
Итак, в 1466 году Афанасий Никитин отправился из родной Твери в Ширванскую землю (современный Дагестан и Азербайджан). У него – с виду простого купца – путевые грамоты от великого князя Тверского Михаила Борисовича и от архиепископа Тверского Геннадия. Шел Афанасий не один, с ним были другие купцы – всего же у них два корабля. Интересно, что Афанасий нигде не упоминает имен сотоварищей-русичей, что довольно загадочно. То ли Афанасий не хотел выдавать имена тех, кто шел вместе с ним с важным поручением, то ли, наоборот, дьяк-переписчик великого князя Московского решил не включать в список купцов-тверичей. Путешественники двигались по Волге, мимо Клязьминского монастыря, прошли Углич и добрались до Костромы, которая находилась во владениях московского князя Ивана III. В принципе отношения между Москвой и Тверью были напряженными, но официально войну не объявили, и московский наместник пропустил Афанасия с охранной грамотой далее.
В дороге Афанасий Никитин хотел присоединиться к Василию Панину, послу великого князя Московского в Ширване, но тот уже прошел вниз по реке. Почему же он не дождался тверского купца, остается загадкой. Да и загадочный товар вез в Ширван Афанасий. Во всяком случае он нигде не упоминает о том, чем именно собирался торговать. Историки предполагают, что это могла быть пушнина. В Нижнем Новгороде Афанасию пришлось задержаться на две недели для того, чтобы дождаться посла ширваншаха по имени Хасан-бек, который вез с собой в Ширван 90 кречетов, ловчих птиц – дар от московского князя. Однако такое число охотничьих птиц либо весьма преувеличено, либо было фигурой речи, понятной лишь посвященным. Некоторые историки предполагают, что словом «кречеты» в «Хожении» заменено слово «воины», т. е. посол шел с отрядом московских наемников, которых, согласно договору Московского княжества с Ордой, Московия должна была выставлять для помощи ордынским государствам. Ширванский посол сел на больший из двух кораблей, и они отправились вниз по реке.
В путевом дневнике Афанасий отмечает, что они благополучно прошли Казань, Орду, Услан, Сарай. Описание этой части бегло и создает впечатление, будто бы плавание по Волге было для русских купцов обыденным делом. Несмотря на то, что они шли в свите посла Ширвана, путь был выбран окольный – по Ахтубе, стараясь миновать Астрахань. Где-то у самого впадения Волги в Каспий во время одной из стоянок на корабли напали татары. Эта ситуация мягко говоря не вписывается ни в какие рамки. Ведь речь идет о нападении на посла другого государства. Впрочем, это нападение, если только оно достоверно, свидетельствует против наличия 90 дружинников в свите посла. Что же за загадочные татары напали на посольство, Афанасий или позднейший переписчик умалчивает, но в дальнейшем пути в Ширван русичам – спутникам Афанасия – пришлось еще раз столкнуться с неприятностями. Возле города Тархи (ныне в черте г. Махачкала) корабли попали в шторм, а когда меньший из кораблей то ли выбросило на берег, то ли он пристал самостоятельно, все купцы были захвачены в плен. Афанасий же в это время находился на посольском корабле.
В Дербенте Афанасий попросил Василия Панина и Хасан-бека о помощи захваченным в плен близ Тархи. Пленных действительно отпустили на свободу, но товары им не вернули, ведь по закону все выброшенное на берег имущество разбившегося в море корабля принадлежит владельцу берега. Вообще же близкие отношения Афанасия с послами московского князя и ширваншаха еще более убеждают нас в том, что был Никитин далеко не простым купцом.
Некоторые из купцов по сообщению Никитина попытались вернуться на Русь, иные же остались в Ширване работать. В тексте «Хожения» Афанасий пытается объяснить свои дальнейшие странствования тем, что он взял на Руси товар в долг и теперь, когда товар пропал, его могли за долги сделать холопом. Впрочем, это не вся правда или вообще неправда. В дальнейшем Никитин дважды попытается вернуться на Русь, но по непонятной причине его дважды не пропустят дальше Астрахани. Да и возвращаться на Русь Афанасий будет не по Волге, а по Днепру. Но если бы он брал товар в долг, то долг остался бы таковым и через несколько лет, когда он решил вернуться.
Некоторое время Афанасий оставался в Ширване, сначала в Дербенте, а потом в Баку, «где огонь горит неугасимый». Чем занимался он все это время, неизвестно. Складывается впечатление, что он или ожидал какого-то важного известия из Твери или же скрывался от врагов. Неизвестная нам причина гнала Афанасия дальше, за море – в Ченокур. Здесь он прожил полгода, затем месяц он пребывал в Сари, еще месяц в Амале, и снова дорога, краткий отдых и в путь. Вот как он сам рассказывает об этой части своего путешествия: «И прожил я в Чанакуре шесть месяцев, да в Сари жил месяц, в Мазандаранской земле. А оттуда пошел к Амолю и жил тут месяц. А оттуда пошел к Демавенду, а из Демавенда – к Рею. Тут убили шаха Хусейна, из детей Али, внуков Мухаммеда, и пало на убийц проклятие Мухаммеда – семьдесят городов разрушилось. Из Рея пошел я к Кашану и жил тут месяц, а из Кашана – к Наину, а из Наина к Йезду и тут жил месяц. А из Йезда пошел к Сирджану, а из Сирджана – к Тарому, домашний скот здесь кормят финиками, по четыре алтына продают батман фиников. А из Тарома пошел к Лару, а из Лара – к Бендеру – то пристань Ормузская. И тут море Индийское, по-персидски дарья Гундустанская; до Ормуза-града отсюда четыре мили идти».
Создается впечатление, что он колесил по Ирану, переходя от одного города к другому, скрываясь от кого-то. Да и далеко не все города он перечисляет в своих путевых заметках. Афанасий пишет, что есть «много еще городов больших», в которых он побывал, но даже названия их не приводит. Наконец в своих странствиях Афанасий дошел до Ормузского пролива, отделяющего Персидский залив от «Индийского моря». Именно в Ормузе по его собственным словам Афанасий начал вести свой дневник, но описания его прежних путешествий удивительно подробны. Возникает мысль о том, что в Ормузе, или несколько ранее он потерял свои прежние записи и теперь здесь, на берегу Персидского залива, перед отплытием в Индию он восстанавливал свои воспоминания.
Вскоре Афанасий на индийском корабле (таве) отплыл в Индию. Трудно сказать, была ли она непосредственной целью его путешествия или же он попал туда случайно, в поисках выгоды. По его собственным словам он узнал, что в Индии коней не разводят, поэтому они там очень дорогие, и решил отправиться в Индию с жеребцом, которого надеялся там продать. На таве Никитин дошел до североиндийского порта Камбея, «где родится краска и лак» (основные продуты экспорта, кроме пряностей и тканей), а затем отправился в Чаул, расположенный на полуострове Индостан.
Индия поразила путешественника. Земля была столь непохожа на его родные места, буйная зелень и плодородные почвы давали невиданные на его родине урожаи. И люди в Индии были совсем другими. Они служили иным богам, да вообще жили иной жизнью. «И тут Индийская страна, – пишет он, – и люди ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу заплетены, все ходят брюхаты, а дети родятся каждый год, а детей у них много. И мужчины, и женщины все нагие да все черные. Куда я ни иду, за мной людей много – дивятся белому человеку. У тамошнего князя – фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр тамошних – фата через плечо, а другая на бедрах, а княгини ходят – фата через плечо перекинута, другая фата на бедрах. А у слуг княжеских и боярских одна фата на бедрах обернута, да щит, да меч в руках, иные с дротиками, другие с кинжалами, а иные с саблями, а другие с луками и стрелами; да все наги, да босы, да крепки, а волосы не бреют. А женщины ходят – голова не покрыта, а груди голы, а мальчики и девочки нагие ходят до семи лет, срам не прикрыт». Афанасий удивляется тому, что даже у самых бедных были золотые серьги и браслеты на руках и ногах. «Если у них есть золото, отчего же они не купят хоть какую одежду, чтобы прикрыть свою наготу?» – недоумевает он. Или вот еще одна зарисовка путешественника об индийских нравах: «… купцов поселяют на подворьях. Варят гостям хозяйки, и постель стелют хозяйки, и спят с гостями. Если имеешь с ней тесную связь, дай две монеты, если не имеешь тесной связи, даешь одну. Много тут временных жен, и тогда тесная связь даром; а любят белых людей… Детенышей родится у них много, и если который из них родится ни в мать, ни в отца, таких бросают на дорогах. Иные гундустанцы подбирают их да учат всяким ремеслам; а если продают, то ночью, чтобы они дорогу назад не могли найти, а иных учат людей забавлять… гулящих женщин много, и потому они дешевые: если имеешь с ней тесную связь, дай два жителя (монеты); хочешь свои деньги на ветер пустить – дай шесть жителей. Так в сих местах заведено. А рабыни-наложницы дешевы: 4 фуны – хороша, 6 фун – хороша и черна, черная-пречерная амьчюкь маленькая, хороша».
А еще он удивляется разным индийским диковинкам, таким как боевые слоны: «Бой ведут все больше на слонах, сами в доспехах и кони. Слонам к голове и бивням привязывают большие кованые мечи… да облачают слонов в доспехи булатные, да на слонах сделаны башенки, и в тех башенках по двенадцать человек в доспехах, да все с пушками, да со стрелами». И наверняка думает Афанасий: «Эх, да таких бы слонов моему великому князю, он был бы непобедим!» Но привезти даже одного слона на Русь дело невозможное. Лет за 700 до Никитина арабский правитель Гарун аль-Рашид подарил слона королю франков Карлу Великому, и того с большими трудностями доставили из Палестины в Аахен. Но то – был дар одного великого правителя другому, а простому купцу такое конечно не под силу.
Местные средства передвижения вообще поразили Афанасия до глубины души. Вот как он описывает правившего в Джуннаре Асад-хана «Ездит же Асад-хан на людях. А слонов у него много, и коней у него много добрых, и воинов, хорасанцев, у него много. А коней привозят из Хорасанской земли, иных из Арабской земли, иных из Туркменской земли, иных из Чагатайской земли, а привозят их все морем в тавах – индийских кораблях… Носят бояр на носилках серебряных, впереди коней ведут в золотой сбруе, до двадцати коней ведут, а за ними триста всадников, да пеших пятьсот воинов, да десять трубачей, да с барабанами десять человек, да дударей десять». До чего забавная картина – и слонов у хана и бояр много, и лошадей много, а они на людях ездят!
Впрочем пышностью индийских ханов Афанасий восхищается и описывает ханский выезд во всей красе: «А когда султан выезжает на прогулку с матерью да с женою, то за ним всадников десять тысяч следует да пеших пятьдесят тысяч, а слонов выводят двести и все в золоченых доспехах, и перед ним – трубачей сто человек, да плясунов сто человек, да ведут триста коней верховых в золотой сбруе, да сто обезьян, да сто наложниц, гаурыки называются. Во дворец султана ведет семь ворот, а в воротах сидят по сто стражей да по сто писцов-кафаров. Одни записывают, кто во дворец идет, другие – кто выходит. А чужестранцев во дворец не пускают. А дворец султана очень красив, по стенам резьба да золото, последний камень – и тот в резьбе да золотом расписан очень красиво. Да во дворце у султана сосуды разные».
В другом городе выезд султана еще краше: «… с ним двадцать везиров великих выехало да триста слонов, наряженных в булатные доспехи, с башенками, да и башенки окованы. В башенках по шесть человек в доспехах с пушками и пищалями, а на больших слонах по двенадцать человек. И на каждом слоне по два знамени больших, а к бивням привязаны большие мечи весом по кентарю, а на шее – огромные железные гири. А между ушей сидит человек в доспехах с большим железным крюком – им слона направляет. Да тысяча коней верховых в золотой сбруе, да сто верблюдов с барабанами, да трубачей триста, да плясунов триста, да триста наложниц. На султане кафтан весь яхонтами унизан, да шапка-шишак с огромным алмазом, да саадак золотой с яхонтами, да три сабли на нем все в золоте, да седло золотое, да сбруя золотая, все в золоте. Перед ним кафир бежит вприпрыжку, теремцом поводит, а за ним пеших много. Позади идет злой слон, весь в камку наряжен, людей отгоняет, большая железная цепь у него в хоботе, отгоняет ею коней и людей, чтоб к султану не подступали близко. А брат султана сидит на золотых носилках, над ним балдахин бархатный, а маковка – золотая с яхонтами, и несут его двадцать человек. А махдум сидит на золотых же носилках, а балдахин над ним шелковый с золотой маковкой, и везут его четыре коня в золотой сбруе. Да около него людей великое множество, да перед ним певцы идут и плясунов много; и все с обнаженными мечами да саблями, со щитами, дротиками да копьями, с прямыми луками большими. И кони все в доспехах, с саадаками. А остальные люди нагие все, только повязка на бедрах, срам прикрыт».
Некоторые зарисовки Индии забавны и скорее напоминают арабские сказки. Вероятно многое из того, что Никитин не мог видеть своими глазами, он брал из рассказов арабских купцов: «А еще есть в том Аланде птица гукук, летает ночью, кричит: „кук-кук“; а на чьем доме сядет, там человек умрет, а захочет кто ее убить, она на того огонь изо рта пускает. Мамоны ходят ночью да хватают кур, а живут они на холмах или среди скал. А обезьяны, те живут в лесу. Есть у них князь обезьяний, ходит с ратью своей. Если кто обезьян обидит, они жалуются своему князю, и он посылает на обидчика свою рать и они, к городу придя, дома разрушают и людей убивают. А рать обезьянья, сказывают, очень велика, и язык у них свой… У оленей домашних режут пупки – в них мускус родится, а дикие олени пупки роняют по полю и по лесу, но запах они теряют, да и мускус тот не свежий бывает».
Местная кухня Никитину не понравилась: «… А еда у них плохая. И друг с другом не пьют, не едят, даже с женой. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правой рукой, а левою не берут ничего. Ножа и ложки не знают. А в пути, чтобы кашу варить, каждый носит котелок». Афанасий поясняет, почему индусы не едят коров и быков: «Индусы быка называют отцом, а корову – матерью. На помете их пекут хлеб и кушанья варят, а той золой знаки на лице, на лбу и по всему телу делают».
Всякий раз, сталкиваясь с иным образом жизни, иной верой и системой ценностей, Афанасий убеждался в том, что жить можно по-разному, и что каждая вера по своему правильна. «Расспрашивал я их о вере» – писал он, и сам такой подход уже отличен от позиции истинного христианина, который, согласно догматике должен не научаться «бесовским верованиям», а проповедовать слово Иисуса. Такой интерес русского купца к иным конфессиям не удивителен. XV век – это время кризиса христианства. Необходимость реформирования христианства назревала как в Европе, так и на Руси. В Чехии который год пылали религиозные войны, в Новгороде вызревала своя реформация, которая получит известность как «ересь жидовствующих». Об этой ереси достоверно известно мало, но есть все основания утверждать, что из нее могла получиться крепкая и жизнеспособная религия наподобие лютеранства.
Афанасий даже посетил вместе с индусами главный буддийский центр того времени – город Парват, о котором говорит: «… то их Иерусалим, то же, что для бесермен Мекка». Вид Парвата поразил воображение Афанасия: «В Парват… съезжаются все нагие, только повязка на бедрах, и женщины все нагие, только фата на бедрах, а другие все в фатах, да на шее жемчугу много, да яхонтов, да на руках браслеты и перстни золотые. А внутрь, к бутхане, едут на быках, рога у каждого быка окованы медью, да на шее триста колокольцев и копыта медью подкованы». Однако буддийским монахам не удалось привлечь на свою сторону Никитина, да и вообще большое разнообразие вер удивляло и пугало Афанасия.
Торговые и исторические наблюдения Афанасия очень точны и достоверны, он записывал не только то, что видел своими глазами, но и то, что рассказывали торговцы о других портах от Египта до Дальнего Востока. Русский купец указывает, где «родится шелк» и где «родятся алмазы», предупреждает будущих путешественников об опасностях, которые могут их ждать в здешних краях. Верил ли он в то, что в скором времени русские смогут ходить с торговыми караванами в Индию? Трудно сказать, но сведения, которые приводит Никитин, действительно были бы полезны другим купцам. Афанасий интересуется индийскими товарами и приходит к выводу, что на Руси они не пользовались бы спросом. «Говорили мне, что много в Индии товаров для нас, а оказалось для нашей земли нет ничего: все товар белый для бесерменской земли, перец, да краска», – печалится он. В Бидаре купец заносит в дневник: «… на торгу продают коней, камку (ткань), шелк и всякий иной товар да рабов черных, а другого товара тут нет. Товар все гундустанский, а съестного только овощи, а для Русской земли товара тут нет».
Неправда ли загадочный фрагмент? Афанасий тщательно записывает, что продается в разных городах, делает много полезных заметок для других купцов и вдруг рубит сплеча: «да нет здесь полезных для Руси товаров!» Может быть, таким образом он пытается отпугнуть конкурентов. Есть вариант: «Хожение» предназначалось именно для тверских купцов. А всем остальным тверичи должны были говорить: вот, смотрите, сам Афанасий Никитин, первопроходец в земле той написал, что в Индии нет хорошего товара для Руси. Кстати, о товарах. Именно из Индии на Русь шли жемчуга и слоновая кость, золото и серебро. Так что лукавит купец Афанасий. Впрочем, возможно и другое объяснение: этот лукавый пассаж – продукт переработки текста дьяками великого князя Московского, мол, чего вам, купцам в Индию ходить, лучше на Руси оставайтесь. Централизация государственной власти, начавшаяся при Иване III Васильевиче и продолжившаяся при его внуке Иване IV, сопровождалась закрытостью внешних границ, дабы никто от воли царской не убежал.
В Джуннаре с Афанасием произошел загадочный случай. Местный хан отобрал у Афанасия жеребца, узнав, что купец не мусульманин и обещал его вернуть и еще дать тысячу золотых в придачу лишь в том случае, если Афанасий примет ислам. И срок назначил: четыре дня. Согласно «Хожению», дело было на Спасов день, на Успенский пост. И Господь якобы совершил чудо: накануне Спасова дня приехал некий знакомый Афанасия, хорасанский казначей Мухаммед, который заступился за русского купца перед ханом, и с Никитина сняли требование перемены веры, а жеребца возвратили. «… Случилось Господне чудо на Спасов день, – пишет Афанасий, – Господь Бог сжалился… не оставил меня, грешного, милостью своей». Сразу после этого «чуда» Афанасий пишет об Индии следующее: «А так, братья русские христиане, захочет кто идти в Индийскую землю – оставь веру свою на Руси, да, призвав Мухаммеда, иди в Гундустанскую землю». Некоторые современные историки подвергают сомнению этот эпизод. Вдумчивое чтение текста «Хожения» позволяет предположить, что Афанасий Никитин за годы пребывания в мусульманских странах все-таки принял ислам, либо в этот раз, либо позже в Бидаре, когда местный вельможа Малик Хасан Бахри, носивший титул низам аль-мулька, раскрыв, что Никитин христианин, предложил ему сменить веру. Современный российский историк Зураб Гаджиев на страницах интернет-журнала «Исламская цивилизация» опубликовал статью, в которой убедительно доказывает, что даже после многочисленных правок православных писцов в тексте «Хожения» сохранилось немало свидетельств принятия ислама Никитиным.
И действительно, Афанасий на страницах «Хожения» показан как человек глубоко религиозный, текст начинается с прославления Иисуса и благословений на путешествие, полученных им от его духовных наставников. В дальнейшем его настороженное отношение к исламу постепенно проходит, он даже приводит в путевом дневнике суннитскую легенду о наказании городу Рее за убийство имама Хуссейна. В своих путешествиях по исламским странам Афанасий выдает себя за мусульманского купца Юсуфа Хорасани, но втайне якобы придерживается христианских обрядов. Однако соблюдение обрядов создает большие трудности, поскольку мусульманский календарь не соответствует христианскому, а книги и календари были утрачены еще в самом начале его путешествия. Испытывая потребность в общении с Богом, Афанасий стал поститься в Рамадан вместе с мусульманами «по вере Мухаммеда, посланника Божья, а когда Пасха Воскресения Христово, не знаю, постился с бесерменами в их пост, с ними и разговелся». Кроме того, в тексте его записей вместо привычных православных молитв появляются слова: «Олло акберъ, Олло керим, олло рагим!» или «Олло худо, олло акберъ, олло ты, олло керимелло», в которых без труда угадываются обращения к Аллаху на арабском и персидском языках. Именно такие записанные кириллическими буквами исламские молитвы сохранились в Летописном и Троицком изводах. Переписчики, составившие Суханов извод, сохранили текст молитв, изменив слово «Олло» на «Богъ» или «Боже».
В индийском Бидаре Никитин размышляет о судьбах русской земли. Перечислив преимущества земель, в которых он побывал – Крыма, Грузии, Турции, Молдовы и Подолья, – он молится за русскую землю, но при этом добавляет: «На этом свете нет страны, подобной ей, хотя эмиры Русской земли несправедливы. Да устроится Русская земля и да будет в ней справедливость!» Вот любопытный момент: Афанасий называет правителей Руси эмирами. Похоже, что в течение путешествия он действительно постепенно превращался в арабского купца.
Там же в Бидаре Афанасий стал свидетелем выступления мусульманского войска во главе с Махмудом Гаваном на джихад против индуистского виджаянагарского князя. Ошеломленный видом трехсоттысячного войска, уходившего на войну за веру, путешественник пишет: «Такова сила султана бесерменского!», а затем прибавляет по-персидски: «Маметъ дени иариа». Что же означают эти слова? Перевод таков: «А Мухаммедова вера годится». Эти слова сохранились в тексте «Хожения» благодаря тому, что христианин-переписчик не знал их перевода. Они демонстрируют изменившееся отношение Никитина к исламу. Подтверждают это и следующие фразы на персидском: «а правую веру Бог ведает. А правая вера Бога Единого знать, имя Его призывать, на всяком чистом месте в чистоте». Дело в том, что в этих фразах выражен исламский «символ веры», указывающий на основополагающие понятия ислама: Единый Бог – это Аллах, призывание Его имени – зикр, «на всяком чистом месте в чистоте» – условие тахарата (ритуального очищения) для намаза. Далее в тексте Афанасий Никитин уже прямо называет Мухаммеда (мир ему) Посланником Божьим («Маметъ дени росолял»).
И, наконец, заканчивается текст «Хожения» пространными исламскими молитвами. Если считать, что последние строки путевого дневника были написаны Афанасием перед смертью, то получается, что в последние часы своей жизни он молится Аллаху как правоверный мусульманин. Заключительная молитва в «Хожении» Афанасия Никитина состоит из трех частей: общего прославления Бога, искаженного написанием прославления Аллаха по 22–23 аятам 59-й суры Корана и безошибочного по порядку и довольно точного по написанию перечня эпитетов Аллаха, начиная с 4-го по 31-е его «имя». Вот она (по Троицкому изводу): «Олло перводигырь! Милостью же Божиею проеидох (прошел) же три моря. Дигырь худо доно, олло перводигирь доно. Амин! Смилна рахмамъ рагымъ. Олло акберь, акши худо, иллелло акши ходо. Иса – рухолло, аликсолом. Олло акберъ. Ла илягиля илл Олло. Олло перводигерь. Ахамду лилло, шукуръ худо афатад. Бисмилнаги рахмам ррагым. Хуво мугу ллязи, ля иляга ильля гуя алимул гяиби ва шагадати. Хуа рахману рагыму, хуво могу лязи. Ля иляга ильля гуа. Альмелику, алькудосу, асалому, альмумину, альмугамину, альазазу, альчебару, альмутаанъбиру, альхалику, альбариюу, альмусавирю, алькафару, алькахару, альвахаду, альразаку, альфаиагу, альалиму, алькабиру, альбасуту, альхафизу, альъррафию, альмавифу, альмузилю, альсемию, альвасирю, альакаму, альадьюлю, альятуфу!»
Перевод: Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного! Аллах велик, Боже благой. Иисус – дух от Аллаха, мир ему. Аллах велик. Нет бога, кроме Аллаха. Господь – Промыслитель. Хвала Аллаху, благодарение Богу всепобеждающему. Во имя Аллаха милостивого, милосердного. Он Бог, кроме которого нет Бога, знающий все скрытое и явное. Он Милостивый, милосердный. Он не имеет себе подобных. Нет Бога, кроме Него. Он Властитель, Святость, Мир, Хранитель, Оценивающий добро и зло, Всемогущий, Исцеляющий, Возвеличивающий, Творец, Создатель, Изобразитель, Он Разрешитель от грехов, Каратель, Разрешающий все затруднения, Питающий, Победоносный, Всесведуший, Карающий, Исправляющий, Сохраняющий, Возвышающий, Прощающий, Низвергающий, Всеслышащий, Всевидящий, Правый, Справедливый, Благой.
Как мы видим, Афанасий Никитин называет Иисуса «посланник и дух от Аллаха», что противоречит христианскому пониманию Иисуса как части Троицы. А определение Иисуса «Иса рухоало» («Иисус дух Божий») не является отражением каких-то специфических антитринитарных (выступающих против догматического учения церкви о Святой Троице) воззрений Афанасия, как предполагали некоторые ученые (Клибанов А. И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI вв. М., 1960, с. 185), ведь такое представление не получило широкого распространения в современных Никитину или позднейших русских ересях, но практически полностью соответствует догматике Ислама: «Ведь Мессия, Иса, сын Марйам – только посланник Аллаха и его слово… и дух его» (Коран. Пер. И. Ю. Крачковского. М., 1903, 4:169 (171); ср. там же 2:81 (87); 5:109 (ПО)). Очевидно, перед смертью Афанасий Никитин, как и в остальных случаях, повторяет известную ему мусульманскую молитву. Возможно, что к такому шагу его подтолкнула неспособность Русской православной церкви остановить братоубийственную войну между русскими государствами и тот факт, что церковь благославляла ратников на такое братоубийство.
Но вернемся к странствиям Афанасия. Проведя в Индии несколько лет, он решил возвращаться на Русь. Истинные причины этого не совсем понятны. В «Хожении» он утверждает, что это произошло как раз после беседы с одним исламским чиновником, предлагавшим Афанасию сменить веру, обосновывая это тем, что Афанасий вдали от родины не соблюдает христианские обряды. Однако, насколько это было действительной причиной, не совсем понятно. Дело в том, что возвращение Афанасия на Русь окружено загадками, а сам текст «Хожения» видимо подвергался многочисленным правкам.
По пути на Русь из Индии Никитин проездом побывал и в Эфиопии (так на греческий манер русские называли Африку). Этот эпизод весьма странен, поскольку корабль шел в Ормуз, моряки были весьма опытными, и такой «крюк» с заходом в Африку и на Аравийский полуостров кажется не очень достоверным. Однако рассказывающий об этом текст «Хожения» вполне соответствует географическим реалиям того времени. Может быть, Афанасий записал эту часть пути со слов бывалых арабских и персидских мореходов в надежде на то, что эти сведения помогут тем купцам, которые будут идти следом за ним. Ведь в других местах «Хожения» Никитин цитирует арабские периплы, указывающие путь от Ормуза до Северного Китая.
В отличие от пути в Индию, обратная дорога была короткой и быстрой. В порту Дабхол он сел на корабль, который шел через Эфиопию, Маскат и Ормуз, и добрался до Персии. В Персии он останавливался в городах Лар, Шираз, Йезд, Исфахан, Кум, Тебриз. Далее он отправился в Эрзинджан в Турции, оттуда – в Трабзон. Так, пройдя два моря, Каспийское и Индийское, он добрался до третьего – Черного. В Трабзоне турецкий чиновник принял Никитина за шпиона и ограбил его.
В Каффе было неспокойно. Крымская орда несколько лет назад стала официальным вассалом Турции, но к торговым городам на побережье относилась благожелательно, ведь из них приходили богатые товары. Формально принадлежавший генуэзцам город был населен купцами из разных стран – молдаванами, грузинами, греками, евреями, зихами, арабами, русинами, болгарами, армянами. Только христиан в городе было более 70 тыс. человек. Именно разборки двух противоборствующих армянских кланов, имевших большой авторитет в городе, станут позже формальным предлогом для захвата Каффы турками. Однако это будет несколько лет спустя.
В Каффе Афанасий узнал последние новости: Новгород пал и присоединен в Великому княжеству Московскому, захватчики разграбили город и потопили его в крови. Этому предшествовала большая битва, в которой с обеих сторон погибали русичи. Только вот новгородцы умирали за свою свободу, а их противники – за славу своих князей. И вот еще какой неприятный нюанс был у той битвы – тверичи, ведомые великим князем Михаилом Борисовичем, воевали на стороне московского великого князя Ивана Васильевича. Михаил Борисович надеялся таким образом заслужить благосклонность московского князя, продлить время своего правления, оттянуть предстоящий поход московитов на Тверь. Была там и другая интрига, личная – правивший в Новгороде Михаил Олелькович был братом жены великого князя Тверского Михаила Борисовича. Но как только умер его брат Семен, Михаил Олелькович, спешно покинул Новгород, надеясь получить престол в Киеве. Великий князь Литовский отказал в этом, и Михаил Олелькович остался ни с чем.
А тем временем Михаил Борисович вместе с Иваном Васильевичем пошел на Новгород.
Именно на прибытии в Каффу в 1472 году обрывается текст «Хожения». Афанасий Никитин исчезает из истории. Известно лишь то, что зимой 1474/75 года он умер или погиб при загадочных обстоятельствах близ Смоленска. Предполагают, что все это время он добирался до родной Твери и умер буквально в сотне километров от нее. Два с лишним года – даже пешим путем это очень медленно. Поэтому есть основания предполагать, что «выпавшие из истории» два года жизни путешественника прошли столь же интенсивно, как и предыдущие.
Где же мог быть Афанасий? Возможно, он ходил с посольством от великого князя Тверского к великому князю Литовскому с просьбой стать на его сторону в борьбе против Ивана III Васильевича. В таком случае становятся понятны два факта – внезапная смерть путешественника близ Смоленска, входившего в то время в Великое княжество Литовское и то, что выдержки из «Хожения» попали в написанную русинами Львовскую летопись. На обратном пути в родную Тверь его выследили агенты Ивана III Васильевича, убили и забрали как записки, так и договор о союзе или какой-то другой важный документ. Невероятно? Напротив, вероятность такого развития событий весьма высока, в то время убийства и шантаж были основным оружием дипломатии. Редко о каком правителе средневековья не говорили, что он был убит или отравлен своими же приближенными. Так что же сомневаться в убийстве какого-то мелкого купца или дипломата? Можно выдвинуть и иную версию: что он был послан в Константинополь к патриарху с поручением от тверского архиепископа Геннадия, который не желал покоряться равному ему по церковному чину архиепископу Московскому. В пользу этой версии говорит например то, что Никитин хорошо знал арабский, персидский и, возможно, турецкий языки. Да и погиб Афанасий на Днепре, веками служившим путем из Константинополя на Русь и в Скандинавию.
Совсем скоро, в 1482 году, окрепшее после разгрома Орды Великое княжество Московское решает покончить с Великим княжеством Тверским. По загадочной причине в Твери умирает жена великого князя Тверского Михаила Борисовича Софья Олельковна. Практически одновременно с этим Михаил Олелькович оказывается втянутым в заговор против польского короля Казимира. Сообщником бывшего новгородского князя Михаила Олельковича в этом деле оказываются князья Ольшанский и Вельский. Заговорщики планировали убить короля во время свадьбы Вельского, но заговор был раскрыт, а Михаил Олелькович и князь Ольшанский казнены. Князю Вельскому, бросившему молодую жену сразу после свадьбы, удалось бежать на Москву, где он был принят как дорогой гость, а Иван III Васильевич дал ему в отчину городок Демон «да Мореву со многими волостями». Именно так великий князь Московский оценил заслуги князя Вельского. Для просто беглого князя это слишком «жирный кусок», и такие отчины давал Иван Васильевич лишь за особо выдающиеся заслуги. Похоже, что именно Вельский, будучи агентом великого князя, стравливал Рюриковичей между собой и помешал Михаилу Олельковичу сесть на престол в Киеве, а значит, собрать мощную силу вокруг великого князя Тверского. Возможно, что именно он навел убийц на возвращавшегося в Тверь из Литвы купца и дипломата Афанасия Никитина. Однако никаких дополнительных данных о жизни Афанасия нет, и очень жаль, что мы никогда не узнаем, как же сложилась судьба великого путешественника.
В 1492 году Христофор Колумб открыл Америку. И сделал это под испанским флагом. Однако Колумб сначала предложил проект западного плавания в Азию португальскому королю. Почему он получил отказ? (А именно туда направился мореплаватель.)
Кем был по национальности Колумб? Знал ли Колумб о том, что плывет в Новый Свет или же до конца своих дней открыватель Америки был уверен в том, что обнаружил западный путь в Азию? Сколько плаваний совершил Колумб? Какие тайны скрывает загадочное пятое плавание Колумба, в котором он по одной из версий и погиб. Прежде, чем ответить на эти вопросы, посчитаем, наконец, сколько же раз до Колумба открывали Америку.
Побывали ли в Новом Свете корабли царя Соломона, как считают некоторые исследователи, остается загадкой. Возможно, первооткрывателем можно считать святого Брендана – такая версия существует. Без сомнения, викинги добрались до острова Ньюфаундленд, но их дальнейшее продвижение по землям Северной и Южной Америки пока что не доказано. И это еще не все. Прелюбопытную гипотезу выдвинул Гевин Мензис, автор книги «1421 год: год открытия Америки Китаем» (англ. 1421: The Year China Discovered America). Известно, что, стремясь освоить торговые пути и укрепить китайское влияние, император Чжу Ди снарядил ряд морских экспедиций, которые возглавил его верный дипломат и адмирал Чжэн Хэ, по размаху своих экспедиций не уступавший европейцам. Гевин Мензис полагает, что Чжэн Хэ дошел и до берегов Америки, причем на 70 лет раньше, чем Колумб.
Версия Мензиса выглядит так: на китайской карте, попавшей в его распоряжение, весь земной шар был нанесен достаточно подробно уже к концу 20-х годов XV столетия. Европейцы смогли это сделать приблизительно на сто лет позже – после Колумба, Магеллана и раздела земного шара папской буллой на два полушария. До европейцев китайские адмиралы уже открыли Южную и Северную Америки, Австралию и Новую Зеландию, пересекли Тихий океан, открыли Антарктиду и Гренландию, обошли Сибирь морским путем.
