Сейид и Али вошли в дом. Первый спросил:

— Ты на меня не обижаешься?

— Да что ты? Считай, что ничего не было.

Спустя немного, Али опять спрашивает:

— А что ты скажешь о своей галлябее?

— Что скажу? Зацепился за гвоздь или что-нибудь в этом роде. Во всяком случае, она хорошо зашита. А ночью вряд ли кто увидит. Я не буду ждать отца и лягу спать. Ну, а завтра что аллах подскажет!

Двор дома, слабо освещавшийся фонарем, висящим над лестницей, был пуст. Его дневные обитатели — два гуся и коза — отсутствовали. Умм Амина с помощью Закии, дочери аль-Хишта, которая во всем ей помогает, завела их в дом.

Наши приятели мирно расстались во дворе. Али поднялся к себе наверх, насвистывая песенку. Сейид толкнул ногой полуоткрытую дверь, ведущую домой, и вошел в небольшую прихожую, пол которой был покрыт тряпьем, обозначающим ковры. Вся обстановка прихожей состояла из полуразвалившейся грязной тахты да деревянной скамейки, на которой стоял керосиновый: фонарь, слабо освещавший соседние комнатушки. На стенах были развешаны бумажные плакаты с изречениями из корана.

Сейид осмотрел прихожую, разыскивая свою бабку Умм Амину. Не увидев ее, он засунул два пальца в рот и свистнул. Этого ему показалось мало, и он громко крикнул:

— Бабушка Умм Амина, где ты?

И тут он увидел ее, распростертую на молитвенном коврике. Она читала вечернюю молитву, беспрерывно повторяя: «Салям алейкум, салям алейкум!»

Сейид решил, что приветствие обращено к нему, и ответил:

— Ваалейкум салям, благословение и молитва аллаха! Ты еще замаливаешь свои прегрешения? И что же это были за грехи? Неужели ты была грешницей?

Старушка тяжело поднялась, свернула коврик. Ее лицо озарила добрая улыбка. Она сказала в ответ:

— Что ты так шумишь, озорник? И не стыдно тебе? Ведь люди спят, им нужно хорошо отдохнуть от дневных забот.

С деланным раскаянием Сейид отвечал:

— Ты обиделась на меня, госпожа моя? Правда, есть за что. Дай я поцелую тебе руку.

Он взял руку бабушки, но она притянула внука к себе, нежно обняла его и со смехом сказала:

— Разве на тебя можно обижаться?! Что будешь ужинать?

— А что у тебя есть?

— Чечевичная похлебка, которую дала нам твоя тетка Умм Али, немного сыру и арбуз.

— А похлебка с жареным луком?

— Ну, конечно.

— А я не люблю жареного лука.

— Так выбери его!

— И похлебку я терпеть не могу!

— Тогда поешь сыру и арбуза.

— А ничего другого нет?

— Чего тебе еще? Может быть, чего-нибудь поджарить?

— Не надо.

— Послушай, внучек, сходи к Закие, попроси у нее немного муки и примус, а я сделаю тебе оладьи.

— Маслин хочется.

— Вечно ты споришь со мной. Я говорю тебе правый, а ты мне — левый, я тебе — черный, а ты — белый. На-ка вот тебе полпиастра и ступай купи себе что хочешь.

Старушка засунула руку за пазуху, вытащила оттуда платок, в который было завязано несколько монет, и одну из них дала внуку. Парнишка схватил монету, стремглав выбежал на улицу и устремился к бакалейной лавке Шеха.

— Дядя Шеха, дай мне на три миллима[9] маслин, на миллим — карамели и на миллим — арбузных семечек.

Шеха не успел протянуть руку за маслинами, как услышал:

— Послушай, что я тебе скажу. Маслин хватит и на миллим. На другой миллим дай лучше земляных орехов.

И только Шеха попытался выполнить требование своего клиента, Сейид снова крикнул ему:

— А почем у тебя палка сахарного тростника? — и он показал на связку, стоявшую недалеко от прилавка.

— Два миллима, — ответил с раздражением бакалейщик.

— А по миллиму есть?

— Как не быть.

— Тогда сделаем так: ты мне дашь на миллим маслин, а на остальные четыре — сахарного тростника, арбузных семечек, земляных орехов и карамели.

— У меня нет маслин ценой в миллим.

— Это как же так нет?

— Если я говорю нет, значит, нет таких маслин.

— А почему ты не продаешь маслин по миллиму ценой? Раз есть за два миллима, то должны быть и за один. Раздели двухмиллимовую монету пополам и получишь два отдельных миллима. Разве это так сложно?

— Не морочь мне голову. Раз я сказал нет — значит, нет. Ты меня, надеюсь, понимаешь?

— Не шуми. Обойдусь без маслин. Дай тогда леденец.

Собрав покупки, Сейид быстро побежал домой; войдя во двор, он кликнул бабушку:

— Послушай, Умм Амина!

А та сидела на тряпичном пуфе в прихожей, прислонившись к разваливающейся тахте. По обыкновению она была погружена в море печальных мыслей. Из этого состояния ее мог вывести только внук. Никто, кроме Сейида, не мог заставить ожить ее душу, светиться лицо.

— Ты что, внучек?

— Посмотри, что я принес!

— Что бы это могло быть?

— Целую кучу всякой всячины. Ты сможешь и поесть, и пососать, и полущить. И все это за каких-то полпиастра!

— Что ты сказал, что?

— На, потрогай. Можешь поесть земляных орехов, пососать леденец и сахарный тростник, полущить арбузных семечек. И все это богатство я купил за полпиастра.

— Пустые все слова говоришь, внук. Ты принес маслин, которыми хотел поужинать, или нет?

— Конечно, нет.

— Так чем же ты будешь ужинать?

— А что у тебя есть?

— Опять двадцать пять! Я же тебе уже сказала, что есть похлебка, сыр и арбуз. Ты сказал, что тебе все это не нравится. Поэтому ты пошел за маслинами.

— Э, да ладно. Поем что есть. Похлебку, арбуз — мне все равно.

— Бог тебе судья! Вместо того, чтобы покупать бесполезные вещи, ты мог бы сэкономить монетку. Всяк так и скажет тебе. Да что говорить — сама виновата, что дала тебе денег.

— Велики деньги!

— Ну, да ладно, что пропало — того не вернешь.

— Не будем больше об этом говорить. Может быть, возьмешь леденец или арбузных семечек?

— Ешь уж сам, надо же чем-то наполнить живот.

— Бабушка, мы же договорились — хватит об этом, не расстраивайся. Дай я тебя поцелую.

Сейид схватил седую, покрытую черным платком голову бабушки и поцеловал ее. Старушка рассмеялась. Парнишка и не ожидал другого. Так бывало всегда, когда бабушка ему за что-нибудь выговаривала. Старушка снова заговорила:

— Подожди набивать желудок безделицей. Поешь сначала.

— Очень мне нужен ужин.

— То есть как не нужен? Ты что же, собираешься спать с пустым животом? Нечего, нечего. Пойди на кухню и принеси похлебку, сыр и арбуз. Да захвати и для меня миску. Поужинаем вместе.

Не успел Сейид двинуться с места, как услышал тяжелые шаги во дворе. Он застыл от неожиданности. Это был, конечно, отец. В чем дело? Так рано он никогда не возвращался из кофейни. Наверное, он хорошо заработал и несет что-то вкусное.

Одетый в полосатую галлябею, в серой войлочной шапочке, обутый в сандалии без задников, которые обычно носят североафриканские арабы, муаллим Шуша вошел в дом. В руках он держал промасленный сверток.

— Добрый вечер, мать, — сказал он скороговоркой.

— Всего тебе доброго, сын мой, — ответила она ласково. — Тебе приготовить поужинать?

— Я поужинал.

Сейид не стал ждать конца разговора. Он взял у отца сверток, сверля его пронзительным взглядом. На толстой оберточной бумаге проступали жирные пятна. Может, куфта? Нет. Что-то не слышно запаха. Если бы была куфта, то ее запах был бы слышен еще в начале переулка. Басбуса. Тоже нет, ибо бумага уж слишком пропитана жиром. Наверняка фатыр!

Сейид оказался прав. Как только он взял у отца сверток, тот сказал:

— Там две порции фатыра. Одна для тебя, другая для бабушки. Одна приготовлена на масле, другая на жире. Сахар завернут отдельно. Осторожней, а то уронишь!

Сев рядом с бабушкой, Сейид начал разворачивать сверток. Его лицо светилось от удовольствия — он обожал фатыр. Да благословит аллах отца! Он всегда приносит вкусные вещи в самое подходящее время! У парнишки даже слюни потекли от предвкушения удовольствия. Он сказал бабушке:

— Я возьму тот фатыр, который на масле.

— Бери какой нравится.

— Отец, который на масле?

— Тот, что сверху.

Сейид взял свой кусок. Под ним оказался еще более аппетитный, приготовленный на жире. Он начал сравнивать. Пытаясь выиграть время для наилучшего выбора, Сейид спросил бабушку:

— Тебе нравится на жире?

— И тот, и другой хороши. Бери любой.

Парнишка заколебался. Но времени было слишком мало для раздумья. Тянуть больше он не мог. Решившись отдать верхний кусок бабушке, он сказал:

— Вот тебе, который на масле. А я возьму другой. Тебе посыпать сахаром?

— Посыпь.

Сейид насыпал немного сахару на фатыр и протянул его бабушке. Но на полпути его рука остановилась.

— Пожалуй, я возьму на масле?

Старушка рассмеялась:

— Да не смутит бог уверенного!

Сейид устыдился своих колебаний и решительно сказал:

— Возьми этот, а я — на жире.

Старушка взяла свой кусок, откусила от него немного и стала медленно жевать. Сейид же, не мешкая, отхватил сразу добрую половину. Когда же осталось совсем немного, он сказал старушке:

— Может быть, ты попробуешь фатыр на жире? Я тебе дам кусочек, а ты мне от своего в обмен?