Мензис начал там, где до него многие просто останавливались. Он, анализируя старинные морские карты, оттолкнулся от легенды: «говорят», будто Колумб вышел на поиски своей Азии (обнаружив Америку) с картой. Кто говорит, зачем говорит – не важно. Главное – откуда первоисточники? И Мензис отвечает: никто в Европе таких подробных планов иметь не мог! Его не убедили сенсационные утверждения о том, что Новый Свет оплодотворили исчезнувшие колена израилевы, финикийцы, негры из Африки. Даже викингов Мензис считает не совсем «первооткрывателями» – карт же они нам не оставили. Так кто же еще до Колумба мог приплыть на голливудские холмы? Какая держава была гегемоном на морях в XV веке? А кто лучше всех варил бумагу, разматывал шелковичных червей, лакировал шкатулки, запускал ракеты и летал на бумажных драконах?
Гевин Мензис составил карту предполагаемых плаваний и на страницах своей книги рассказал о великом подвиге китайских мореплавателей. Книга интересна тем, что посвящена событиям, которые были несправедливо забыты европейской историей. Она сразу переполошила весь мир. Европейцы обижались, азиаты истово кланялись автору. С подачи «Дейли Телеграф» про нашумевшую книгу написали едва ли не все мировые агентства, Би-би-си срочно делало интервью с автором, а более 200 ученых, издателей и дипломатов обсуждали доклад Мензиса на заседании Британского королевского географического общества. Почему книгу назвали сенсацией – понятно. «Никакой „эпохи Великих географических открытий“ не было», – утверждает Гевин Мензис. Колумб, Васко да Гама, Магеллан, Кук и едва ли не все остальные первооткрыватели не были таковыми. На самом деле и Америку, и Австралию, и Антарктиду, да и все остальное открыли китайцы. Причем сделали они это почти за столетие до европейцев и потратили на это всего два года – с марта 1421-го по октябрь 1423 года, а к 1428 году мир со всей возможной тогда точностью был уже нанесен на карты. Мензис утверждал, что карты Чжэн Хэ послужили основой европейских морских карт времен эпохи Великих географических открытий. Что легендарный Генрих Мореплаватель посылал своих капитанов вовсе не в неизвестность. В его замке Сагриш с ним были не только каталонские капитаны, еврейские картографы и арабские астрономы. В секретных помещениях хранились карты, которые чудом попали в Европу и на которых уже были нанесены и мыс Доброй Надежды, и острова Карибского моря, и пролив, названный позднее Магеллановым. Отчаянные и предприимчивые Колумб, Диаш, Васко да Гама, Магеллан, Джеймс Кук, отправляясь в путь, хранили у сердца карты, на которых были отмечены их маршруты. Это карты Кан'нидо, Пири Реиса, Вальдзеемюллера и другие.
Сам автор пишет: «Когда я впервые пришел к этим выводам, я был в ужасе. Я боялся, что люди сочтут меня сумасшедшим. Однако я абсолютно уверен в своей правоте, несмотря на то что мои доводы сложны и запутаны, а моя теория ставит с ног на голову всю историю географических открытий».
Итак, Мензис пишет: «… во время шестого плавания Золотой армады ее флоты, возглавляемые адмиралами Хон Бао, Чжоу Манем, Чжоу Вэнем и Ян Цином, бороздили моря и океаны на протяжении двух с половиной лет, но главный мандарин военного ведомства Лю Даци приказал все записи, касавшиеся этого путешествия, уничтожить. По этой причине мы практически не имеем никаких официальных свидетельств о том, куда ходили за эти годы китайские моряки и какие земли они открыли». Однако сам Гевин Мензис – моряк, и это позволяет ему раскрыть эту загадку, с которой не смогли справиться историки: «Хотя до сих пор я покорно следовал по стопам академических историков, куда более образованных и талантливых, чем ваш покорный слуга, начиная с этого момента я решил взбрыкнуть и позволить себе воспользоваться собственным опытом…»
Что же делает Мензис? О, нет, он не фальсифицирует как описанный в журнале «Знание – сила» югослав в 1920-х годах – карту, купленную каким-то университетом за миллион долларов как средневековую, но оказавшуюся подделкой. И не сочиняет теорий в духе Фоменко. Он анализирует португальские, итальянские, арабские и китайские карты XV века. То есть действует как заправский историк, вводя в оборот новые пласты источников, ранее не доступных исследователям из-за своей непонятности.
Это блестящий ход, лучше и не придумать. Именно в расширении источниковой базы наших представлений о прошлом, прежде всего через привлечение знаний смежных дисциплин, настоящие профессионалы и видят столбовую дорогу преодоления кризиса исторической науки.
Мензис пишет, что он руководствовался «собственным опытом по дешифровке и толкованию тех немногих документов по истории китайских географических открытий, которые имелись в моем распоряжении. А именно составленными китайскими моряками древними картами и лоциями, а также несколькими манускриптами и материальными свидетельствами пребывания китайцев в отдаленных уголках земли, которые дошли до нашего времени». Что ж, подход абсолютно научный и серьезный, никакой отсебятины, никаких нездоровых сенсаций. Это внушает надежду…
Свидетельствами, о которых говорит Мензис, являются покрытые резьбой камни, которые Чжэн Хэ оставлял в своих путешествиях, примерно как Васко да Гама или Колумб – каменные кресты. Таковые есть, кроме Цейлона, в Индии у Каликута, и в самом Китае – в Линьчиачан и Чиансу. В надписях самого Чжэн Хэ в Китае перечисленные страны, им посещенные (им, а не его эскадрами), и написано, что флоты прошли по океану более 100 000 ли и побывали в 3000 стран. Надписи переведены и введены в научный оборот в 1930 году.
Ма Хуань, дневник которого служит основой наших знаний о путешествиях Чжэн Хэ, добрался с ним до Каликута (1421), а потом вернулся в Китай. Занятно, но в 1421 году в Каликуте случайно оказался венецианский купец Никколо да Конти, принявший в Египте ислам и пробравшийся в Индию. Судя по всему, он был венецианским шпионом на Востоке. Вернувшись в Европу, он оставил подробные отчеты о своих путешествиях. Сравнение текстов Ма Хуаня и да Конти позволяет Мензису сделать вывод: венецианец был в Каликуте одновременно с китайским Золотым флотом и, вполне вероятно, встречался с Ма Хуанем и другими китайскими мореплавателями. Кстати, да Конти описал китайские корабли Чжэн Хэ весьма точно, так что это можно считать независимым от китайцев подтверждением существования таковых.
Общеизвестно, что все ниспровергатели истории – кто угодно, но не историки: Фоменко – астроном, Суворов – военный, Бушков – профессиональный литератор. Гевин Мензис – не исключение, он штурман, бывший офицер британского военно-морского флота. Но ирония судьбы в том и состоит, что и самые серьезные прорывы в исторической науке делались, как правило, не историками, а людьми, работавшими на стыке наук – истории и лингвистики, истории и антропологии и т. п. К тому же сразу поставить книжку Мензиса на полку «фоменковщины» мешает несколько обстоятельств.
Первое: в начале XV века китайские мореплаватели действительно совершили несколько грандиозных морских экспедиций, и в этом не сомневается никто, в том числе и официальная наука. Просто европейцы, особенно те, которые интересуются только европейской историей, об этом мало знают. А вот в Юго-Восточной Азии главный герой этих плаваний – великий воин, евнух и истовый мусульманин адмирал Чжэн Хэ – почитается не меньше Колумба, и не без оснований. Да и дневника Ма Хуаня – участника экспедиций – вроде бы никто из корифеев-историков под сомнение не ставит.
Второе: сведений об этих плаваниях сохранилось очень мало, но те крохи, что есть, часто сенсационны – к примеру, достоверно установлено, что китайские суда добирались до Африки и совершали продолжительные каботажные плавания вдоль ее побережья. Более того, последнее утверждение о том, что китайцы плавали в Африку, становится уже общим местом историографии.
Третье: Мензис предлагает очень интересный подход к исследованию. Бывший моряк, 14 лет потративший на изучение этого белого пятна в истории, подошел к изучению вопроса с весьма неожиданной стороны. Он, как мы уже говорили, поднял колоссальный массив азиатских и европейских средневековых карт и исследовал их взглядом профессионального судоводителя. Подход очень оригинальный – обычно историки не очень разбираются в океанских течениях, господствующих ветрах и прочих вещах из активов «настоящих морских волков». Почти 10 лет своей жизни, расходуя свои собственные средства, Мензис, используя свой опыт командира английской подводной лодки, исследовал и пути флотов, и места их возможных остановок. Искал следы их плаваний. Мензис использовал целый набор доказательств.
1. Карты, которые изображали открытые материки. Эти карты в неполном виде, но все же дошли до Европы. Именно они заставили Мензиса начать свое исследование.
2. Факт возвращения в Китай Золотого флота. Вернулись 1/10 часть экипажа и 1/10 часть кораблей. Но они вернулись.
3. В Китай привезли из-за моря кукурузу, и она стала одной из ведущих пищевых культур.
4. В местных музеях потенциальных остановок кораблей Мензис обнаружил материальные свидетельства визита китайцев – вплоть до картин, изображавших их корабли и одежду. В Малакке до сих пор стоит храм, построенный Чжэн Хэ, на Цейлоне – каменная трилингва (табличка на трех языках), описывающая прибытие Чжэн Хэ в 1409 году, в Африке на побережье – во множестве – китайские монеты и черепки сосудов.
5. Мензис искал и отмечал остатки китайских судов, особенно якорей, в различных частях земного шара.
6. Мензис обнаружил породы китайских кур на всех широтах.
7. Следы того, что китайцы обошли Сибирь, Мензис нашел в одной из китайских книг той эпохи: в ней были изображения эскимосов и пляшущего казака.
8. Мензис выдвинул объяснение успеха китайских капитанов: они обошли Гренландию и Сибирь, так как уровень Мирового океана был в XV веке существенно ниже, а похолодание в мире началось спустя полвека после плавания Золотого флота. А плавания по Индийскому океану – с муссонами – вовсе не выглядят невозможными, скорее наоборот.
Порознь доводы Мензиса можно принимать по-разному. Но в совокупности перед нами убедительные доказательства того, что в 1421–1423 годы китайские адмиралы действительно открывали нашу планету.
Одна из карт адмирала Чжэн Хэ – так называемая «карта Кан'нидо» (признанная даже самыми консервативными историками подлинной), выполненная на шелке в 1403 году в Корее, копия которой находится в университете в Киото (Япония) – свидетельствует как минимум о том, что он располагал надежной и достоверной информацией о Европе. Поиск истины очень осложняется полным уничтожением официальной информации о двух последних плаваниях, которые, по всей видимости, были самыми дальними. Добрались ли китайцы до Мозамбикского пролива в Восточной Африке?
Исследователям известно и свидетельство фра Мауро, монаха-картографа из Венеции, который в 1457 году написал, что некая «джонка из Индии» тридцатью годами раньше заплыла на две тысячи миль в глубь Атлантики. Карта фра Мауро хранится в Национальной морской библиотеке Италии в Венеции, где Мензис ее и исследовал. А на этой карте – за 30 лет до плавания Бартоломеу Диаша – показан мыс Доброй Надежды. А карта, между прочим, начерчена фра Мауро по заказу португальского принца дона Педро… Мало того, есть рассказ фра Мауро о том, как примерно в 1420 году «некий корабль, шедший из Индии, пересек Индийский океан и обогнул мыс Доброй Надежды с востока», и рядом с этим рассказом на пергаменте – рисунок того же фра Мауро китайской джонки.
Мензис приводит аргумент – карту Кан'нидо (одна из карт адмирала Чжэн Хэ). Там этот мыс и вообще южная оконечность Африки прекрасно показаны. Карта эта претерпевала правки и вообще составлялась довольно долго из разных кусков, африканская часть вполне могла быть сделана по итогам плаваний 1421–1423 годов.
Ну что ж, можно сказать, что гипотеза о плавании китайцев вокруг мыса Доброй Надежды и до Гамбии по крайней мере выглядит возможной. Она в самом деле позволяет свести концы с концами (карту фра Мауро, его рассказ о судне из Индии, обогнувшем Африку, и карту Кан'нидо). Его рассуждения о течениях, во власти которых оказывались китайские джонки, обогнувшие Африку с востока, вполне логичны и не выглядят фантазией или инсинуацией – если плоскодонки-джонки, не знающие косого паруса, обогнули мыс Доброй Надежды, то скорее всего с ними происходило именно то, что описывает моряк Мензис.
Эта гипотеза остроумно объясняет факты, которые, однако, при некотором желании можно объяснить и по-другому. Например, где уверенность, что Африка на карте Кан'нидо нарисована там в 1420-е годы, а не много позже? Строго говоря, факт наличия мыса Доброй Надежды на карте фра Мауро еще не доказывает плаваний китайцев вокруг Африки.
И наконец, последняя загадка. В январе 2006 года на одном аукционе была представлена карта 1763 года, якобы точная копия карты 1418 года. Владелец – китайский коллекционер, купивший ее в 2001-м, – сразу соотнес ее с гипотезами Мензиса, ведь на ней фигурировали очертания Америки и Австралии, причем с китайскими транскрипциями названий тамошних аборигенов. Экспертиза подтвердила: бумага, на которой выполнена схема, – аутентичная, XV века, а вот насчет чернил остаются сомнения. Впрочем, говорят скептики, даже если это не подделка, то, возможно, просто перевод какого-то западного источника на китайский язык.
Верить или же не верить Гевину Мензису, решать читателю, а мы вернемся к нашим подсчетам. Так сколько же «первооткрывателей» Америки – гипотетических и реальных – известно на сегодняшний день? Моряки Соломона – раз, святой Брендан – два, викинги – три, китайцы – четыре. Есть и другие, среди них Жуан Ваш Кортириал– португальский мореплаватель, который за несколько десятилетий до Колумба плавал к западу от Азорских островов и открыл загадочную «новую землю трески». Что это за место, никто не знает, но есть версия, что речь шла о богатом тресковыми уловами острове Ньюфаундленд. И, конечно, не стоит забывать, что Америку открыли… индейцы! Ведь автохтонного населения на континенте не было, и все попытки обнаружить его следы пока что закончились провалом. А предки современных индейцев, согласно самой распространенной версии, в XXV тысячелетии до н. э. пришли в Америку по так называемому Берингову мосту, когда уровень моря – вследствие оледенения – падал настолько, что появлялся этот участок суши.
И, наконец, Христофор Колумб – выдающийся мореплаватель, который открыл Америку в 1492 году. Конечно, его приоритет – вопрос дискуссионный, но можно сказать, что для «широкой общественности» Европы Новый Свет открыл все же он. Во всяком случае, официальная наука считает, что доколумбовы плавания в Америку не имели исторических последствий, поскольку не изменили представления людей о Земле. Это произошло только после Колумба. Своими плаваниями Колумб начал эпоху Великих географических открытий.
Но много ли нам известно о самом Христофоре Колумбе?
Среди великих деятелей мировой цивилизации мало кто может сравниться с Колумбом по обилию белых пятен в биографии. При пристальном взгляде оказывается, что бурная биография Колумба окутана сплошным туманом таинственности от самого его рождения до смерти. Пять прошедших с того времени веков скрыли многие факты из жизни этого человека.
Так, например, нет достоверных сведений, когда точно родился будущий мореплаватель. Год рождения – 1451-й – остается под вопросом. Также достоверно не известно, в каком возрасте он отправился в свою знаменитую экспедицию.
Не знаем мы точно, и где родился Колумб. В этом вопросе он превзошел великого Гомера, о месте рождения которого спорили только семь городов. Честь быть родиной мореплавателя и поныне оспаривают четырнадцать городов Испании, Италии и Португалии, в том числе португальские Порто и Лиссабон, испанские Барселона и Севилья, итальянская Генуя… А испанский историк Габриэл Верди утверждает, что знаменитый мореплаватель был родом из городка Феланел на испанском острове Майорка. Другой историк – португалец Баррету – в 1988 году высказал мнение, что «Колумб – это всего-навсего псевдоним, а настоящее имя мореплавателя Сальвадор Фердинанд Зарку, и родился он в зажиточной португальской семье города Куба (провинция Алентежу)». Но все же большинство биографов великого мореплавателя в последнее время как будто сходятся на том, что родным городом его была-таки итальянская Генуя. Туристам даже показывают там невзрачный маленький домик, где, как утверждают, в семье бедного ткача и торговца вином и сыром родился мореплаватель.
Вышеназванный Баррету пытается доказать, что Колумб в молодые годы находился на службе короля Хуана II и как тайный агент защищал интересы Португалии в Испании. Другие исследователи утверждают, что Христофор Колумб был то ли ученым-картографом, то ли профессиональным мореплавателем, а возможно, даже пиратом. Впрочем, грань между пиратами и учеными-мореплавателями во времена Великих географических открытий была весьма условной.
Ничего неизвестно и о том, какое образование и где получил Колумб. Кое-кто считает, что он вообще был самоучкой. Но его сын Фернандо утверждал, что отец обучался в университете итальянского города Падуя, хотя в списках студентов этого дома учености его не нашли.
История не оставила нам ни одного прижизненного изображения Колумба. Поэтому каждый художник изображал его по-своему, исходя из своего воображения – то лысым, то с густой шевелюрой, то бритым, то с бородой. Бартоломе де Лас Касас, видевший Колумба в 1493-м, описывает его так: «Ростом был высок, выше среднего, лицо имел длинное и внушающее уважение, нос орлиный, глаза синевато-серые, кожу белую, с краснотой, борода и усы в молодости были рыжеватые, но в трудах поседели».
С самим открытием Америки тоже связано много странного. Руджеро Марино, итальянский историк и писатель, не сомневаясь в том, кто открыл Америку для европейцев, считает, однако, что это открытие Колумб сделал не в 1492 году, а на семь лет раньше, в 1485-м. Основания? Их два. Во-первых, синьор Марино опирается на знаменитую карту турецкого адмирала Пири Реиса, датированную 1513 годом. На ней нанесены очертания американского материка, и к ним дана подпись: «Эти берега были открыты в 890 году мусульманского летоисчисления неверным из Генуи». 890 год по мусульманскому счету – это 1485-1486-й по европейскому, а Колумб, согласно распространенной версии, действительно родом из Генуи. Во-вторых, на могильной плите Папы Иннокентия VIII, сидевшего на ватиканском престоле с 1484-го по 1492 год и похороненного в соборе Святого Петра в Риме, имеется латинская надпись «Novi orbis suo aevo inventi gloria», что можно перевести как «Его время прославилось открытием нового мира». Между тем Иннокентий VIII почил в бозе в конце июля 1492 года, а Колумб отплыл в свою экспедицию только в августе того же года. И плыл он через океан еще три месяца.
«Вряд ли надпись на гробнице Папы высечена в предвкушении открытия Нового Света, кто же мог заранее гарантировать открытие? – пишет Марино. – Скорее всего, само открытие было сделано раньше, еще при жизни Иннокентия VIII». И финансировал эту экспедицию не испанский королевский дом, как считают историки, а Папа, надеявшийся завоевать души туземцев для христианства и золото для снаряжения крестовых походов.
В ходе экспедиции была открыта Америка, которую, однако, Христофор Колумб посчитал Восточной Азией, назвав – отчасти по рекламным соображениям – «Ост-Индией». Как гласила грамота королевского испанского двора 1493 года: «Мы послали вас, дон Христофор Колумб, открыть острова и материк, находящиеся у Индий».
Надо сказать, что судьбоносная ошибка теории Колумба основывалась на двух неверных представлениях: во-первых, что азиатский материк простирается на восток примерно на 30° дальше, чем на самом деле, и, во-вторых, что Япония находится в 2400 км к востоку от этого материка. Колумб также неверно установил длину окружности Земли. Хотя он и разделил земной шар на 360°, оценка длины его окружности на уровне экватора оказалась заниженной. Колумб полагал, что Канарские острова отстоят приблизительно на 4440 км от Японии, тогда как на самом деле это расстояние равно 19 615 км. Сходные заблуждения были присущи и другим образованным людям той эпохи, включая флорентийского гуманиста и географа Паоло даль Поццо Тосканелли, с которым Колумб, возможно, переписывался.
Европейцы сначала вступили на острова Карибского моря – Эспаньолу (Гаити) и Хуану (Куба). Этим путешествием и была начата экспансия Испании в Новый Свет. Но, оказывается, до сих пор не установлено достоверно, на каком именно острове, названном Сан-Сальвадор («Спаситель»), высадился Колумб, достигнув берегов неведомого тогда континента!
Известно, что в первую свою экспедицию Колумб снарядил три судна – «Санта-Мария» (флагман), «Пинта» и «Нинья». 12 октября в 2 часа пополуночи с борта «Пинты» была обнаружена земля. Колумб высадился на берег, водрузил на нем кастильское знамя, формально вступил во владение островом и составил об этом нотариальный акт. Остров был назван Сан-Сальвадором. На острове испанцы увидели местных жителей. Именно здесь туземцы подарили Колумбу «сухие листья» – табак. Считалось, что остров расположен в группе Багамских островов к северу от Гаити и называется Уотлинг. Его координаты – 24° с. ш. и 74°30′ з. д.
Однако ныне многие ученые имеют и другое мнение. Так, например, испанский историк Игнасио Перес считает, что сейчас тот остров называется Самана Кай, а американский историк Дж. Уинслоу утверждает, что эпохальное открытие произошло на одном из островков Берри, расположенном несколько севернее Багам. Свои выводы он базирует на описаниях в сохранившихся собственноручных дневниках Христофора Колумба и приведенных им данных относительно скорости его каравелл, а также на том, что проходящее в районе Багамских островов течение препятствовало парусным судам мореплавателя подойти к ним. Так это или не так, вопрос остается открытым.
Таинственная история также связана с местом последнего успокоения Христофора Колумба. Посвятивший почти всю жизнь экспедициям знаменитый мореплаватель, которому принадлежит честь открытия Нового Света, он и после смерти продолжал путешествовать и оставил после себя несколько могил. Иными словами, где находится могила Христофора Колумба, ученым в точности неизвестно. Вот уже в течение веков многие города Старого и Нового Света гордятся тем, что именно у них находится могила Христофора Колумба.
И это несмотря на то, что в отличие от места и даты рождения, достоверно известно, что великий мореплаватель умер 20 мая 1506 года в небольшом испанском городе Вальядолиде и был захоронен в одном из склепов местного монастыря, где и провел первые три года небытия. Но верный духу странствий, он в завещании попросил перезахоронить его на острове Эспаньола (ныне Гаити), и в 1509 году началось его загробное путешествие.
Первая остановка была сделана, когда сын Колумба Диего перенес гроб в монастырь Санта-Мария де Лас Куэвас в Севилье. Там прах Колумба задержался надолго. К тому времени скончался его сын. В 1542 году в честь 50-летия открытия Америки и по ходатайству вдовы Диего, Колумб, согласно завещанию самого великого мореплавателя, был перевезен в Америку, на остров Гаити, и захоронен в склепе городского собора Санто-Доминго – столице нынешней Доминиканской республики. Как с большой гордостью сообщают многочисленным туристам местные экскурсоводы, саркофаг находится там и сейчас. Однако, по утверждению биографов великого мореплавателя, и там его прах не нашел успокоения.
Два с половиной века спустя Испания передала Франции часть Гаити. Испанский адмирал Артисабель повелел вскрыть склеп и перевезти останки Христофора Колумба на «испанскую почву» – на принадлежавший ей тогда остров Кубу, в Гавану. Здесь он с надлежащим почетом был захоронен в местном соборе 19 января 1796 года. Оттуда через сто лет испанцев изгнали, и в 1989 году бедный Колумб вернулся, правда, частично, в Севилью. Частично, потому что за 12 лет до этого рабочие откопали в соборе Санто-Доминго урну с надписью «Прославленный дон Христофор Колумб» и забрали ее себе. А потом эту урну заложили в подножие монумента Христофору Колумбу.
Впрочем, в вопросе о могиле Колумба до сих пор нет единства: в Санто-Доминго продолжают утверждать, что останки великого мореплавателя находятся именно у них, а в Гавану перевезли ошибочно… его сына Диего. В 1877 году это вроде бы подтвердила и специальная комиссия, вскрывавшая склеп и свинцовый гроб. Однако другая комиссия испанской Академии наук, работавшая в 1879-м, высказалась в пользу того, что останки Христофора Колумба покоились в то время в Гаване.
И вот историки из Севильи и их коллеги из Доминиканской республики решили покончить с неопределенностью, взялись за кирки и лопаты, чтобы окончательно выяснить, в какой из могил нашел последнее пристанище великий первооткрыватель. Копать придется сразу в нескольких местах: и в Санто-Доминго, и в Севилье, где кстати, похоронен и младший брат Христофора, Диего, его ДНК поможет разгадать загадку многочисленных останков. Еще в 2003 году исследованием этого вопроса занялась группа генетиков и антропологов во главе с профессором судебной медицины Гранадского университета и Академии ФБР в Квантико Хосе Антонио Лоренте. Анализ предполагаемых останков Колумба, эксгумированных в Севилье, показал, однако, что они принадлежат довольно хрупкому 45-летнему мужчине, тогда как Христофор Колумб, по свидетельствам современников, напротив, был весьма крепкого сложения, а скончался в возрасте от 55 до 60 лет. Кто же был похоронен в Севилье?
А пока идут споры о дате, месте рождения и месте захоронения великого мореплавателя, города в разных странах демонстрируют его могилы… А недавно в прессе сообщалось, что стало известно: в конце прошлого века прах Христофора Колумба был почему-то передан Доминиканской республикой университету города Павия (Северная Италия), где его… потеряли. И только недавно случайно нашли в одном из сейфов университета. Где же, наконец, обретет покой великий скиталец?
Теперь экспертам-криминалистам предстоит решить, где же похоронили Колумба, а заодно выяснить, кем он был по национальности. И здесь нет однозначного ответа. С происхождением Колумба тоже связана загадка. По общепринятому мнению, он родился в Генуе в семье ткача и торговца шерстью Доминико Коломбо и, стало быть, являлся итальянцем. Но в Испании, например, утверждают, что Колумб был внебрачным сыном испанского принца Де Виана (то есть испанцем) и, пытаясь соблюсти тайну своего происхождения, выдавал себя за простолюдина. Еще одна версия выдвинута группой испанских и американских историков: Колумб якобы был уроженцем острова Мальорка. Он тщательно скрывал этот факт, так как в молодости был капитаном корсарского корабля и воевал против короля Арагона, отца будущего создателя испанского государства Фердинанда. В качестве подтверждения этой гипотезы сообщается, что в своих письмах Колумб никогда не использовал итальянский язык. Стилистический анализ написанных им текстов, его языка и почерка говорит о том, что Колумб был человеком культурным и широко образованным, а отнюдь не простолюдином-самородком, который по ошибке открыл Новый Свет, хотя многие биографы утверждают, что Колумб в юности был неграмотен, а читать и писать научился уже в зрелом возрасте и делал это только по-испански.
Но вот профессор Томас Тирадо, известный колумбовед, пишет, что Колумб получил образование, типичное для мальчика из зажиточной генуэзской семьи. И было то образование весьма серьезным. Более того, молодой Кристофоро Коломбо или Колонно (именно так звали его в Генуе) служил писцом в книжной лавке! Это вполне согласуется с тем фактом, что как раз в ту пору, вслед за великим изобретением Гутгенберга, начала расцветать в Европе бойкая книжная торговля. Откуда же эта легенда о неграмотности?
Как известно, сам Колумб никогда не считал себя генуэзцем и даже воевал против Генуи при мысе Святого Винсента в 1497 году.
Еще больше вопросов вызывают религиозные убеждения Христофора Колумба. Кто были его родители? Всю жизнь он, кажется, избегал этой темы. Отец, мол, суконщик. То ли ткач, то ли торговец сукном – понять трудно. Но в средневековой Генуе суконной торговлей занимались в основном евреи. В Испании Колумба звали Колон. Был, кстати, такой известный итальянский раввин, рабби Джозеф Колон (1420–1480)… Итак, фамилия у нашего героя какая-то подозрительная, генуэзцем он себя не считает, происхождение свое тщательно скрывает. Кто вел себя подобным образом в Испании XV века? Правильный ответ – мараны! «Мараны – в средние века в Испании неуважительное название евреев, принявших христианство, но тайно продолжавших исповедовать веру отцов. Находились под надзором инквизиции, подвергавшей их жестоким преследованиям…» (словарь Брокгауза и Ефрона). Преследования преследованиями, но умные евреи случались даже возле трона короля-антисемита Фердинанда…
Так что вполне вероятно, что происходил великий мореплаватель из марранского рода, недаром он одно время занимался картографией и каллиграфией, профессиями, характерными в те годы для евреев. Кстати, многие не только еврейские, но и итальянские, испанские, и даже ватиканские историки считают, что родители Христофора вполне известны: отец Доминико Колон (из марранской семьи, осевшей после изгнания из Испании в Генуе) и мать Сюзанна Фонтанаросса (еврейка из Понтиведры). По традиции, въевшейся в плоть и кровь марранов еще в Испании, внешний декорум нужно было соблюдать, и он продолжал вести себя, как и остальные испанцы. Инквизиция оставалась инквизицией.
Скорее всего, семья Колумба тайно соблюдала многие иудейские традиции, во всяком случае будущий великий мореплаватель получил кроме прочего и хорошее еврейское образование, он знал иврит и писал на нем, многие дневники и другие его записи дошли до нас и хранятся в музеях Испании и Португалии. В некоторых письмах, адресованных Колумбом сыну Диего, часто встречаются написанные в верхнем углу пометки на иврите: «Бе эзрат ха-Шем», что в переводе на испанский буквально означает: «Да поможет тебе Бог!». Это известный еврейский обычай. Кстати, в своих письмах Колумб проставлял даты по еврейскому летоисчислению.
С марранской версией о происхождении Колумба связана еще одна таинственная история. По официальной версии мореплаватель Христофор Колумб скончался в своем собственном доме, когда никого вокруг не было, в полнейшей тишине и при абсолютном забвении современников. И действительно, наследники не получили от адмирала почти ничего, не считая огромных по тем временам долгов. Но люди, близко знавшие Колумба, утверждали, что он за год, предшествующий смерти, распродал почти все свое имущество, а потом стал одалживать наличность.
Существует предположение, что почти все деньги – в равной степени и свою, и одолженную наличность – мореплаватель пустил на организацию своего пятого – тайного и совершенно неизвестного с исторической точки зрения – путешествия. Есть основании утверждать, что он приобрел две галеры и нанял хорошую команду.
Зачем? Еще одна загадка? Да, ведь существует неофициальная версия смерти мореплавателя, положившего начало небывалому по масштабам историческому процессу…
Даже школьнику-троечнику известно, что, путешествуя по свету, Христофор Колумб стремился к одной-единственной цели – открытию Индии и иных азиатских земель. А еще троечники знают, что страну, которую мы с вами теперь называем Америкой, Колумб открыл в принципе случайно благодаря ошибкам навигации. По этой же причине местное население было названо Колумбом и его верными соратниками индейцами. Все так, но многие историки уверены, что цели у этого мореплавателя были совсем иные. А версия, озвученная несколькими строками выше, не больше чем банальная «утка», которую придумал Колумб для правительства Испании и финансистов – «официальных спонсоров», выделявших деньги на экспедицию в неизведанные земли.
Но прежде чем говорить о загадочном пятом, немного проясним ситуацию с его четырьмя известными морскими путешествиями…
Идея найти западный путь в Индию возникла еще у античных мыслителей. Ее разделяли Аристотель, Эратосфен, Протагор. В книге де Айльи особенно поразили Колумба приведенные автором слова Аристотеля: «Протяженность моря между крайней точкой Испании и территорией Индии невелика и может быть преодолена в течение нескольких дней». Еще более поразительную догадку высказывал древнегреческий географ Эратосфен, автор многотомной «Географии»: если держаться одной и той же широты, то можно с Пиренейского полуострова попасть в Индию, и по пути могут встретиться два или более обитаемых материка. Взгляды эти разделял и современник Колумба флорентиец Паоло Тосканелли, врач по профессии, увлекавшийся географией и морскими путешествиями и на этой ниве снискавший всеобщее признание. Колумб становится рабом этой идеи.
К осуществлению такого плавания подталкивала и объективная экономическая потребность. В XV веке традиционные торговые пути в Азию через Средиземное море блокировала могучая Османская империя. Европа оказалась отрезанной от пряностей, красильных веществ и благовоний Востока. Особенно ощутим был разрыв связей с Индией, откуда поставлялись пользовавшиеся большим спросом перец, имбирь, гвоздика, мускатный орех, корица, кардамон. Перец тогда являлся едва ли не самым главным товаром. В качестве средства платежа его использовали при покупки земель, при погашении долгов, нередко он фигурировал как приданое и мог служить ценным подарком для сановных особ самого высокого ранга. Это был своеобразный эквивалент денег, каким, например, долгое время были: в Монголии – чай, в Абиссинии – соль, в Судане – рыба, в Сиаме – раковины, в Мексике – какао. Восток для Европы – это и шелковые и хлопчатобумажные ткани, ковры и предметы роскоши. Одним словом, поиск новых путей в Индию был необходим европейцам.
Приблизительно в 1483 году Колумб попытался заинтересовать португальского короля Жуана II своим планом экспедиции в Азию западным путем. Для оценки проекта была созвана комиссия ученых. По неизвестным причинам король отказал Колумбу. Возможно, португальские эксперты усомнились в его оценках размеров земного шара и расстояния между Европой и Азией. Следует заметить, что в это же время Жуан II уже отправил экспедицию на поиск морского пути в Индию вокруг Африки. Не исключено, что Колумб потребовал слишком много для себя лично. Впоследствии король находил мореплавателей, готовых отправиться на запад за свой счет, не требуя королевских субсидий или крупных льгот. Однако так или иначе, в Португалии проект Колумба не получил одобрения.
Колумба поддержала Испания. В 1485 году он покинул Португалию, чтобы попытать счастья в Испании. В начале 1486-го, когда двор находился в Алькала-де-Энаресе, Колумб был представлен королевскому двору и получил аудиенцию у короля и королевы. Королева Изабелла Кастильская и ее супруг король Фердинанд Арагонский проявили интерес к проекту Колумба. Королевская чета назначила комиссию под руководством Талаверы для выяснения вопроса о целесообразности путешествия на запад. Комиссия вынесла неблагоприятное заключение, однако король и королева ободрили Колумба, заверив его в том, что могут поддержать его после завершения длительной войны по освобождению Гранады от мавров.
Ожидая окончания войны за Гранаду, Колумб познакомился с молодой женщиной из Кордовы Беатрис Энрикес де Арана. Хотя они никогда не сочетались браком, в 1488 году у них родился сын Эрнандо (известный также как Фернандо). Эрнандо сопровождал Колумба во время его четвертого плавания через Атлантический океан и позже написал биографию своего отца – до сих пор один из важнейших источников сведений о жизни Колумба.
В январе 1492-го, во время осады Гранады, королева Изабелла пригласила Колумба ко двору. После длительных переговоров и обсуждения аргументов придворных королевская чета поняла, что поддержка Колумба стоит небольшого финансового риска, и отвергла возражения своих советников. Монархи согласились субсидировать экспедицию и пообещали присвоить Колумбу дворянское звание и титулы адмирала, вице-короля и генерал-губернатора всех островов и материков, которые он откроет. Должность адмирала давала Колумбу право выносить решения в спорах, возникающих по делам торговли, должность вице-короля делала его личным представителем монарха, а должность генерал-губернатора обеспечивала ему высшую гражданскую и военную власть.
Теперь обратимся кпервой экспедиции (1492–1493). Поскольку моряки из Палоса-де-ла-Фонтеры нарушили королевский закон, занимаясь нелегальной торговлей в африканских водах, монархи постановили, что именно этот город предоставит экспедиции Колумба два судна. Это были две каравеллы, названные «Пинта» и «Нинья». Кроме того, Колумб зафрахтовал четырехмачтовый парусник, получивший название «Санта-Мария». Все три судна отличались небольшими размерами и были типичными торговыми суднами той эпохи. «Санта-Мария» имела ширину 5,8 м и длину 18,3 м, а другие суда были еще меньше. Колумб при наборе людей в свою команду столкнулся с трудностями, поскольку матросы опасались, что не найдут землю и не смогут вернуться домой. Наконец, с помощью известного моряка Мартина Алонсо Пинсона Колумб набрал команду из 90 человек. Месячная заработная плата для команды составляла 2000 мараведи для капитанов и лоцманов, 1000 – для матросов и 666 – для юнг.
Три судна вышли из Палоса рано утром 3 августа 1492 года. Небольшая флотилия сначала направилась к Канарским островам, где Колумб решил дождаться попутного ветра. После починки судов и пополнения провианта флотилия покинула Канарский архипелаг 6 сентября 1492 года, взяв курс на запад. Колумб и другие лоцманы использовали систему навигации, основанную на учете направления, времени и скорости движения при прокладке курса судна и установлении его местоположения. Они определяли направление по компасу, время – по песочным часам, отмечавшим каждые полчаса, а скорость – на глаз. Колумб вел две системы расчета расстояния в вахтенном журнале, одну для себя, а другую для команды. Вопреки легенде, он не пытался обмануть команду. Напротив, он, вероятно, рассчитывал курс сначала в тех мерах, которым научился в Италии и Португалии, а затем переводил эти цифры в меры, принятые у испанских мореплавателей.
Путешествие проходило спокойно при попутных ветрах и почти без жалоб со стороны команды. 12 октября в 2 часа дня вахтенный на «Пинте» Хуан Родригес Бермехо увидел впереди огонек, и на рассвете суда встали на якорь у острова в архипелаге Багамских островов, который жители местного племени (тайно) называли Гуанахани, а Колумб переименовал в Сан-Сальвадор. Хотя до сих пор продолжается дискуссия по поводу первого места высадки, вероятнее всего, это был современный остров Сан-Сальвадор. Предполагая, скорее всего, что находится в Азии, Колумб назвал аборигенов индейцами.
С помощью проводников из племени тайно флотилия продолжала плыть в водах Багамского архипелага и посетила Кубу. Все это время Колумб тщетно искал богатые порты Азии. Пинсон же без разрешения Колумба отправился на «Пинте» на поиск других земель, чтобы наладить торговлю с аборигенами. Колумб на двух оставшихся судах поплыл к острову, который он назвал Эспаньолой (в переводе «испанский остров», ныне Гаити), и обследовал его северное побережье. Рано утром под Рождество по вине молодого вахтенного матроса «Санта-Мария» села на мель и разбилась. На единственном судне «Нинья» Колумб добрался до берега и основал первое поселение Навидад
Путем проб и ошибок Колумб поймал попутный ветер, который пригнал его суда домой. При подходе к Азорским островам буря развела суда в разные стороны. 15 февраля Колумб на «Нинье» достиг острова Санта-Мария, откуда через девять дней продолжил путь в Испанию. Во время следующего шторма большая часть парусов на «Нинье» была порвана, судну и команде угрожала гибель. 4 марта они добрались до берега Португалии к северу от Лиссабона и остановились там, чтобы передохнуть и починить судно. Колумб нанес визит вежливости королю Жуану II и 13 марта отплыл в Испанию. Через два дня «Нинья» прибыла в Палос. Мартин Алонсо Пинсон на «Пинте» появился в этом порту в тот же день немного позже Колумба.
Королева Изабелла и король Фердинанд оказали Колумбу теплый прием. В дополнение к ранее обещанным привилегиям они дали ему разрешение на вторую, более обширную экспедицию. Колумб заверил их, что богатый азиатский материк находится поблизости от открытых им островов, где он хотел основать колонию.
Вторую экспедицию в Новый Свет Христофор Колумб возглавил, уже будучи адмиралом. Проходила она с 1493-го по 1496 год. Маршрут мореходов теперь пролегал на северо-запад. На сей раз в состав экспедиции входило семнадцать больших кораблей, а команда насчитывала более полутора тысяч человек. Новым открытием стали острова Гваделупа и Доминика. Впервые их заметили 3 ноября 1943 года. Чуть позже были открыты двадцать Антильских островов. В их числе Виргинские, Антигуа и Пуэрто-Рико. А затем корабли Колумба направились к побережью Гаити с севера. Как уже говорилось, испанцев в первую голову интересовали драгоценные металлы. В их поисках Колумб в составе отборного отряда прошел в глубь острова Гаити – с 12 по 29 марта 1494 года – и пересек хребет Кордильера-Сентраль. В период с 29 апреля по 3 мая Христофор Колумб, руководя тремя кораблями, добрался до Кубы с юго-востока и, изменив маршрут следования судов от мыса Крус строго на восток, 5 мая того же года открыл остров Ямайка. Через десять дней суда Колумба прошли путь от мыса Крус вдоль южного кубинского берега. Там мореплавателями были открыты архипелаг Хардинес-де-ла-Рейна, остров Пинос и полуостров Сапата. С 19 августа по 15 сентября суда Колумба обследовали почти весь южный берег Гаити. В течение всего 1495-го года испанцы под руководством великого мореплавателя занимались исключительно отвоевыванием Гаити у аборигенов. 11 июня 1496 года экспедиция была завершена, и Колумб вторично возвратился в порт Кастилья.
Третья экспедиция Христофора Колумба проходила с 1498-го по 1500 год. На этот раз путешественники отправились в Новый Свет всего на шести судах. Во время пересечения Атлантики тремя из кораблей командовал лично Колумб. 31 июля 1498 года им был открыт остров Тринидад, а чуть позже – с южной стороны залива Парийя – устье одного из рукавов реки Ориноко и, собственно, сам полуостров Парийя. Тем самым была открыта Южная Америка. Пройдя через Карибское море, экспедиция Христофора Колумба добралась 15 августа того же года до Санто-Доминго (город расположен на острове Гаити). Вскоре (а именно в 1500 году) великого мореплавателя арестовали, судя по всему, по ложному доносу. А затем его отправили в кандалах в испанский порт Кастилья. Впрочем, заточение Колумба было недолгим. Спустя какое-то время его полностью оправдали, сняли обвинение и освободили из-под ареста.
Четвертая – по официальной версии самая последняя! – экспедиция Христофора Колумба длилась с 1502-го по 1504 год. Эта экспедиция для адмирала оказалась, пожалуй, самой трудной. Ведь Индии, а именно она была целью испанского правительства, адмиралу достичь так и не удалось, зато денег на снаряжение и оружие он тратил немало – так что польза от него испанцам представлялась малозначительной. С большим трудом Колумб таки добился финансирования, и, несмотря ни на что, получил правительственное разрешение на проведение четвертой по счету экспедиции к берегам почти совсем уж мифической Индии.
Христофор Колумб, имея под своим началом небольшую команду и всего четыре судна, отправился на поиски западного пути в сказочную страну, о которой в те времена говорили более чем достаточно. 15 июня 1502 года экспедиция добралась до острова Мартиника, а спустя две с небольшим недели путешественники уже рассматривали с палубы Гондурасский залив. 1 мая 1503 года суда достигли карибских берегов Гондураса. Тогда же Колумбом были открыты Коста-Рика, Панама и залив Ураба. Изменив прежний маршрут на северный, Колумб повел экспедицию по новому пути. А 25 июня 1503 года его корабли потерпели крушение близ Ямайских островов. Помощи из Санто-Доминго мореплаватели ждали целый год. В родном порту Кастилья Христофор Колумб очутился только 7 ноября 1504 года.
На фоне марранского происхождения Колумба, хронического обостренния «еврейского вопроса» и солидарной сплоченности меньшинства, нам кажется, очень четко прорисовываются истинные мотивы дальних путешествий Христофора Колумба. Поскольку судьба евреев (даже, крещеных) на Пиренейском полуострове была несладкой (она напоминала существование человека, у которого болят зубы – как только боль отступает, жизнь кажется прекрасной, а потом все начинается сначала), притесняемое меньшинство естественно искало дальнейшие пути для бегства от притеснителей, свободную землю. Тем более, что в апокрифических еврейских легендах было множество сюжетов, дававших надежду обрести счастье в далеких странах. Например, предание о Десяти Исчезнувших Коленах Израиля, которые ушли в неведомые земли после разрушения первого Иерусалимского храма и находятся где-то за мифической рекой Самбатион, в стране, «текущей молоком и медом», и прочие вдохновляющие притесненное меньшинство идеи. Возможно, Колумб искал в своих путешествиях новую Землю обетованную для евреев, хотя открыто будущий адмирал заявлял о других, политически абсолютно благонадежных намерениях. Недаром, и это уже абсолютно доказанный исторический факт, львиную долю денег на путешествия Колумба давали именно спонсоры с соответствующей пятой графой.
Итак, имея более или менее полную информацию о четырех путешествиях Христофора Колумба и о его предсмертных приготовлениях к гипотетическому пятому, можно допустить, что адмирал на самом деле не скончался в своем доме, а в мае 1506 года тайно отбыл из Испании. И отправился на поиски ответа на главный вопрос своей жизни. Это допущение, если вспомнить все загадки и странности, связанные с установлением места последнего упокоения Колумба и идентификацией его останков, не выглядит таким уж безосновательным. По этой версии, адмирал бесследно исчез в мае 1506 года и больше никогда не появлялся на территории Испании…
Вслед за Колумбом в Новый Свет двинулись другие моряки и искатели наживы. Как только Колумб вернулся с известиями о богатых землях, открытых за океаном, немедленно появился некий итальянец Джованни Кабото – в Англии его знали как Джона Кабота или Кэбота. Что же известно об этом человеке?
Джованни Кабото родился в Генуе. В 1461 году его семья переехала в Венецию. Позже он там женился и от этого брака у него было три сына.
Находясь на службе у Венецианской торговой компании, Кабото ходил на Ближний Восток за индийскими товарами, побывал даже в Мекке, расспрашивал арабских купцов, откуда они получают пряности. Из неясных ответов Кабото заключил, что пряности «родятся» в каких-то странах, расположенных далеко к северо-востоку от «Индии». (Напомним, что Америка еще не была открыта.)
А так как Кабото считал Землю шаром, то сделал логический вывод, что далекий для индийцев северо-восток – родина пряностей – является близким для итальянцев северо-западом.
Попытки Кабото заинтересовать своими планами испанских монархов и португальского короля потерпели неудачу, и в 1494 году он переезжает в Англию, где его и стали называть на английский манер Джоном Каботом.
После известия об открытиях Колумба бристольские купцы снарядили собственную экспедицию и поставили во главе ее Кабота. Английский король Генрих VII письменно разрешил Каботу и его трем сыновьям «плавать по всем местам, областям и берегам Восточного, Западного и Северного морей… чтобы искать, открывать и исследовать всякие острова, земли, государства и области язычников и неверных, остающихся до сего времени неизвестными христианскому миру», оговорив для себя пятую часть дохода от экспедиции.
Кстати, осторожные бристольские купцы снарядили только один небольшой корабль «Мэтью» с 18 членами экипажа. Из Бристоля на запад, чуть севернее 52° с. ш., Кабот отплыл 20 мая 1497 года.
Плавание проходило спокойно, хотя и мешали туманы и айсберги. Утром 24 июня Кабот достиг северной оконечности какой-то земли, которую назвал Терра Прима Виста (по-итальянски – «первая увиденная земля»). Это был Ньюфаундленд. Высадившись в ближайшей гавани, он провозгласил ее владением английского короля, что и послужило основанием для последующих притязаний англичан на Канаду. Затем Кабот двинулся на юго-восток, дойдя приблизительно до 46°30′ с. ш. и 55° з. д. Проплавав около месяца вдоль побережья, он обнаружил большие косяки сельди и трески. Так была обнаружена Большая Ньюфаундлендская банка (более 300 тыс. км2) – один из самых богатых в мире районов рыболовства. После этого Кабот взял обратный курс и в начале августа прибыл в Англию.
Он правильно оценил свою «рыбную» находку, объявив в Бристоле, что теперь англичане могут не ходить за рыбой в Исландию, а в Англии решили, что Кабот открыл «царство великого хана», как в то время называли Китай. Наградой ему как чужеземцу и бедняку были 10 фунтов стерлингов и ежегодная пенсия в 20 фунтов.
Через год в начале мая из Англии вышла вторая экспедиция в составе пяти судов. Есть версия, что во время нее Джон Кабот умер и его место занял Кабот-младший – Себастьян. О второй экспедиции до нас дошло еще меньше информации, чем о первой. О ее географических достижениях мы знаем вовсе не из английских, а из испанских источников. На карте Хуана Ла Косы нанесена далеко к северу и северо-востоку от Эспаньолы и Кубы длинная береговая линия с реками и рядом географических названий, с заливом, на котором написано «море, открытое англичанами», и с несколькими английскими флагами.
Себастьян Кабот (а возможно все-таки и Джон) вернулся в Англию в том же 1498 году. Так Каботы, спустя считаные годы после Колумба, пересекли Атлантику в северных широтах и открыли Северную Америку. Правда, пушнина и древесина, которые моряки там обнаружили вместо золота и пряностей, англичан не вдохновили, поэтому долгое время они это направление не эксплуатировали. Однако экспедиции Каботов сослужили Англии добрую службу – позволили впоследствии претендовать на Северную Америку.
Золото во все времена было «королем металлов и металлом королей», оно являлось абсолютным символом богатства и могущества, мерилом ценности, универсальным средством обмена и расчетов. Auri sacra fames! (Проклятая жажда золота!) – такими словами бичевали ненасытную алчность человечества к золоту еще древнеримские стихотворцы. Никакой другой металл не обладал столь магической притягательной силой! Его мерцающий блеск возбуждал людскую алчность, манил вдаль бесчисленных искателей приключений и являлся поводом для кровавых войн.
Рассказы о металле, дающем власть над миром, легли в основу многих легенд. Самой притягательной из них оказалась легенда об Эльдорадо (в буквальном переводе с испанского
Долголетие легенды об Эльдорадо (она просуществовала аж до середины XIX века) объяснимо не только ее вполне прагматической притягательностью, которой всегда прикрывалась неизбывная, детски-наивная вера человека в возможности утопии, но и тем, что в отличие от всех прочих химерических золотоносных царств, растаявших к началу XVII века как дым, миф об Эльдорадо, по крайней мере поначалу, имел некоторые реальные основания, а главное – подкреплялся доказательствами в виде весомых слитков золота, привозимых из Америки. Можно даже довольно точно проследить хронологию появления легенды о таинственной стране.
Золотую лихорадку, охватившую в XV–XVI веках Европу, традиционно связывают с Христофором Колумбом: якобы выдающийся мореплаватель, вернувшись после открытия в 1492 году Америки, привез домой рассказы о невиданных запасах драгоценного металла в Новом Свете. Но на самом деле призрак золотой страны появился в обществе задолго до реализации честолюбивых замыслов Колумба.
Еще Плиний-Старший писал о золотом острове Хриза, расположенном в Индийском океане. Он описывал Хризу, кроме прочего, как своеобразный интеллектуальный парадиз, куда путешествует герой Полидор, сын мифологических Кадма и Гармонии. Гай Юлий Солин в «Собрании достойных упоминания вещей» пишет: «За устьем Инда находятся два острова, Хриза и Аргира, на которых металлы в таком изобилии, что, по сообщениям многих авторов, там сама почва состоит из золота и серебра». Позднее Птолемей несколько конкретизировал эти сведения и даже сообщил одну из координат острова Хриза – 8°5′ южной широты…
Со временем людская молва превратила необыкновенный остров в острова, на которых, по свидетельству известного арабского географа XII века Идриси, было «так много золота, что, по слухам, даже собаки носят там ошейники из червонного золота».
Упоминания о золотых странах встречаются во многих древних письменных источниках. Так, в Библии повествуется о стране Офир, в которую царь Соломон и царь Тира Хирам снаряжали корабли за золотом и слоновой костью. Безоговорочно веря тексту Священного Писания, некоторые исследователи пытались определить местоположение страны Офир – одни искали ее в Южной Аравии, другие – в Нубии, третьи – в Восточной Африке, Индии и на Соломоновых островах.
Другой древней страной золота считалась небезызвестная Колхида, к берегам которой, согласно греческому мифу, отправились греки во главе с Ясоном на корабле «Арго». Герои мифов аргонавты должны были добыть золотое руно, которым владел царь этой страны.
Вожделенную золотую страну в разные века искали на разных концах земли. Так, по предположению, сделанному в X веке арабским историком Масуди, она находилась в Африке. Спустя восемь веков путешественник Мунго Парк восторженно писал о необычайно богатой стране, находившейся в Западной Африке южнее реки Нигер. Современные исследователи считают, что путешественник имел в виду Золотой Берег – нынешнюю Гану.
Открытие Америки распахнуло перед искателями золотой страны двери в новый мир. В более выигрышном положении оказались испанцы, которые первыми получили доступ к золоту Нового Света. Возвратившись после открытия Америки в 1493 году, Христофор Колумб привез домой и рассказы о неисчерпаемых запасах золота, которые ему довелось увидеть в Новом Свете – и Европу охватила золотая лихорадка. Снаряжая одну за другой экспедиции, конкистадоры меньше чем за пятьдесят лет беспощадно разграбили огромные богатства мексиканских ацтеков и перуанских инков. Однако захватывая эти сокровища, они ни на секунду не расставались с мечтой о золотой стране, превосходящей все ранее ими виденное.
Так или иначе, но именно этим жестоким людям – испанским конкистадорам – мир обязан красивой легендой о «золотом человеке» и «золотой стране»
Ритуал, давший название легенде, совершали на рассвете, чтобы приветствовать бога солнца. Под лучами восходящего солнца на склоны гор ложатся длинные тени высоких сосен, по вьющейся вверх тропе идет пестрая процессия. Ее возглавляет группа нагих мужчин, поющих высокими голосами протяжную, заунывную песню. Тела их в знак траура выкрашены красной краской. Далее шествует около сотни мужчин, одетых словно по контрасту с идущими впереди, в пышные убранства, украшенные золотом и серебром, перьями и шкурами ягуара. Одетые не поют заунывных песен, а, напротив, маршируют с радостными криками; многие из них наигрывают на флейтах и трубах веселые мелодии. Тут и жрецы в высоких шапках и длинных черных одеждах.
Европеец был бы поражен странной деталью этого языческого костюма: украшающими его белыми крестами, но с христианскими изображениями это совпадение только внешнее. Замыкает процессию группа разодетой знати с носилками, увешанными золотыми дисками. На них полулежит человек, совершенно обнаженный, как и те, что идут впереди. Однако на нем не траурная раскраска, а сверкающая позолота – символ триумфа. Этот эффект достигался тем, что жрецы умащивали его тело смолой, а затем через трубочки пудрили с головы до ног золотой пылью, превращая его в буквальном смысле в «золотого человека» (по-испански
Процессия останавливается у горного озера, окруженного величественными вершинами, где их ждет бальсовый плот, нагруженный золотом и драгоценностями. Затем сияющий, как солнце, вождь всходил на плот, а приближенные укладывали у его ног золото и изумруды – приношение богу солнца. После этого к властелину присоединялись четверо приближенных, не имевших никаких одеяний, кроме золотых корон, браслетов и других украшений. Все они также несли с собой богатые приношения.
Плот отталкивали от берега, а когда он достигал середины озера, поднимали флаг, призывая всех к молчанию. В торжественной тишине вождь и его спутники бросали драгоценности в воду, дабы умилостивить живущую на дне змееподобную богиню Фуратену. Вождь нырял и быстро плыл, чтобы смыть с себя позолоту. Если золотая пыль полностью смывалась с его тела – значит, жертва принята, и он угоден богине.
Люди на берегу приветствовали его песнями и радостными возгласами и тоже бросали в озеро приношения – золото и драгоценные камни.
Смыв позолоту, человек вновь поднимался на плот, и его перевозили на берег. Все спускались вниз по склону горы в город, чтобы принять участие в танцах и торжествах в честь нового вождя. Такова была, по слухам, дошедшим до испанцев, церемония с «позолоченным человеком».
Долгие годы авантюристы и искатели приключений всех мастей пытались отыскать эту «страну обетованную». Как справедливо заметил известный французский географ и путешественник Элизе Реклю, «не было индейской легенды, галлюцинации заблудившегося испанского солдата, миража на далеком горизонте, которые не рисовали бы перед воспаленными взорами конкистадоров образ того чудесного города, где царствует золотой человек, могущественный Эльдорадо». Одна за другой снаряжались экспедиции, совершались открытия, но Эльдорадо хранило свою тайну. А само слово «Эльдорадо» уже давно стало употребляться в значении «страна сказочных богатств».
Даже исследователи XXI века не оставляют надежд найти Эльдорадо где-нибудь в непроходимых джунглях Перу или на дне таинственного озера в Колумбии. Неужели все эти усилия напрасны? Удастся ли когда-нибудь найти Эльдорадо, или город существует лишь в мифах коренного населения Колумбии?
Золотая лихорадка не давала покоя конкистадорам, а легенды о баснословных сокровищах диковинной «золотой» страны Эльдорадо лишали сна их предводителей. Покорение таинственной Мексики с ее огромными богатствами стало их навязчивой идеей. Уже давно не было в живых Христофора Колумба, но остался проложенный им путь. И Америку заполоняли все новые и новые отряды испанских авантюристов, стремившихся сюда с единственной целью – обогатиться. Но для этого необходимо было завоевать заселенные индейскими племенами земли. Поэтому пришельцев называли конкистадорами (от испанского слова
То смутное время породило и своеобразный идеал завоевателя-конкистадора, которым стал легендарный Эрнандо Кортес (1485–1547). Высадившийся в 1519 году на мексиканском побережье с горсткой смельчаков Кортес смог захватить могущественную империю Центральной Америки. С его именем и походом на Мехико связано много загадок.
Историки обычно говорят, что правитель ацтеков верил в легенду о возвращении белого бородатого бога Кецалькоатля, но так ли сильна была эта вера, что он отождествил своего бога и Кортеса? Кто убил Монтесуму? Как испанцам удалось бежать из осажденного города Теночтитлана, а затем вернуться и победить ацтеков? Куда девался клад Монтесумы, отправленный Кортесом в подарок испанскому королю? Зачем Кортес казнил пленного Куаутемока? Действительно ли пленный вождь хотел поднять восстание против испанцев, или Кортес хотел устранить наследника мексиканского трона и стать правителем Мексики? Как отразилось предсмертное проклятие Куаутемока на судьбе Кортеса?
В 1485 году в семье Мартина Кортеса де Монроя и доньи Каталины Писарро Альтамарино (оба из знатных, но небогатых родов) появилось прибавление – мальчик Эрнандо. Родился он в городке Медельин провинции Эстремадура. В детстве часто болел, потому что он был «таким хрупким, что много раз находился на грани смерти».
14-летнего Кортеса отправляют в университет Саламанки изучать юриспруденцию. Но Кортес не проявил особого интереса к учебе, наука ему наскучила уже через 2 года, и он вернулся домой, чем весьма огорчил своих родителей.
По описаниям Гомары, Кортес был «беспокойным, высокомерным, задиристым и всегда готовым к ссоре». Опьяненный витавшей в воздухе Испании идеей о покорении таинственных и богатых земель, а также ощущая непреодолимую жажду к приключениям, Кортес выбрал свой путь. 19 лет от роду, не видя никаких перспектив на родине, молодой авантюрист отправился искать счастья в Вест-Индии.
Биографы утверждают, что Кортес был человеком, «выкованным из стали» и не ведал никаких сомнений. Несомненно, он был личностью незаурядной во всех отношениях, обладал даром красноречия, был тонким психологом, вместе с тем этот человек имел острый ум и железную волю. Все эти качества, помноженные на фантастическую решительность и жестокий нрав, позволили Кортесу сделать головокружительную карьеру конкистадора.
Итак, Кортес покидает Испанию и отправляется в Санто-Доминго (столица Эспаньолы) с Алонсо Кинтеро на 5 торговых судах. Губернатор дает ему участок земли с индейцами («репартимиенто») и назначает его нотариусом городского совета Асуа. В течение последующих 5–6 лет Кортес занимался торговлей и укреплял свое положение на острове. Здесь удачливый Кортес стал фаворитом знатных персон, среди которых был и Диего Веласкес, тогдашний губернатор Кубы, имевший влияние при королевском дворе.
В 1511 году Кортес принимает участие в завоевании Кубы Диего Веласкесом. 300 человек были отправлены губернатором обеих Индий Диего Колумбом (сыном Христофора Колумба) на завоевание Кубы. После удачного завершения операции Кортеса назначают секретарем губернатора. К тому времени Кортес уже владел стадами овец, лошадей и другого скота, шахтами и хорошим домом. Он сколотил себе довольно солидное состояние ценой «Бог знает, скольких жизней индейцев», как писал Бартоломе де Лас-Касас, испанский летописец XVI века.
Идея покорения новой страны с высокоразвитой культурой, прилегавшей к юго-западному побережью Мексиканского залива, принадлежала Веласкесу, он же являлся главным спонсором похода. До этого испанцы предприняли две попытки захвата мексиканских территорий – экспедиция Эрнандесаде Кордовы (1517 г.) и Хуана де Грихальвы (1518 г.). Благодаря экспедиции де Грихальвы испанцы узнали про существование страны ацтеков, и за год слава о ее золоте успела докатиться до Испании.
Губернатор Кубы Веласкес начинает готовить новую экспедицию и искать человека, который станет ее руководителем.
Амбициозный Эрнандо Кортес, бывший в то время уже алькальдом (мэром) кубинской столицы, был первым среди прочих, жаждущих богатства, и он пристально следил за развитием событий. Как высказался один его современник, «денег у него было мало, зато долгов много». К тому же 34-летний испанец был опытным конкистадором. В Новом Свете он находился, как мы помним, с 19 лет, а в 26 принял участие в захвате и колонизации Кубы. Однако главные события в его жизни, как оказалось, были еще впереди.
Веласкес поручил Кортесу руководство экспедицией на материк, и назначил его капитан-генералом армады из 11 кораблей. Решение о назначении Кортеса было принято 23 октября 1518 года, о чем свидетельствует соглашение, подписанное Веласкесом и Кортесом. Целями данной экспедиции провозглашаются исследования и открытия, а также обращение аборигенов в христианскую веру и признание ими главенства испанской короны. Еще был такой приказ: «не упускать ничего, что могло бы служить благу Господа и государя», который Кортес потом истолковал на свой лад.
Почему именно Кортес был поставлен во главе этой многообещающей экспедиции (когда как минимум 3 человека из семейства самого Веласкеса претендовали на это место), неизвестно. Неясно также, почему Хуану де Грихальве, пользовавшемуся любовью солдат, не дали закрепить успех первооткрывателя новых земель? По какой причине его место занял безденежный идальго? И, наконец, с чего бы это быстрый успех Кортеса в деле вербовки солдат не обрадовал, а, напротив, настолько встревожил губернатора, что он отдал письменный приказ задержать флот, а Кортеса арестовать? И почему простил его потом?
Берналь Диас[41] считал, что Кортес заключил тайное соглашение о разделе доходов с секретарем губернатора Андресом де Дуэро и королевским бухгалтером Амадором де Ларесом, и они повлияли на Веласкеса при принятии решения о выборе лидера новой экспедиции.
Как бы там ни было, но очень скоро Кортес показал, что не намерен упускать своего шанса разбогатеть. Для начала, вопреки повелению, он вышел-таки в море (10 февраля 1519 года), написав, однако, при этом губернатору, что «остается его покорным слугой». Затем разрушил по пути к материку почитаемый индейским народом майя храм на небольшом острове Косумель у восточного берега полуострова Юкатан. После чего, обогнув этот полуостров, подошел к южному побережью залива Кампече.
Здесь, на территории современного юго-восточного штата Мексики – Табаско, – и произошла первая серьезная стычка с индейцами. Кортес захватил индейский город Табаско.
Чем только не объясняли легкость, с какой Кортес покорил империю ацтеков. Например тем, что 16 лошадей, взятые им с собой, неожиданно оказались очень эффективным «оружием». Ацтеки мужественно противостояли даже пушкам, но когда в дело вступил небольшой кавалерийский отряд испанцев, они дрогнули и в панике начали бежать. Никогда не видевшие лошадей индейцы приходили в ужас от быстроты и мощи невероятных фантастических существ. А когда один испанец упал с коня, у индейцев это вызвало шок: так как лошадей они до того не знали, то считали всадника единым существом с конем. Представьте, как они были потрясены, когда этот «кентавр» разделился. Добавьте к этому преимущество конного воина перед пехотинцем, железного века перед бронзовым, пороха перед пращами, а также наличие у испанцев пушек. Но при этом не мешало напомнить, что для того, чтобы завоевать ацтекскую империю, у Кортеса было 500 солдат, из которых только тринадцать были вооружены мушкетами, и двенадцать пушек. Хотя мужественные и отважные воины-ацтеки могли противопоставить пушкам и арбалетам Кортеса только луки со стрелами, длинные копья с бронзовыми наконечниками и свою отвагу, но их было намного больше, чем испанцев. Однако они были раздроблены.
У Кортеса было несколько стычек с племенами, населявшими побережье, но их вожди быстро поняли, что этот противник им не по зубам и сдались на милость испанцам, одарив их дорогими подарками. Кортес, например, получил 20 прекрасных девушек-рабынь, одна из которых Малинче, после крещения получившая имя Марина, быстро выучила испанский и стала впоследствии не только его любовницей, но и переводчицей. Кортес называл ее «своим языком».
После первой победы флотилия Кортеса (в составе девяти кораблей) продвинулись вдоль побережья на северо-запад. Высадившись вновь на берег близ 19° ю. ш., испанцы начали готовиться к походу в глубь материка.
И здесь Кортес в очередной раз продемонстрировал свои организаторские способности. Прежде всего, с целью обеспечения тыла, был построен город Веракрус (примерно там, где сейчас находится одноименный мексиканский порт). Далее следовало позаботиться о пополнении своей небольшой армии, поскольку стало очевидным, что, несмотря на преимущество испанцев в вооружении, солдат для завоевания многолюдной страны у них было слишком мало.
Что же делает Эрнандо Кортес, лишенный надежды на какую-либо помощь извне? Кортес с самого начала прекрасно понимал, что идея покорить государство, способное собрать до двух миллионов воинов, с отрядом в несколько сотен является безумием. Поэтому он воплощает в жизнь известный принцип «разделяй и властвуй». В первую очередь необходимо было найти союзников. И он нашел их в лице враждебных ацтекам племен. С помощью подарков и удачных переговоров испанцы завязали дружбу с жителями ближайшей провинции Семпоала. Это племя враждовало с ацтеками и, следовательно, видело в испанцах своих союзников. Воины Семпоалы поступили на службу к Кортесу. Обещаниями, подкупами и угрозами он заставил вождей прочих племен, порабощенных ацтеками, предоставить в свое распоряжение десятки тысяч воинов и носильщиков, хорошо вооруженных и прекрасно знающих местность. Они, бесспорно, представляли большую силу.
Не церемонился он особенно и с соотечественниками. Когда среди испанцев начались раздоры и часть командиров стала требовать возвращения назад, на Кубу, Кортес пригрозил уничтожить весь флот. Подавив таким образом зревший бунт, он для усиления своего войска снимает с кораблей пушки и мобилизует для участия в походе несколько десятков матросов.
Теперь, наконец, можно было приступить к осуществлению главной цели всего мероприятия.
Армия Кортеса двинулась на запад, во внутренние области материка. Ждали ли их там? Догадывались ли жители могущественной центральноамериканской страны – государства ацтеков – о приближающейся к ним беде?
Вероятнее всего, ждали и, скорее всего, догадывались. Ведь когда в 1518 году испанцы из экспедиции Хуана де Грихальвы высаживались на западном побережье залива Кампече, здесь были посланцы верховного вождя ацтеков Монтесумы (правильнее Монтекусомы Шокойоцина). Они хотели узнать, куда и зачем идут чужеземцы. А те во время переговоров однозначно дали понять, что ищут золото. В ответ им показали на запад, неоднократно повторяя при этом слово «мехика». Отсюда и появилось представление о существовании страны под названием Мексика (кстати, Мексика – английское произношение этого слова). Между тем слово «Мексика» происходило от имени бога войны ацтеков, которого, по разным источникам, звали не то Мехитли, не то Мекситла, а может, Мекситли. Кто знает, возможно, словом «Мексика» испанцев пытались предупредить о воинственности ацтеков? Действительно, ацтеки были отличными воинами, иначе они не смогли бы собирать дань с огромной территории, равной приблизительно четверти современной Мексики. Но если это так и ацтеки были отменными бойцами, знавшими о приближении чужеземцев, то чем же объяснить произошедшее дальше?…
8 ноября 1519 года испанцы, привыкшие к кровавым стычкам и сопротивлению местного населения даже при обычной попытке сойти с корабля на землю, вошли в столицу империи ацтеков – и вошли без боя!
Более того, у ворот города незваных гостей встречал сам Монтесума. Он приветствовал их: «Добро пожаловать, мы ждали вас. Это ваш дом». Он ждал бога – Кецалькоатля. Но пришли не боги…
Если бы император осознавал, кого на самом деле принимает, вряд ли он рискнул бы предстать во всем своем великолепии. Его одежда, включая обувь, было усыпана драгоценными камнями. Они же вместе с золотом блистали на балдахине, который возвышался над верховным правителем. Монтесума сделал несколько шагов в сторону Кортеса, и его спутники расстелили перед ним дорогие ткани, чтобы нога императора не касалась земли. Эффектно представший перед испанцами правитель вполне соответствовал столице, которая буквально потрясла европейцев своей красотой, благоустроенностью и великолепием сооружений. Конкистадорам был предоставлен огромный дом, где они и разместились.