Бабушка съела совсем немного. Разумеется, ее неспешность в еде была нарочитой. Она заранее знала, что предпримет внук. Протянув свой кусочек бабушке, Сейид забрал у нее почти полную долю фатыра и немедленно начал его уничтожать. Его отец, который собирался лечь спать, с упреком сказал:

— Я ведь ясно объяснил: каждому по одному куску фатыра.

— А я-то при чем? Она сама предложила обменяться.

— Оставь его, сын мой, — сказала со смехом старушка. — Я чувствую большую сытость от того, что он съел.

Старушка была искренна. Самое большое удовольствие было ей видеть, как ест ее внук. Если бы случилось так, что оба ее мужчины страдали от голода, то она готова была бы разрезать себя на части, чтобы только их накормить.

Больше всего на свете она любила внука и сына. Для любви к сыну у нее были все основания. Человек добрый, трудолюбивый, честный, заботливый. Она не находила в нем никаких недостатков. А внука она любила, не задумываясь над тем, за что. Любила его такого, каким он был: шаловливого, веселого. Ей даже нравилось, когда внук злился или капризничал.

Сейид и бабушка покончили со своими сладостями. Шуша пошел к себе творить вечернюю молитву. Сейид начал зевать. Обращаясь к бабушке, он спросил:

— А что, спать мы будем?

— Может быть, ты поешь чего-нибудь из купленного тобой?

— Не, оставлю на завтра.

— Может быть, немножко похлебки, или арбуза, или сыру?

— Не, я сыт.

— Тогда вставай и иди мыть руки.

— Они чистые.

— А масло от фатыра?

— Я вытер его об галлябею.

— Ага, чтоб тебя клопы искусали. Грязным спать не пойдешь. Иди помойся, а я приготовлю тебе чистую галлябею.

— И что ты ко мне пристала? Что, разве каждый день нужно мыться? Эдак и утомиться можно без большой нужды. Уже сколько лет я мою руки и лицо. А польза от этого какая?

— Быстро вставай и иди. Каждый раз с тобой одно и то же. Без разговоров ты умыться не можешь?

Сейиду ничего не оставалось, как встать. Тем более, что слепая бабушка поднялась и без его помощи направилась к уборной. В пределах своего двора она всегда передвигалась словно зрячая. Последовав за ней, Сейид крикнул:

— Подожди, я принесу лампу.

— Не надо, оставь лампу у себя.

— Но я ничего не вижу.

— Зато я все вижу. Иди сюда.

Старушка подобрала полы платья, села на низкую деревянную скамеечку перед тазом с водой. Туалет, несмотря на свои малые размеры, был поделен на две части: в одной помещалась уборная, а в другой — умывальник. Рядом же находилась кухня. В этом помещении был постоянный полумрак, ибо освещалось оно лишь через маленькое окошко, которое находилось под самым потолком, как в тюрьме. Бабушка позвала внука, готовясь к ежедневной процедуре.

— А ну-ка, раздевайся!

— Да ты никак собираешься меня мыть?

— Нет, лишь умою.

— А голову будешь мыть с мылом?

— Как же иначе.

— А зачем? Ведь ты же сама мыла ее позавчера. Голова и теперь еще чистая… Каждый день одно и то же — мыться, мыться… Если бы у меня была и каменная голова, то и она давно бы стерлась.

— Хватит болтать, иди сюда.

— Ладно, но только без мыла.

— А что, мыло тебя щиплет?

— Не, в глаза лезет.

— А ты закрой их, и оно не полезет.

— Я закрываю, а оно все равно лезет.

— Закрывай как следует.

— И то закрываю со всей силой.

— Значит, все в порядке.

— Все равно лезет.

— Да иди ж ты сюда, ради всевышнего. Терпенье лопается.

Притворно заплакав, Сейид продолжал:

— И что я тебе дался? Каждый день с мылом да с мылом. Теперь я знаю, зачем бог создал мыло. Чтобы оно лезло мне в глаза. Так и ослепнуть недолго.

— Без разговоров, дай сюда руки!

Сейид протянул руку. Бабушка с силой притянула его к себе и с досадой сказала:

— Садись здесь и нагни голову над тазом.

Нагибая голову, Сейид пошарил рукой вокруг себя и нащупал мыло, которое лежало рядом со скамейкой. Он быстро схватил его и спрятал за спину.

Набрав воды из таза в кувшин, старушка начала поливать на голову внука. Потом протянула руку, ища мыло, которое она клала всегда в определенное место, но не нашла его. Она стала шарить вокруг себя, но вскоре все поняла. Взяв парнишку за ухо, она с угрозой сказала:

— Сейчас же отдай мыло!

— Какое мыло?

— Отдай, а то хуже будет.

— Да не видел я никакого мыла, — сказал мальчик со злостью.

Бабушка с силой дернула его за ухо.

— А-а-а, — закричал он.

— Отдай, а то позову отца. Он тебе задаст. Ты же знаешь, что он из тебя душу вытрясет.

— На, подавись своим мылом.

Сейид снова начал притворно плакать, не давая ей намыливать голову.

— Да замолчи ты, хватит дурака валять!

Мальчишка сильно зажмурил глаза. Намылив ему голову, старушка стала лить на нее воду, смывая пену.

— Ну что — все? Можно открывать глаза?

— Погоди, еще раз помою. Столько грязи, что не понимаю, как ты ходишь — ногами или на голове.

— Еще раз? И что же это за насилие такое! Твоя мать тоже дважды мыла тебе голову, а?

— Разве я мазалась, как ты?

Затем наступила очередь рук и ног, что было для старушки гораздо легче сделать, ибо мальчишка теперь уж ничего не мог выкинуть. Закончив мытье, Сейид надел чистую галлябею, что здорово облегчило его судьбу — хотя бы временно он избавился от рваной галлябеи. Вслед за бабушкой Сейид пошел спать.

Их жилище состояло из трех маленьких темных каморок, устланных, как и прихожая, всяким тряпьем. В каждой каморке было по окну, закрытому железной решеткой. В одной из каморок спал Шуша на низком деревянном лежаке, покрытом тонким одеялом. В углу каморки стояла вешалка, на которой болталась одежда отца, в другом — небольшой шкаф, где находилось остальное имущество главы семьи.

Старушка и мальчик спали в соседней каморке на матрасе, брошенном прямо на пол. Вешалку им заменяла тонкая веревка, протянутая между стенами. На веревке висела немудреная одежонка обоих обитателей каморки. В одном из углов стояли тазик и кувшин, которыми бабушка пользовалась для совершения омовения и для стирки.

В третьей каморке стоял сундук с тряпьем, который открывался лишь в том случае, когда Сейиду нужно было поискать там что-либо подходящее для его игр.

Сейид заглянул к отцу и увидел его в привычной позе: тот сидел на своей постели, облокотившись на подоконник и наклонив набок голову. Отец смотрел через окно на небо, вернее на небольшую полоску неба, которая просвечивала в узкую щель, отделявшую их дом от противоположного балкона, почти полностью закрывающего собой сверху переулок. В руке он держал сигарету, дымом которой затягивался время от времени.

Каждый вечер, прежде чем лечь спать, его отец сидел в такой позе и лицо его было как и у бабушки: задумчивое и немного печальное. Их вообще многое объединяло: страстные молитвы, печаль, созерцание неба. Но Сейид не задумывался над тем, что за всем этим скрывается, никогда не спрашивал ни отца, ни бабку о причинах их печали. У парнишки не было на это времени.

Сейид перевел взгляд с отца, рассматривающего небо через окно, на бабушку, которая направлялась к постели. Он позвал ее.

— Чего тебе, внучек?

— Ты мне ничего на расскажешь?

— Расскажу, но при условии.

— Каком условии?

— Ты перестанешь балагурить, когда я мою тебе голову с мылом.

— А что, ты разве еще раз будешь мне мыть голову с мылом?

— Я имею в виду следующий раз.

— Бог даст, этого скоро не случится. И чего ты торопишься? Во всяком случае, я больше не собираюсь так пачкать свою голову. Пусть твое сердце отдохнет от подобных забот.

— Значит, опять собираешься балагурить?

— Не буду, не буду. Так ты мне расскажешь что-нибудь?

— Если будешь хорошим мальчиком, послушным, будешь мыться без разговоров, не будешь ссориться с соседскими ребятами, пачкать одежду и рвать галлябею, то я буду тебя любить и рассказывать все, что только ты захочешь.

«Не рвать галлябею! Вот те на! Как быстро это выяснилось! Интересно, что она сделает? Назовет его озорником и нарвет уши? Это самое большее, на что она способна. Она же добрая, всепрощающая. И уж, конечно, бабушка ничего не скажет отцу».

Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове Сейида. Но он быстро успокоился и ответил бабушке:

— Ладно, так что же ты мне все-таки расскажешь?

— А что хочешь.

— Придумай сама.

— Рассказать тебе «Если слепой не видит, то он не знает»?

— Ты мне это позавчера рассказывала.

— Тогда, может быть, «Райский кусок хлеба…»?

— Это мне надоело.

— Ну, сказку о Кисбаре.

— Давай, давно уже я ее не слышал.

— Хорошо, слушай.

Старушка легла на постель, обняла внука, прижала его голову к груди и ласково поцеловала. А он сгорал от нетерпения.

— Ну, рассказывай же!

— В некотором царстве, в некотором государстве жил-был… Ни одно сказание нельзя начинать без упоминания имени пророка, мир ему и благоденствие.

— Мир ему и благоденствие.

— И было в этом государстве, господин мой…

И началось сказание. Мальчик внимательно слушал, дыхание его было мерным и спокойным. Старушка не долго сказывала сказку. Скоро она поняла, что внук заснул глубоким сном.

Старушка снова прижала мальчика к груди, погладила его так, как скряга гладит свое сокровище. Она снова погрузилась в раздумья. Но и ее, наконец, одолел сон. Весь дом превратился в сонное царство. Лишь изредка раздавался чей-то храп.