Почему же такая честь была оказана тем, кто пришел явно не с мирными намерениями? По одной из версий дело было в том, что Монтесума поверил в божественное происхождение пришельцев, что было связано с распространенной среди ацтеков легендой о боге Кецалькоатле.
Согласно распространенному в Мезоамерике преданию, Кецалькоатль, отправляясь за океан, дал обещание вернуться для восстановления справедливости и порядка в один из годов «Один Тростник». Конкистадоры во главе с Эрнандо Кортесом, высадившись на мексиканском побережье в 1519-м, то есть в год «Один Тростник» по местному календарю, и умело использовали легенду о «белом бородатом боге», что стало одним из факторов сравнительно легкого завоевания страны. Но самое главное: Кецалькоатля изображали точь-в-точь таким, какими были незваные пришельцы, – белокожим и с длинной бородой. Вот почему ацтеки не были уверены в том, кем были испанские солдаты, – людьми или богами. Большинство индейцев, встречавших странных светлокожих людей на лошадях, поначалу принимали Кортеса за вернувшегося Кецалькоатля.
Впрочем, довольно быстро все стало на свои места. «Божественные» гости стали наводить порядок, правда, в своем понимании. Для начала они обшарили помещение, в котором находились, и обнаружили тайник с богатейшим кладом из драгоценных камней и золота. Это, возможно, окончательно предрешило судьбу ацтеков.
Быть может, за неожиданными, означающими почти полную покорность словами Монтесумы, гостеприимно встречающего «богов», скрывалась хитрость, а может быть, искренняя вера в то, что в империи появились потомки Кецалькоатля. Во всяком случае, Кортес постарался в максимальной степени выгодно использовать сложившуюся ситуацию. Он отказался от насилия, держал своих людей в узде. И ждал.
Теночтитлан, который называли «Венецией ацтеков», произвел грандиозное впечатление на европейцев, но к их изумлению добавилось все возрастающее беспокойство, ибо, по выражению Берналя Диаса, «перед нами был большой город Мехико, а нас было менее 400 солдат». И Кортес отлично понимал, что четыре сотни его солдат бессильны против 300 тысяч жителей Теночтитлана.
Необходимы были решительные действия. И коварный испанец начал действовать. 14 ноября 1519 года Кортес вместе с группой своих офицеров явился во дворец к Монтесуме и скорее угрозами, чем уговорами заставил правителя перейти на жительство во дворец, где расположился испанский отряд. По сути, он приказал арестовать их гостеприимного хозяина Монтесуму прямо в его дворце, обвинив властителя в организации нападения на гостей. Испанские офицеры заняли выходы из императорского дворца, а затем Монтесума в сопровождении вооруженного эскорта был доставлен во дворец своего покойного отца, где теперь жили испанцы. Так «властелин мира» стал их пленником.
Плененный император служил гарантом безопасности солдат Кортеса, ведь в таком авторитарном государстве, каким была империя ацтеков, никто не решился бы предпринять что-либо против европейцев без санкции Монтесумы. Затем Кортес принудил Монтесуму выдать ему часть ацтекских военачальников, которых тут же сжег на костре. Затем Кортес заставил Монтесуму официально отречься от престола, заковал в кандалы и от его имени начал править страной.
Первые же «государственные» распоряжения Кортеса проясняют нам причины того пиетета, с которым стали к нему относиться впоследствии на родине. Вынудив ацтекских вождей присягнуть испанскому королю, конкистадор потребовал уплаты дани золотом.
Вот тут-то и открылось богатство ацтеков. Достаточно сказать, что золото Монтесумы завоеватели собирали три дня. При этом их совершенно не интересовала художественная ценность дани. Значение имел только вес, и поэтому для удобства дележа добычи драгоценный металл, включая художественные изделия, был переплавлен в слитки.
Именно тогда, очевидно, и зародилось название будущей денежной единицы Мексики – песо, что в переводе с испанского буквально означает «вес». Ведь на захваченных территориях в Америке испанцы делили слитки серебра на равные куски – «песо», используя их, как деньги. С XVI по XVIII век в Мексике было выпущено огромное число так называемых «корабельных» песо – грубо обработанных монет неправильной формы, которые служили в Европе сырьем для выпуска полноценных монет. Кстати, название денежной единицы Испании – песеты – также происходит от слова peso. Песетой называлась испанская монета, которая чеканилась с начала XVIII века (5,1 г серебра) и равнялась 1/4 песо.
Раздел добычи происходил, естественно, по правилам Кортеса. Это означало, что одна пятая часть выделялась для короля. Это была «первая доля» – знаменитая королевская пятина! Она составила 38 259 песо тонкого золота, 7257 – низкопробного золота, 3690 золотого и серебряного лома и 363 изумруда разных размеров.
А другая часть – организатору и вдохновителю всех побед испанцев, т. е. самому Кортесу. Кроме того, великому завоевателю полагалось компенсировать затраты, которые он понес при снаряжении экспедиции. Были и другие статьи расходов, лишь после учета которых, наконец-то, получали право на часть награбленного и остальные участники описываемых событий. В конечном счете, как легко догадаться, большую часть сокровищ Монтесумы Кортес присвоил себе.
Между тем, пока военачальник успешно надувал своих соратников по борьбе, вести о его успехах и несметных богатствах долетели до губернатора Кубы. Несомненно завидуя дерзкому ослушнику, осуществившему поход без разрешения, губернатор Веласкес послал за строптивым конкистадором эскадру в 19 кораблей с 1400 солдатами на борту под командованием Панфило де Нарваэса с приказом захватить «живым или мертвым» Кортеса и его отряд.
Узнав о прибытии в Веракрус этой экспедиции, Кортес не стал дожидаться ее прихода в завоеванную им столицу. Он подобрал самых надежных людей и выступил с небольшим отрядом навстречу значительно превосходившему по численности противнику. Применяя в очередной раз проверенное средство – подкуп, а кроме того, демонстративно выставляя напоказ специально надетые на своих солдат золотые украшения, Кортес внес сумятицу и разброд в ряды противника. Затем неожиданно атаковал его и вскоре убедился, что хитрость удалась, – воины противоположной стороны сражались неохотно и толпами переходили на сторону Кортеса (ведь его солдаты были так богаты!).
Так, благодаря изворотливости и коварству Кортес одержал очередную (теперь уже над своими соотечественниками) победу. Кстати, через несколько дней этот изощренный лицемер не только вернул плененным испанцам оружие и ценные вещи, отнятые у них, но и преподнес им подарки, а также дал щедрые обещания, стараясь расположить их к себе. Как обычно, Кортес был весьма предусмотрительным, ибо вскоре события показали, что союзники ему были крайне необходимы.
В мае 1520 года пришедшие в себя после визита «белых богов» ацтеки подняли восстание против захватчиков. Испанские укрепления были уничтожены, а столичный гарнизон оказался в осаде.
Но благодаря тому, что Кортес позаботился о пополнении своего войска, общая численность которого достигла примерно 1500 человек (включая воинов враждебных ацтекам племен), он и на этот раз вошел в Теночтитлан без особого труда.
Впрочем, очень скоро восстание разгорелось с новой силой. Вот когда испанцам довелось по-настоящему ощутить воинственный дух ацтеков: яростные атаки индейцев с каждым днем ослабляли силы конкистадоров. Попытки последних достичь хотя бы перемирия успеха не имели. Среди испанцев начались голод и раздоры.
Неизменно верный себе, Кортес попытался использовать находившегося в заточении Монтесуму, требуя, чтобы тот призвал своих сограждан остановить штурм и позволить испанцам уйти из города. Но было поздно. Оскорбленные поступками своего императора, обвиняя его в предательстве, ацтеки закидали его камнями и стрелами. В разгар кризиса при невыясненных обстоятельствах Монтесума погиб (27 или 30 июня 1520 года). Испанцы утверждали, что Монтесума был убит разозленными индейцами – умер от полученных ран, индейские источники и современные авторы полагают, что Монтесума, который теперь был не нужен завоевателям как заложник, был убит испанцами.
В июле положение ухудшилось настолько, что Кортес принял решение прорываться из осажденного Теночтитлана. Берналь Диас дель Кастильо пишет в своей «Правдивой истории завоевания Новой Испании»: «Мы видели, что каждый день наши силы уменьшаются, а их увеличиваются. Мы видели, что многие из нас уже мертвы, и все много раз ранены, и хотя мы сражались как доблестные мужи, не могли ни прогнать, ни заставить отступить их многочисленные отряды, воевавшие с нами днем и ночью. Запасы пороха таяли, и съестных припасов и, главное, воды почти не было совсем, и великий Мотекусома умер, и перемирие, нами предлагаемое, отвергалось с издевкой; и мы видели нашу смерть, со всех сторон окруженные восставшими. И было решено Кортесом и всеми нашими капитанами и солдатами, что ночью мы должны уйти окончательно. Выбрано было ночное время, ибо бдительность врагов тогда несколько ослабевала; а чтобы окончательно усыпить их подозрительность, мы накануне выпустили одного жреца, самого знатного из тех, что были у нас в плену, с предложением прекратить войну и через восемь дней дать нам свободный выход, за что мы готовы вернуть все их золото».
Итак, в лагере испанцев царило уныние. Если закаленные солдаты, люди, проделавшие с Кортесом все походы, еще сохраняли бодрость духа, то новички – а таких было большинство – открыто проклинали своего начальника. Зачем он их завлек в эту мышеловку, из которой нет выхода? Где обещанное золото? Вместо него – раны, лишения, непрерывные, изнуряющие бои.
Бреши и проломы в стенах, окружавших дворец, с каждым днем становились все больше. И, что особенно страшило Кортеса, подходили к концу запасы пороха. Еще несколько сражений – и умолкнет самое грозное оружие испанцев, дававшее им огромное преимущество над ацтеками. «Боги» станут слабы как простые смертные!
Разрабатывая планы отхода, Кортес решил воспользоваться тлакопанской плотиной: она была короче других и простиралась лишь на две мили. Но, прежде всего надо было разведать самые опасные участки предстоящего пути – мосты, пересекающие плотину – и, если они действительно разрушены, попытаться восстановить их.
Чтобы уменьшить потери, Кортес решил применить в предстоящей разведке боем движущиеся башни собственной конструкции. То были сколоченные из досок и теса двухэтажные коробы с бойницами, выходящими во все стороны. В каждой башне помещалось двадцать пять бойцов. Эти довольно громоздкие и неуклюжие сооружения были поставлены на колеса. Башни тащили, ухватившись за канаты.
На первых порах движущиеся башни (их было четыре) имели успех. За деревянными стенами испанские стрелки чувствовали себя в безопасности. Бойцы, находившиеся во втором этаже, обстреливали индейских воинов на крышах зданий. Когда те пускались в бегство, испанцы открывали дверь, выбрасывали мостки и вступали в рукопашную. Но у первого же разобранного моста башни вынуждены были остановиться. По приказу Кортеса бойцы стали заваливать канал землей, бревнами, камнями, строительным мусором, остатками разрушенных зданий. В этом месте канал был узким и неглубоким, но засыпать завал и таким образом хоть как-то восстановить разрушенный мост было нелегко. Приходилось работать на виду у ацтеков, обстреливавших испанцев и их союзников с противоположного берега.
Когда переправа была наведена, по ней ринулись конники, затем пошла пехота. Удалось переправить на другой берег и подвижные башни. Но вскоре они остановились у второго разрушенного моста. За два дня испанцам удалось с большим трудом, преодолевая опасности, восстановить переправы через семь каналов.
Ацтеки старались разрушить наведенные испанцами переправы. Возле каждой из них возникали перестрелки. Вспыхивали короткие, но ожесточенные схватки. Для охраны всех семи переправ у Кортеса не хватало людей. Пока шел бой в одном месте, скажем в районе плотины, индейцы по переулкам просачивались к первому или второму завалу и растаскивали его.
По свидетельствам очевидцев, когда не хватило бревен, Кортес приказал бросать в воду повозки, пушки, на которые уже не хватало пороха, сокровища и мертвые тела не только индейцев, но и испанских солдат. Ценой невероятного напряжения и потерь испанцам удалось вырваться из окружения.
Результаты отступления были более чем плачевны. Потери были велики: Кортес в донесении Карлу V сообщал о 150 убитых испанцах и 2000 тласкаланцев, Франсиско Лопес де Гомара[42] насчитал 450 погибших испанцев и 4000 тласкаланцев. Источники сходятся на том, что не раненых не осталось вообще. Была потеряна вся артиллерия, почти все огнестрельное оружие и основная часть лошадей, а также все золото, награбленное в Теночтитлане. Казалось, удача изменила испанцам.
После «ночи печали» испанцы сумели уйти в Сумпанго, а через две недели отправились в Тласкалу.
Кстати, потеря большей части награбленного золота во время событий «ночи печали» дала пищу для возникновения легенд о сокровищах Монтесумы. До сих пор нет однозначного ответа, куда исчезло золото и камни – то ли испанцы перевезли их на берег, а потом, в море, сокровища стали добычей пиратов, то ли успешно добравшись до Испании, золото осело в карманах многочисленных чиновников двора.
Скорее всего золото не покинуло империи ацтеков. Бегство армии привело к тому, что большая часть его была брошена, многое утонуло вместе с испанцами, набившими им карманы и мешки – золото, как известно, металл тяжелый и плавучести не способствует. А испанцев утонуло очень много.
Судьба прочих богатств земли ацтеков тоже туманна. Когда ацтекам стали ясны истинные цели «дружеского визита» заокеанских гостей, они поспешили понадежнее спрятать оставшееся неразграбленным золото и серебро.
Тогда-то и родились многочисленные легенды о припрятанных сокровищах последнего правителя ацтеков Монтесумы. Местонахождение этих кладов до сих пор неизвестно, и армия искателей счастья пока вынуждена довольствоваться лишь крохами легендарных богатств, которые время от времени удается найти в разных частях Мексики.
Но вернемся к ацтекам.
Вождь Куитлауак, который был избран правителем после смерти Монтесумы, скончался от оспы (эпидемии оспы, завезенной испанцами в Мексику, очень облегчили завоевания испанцев), и последним правителем ацтеков был избран Куаутемок (Нисходящий Орел). Этот молодой верховный вождь вошел в историю как руководитель вооруженной борьбы ацтеков против испанских завоевателей. При этом он проявил личный героизм и выдающиеся военные способности.
А что же Кортес? А он и не думал отказываться от своих планов. Целый год собирал конкистадор силы, планируя организованную осаду. Сделать это он собирался с помощью индейцев, которые враждовали с ацтеками и боялись их мести за пособничество иноземным захватчикам.
И вот, летом 1521 года, пополнив отряд людьми и снаряжением и получив в свое распоряжение 10 тысяч союзников-индейцев, Кортес начал новое наступление на Теночтитлан.
В августе 1521 года начался штурм города. Оборону столицы возглавил Куаутемок. Он уделил подготовке Теночтитлана к обороне много сил. Но ему, заметим, противостоял явно незаурядный военачальник, который к тому же не останавливался в выборе средств для достижения своей цели.
Взяв город в кольцо, Кортес запретил окрестным племенам посылать ацтекам часть урожая в виде дани. Теночтитлан был отрезан от поставок продовольствия и источников пресной воды. Одновременно, применяя испытанную тактику, Кортес разрешил им грабить ацтекские селения и сам делился с врагами ацтеков добычей. Этим Кортес добился того, что численность его союзников все росла, тогда как силы ацтеков постепенно убывали. К концу осады горожане питались кореньями и корой деревьев. К тому же испанцы разрушили городской водопровод, и население Теночтитлана жестоко страдало не только от голода, но и от жажды.
После 80 дней боев, 13 августа 1521 года, город пал под ударами армии Кортеса и около 150 тысяч его индейских союзников. Погибли сотни тысяч его защитников – почти все мужское население не только города, но и окрестностей. Сам же город был предан огню. Одновременно были подчинены союзные ацтекам города-государства долины Мехико.
Последний правитель – Куаутемок – был пленен в тот же день оруженосцами Гонсало де Сандоваля, и, представ перед Кортесом, потребовал умертвить его. Эту историю описал сам Кортес в третьем отчете Карлу V.
Версии пленения Куаутемока и последующих событий, приводимые Гомарой и Берналем Диасом, сильно отличаются друг от друга в деталях. И это не может не удивлять и не настораживать. К тому же индейские источники совершенно по-иному освещают драматический финал осады Теночтитлана. Где же правда?
Кортес первое время обращался с Куаутемоком как с равным, будучи заинтересован в нем как в источнике легитимности собственной власти. Достаточно велики заслуги Куаутемока и в строительстве нового города – Мехико.
Однако к 1524 году все изменилось. Кортес в очередной раз проявил холодную жестокость, лицемерие и вероломство. К этому времени относится эпизод с пыткой Куаутемока, которому конкистадор лично гарантировал полную безопасность. Кортес хотел заставить его выдать золото Монтесумы, бесследно исчезнувшее в «ночь печали». О мотивах этого поступка Кортеса писал только Берналь Диас. У Гомары, который не говорит о золоте, а лишь о вине Куаутемока в мятеже против испанцев, содержится следующая история: когда Куаутемок находился на пыточном станке, один из приближенных стал упрашивать его сдаться и просить испанцев о снисхождении. Куаутемок насмешливо ответил, что наслаждается, как если бы лежал в ванне. Гомара пишет, что Куаутемок хотел поднять восстание против завоевателей. Но у него нет ни слова о том, что Кортес хотел устранить наследника мексиканского трона и сам стать правителем Мексики. Несмотря на то что тайна золота так и осталась нераскрытой, Куаутемок был прощен и вновь стал уважаемым дворянином на испанской службе.
В 1524 году Кортес начал боевые действия против Кристобаля де Олида в Гондурасе. Армия его в основном состояла из ацтеков, поэтому при ставке Кортеса находился и Куаутемок, обеспечивая лояльность новых испанских подданных. Через год Кортес обвинил Куаутемока в заговоре и приговорил к повешению.
В конечном итоге в 1525 году последний верховный правитель ацтеков был казнен. Перед смертью вождь произнес страшное проклятие, которое призывало все кары и месть всех свирепых ацтекских богов на презренных захватчиков и особенно на голову Кортеса.
Оставшиеся в живых индейцы были фактически превращены в рабов, которых вскоре заставили работать во вновь организованных испанских поместьях.
Так была уничтожена цивилизация ацтеков. Впрочем, все это было с точки зрения представителей «цивилизованной» Европы второстепенно. Главное – испанская корона получила новые земли, обогатившись за счет населявших их народов. Ведь не случайно в 1522 году испанский король назначил Кортеса губернатором и генерал-капитаном завоеванных им областей, названных Новой Испанией. До 1524 года Кортес единолично управлял Мексикой.
Кортес, обладавший властью наместника, прекрасно осознавал, что король Испании не возражал бы против поступления новых богатств из своих владений в Новом Свете. Вот почему он снаряжал отряды конкистадоров, которые отправлял во все стороны Новой Испании, и с прежней одержимостью они продолжали искать все новые и новые источники обогащения. Сам губернатор Новой Испании тоже не почивал на лаврах и активно действовал.
Осенью 1524 года, прослышав о золоте и серебре, которым якобы обладали индейцы, проживавшие на территории современного Гондураса, он предпринял очередную экспедицию. Выбирая кратчайший путь, Кортес направился сначала вдоль побережья Мексиканского залива, а затем через лесные чащи южнее полуострова Юкатан. Более чем 500-километровый поход проходил в неимоверно трудных условиях, и лишь весной 1525 года сильно поредевший отряд вышел к берегу Гондурасского залива. Кортес, заболевший малярией, был едва жив и поэтому в Мехико вернулся только летом 1526 года.
Во время Гондурасского похода в Испанию посыпалось множество доносов на Кортеса. Кроме того, распространился слух о гибели губернатора и его людей. Поэтому, когда Кортес вернулся в Мехико, там был уже новый наместник. В 1527 году он выслал Кортеса на родину, где тот сумел получить аудиенцию у короля. Его приняли милостиво, простили бывшие прегрешения и, более того, наградили поместьями, дали титул маркиза, но право управления завоеванной им страной не вернули.
Несмотря на потерю высокого поста, деятельный Кортес в том же году возвратился назад в Мексику и организовал несколько новых экспедиций. Цель их, по существу, мало отличается от всех предыдущих.
Так, например, в 1527 году он снарядил три судна, которые получили задание «идти на Молукки или в Китай, чтобы выяснить прямой путь на родину пряностей». В 1535 году, поверив слухам, он лично возглавляет экспедицию на трех кораблях к юго-восточному побережью полуострова Калифорния для поиска жемчуга.
Но теперь неудачи преследуют Кортеса. Он продолжает терять корабли и людей, не получая привычных барышей. Заболев в Калифорнии от жары и лишений, он отказался вернуться в Мехико, опасаясь насмешек и издевательств из-за безрезультатности экспедиции. В конце концов Кортеса заставили покинуть новую колонию.
Несмотря на ряд неудач, которые потерпел Эрнандо Кортес после покорения империи ацтеков, не будет преувеличением сказать, что ему повезло гораздо больше, чем многим из его современников-конкистадоров. После невероятных приключений и десятков лет беспрерывного риска, в 1540 году он живым возвратился в Испанию. Его организаторский опыт был оценен, и в следующем году неугомонный конкистадор вновь рискует жизнью, командуя эскадрой в военном походе против Алжира… Очевидно, судьба была благосклонна к нему до самого конца. Умер Эрнандо Кортес, будучи очень состоятельным человеком, на родине в 1547 году.
Тело знаменитого конкистадора и завоевателя Мексики Эрнандо Кортеса пережило удивительные посмертные приключения. Быть может, так отразилось на судьбе Кортеса предсмертное проклятие вождя Куаутемока?
Великий конкистадор умер в Севилье в 1547 году и был торжественно погребен в фамильном склепе. Через пятнадцать лет (согласно завещанию) гроб с телом перевезли через океан и захоронили в монастыре в Тескоко. И началось… Мексиканская земля не принимала проклятое тело. Гроб Кортеса выкапывали и зарывали вновь еще шесть раз. Однажды покойнику грозила опасность вообще исчезнуть, когда Мексика освободилась от испанского владычества и местные патриоты вознамерились сжечь останки конкистадора и развеять прах по ветру… Обошлось. Но покоя Кортес все равно не обрел. В 1946-м его тело разыскали ученые и отправили на исследования.
Падение государств ацтеков и инков до сих пор любят представлять в виде загадки: как это горстке конкистадоров удалось завоевать столь развитые и многолюдные государства? Объяснение – дескать, индейцев парализовал страх при виде «белых богов» – кажется уж слишком простым.
Попробуем понять психологические и религиозные причины поражения этих народов перед лицом маленькой, но отважной армии испанских авантюристов.
Конечно, сыграли свою роль и лучшее вооружение завоевателей, и организация войска, и разобщенность индейцев. Некоторые историки говорят также, что было еще одно весомое «превосходство» испанцев над ацтеками: в коварстве и жестокости. Но здесь нужно понять, что собой представляла ацтекская культура – объективно, а не попав в ловушку сострадания и оправдания побежденных. Никто не утверждает, что зверства испанской солдатни среди ацтекского мирного населения – акт гуманизма, но насколько мирным было это «мирное население»?
Ацтекская империя была государством парадоксов. В наше время удивительно созерцать величественную архитектуру ацтеков, сознавать высокий уровень развития их искусств и ремесел и понимать при этом, как мало этих творческих сил и возможностей употреблялось для практических целей. Они знали колесо, но не использовали его нигде, кроме как в игрушках, и даже в 1519 году индейские способы перемещения грузов по-прежнему ограничивались человеческой тягой или озерной лодкой. Они не пользовались даже санями и волокушами – ведь индейцы не одомашнили никаких животных, кроме собак, которых выращивали для еды. Ювелирная техника была очень развита, мастера умели делать всевозможные отливки и даже паять; изготовленные ими украшения и орнаменты настолько тонки, что трудно поверить, что все это выполнено без использования увеличительного стекла. При этом обработка металлов в основном ограничивалась работой по золоту и меди. Индейцы не знали стали и вообще железа, для режущей кромки своих «мечей» и для ритуального жертвоприношения они, находясь в этом отношении в каменном веке, использовали кремневые лезвия и ножи из вулканического обсидиана.
Ацтеки подчинялись богу Уицлопочтли – богу солнца, а также войны, это был народ воинов – мальчиков воспитывали с самого нежного возраста только в духе сражений и военной доблести. Со временем требования этого кровожадного идола настолько возросли, что к моменту прихода испанцев вся военная мощь ацтеков, распространившаяся на большую часть Центральной Америки, оказалась направленной не столько на возвышение империи, сколько на добывание пленников для принесения в жертву. В самом деле, доблесть воина определялась не количеством убитых им врагов, а числом пленников, присоединенных его стараниями к бесконечной веренице несчастных, взбиравшихся вверх по ступеням пирамид, чтобы окончить свою жизнь на жертвенных камнях. В 1487 году в ознаменование возведения нового храма в ацтекской столице было принесено в жертву 20 тысяч пленников. Жрецы трудились, не покладая рук и каменных ножей. Обреченные стояли четырьмя шеренгами в очереди, протянувшейся на две мили по улицам города.
Человеческие жертвоприношения в самых разных формах и количествах составляли едва ли не главный системообразующий элемент культуры цивилизованных индейцев доколумбовой Америки. Религиозное сознание мирило будущих жертв со своей участью – они были убеждены, что сразу попадут в рай.
Ацтеки свято верили, что силы природы должны быть персонифицированы и тогда на них можно будет воздействовать, устанавливая идолов и регулярно принося им жертвы. Поначалу человеческие жертвоприношения носили ограниченный характер, жертвы приносились только в случае чрезвычайных бедствий, дабы умилостивить богов.
Каннибализм также поначалу был для них ритуалом: отсеченные конечности жертвы передавались семье воина, захватившего этого пленника. Однако позже каннибализм превратился в привычку, настолько обыденную, что один из конкистадоров, писавший анонимно, утверждал, что индейцы «ценят человечину более высоко, чем любую другую пищу; зачастую они отправляются на войну и рискуют своими жизнями только затем, чтобы убить и съесть».
Тем не менее, человеконенавистнический характер этих религиозных обрядов не должен заслонять от нас того факта, что ацтекская культура стала кульминацией, высшей точкой мощного культурного процесса и что во многих отношениях они были не менее развиты, чем испанцы. В манере поведения, одежде, дизайне и архитектуре они могли бы соперничать со средневековой Европой; крупнейшие из их храмов едва ли уступают в величии пирамидам Египта, а сады по красоте – садам Вавилона; каменные сооружения оживляют в памяти архитектуру Древней Греции; их побеленные и оштукатуренные дворцы столь же прекрасны, как дворцы мавританской Испании.
Некоторые историки утверждают, что не было в завоевании империи ацтеков завоевания в классическом виде. Государство ацтеков (в отличие от империи инков) не имело жесткой централизации. По степени централизации оно находилось где-то посредине между унитарной державой инков и конгломератом из полутора десятков государств майя. Ацтеки были просто сильнейшим племенем в союзе с другими.
Поэтому индейские современники Кортеса и Писарро, не принадлежавшие к господствующим племенам ацтеков и инков, были убеждены в том, что испанцы посланы к ним с небес, чтобы ослабить гнет ацтекской и инкской империй на вассальные племена, иначе не пали бы эти империи Нового Света как карточные домики.
На самом же деле отряды конкистадоров стали только катализатором внутренних социально-экономических процессов, неизбежно ведших к распаду раннеклассовых государств, таких как державы ацтеков и инков. Они представляли собой господство одного избранного племени над десятками покоренных народов. Это господство держалось не столько идеологией, сколько силой и страхом. Замешательство, возникшее в правящих элитах при первом контакте с внешней незнакомой цивилизацией, стало для подчинённых народностей закономерным стимулом начать борьбу за независимость. Большинством населения ацтекской и инкской империй испанцы были восприняты как освободители (а люди они или духи – неважно). И уже не маленькие отряды конкистадоров рушили самобытные государства Америки, а огромные повстанческие армии, в которых горстка испанцев была консолидирующим ядром.
Именно так проходила так называемая конкиста, в результате которой жизнь большинства индейских племен, ранее порабощенных ацтеками и инками, если и изменилась, то к лучшему. Во всяком случае, они были избавлены от постоянных и массовых человеческих жертвоприношений.
Появлением Кортеса воспользовались государства, решившие сбросить власть ацтеков, поэтому отряд Кортеса – примерно шестьсот испанцев – шел в сопровождении значительных индейских войск, которые выслали ему на помощь вожди государств, восставшие против власти ацтеков. Они же распространяли о легенду о том, что Кортес – это бог-творец мира Кецалькоатль. Добавьте к этому преимущества испанского оружия, наличие лошадей.
Неудивительно, что Монтесума решил встретить испанцев как гостей. Он признал себя вассалом короля Испании, который находился очень
Согласитесь, реальная картина выглядит не столь впечатляющей, как мифическая. Ведь когда говорят о завоевании Мексики, обычно представляют бой горстки испанцев с громадными индейскими полчищами. Но такого не было! Наоборот, многие государства ацтекского союза посчитали себя освобожденными от власти Монтесумы.
Кортес женился на индианке, имел переводчиков, знающих языки того или иного народа, и детальную информацию о состоянии империи Монтесумы. Нельзя забывать, что испанцы к тому времени уже тридцать лет осваивали континент. А это немалый срок.
Поэтому представление о том, что завоевание империи Монтесумы, было
Не только испанцы использовали индейцев, многие индейские народы использовали испанцев не меньше! Призывали, ждали их, получали определенные выгоды от нового, чудесно явившегося игрока на политической арене. Даже своей индейской женой Кортес как бы говорил аборигенам – «Я такой же, как вы!» И важно еще одно: те народы, о которых говорится в «испанском контексте», с кем столкнулись испанцы почти 500 лет назад, не истреблены, в отличие от тех индейцев, кто имел дело с англо-американскими поселенцами. Более того – они не только не истреблены, они даже в полной мере не ассимилированы испанцами.
Поэтому-то отношение к Кортесу в современной Мексике чрезвычайно противоречиво: подвергаясь проклятьям со стороны аборигенов Америки, он, тем не менее, почитается там.
Едва ли возможно в настоящее время написать беспристрастный портрет конкистадора. Тем не менее следует учитывать в общем-то уважительное отношение Кортеса к индейцам: он удочерил младшую дочь Монтесумы и построил для ее потомков замок в Испании, который сохранился до наших дней. Физического отвращения к индейцам у Кортеса не было, и он должным образом уважал их как боевых противников.
Современники считали Кортеса высокомерным, но отмечали его приятную наружность, тонкое обхождение и умение располагать к себе людей, когда это было нужно. Он был, несомненно, мужественным человеком, имел незаурядные способности дипломата и военачальника. Его, как и других конкистадоров, характеризовали дерзость и жестокость в сочетании с религиозностью и огромной жаждой наживы, вероломством и презрением к культурным ценностям других народов. Учитывая время и место вышеописанных событий, возможно, именно такие черты характера и позволили Кортесу добиться желаемого, став к тому же еще и национальным героем.
Не случайно останки его перевезены в Мехико и захоронены на месте первой встречи с Монтесумой. В Мехико также стоит величественный памятник с надписью: «Памяти Куаутемока и тех воинов, которые героически боролись за свободу своей страны». Может быть, это и есть историческая справедливость…
Неспроста в стране много памятников Кортесу, в его честь названы города, бухта и отмель. Недаром его изображение запечатлено на денежных знаках Испании. Причиной таких почестей явились, конечно же, не многочисленные географические открытия, которые Кортес сделал попутно. Главное, как уже отмечалось, завоевание новых земель, присоединенных к испанской империи XVI века.
По этой же причине на испанских банкнотах изображен и другой, не менее прославившийся герой, – Франсиско Писарро. Он завоевал государство инков, создателей одной из древнейших цивилизаций Южной Америки.
После падения Теночтитлана активность испанских конкистадоров резко возросла, они были убеждены, что в Новом Свете за каждой горой находятся города, полные золота. Еще одному предводителю конкистадоров повезло почти так же, как Кортесу: Франсиско Писарро вместе со своим отрядом завоевал другую индейскую империю – империю инков.
И с этим завоеванием связаны странные события: опять-таки небольшой отряд испанцев одолевает многократно превосходящие силы индейцев. Что стало причиной падения инкской империи? Христиане считали это перстом Божьим, «вернувшим» индейцев-язычников в лоно церкви. Но были ли на самом деле мистические знамения прихода испанцев или все они были придуманы уже задним числом? За свое освобождение вождь инков дал огромный выкуп, но клад Атауальпы, как и клад Монтесумы, таинственно исчез.
Франсиско Писарро, мрачный рыцарь эпохи испанских завоеваний, был одним из самых характерных и – наряду с Кортесом – удачливых представителей конкистадоров. Он родился в 1475 году. Происхождение Писарро при его жизни предпочитали называть «темным», чтобы не проливать свет на некоторые нюансы рождения Франциско: Писарро был незаконнорожденным. Его отцом был небогатый пехотный офицер, а матерью – крестьянка, бросившая сына при рождении.
Во время его великого похода, то есть в 1532 году, ему было около шестидесяти лет, из которых он добрых двадцать – с 1510-го – провел на пропитанной кровью земле Нового Света. Его, как и многих подобных ему рыцарей удачи, привела сюда надежда на скорое обогащение и власть. Писарро быстро получил известность в здешнем обществе отборных авантюристов: его имя гремело на островах и на континенте, от Мексики до Панамы. Писарро принимал участие во многих мелких разбойничьих набегах, в частности в знаменитой экспедиции Бальбоа. Однако золото, которое ему повезло добыть, куда-то сразу же исчезало.
Франсиско Писарро пользовался славой человека, не признающего милосердия, но не знающего также усталости, уныния и страха; это был отважный и совершенно лишенный морали человек. Дружба, верность людям или слову – такие понятия для него не существовали. Он считал, что доверять можно только сильной воле, решимости и оружию, но ни в коем случае не человеку, разве лишь до тех пор, пока людей связывают общие интересы.
В 1502 году, когда в Испании много говорилось о существовании в Новом Свете сказочно богатых областей, Писарро под начальством Алонсо де Охеды отплыл в Южную Америку.
В начале 1520-х годов испанцев, поселившихся в Новом Свете, взбудоражили вести о мексиканских завоеваниях Кортеса. Писарро и сам мечтал о подобном грандиозном предприятии, только он собирался отправиться не на север, откуда Кортес вывез все, что можно, а мечтал найти Страну золота на юге. До сих пор он не мог добыть столько денег, чтобы купить или нанять корабли, завербовать собственную армию для крупной экспедиции. Теперь же судьба послала ему двух соратников. Один из них, Диего де Альмагро, слыл старым морским волком, испытанным воякой и был на добрых десять лет старше Писарро. Он производил впечатление опытного пирата, помощника в любом предприятии. Что касается денег, то их дал второй будущий компаньон, Эрнан де Луке. В бытность свою священником в испанской колонии в Панаме он разбогател и теперь намеревался пустить в оборот свои деньги.
В следующие годы три компаньона с небольшой частной армией совершили две сравнительно крупные экспедиции в южном направлении, к тихоокеанским берегам Центральной Америки. Первая экспедиция изобиловала злоключениями, но большой удачи не принесла. Экспедиция вышла из Панамы 14 ноября 1524 года, но вынуждена была вернуться в 1525 году. Путешествие, кончившееся большими материальными и людскими потерями, дало один-единственный результат: более или менее точные сведения об огромной южной империи под названием Биро, или Перу, где, по слухам, горы золота ждут тех, кто за ними отправится. Компаньонами овладело желание найти эту неведомую сказочную страну. Согласно докладу Хуана де Самано, секретаря Карла V, впервые название Перу было упомянуто в 1525 году в связи с завершением первой Южной экспедиции Франсиско Писарро и Диего де Альмагро.
10 марта 1526 года компаньоны заключили сделку. Преподобный отец де Луке снова взял на себя роль финансиста. Он раздобыл – никого не интересовало откуда – двадцать тысяч испанских золотых песо, сумму весьма внушительную, и предоставил ее в распоряжение компаньонов.
В контракте они поделили между собой далекую империю, местоположение которой не было им точно известно, о величине и силе, о перспективах завоевания которой они не имели ни малейшего понятия; империю, само существование которой многие подвергали сомнению.
Триумвират договорился: де Луке дает деньги, Писарро и Альмагро ставят на карту собственную жизнь и жизнь отчаянных авантюристов, собравшихся под их знаменем, а в случае удачи, в которую не верил ни один здравомыслящий человек в Панамской колонии, они поделят сокровища империи на такие же равные части, на какие патер де Луке разломил освященную просфору и (что выглядело шокирующе для католика, но вполне обыденно для «джентльмена удачи», коим он, по сути, являлся) благословил ею своих компаньонов и себя, скрепив этим пиратский договор.
Им удалось набрать около ста шестидесяти авантюристов, и с ними они отправились во второе путешествие. Писарро отплыл в 1526 году вместе с Альмагро и Бартоломе Руисом, посетив город инков Тумбес, потом вернулся в Панаму. Экспедиция была успешнее первой. Они достигли берегов империи инков и даже проникли на территорию бывшего королевства Кито. Здесь Писарро собрал благоприятные для его замыслов сведения о раздирающей империю междоусобной смуте, о ее раздробленности. От местных жителей он узнал о большом количестве золота и серебра, украшающем сады и храмы в глубинах их земель. Понимая, что необходимы военные силы для захвата этих богатств, Писарро весной 1528 года возвращается в Испанию. Со своим испытанным помощником Педро де Кандиа он приплыл в Европу, чтобы доложить императору Карлу V о результатах разведывательных экспедиций, о своих надеждах и планах. Летом 1529 года Писарро также встретился и беседовал в Толедо с Эрнандо Кортесом.
Писарро рассказывает при дворе о несметных сокровищах инков, которые можно довольно просто заполучить. Карл V дарует Писарро титул губернатора и капитан-губернатора на всех землях, которые он сумеет завоевать и контролировать.
Писарро прибыл к императорскому двору как нельзя кстати. «Священной Римской империи» Карла V, над которой «никогда не заходит солнце», снова – в который уже раз! – нужны были деньги, очень много денег.
В начале 1531 года Писарро отправился в свою третью экспедицию по завоеванию империи инков. 8 марта 1533-го, дабы продолжить свои кампании в провинциях Перу, он получил от короля Испании «Требование»
Цивилизация инков появилась всего за сто с небольшим лет до «явления Немезиды» в лице Писарро, которому суждено было ее уничтожить. Поскольку цивилизация эта не создала письменности ни в какой форме, даже в форме рисуночного письма, нет никаких письменных свидетельств о предшествовавших ей культурах. До испанцев не дошло и никакого устного повествования о доинкской истории страны, ибо, подобно коммунистам Советского Союза и Китая, инки настолько решительно перекраивали историю завоеванных ими индейских племен, что на протяжении жизни одного поколения внедрили всеобщую веру в то, что культура народа проистекает исключительно от инков.
Таким образом, только путем скрупулезного анализа предоставляемых многочисленными археологическими находками доказательств удалось постепенно прийти к пониманию того, что инки, подобно ацтекам в Мексике, вобрали в себя и приписали исключительно себе все достижения существовавшей до них достаточно развитой культуры. Цивилизация инков, как большинство других цивилизаций, возникла как продукт исторического развития страны; как строительные технологии, так и высокоорганизованное, бюрократически управляемое, «имперско-коммунистическое» государство являлись результатом развития культуры чиму и еще более ранних культур.
В 1445 году, менее чем за сто лет до прибытия испанцев, Пачакути Инка Юпанки (девятый Инка) начал завоевание районов вокруг озера Титикака. Далее расширение территории продолжалось безостановочно. Инки умело использовали пропагандистские приемы, а снабжению армии помогала развитая сеть военных дорог. Всеобщая воинская повинность помогала формировать армию на основе суровой дисциплины. Вся военная элита принадлежала к роду самого Инки, они смотрели на него как на главу семьи, их положение в таком жестко организованном обществе полностью зависело от него, а значит, он мог рассчитывать на их абсолютную лояльность.
Каждая вновь завоеванная провинция сразу же реорганизовывалась по инкскому образцу. Инкские чиновники становились во главе существующей местной системы управления, а верность местных чиновников обеспечивалась содержанием их сыновей в Куско в качестве заложников. Официальным языком становился язык кечуа, а официальной религией – солнцепоклонничество, причем сам Инка выступал в роли земного воплощения божества. Если местное население перед лицом столь резких перемен упорствовало в неподчинении, людей целыми группами переселяли в те районы, которые были абсолютно покорны.
Надо сказать, что еще до начала завоевания испанцами империя инков пострадала от появления европейцев на их континенте. Черная оспа косила целые семьи у не имевших к ней иммунитета туземцев. Примерно в это же время умирает Уайна Капака (Сапа Инка). Высшая государственная должность должна была перейти к кому-то из сыновей от главной жены. Выбирался тот из сыновей, кто, по мнению монарха, мог бы лучше справиться с обязанностями. В Куско, столице инков, знать провозглашает новым Сапа Инка Уаскара, что в переводе означает «сладкий колибри».
Проблема была в том, что последние годы своей жизни предыдущий Сапа Инка провел в Кито. Вследствие чего большая часть двора проживала там же. Город превратился во вторую столицу, разделив вождей племени на две соперничающие группировки. Расквартированная в Кито армия отдавала предпочтение другому сыну Уайны Капака – Атауальпе. Он большую часть жизни провел рядом с отцом на полях сражения. Это был человек острого ума. Позднее испанцы удивлялись скорости, с которой он освоил игру в шахматы. В то же время он был беспощаден, доказательством тому мог служить страх придворных навлечь на себя его гнев.
Некоторые исследователи утверждают, что Уайна Капак сам разделил империю. Другие, напротив, считают, что он умер, не назначив наследника. Но как бы то ни было, империя оказалась расколота, Атауальпа взял во владение новые территории на севере, Уаскар – остальную часть империи с центром в Куско.
Атауальпа выказывал лояльность по отношению к новому Сапе Инка, но отказывался прибыть ко двору брата, возможно опасаясь того, что Уаскар видит в нем опасного соперника. В конце концов Сапа Инка потребовал присутствия брата рядом с ним при дворе. Отказавшись от приглашения, Атауальпа послал вместо себя послов с дорогими подарками. Уаскар, возможно под действием враждебно настроенных к его брату придворных, подверг пыткам людей брата. Убив их, он направил свою армию в Кито, приказав силой доставить Атауальпу в Куско. Атауальпа призвал верных ему воинов к оружию.
Армия Куско вначале даже сумела взять в плен непокорного брата, но он сумел сбежать к своим. В битве Атауальпа победил тех, кто пленил его. Уаскар собирает в срочном порядке вторую армию и отправляет против брата. Новобранцы с плохой выучкой не могли сравниться с ветеранами Атауальпы и были разбиты в двухдневном бою. В итоге Атауальпа захватил в плен Уаскара и с триумфом вступил в Куско, после чего была совершена жестокая расправа над женами, друзьями и советниками неудачливого брата.
В 1532 году Писарро с Альмагро вернулись в Тумбес вместе с 160 хорошо вооруженными авантюристами. На месте когда-то цветущего города они застали лишь руины. Он сильно пострадал от эпидемии, а потом и от гражданской войны. В течение пяти месяцев Писарро двигался вдоль побережья, по пути грабя имперские склады.
В итоге Писсаро отправляется ко двору Атауальпы. Испанцев удивляли дороги инков, мощенные каменными плитами, с высаженными по краям деревьями, создающими тень, а также каналы, выложенные камнем.
Узнав о передвижении белых людей по его стране, Атауальпа приглашает их к себе в гости. Со слов посла он понял, что испанцы выглядят и настроены дружелюбно. Во время встречи с послом Писарро сделал подарки монарху и много говорил о мире. Атауальпа тоже был настроен миролюбиво и покровительственно. Была ли это лишь хитрость, как считал Писарро, или же Атауальпа искренне приветствовал пришельцев?
Для ответа на этот вопрос мы должны взглянуть на ситуацию глазами Атауальпы. Ни один диктатор со времен Рима не обладал столь абсолютной властью, как Атауальпа в то время, когда принял королевский статус и стал Сапа Инкой Перу. Империя инков достигла вершины могущества. Любое его повеление незамедлительно исполнялось на всем пространстве его необъятных владений. Возможно, он ждал беды в будущем от неожиданного вторжения чужеземцев, но опасаться ничтожного войска испанцев не имел никаких оснований: он мог стереть их с лица земли или не делать этого по желанию.
Пока же им овладело надменное любопытство. К нему поступало множество докладов, иногда противоречащих друг другу: доклады о кораблях, содержание которых, вероятно, он едва мог понять, доклады об огнестрельном оружии и пушках, которые должны были казаться ему сильно преувеличенными, доклады о воинах, ездивших верхом на животных, значительно превосходящих размерами ламу. Ходили слухи о могущественном короле за морем и о новой религии, символом которой являлся крест и в которой поклонялись богочеловеку, убитому собственным народом.
Сам Писарро не прилагал таких усилий, как Кортес, чтобы придать своим завоеваниям видимость крестового похода, но монах-доминиканец Вальверде оказался рьяным миссионером. Атауальпу, должно быть, заинтересовал образ Иисуса, бывшего, подобно ему самому, сыном Бога.
Итак, он со своей армией ожидал у горячих источников, позволив испанцам беспрепятственно перебраться через перевалы, преодолеть высокогорье Сьерры, не встретив сопротивления, и даже предоставил им для их лагеря каменные стены Кахамарки. Он был похож на ребенка, зачарованного собственным любопытством.
Писарро разместил своих людей на открытом пространстве, на главной площади города Кахамарка. Он отправил Эрнандо де Сото засвидетельствовать свое почтение Атауальпе, с тем, чтобы тот попытался соблазнить его предложением встретиться лично.
Атауальпа упрекнул испанцев в разграблении его складов и за пренебрежительное отношение к индейцам на побережье. В ответ испанцы начали восхвалять свое воинское искусство и предложили воспользоваться их услугами. Атауальпа согласился нанести визит Писарро в Кахамарке.
Писарро, следуя примеру Кортеса, который завоевал могущественную империю ацтеков с помощью похищения императора, начал готовить засаду.
Ночью Атауальпа послал 5000 воинов, чтобы перекрыть дорогу к северу от Кахамарка. По разработанному им плану, как он позже признался испанцам, он хотел захватить в плен живыми Писарро и всех его воинов, чтобы принести в жертву богу Солнца – Инти, а лошадей их оставить для разведения.
На рассвете Писарро разместил своих людей в строениях вокруг площади. Ожидание было томительно для испанцев, так как десятикратное численное превосходство инков пугало и подавляло. На закате к площади приблизилась императорская процессия. Атауальпу несли 80 слуг на деревянных носилках, инкрустированных золотом и со всех сторон украшенных перьями попугаев. Монарх в одеждах с золотыми нитями, весь в украшениях, восседал, держа в руках золотой щит с геральдическим изображением Солнца. Тут же были танцоры и аккомпанирующие им музыканты. Его свита насчитывала более 5000 человек воинов (основные силы, порядка 80000 воинов, были за городом). Все они пришли без оружия.
На площади они увидели лишь одного доминиканского монаха в сутане с крестом в одной и Библией в другой руке. Королевский совет в Испании постановил, что язычникам нужно предоставить возможность принять христианство добровольно, без кровопролития, и конкистадоры решили не нарушать букву закона. Монах объяснил смысл христианской веры правителю инков, а переводчик объяснил ему, что его просят принять религию чужеземцев. «Вы говорите, что ваш Бог принял смерть, – ответил на это Атауальпа, – а мой все еще живет», – подчеркнул он, показав на уползающее за горизонт Солнце.
Атауальпа взял в руки протянутый ему молитвенник. Насколько он понимал, испанцы ценили эту вещь так, как индейцы «уака», талисман, в котором обретался дух богов. Но этот предмет казался ему игрушкой по сравнению с их громадным каменным «уака», которому поклонялись инки, поэтому он швырнул его на землю. Как утверждают очевидцы, после этого монах повернулся к Писарро и сказал ему и его людям: «Можете напасть на них после такого. Я заранее отпускаю вам все ваши грехи».
Писарро подал сигнал к атаке. Две пушки дали залп по толпе индейцев. Испанские всадники выехали из зданий в полном вооружении и атаковали безоружных воинов-инков. За ними под звук труб последовали пехотинцы с боевым кличем «Сантьяго!». (Святой Иаков считался покровителем Испании.)
Это было убийство безоружных индейцев. В течение нескольких часов 6000 воинов инков погибло в Кахамарке и вокруг него, при этом ни один испанец не был убит, но несколько человек было ранено, в том числе сам Писарро, получивший ранение от своего же солдата, когда пытался прорваться к царственному противнику, чтобы захватить того живым.
Индейские вожди погибали, сражаясь голыми руками, пытаясь защитить Атауальпу. Слуги же его и часть невооруженных телохранителей с такой силой в панике навалились на каменную стену, что проломили ее и вырвались в луга, преследуемые всадниками. Те же, кто остался в западне стен, были все убиты, и даже испанские очевидцы не отрицают, что испанцы в течение получаса рубили беззащитных индейцев и не прекратили бойни, пока солнце не опустилось за горы. Испанцами овладела такая жажда крови, что Инку спасло только вмешательство самого Писарро и нескольких его помощников.
Резня в Кахамарке в тот трагический вечер 16 ноября 1532 года обесчестила испанское рыцарство в глазах всего мира. Само нападение, возможно, оправдывают сложившиеся обстоятельства – что еще могло сделать маленькое, но отважное войско перед лицом такого ошеломляющего неравенства сил, чтобы обрести преимущество? Но чудовищную жестокость испанцев, их бесчеловечное поведение в Перу история назвала злодеянием.
Многие исследователи пытались понять, почему Атауальпа совершил такую роковую ошибку, выйдя к испанцам с безоружными воинами. Возможно, вождь даже не рассматривал такой вариант, когда столь малочисленный отряд попытается напасть на его громадную армию. Или же поверил в речи испанцев о мире.
В плену Атауальпе позволили сохранять все королевские привилегии. Все его жены и слуги находились возле него. К нему являлись вельможи и исполняли его приказания. Менее чем за месяц он научился говорить по-испански и даже немного писать.
Испанцев очень интересовали золото и серебро, захваченные в павильонах Инки; было собрано множество очень больших и очень тяжелых блюд, а также несколько необычайно крупных изумрудов.
Атауальпа, похоже, не предпринял никаких попыток связаться со своими генералами в Куско и отдать им приказ уничтожить испанцев – вероятно, он получил предупреждение, что подобные действия будут стоить ему жизни.
Напротив, он поторопился воспользоваться алчностью испанцев. Поняв, что белых людей манит золото, Атауальпа предложил в обмен на свою свободу наполнить один из залов золотом «на высоту вытянутой руки».
Писарро был убежден, что такой громадный выкуп собрать невозможно, ведь зал имел около 7 м в длину и 5,5 м в ширину, а красную линию вдоль стен он сам провел на высоте более 2,5 м от пола. Тем не менее, пытаясь купить свободу своего короля, индейцы должны были сами собрать и привезти испанцам все богатства империи, вместо того чтобы скрывать их. Чтобы сделать условия договора еще более невыполнимыми, Писарро настоял на том, чтобы в дополнение к «золотому» залу соседний зал несколько меньшего размера был дважды заполнен серебром.
Атауальпа согласился, настояв только на том, чтобы золото и серебро укладывалось в той форме, в какой будет привезено, и что его людям дадут два месяца на доставку сокровищ. Условия выкупа были заверены нотариусом, и Атауальпа немедленно отдал необходимые инструкции своим бегунам.
Таким способом Атауальпа выиграл время. Удивительно, но он, похоже, не сомневался, что Писарро выполнит условия договора. Можно предположить, что он надеялся за эти два месяца каким-то образом бежать, присоединиться к основным силам своей армии и перебить испанцев – надежды эти, по всей видимости, основывались на его знании своих людей. И здесь он снова недооценил испанцев, и особенно их лидера, чья крестьянская хитрость не уступала его собственной.
Как только приказ о доставке сокровищ был отдан, Писарро выложил свой второй козырь. Свободу Атауальпе можно и вернуть, но если придется его освободить, нет никакой необходимости освобождать его как Инку. Ведь жив был подлинный, прирожденный Инка. Возможно, правы те исследователи, которые пишут, что де Сото и дель Барко по пути в Куско посетили Уаскара, и после разговора о несправедливости, причиненной ему братом, Уаскар предложил внести тройной по сравнению с Атауальпой выкуп: «… я заполню эту комнату не до проведенной на стене линии, а до самого потолка, ибо я знаю, где спрятаны несметные сокровища, собранные моим отцом и его предшественниками, тогда как мой брат этого не знает и потому может только лишить храмы их украшений, чтобы выполнить обещанное».
Таким образом, вместо освобождения Атауальпа своим предложением подписал себе смертный приговор. Приказав собрать все золото в Куско и доставив его испанцам, он лишь разжег их страсть к драгоценному металлу. В то же время, боясь, что его брат сможет предложить за свою свободу еще больше золота, он приказал казнить его.
Инки не воспринимали золото и серебро как что-то ценное. Для них это был просто красивый металл. Золото они называли «потом Солнца», а серебро «слезами Луны». Для них ценными были ткани, так как на их изготовление уходило много времени.
Прошло несколько недель, напряжение в лагере испанцев нарастало. Наконец в лагерь потекли сокровища. Расстояния в империи были велики, а каждую пластинку золота следовало доставить на спине ламы или индейца-носильщика. Первыми прибыли пластины, содранные со стен ближайших храмов, и огромные золотые блюда весом по четверти центнера. Сложенные стопкой, они занимали мало места, и груда золота росла медленно. Солдаты, которым было совершенно нечего делать, кроме как охранять Инку и проигрывать в кости будущие барыши, начали роптать.
Атауальпе предъявили претензии, якобы он не выполняет свою часть договора. В итоге было решено направить в Куско троих испанцев, которые проследят за снятием золотого покрытия со стен главного храма Солнца. Этот храм являлся важнейшим в мире инков, и развалины его можно и сегодня увидеть в галереях церкви Санто-Доминго. Гарсиласо детально описал его:
«Главная дверь храма открывалась на север, и было еще несколько дверей, менее важных, которые использовались для служб в храме. Все эти двери были покрыты пластинами из золота, а стены здания были обиты снаружи золотой полосой в три фута шириной, которая шла вокруг всего храма.
Храм переходил в квадратную галерею с примыкающей к ней стеной, также украшенной золотой полосой. Испанцы заменили ее гипсовой полосой такой же ширины, которую можно было видеть на еще сохранившихся стенах, когда я покидал Перу. Три остальных стороны галереи открывались в пять больших квадратных комнат, не имевших соединения между собой, и были покрыты крышей в форме пирамиды.
Первая из этих комнат посвящалась Луне, невесте Солнца, и по этой причине располагалась ближе всего к основному зданию. Она была полностью обита серебром, и изображение Луны с лицом женщины украшало ее таким же образом, как изображение Солнца украшало большее здание. Индейцы не приносили ей жертв, но они приходили к ней с визитами и молили ее о посредничестве, как сестру-невесту Солнца и как мать всех инков. Они называли ее Мамакилья – „мать наша, Луна“. В этом храме хоронили королев, в то время как королей хоронили во втором.
Комната, соседняя с комнатой Луны, была посвящена Венере, Плеядам и всем звездам. Венере оказывали почести как пажу Солнца, сопровождающему его в пути, то следуя за ним, то опережая его. Индейцы рассматривали остальные звезды как прислужников Луны и именно поэтому располагали их рядом с ней. Плеяды удостаивались особого почитания из-за правильности и совершенства расположения звезд.
Эта комната была вся отделана серебром, как и комната Луны, а потолок, усеянный точками звезд, изображал небесную твердь. Следующая комната посвящалась Молнии и Грому. Четвертая комната посвящалась Радуге, которая, как они говорили, спускается от Солнца… пятая, и последняя, комната была оставлена для верховного жреца и его помощников».
К зданию Кариканче примыкало еще одно чудо из чудес – так называемый Золотой сад Куск. Древняя легенда рассказывает, что все, что в нем росло, цвело и летало, было сделано из золота. Все, что жители великой империи инков видели вокруг себя, они воспроизвели в этом саду: клочки полей, маис, стада лам с их детенышами, 24 индейских пастуха, срывающие золотые плоды с золотых яблонь. Здесь же «произрастали» и другие золотые деревья и кустарники, на ветках которых сидели золотые пчелы. По земле «ползали» золотые змеи с глазами из темных драгоценных камней и сновали туда-сюда золотые жуки. Этот «золотой сад» был одной из самых причудливых фантазий, которые когда-либо создала рука человека.
Вот как описывал Золотой сад один из испанцев: «В саду этом были высажены самые красивые деревья и самые замечательные цветы и благоухающие травы, которые только произрастали в этом королевстве. Многие из них были отлиты из золота и серебра, причем каждое растение изображено не единожды, а от маленького, едва видного над землей побега до целого куста в полный его рост и совершенную зрелость. Там видели мы поля, усеянные кукурузой. Стебли ее были из серебра, а початки из золота, и было это все изображено так правдиво, что можно было разглядеть листья, зерна и даже волосочки на них. В добавление к этим чудесам в саду инки находились всякого рода животные и звери, отлитые из золота и серебра, такие, как кролики, мыши, змеи, ящерицы, бабочки, дикие кошки.
Нашли мы там и птиц, и сидели они на деревьях так, словно вот-вот собирались запеть, другие же будто покачивались на цветах и пили цветочный нектар. И были еще там золотые косули и олени, пумы и ягуары, все животные и в малом, и в зрелом возрасте, и каждое из них занимало соответствующее место, как это и подобало его природе».
Прошло уже больше пяти месяцев с захвата Атауальпы, а «золотая комната» все еще не была наполнена до линии выкупа. Тем не менее в Кахамарке собрались громадные богатства, оцененные в 1326 539 золотых песо, и Писарро чувствовал, что дележ добычи нельзя больше откладывать. Солдаты Альмагро, естественно, тоже хотели получить долю добычи, однако в конце концов было достигнуто соглашение, по которому они, поскольку не участвовали в заключении договора с Атауальпой, будут иметь долю только в будущей добыче. Среди испанцев царила уверенность в том, что после захвата Куско золота им достанется еще больше.
Заключению подобного соглашения весьма способствовало решение отослать Эрнандо в Испанию. Альмагро, грубоватый старый солдат, всегда недолюбливал надменного и значительно более яркого Эрнандо; при этом отъезд его в Испанию с частью королевской пятой доли из лучших образцов ремесленных изделий индейцев был не только разумен, но и следовал созданному Кортесом прецеденту. Полная стоимость отправленного с ним груза составляла 100000 золотых песо. Однако какова судьба этих ценностей, никто не знает. Подобно посланным Кортесом ценностям, попавшим в руки французов, этот груз пропал без следа. В нем были «кубки, кувшины, подносы, вазы всевозможных форм и размеров, украшения и утварь для храмов королевских дворцов, плитки и пластины для украшения общественных зданий, забавные изображения различных растений и животных. Самым красивым было изделие, изображавшее золотой початок, прячущийся среди широких серебряных листьев, а наружу свисает пышная кисточка из нитей того же драгоценного металла». Был также фонтан, «который посылал вверх сверкающую золотую струю, причем птицы и животные из того же материала играли в воде у его основания».
После отъезда Эрнандо два командующих экспедицией объединились, по крайней мере на некоторое время. Началась работа по переплавке в слитки содержимого отведенных под выкуп комнат. Общий вес выкупа составил более 6 тонн золота, не считая серебра, что в 15 раз больше сокровищ Монтесумы, захваченных Кортесом. И на сегодня выкуп за Атауальпу остается самым крупным в истории человечества.
При окончательном дележе добычи, за вычетом королевской пятой части, было получено: Писарро – 57222 песо золота и 2350 марок серебра плюс трон Инки из чистого золота, оцененный в 25000 песо; Эрнандо – 31080 песо золота и 2350 марок серебра; де Сото – 17740 песо золота и 724 марки серебра; шестьдесят всадников поделили между собой 532 800 песо золота и 21 729 марок серебра; сто пять солдат – около 202020 песо золота и 8190 марок серебра. Люди Альмагро получили 20000 песо, зато бедняги, оставленные в гарнизоне Сан-Мигеля (а кроме девяти солдат, вернувшихся из похода в Анды, все это были люди, получившие ранения или потерявшие здоровье во время марша вдоль побережья), получили жалкие 15000 песо. За вычетом королевской пятой части и 2000 песо, пожертвованных на церковь Святого Франциска в Кахамарке, остается 178369 неучтенных золотых песо. Вероятно, это расходы экспедиции и доля, причитавшаяся Альмагро и Эспиносе (от лица которого действовал Луке) в качестве партнеров.
Интересное влияние это распределение добычи оказало на стоимость жизни среди людей, изолированных в Сьерре и вынужденных жить за свой счет. Лошади переходили из рук в руки за 2500–3000 золотых песо. Кружка вина стоила 60 песо, пара высоких башмаков или пара ботинок – 30–40 песо, плащ – 100–120 песо, меч – 40–50, даже нитка чеснока стоила полпесо, а лист бумаги – 10 песо. Теперь, когда в руках оказалось такое количество золота и серебра, их ценность в глазах солдат сильно упала. «Если один человек должен был другому какую-то сумму, он отдавал долг куском золота, совершенно не заботясь при этом, если он стоил в два раза больше, чем сумма долга». Получив огромную долю сокровищ Великого Инки, испанцы сделались безмерно богатыми. Многие из них даже не знали, как перевезти добычу, ибо не все имели лошадей.
Теперь, когда «золотой зал» опустел, оставалось решить, что делать с Атауальпой. Несмотря на золото испанцы начали подозревать, что Атауальпа готовит заговор против них. Это порождало панический страх в их рядах. Писарро долгое время противился настрою своих соотечественников. Но в итоге паника сломила и его.
Атауальпа начинал осознавать неминуемость своей гибели. Его религия гарантировала ему вечную жизнь при правильном исполнении обряда. На заседании совета, возглавляемого самим Писарро, было решено сжечь Атауальпу. Когда испанцы сообщили вождю о своем решении, он расплакался. Уничтожение тела означало лишение бессмертия.
Монах перед смертью еще раз попытался обратить язычника в христианскую веру. Понимая, что если он примет христианство, то его не сожгут, а удушат с помощью гарроты (обруч с винтом, для медленного удушения жертвы), он согласился пройти обряд посвящения, предполагая, что тело будет передано народу для мумификации. Но испанцы и здесь обманули его. После того как вождь был задушен, они сожгли его одежды и часть тела на костре. Остальную часть они предали земле.
В это время в пути находились многотысячные караваны лам, груженных золотом. Инки спешили выкупить своего правителя, но, узнав о его казни, спрятали свой драгоценный груз где-то высоко в горах. В числе прочих сокровищ из рук завоевателей ускользнула громадная золотая цепь, изготовленная по приказу отца Атауальпы Уайна Капака. Где они – эти груды золота и серебра, вошедшие в историю как сокровища Атауальпы? Их по сей день пытаются найти в горах американского континента тысячи и тысячи искателей кладов.
Писарро понимал, какие выгоды ему сулит местный правитель под испанским контролем. Он остановил выбор на сыне Уайны Капака – Манко Инке. Когда испанцы прибыли в Куско, их встречали как людей, восстановивших законную правящую ветвь инков, хотя все мумии правителей были надежно спрятаны.
Конкистадоры не отличались великодушием и всячески унижали Манко, проявляя наплевательское отношение к обычаям инков. Самое худшее произошло, когда Писарро отправился на океанское побережье, чтобы основать новую столицу Лиму. Главными он оставил своих братьев Гонсало и Хуана. Гонсало относился к Манко с нескрываемым презрением. Похитив его любимую жену, он надругался над ней.
Бесчинства, творимые испанцами, привели к тому, что Манко наотрез отказался от сотрудничества и предпринял попытку покинуть Куско. Испанцы вернули его в столицу закованным в цепи, а в заключение подвергали разного рода унижениям.
В итоге Манко уговорил одного из братьев Франциско, Эрнандо, который совсем недавно приехал в Куско из Испании, выпустить его временно из тюрьмы, чтобы он мог помолиться в святилище, за что обещал подарить золотую статую своего отца. Как только Манко выбрался за пределы Куско, он призвал свой народ к мятежу. Дело кончилось осадой Куско, которая продолжалась почти целый год.
Вот что писал один из испанских хронистов: «Теперь я поведаю о том, что мы увидели, когда вошли в Куско… В изумлении созерцали мы сосуды из дерева, золота и серебра, хотя лучшие из них были унесены индейцами. Среди прочих вещей мы обнаружили золотое украшение, и индейцы сказали нам не без горечи, что это изображение основателя династии инков. Мы нашли также золотых крабов и сосуды, разрисованные орнаментами из птиц, змей, пауков, ящериц и различных насекомых. Эти драгоценности были обнаружены в пещере в окрестностях Куско. Один индеец нам сказал, что в пещере неподалеку от Виллаконги спрятано множество золотых пластин, которые Уаскар велел начеканить для украшения своего дворца».
Во время этой осады среди индейцев нашлись предатели как в Куско, так и за его пределами, которые тайно доставляли пищу захватчикам. Среди них были даже родственники самого Манко, которые боялись расправы за их прежнюю поддержку европейцев, со стороны нового правителя. Безнадежность осады стала ясна, когда из Испании прибыло подкрепление. Некоторые сторонники Манко даже откололись от него, поняв, что удачный момент упущен.
Через несколько месяцев после убийства Атауальпы испанцы разгромили и разграбили Куско. После провала осады Куско Манко увел с собой в густые джунгли 20 000 своих соотечественников. Там они за короткий срок возвели новый город Вилькабамба. Он занимал площадь более 3 км2 и насчитывал около трехсот домов и шестьдесят монументальных сооружений. Здесь были удобные дороги и каналы.
Из этого города инки порой совершали набеги на завоевателей, нападая на сторожевые посты. В 1572 году испанцы решили покончить с этим последним оплотом свидетельства прежнего могущества туземцев. Но добравшись до Вилькабамбы, они на месте города нашли лишь пустынные развалины. Защитники перед тем как покинуть город, сожгли его. Испанцы продолжили погоню, проникая все дальше и дальше в джунгли. В итоге ими был захвачен последний вождь инков Тупак Амару. Его привезли в Куско и отрубили голову на городской площади. Так пресеклась династия правителей инков.
Итогом пятидесятилетнего пребывания испанцев в империи инков стало сокращение коренного населения на три четверти.
Многие умерли от болезней, завезенных из Старого Света, а другие – от каторжного труда. В Испанию было вывезено огромное количество золота и серебра. Предметы искусства как правило переплавлялись перед вывозом. Самые прекрасные изделия доставлялись ко двору Карла V, затем они были выставлены для всеобщего обозрения в Севилье. Когда Карл V начал испытывать нехватку в средствах для проведения военных кампаний, было велено переплавить эти выдающиеся произведения инкского искусства.
Сам Писарро тоже погиб насильственной смертью. В 1538 году между Писарро и его сподвижником Альмагро возник конфликт по поводу распределения полномочий. Писарро одержал верх над соперником в битве при Салинасе, после чего казнил Альмагро.
Однако затем группа недовольных во главе с сыном казненного Альмагро организовала против Писарро заговор, в результате которого он был убит. Воскресным утром 26 июня 1541 года Писарро принимал в своем дворце гостей, когда в дом ворвались 20 человек с мечами, копьями, кинжалами и мушкетами. Гости разбежались, некоторые выпрыгивали прямо из окон. Писарро защищался в спальне мечом и кинжалом. Он дрался отчаянно, зарубил одного из нападавших, но силы были неравны, и вскоре он упал замертво от множества ран.
Каждое время взращивает свои мифы и легенды. Но не было в истории человечества более насыщенного легендами времени, чем эпоха Великих географических открытий: перед изумленным взором европейцев распахнулись новые, полные чудес пространства и миры – и вдруг ожили и засверкали потускневшие в веках легенды античности и средневековья. В общественном сознании появились новые мифы, принимая подчас характер массового психоза и вовлекая в свой водоворот тысячи жизней. Самые, казалось бы, наивно-сказочные представления заставляли людей не только верить, но и действовать.
Стоило услышать легенду об очередном чуде, как сотня смельчаков загружалась в корабли и, рискуя жизнью, направлялась в неведомое, причем субсидировали эти дорогостоящие экспедиции отнюдь не сказочные короли, а банкиры и губернаторы, хорошо знавшие цену деньгам.
В сказанном нет и доли преувеличения. Ярким примером могут служить поиски легендарного источника вечной молодости Бимини. Этот чудесный родник, по общему мнению, снимал груз прожитых лет и восстанавливал юность тела и души у тех, кто пил его воду.