Первым проснулся отец. Лучи утреннего солнца едва пробивались через маленькие оконца, постепенно разгоняя ночную темень. Сумерки рассеивались все быстрее, солнечные лучи уже заливали двор. Отец умылся, сотворил утреннюю молитву, одел рабочую галлябею, фартук, войлочную шапку. Войдя в комнату матери, он тихо позвал:

— Сейид, а Сейид!

Старушка сразу же проснулась. Сейид остался неподвижным. Умм Амина негромко сказала:

— Еще очень рано, сынок, пусть мальчишка еще поспит.

Она всегда противилась желанию сына побыстрее приучить мальчишку к работе, придать ему мужественности. Старушка считала, что для этого внук слишком мал, его неокрепшее тело не выдержит большого трудового напряжения. Но Шуша не обращал внимания на причитания матери. Оба они любили Сейида, но каждый по-своему. Бабушка не хотела, чтобы внука раньше времени лишали детства. Она старалась избавить его от всех тягот жизни. Что же касается отца, то он всячески старался опередить время в стремлении сделать сына взрослым. Закрывая глаза, Шуша видел сына уже мужчиной. Так же, как старушка всегда хотела прижать внука к себе, отец хотел видеть мальчишку в рабочей одежде, с бурдюком на спине.

Несмотря на протесты матери, хотевшей, чтобы парень еще поспал, Шуша позвал сына еще громче.

— Сейид, проснись же наконец!

Парнишка открыл глаза и, как только увидел отца, тут же вскочил и громко крикнул:

— Я уже встал, папа, сейчас иду.

Сейид всегда с удовольствием вставал на работу, как бы она тяжела ни была. Но если бы он знал, что сегодня его отправят в школу, то он бы тянул до последнего. Тогда бы пришлось звать его очень много раз. Он же рассчитывал надеть фартук, взвалить на плечо бурдюк и идти во дворец поливать деревья… Он надеялся выполнить кучу интересной работы, ради которой стоило вскочить с постели и пожертвовать самыми сладкими сновидениями. Сейид поспешно умылся, вернее сказать, лишь протер глаза мокрыми пальцами, надел фартук и заторопился за отцом. Не успели они переступить порога, как услышали голос Умм Амины:

— Не обедайте в харчевне, я вам приготовлю поесть.

Шуша вернулся, вытащив из кармана бумажник, достал оттуда монету в пять пиастров и положил ее на ладонь матери.

— У меня есть деньги, — сказала она.

— Ничего, возьми, может быть, тебе нужно что-то купить. А хочешь, я пришлю тебе, что надо?

— Не нужно. Закия пойдет за покупками и принесет мне все, что потребуется.

Закия не только делала для старушки всякие покупки, но и помогала ей во всем, что она не могла сделать из-за своей слепоты.

Отец вышел, а за ним вприпрыжку сын. Толкая перед собой тележку с пустыми бурдюками, они пошли по переулку, направляясь к колонке, расположенной в начале улицы Самакин. Придя туда, они нашли будку распорядителя закрытой. Он еще не удосужился прийти. Его уже ожидали две женщины с кувшинами и водонос Абдель Азиз. Шуша остановил тележку около тротуара и приготовился терпеливо ждать.

— Доброе утро! — приветствовал он очередь.

Ему ответили. Абдель Азиз сразу же принялся болтать:

— Наверное, муаллим Али видит десятый сон.

Его поддержала одна из женщин:

— А на интересы людей ему наплевать! Разве это порядок? И у нас работы и забот полон рот!

Другая тоже не удержалась:

— Он что думает, что у нас только и дел его здесь ждать часами?

Хотя Шуша был разозлен больше других, он хорошо контролировал свой язык и не промолвил ни одного злого слова. Он лишь тяжело вздохнул Но сын не обладал этими качествами. Он не чувствовал никакого стеснения. Вступая в разговор от имени отца, он крикнул:

— Наверное, муаллим Али где-то хорошо повеселился вчера.

Абдель Азиз прыснул, обе женщины откровенно расхохотались. Шуша сдержал смех и строго сказал сыну:

— Укороти язык и не лезь куда тебя не просят!

— Это почему же? Разве я не такой же водонос, как ты? Мы простаиваем без дела. Мы же подводим людей! И это называется старейшина водоносов? Ему доверили водоем?! Лучше бы он пошел плясать!

Отец прервал его строгим окриком:

— Хватит, парень, будь повежливей! Я же тебе сказал уже — прикуси язык.

Сейид сердито замолчал и принялся болтать ногами в небольшом ручейке, вытекавшем из бассейна.

Очень скоро появился Али Донгаль. Глаза его были красными, веки опухшие, усы опущены. Он со злостью бросил слова приветствия всей очереди. Ему ответили с неменьшим неудовольствием. Али занял свое место на скамейке, стоявшей в будке, позади водоема.

Женщины наполнили кувшины, Абдель Азиз — бурдюки. Обращаясь к сыну, Шуша потребовал:

— Иди сюда, быстро наполни бурдюк.

Как только Сейид закончил несложную операцию, отец приказал:

— Быстро во дворец, да смотри мне, не балуй!

— Хорошо, отец.

Наклоняясь вперед, обливая одежду, Сейид двинулся вперед. Его радостное настроение несколько омрачилось отцовским предупреждением, но, поразмыслив, Сейид утешился, что Шуша просто предупреждал его не повторять глупости, допущенной им вчера, то есть не залезать на дерево, не ломать веток и не валиться с дерева на голову дядюшке Габалла. Подойдя к воротам, он уже был по-прежнему счастливым. Его настроение не омрачали ни страх, ни сомнения. Во дворе Сейид увидел Габалла, погруженного в молитву. Больше всего Сейиду не нравилось в аллахе то, что он приказал своим рабам постоянно молиться и не отклоняться от продиктованных им законов ни на шаг.

Но сейчас он был очень доволен этим обстоятельством, потому что сумел тихо пробраться во двор. Сняв со спины бурдюк, Сейид медленно вылил воду в воронку, окружавшую тутовицу. Затем он положил бурдюк на землю и снял фартук, который стеснял движения. У него было немало свободного времени, которое можно провести с большой пользой для себя. Отец еще наполняет бурдюки. По дороге сюда он должен зайти в три дома. Что же до Габалла, то он будет молиться до тех пор, пока его кто-нибудь не позовет. К тому же старик не слышал, как он вошел, а посему вполне спокоен.

Вырабатывая план действий, Сейид внимательно осмотрел сад. Посмотрев на фонтан, он увидел, что вода из него еще не потекла по канавкам к деревьям, и тут же решил искупаться.

Подоткнув галлябею за пояс, он прыгнул в фонтан и начал барахтаться, подняв тучу брызг так, что весь измочился. От переполнявшего его восторга он даже запел.

Утихомирившись, Сейид огляделся и увидел рядом с фонтаном банановую пальму. Среди широких зеленых листьев пальмы проглядывали большие снизки желтых плодов. До них можно было рукой дотянуться. Недолго думая, мальчишка выскочил из фонтана, сорвал одну из снизок и начал уплетать за обе щеки. Насытившись, он выбросил кожуру.

Вот глупец! Потерял драгоценное время! Говорил же отец — будь разумным. А то, что он сделал, — образец безмозглости!

Продолжая обследовать сад, Сейид увидел, что под айвой много опавших плодов. Он начал их есть один за другим. Вскоре почувствовал — хватит.

Он выполнил наказ отца: на дерево не залезал, на голову Габалла не валился и в то же время наелся до отвала. Что бы еще такое сделать? Попробовать фиников? Но под пальмой ничего не было. Он посмотрел вверх. На высоте четырех локтей, окружая ствол пальмы, висели гроздья красных фиников. Сейид начал быстро соображать. Если быть разумным, как велел отец, то он должен ждать того момента, когда финики упадут сами. Если будет на то воля аллаха, то или ворона, или ветерок свалят несколько фиников вниз. Но разве можно быть уверенным, что это произойдет до прихода отца или раньше, чем Габалла завершит молитву? Если же не руководствоваться трезвым умом, то можно залезть на пальму. Но на сей раз, если он упадет, то не Габалла свернет шею, а себе. Осматривая пальму, Сейид колебался: залезть или не залезть. Залезть или нет? Конечно, можно забраться с помощью соседнего дерева. Но кто знает: выдержит ли оно его тяжесть. Нет, нет, он не полезет на пальму! А как хочется фиников!

Вдруг в голове Сейида мелькнула блестящая идея. Чего ему ждать, когда ворона или ветер свалит несколько фиников? С помощью камня он может сбить их гораздо больше. Да и на пальму залезать не надо, и разум останется в голове.

Оглядевшись, он увидел недалеко от фонтана небольшой камень. В самый раз! Ему положительно везет этим утром. Наверное, это аллах посылает ему такие удачи, а может быть, и дьявол?!

Сейид изо всех сил бросил камень вверх. Он пролетел рядом со стволом, миновал финики, полетел в сторону дома и попал в стекло одного из окон. Раздался звон. Он прозвучал словно гром. В это же мгновение дядюшка Габалла очнулся от молитвы и бросился внутрь сада. За ним спешил Шуша с бурдюком за спиной. Сейид посмотрел на разбитое стекло, на свой фартук и бурдюк и бросился бежать к воротам. Отец крикнул удивленно:

— Куда ты?

— В медресе![10] — ответил Сейид на бегу.

Сейид бежал как безумный. Остановился он лишь перед домом, в Кошачьем переулке. Войдя во двор, он попал в объятья бабушки Умм Амины. Сейид задыхался от усталости.

На лице старушки были написаны испуг и удивление.

— Что с тобой? Что-нибудь случилось, да убережет тебя аллах от всякого зла.

Мальчишка был не в состоянии вымолвить ни слова. Бабушка забеспокоилась не на шутку:

— Тебя кто-нибудь ударил?

— Если бы…

— Неужели ты кого-то избил?

— Совсем нет. Просто разбил стекло во дворце.

— О, горе мне! У тебя не хватило соображения, чтобы не бить стекло? Ты что, наткнулся на него?

— Наткнулся! Стекло-то было на втором этаже… А я в саду поливал тутовицу.

— Какое отношение имеет дерево к стеклу на втором этаже?

— Уж так получилось… Значит, стою я под пальмой и вдруг нахожу камень, который вдребезги разбивает стекло в окне.

— Кто камень-то бросил?

— А я знаю? Одному аллаху ведомо.

— Кто-нибудь, кроме тебя, был в саду?

— Не-е… Дядюшка Габалла, который молился.

— Так, значит, это ты бросил камень?

— Право, не знаю… Нашел я камень, который оказался в моей руке сам по себе, я даже и не почувствовал. Я захотел от него избавиться. Бросил его подальше. Он полетел вверх… Перелетел через пальму и упал. Из всего огромного нашего мира он не нашел другого места, куда упасть, кроме как на оконное стекло. Что я мог с ним сделать?

— Несправедливый оказался камень. Нужно бы ему упасть тебе на голову. Ты бы поумерил свою шустрость и не разбивал стекло в чужих окнах.

— Я и не собирался этого делать.

— А вышло так… Потом ты что сделал?

— Что, что! Взял подол галлябеи в зубы, ноги в руки и что есть силы бежать. Не ждать же было нахлобучки? Я быстро сообразил — не миновать мне возвращения в медресе, к этому проклятому мулле. Я и сказал себе: парень, лучше ты сам туда вернешься, чем тебя погонят силой… Где мои сандалии, феска и жестяная доска?

— Там же, где ты их бросил.

— Я положил их на сундук в чулане.

— Значит, они там и есть, никто их не трогал.

Сейид вырвался из объятий бабушки и побежал к сундуку, но ничего не нашел. Тут же он вспомнил, что открывал сундук, когда искал биту для беле. Тогда же несколько металлических досок с его писаниной упали за сундук. Просунув туда руку, Сейид наткнулся на феску. Вытащив ее, он увидел, что вся она в пыли и грязи, обтрепана, помята. Засунув руку еще раз, мальчишка нашел жестяную доску, сделанную из бидона. Она служила ему для письма вместо грифельной доски. Сандалии Сейид нашел засунутыми под старые бурдюки, в углу комнаты.

Быстро отряхнув феску и придав ей божеский вид, он напялил ее на затылок, надел сандалии, взял доску и крикнул бабушке:

— Так я пошел!

— Постой, позавтракать нужно.

— А что у тебя есть? Опять скажешь — похлебка, сыр да арбуз? Нет уж, госпожа моя, пусть твою похлебку аллах заберет. Я пойду.

— А есть-то что будешь?

— Что-нибудь поем. У тебя есть деньги?

— Есть… Сколько нужно?

— Дай пиастр. Тогда мне хватит и на завтрак, и на обед.

— Возьми, но купи еду, а не каких-то семечек да карамелек, как было вчера. Кстати, твои вчерашние покупки никто так и не попробовал.

— Оставь их на потом. Я пошел.

— С миром… Будь осторожней. Иди только по тротуару. Когда будешь переходить улицу, гляди по сторонам. Храни тебя аллах, Сейид сын Шуши!

Парнишка не стал дослушивать причитаний своей бабки. Он всегда пропускал их мимо ушей. Так же, как никогда не принимал близко с сердцу ругательства и проклятия своей тетки паломницы Замзам. Иногда он себя спрашивал: слышит ли аллах там у себя наверху эти заклинания? Думает ли он когда-нибудь им внять? Кто знает?

Не успел Сейид ступить за порог, как услышал шаги на лестнице и удивленный голос Али аль-Хишта:

— Куда топаешь, приятель?

Обернувшись, Сейид увидел спускающегося Али, который собрался идти в медресе. Он остановился и сказал:

— Несчастнее меня нет на свете. Иду к вашему мулле, чтоб его… Я уж думал, что с ним покончено… Но ничего, не пройдет и двух дней, как я его изведу.

С радостным удивлением Али переспросил:

— Нет, правда, пойдешь в медресе?

— Чего ты удивляешься? Может, не нужно?

— Да что ты? Я так рад, что теперь вместе ходить будем!

Обнявшись, держа под мышками по жестяной доске, приятели двинулись вдоль переулка. К доске Али был привязан сверток. Увидев его, Сейид спросил:

— Что это там у тебя?

— Еда.

— Завтрак и обед?

— Ага… А где твоя еда?

— У меня есть целый пиастр. Смотри!

— Вот везет! Что купишь?

— Сейчас у Абу Дума съем тарелку сладкой кукурузной каши.

— Это обойдется в два миллима.

— На три миллима я куплю у дядюшки Салямы поллепешки и горячей мулухии[11].

— Ух ты! А что купишь на остальные полпиастра?

— Пообедаю у дядюшки Гаррада.

Али замолчал. Лицо его отражало явную зависть. Тяжело вздохнув, он сказал грустно:

— Говорил я ей — дай пиастр вместо всей этой мути… Не согласилась. Сказала — даю тебе все нужное, полезное. Это лучше, чем ты будешь набивать себе живот первой попавшейся дрянью.

— Что же она тебе дала?

— А я знаю? Уж, наверное, куфту, рис и немного мяса. Дома у нас всегда делают мешанину из всего этого.

Слушая Али, Сейид почувствовал, как у него слюни потекли от одного упоминания таких яств, как куфта, мясо, печенка, мозги — от всего того, что его приятель презрительно называет мешаниной. Ему хорошо — у него отец мясник… А вот для Сейида это совсем другое дело. Но он решил не показывать нетерпеливого желания отведать того, что лежало в свертке у Али. Наоборот, Сейид намерился подразнить приятеля тем, что собирался купить. Хотя он хорошо знал, какую еду ему предложит дядюшка Гаррада, тем не менее Сейид решил играть свою роль до конца. Презрительно скривив рот, он говорит:

— Хм, куфта, мясо, рис… Аж тошнит от этого добра! Бог тебе в помощь, приятель. Я и сам чуть не оказался в твоем положении. Бабушка хотела всучить мне нечто подобное. Но куда там, меня на вороных не объедешь!

Али все больше мрачнел. Взглянув уголком глаза на Сейида, он заискивающим голосом предложил:

— Давай объединимся.

Услышав слова приятеля, Сейид возликовал, но сделал вид, что не понимает его намерений.

— Как я могу объединиться с тобой?

— Едой!

— Как?

— Давай вместе истратим твой пиастр и поедим вместе. А потом съедим мое. Как, договорились?

— Ну, нет, дорогой мой, никак не сойдемся. Я терпеть не могу мешанины, которой ты богат.

— Ну ладно, Сейид… Посмотрим… Когда-нибудь и ты у меня попросишь немного из того, чего у тебя не будет.

— Ты что, обиделся?

Почти плачущим голосом Али ответил:

— На что обижаться? Каждый делает так, как ему нравится.

— Ладно, не обижайся, беру тебя к себе в пай.

Али аж засмеялся от восторга. Всю печаль как рукой сняло. Подогревая радость Али, Сейид спросил:

— Что купим на завтрак?

— По тарелке сладкой кукурузной похлебки, а потом увидим.

Наши приятели подошли к началу улицы Агур, остановились перед лавкой дядюшки Дума. Он стоял около двери. Перед ним — большой медный таз, полный кукурузной похлебки, от которой шел пар. Время от времени он ее помешивал. Иногда брал миску, наполнял ее и передавал клиенту. Рядом с медным тазом, стоял противень, полный басбусы[12]. Рядом — тарелка с жиром, дальше — другой противень с сирийскими сладостями.

Было уже половина седьмого утра. Около лавки собрался рабочий люд и ребятишки, среди которых вертелись Махмуд, Зейн и Дукдук, застрявшие здесь по пути в медресе. Как только они увидели Сейида в феске и сандалиях, с жестяной доской в руках, их охватила неописуемая радость. Зейн восторженно крикнул:

— Что такое? Это ты, Сейид? Что тебя сюда привело? Сто приветов тебе, приятель!

Как можно солиднее Сейид ответил на приветствие:

— Здоровы были, мужики!

Ему ответил нестройный хор голосов:

— Ваалейкум салям, благословение и молитва аллаха на тебя!

— Без тебя медресе совсем зачахла, и луковицы теперь не стоит, — вступил в разговор Зейн. — С того дня, как ты ушел, ни разу не удалось посмеяться. Мулла совсем осатанел, дерется нещадно.

Не отвечая Зейну, Сейид крикнул Абу Дума:

— Дай-ка две миски кукурузной похлебки!

Тот немедленно наполнил миски и протянул каждому из приятелей. Если Сейиду представлялась возможность изобразить из себя взрослого, он ее не упускал. Громко, мужским голосом он бросил в толпу:

— Обе миски за мой счет!

Лавочник рассмеялся, но, подражая тону Сейида, ответил:

— Слушаюсь, муаллим. Живи и траться!

Али очень хотелось объявить, что он вступил в пай с Сейидом, что он даст ему куфты, но, чтобы не вызвать гнева приятеля, счел за благо промолчать, а то кооперация разрушилась бы. Он готов все стерпеть ради этой сладкой похлебки.

Пока Али и Сейид ели, ребятишки старались дознаться, почему это Сейид, заявивший в свое время, что он никогда не вернется в медресе, ибо отец нуждается в его помощи и скоро, когда займет место в будке распорядителя воды, отдаст ему тележку и все бурдюки, — после всех этих хвастливых заявлений Сейид опять топает в обучение к мулле. Зейн снова спросил:

— Ты нам так и не рассказал — что случилось? Что тебя заставило вернуться в медресе?

— Клянусь аллахом, работа не понравилась.

— Да ну?

— Ни интереса, ни пользы.

— Кто-нибудь обидел?

— Меня обидишь! Просто не смогли с отцом поладить.

— Это почему же?

— Да так, пустяки. У каждого старика свои причуды. Мы не договорились, и я сказал — салям алейкум. А он мне — ваалейкум салям. Словом, аллах милостив.