Мифы о таком источнике рассказывались по всему миру в течение тысяч лет, появляясь в работах Геродота, романе об Александре Великом и рассказах о пресвитере Иоанне, ближневосточной легенде «Аль-Хидр», средневековых путешествиях сэра Джона Мандевиля и др. Аналогичные истории, очевидно, занимали видное место среди легенд коренных народов Карибского бассейна.
Легенда об удивительном источнике связана не столько с поисками золота, сколько с тем, что ценилось едва ли не выше него – с вечной юностью и бессмертием. На протяжении истории человечества два желания обуревали смертных: получить бессмертие и золото в неограниченных количествах. Это – старая мечта человечества, уходящая корнями в глубокую древность.
Жить вечно… Наверное, это первое, о чем начал мечтать человек, как только произошел от обезьяны. С тех пор он ведет войну со временем и смертью, причем любыми доступными средствами. Древние царицы купались в крови убиенных младенцев и непорочных девственниц, тираны и императоры доверчиво глотали смертельно ядовитые снадобья, считая, что это продлит молодость.
А средневековые алхимики посвятили много сил и времени поискам философского камня, не только производящего золото из неблагородных металлов, но и являющимся источником эликсира бессмертия[43]. По их мнению, золото, которое является чрезвычайно стойким («благородным») металлом, должно таить в себе субстанцию, делающую его вечным.
Истинные алхимики не стремились к получению золота, оно было лишь инструментом, а не целью. Целью для них был сам философский камень. И абсолютная свобода, даримая тому, кто им обладает.
Алхимики задались целью выделить эту субстанцию бессмертия или найти способ ввести ее в организм человека вместе с золотом. Например, личный врач папы Бонифация VIII предлагал для обретения вечной молодости принимать смесь измельченных золота, жемчуга, сапфиров, изумрудов, рубинов, топазов, белых и красных кораллов, слоновой кости, сандалового дерева, сердца оленя, корня алоэ, мускуса и амбры.
Также примечателен случай, произошедший в VIII веке с китайским императором Ши Хуанди. Придворный алхимик приготовил для него препарат из порошкового золота и многих других ингредиентов, включая киноварь. В процессе приготовления эликсир кипятился в течение года. Впрочем, через месяц после приема «эликсира бессмертия» император скончался.
Во времена, когда испанцы открывали новые материки и новые моря, действительность казалась мечтой; зато любая, самая фантастическая мечта могла превратиться в действительность. В том числе и мечта об обретении вечной молодости.
Дон Хуан Понсе де Леон был истинным сыном своего времени. Представитель одной из знатнейших кастильских фамилий, он отличился в бесчисленных войнах испанцев с маврами.
Потом, не задумываясь, он пересек океан и прибыл в «Вест-Индию» (как называли новые земли сами путешественники) в ноябре 1493 года, со второй экспедицией Колумба, когда были открыты острова Доминика, Гваделупа, Пуэрто-Рико, а также экспедиция вторично посетила остров Гаити (или как его тогда называли – Эспаньола).
Понсе де Леон надеялся, подобно тысячам других конкистадоров, на быстрое обогащение. Но если для большинства из них надежда так и оставалась надеждой – по крайней мере в первое время, – дону Хуану повезло. В 1508 году во главе небольшого отряда солдат он завоевал остров, который туземцы называли Борикен (позже Пуэрто-Рико). Напомним, что этот остров был открыт Колумбом во время его второго путешествия за океан, и, кто знает, может быть, именно тогда у дона Хуана Понсе де Леона, участника этого плавания, впервые мелькнула мысль о том, что хозяином Борикена, цветущего острова с благодатным климатом, должен стать именно он. И он стал им.
Прослышав о богатых месторождениях золота на острове Борикен, де Леон захватил остров, затем основал там первое испанское поселение. Обосновавшись на северо-восточном берегу Борикена, дон Хуан заложил в 1511 году город, который назвал в честь своего святого покровителя Иоанна Крестителя Сан-Хуан-Баутиста-де-Пуэрто-Рико, где позже стал губернатором. В дальнейшем остров стал называться Пуэрто-Рико – Богатая Гавань.
Во всяком случае такой она стала для дона Хуана. Нещадно грабя местных индейцев, он собрал несметное количество золота. Его мало смущало то, что коренное население острова уменьшалось с катастрофической быстротой. По свидетельству старинных испанских хроник, Борикен был самым населенным из всех островов. Индейцы тут занимались охотой, земледелием, рыболовством, умели ткать ткани и делать глиняную посуду. Один из историков написал: «Пуэрто-Рико был сущим раем для индейцев, снимавших с его плодородных земель обильные урожаи; и когда испанцы наткнулись на благоденствующее и счастливое индейское население, они решили, что они тоже нашли себе рай земной…» Что ж, для испанцев остров так и остался раем, а для индейцев превратился в кромешный ад.
И в том же 1511 году дон Хуан Понсе де Леон впервые услышал легенду об острове вечной молодости – Бимини. Сначала ему рассказывала о нем старая индианка кача, взятая в его дом прислугой. Но можно ли было верить выжившей из ума старухе? Однако, как оказалось, и другие индейцы знали о том, что где-то к северу от Пуэрто-Рико лежит остров, на котором бьет источник, дарующий молодость. Их рассказы удивительно совпадали даже в мельчайших подробностях, все они называли одно и то же число дней и ночей, которые надо было провести в пути, чтобы достичь Бимини, они одинаково описывали вершину горы, которая венчала этот счастливый остров, и закрывающие его берега стены деревьев. Рассказывали, что за несколько лет до этого многие индейцы с острова Куба отправились на ее поиски и ни один из них не вернулся. Это ли не свидетельство того, что им удалось найти источник молодости?
Итальянец Педро Мартир, лично знавший Колумба, писал в те годы: «К северу от Эспаньолы между прочими островами есть один остров на расстоянии трехсот двадцати миль от нее. Первое, что ты увидишь с большой воды, это вершину горы. Берег же закрыт сплошной стеной зеленых деревьев, а поэтому кажется, что ступить на берег нельзя. Но если ты окажешься зорким, то найдешь несколько незаметных троп. Ступи на остров в том или ином месте и иди к подножию горы. На острове бьет неиссякаемый ключ воды такого чудесного свойства, что старик, который станет пить ее, соблюдая притом определенную диету, через некоторое время превратится в юношу. Но не забывай во время пути о том, что нельзя оборачиваться, иначе источник утратит для тебя свою чудесную силу. Настанет момент, и леса расступятся, и перед тобой откроется ровное место. Там и бьет этот источник, дающий вечную молодость. Засохший цветок, смоченный его водой, вновь расцветет и останется таким вечно. Мертвая ветка, опущенная в его струи, тут же зазеленеет и даст новые ростки. А ты человек, если не оглядывался, опустись на колени и сделай лишь несколько глотков. И возвращение молодости произойдет так незаметно, что в предыдущие мгновения ты еще будешь старым и немощным, а в следующее мгновение станешь юным и полным сил…»
И дон Хуан, которому было уже больше пятидесяти лет, поверил легенде.
Как возникла легенда на острове Борикен? Ведь чаще всего в основе любой легенды лежат какие-то реальные сведения, причудливо переплетающиеся на протяжении столетий с самым фантастическим домыслом. Возможно, она отразила память о каких-то реальных путешествиях коренных островитян на другие земли Карибского моря, еще более плодородные и цветущие, чем Пуэрто-Рико. Как бы то ни было, человек, завоевавший остров, твердо решил, что он будет первым из европейцев, открывшим чудесный источник на острове Бимини, и стал готовиться в путь.
Впрочем, прежде Понсе де Леону пришлось столкнуться с некоторыми трудностями. Он не имел официальных прав на «плавания для открытий» – такие права давал только испанский король – и вдобавок был подотчетен в своих действиях губернатору более крупного острова, Эспаньолы, Диего Колену. Сначала дону Хуану пришлось вновь пересечь океан, чтобы просить о патенте – за свой личный счет – на поиски и колонизацию острова Бимини и на эксплуатацию чудесного источника и «острова вечной молодости».
И, видимо, действительно ничем нельзя было удивить человека в ту невероятную пору, если испанский король Фердинанд Арагонский, не выразив и тени изумления, предоставил Понсе де Леону все права и 23 февраля 1512 года подписал в Бургосе официальную грамоту. Скрепив этот фантастический договор своей подписью, король даже сказал при этом, намекая на ослепительные открытия Колумба: «Одно дело дать полномочия, когда еще не было предварительного примера, чтобы кто-нибудь занимал такой пост, но мы с тех пор научились кой-чему. Вы являетесь, когда начало уже сделано…»
Главным кормчим в экспедицию де Леон пригласил Антона Аламиноса, родом из того же андалузского портового городка Палое, который дал миру нескольких известных мореходов, спутников и соперников Колумба. Сам Аламинос ранее участвовал в четвертой экспедиции Колумба.
Начальник экспедиции и его кормчий приступили к снаряжению трех кораблей и к найму матросов. По рассказам, Понсе принимал на службу и стариков, и увечных, набрав, наверное, самый немощный экипаж в истории морского флота. Команды на кораблях этой флотилии были самыми старыми из всех, какие знает морская история.
В том была своя логика: к чему разборчивость, молодость и здоровье, если после сравнительно короткого морского перехода его моряки могут омолодиться и возвратить утраченные силы в водах чудесного источника?
И вот на рассвете 3 марта 1513 года флотилия отплыла от берегов Пуэрто-Рико на северо-запад, в сторону Багамских островов. Каждый мог оказаться именно тем, который они искали. В конце марта, накануне Пасхи, они увидели большую землю – чудесный цветущий остров, с которым не мог сравниться ни один виденный ими ранее.
Но цели экспедиции – найти источник, воды которого обладали бы силой возвращать молодость – достичь так и не удалось. Испанцы исследовали все восточное побережье Флориды. Изо дня в день моряки отправлялись на поиски. Корабли передвигались от острова к острову, и на каждом испанцы «опробовали» все источники и озера. По утрам с кораблей спускались шлюпки и направлялись к берегу, а по ночам капитан Понсе де Леон проверял содержимое каждой фляги, наполненной водой из всех источников, которые только удавалось найти на острове. Говорили, что достаточно всего пары глотков, преображение начинается мгновенно.
И пока капитан ожидал наступления вечера, матросы, пересказывали друг другу все, что им довелось услышать от тех, кто сходил на берег. Если и есть рай на земле, то он должен быть здесь, на этих островах. Леса здесь полны дичи, а тихие речушки – рыбы, которую можно ловить руками прямо у берега. Но главное, это была земля – плодородная, изобилующая плодами и, что самое удивительное, фактически ничья.
Но не земной рай искал Понсе де Леон, и даже не золото, поскольку он и так был достаточно богат. Ему грезился только чудесный источник. Огорченный неудачей, он в последний раз высадился на берегу и именем кастильской короны вступил во владение новым «островом».
Землю, принятую им за остров, Понсе де Леон назвал «Pascua de Florida» – цветущая земля. Так в Испании назывался праздник цветущей Пасхи. Согласно легенде, именно в этот праздник, 2 апреля 1513 года, команда впервые сошла на берег Флориды. Да и название напрашивалось само собой – все побережье было покрыто великолепной субтропической растительностью.
Это было первое испанское владение на континенте Северной Америки. Но оставаться здесь было опасно, так как испанцы увидели на Флориде воинственные индейские племена – людей «рослых, сильных, одетых в звериные шкуры, с громадными лучками, острыми стрелами и копьями на манер мечей». Так описал местных жителей Берналь Диас в 1517 году.
В 1521 году Понсе де Леон вновь отправился на поиски Бимини. Кроме того, у него был патент на колонизацию Флориды. В 1521 году Понсе де Леон вернулся на место своей первой высадки – на побережье залива – уже с двумя кораблями, нагруженными колонистами и вещами, чтобы обосноваться в этих местах. Его отряд из 200 человек высадился на западном берегу Флориды, чтобы завоевать остров. Однако испанцы встретили такое яростное сопротивление со стороны местных индейцев, что вынуждены были спешно погрузиться на корабли и убраться восвояси.
Понсе де Леон, в числе многих, был тяжело ранен и умер на Кубе в июле 1521 года. Он похоронен на Пуэрто-Рико, в Сан Хуане. Правда, существует легенда о том, что он выжил и в последующие годы продолжал исследования Флориды, стремясь найти волшебный источник вечной юности. Но историки вполне оправданно сомневаются в достоверности этой легенды.
Новый Свет предлагал европейцу такое разнообразие «чудес», что на этом фоне источник вечной молодости выглядел вполне правдоподобно.
Обследовав залив Пария, куда впадает река Ориноко, Колумб совершенно уверился, что открыл преддверия земного рая, и доказывал это в своих писаниях, ссылаясь на авторитетных богословов, и при этом он верил рассказам индейцев о племени киноцефалов (людей-собак).
Первый историк Нового Света Пьетро Мартире д'Ангьера слышал рассказы моряков о тритонах и уверенно предрекал, что в открытых землях найдут также «листригонов и Полифемов».
Америго Веспуччи обнаружил острова, заселенные гигантами, точнее, он открыл остров Кюрасао, назвав его Островом гигантов, так как здешние туземцы были людьми необыкновенно рослыми.
Конкистадор и поэт Хуан де Кастельянос поминает в своих знаменитых «Элегиях» людей с двумя лицами, пигмеев размером с локоть, гиганта гермафродита.
В 1530 году немецкий авантюрист и наемник, состоявший на испанской службе, Николаус Федерман утверждал, что наблюдал многоголовое чудище, пожирающее людей целыми деревнями, и что во время пребывания в Южной Америке он встречался с гномами, жившими в глубине материка. Правда, несмотря на достоверное и убедительное описание индейцевкарликов, наемнику тогда не поверили, современники восприняли это сообщение как плод фантазии ландскнехта. И вряд ли кто-нибудь вспомнил бы рассказ Федермана, если бы не сенсационная находка в наши дни. В столице Венесуэлы Каракасе во время рытья канав для водопровода было обнаружено кладбище около 2000 крохотных человечков ростом с младенца, но обладавших анатомическим строением и пропорциями взрослого. Удивительным посчитали и то, что на всех были надеты ожерелья, сделанные из морских раковин. Именно такие украшения видел и описал почти 500 лет назад Николаус Федерман. Теперь ученые ломают головы – что это были за гномы и что еще в писаниях Федермана может оказаться правдой?
Многие конкистадоры разыскивали на континенте известные из мифов и легенд царства, например Франсиско де Орельяна – еще один испанский конкистадор, навсегда вошедший в историю не своими подвигами, а одним единственным «речным» путешествием, во время которого он открыл великую реку Амазонку и пересек Южную Америку в самой широкой части этого материка – счел, что он достиг мифического государства амазонок.
Если бы не его имя и скудные подробности биографии, Орельяна можно было назвать очередным «неизвестным героем-конкистадором». Нам неизвестны ни точный год его рождения (1511, 1512, 1513 – ?), ни родители, никакие подробности его детства, проведенного в Испании. Биография Орельяны похожа на сотни судеб обнищавших дворян-идальго, не всегда умевших написать свое имя и ринувшихся в Новый Свет с единственной целью – завоевать богатство.
Он «опоздал к началу» – большинство первых прославленных конкистадоров, которые годились ему в отцы, уже успели совершить не одно плавание в этот Новый Свет, уже успели стать богачами или погибнуть от индейской отравленной стрелы, шпаги бывшего друга, ставшего конкурентом, или от рук королевского палача – за неуемную жадность в ущерб интересам короны.
Но зато Орельяна в течение своей короткой жизни (он прожил примерно 35 лет) всегда спешил «за горизонт» – он отправился за океан уже в пятнадцать лет и прошел суровую школу завоевательных походов, став вскоре отважным солдатом. Он принимал участие во всех значительных походах и сражениях во время завоевания Перу. Позже, в 20 лет произведенный за мужество и находчивость в офицеры, он участвует в захвате столицы империи инков – Куско, а через пять лет под руководством одного из братьев Франсиско Писарро – воинственного и бесшабашного Гонсало – отправился с ним в качестве одного из «замов» в поход в поисках далекой страны Эльдорадо.
Для Писарро поход обернулся неудачей – испанцы, не имея практически никакой карты местности, доверившись случаю, перешли через Восточные Кордильеры и открыли реку Напо – один из притоков тогда еще неизвестной испанцам Амазонки. Там под руководством Орельяны была построена бригантина и вскоре на ней он отправился по приказу своего «непосредственного шефа», Гонсало Писарро, на разведку.
Так разошлись пути Орельяны и Писарро. Гонсало Писарро, так ничего и не нашедший на своем пути (и, как следствие собственной неудачи, обвинивший после своего возвращения Орельяну в государственной измене и подлом дезертирстве), был вынужден вернуться домой.
А Орельяна, отпраздновав Рождество 1542 года, продолжил путь. Его экспедиция состояла тогда всего лишь из 57 испанских солдат на самодельной бригантине и четырех индейских каноэ. Вокруг них была дикая природа Амазонии и по понятным причинам не горевшие дружелюбием индейцы. Этот путь, который совершался наугад, был описан позже одним из его спутников, монахом-доминиканцем Гаспаром Карвахалем, в труде под названием «Повествование о новооткрытии достославной реки Амазонок». Название труду было дано позже, после столкновения с теми самыми амазонками. Путь назад был отрезан – их несло вперед течение, а возвращаться пешком через джунгли было равным самоубийству.
Но вот наконец-то окружающие реку заросли кончились, и 11 февраля 1542 года испанцы вошли в русло широкой реки, которая не имела названия. Берега были густо заселены. Так Орельяна увидел великую реку, которая, по словам очевидца, «была широка, как море». Путешественники еще не знали о том, что вышли на Амазонку – самую многоводную реку мира. Им предстояло пересечь с запада на восток весь Южноамериканский материк.
Этот великий, вошедший в историю географии момент – открытие Амазонки, – Карвахаль описывает так: «Здесь мы оказались на краю гибели… Опасно было плыть по реке, так как в ней было много водоворотов, и нас швыряло из стороны в сторону. С превеликим трудом мы все-таки выбрались из этого злополучного места, но так и не смогли подойти к берегу… А затем потянулись необитаемые края, и, лишь пройдя двести лиг[44], мы заметили какое-то жилье…»
Путешественникам казалось, что великой реке не будет конца. Иногда на ней разыгрывались штормы, не уступающие морским бурям. Бригантина с трудом противостояла стихии. В конце июня испанцы достигли страны, где снова видели много селений, в том числе очень больших.
Испанцы причалили к берегу, где неподалеку было индейское селение Апария. Здесь два с лишним месяца строили более крепкую и надежную бригантину, поскольку рассчитывали найти золото (искали же все-таки Эльдорадо, а не амазонок) и вернуться в Испанию. Орельяна как всегда спешил – новую бригантину торжественно окрестили «Викторией» и 24 апреля 1542 года снова отправились в путь – уже на двух бригантинах.
Аборигены рассказали Орельяне и Писарро, что ниже по течению, всего «в десяти солнцах», лежит земля, где много пищи и золота. «Там мы неожиданно набрели на благодатную землю и владение амазонок» – писал Карвахаль. Путешественники, начав систематически грабить индейские поселения, встретили сопротивление, причем даже женщины организовали вооруженные отряды. Это напомнило европейцам древний миф об амазонках.
24 июня, по свидетельству монаха, испанцы, высадившись на берег, вступили в сражение с индейцами, предводительствуемыми амазонками. «Битва, здесь происшедшая, – пишет Карвахаль, – была не на жизнь, а на смерть, ибо индейцы перемешались с испанцами и оборонялись на диво мужественно… Мы увидели воочию, что в бою они сражаются впереди всех и являются для оных чем-то вроде предводителей… Сии жены весьма высокого роста и белокожи, волосы у них очень длинные, заплетены и обернуты вокруг головы. Они очень сильны, а ходят почти нагие – только прикрывают стыд. В руках у них лук и стрелы, и в бою они не уступают доброму десятку индейцев, и многие из них – я видел это воочию – выпустили по одной из наших бригантин целую охапку стрел…» Амазонки атаковали испанцев, но были отбиты и потеряли семь человек.
Испанцы посчитали, что увидели и вступили в бой с легендарными воительницами греческих мифов, но прихватить с собой в качестве живого трофея не сумели ни одну из амазонок.
Существовали ли эти племена амазонок в действительности? Это так и осталось тайной. Исследователи полагают, что в рассказе Карвахаля смешались правда и вымысел. До сих пор неизвестно, были ли это индейские женщины, сражавшиеся наравне и рядом со своими мужчинами, или испанцы просто приняли в азарте боя желаемое за действительное – обычных местных длинноволосых индейцев за легендарных женщин-воительниц. К этому добавились рассказы индейцев, в которых отражались реальные сведения, например о перуанском храме «Дев Солнца». Карвахаль описывает «полную золота» страну амазонок не как увиденную своими глазами, а как рассказ одного из пленных индейцев.
Страну амазонок, будто бы открытую Орельяной, не нашла ни одна из более поздних экспедиций. А рассказ монаха стал одной из географических легенд.
Впрочем, главное дело в судьбе Орельяны уже случилось – одно описание, без единого доказательства существования этих амазонок и даже существование целой страны амазонок, которую видел Орельяна и его спутники, так потрясло весь цивилизованный европейский мир, вспоминавших древнегреческий миф об амазонках, что когда Орельяна по праву первопроходца захотел назвать своим именем эту великую реку, то название «не прижилось». Ошибка стоила Орельяне уязвленной гордости, потому что величайшая в мире река, которую он по праву первопроходца чаял назвать своим именем, все-таки была названа рекой Амазонок, в русском языке мы называем ее в единственном числе – Амазонкой.
Уже в 1553 году название «река [племени] Амазонок» упоминается в книге «Хроника Перу» Сьеса де Леона: «Но и сейчас открываются и обнаруживаются реки такой удивительной величины, что они кажутся больше заливами моря, чем реками, текущими по земле. Так представляется из того, что утверждают многие испанцы, прошедшие с аделантадо Орельяна, которые говорят, что река, спускающаяся из Перу к северному морю (та река обычно называется [рекой племени] Амазонок (de los Amazonas), или Мараньон (del Maranon) – имеет в длину более тысячи лиг, а в ширину местами более 25».
Сам благородный испанский идальго-авантюрист умер всего через четыре года после своего триумфального возвращения, оставив больше описаний новых мест и нераскрытых до сих пор загадок, чем найденных им сокровищ.
В 40-е годы XVI века многочисленные экспедиции испанцев и португальцев бродили по территориям нынешних Аргентины, Бразилии и Парагвая в поисках мифического Белого царства с Серебряной горой; в верховьях Амазонки пытались обнаружить богатейшую страну Омагуа, в северных отрогах Анд – страну Херире; в пустынях Североамериканского материка скитались экспедиции, разыскивая страну Сиволу (Сайбола), иначе страну Семи городов.
С поисками богатого города Сиволы связаны важнейшие географические открытия в Новом Свете. Когда мавры разбили христиан в битве при Хересе и окончательно завоевали весь Пиренейский полуостров, архиепископ и шесть епископов якобы бежали, как мы уже упоминали, на отдаленный остров, где основали семь городов. Города быстро достигли невиданного великолепия; там выросли красивые дома в шесть-семь этажей, там жили счастливые и радостные люди… Так, еще в VI веке в Испании возникла легенда о счастливом острове.
Попав со временем на другую сторону океана, это предание слегка изменилось: поверившие в сказку конкистадоры искали уже не остров Семи городов, а богатую и счастливую страну Семи городов, получившую вскоре название Сивола. По мнению «очевидцев», эти города были больше и величественнее Мехико.
Еще до этого на анонимной и недатированной карте, которая в настоящее время находится в Британском музее, относящейся, как полагают, ко времени около 1508 года, обозначено семь городов, расположенных вдоль восточного побережья Северной Америки.
Можно сказать, что впервые ощутимая связь Семи городов с Североамериканским континентом наметилась в 1528 году. Это был год, когда Панфило де Нарваэс начал осуществлять свою неразумную попытку создания колоний на берегах Мексиканского залива. Экспедиция потерпела неудачу, большинство людей погибло, а те немногие, что остались в живых, попали в плен к индейцам. Среди них был и Альваро Нуньес Кавеса де Бака. Но о нем чуть позже, пока он долгие годы скитался среди индейских племен, к поискам Сиволы готовился Нуньо Гусман.
Фернандо Кортес, завоеватель Мексики, несмотря на колоссальное везение – с небольшим отрядом солдат покорил огромную страну, захватил баснословно богатую добычу, избавился от множества завистников самого разного ранга, перехитрив, купив или умертвив их, – все же однажды потерпел поражение, которое вывело на историческую сцену новое лицо – Нуньо Гусмана.
После так называемого Гондурасского похода завистники Кортеса направили сотни доносов в Испанию. Должно быть, и сам король, получив причитающуюся ему по закону пятую часть захваченной в Мексике добычи, не смог побороть чувства зависти – ведь такая же доля досталась Кортесу, и, кто знает, не оставил ли тот себе сокровища еще более ценные, чем те, что прислал? Недолго поразмыслив, он назначил вместо Кортеса нового наместника.
И в это же время в Мексике объявился знатный дворянин по имени Нуньо Гусман, ставший губернатором провинции Пануко. Для того чтобы разобрать многочисленные доносы на Кортеса и «восстановить справедливость», король повелел созвать «аудиенсию» – специальную судебно-административную коллегию. Председателем ее был назначен Нуньо Гусман. С этим человеком связаны самые жестокие и кровавые страницы в истории испанских завоеваний в Новом Свете. На совести Гусмана десятки тысяч жизней. Алчность его не знала границ.
Гусман немедленно стал одним из самых ярых завистников и врагов Кортеса, но погубить Кортеса ему не удалось, несмотря на всю пристрастность и изощренность руководимой им «аудиенсии». Король в конце концов милостиво простил Кортесу все прегрешения, даже наградил богатыми поместьями, даровал титулы маркиза и «генерал-капитана Новой Испании и Южного моря». В отличие от великого множества других конкистадоров, Кортес в 1540 году, как мы помним, вернулся в Испанию с несметным богатством.
Что ж, мыслил Гусман, раз не смог погубить, сослать, разорить соперника, остается одно: добиться большего, чем он – во что бы то ни стало необходимо найти и завоевать страну, которая превзошла бы богатствами государство ацтеков.
К северу от Мексики лежали жаркие, безводные пространства, куда редко заходили отряды испанцев. В пустыне нет селений, которые можно грабить, из которых можно было бы увести рабов. Но выжженные земли должны же где-то кончиться! Так что же там – моря, города, острова? По приказу Нуньо Гусмана индейцев подвергали самым жестоким пыткам, стремясь выведать, какие страны расположены за бескрайними пустынями? Индейцы не знали. Но искать новую «золотую страну» можно было только в этом направлении, на севере, потому что все другие направления были к этому времени достаточно хорошо разведаны.
Наверное, теперь уже никто не узнает, как Гусман получил сведения, которых так добивался. Возможно, индеец действительно знал какие-то легенды о северных странах, передаваемые от племени к племени. Может быть, просто все придумал, прекрасно понимая, что дороже всего на свете ненавистным белым пришельцам. Этого индейца Гусман отпустил: своим чудесным рассказом тот заслужил столь щедрое «вознаграждение».
А поведал тот следующее: именно на севере, в сорока днях пути от Мехико, лежит некая страна. В ней процветают семь больших городов. Каждый из них не уступает богатством и великолепием самому Мехико. На улицах этих городов множество лавок мастеров золотых и серебряных дел. Там живут счастливые, богатые люди, и очень гостеприимные – каждого, кто приходит в их города, они щедро одаривают золотом…
Если эти семь городов были порождены фантазией индейца, то ему исключительно повезло. Ведь число их совпадало с тем, о котором говорилось в легенде о Сиволе. И Гусмана словно молнией пронзило «озарение»: значит, корабль с архиепископом и иже с ним добрался не до острова, а совершил куда более длинный путь через всю Атлантику. На самом деле страна Семи городов находится здесь, на материке!.. Похоже, что он, Нуньо Гусман, нашел наконец свою собственную золотую страну, которую ни с кем не надо будет делить! У Кортеса была Мексика и несметные сокровища ацтеков, а у него будет страна Сивола, которая должна оказаться еще богаче. Правда, города основаны соотечественниками-христианами… Но совесть не будет мучить завоевателя.
В 1530 году, чуть позже, чем конкистадоры впервые услышали об Эльдорадо, Нуньо Гусман снарядил экспедицию на поиски страны Сиволы. Его отряд насчитывал четыреста испанцев и несколько тысяч индейцев, служивших носильщиками снаряжения и провианта. Солдаты были хорошо вооружены, и, как это всегда бывало, предводитель не сомневался в успехе своего предприятия, считая, что конечная цель стоит всех мучений и тягот.
Однако экспедиция Гусмана оказалась непродолжительной. Он вел свой отряд вдоль западных отрогов Мексиканского нагорья, направляясь на северо-запад. С каждым днем жара становилась все более нестерпимой, безводье, жажда, смерть…
Отряд поднялся лишь до 25° с. ш. А впереди лежали еще многие дни нестерпимой, убийственной дороги. Наконец Гусман сдался и приказал вернуться. Между тем неудача и бессмысленная жестокость предводителя вызвали протесты и негодование даже среди самых преданных ему людей. Теперь на него самого идут доносы. Пока, правда, Гусмана еще не смещают с занимаемых постов, но ко всему, что он делает, испанское правительство относится с недоверием. О новой экспедиции на поиски Сиволы пока не может быть и речи.
Проходят годы. В 1536 году произошло событие, которое снова всколыхнуло веру в существование Семи городов. После восьмилетних скитаний в страну, завоеванную Кортесом, пришли люди, совершившие одно из самых замечательных путешествий того времени. Упомянутый ранее Альваро Нуньес Кавеса де Вака в 1536 году появился на северной границе захваченной испанцами Мексики с тремя людьми, которых ему удалось освободить из индейского плена. Он завоевал симпатии индейцев, выдавая себя за целителя. При всяком удобном случае он пользовался своим положением для спасения попадавших в плен испанцев. Среди них был негр по имени Эстеванико из экспедиции Нарваэса. Пограничная стража подобрала этих бродяг и доставила их в город Мехико.
Они участвовали в экспедиции, посланной для завоевания Флориды. Но поход завершился неудачей. Испанцы, найдя золотую погремушку в ближайшем прибрежном селении, забыв обо всем на свете, ринулись в глубь континента на поиски драгоценного металла. Однако их встретили неимоверные лишения, и, наконец, они решили возвратиться к побережью. Но кораблей здесь не оказалось – они должны были ждать отряд в другом месте. Тогда участники экспедиции построили из подручных средств несколько парусных лодок, на которых и отправились вдоль побережья. Их разметал шторм, и оставшиеся в живых испанцы вынуждены были искать приюта среди индейских племен и долгие годы скитаться по неизвестным краям. В конце концов их осталось только четверо: трое испанцев и мавр-слуга. Они прошли как раз по тем землям, что лежали на севере. Рассказы их, пожалуй, могли служить подтверждением того, что где-то в горах действительно есть большие города.
Любопытные снова и снова требовали сведений о том, что происходило за восемь лет непрерывных скитаний. И почти каждый задавал один вопрос: видели ли они там, в дальних землях, чудесную страну Сиволу и семь ее городов?
Нет, путешественники ничего не могли сказать об этой стране. Но все-таки было в их рассказах то, чего ждал, наверное, каждый. В одном из племен Кавесе де Ваке – так звали предводителя маленького испанского отряда – и его спутникам подарили пять наконечников для стрел, «сделанных из изумрудов». Когда де Вака спросил, откуда взялись столь красивые камни, индейцы ответили, что они принесены с очень высоких гор, расположенных на севере; их обменяли на хохолки и перья попугаев у жителей горных селений. Эти селения как будто бы очень многолюдны, и там есть большие дома…
Интерес к стране Сивола и загадочным Семи городам снова мгновенно ожил, точнее не интерес к легенде, а ко вполне весомому желтому металлу и драгоценным камням.
Нет оснований предполагать, что в это время испанцы всерьез верили в существование на Американском континенте мифических Семи городов старой легенды или что они вообще все еще верили в причудливую древнюю легенду. Но они, несомненно, были убеждены в том, что существуют более богатые индейские царства, которые можно завоевать, и любопытно, что многие легенды северных индейцев, доходившие до них, совпадали с их собственными. Существовала, например, легенда ацтеков о Семи пещерах, находящихся где-то на севере, откуда пришли их предки. Из уст в уста передавался рассказ безымянного индейского раба о его богатой золотом родине на севере и о соседней земле, которую он однажды посетил со своим отцом, где было семь городов, каждый не меньше Мехико, и в каждом из них была улица серебряных дел мастеров. Было что-то сверхъестественное в постоянном повторении числа семь, и испанцы, памятуя о легенде своих предков, по-видимому, поверили в возможность разыскать эти семь поселений. Таким образом, миф о Семи городах слился воедино с мифом о Сиволе.
Казалось бы, теперь Гусман должен был ликовать и сколачивать новую экспедицию. Но именно в этот момент его наконец смещают со всех постов. И не последнюю роль в этом сыграл по иронии судьбы как раз Кавеса де Бака.
Годы скитаний среди индейских племен научили этого человека гуманизму: он открыл в туземцах такие черты характера, которые можно встретить не у каждого европейца, и стал другом и горячим защитником индейцев. Столкновения де Баки с людьми Гусмана, творившими по его приказу жестокости, последовавшие протесты против них явились последней каплей, решившей судьбу конкистадора, ведь у него было немало врагов, в том числе, конечно, «генерал-капитан Новой Испании и Южного моря» Эрнандо Кортес.
Теперь на поиски страны Сиволы отправились другие люди. Правда, в них принял участие и мавр Эстеванико, странствовавший вместе с де Вакой.
Шел 1539 год. Сначала на север была послана разведывательная экспедиция. Ее возглавил священник Марко де Ниса, который вышел из Кульякана вместе с Эстеванико. Их сопровождали индейские проводники.
Когда экспедиция пересекла реку Хила – левый приток еще не открытой тогда Колорадо, путешественники разделились. Поскольку Эстеванико чувствовал себя в этих местах, по его собственным словам, как дома, с несколькими индейцами он отправился на разведку. Священник со своими спутниками продвигался медленнее, расспрашивая в индейских селениях о том, есть ли впереди большие города. Индейцы отвечали, что где-то неподалеку есть «селения с большими домами». Конечно, как полагали испанцы, речь шла о Сиволе.