— Все-таки что-то должно было произойти.

Али аль-Хишт поддержал Зейна:

— Да расскажи ты, Сейид. Разве могут быть секреты между нами, приятелями?

Ребятишки все больше настаивали. Сейид понял — не миновать ему объяснения. С сожалением тряхнув головой, он быстро начал сочинять в голове историю, которая поразила бы приятелей.

— Честно говоря, история и выеденного яйца не стоит.

— Да расскажи, старина, расскажи.

— Сегодня на рассвете мы с отцом встали, взяли тележку и поехали за водой. Я наполнил свой бурдюк и двинулся ко дворцу. Вхожу. Выливаю воду. Выхожу в сад — вижу: фонтан до того полон рыбой, что даже вода бурлит. Я не обращаю внимания, рыбы-то я не люблю. Но все же взглянул, а из фонтана большая рыбина высовывается так, как вроде сейчас Али.

Последний удивленно крикнул:

— А не врешь?

— Чего мне врать?!

— Ну, дальше…

— Остановился это я у барьера фонтана, протянул руку и схватил рыбину за голову… Она забилась, попробовала вырваться. Но от кого? От меня не уйдешь! Вытаскиваю я ее из фонтана, вынимаю затычку из бурдюка и запихиваю рыбину внутрь.

— И влезла?

— Почему нет? Я что — шучу? Значит, засунул я рыбину в бурдюк, поправил фартук и вижу: рыбина высовывает голову наружу и как сумасшедшая бежит. Я за ней. Подбежали к пальме, а она прямо в бурдюке полезла вверх.

— На пальму?

— В бурдюке!! Это-то меня больше всего удивило… Если бы так, безо всего полезла на пальму, я бы не обратил внимания… Никогда не любил рыбы… Но в бурдюке! Что ж, я пошел бы без него? Никак нельзя… — И начал говорить так же рассудительно, как говорит отец: — Настоящий водонос никогда не бросает бурдюка и не снимает фартука. Вы когда-нибудь видели военного без формы?

— Не-не, — ответили хором ребятишки.

— Вот так и с нами, водоносами. Мы всегда с бурдюками. Ну, рыба лезет на пальму, я за ней.

— А умеешь?

— А то! Будь здоров, как лазаю!

— И поймал?

— Не поймал.

— Почему?

— Только я добрался до первых ветвей, как рыба прыгнула на окно дворца и застряла на подоконнике.

— А ты прыгнул за ней?

— Скажу правду, врать я не люблю, испугался я, уж очень большое расстояние между пальмой и окном. Хотел было рискнуть, но нет — испугался. И что? А как же с бурдюком? Больше всего меня это волновало. Ведь вы знаете: настоящий водонос… — и он повторил старую фразу.

Но мальчишки сгорали от любопытства и требовали продолжения рассказа.

— Ну, а потом? Ты-то что сделал?

— А ничего. Пальма ломилась от изобилия фиников.

— Красных или желтых?

— Красных.

— Спелых?

— Не обратил внимания.

— А дальше?

— Протянул руку и сорвал целую кисть. Размахнулся и бросил финиками в рыбину.

— Попал?

— Не-е, стекло разбил.

— А рыбина?

— Спрыгнула на землю, а я за ней. А она выскочила из бурдюка — и в фонтан. Я бегу, а тут отец с дядюшкой Габалла. Отец подумал, что я или играю, или рву финики. Габалла разохался над разбитым стеклом. А я настолько устал от погони за рыбиной, что и слова не мог произнести. Оставил я им бурдюк и фартук, а сам ушел.

С завтраком к этому времени было покончено, Сейид заплатил четыре миллима, и вся ватага двинулась в медресе. По дороге ребятишки осаждали Сейида вопросами о рыбине, бурдюке, спелых финиках, фонтане. За разговорами они и не заметили, как пришли к ненавистному заведению муллы, называемому школой.

Стучавший оказался Шеххата эфенди. Он стоял перед дверью одетый так же, как и вчера. Не хватало лишь пиджака, но зато под мышкой он держал большой сверток.

Не успел пришедший ответить на традиционной вопрос Умм Амины «кто вы?», как Сейид вырвался из ее объятий и бросился навстречу Шеххате, дружески и искренне его приветствуя. Пожимая ему руку, Сейид приговаривал:

— Добро пожаловать, дядюшка Шеххата, пожалуйста, входи!

Парнишке очень нравился этот добрый занятный дядька.

Но на лице бабушки не было особой доброжелательности. Она была уверена (Шуша вкратце рассказал ей о вчерашнем происшествии), что этот человек — проходимец и что четыре пиастра, которые ему дал ее сын, пропали безвозвратно.

Первое, что сделал Шеххата, это залез в карман своей галлябеи и вытащил оттуда маленькую дудку. Протянув ее Сейиду, он сказал:

— Как тебе нравится этот свисток?

— Кому это?

— Тебе. Я специально принес. Хорош?

— Великолепный!

Повертев в руках дудку, Сейид принялся дуть в нее изо всех сил. Шеххата забрал дудку у парнишки и начал в нее тихонечко дуть, передвигая пальцы по дырочкам. Из дудки полилась нежная печальная мелодия.

— Так вот надо играть. Я тебя научу. А где отец?

— Дома. Лег немного вздремнуть. Разбудить его?

— Не беспокой его. Я зайду попозже.

Но тут раздался голос Шуши:

— Кто там, Сейид? — и отец выглянул из двери. Увидев Шеххату, он заговорил:

— Заходи, приятель, не стесняйся!

Пожав руку Шеххате, Шуша повел его в дом. Сейид же пытался играть на подаренной ему дудке.

Обменявшись приветствиями с хозяином дома, Шеххата вынул из кармана несколько монет и протянул их Шуше:

— Вот тебе четыре пиастра.

— Зачем такая спешка? Я же тебе сказал: не торопись. Я сейчас не очень нуждаюсь.

— Дай тебе аллах всего доброго! За всю жизнь ни один долг так меня не угнетал, как этот. Я никогда не забуду твоей доброты. Ты оказал ее совсем незнакомому человеку. Ведь ты же не был уверен — верну я тебе долг или нет. Помог ты мне в трудную минуту… Аллах! Это истинная доброта!

Шуше ничего не оставалось делать, как взять деньги. Шеххата поднялся, чтобы уйти, но Шуша заставил его снова сесть:

— Куда ты?

— Пойду уж, посмотрю, что делать дальше.

— Куда торопиться? Откушай с нами… Мы ведь еще не обедали. Я немного устал и заснул. Сейид, сынок! — позвал Шуша.

Спрятав свою дудку, парнишка подбежал к отцу.

— Скажи-ка бабушке, пусть приготовит поесть. Да принеси сюда столик, мы с Шеххатой эфенди пообедаем.

Выйдя во двор, Шуша тихо сказал матери:

— Видишь, вчерашний наш приятель пришел вернуть долг. Так-то вот… Пусть с нами пообедает. Хватит ли еды на всех?

— Хватит, хватит, сынок… Порядочный человек. Когда ты мне рассказывал о случившемся вчера, я подумала: проходимец. Зря обидела человека.

— В общем, пошли Сейида, чтоб принес нам немного сыру, фиников и чего-нибудь из еды.

— Успокойся, сынок, еды предостаточно. Благодаря твоей доброте есть у нас и сыр, и финики. Закия сварила нам немного мяса. Я сварила рису. Ты иди, займи гостя. Я пошлю тебе все нужное. Сиди спокойно, а я пойду приготовлю миски.

Шуша и Шеххата вошли в комнату, чинно сели на постель, оба молчаливые, степенные.

Шеххата занялся было чтением выдержек из корана, которые висели в рамках над дверью, но постепенно беседа наладилась.

Мужчины говорили о паломнице Замзам, водоносах, о Сейиде, о том, что он натворил утром. Но тут вошел Сейид и сказал, что обед готов. Оба уселись около столика, на котором стояли две тарелки мяса со всякими специями и приправами, тарелка с рисом, два пучка редиски, кусок сыру, тарелка со спелыми финиками. Примостившись между взрослыми, мальчишка заговорил, обращаясь к отцу:

— Видишь, какую дудку подарил мне дядюшка Шеххата?

Осмотрев дудку, Шуша сказал:

— Хороший инструмент. И не жалко тебе, Шеххата, отдавать его этому сорванцу? Он же обязательно сломает.

— Дудка у меня давно… Это мой самый добрый друг, Когда меня что-нибудь расстраивает, я всегда играю… Становится легче. Но теперь я обрел друга дороже, поэтому могу подарить дудку Сейиду. Не верил я в доброту людей, но теперь изменил мнение о них… Словом, я научу его играть на этой дудке, — сказал со смехом Шеххата. — Думаю, когда мне захочется поиграть немного, мне не откажут. Как думаешь, Сейид?

— Уж, конечно, не откажу!

Все трое принялись за еду. Умм Амина осталась во дворе. Она тоже обедала. Обед ее состоял из половины лепешки с кусочком сыру. Но и этого ей было достаточно. Старушка благодарила аллаха за то, что он послал им такого доброго гостя.

Хозяева и гость закончили трапезу. Сейид принес таз и кувшин. Все помыли руки. Мужчины пошли молиться. Парнишка воспользовался этим, схватил мешочек с беле, вышел во двор и крикнул:

— Бабушка, я пойду играть.

— Смотри не болтайся допоздна.

— Не, задержусь, ведь сегодня праздник дня рождения святого Хавваса.

— Так когда же ты собираешься вернуться?

— Сам не знаю. Пойду вместе с ребятами. И вернусь с ними.

— Подожди, скажу отцу.

— Только не сейчас. Когда уйду, тогда скажешь.

— Не опаздывай на ужин. Как услышишь — зовут к ужину, бери ноги в руки.

— Ладно.

Засунув два пальца в рот, Сейид пронзительно свистнул, вызывая Али. Тот не заставил себя ждать, тут же оказался рядом с приятелем. Оба направились в конец переулка, к постоянному месту детских игр.

Рано утром Шеххата проснулся. Солнечный свет едва озарял комнату. Он огляделся, чтобы вспомнить, где находится. Наконец сон совсем оставил Шеххату. Тут он вспомнил, как его затащил Шуша переночевать здесь. Спрыгнув с сундука, он снова начал рассматривать комнату. Стены ее облупились, единственное маленькое окно с железной решеткой находилось почти под самым потолком. На решетке висели некоторые вещи Умм Амины. Все убранство комнаты состояло из старого сундука, на котором Шеххата проспал ночь, свернувшись калачиком, да груды остатков старых бурдюков, валявшихся там и сям. По углам комнаты были разбросаны немудрящие игрушки Сейида — тряпичные мячи, какие-то железки и т. п. Был тут и сверток, принадлежавший новому обитателю комнаты.

Шеххата прислушался. Ему почудился голос то ли Шуши, то ли Сейида. Однако, кроме гоготания гусей, расслышать ему ничего не удалось. И тут Шеххату одолел стыд. Что делать? Лучше всего тихо исчезнуть, чтобы не потревожить обитателей дома. Он направился к двери, стараясь не шуметь. Но тут как назло заскрипели половицы. Шеххата затаил дыхание. Сонное царство не было потревожено. Он пробормотал:

— О аллах, храни меня!

Просунув голову в приоткрытую дверь, Шеххата осмотрел прихожую. Чудеса! Ни одного живого существа. Вот те на, проспал. Шуша ушел на работу, Сейид — в школу. Они не как он, им долго спать нельзя. Да, а где Умм Амина? Он подошел к выходной двери, осмотрелся. Тут он услышал женский голос:

— Доброе утро, Шеххата эфенди!

Умм Амина на ощупь подметала двор. Услышав шаги Шеххаты, она его приветствовала. Тот с уважением ответил:

— Утро доброе, тетушка!

— И тебе всего самого доброго! Бог тебе в помощь!

— Воздай тебе аллах за доброту!

— Если хочешь умыться, то таз с кувшином стоят на кухне. Сейчас я тебе приготовлю завтрак.

— Не утруждай себя зря, тетушка, обойдусь и так.

— Разве это труд? Еды хватает, слава аллаху!

— Не надо, прошу тебя. Я не привык так рано завтракать.

— Вот и не дело уходить с пустым желудком!

Шеххата уж не мог больше выносить всего этого.

Он схватил свой сверток и побежал от такого необычного для него гостеприимства. Скорее отсюда, а то он не выдержит и согласится еще отведать от щедрот этого дома!

Время перевалило за полдень. Часа в три вернулся Шуша. Он был первым. В одной руке он держал сверток и пакет, в другой — пучок редиски. Поздоровавшись с матерью, он спросил:

— Сейид еще не приходил?

— Пока нет.

— А Шеххата?

— Тоже не вернулся.

— Он когда ушел?

— Довольно поздно. Я приглашала его позавтракать, он отказался. Сказал — не привык так рано.

— Я тут принес два фунта вареной рыбы и немного фиников. Пойду помолюсь, а потом вздремну немного. Когда все соберутся, пообедаем вместе.

Войдя в дом, Шуша положил на столик все свои покупки, сотворил молитву и прилег. Весь двор снова погрузился в молчание. И вдруг раздался задорный свист, топот ног по двору, затем вопль:

— Умм Амина! Ты где? Слышишь?

Сейид забросил свою ученическую доску, сделанную из металлического бидона, скинул с себя школьную одежду. Вырвавшись затем из объятий бабушки, он спросил:

— Где дудка?

— Какая дудка?

— А которую мне подарил дядюшка Шеххата.

— И не видела совсем! Уж наверное она там, где ты ее бросил.

— Нужна она мне очень! Сегодня мы играем в полицейских и воров. Свисток этот мне просто необходим. Ты когда-нибудь играла в полицейских и воров?

— А ты объясни, в чем заключается игра. Я тоже буду полицейским?

— Ладно, быть тебе вором. В доме есть какая-нибудь еда? Проголодался я.

— Отец принес вареной рыбы и фиников.

— Чего же мы ждем? Давай есть!

— Подождем, когда придет Шеххата эфенди.

— Он куда ушел?

— Вышел утром, не позавтракав. До сих пор не вернулся.

Сейид заторопился внутрь дома. Его ноздри уловили соблазнительные запахи рыбы. Он протянул было руку к свертку, на бумаге которого выступили масляные пятна, но тут услышал голос отца:

— Ты, Сейид?

— Ага, отец.

— Подожди, пока придет Шеххата.

— Ладно. Я хотел просто посмотреть — что там в бумаге.

— Рыба.

— Ух ты! А я так люблю рыбу!

— Сейчас все вместе пообедаем.

Сейид пошел в пустую комнату, открыл сундук, вытащил оттуда мешочек с беле, пересчитал их, поправил тряпичный мячик, нашел волчок, крутнул его изо всех сил и снова пошел в комнату к отцу.

— Может быть, поедим, папа? А то в желудке урчит от голода.

Время приближалось к четырем. В кишках Шуши урчало не меньше, чем у Сейида. Он начал размышлять:

— В чем дело? Он что — не собирается возвращаться?

— По всему видно, что так, — сказал в подтверждение Сейид. — Он и сверток свой забрал.

— Ты откуда знаешь?

— В комнате его нет.

— Пожалуй, он не придет. Бедняга, да поможет ему аллах. Хороший человек, но несчастный. Пойдем есть.

Сейид побежал звать бабушку. Она раскрыла сверток. Все трое сели вокруг столика и принялись степенно жевать. Они уже кончили обедать, когда услышали шаги во дворе. Умм Амина обрадовалась:

— Наверняка Шеххата эфенди!

У нее была поразительная способность узнавать людей по звуку их шагов. Шаги приближались. Скоро в дверь просунулась голова Шеххаты. Увидев уставившиеся на него три пары глаз, он вскрикнул:

— О всевышний!

Шуша позвал:

— Проходи, пожалуйста!

Шеххата вошел. О чудо! Разве это тот самый Шеххата? Аллах свидетель, это же бек Шеххата, паша Шеххата и не меньше! И это Шеххата, тот самый жалкий, оборванный бродяга, у которого ничего нет, кроме одной-единственной галлябеи? Ну, может ли быть Шеххатой человек, который одет в черный костюм? В таком наряде появляются только богатые люди, да и то по особо торжественным случаям! Видали ли вы когда-нибудь бродягу, одетого в полный костюм с жилетом, в рубашке с галстуком? Не иначе: на него свалилось богатство. И по этому случаю он так разрядился. В руках его громоздились свертки, кульки, пакеты.

Шеххата начал освобождать руки от кульков, складывая их на столик. Оставшийся в руках сверток он метнул на землю. Все вздохнули и рассыпались в приветствиях.

Всем троим (в том числе слепой старушке, чувствовавшей по шороху кульков, что в них яств изобилие) стоило больших усилий подавить в себе удивление. Они хором загалдели:

— Добро пожаловать! Располагайся как дома!

— Где был-то, парень? Зачем ушел? До четырех ждали тебя обедать. Узнав, что ты забрал свой сверток, мы решили, что ты уже не вернешься.

— Ты ли это говоришь, Шуша? — сказал Шеххата со смехом. — Я и вправду не собирался сюда возвращаться. Привык быть свободным, независимым. Как всемогущий султан. Ем, сплю. Но бог нам покровительствует… Он не забывает своих рабов. «И посылает нам оттуда, откуда мы не ждем». — Пожав плечами, Шеххата молящим тоном произнес: — Твое покровительство, о боже! Ничего другого мне не надо.

Шуша рассмеялся и откомментировал слова приятеля:

— И все это ты называешь лишь покровительством божьим? Да он тебя просто осыпал своими щедротами! Их трудно даже перечесть! Продал пиджак — купил полный костюм и еще какой! Такие только паши носят.

— Я купил костюм? — переспросил удивленно Шеххата. — Где ты его видишь?

— Так на тебе же одет!

— Бог с тобой! Это же рабочий костюм. Он был в свертке, который я оставлял у тебя дома. Я снял галлябею, завернул в ту же бумагу, что была оберткой для этого костюма.

— Вот это — рабочий костюм?! Ты, должно быть, занимаешь крупную должность. Может, ты министр? Я всегда считал, что рабочая одежда — старая, потрепанная, изорванная. Иначе нельзя работать. Никогда еще не видел ни одного человека, работающего в галлябее из дорогой материи или в шерстяном костюме.

Шеххата продолжал стоять. Прервав Шушу, Умм Амина сказала:

— Садись, в ногах правды нет. Поешь с нами, отдохни…

Гость поддернул брюки, откинул полы пиджака и плюхнулся на подушку рядом со столиком. Сейид начал внимательно рассматривать своего благодетеля. Сначала он показался мальчишке просто роскошным, одетым с иголочки. Но чем внимательнее он присматривался к тому вблизи, тем больше мерк блеск костюма. Да, он был черный, но не настолько, насколько бывает черной хорошая материя. Цвет был скорее черно-зеленым и каким-то тусклым — костюм побывал в окраске. Время оставило на нем весьма заметный след. Локти и колени блестели, как начищенные. Воротника у пиджака вовсе не было. Его заменяла черная тряпочка, пришитая не слишком аккуратно. Накладки на коленях оказались двойными, на старые были нашиты новые, чтобы скрыть ветхость брюк, усилить их сопротивляемость разрушительному времени. Так же, как костюм был не очень черным, так и рубашка не отличалась особой белизной. От частых стирок она стала кремовой. Воротник ее был засален от пота, следы которого бессильна вывести даже самая умелая прачка. Из-под воротника рубашки торчал черный, много повидавший на своем веку галстук «бабочка», до предела стянувший шею Шеххаты. Да и рубашка оказалась вовсе не рубашкой, а просто манишкой и манжетами, выглядывавшими из-под рукавов пиджака.