А между тем Эстеванико в недобрый для себя час уже действительно достиг города. Об этом сообщил Марко де Нисе один из индейцев, спутников разведчика, поспешно вернувшихся назад. Индейцы были встревожены: жители не хотели, чтобы Эстеванико вошел в город. Тот не внял запрету и был убит. Дело здесь, вероятно, заключалось, вовсе не в кровожадности индейцев, а в том, что Эстеванико скорее всего нарушил какой-то обычай этого племени.
Священник Марко де Ниса все же решился продолжить путь, желая своими глазами увидеть город, где погиб Эстеванико, правда, войти в него он так и не отважился; остановился на небольшом холме неподалеку. Потом Марко де Ниса отдал своим индейцам распоряжение насыпать груду камней и водрузить деревянный крест. Так появилась Сивола. То было первое зафиксированное название этой страны. Возможно, что оно происходит от индейского поселка под названием
Так, в полном соответствии с буквой закона, страна Сивола формально была присоединена ко всем другим испанским владениям в Новом Свете.
«Насколько можно было разобраться с того холма, на котором мы находились, поселение это больше, чем город Мехико… мне представляется, что это самый большой и наилучший город из всех тех, которые были открыты до сих пор…» Так описывал увиденный им город святой отец Марко де Ниса в отчете вице-королю Мексики. Но ведь Мехико – это прекрасный город, полный возведенными ацтеками красивых домов, храмов, чудесный, полный солнца, играющий красками город! Значит, в Сиволе города еще больше и лучше?…
Теперь, собственно, и началась экспедиция, которой предстояло в значительной мере стереть с карты Северной Америки громадное «белое пятно». В 1540 году ее, получив «проверенные» известия о величии и богатстве Семи городов, возглавил Франсиско Васкес Коронадо, тридцатилетний офицер, комендант Кульякана.
Приток добровольцев был велик. С трудом организаторам экспедиции удалось отобрать среди претендентов 1000 человек для далекого и тяжелого похода. Нужно отдать должное талантам Коронадо и двух-трех его офицеров: они провели экспедицию, которую по ее географическим результатам можно причислить к величайшим сухопутным экспедициям в истории открытия внутренних областей Северной Америки.
Отряд вышел на поиски Сиволы весной 1540 года из поселка Компостела (Западная Мексика). Сначала его маршрут лежал вдоль приморской низменности, а вдоль берега его должны были сопровождать вспомогательные суда под общим командованием Эрнана Аларкона. Потом Коронадо взял направление прямо на север, чтобы обойти каменистую пустыню Хилу – именно она некогда преградила путь Нуньо Гусману.
От Кульякана сухопутный отряд шел к Сиволе путем, прежде разведанным монахом Марко, который сопровождал Коронадо. Отряд обошел с востока, по долине реки Сан-Педро, пустыню Хила и вышел к реке Хила. Коронадо назвал ее Рио-де-лас-Бальсас. Пройдя затем в северо-восточном направлении через южные уступы высокого плато Колорадо, отряд достиг того полупустынного района, где стояли Семь городов.
Конкистадоры горько разочаровались, когда после долгого и тяжелого пути подошли к городу, который они назвали Сивола. Город на скале был такой величины и вида, что солдаты начали проклинать «лживого француза» монаха Марко и с насмешкой говорили, что иной хутор в Новой Испании производит более солидное впечатление. Сивола была построена на уступах скалы так, что плоские крыши нижних домов находились на одном уровне с полом верхних; укрыть она могла не более 200 воинов. Испанцам не стоило большого труда взять приступом такую «крепость» и выбить оттуда индейцев. Горожане были одеты в хлопчатобумажные ткани или в звериные шкуры. Сокровищ здесь ожидать не приходилось, а «прекрасные города», окружавшие Сиволу, были еще меньше.
Разочарование, которое постигло Коронадо и его солдат, вряд ли поддается описанию. Конкистадоры, как правило, всегда оставались недовольными – какой бы богатой ни оказывалась добыча, они всегда ждали еще большего. Здесь же на нее вообще не приходилось рассчитывать. На индейцах никто не увидел золотых украшений, они были одеты в ткани и звериные шкуры, не имевшие никакой ценности. В их жалких домах не оказалось ничего достойного внимания. Даже сама местность вокруг этого злосчастного города приводила в уныние – на каменистых песчаных почвах почти ничего не росло. И попадись в этот момент незадачливый монах-разведчик, сверх всякой меры приукрасивший свои наблюдения, под руку распаленным неудачей солдатам, они бы, конечно, непременно разделались с ним.
И хотя за захваченным городом так и закрепилось это название – Сивола, солдаты и сам Коронадо с надеждой уже смотрели на горную цепь на северо-западе. Наверное, подлинная, благословенная и богатая Сивола скрывается в этих горах?
В то время когда главный отряд повернул в сторону от моря и начал движение вверх по долине реки Соноры, Коронадо приказал Мельчору Диасу с небольшим отрядом идти берегом на северо-запад вдоль Калифорнийского залива, чтобы разыскать вспомогательные суда и дать их командиру Эрнану Аларкону дальнейшие инструкции. Выполняя поручение, Диас дошел до вершины Калифорнийского залива. Не видя на море ни одного судна, он двинулся дальше по восточному берегу большой реки, впадающей с севера в залив. На берегу под деревом Диас нашел письмо. В письме сообщалось следующее: Эрнан Аларкон вышел в мае 1540 года из одной южной мексиканской гавани на двух судах, и в пути к ним присоединилось еще одно судно с запасами для экспедиции. Он, Аларкон, достиг северного угла залива и открыл устье большой реки. Он шел пятнадцать дней вверх по течению реки на лодке, которую тянули по берегу индейцы, но не нашел Семи городов и через два дня вернулся к устью реки.
Аларкон, не теряя надежды на то, что река может довести испанцев до Сиволы, назвал ее Буэно-Гиа («Добрый Вожатый»); теперь эта великая река носит название Колорадо («Красная» или «Цветная»). Аларкон напрасно ждал Коронадо у реки и вынужден был вернуться обратно. Его кормчий Доминго Кастильо нанес на карту оба берега Калифорнийского залива и доказал, что на западе его отделяет от океана не остров, а длинный полуостров – Нижняя Калифорния. Но карта Кастильо, как и другие, была засекречена, и вплоть до второй половины XVIII века господствовало представление, что Нижняя Калифорния – остров.
Но прежде чем продолжить поход, Коронадо, как опытный предводитель, выслал два разведывательных отряда. Одним командовал капитан Харамильо, другим – капитан Карденас. Один ушел на северо-запад, другой – на восток.
Капитану Карденасу и его людям предстояло первым из европейцев увидеть зрелище редкостной красоты. Карденас шел через плато Колорадо и достиг южного края Большого Каньона. Испанцы были потрясены видом, который им открылся. Они полагали, что глубина ущелья достигала 3–4 миль; на самом же деле этот самый глубокий во всем мире каньон имеет «всего лишь» 1800 метров глубины. Три дня испанцы бродили вдоль обрыва, тщетно выискивая путь, которым можно было бы спуститься на дно глубочайшего ущелья и подняться на другую его сторону. Наконец, сдавшись, они повернули обратно. Карденас сообщил Коронадо о поразительном открытии.
Отряд Харамильо, отправившийся из Сиволы на восток, тоже сделал важное открытие, хотя внешне оно и не было столь впечатляющим, как Большой Каньон. Через два-три дня пути Харамильо вышел на большую реку, которая текла на юг. До сих пор все попадавшиеся потоки неизменно текли на запад. Это была Рио-Гранде, впадающая в Мексиканский залив! К ней и двинулся отряд Коронадо, когда в Сиволу вернулись разведчики. Маршрут, открытый Харамильо, показался Коронадо предпочтительней, ведь через каньон все равно невозможно перебраться.
И вновь, казалось бы, они были на верном пути и приближались к очень богатой стране. Когда отряд вышел к реке Пекос, притоку Рио-Гранде, воображение конкистадоров еще более подстегнули слова прибившегося к ним индейца, немало постранствовавшего по свету. Судя по его рассказу, к востоку лежала большая, необъятной ширины река, где водятся рыбы величиной с коня. Берега ее будто бы густо заселены, по ней плавали необычные туземные лодки, а настоящие корабли с двадцатью-тридцатью гребцами. Больше всего привлекло испанцев в рассказе то, что жители по берегам реки пользовались посудой исключительно из золота и серебра, а носы всех этих больших лодок, плавающих по реке, украшали сделанные из золота большие фигуры орлов.
Река, о которой рассказывал индеец, была Миссисипи, все же остальное явилось плодом его фантазии. Поистине в истории Семи городов один фантазер словно бы соперничал с другим. Но Коронадо и его спутники, перезимовав в одном из селений на берегу Пекоса и пополнив запасы продовольствия, без раздумий двинулись на восток. Страсть к наживе заглушила голос разума.
В апреле 1541 года Коронадо и его люди оказались среди бескрайних равнин, где паслись огромные стада крупных темно-бурых животных, отдаленно напоминающих европейских быков. Так второй раз после Кавесы де Баки европейцы увидели бизонов. Но больших городов не было и здесь.
Правда, теперь люди, искавшие страну Сиволу, оказались в благодатном крае. Кругом росли деревья, среди зеленых лугов струились полноводные реки, здесь всегда стояли солнечные дни. Но тут не оказалось главного – золота. Даже вожди местных индейских племен носили лишь украшения из меди, не представлявшие для конкистадоров никакой ценности.
Впрочем, эта страна и не могла быть легендарной Сиволой, поскольку здесь также не существовало никаких городов. Сотни раз во время испанских походов в Новом Свете повторялось одно и то же – предводитель приказывал повернуть назад, признавая тем самым, что надежды на удачу больше нет. Пришел день, когда такой же приказ с тяжелым сердцем отдал и Франсиско Васкес Коронадо.
Но, наверное, Коронадо еще не потерял надежду. К Скалистым горам, через которые нужно было перевалить, чтобы вернуться домой, он пошел другим путем, взяв немного севернее. Здесь, однако, стало совсем безлюдно, перестали попадаться даже индейские деревушки. Правда, довольно часто встречались соляные озера, берега которых ослепительно блестели, словно в насмешку, серебряным светом. Эту страну он тоже провозгласил испанской территорией и назвал Кивирой.
Спустя несколько недель конкистадоры снова прошли через злополучную бедную Сиволу, похожую на неуклюже слепленные соты. Неподалеку от нее, на холме, укрепленный в камнях, все еще стоял деревянный крест, тоже напоминающий о том, каким «ценным» приобретением пополнились – за счет Сиволы – владения Испании в Новом Свете. И, может быть, проезжая мимо креста, возвращаясь в Кульякан, Франсиско Васкес Коронадо думал о том, что впереди его скорее всего ждет немилость и опала из-за неудачного похода, идею которого он столь горячо поддерживал. Действительно, его никогда больше не ставили во главе экспедиций, к нему прочно прилипла слава неудачника.
Но за спиной простого, ничем вроде бы не примечательного офицера остался один из самых впечатляющих походов в Северную Америку, пусть и совершенный за золотой приманкой. Ему принадлежит честь открытия крупнейших рек, горных цепей, Большого Каньона, необъятных прерий, по которым до него не ходил ни один европеец. Ни один из походов в поисках другой легендарной страны – Эльдорадо – не дал столь обширного географического материала. И если сегодня мы вспоминаем имя Франсиско Васкеса Коронадо, то прежде всего потому, что это он впервые прошел по громадному «белому пятну», занимавшему в ту пору едва ли не всю карту Северной Америки, показав, как обширна эта земля, и проложив дорогу другим.
С мифом о Сиволе связан миф еще об одной «золотой стране» – Кивире. Первое упоминание о мифической Кивире встречается в истории американских исследований, опубликованной в 1552 году Франсиско Лопесом де Гомара, которого теперь считают самым отъявленным лгуном. Португальский историк Антониу Галвану в 1563 году упомянул о «Ксакивире», объединив два имени – Акса и Кивира (но об этом позднее). Очевидно, знаменитый Меркатор был первым, кто поместил ее на карту в 1569 году.
Во всяком случае, через пару десятилетий после Гомары рассказы о Кивире расцвели пышным цветом. Согласно им, прибрежная тихоокеанская империя, конечно же, была обладательницей золотых копей, ее столица с тем же названием – Кивира – была расположена на побережье в устье большой реки. На этой же реке был расположен еще один большой город – Тучано; упоминались крупные города Акса и Сикуик, а к югу от Кивиры, приблизительно на широте мыса Мендосино, находилось царство Тигуэкс.
Все эти названия можно найти на карте Ортелия 1571 года. Он превратил Кивиру в большой выступ на западном побережье Америки и поместил мыс Мендосино в центре северной части берега. Кивира связана с югом рекой, впадающей в залив Пинас, к югу расположена страна Тольм, где находится Сикуик. К юго-востоку от нее помещена страна Тотонеак с Аксой и царством Тигуэкс.
Как мы уже знаем, исследование района Аризоны – Нью-Мексико привело к открытию Большого Каньона, но никаких богатых царств обнаружено не было. Миф о Сиволе рассеялся в момент своего появления. Несколько упоминаний о ней в иностранных источниках указывает на то, что в эту страну еще верили некоторое время в других местах, но испанцы, которые действовали на месте предполагаемого существования Сиволы, быстро о ней забыли.
Тем временем экспедиция другого испанца – де Сото – все еще продолжала продвигаться на восток и, видимо, разошлась с Коронадо всего на несколько миль. В 1542 году де Сото умер, и его лейтенант Луис Москосо де Альварадо взял на себя командование. Ему удалось убедить грозивших ему индейцев, что де Сото в очередной раз отправился на небо, но что он скоро вернется.
Таким образом он выиграл время, и ему удалось уйти на запад в современную Оклахому и Техас. Это были неисследованные территории, на которых еще могли таиться богатые царства, к тому же они находились на пути в Мехико. Альварадо подобрал несколько человек Коронадо, отставших по пути, и, не найдя желаемого, вернулся к реке Миссисипи, а затем в Мехико. Так закончились реальные поиски Сиволы и Кивиры.
Более десятилетия после возвращения Коронадо Сивола и Кивира были еще не мифом, а чистейшей выдумкой. Центральный район Великих равнин нужно было как-нибудь назвать. Имя Кивира было не хуже других. Если бы оно закрепилось за тем местом, которое так назвал Коронадо, оно могло бы продолжать оставаться на карте, и сейчас мог бы существовать американский штат Кивира. Но этому названию не суждено было закрепиться здесь.
Кстати, в далеком от описываемого времени 1622 году Генри Бриггс, профессор Оксфордского университета, рассказывал о «больших государствах Сивола и Кивира», в которых есть «большие города с большим количеством жителей, чьи дома, как говорят, имеют пять этажей, а внутри – колонны из бирюзы». Бриггс поместил Сиволу на своей карте, которая была опубликована в 1625 году. Но вскоре после этого Сивола исчезла с карт. На этом кончается история Семи городов и Сиволы.
Но Кивира еще долго продолжала существовать, хотя и в ином виде. Бартоломео Феррело возобновил поиски Кивиры весной 1543 года. Он миновал большой мыс Мендосино и продолжал двигаться к северу, но затем повернул назад, так как счел неразумным идти дальше на своих ненадежных кораблях. По возвращении в Мехико Феррело сделал превосходный доклад о западном побережье, который, по-видимому, и послужил толчком к созданию нового мифа о Кивире.
Во-первых, доклад был первой информацией о зоне к северу от мыса Мендосино с невыносимо плохой погодой, из-за которой мореплаватели долго не могли проникнуть в этот район, и мыс оставался самой дальней точкой западного побережья Америки, которую можно было считать обследованной. Таким образом, территория к северу от этого мыса была очень удобной и вполне подходящей почвой для всяких слухов и домыслов.
Во-вторых, в докладе сообщалось, что индейцы на побережье (сейчас это район Санта– Барбары) рассказывали участникам экспедиции о «людях, похожих на испанцев, носящих одежду и не бреющих бороды, рыскающих по континенту». Экспедиции не удалось найти таких людей, и потому позднее было высказано предположение, что они должны находиться севернее, на незнакомой территории. Таким образом, все было подготовлено для возникновения еще одного мифического царства, и оно не замедлило возникнуть.
По какой-то странной причине, сейчас невозможно установить, по какой именно, название Кивира, официально присвоенное внутреннему равнинному району, находящемуся на тысячу миль в стороне от этого места, было перенесено на берег Тихого океана, не имеющий с ним никакого сходства.
Хаклюйт – издатель серии «Важнейшие плавания, путешествия и открытия английской нации на море и на суше» – в 1586 году опубликовал отрывок, взятый из испанских источников, которые этот добросовестный исследователь считал безукоризненными.
Текст дает некоторое представление о фантастической информации, распространявшейся об этом воображаемом царстве: «… и Фрэнсис Васкес отправился в Тигуэкс, который стоит на берегу большой реки. Там они узнали об Аксе и Кивире. Там, рассказывали они, был вождь, чье имя было Татарракс, с длинной бородой и длинными волосами. <…> Они решили отправиться туда, намереваясь провести зиму в такой богатой стране, какой, по слухам, была эта. Кивира находится на сороковых градусах широты; это умеренная страна, в ней очень хорошая вода и много слив, травы, шелковицы, орехов, дынь и винограда. <…> Люди облачаются в шкуры буйволов и оленей. Они [исследователи] видели корабли у морского берега, на носах этих кораблей – большие птицы из золота и серебра, и они подумали, что корабли из Катая, или Китая, потому что матросы показали нашим людям знаками, что они плыли тридцать дней».
«Фрэнсис Васкес» – это Коронадо, который во время своих исследований никогда не приближался к побережью и, уж конечно, никогда не сообщал такой бессовестной лжи. За эту небылицу несет ответственность Гомара. Название «Тигуэкс» можно объяснить – это искаженное название индейцев племени тигуа, жителей Нью-Мексико, которых Коронадо действительно посетил. То же самое относится к названию Тотонеак, не упомянутому Хаклюйтом, но использованному Ортелием на его карте. Оно происходит от индейцев тотонак. Имя Татарракс не меньше дразнит воображение. Возникает вопрос, не произошло ли оно от слова «татарин»? На это наводит предположение, которое еще не совсем отошло в область предания, о том, что Северная Америка была связана с северной частью Азии.
Что касается остального, то верно, что район Калифорнии – Орегона, то есть район Кивиры, имеет умеренный климат, там действительно хорошая вода и много травы, есть сливы, орехи и дыни, но для винограда немного холодновато. Что же касается шелковицы, то упоминание о ней, возможно, подсказано все растущим в то время интересом к производству шелка, так как на самом деле этот район ею никогда не славился. Нельзя отрицать, что в исторические времена китайские джонки пересекали Тихий океан и достигали американского берега, но китайские суда, описанные здесь, следует рассматривать как чистейший вымысел.
За девять лет до того, как была опубликована книга Хаклюйта, Фрэнсис Дрейк побывал на северном побережье Калифорнии, получившем название Новый Альбион, и не нашел никаких следов Кивиры. Но это ничего не изменило.
В 1598 году некий Эдвард Райт создал карту, на которой Кивира продолжала занимать старое место к северу от мыса Мендосино, а Новый Альбион, который тоже был на ней обозначен, был помещен еще дальше к северу, при этом Райт ссылался на Дрейка как на один из источников информации.
В 1602 году, через шестьдесят лет после Кабрильо, для исследования участка побережья от Калифорнии на север был направлен Себастьян Вискайно. Помимо отчета самого Вискайно, остались также записи монаха-кармелита Антонио из Асунсьона, написанные в 1620 году. В них утверждается, что король Испании Филипп III, просматривая бумаги своего отца, натолкнулся на клятвенное заверение «каких-то иностранцев» о том, что они, находясь на севере, поплыли вниз и достигли города Кивиры. Он был якобы расположен на берегу моря в устье большой реки у мыса Мендосино, «который видно с кораблей, плывущих с Филиппин в Новую Испанию». Кивира была «густонаселенным и богатым городом, полным цивилизованных, воспитанных и грамотных людей, носивших одежды, городом, укрепленным и обнесенным стеной».
Кроме того, согласно записям монаха Антонио, были и «другие детали в этом сообщении, стоящие изучения и подтверждений путем исследования», но он не пересказывает ни одной из них. Позднее он с сожалением признает, что экспедиция Вискайно не нашла никаких следов Кивиры. Правда, это ничего не доказывало, так как Вискайно, по-видимому, достиг на севере только залива Монтерей и не добрался до Мендосино, не говоря уже о Кивире.
Упоминание о том, что корабли, идущие с Филиппин, могут видеть мыс Мендосино, заслуживает внимания. Уже в давние времена было замечено, что самый выгодный путь морем из Филиппин в Мексику (Новую Испанию) лежал на север до течения Куросио в обход штилей центральной части Тихого океана. Таким образом можно было попасть на Американский материк в районе мыса Мендосино, а затем дрейфовать на юг до Акапулько, главного мексиканского порта западного побережья. И в связи с этим обычно правдивый монах Антонио придумал историю о существовании в этом районе побережья ядовитых туманов, которые вызывали ужасное заболевание, поражавшее экипажи попадавших туда кораблей. Первый симптом болезни, которую можно было бы назвать «синдромом Мендосино», состоял в том, что все тело человека начинало нестерпимо болеть. Затем кожа трескалась и образовывались красные пятна, мышцы на всех суставах затвердевали, образуя пучки в два пальца толщиной, и парализовывали больного, и самое лучшее, на что он мог надеяться, была скорая смерть. Монах утверждал, что эта болезнь является причиной большинства смертных случаев на кораблях, пересекающих Тихий океан со стороны Филиппин, и что она унесла жизнь более сорока людей Кабрильо, хотя в рассказе Феррело о путешествии Кабрильо нет ничего, что могло бы послужить поводом для такого предположения.
Естественно, что, поскольку Кивира была отрезана от всего мира этой пагубной зоной, она не могла больше быть объектом исследования. И действительно, побережье Тихого океана к северу от мыса Мендосино, возможно, самая трудная для преодоления часть береговой линии на подступах к Арктике на всем Североамериканском континенте. Там кончается калифорнийский берег с мягким климатом, а береговая линия принимает северо-северо-западное направление. От залива Гумбольдта до устья реки Колумбии нет ни одной приличной гавани, прибой свирепствует, туман и дождь не прекращаются, и корабли непрерывно находятся под напором преобладающих западных тихоокеанских штормов. Помимо всяких воображаемых болезней, было достаточно причин для того, чтобы моряки избегали этого ужасного берега, который был досконально исследован только в конце XVIII века.
Итак, Кивира оставалась загадкой более столетия. Все знали, что она существует, но никто не утверждал, что знает это наверное. Время от времени поднимался вопрос о поисках ее сухопутным путем. В 1630 году францисканский монах из Нью-Мексико Алонсо де Бенавидес отправил королю Филиппу IV срочное послание, склоняя его к повторной попытке обратить в истинную веру индейцев Великих равнин, а в качестве приманки он добавил, что в Кивире есть много золота. Судя по контексту, можно подумать, что он имел в виду подлинную Кивиру Коронадо, но испанцы давно отказались от мысли, что это страна золота, следовательно, монах, по-видимому, подразумевал мифическую Кивиру западного побережья, возможно перепутав их друг с другом.
Наконец в 1672 году Кивира в последний раз ощутимо вторглась в дела людей. Испанский авантюрист и уроженец Перу Диего де Пеньялоса распустил слух, что он возглавлял экспедицию, которая отправилась из Санта-Фе и достигла по суше реки Миссисипи.
Надо сказать, что Пеньялоса был губернатором Нью-Мексико, но он поплатился за то, что посылал неблагоприятные рапорты об обращении францисканцев с индейцами. Могущественный монашеский орден добился его смещения с поста и отзыва в Мехико, где «клеветник» предстал перед судом инквизиции и три года пробыл в тюрьме. Это озлобило его и возбудило в нем мстительность. Диего де Пеньялоса стал искать союзников против францисканцев и отправился в Англию, чтобы предложить план нападения на слабо защищенный район техасских рудников.
Но у короля Карла II было и без того достаточно забот, и он использовал Пеньялосу как орудие в своей дипломатической игре с королем Франции Людовиком XIV.
При французском дворе Пеньялоса нашел внимательных слушателей. Его речи привели к тому, что, когда в 1672 году граф де Фронтенак был направлен на пост губернатора в Новую Францию, он отдал приказ принять меры к созданию французской базы в устье Миссисипи (чтобы ликвидировать испанский контроль над берегом залива), а также искать внутренние водные пути, по которым можно было бы добраться до Кивиры.
Конечной целью поисков было королевство или по крайней мере город Кивира. Несмотря на то что Кивиру перестали принимать всерьез в других странах, действия Пеньялосы во Франции привели к тому, что на французских картах Кивира была закреплена как стандартное обозначение тихоокеанского прибрежного района, до которого французы надеялись добраться во что бы то ни стало. Мнимое королевство Кивира было забыто, но город Кивиру продолжали условно наносить на карты.
Последним своим появлением на карте около 1752 года она обязана Филиппу Бошу, французскому географу. Кивира появилась на его карте, посвященной исследованиям Верандри в северо-западной Америке.
В конце концов предполагаемый район Кивиры был досконально исследован в период между 1788–1793 годами двумя английскими капитанами – Джоном Мирсом и Джорджем Ванкувером – и американцем Робертом Греем (первый американский шкипер, совершивший путешествие в Китай). Никто из них не нашел ни малейшего подтверждения существования Кивиры, миф о которой к этому времени и без того уже никто не принимал всерьез.
Затем в 1806 году Льюис и Кларк в конце своей экспедиции по исследованию запада открыли мощную реку, которую назвали Орегон, не зная о том, что четырнадцать лет назад Роберт Грей уже обнаружил ее устье и назвал ее в честь своего корабля Колумбией. Это название сохраняется и по сей день. Происхождение названия «Орегон» неизвестно, но оно было в ходу с середины XVIII столетия и служило для обозначения большой реки, которая, по слухам, существовала где-то в западной части континента (впервые о ней упомянуто в прошении, отправленном в 1765 году королю Георгу III неким Робертом Роджерсом, предпринявшим безуспешную попытку получить средства на организацию экспедиции с целью открыть реку, «называемую индейцами Ouaricon»), поэтому исследователи, очевидно, предположили, что они открыли именно ее.
В конце концов ей было официально присвоено ее прежнее наименование – Колумбия, но название Орегон стало применяться для обозначения прилегающего района, который стал одной из первых освоенных территорий дальнего Американского Запада. Так легендарная Кивира была вытеснена с карт.
Над всеми этими раззолоченными царствами и городами, выраставшими в разгоряченном воображении конкистадоров среди непролазных болот и безлюдных пустынь всего лишь из слуха, сказки, предположения, возвышался величественный, манящий образ Эльдорадо, в течение столетий принимавший на своем кровавом алтаре несчетные жертвы и жизни.
Основой легенды об Эльдорадо служило описание реальной церемонии чествования у священного озера «позолоченного» вождя племени муисков, которую мы привели в самом начале этой главы. Хуан Родригес – испанец, столь ярко описавший эту сцену в хрониках, не был ее очевидцем, но в то время были еще живы свидетели последней церемонии, своими глазами видевшие, как правителю оказывались эти необычайные почести.
В 1636 году, когда Хуан Родригес писал свои мемуары (точнее пересказ услышанного от других), обряд Золотого человека уже отошел в прошлое – за сто лет до описываемых событий испанские конкистадоры в поисках легендарных индейских сокровищ вторглись на территорию современной Колумбии, но сколько-нибудь значительных сокровищ не нашли, зато с большим успехом искоренили туземную культуру народа чибча-муисков.
По странному капризу судьбы торжественный ритуал небольшого индейского племени в отдаленном уголке Южной Америки вырос до размеров грандиозного географического мифа. Понятие «эльдорадо» вошло в языки всех цивилизованных народов.
Кстати, священным статусом в церемонии обладал не только металл – золото, но и другая стихия – вода. Озеро для столь важного обряда было выбрано не случайно. Вода – самая почитаемая стихия в муискской культуре. Чибча верили, что в лагунах живут боги, именно там зарождается и кончается жизнь. Из озера вышла богиня Бачуэ – прародительница муисков.
Устная традиция индейцев сохранила еще один интереснейший миф, возможно, ставший основой для истории о «золотом человеке». Жена правителя Гуатавиты, раздосадованная невниманием мужа, изменила ему с его же телохранителем. Узнав об этом, правитель приказал убить предателя, расчленить труп, поджарить и заставить супругу на пиршестве съесть это блюдо. Несчастная царица сумела бежать, взяв с собой дочь. Они вместе утопились в озере. Раскаявшийся правитель велел найти тела утопленниц, но отыскать удалось только девочку. В ту же ночь правителю явилась жена и сказала, что счастливо живет с духом озера и не желает возвращаться. Чтобы вновь заслужить любовь супруги, царь решил ежегодно погружаться в воду, обсыпанный золотым порошком, и подносить дары владычице Гуатавиты. С тех самых пор каждый новый правитель, дабы задобрить хозяйку озера, совершал этот ритуал. Говорят, призрак царицы иногда появлялся на поверхности и предсказывал будущее своему народу.
Обряд коронации на водах священных озер был, очевидно, связан с религиозными представлениями муисков. Мы знаем о них чрезвычайно мало. Колумбийские индейцы поклонялись главным образом солнцу и луне, которые, по их поверьям, жили в глубинах небес еще до того, как был сотворен первый человек. И лишь позднее, когда люди поселились на земле, пришел к муискам с востока бог Бочика, у которого, по преданию, была белая кожа, светлые волосы, длинные усы и борода, а также длинный плащ, украшенный маленькими деревянными крестиками! Бочика, бог воинов и правителей, учил муисков добру, взаимному уважению и любви. Противником Бочика был Чибчакум – буквально «жезл чибчей», бог всех, кто имел дело с золотом, то есть горняков, золотых дел мастеров и торговцев.
Религиозными обрядами руководили жрецы. Муиски называли их шеке. Шеке заботились также о храмах, которые были в любом сколько-нибудь крупном муискском поселении. Особенно значительные святилища муиски построили в священных местах Чиа и Ирака и в главном городе Боготы. В храмах богам приносились щедрые жертвы – опять же золото и изумруды, уложенные в особые жертвенные корзины. У муисков происходили и многочисленные человеческие жертвоприношения. Особенно часто при жертвоприношении убивали военнопленных, а также множество пятнадцати-шестнадцатилетних юношей из других племен, которых называли мохас. Эти мохас считались как бы посредниками между людьми и солнцем. И потому приносились в жертву на высоких холмах, ближе к солнцу, и как раз в те утренние мгновения, когда на землю падали первые его лучи.
Жрецы, осуществлявшие человеческие жертвоприношения в честь солнца, от имени богов принимали в свои храмы жертвенное золото и изумруды, а также были «церемониймейстерами» самого великолепного обряда – священных коронаций на озерах. Коронаций, которые и стали основой самой прославленной легенды этой удивительной и, к сожалению, столь мало известной культуры, – легенды об Эльдорадо, «золотом короле» «золотой страны» муисков.
Этот обряд стал широко известен соседним и дальним племенам: о нем слышали конкистадоры в разных местах тропической Америки, в том числе и первые колонисты Колумбии и Венесуэлы. Очевидно, уже сами индейцы рассказывали, несколько преувеличивая, что этот обряд происходит достаточно часто; а уж испанцы изначально поняли эти рассказы таким образом, будто властитель страны каждое утро пудрит себя золотым песком, смывая его только на ночь.
Что так поразило и потрясло европейцев в этом обряде? Поразило «бессмысленное», казалось бы, разбазаривание золота; не понимая мифологической сути обряда, европейцы восприняли его как символ изобилия: раз золото смывается водой, швыряется в озеро, значит, его так много, что не жалко.
Близость несметных сокровищ буквально заворожила испанцев. К середине XVI века испанцы обобрали Мексику и ограбили Перу. Ослепительные сокровища Нового Света, открытого менее чем за полстолетия до этого, все еще оставались в их безраздельном владении. Они жаждали найти новые источники сокровищ.
Один из испанцев, Себастьян де Белалькасар, соратник Писарро, был направлен в северные районы для разгрома перуанцев, все еще оказывавших там сопротивление. Белалькасар разбил перуанцев близ Кито, в нынешнем Эквадоре, и вот там-то один индеец и рассказал ему о земле Попаян, лежащей еще дальше к северу, о ее народе, муисках, отмечавших избрание нового вождя церемонией с «позолоченным человеком». К этому времени индейцы уже знали, что лучший способ избавиться от испанцев – это наплести им небылицы о золоте и направить их по ложному следу. На сей раз слух был правдивым, но индеец в своем рассказе Белалькасару умолчал (а может быть, и сам не знал) о том, что сведения его несколько устарели.
В конце 1535 года Белалькасар со своим отрядом выступил из Кито, направляясь на север, на поиски людей, которые могут позволить себе швыряться золотом. Что случилось потом, не совсем ясно, так как в этом источники расходятся. Но общий ход событий, видимо, таков: прежде чем Белалькасар достиг страны муисков в начале 1536 года, она уже была захвачена и покорена экспедицией, возглавляемой Гонсало Хименесом де Кесадой, которая прибыла с севера, с Карибского побережья. Эта авантюра не принесла сокровищ, зато присоединила новые земли к испанской короне. Белалькасару пришлось убедиться, что его опередили.
В это же время в стране муисков появилось и третье лицо – немецкий авантюрист, наемный солдат Николаус Федерман (о нем тоже упоминалось выше – тот, который нашел «гномиков» в Венесуэле) с остатками отряда, выступившего из Венесуэлы еще до упомянутых событий (по некоторым источникам, за 5 лет). Таким образом, страна Эльдорадо оказалась захваченной тремя различными группами, относящимися друг к другу с подозрением. Посоветовавшись между собой, предводители отрядов договорились предоставить королю Испании решение вопроса об их притязаниях на эту землю. В конце концов Белалькасар был назначен губернатором провинции Попаян – ныне одного из штатов в южной Колумбии.
Племя муисков со своим необычным и красочным обрядом, при котором нового вождя покрывали позолотой, было одним из племен народа чибча. Всего за несколько лет до прихода Белалькасара оно было покорено более могущественным племенем, называвшим себя чибча богота (по имени этого племени названа нынешняя столица Колумбии), и этот обряд больше не соблюдался.
Испанцам не понадобилось много времени, чтобы уяснить себе истинное положение дел. У побежденных муисков уже не было своих вождей, в честь которых совершались жертвоприношения золотом. К тому же они, как и все чибча, сами золота не добывали, а получали то немногое, что требовалось им для ритуальных целей, от торговли с перуанцами.