Все это Сейид рассмотрел очень внимательно, и впечатление роскошности туалета Шеххаты улетучилось. И остальные детали одеяния гостя были такого же качества, как и костюм. Старая, потрепанная феска, сбитые растоптанные ботинки без шнурков, драные зеленого цвета шерстяные носки.

Между тем Шеххата начал разворачивать кульки. Там оказались куфта, печенка, финики, сыр, сладости. Он потчевал хозяев:

— Ешьте, ешьте, что бог нам послал от щедрот своих!

— Немного опередили мы тебя, приятель, — ответил за всех Шуша. — Только что отобедали. Рыбкой побаловались… Не дождались тебя… Проголодались очень…

— Так не пойдет! Хоть немного отведайте. Облегчите меня.

Сейид вперился в куфту. Испугавшись, что отец и впрямь откажется, парнишка встрял в разговор, чтобы спасти положение и отведать вкусного мяса:

— Не расстраивайся, Шеххата эфенди, я поем с тобой… Только лишь для того, чтобы облегчить тебе участь…

Никаких возражений больше не последовало. Гость и мальчишка начали старательно опустошать содержимое кульков. Умм Амина встала и вышла во двор занять свое привычное место. Шуша возобновил разговор с Шеххатой:

— Ты так и не сказал — что же у тебя за работа, на которую ходят не в галлябее, а в таком хорошем костюме? Растолкуй.

Не переставая жевать куфту, Шеххата пробурчал:

— Доставщик я…

— Впервые слышу о такой должности. Что это такое?

— Людей я доставляю.

— Так, значит, ты носильщик.

— Э-э, муаллим Шуша, наговоришь тоже. Я и себя-то еле ношу. Хожу я без всякой ноши, легко, чинно и благообразно.

— Никак не пойму — кого ты доставляешь, куда?

— А тех, кто отшагался, к его последнему пристанищу. Я доставщик лишь в одном направлении. Кто со мной идет, обратно не возвращается вовек. Возвращаюсь я всегда в одиночестве.

Шеххата скрипуче засмеялся. Шуша не поддержал его, лицо хозяина дома стало сумрачным, печальным. Он тихо произнес:

— Могильщик ты, значит, гробовщик.

Шеххата не к месту захихикал, заговорил легко и просто:

— Если бы… Это народ все серьезный, солидный. Могильщик… Нам далеко до них… Мы всего лишь доставщики… А они живут в большом достатке…

— Так в чем же заключается твоя обязанность?

— Что-то вроде мальчика при могильщиках или церемониймейстера на похоронах.

— Церемониймейстера на похоронах?

— Ну да, иду впереди похоронной процессии, важный, напыщенный. Иду до самых ворот вознесения. Словом, отдаю последние почести сыну Адама.

— Так ты сопровождаешь усопших на кладбище?

— Именно это и делаю. Нас называют эфенди — благородными, знатными. А всей знатности в нас только что костюм. Один из нас надевает парадный костюм, который берет на прокат, повязывает красную салфетку поперек живота, берет в руки или медную жаровню, или пустую бутылку и прославляет достоинства покойного до тех пор, пока того не опустят в могилу. Короче говоря, мы — как мальчики в церкви, с той лишь разницей, что они воспевают бессмертных, а мы покойников. Мне думается, что лучше петь за упокой души и тела.

Шуша не разделял веселого настроения своего приятеля. Казалось, он был подавлен охватившей его грустью.

Сейид тоже перестал жевать мясо. На лице мальчишки появился страх. Он начал бояться человека, который постоянно общается с мертвыми. Его даже замутило от всех этих рассказов, тем более, что Шеххата их выкладывал с такой легкостью, как будто речь шла об игре в беле.

Шуша тряхнул головой, тяжело вздохнул, стараясь отогнать от себя мрачные мысли. Шеххата доедал последний кусок. Вскоре все трое поднялись. Гость забрал сверток и пошел в комнату, где провел прошлую ночь, приговаривая:

— Бог осчастливил сегодняшний мой день. Прав был сказавший: «У кого есть фантазия, тому бог посылает два чуда за ночь». А еще более был прав тот, который сказал: «Шеххата, когда проснешься, будет у тебя двое похорон за день». О щедрость аллаха!.. Теперь я смогу сидеть рядом с вами со спокойным сердцем, платить за постой… С вашего разрешения пойду переоденусь.

Оставив Шеххату, Шуша вернулся к себе. Он долго тряс головой, стараясь освободить свой мозг от мрачных раздумий. До того, как он почувствовал привкус смерти, похорон и могил, он был всегда рад приятелю, заботился о нем. А теперь Шуша испытывает почти ужас от общения с этим человеком. Самое неприятное заключается в том, что этот погребальщик намерен поселиться в пустой комнате надолго, хоть раньше и отказывался. И Шуша никак не может запретить ему этого.

Мужчины скоро переоделись и собрались уходить. На пороге Шеххата произнес:

— Сегодня я тебя угощаю. Пойдем, я покажу тебе нашу кофейню. Ее называют «Для благородных».

Водонос энергично покачал головой.

— К чему сегодня-то? Я пойду в нашу кофейню. У меня есть там дело, которое обязательно нужно устроить сегодня.

— Эка сложность! Управишься с делами, и вместе пойдем.

— Не беспокойся зря, приятель. Не сегодня…

— Никак невозможно. Я же тебя приглашаю! Не дело говоришь.

Эти слова были единственным средством, способным сломить упорство Шуши. Он никогда не мог отказать человеку составить компанию. Таких людей он и сам не уважал.

— Ну, если так, пошли!

— Так-то оно правильнее… Ты получишь удовольствие от нашей кофейни и не малое.

Шуша был твердо уверен в совершенно обратном. И какое можно получить удовольствие от разговоров с могильщиками? Но что делать — надо было идти и терпеть весь вечер общество своего приятеля.

По дороге они лишь изредка перекидывались словами. Шуша был настолько мрачен и подавлен, будто сам шел на похороны.

Наконец они пришли в кофейню, располагавшуюся на углу улицы аль-Халиг аль-Масрий. Она приткнулась к полуразвалившемуся дому. Кофейню ничто не отличало от других, ей подобных. Разве что лавка, отделявшаяся от кофейни лишь дверью, ведущей внутрь дома. Над входом в лавку была прибита вывеска: «Паломник Сурур Абуль Фарах. Генеральный подрядчик по организации похорон. Готов обеспечить всем необходимым для похорон — от поминальщиков и гробов до музыки и прочего». Кроме этой лавки, в кофейне не было ничего, что напоминало бы о смерти, или, точнее говоря, такого, что говорило бы о том, что посетители — это те самые «благородные» поминальщики, которые в любой момент могут отправиться на очередные похороны.

Деревянные двери кофейни вели внутрь тесной комнаты, где находились обычные для подобных заведений атрибуты: кофейные чашки, кофейники, кальяны. В дальнем углу комнаты была еще одна дверь, маленькая, запертая на железный засов. Столики и табуретки стояли и внутри комнаты, и снаружи, прямо на тротуаре. Около входа стояла бочка с илом, в которой росли вьюны.

Войдя в кофейню, Шуша нимало подивился. Он представлял ее себе как мрачное место сборища молчаливых суровых людей, где витают души умерших, стоят гробы, на стенах картины с кладбищенскими пейзажами. Здесь должна бы царить тягостная тишина, не нарушаемая криками посетителей и официантов. Но заведение было забито самыми обыкновенными людьми, которые шумели, смеялись. На лицах сидевших посетителей невозможно было заметить и тени грусти или озабоченности. Отовсюду слышался стук игральных костей, отрывки рассказываемых анекдотов, беззлобные ругательства.

Место было очень веселым и шумным. Единственное, что отличало его от других кофеен, так это внешний вид клиентуры. Очень они смахивали друг на друга, и все были копиями Шеххаты: худые, старые, одеты в дешевые полосатые галлябеи, в изношенные ботинки без шнурков, в фески с потрепанными краями. Все они были лысыми, с морщинистыми потными лицами, с редкой растительностью на подбородках.

Осмотрев заведение, Шеххата спросил:

— Где сядем?

— А вон в том углу, рядом с зеленью.

— Быть по-твоему.

Они сели за круглый столик, стоявший у самого прохода. Шеххата с подчеркнутой почтительностью и заботливостью осведомился:

— Что выпьешь?

— Все равно что… Пожалуй, кофе.

— И только? Кофе само собой разумеется.

Хлопнув в ладоши, он привычно, как у себя дома, крикнул:

— Мухаммед! Два кофе, не очень сладких, кальяны с самым хорошим табаком. Да, еще нарды!

Изнутри помещения громко, на всю улицу, раздалось в ответ: «Слушаюсь!» Шуша удивленно поднял брови, покачал головой:

— Чудеса!

— Тебя что удивляет?

— Я думал, что буду сидеть как на похоронах.

— Аллах с тобой! С чего ты взял?

— Ну как же, наверное, здесь сидят те, кто или собирается на похороны, или оттуда возвратился.

— На похороны, с похорон? А что в этом печального? Что тут особенного? Дело привычное. Ты, наверное, и понятия не имеешь.

— О чем?

— О нашем занятии. Ты знаешь поговорку: «Кому печаль, а кому выгода»? Специально для нас сказано. Для людей похороны — печаль, а для нас — выгода.

— Бог ты мой, что ты говоришь!

— При чем здесь бог? Если бы не сегодняшние похороны, то думаешь, я поел бы куфты, вкуса которой не знал целый год? А то пришлось бы тебе снова меня выручать из лап Замзам. Не от хорошей жизни я туда зашел. Мало умирали.

— Но ведь это смерть… А знаешь, что такое смерть?

— Знаю, дорогой мой Шуша, очень хорошо знаю. Я же с этим работаю. Иду куда? На кладбище. Откуда иду? С кладбища. И после всего этого ты спрашиваешь — знаю ли я, что такое смерть? Я тебе расскажу, что это такое. Вразумлю тебя насчет того, какова цена сына Адама. Чтобы ты больше не был таким удрученным… Чтоб смотрел на меня как на существо разумное.