Еще хуже было то, что глубина небольшого горного озера Гуатавита, где совершались жертвоприношения, составляла 120 метров, озеро было недоступно для ныряльщиков, так что золото на дне его было утрачено безвозвратно. Экспедиция в то Эльдорадо, которое впервые получило это название, оказалось совершенно невыгодным предприятием, и было бы не удивительно, если бы легенда о нем угасла уже тогда, оставшись лишь незначительным эпизодом в истории Южной Америки.
Было бы ошибкой утверждать, что падкие на золото испанцы поддерживали миф об Эльдорадо из одного только желания верить в него, перемещая Эльдорадо на карте с одного места на другое каждый раз, когда местоположение его не подтверждалось. Золото, быть может, и кружило голову конкистадорам, но они оставались реалистами.
Примерно в это время монах Марко де Ниса вернулся в Мексику и стал распространять фантастические рассказы о богатых городах Сиволы на севере. Однако, когда направленная туда экспедиция Коронадо не обнаружила ничего фантастического, о них просто перестали вспоминать. А в 1563 году Диего де Ибарра сделал сообщение об открытии «новой Мексики», полной доступных сокровищ. Но оно не подтвердилось, и единственный след, оставленный этим событием в географии, – это название Нью-Мексико, которое и поныне носит один из американских штатов, расположенных на этой территории. Таким образом, подлинное отношение испанских конкистадоров ко всяким «уткам» не вызывает сомнений, и если легенда об Эльдорадо продолжала жить, на это были особые причины.
В то время как чибча богота завоевывали родственных им муисков, индейцы тупинамба на отдаленном юго-восточном побережье Бразилии находились в состоянии религиозного экстаза. Среди них появился пророк, призывавший народ последовать за ним на запад, где, по их поверьям, был рай – Земля без Бедствий. Переход продолжался девять лет. Тысячи тупинамба с трудом пробирались через безлюдные районы Мату-Гросу и высокие Анды и наконец в 1539 году закончили поход в Чачапояс, в северном Перу.
Испанцы набросились с расспросами на этих пришельцев из неведомых им земель и узнали многое, что помогло им уточнить их карты. Полученная информация оказалась полезной для дальнейших исследований. Но больше всего испанцев интересовали сведения о богатых царствах и полных золота городах в неисследованных глубинных областях, и тупинамба рассказывали обо всем, что тем хотелось услышать, или, во всяком случае, давали такие ответы, которые испанцы истолковывали в самом оптимистическом духе. Возможно также, что полудикие тупинамба, не знающие золота, понимали вопросы испанцев по-своему, в соответствии со своими собственными, более скромными представлениями о богатстве.
Таким образом, сложилась новая легенда об Эльдорадо, вернее, Эльдорадо предстало перед испанцами в новом обличье, превратившись из El Hombre Dorado (золотого человека) в El Dorado (золотую страну). Это эффектное название казалось подходящим для всех золотых земель, которые еще предстояло открыть.
Сыграв свою роль в этой истории, тупинамба почти сразу же уходят в тень. Некоторые из них поселились на побережье Перу, но большинство убедилось, что Перу под властью испанцев мало похоже на Землю без бедствий, и потянулось обратно, на свою родину на побережье Бразилии, где впоследствии возник город Рио-де-Жанейро. И по сей день там много индейцев тупинамба, более или менее сохранивших чистоту крови.
Около 1530 года, когда происходило переселение тупинамба, прежний товарищ Кортеса по оружию Диего де Ордас, путешествуя вверх по Ориноко, услышал об индейском племени, богатом золотом, которое живет вблизи большого озера, у реки Мета. (Следует заметить, что это было за несколько лет до того, как Белалькасар услышал о «позолоченном человеке». Эти две истории, в сущности, не связанные друг с другом, впоследствии слились в одну, так как обе относились к одной и той же территории и в обеих шла речь об озере.)
В 40-е годы XVI века испанцы тщательно прочесали район реки Мета в Колумбии и прилегающие возвышенности вокруг Боготы. Однако они не нашли ни цивилизованных индейцев, ни городов, ни золота и отказались от мысли о том, что Эльдорадо лежит дальше на юг, в теперешнем Эквадоре.
Около 1541 года история об Эльдорадо оказалась связанной с другим районом, расположенным довольно далеко от Боготы и реки Мета. Экспедиция из Венесуэлы во главе с немцем Филиппом фон Гуттеном столкнулась с могущественным племенем омагуа из юго-восточной Колумбии и была разбита. Внушительная мощь этого народа породила фантастически преувеличенные рассказы о столице омагуа, впервые увиденной и описанной фон Гуттеном, и около 1558 года была подготовлена новая экспедиция, которая ознаменовала собой окончательный и бесславный распад испанского конкистадорства.
Во главе этой злосчастной экспедиции стоял Педро де Урсуа. Но это предприятие было ему не по плечу. Еще неопытный офицер, он не был достаточно решительным, чтобы управлять командой головорезов. Он собирался пройти из Перу водным путем по реке Уальяга вниз по течению до реки Мараньон, которая, сливаясь с Укаяли, образует Амазонку, и плыть по ней через всю Южную Америку до побережья Атлантики, разыскивая по пути богатые золотом города и прислушиваясь к рассказам о них аборигенов.
Но беда была в том, что беззаботная жизнь в городских условиях, очевидно, разнежила авантюристов и отбила у них охоту приспосабливаться к лишениям и однообразию джунглей. Их плавание не приносило результатов. Они не находили золота и все больше разочаровывались. Однажды произошла драка, во время которой был убит помощник Урсуа. Урсуа неразумно разрешил создавшуюся ситуацию: он обещал убийцам неприкосновенность в случае признания своей вины, но, когда они сознались, он их повесил. Это был не лучший способ создания себе авторитета среди низких, опасных людей, и вскоре стали возникать серьезные трудности.
Главной фигурой последующих событий был Лопе де Агирре, головорез и негодяй, в прошлом отличившийся участием в нескольких попытках мятежа в Перу. Он был типичным представителем тех нежелательных элементов, которых власти стремились устранить из поселений, прибегая к экспедициям.
Агирре стал вождем мятежников и возглавил заговор с целью убийства Урсуа. Однако это убийство было скорее мщением, чем подлинным мятежом, так как мятежники вместо Урсуа немедленно избрали командиром другого молодого офицера регулярной испанской армии – Фернандо де Гусмана.
Хотя Гусман больше приходился по душе своему окружению, у него был один недостаток: он верил в Эльдорадо или по крайней мере в то, что он обязан его разыскивать. Но у старого закоренелого бунтовщика Агирре к этому времени появились собственные притязания более практического характера. Он состряпал еще одну интригу, убил Гусмана, взял командование отрядом в свои руки и провозгласил себя «генералом Мараньона». Жалкие экс-конкистадоры теперь оказались под властью человека себе подобного, который мог с ними справиться. Они энергично продолжали начатые поиски, но не Эльдорадо, а территории, пригодной для создания их собственной независимой империи. Каким курсом они следовали, осталось неясным. Возможно, что они плыли по Амазонке до атлантического побережья, но если принять во внимание место их окончательного прибытия, то представляется более вероятным, что они проплыли вниз по Амазонке только до ее слияния с Риу-Негру, а затем проследовали вверх по течению последней до Ориноко и вышли в Карибское море. Нетрудно понять, что именно происходило во время остальной части путешествия: подозрительность и вражда, заговоры и интриги, драки и беспорядок, бесконечные убийства индейцев и своих собственных товарищей – кошмарный путь, оставивший за собой кровавый след.
Наконец в 1561 году пиратская банда вошла в Карибское море и пристала к острову Маргарита у побережья Венесуэлы. На острове был небольшой гарнизон, и завоевать его было нетрудно. Агирре убил губернатора и всех офицеров и несколько месяцев управлял островом. Создается впечатление, что к этому времени им уже полностью овладела мания убийства, поскольку время его правления было сплошным кошмаром, состоящим из непрерывных предательств и кровопролитий. Даже закаленные сторонники Агирре не выдерживали, и почти ежедневно кто-нибудь из них дезертировал. Несмотря на это, обезумевший завоеватель попытался вторгнуться в Венесуэлу. Испанские регулярные части, сдерживавшие натиск осаждающих, значительно уступали им по числу, но у людей Агирре не было желания участвовать в этой битве. Они почти все дезертировали, части, находившиеся в обороне, легко одержали победу, и кровавая жизнь Агирре окончилась, как и следовало ожидать.
Это была последняя официальная попытка испанских властей организовать поиски Эльдорадо. Ее исход бросил мрачную тень и на сам миф об утопающей в золоте стране. По-видимому, у испанского населения Южной Америки сложилось впечатление, что любое предприятие, связанное с Эльдорадо, приводит к несчастью.
Можно сказать, что исследователи северо-западной части Южной Америки покончили с поисками «реального» Эльдорадо. Зато начали множиться мифы. Испанские власти сами содействовали этому, миф об Эльдорадо был им на руку.
С течением времени легенда претерпела огромные изменения: Эльдорадо из «золотого человека» постепенно превратилось в «золотой город» и дальше – в «золотую страну». Находились люди, которые утверждали, что провели в Эльдорадо от нескольких месяцев до нескольких лет и своими глазами видели, как король этой страны каждый день покрывал свое тело чистым золотом и на целый день превращался в ожившую золотую статую. Из уст в уста передавалась легенда, обрастая новыми подробностями. При этом постоянно изменялось месторасположение заветного богатства.
Древние индейские легенды утверждают, что в тропическом лесу из чистого золота был сооружен город Пайтити – последняя столица инков. Он якобы находился на расстоянии 10-дневного перехода от древней столицы государства инков – города Куско.
Пайтити имел все шансы стать «законным преемником» легендарного Эльдорадо. Что же это за город, окутанный тайной столетий, и что означает его название?
В истории государства инков особое место занимает правление Пачакутека, который, собственно, и преобразовал страну древних кечуа в могучую империю. Самое его имя, Пачакутек, означает «тот, кто переворачивает мир», одним словом, реформатор.
В эпоху царствования Пачакутека империя инков находилась в горном районе – сельва пугала горцев, да и проникнуть в лесную чащобу было не так-то просто. Но Пачакутек решил покорить зеленый океан. Он отправил на восток отряд разведчиков, и те вернулись с радостной вестью: в глубине сельвы они обнаружили золотоносные реки. И тогда Пачакутек повелел проложить дорогу от Куско, инкской столицы, прямо к месторождениям золота, а неподалеку от них, в глубине сельвы, построить город, который служил бы перевалочным пунктом.
Новый город рос буквально на глазах. Однако просуществовал он чуть меньше ста лет: после смерти Пачакутека на тихоокеанском побережье высадились закованные в железо бледнолицые, бородатые люди, коварные и жестокие. Они казнили императора Атауальпу, носившего титул Единственного Инки, несмотря на то, что за свое освобождение он отдал в качестве выкупа столько золота, сколько не снилось ни одному европейскому монарху в истории человечества.
Испанцы несли смерть и разорение… Вот они уже двинулись на столицу – Куско… И тогда по решению высших инкских сановников и жрецов начался массовый исход индейцев – мужчин и женщин, стариков и детей – в сельву, где стоял Пайтити. Туда же, в затерянный в бескрайних чащобах город, построенный по велению Пачакутека, были перенесены и оставшиеся сокровища империи инков. Инкский военачальник, руководивший великим переселением, чтобы успокоить ввергнутых в ужас и смятение людей, сказал: «Не горюйте, не плачьте. Мы идем в город точно такой же, как и столица. Это великий город, как и Куско, такой же». Слова, особо им подчеркнутые, звучат на кечуа как «Пайкикин». Однако изначальное название города стерлось в памяти инков, его место заняло другое, позднее трансформировавшееся в Пайтити. Хотя происхождение последнего названия можно объяснить и по-другому. У инков было слово «тити» – «металл» или «свинец». В таком случае Пайтити переводится как «сам металл», а учитывая склонность кечуа к образности, это название вполне могло означать «металлический город», «город из металла».
Никто так и не нашел ни ушедших, ни города-убежища, скрывшего оставшееся золото инков. Только изредка вдруг всплывали какие-то разрозненные истории и слухи: кто-то якобы заблудившись натыкался на развалины древнего города, где стены домов сложены из золотых кирпичей и нет ни одной живой души, только молчаливые статуи из сверкающего желтого металла… Но никто так и не мог указать туда дорогу или найти город на карте.
Еще одну путеводную нить к Эльдорадо дает история о Инке Манко. После смерти Атауальпы империя инков еще долго не могла оправиться от ужаса и оцепенения. Однако мало-помалу, превозмогая страх перед иноземцами, поднимались на освободительную борьбу отважные вожди. И самым выдающимся из них стал Инка Манко, возглавивший мощное народное восстание, которое едва не положило конец конкисте. Осев и укрепившись в горах, Инка Манко, по существу, возродил государство инков-кечуа, хотя и в неизмеримо меньших масштабах.
А между тем испанцы, кинувшиеся делить награбленные богатства, вконец перессорились и разделились на два враждебных лагеря. И вот одна из враждующих сторон направляет к Инке Манко посланца с предложением заключить союз, чтобы совместными усилиями разбить противоборствующую сторону. Однако Инка Манко отклонил предложение иноземцев, заявив, что ему-де, законному наследнику инкского престола, не нужны ни звания, ни титулы, обещанные от имени испанского короля. А потом повелитель инков прибавил, что если испанцы по доброй воле уберутся из Тауантинсуйо, то он, Инка Манко, заплатит испанской короне выкуп, в два раза превышающий те сокровища, которые когда-то принес ей в дар Атауальпа. От столь щедрых посулов алчный огонь вспыхнул в глазах испанского посланника. Но коварный конкистадор быстро взял себя в руки и, придав голосу побольше пафоса и христианского смирения, изрек:
– Если даже ты все горы в округе превратишь в золото и бросишь к ногам Его величества, он все равно не отзовет своих верноподданных из Перу, – и, чуть поразмыслив, лицемерно прибавил: – Да и потом, кто же тогда будет нести вам, язычникам, свет истинной веры и спасать ваши души? К тому же где возьмешь ты столько золота? Ведь Атауальпа отдал нам все сокровища вашей империи без остатка.
Речь белого посланца безмерно огорчила Инку Манко. Однако, услышав его последние слова, повелитель инков усмехнулся и что-то бросил своим приближенным на языке кечуа. И те принесли два золотых кувшина и мешок кукурузных зерен. Кувшины Манко подарил посланцу. Кукурузу же приказал высыпать на пол. Взяв из образовавшейся кучи одно зернышко, он сказал:
– Это то, что вам отдал Атауальпа, а вот (Инка указал на кучу) то, что мы спрятали.
Безусловно, такой ответ, данный алчным испанцам, привел к тому, что вызвал у тех страстное желание отобрать спрятанное. Под страшными пытками Инка Манко погиб, но так и не раскрыл тайны.
Еще одна легенда об «инкском золоте» связана с именем Руми-Ньяви. В Эквадоре, к примеру, живо предание об инкском полководце и народном герое Руми-Ньяви, который одержал не одну блистательную победу над испанцами, вторгшимися в царство Киту, расположенное на территории нынешнего Эквадора и некогда входившее в состав империи инков. Но во время решающего сражения между индейцами и конкистадорами внезапно началось извержение вулкана, и поток раскаленной лавы устремился прямиком на боевые порядки индейцев. Инки проиграли битву, а Руми-Ньяви попал в плен к испанцам. Конкистадоры безжалостно пытали отважного полководца, тщетно стараясь выведать, куда он спрятал ту часть инкского золота, что хранилась в Киту. Но Руми-Ньяви мужественно и стойко перенес мучения и, так и не выдав тайны, погиб от рук чужеземцев.
Существует и другая легенда, которая по-иному описывает события: осознав, что поражение неизбежно, Руми-Ньяви приказал своим воинам, что еще были живы, снести все золото царства Киту к краю бездонной пропасти, а затем скрыться. Завидев издали отряд испанцев, Руми-Ньяви, оставшись один, сбросил сокровища в пропасть, а сам, взлетев над землей, растворился в воздухе…
Легенда об Эльдорадо просуществовала так долго потому, что ее подпитывали похожие на нее истории, которых во все времена было немало. Так было и с легендой о Маноа.
Хотя фиаско прошлых поисков официально дискредитировало Эльдорадо, все же еще находились люди, не потерявшие в него веры. Одним из них был Антонио де Беррео, респектабельный гражданин Боготы и губернатор Междуречья. Подобно своим предшественникам, он был убежден, что предмет поисков лежит на дне одного из высокогорных озер, но гораздо восточнее, в горах Гвианы, куда отступили побежденные инки и где они основали город, улицы которого, по слухам, были вымощены золотом.
В 1584 году Беррео направился вниз по течению реки Ориноко в поисках иллюзорной страны золота. Он совершил две попытки. Первая из них была безрезультатна, а вот во время второй он получил следующую важную информацию от индейцев: оказалось, что «подлинное» название того Эльдорадо, которое ищут испанцы, – Маноа.
Беррео узнал, что существует большое озеро, называемое Парима, где-то к юго-востоку от Ориноко, а на его берегу стоит утопающий в золоте город Маноа – та сказочно богатая страна, которую испанцы безнадежно искали, пробираясь через горы и лесные дебри на запад. Казалось, что наконец местоположение «золотой земли» установлено.
Помощник де Беррео, Доминго де Вера, был направлен в Испанию, чтобы информировать короля Испании и провести необходимую подготовку. Это потребовало времени, а тем временем де Беррео был назначен губернатором острова Тринидад. Наконец в 1595 году де Вера с несколькими кораблями в сопровождении более чем двух тысяч человек отплыл из Испании, чтобы обнаружить подлинное местонахождение Эльдорадо. Экспедиция де Веры встретилась с Беррео на Тринидаде, а потом продолжила свой путь (без него) до побережья Венесуэлы, где высадилась на берегу. Однако большинство ее участников были новичками, прибывшими прямо из Испании, а не теми опытными покорителями джунглей, какими были конкистадоры, поэтому они не вынесли трудностей и опасностей, связанных с пребыванием в тропических дебрях, и погибли. А те немногие, что выжили, конечно, ничего не нашли.
В том же 1595 году из Плимута вышел в экспедицию Уолтер Рейли. Он со своими людьми обрушился на Тринидад вскоре после отплытия де Веры. Рейли ограбил город Сан-Хосе (ныне Порт-оф-Спейн) и взял в плен губернатора Беррео.
Англичанин подпоил Беррео и выведал у него тайну Эльдорадо. Беррео выболтал все, что слышал о большом озере и городе, утопающем в золоте, который долго называли Эльдорадо, но который теперь известен под своим «подлинным» названием – Маноа.
Когда Рейли вернулся на родину, он написал восторженный отчет об Эльдорадо – «царстве Золотого человека». Рейли поверил Беррео на слово и утверждал, что Эльдорадо куда богаче Перу.
Маноа, второе Эльдорадо, впервые появилось на карте, вычерченной Рейли приблизительно в 1596 году. Эта карта предназначалась для неоконченной и неопубликованной рукописи, хранящейся сейчас в Британском музее. Поэт и советник английской королевы Елизаветы Уолтер Рейли получил от ее величества исключительное право считать все земли, которые он откроет в Новом Свете, своей личной собственностью. Он поплыл к устью Ориноко, но не успел еще далеко отойти, как ему доложили, что приближается испанский флот. Ему пришлось отказаться от своего намерения и вернуться в Англию.
В следующем, 1596 году Рейли принимал участие в военных действиях британских войск у Кадиса, но ему тем не менее удалось послать одного из своих людей, Лоренса Кеймиса, в Южную Америку. Каким путем пробирался Кеймис и что он на самом деле видел или слышал, нам неизвестно, но он вернулся в Англию и рассказал о большом озере (по его словам, соленом), называемом Парима. Он указал, что озеро находится на пути в Маноа.
Но судьба была неблагосклонна к пирату-поэту: единственным итогом его путешествий явилась книга очерков «Открытие обширной, богатой и прекрасной империи Гвианы» с вымышленным описанием «большого, богатого золотом города, который испанцы называют Эльдорадо, а туземцы – Маноа» – классический образец неправдоподобной географической литературы.
Позолоченный человек, источник легенды, не был забыт, но история о нем зазвучала по-новому. Рейли связал ее с королем Гвианы и традициями этой страны. Он рассказывал о том, как король Гвианы устраивал оргии со своими придворными. Во время этих оргий слуги должны были раздевать всех участников, «смазывать их сверху донизу белым бальзамом» и покрывать золотым порошком, который они выдували через трубки до тех пор, «пока гости не начинают сверкать с ног до головы, и в таком виде они сидят и пьют группами по двадцать и по сто человек и продолжают это занятие иногда шесть-семь дней подряд». Первоначальная священная церемония избрания вождя превратилась в рассказе Рейли в ряд продолжительных непристойных оргий.
Но книга Рейли не возбудила особого интереса к Маноа, а его собственная попытка отыскать Эльдорадо завершилась неудачей. Две экспедиции, организованные им к берегам Южной Америки, разрушили всю его жизнь. После первой неудачной попытки отыскать Эльдорадо он долгие 12 лет провел в тюрьме. Во время второй экспедиции кораблям так и не удалось войти в устье Ориноко. Не желая возвращаться в Англию с пустыми руками, Рейли предпринял несколько разбойных нападений на встречные испанские корабли. И хотя ему удалось компенсировать расходы казначейства на экспедицию, все закончилось казнью: с точки зрения короля, смерть Рейли была лучшей компенсацией для обиженных испанцев.
Но о Маноа не забыли. Иодок Хондий, голландский картограф, работавший в Англии, при составлении карты Южной Америки в 1598 году опирался на карту Рейли. Это была первая из опубликованных карт, на которой было нанесено Маноа. В 1599 году знаменитый фламандский гравер Теодор де Брай опубликовал в Кельне свою «Америку», которая включала детальную и чрезвычайно образную карту Гвианы, очевидно созданную на основе рассказов Рейли, а не на основе карты Хондия. На ней были изображены амазонки и безголовые люди, странный зверь, под которым, видимо, подразумевался броненосец, и «море, называемое каннибалами Париме» (как искаженное испанцами слово «кариб»). На северо-западном берегу его стоял город «Маноа, или Дорадо… самый большой город в мире».
Трудно точно определить, как долго Маноа продержалось на карте. Да это и не так существенно. В картографическом отношении с Маноа-Эльдорадо было покончено к 30-м годам XVII века, но озеро Парима продолжало существовать на картах на протяжении всего XVIII века и часто изображалось как бассейн, питающий Ориноко. К 1802 году весь бассейн реки Ориноко был исследован Александром Гумбольдтом, который доказал, что там нет озер. Но при этом он заявлял, что реки во время разлива затопляют такую большую территорию, что это могло породить слухи об огромном озере. После экспедиции Гумбольдта озеро Парима больше на картах не фигурирует.
Священное озеро Гуатавита находится недалеко от столицы Колумбии Боготы. Это место до сих пор является объектом поклонения потомков индейского народа чибча-муиски. Вера коренных жителей, потомков муисков, во всесильную богиню озера не ослабела до сих пор. Так, несколько лет назад местные власти были вынуждены перенести участок строящейся железной дороги, проходивший неподалеку от Гуатавиты: крестьяне из окрестных деревень несколько раз по ночам разбирали железнодорожное полотно, объясняя это тем, что им явилась правительница озера и приказала предотвратить вторжение в ее владения.
При этом Гуатавита явно была не единственным «золотым» озером муисков. Есть достоверные сведения, что золотые предметы индейцы бросали, к примеру, и в лагуну Фукене, и в лагуну Сьеча. Между прочим, из Сьечи было поднято и точное изображение – опять же на золоте – этого удивительного коронационного обряда; мы видим золотой плот, на котором плывет владыка, а вместе с ним девять других мужчин – вероятно, жрецов. Изображение золотого плота с «золотым королем» было потом куплено берлинским Национальным музеем. Но, к сожалению, оно затерялось во время пожара в бременском порту.
Спокойные воды Гуатавиты, окруженные холмистыми берегами, до сих пор скрывают великую тайну. Попытки потревожить ее воды начались практически одновременно с появлением испанцев в Новом Свете. Надо сказать, что наряду с поисками Эльдорадо на всем Американском континенте испанцы все время пытались достать со дна Гуатавиты то золото, которое, по их представлениям, в изобилии покрывало его дно.
«Когда в Колумбию пришли испанцы, – пишет Мигель Сантамария Давила, – им стало известно о церемонии, проходившей на Гуатавите. Они занялись поисками сокровищ и купили водяной насос, действовавший на угле. Откачав немного воды, они обнаружили чистое золото. Однажды ночью на озере поднялся сильный шторм, вода захлестнула берег, и машина ушла на дно. После этого на Гуатавите воцарился покой. Все попытки испанцев добыть сокровища кончились ничем. Озеро наказывает тех, кто нарушает его тайны…»
Итак, попытки выловить драгоценности из озера Гуатавита успехом не увенчались, что, впрочем, не остановило кладоискателей. В 1580 году купец из Боготы Антонио де Сепульведа предпринял смелую попытку осушить озеро и нанял для работы несколько тысяч индейцев, которым было приказано копать глубокий канал. В итоге удалось понизить уровень воды в Гуатавите примерно на 18 метров. Предприятие закончилось трагедией: мощный поток подмыл берега канала, и они, обрушившись, похоронили под собой многих рабочих. Но Сепульведе удалось найти кое-какие драгоценности: золотой нагрудник, посох и изумруд размером с куриное яйцо. Но даже этого богатого улова корыстному купцу не хватило для возмещения расходов по дальнейшему осушению озера. Тогда власти конфисковали его «улов», самого предпринимателя засадили в долговую тюрьму, а все находки были принесены в дар королю Испании и ныне украшают Музей золота в Боготе.
Из колумбийских архивных документов явствует, что в XVII и XVIII веках тоже было несколько попыток извлечь со дна озера сокровища чибча. Но тогдашнее состояние техники не позволило им осушить озеро настолько, чтобы проникнуть к самому глубокому месту воронкообразного дна.
В 1801 году в Боготу приехал немецкий географ и путешественник, великий ученый, друг индейцев и почитатель древних американских цивилизаций Александр Гумбольдт, еще в молодости мечтавший отыскать драгоценности «эль дорадо». Он составил точную карту озера и высчитал, что на дне лежит не менее 50 миллионов золотых украшений. Однако сам не предпринял попытки осушить озеро.
Очередная попытка осушить озеро Гуатавита была предпринята в 1912 году. В Англии создали акционерное общество, целью которого являлось извлечение сокровищ из озера. Британские кладоискатели привезли на его берег громадные насосы. Об этом покушении на сокровища озера рассказал дон Мигель, энциклопедически образованный пожилой муиска. «На глазах моего отца в 1912 году английские кладоискатели предприняли попытку достать золотые предметы со дна озера, понизив уровень воды паровыми насосами. Им удалось откачать почти всю воду, но мягкий ил на дне тотчас засасывал всякого, кто отваживался спуститься в котловину. Вскоре озеро превратилось в зловонную лужу. Сверкающие украшения уже показались из-под воды, но под нещадно палящим солнцем донный ил высох и сделался твердым, как бетон, намертво сковав сокровища. Отец рассказывал, что все ухищрения варваров оказались безуспешными».
Казалось, озеро защищает свои драгоценности. Затратив на предприятие 160 тысяч долларов, британцы извлекли из озера золотых украшений всего на сумму 10 тысяч. Организаторам пришлось признать свое поражение и уехать, оставив на берегах Гуатавиты все оборудование.
А в 1965 году колумбийское правительство объявило озеро Гуатавита национальным историческим заповедником и положило конец попыткам добраться до его дна.
Среди знаменитых искателей сокровищ Эльдорадо были и Эрнандо Кортес, завоеватель Мексики, и Себастьян де Беналькасар, и полковник Перси Фосетт, и многие другие. Как только завершалась одна экспедиция, тут же по ее следу отправлялась другая. Основанием для подобных походов часто служили очередные «правдивые» сведения или «неоспоримые» показания индейцев, вырванные у них порой под пытками.
Но сколько ни шныряли европейцы по горам, джунглям и пампасам Южной Америки, но так и не смогли утолить свою ненасытную алчность. К счастью, в ходе поисков золота они составили подробные карты почти всего континента. Жажда золота помогала им выносить чудовищные тяготы и лишения в чужом краю, приспосабливаться к суровым погодным условиям, выживать среди враждебно настроенных туземцев, которые на свою беду оказались обладателями столь высоко ценимого европейцами желтого металла. Индейцы никак не могли взять в толк, почему пришельцы так жаждут заполучить эти блестящие безделушки, предназначенные для украшения домов и святилищ: от холода они не спасают, голод не утоляют. Это повергало индейцев в полную растерянность. Но европейцы уже знали, что такое рыночные отношения, и потому с такой готовностью уверовали в «золотого человека», который если и существовал когда-то, то сгинул задолго до того, как они принялись разыскивать его.
Более четырехсот лет история о «золотом человеке» будоражила воображение золотоискателей. Никто из них, разумеется, не нашел ни озера с золотым дном, ни города с золотыми мостовыми. Все обнаруженное ими золото представляло собой лишь причудливые украшения, не отвечавшие европейским стандартам тонкого вкуса. Поэтому большую часть изделий попросту переплавляли, а слитки отправляли на родину. То немногое, что сохранилось в первозданном виде, сейчас хранится в музеях.
Считается, что последняя экспедиция на поиски Эльдорадо отправилась из Голландии в 1748 году. Но была ли она действительно последней? Всплески интереса к легендарной стране золотой мечты периодически наблюдаются и по сей день. Французский археолог Тьерри Жаман после своей очередной экспедиции в Перу сделал сенсационное заявление. Он считает, что ему удалось найти ключ к разгадке тайны легендарного города Эльдорадо. По словам Тьерри, 500-метровые наскальные изображения, которые он обнаружил в горах Перу и Бразилии в районе Мадре-де-Дьос, являются картой, где указано местоположение полумифического города инков. В целом же они составляют карту, на которой запечатлено исчезнувшее царство Пайтити.
В 2003 году известный польский путешественник Яцек Палкевич организовал международную экспедицию в район Мадре-де-Дьос. Через месяц было объявлено, что в непроходимых зарослях обнаружены остатки древних строений, а под ними, как утверждается в легендах, – подземный город. Через год должна была состояться новая экспедиция. Однако о новых сенсационных результатах не сообщалось.
Несколько лет назад в столице Перу журналисты буквально осаждали французского врача, побывавшего в одном из малодоступных районов Амазонии. Он рассказывал, что обнаружил там племя индейцев, обладающих поистине несметным количеством золота. Племя это, по его словам, последняя ветвь какого-то некогда могущественного древнего народа. Не они ли наследники и потомки жителей Эльдорадо?
Подобные сообщения о неизвестных племенах и древних городах, затерянных в джунглях Южной Америки, всякий раз воскрешают забытые было мечты о золотой стране. Слово «Эльдорадо» снова замелькало на страницах газет, когда у подножия Перуанских Анд был обнаружен затерянный в джунглях город инков. Английские исследователи, случайно наткнувшиеся на него, нашли там такое количество золота, что многие снова заговорили о легендарной стране Эльдорадо.
Очередная сенсационная находка, касающаяся золота инков, была обнаружена в 2002 году в одном из церковных архивов Рима. В рукописи XVI века, принадлежавшей перу испанского иезуита Андреса Лопеса, говорилось, что, когда правитель инков был обращен в христианство, он предложил миссионерам возвести церковь из массивных блоков чистого золота. Сомнительная с точки зрения христианских канонов идея новообращенного язычника осталась нереализованной, миссионерской экспедиции не последовало – и рукопись попала в церковные архивы. И, чтобы не вызвать золотую лихорадку в Европе, священники пять веков хранили информацию о местонахождении «золотого города» в тайне.
Южным Геродот называл Индийский океан.
Как мы помним, Геродот подразумевал под Ливией Африку.
У греков был особый термин – «ойкумена»
То есть славян.
Греческое слово «талассография» переводится как «мореведение», наука об описании морей, о мореплавании и мореплавателях.
К арабским географам обычно относят всех средневековых мусульманских географов, писавших на арабском языке – культовом языке ислама. На самом же деле среди них были представители ряда неарабских народностей, в том числе уроженцы Средней Азии (Хорезми, Альбируни и др.).
Арабы, кстати, стали учителями европейцев не только в области математики, они сделали большие успехи и в медицине, поставив ее на четко научную основу, прибегая в своих опытах к препарированию и тщательно изучая анатомию. По арабским учебникам медицины в Западной Европе учились на протяжении всех средних веков. Особенно большую известность не только на Востоке, но и в Европе приобрел знаменитый врач и физиолог Абу Али ибн-Сина (Авиценна, 980-1037), таджик по национальности, живший в государстве Саманидов. Авиценна написал около 100 книг по медицине, физике и философии. Главное его произведение «Канон врачебной науки» было переведено на латинский язык и являлось своего рода настольной книгой у врачей средневековой Европы почти до XVI века.
Одним из требований ислама было паломничество в Мекку, обязательное раз в жизни для мусульманина при наличии известного достатка и свободных путей сообщения.
Аль-Бируни сопровождал султана Махмуда Газнийского во время его вторжения в Индию около 1027 года.
По мнению большинства авторитетных исследователей, Азорские острова были открыты в 1432 году португальской экспедицией Гонсалу Велью Кабрала.
Веер до сих пор широко используется в ритуальных танцах, исполняемых в синтоистских святилищах. В связи с этим он является непременным атрибутом жреца. Зафиксированы случаи, когда веер почитался главной храмовой святыней, в которой обитает божество. Одним из терминов, обозначающих общину верующих, является слово «веер», то есть скрепленные штифтом планки складывающегося веера символизируют единство его бамбуковых составляющих – членов религиозной общины. Карта на веере – необходимая часть ритуала.
Автор – путешественник, прошедший путь через Константинополь, Сирию, Палестину, Египет, Месопотамию – точно не известен, а имя Антонин было указано как имя святого, покровителя Пьяченцы.
Интересно, что благодаря своим воистину энциклопедическим знаниям Исидор Севильский многими католиками почитается покровителем Интернета. Его считают первым энциклопедистом, который оказал значительное влияние на историю средних веков. Поэтому во многих странах мира праздник Интернета отмечается 4 апреля – в день преставления святого Исидора Севильского. В 1998 году День Интернета был санкционирован Папой Иоанном Павлом II. Однако святой покровитель всемирной паутины еще не утвержден официально.
Возможно, именно поиски этих островов во многом стимулировали мореплавание не только в древности, но и в гораздо более близкие к нам времена. Недаром существует версия, которая связывает экспедицию Христофора Колумба в Америку не только с поисками западного пути в Индию, но и с поиском легендарных Островов блаженных. Поэтому мы посчитали необходимым, рассказывая о поисках нового пути в Азию, рассказать и о Островах блаженных.
Надо отметить, что философский камень (