Тут подскочил официант с нардами, положил их на середину столика и приветствовал новых клиентов. Убежал и снова вернулся, неся чашки с кофе.

Шеххата сделал глоток из своей чашки, затем уселся поудобнее, как человек, готовящийся к длинной беседе. Его лицо утратило шутливое выражение, и он принялся растолковывать Шуше — что такое смерть.

— Лицо земли постоянно меняется. А населяют землю всякие живые существа. На жизнь им отпущено определенное количество времени, имеющее свои начало и конец. Период существования начинается с момента рождения и кончается со смертью. На протяжении своего существования Адамов сын проходит этапы возмужания, старости и угасания. Он всего лишь один из земных обитателей. Время его пребывания на земле строго ограничено. Закончится период роста и придет старость, увядание. Потом исчезает обитатель с лица земли, появляется новый, чтобы занять место умершего. Естественный процесс обновления лица земного. И спорить здесь не о чем, факт. Поэтому человек должен уходить из жизни так же спокойно и тихо, как, например, спокойно разваливается этот стул, рвется галлябея. Их сменят новые творения. Человек на земле не вечен.

Но человека от других обитателей лица земного отличает чванство, самолюбие. Поэтому он оскорбляется сравнением с другими земными обитателями. Человек никак не может смириться с тем, что и он смертен. Он страшно расстраивается из-за того, что и ему в определенное время придется уходить из жизни, но как бы человек ни сопротивлялся, он не может избежать смерти. Тогда, сознавая неотвратимость неизбежного, люди начинают убеждать себя в том, что, когда исчезает тело, остается нечто вечное. А что именно? Это вечное люди называют душой. Поэтому они пренебрегают телом и занимаются ублажением и возвеличиванием того, что якобы остается после них.

А что толку в душе, лишенной тела? Само существо человеческое, его чувства, желания, переживания, надежды — все это исходит от тела. И напрасно люди пытаются отделить душу от тела, сделать ее независимой. Так же, как тело не может существовать без души, так и душа не может существовать без тела.

Что такое человек? Это душа в теле. Как может творение божье представлять собой душу без осязаемых, ощутимых признаков, отличительных особенностей, без желаний, мечтаний, надежд? Что пользы в вечной душе, если она не больше, чем горсть воздуха — ни формы, ни вкуса, ни цвета, ни запаха, ни, ни, ничего? Есть ли в душе сила, если она не направляет движения тела, не помогает ему выполнять жизненные функции? Разве стоит чего-нибудь сама по себе движущая сила, если нет объекта, который она должна приводить в движение?

Что стоит душа после смерти тела или после исчезновения с лица земли живого существа? Но человека заедает гордыня, он эгоистичен, ему противно сравнение с собакой или иным существом, обитающим на земле. Поэтому человек не хочет смириться со смертью как со своим неизбежным концом, окружает смерть ореолом мистики. Человек не хочет приучать себя к мысли о том, что он обязательно должен умереть…

Шеххата допил свой кофе. Официант принес кальяны. Оба наших приятеля начали с наслаждением затягиваться душистым табаком. Через некоторое время Шеххата возобновил свою речь:

— Возьмем в качестве примера нас с тобой. Разговоры о смерти тебя удручают, вызывают в тебе чувство отвращения. Я заметил, что ты хотел убежать от меня, как от исчадия ада или призрака. Ты не хочешь приучать себя к мысли о неизбежности смерти. Отношение ко всему происходящему на земле является делом привычки. Несколько лет назад, когда я еще не занимался нынешней работой, я был такой же, как и ты. Когда я слышал причитания по мертвому, у меня волосы вставали дыбом, я затыкал уши. Когда я видел похоронную процессию, то стремглав убегал от нее и читал молитву. Я не мог видеть могилы, к покойнику и на сто шагов не приближался. А что случилось со мной впоследствии? Когда я попал на первые похороны, то шел с опущенной головой, лицо мое было сама печаль и тоска. Пришли мы на кладбище. Покойника стали опускать в могилу. Со всех сторон раздавались плач и стенания. Я настолько оказался под впечатлением происходящего, что тоже заплакал, как будто умер близкий мне человек.

Коллеги по профессии засмеяли меня. Они говорили, что мне нужно получать двойную ставку и ходить в хвосте процессии. Но на вторых похоронах я уже был менее впечатлительным, а на следующих воспринимал происходящее вокруг меня как само собой разумеющееся, совершенно обыденное.

Я начал ходить на похороны, как на прогулку. Вопли и причитания родственников и близких стали для меня настолько привычными, что я воспринимал их как гудки паровоза или призывы муэдзина к молитве.

И начал я презирать смерть, и больше всего — самого человека. Человек беспредельно лицемерное существо и, что самое удивительное, — высокомерное. Высокомерие затмевает глаза человеку, заставляет забыть, что перед смертью все равны.

Расскажу тебе один случай. Иду это я как-то по одной широкой улице, а середина ее пустая. Народ толпится на тротуарах. По обеим сторонам улицы выстроились солдаты. Я спрашиваю — в чем дело. Мне говорят: важная персона должна проследовать. Вот и разогнали народ, чтобы не мешал следованию кортежа, не осквернял его высокого достоинства и великолепия. И вот появляется процессия. Красивые откормленные лошади, вооруженные солдаты, охрана в расшитых мундирах, богато разукрашенная карета. Проехал важный человек. За ним тянулся ослепительный шлейф великолепия и величия. Смотрел я на все это роскошество широко раскрытыми глазами. Мне почудилось, будто персона эта с неба свалилась и никак не может быть хоть в чем-то похожей на нас, смертных. Как же — бело-розовое лицо, расшитый золотом костюм. Его окружают блестящие всадники в плюмажах и с саблями. Я почувствовал свое ничтожество, проникся к себе крайним презрением.

Прошло всего несколько месяцев. И что же? Вдруг я слышу: тот великий человек умер. Умер. Правда, похороны были очень пышные. Процессия ничем не уступала той, которую я видел, когда он был жив. Гроб сопровождали отряды всадников и солдат, одетых в красивые траурные мундиры. Оркестр играл печальные мелодии. Гроб, обернутый в зеленое знамя, стоял на лафете пушки, которую тянули черные лошади. Впереди на специальных подушках несли ордена и медали. Далее следовали плакальщицы, за ними официальные лица в трауре, в конце процессии — бесчисленные делегации.

Я был поражен этой процессией. И тут же подумал: ему-то все это уже зачем? Он ведь уже умер. Разве не все равно мертвому, как его хоронят?

Нет на свете более лицемерных и беспечных существ, чем люди. Ведь самая большая беспечность, проявляемая ими, — это забывать о своем конце! Ведь знает, что умрет, но не верит в кончину свою!

Вот что такое смерть, приятель мой. Естественный конец для всех, даже самых необычных живых тварей.

Шеххата закончил свое повествование. Тут же с лица его слетело выражение сосредоточенности и житейской мудрости. Засмеявшись, он воскликнул:

— Что ты скажешь об этой лекции?

Шуша тяжело вздохнул и ничего не ответил.

— Я так и думал. Без толку я все тебе излагал. Без всякой пользы… Самому тебе нужно видеть и привыкать. На твоем месте и я бы не поверил ни одному слову, которое я тебе сказал, если бы мне кто другой излагал те же прописные истины… В общем, все, что я хочу от тебя, — это чтобы ты не тяготился моим обществом. Я полюбил тебя и хотел бы, чтобы мы оставались всегда приятелями. Если же ты не можешь или не хочешь, то не мучь себя, не принуждай… Все эти похороны, рассказы о смерти, как видно, не для тебя… Я не хочу тебя стеснять, тем более угнетать тебя. Сегодня же я пойду к тебе и заберу свое барахло.

— Эх, Шеххата эфенди, я же тебя тоже полюбил. Давно уже у меня не было приятеля, с которым я мог бы скоротать время за беседой, отдохнуть душой. Сын Адама без друзей и горькой луковицы не стоит! Больше всего в жизни человек нуждается в друзьях. Я чувствую, что ты мне настоящий друг. Мой дом — твой дом, моя семья — твоя семья. Оставайся у нас.

Шеххата с большим чувством стал благодарить приятеля.

Но вот они встали и направились домой. По дороге Шеххата зашел в лавку, купил земляных орехов и арбузных семечек.

— Может быть, купить что-нибудь на ужин?

— Нет надобности. Дома все есть: сыр, финики, немного сладостей. Пожалуй, хватит этого.

— Тогда куплю чего-нибудь Сейиду.

— Хватит с него орехов и семечек.

Подойдя к дому, они услышали вопли Сейида. Это Умм Амина мыла ему голову, а он отчаянно протестовал против мыла. Остановившись в прихожей, Шеххата удивленно заговорил:

— Что это с тобой, Сейид?

— Голову с мылом моют.

— И из-за этого нужно так орать?

— А ты сам попробуй, тогда увидишь, что значит мыть голову с мылом. А я послушаю — будешь ты кричать или нет!

Завершив свою ежедневную процедуру с внуком, старушка пошла к себе молиться. Сейид отправился к Шеххате.

— Ты всегда будешь жить у нас?

— Даст бог! Если я вас не стесню.

— Да что ты! Мы так будем рады, если ты останешься у нас насовсем!

— Вот спасибо, Сейид, уважил меня!

— А теперь слушай, ты мне должен кое в чем помочь.

— Выкладывай!

— Первым делом — научи меня играть на дудке. А то целый день дую в нее и ничего у меня не получается.

— И только-то?

— Нет, есть еще. Хочу, чтобы ты мне каждый день читал молитву.

— Какую?

— А которую нам задали в школе. Ты разве не знаешь коран?

— Не очень.

— Почему? Ты что, когда был маленьким, не ходил в школу?

— Ходил.

— И не помнишь коран?

— Помнил, да забыл.

— Ничего, молитва у меня написана. Тебе только нужно читать ее вслух, а я буду запоминать.

— Ну, это дело простое. Еще что?

— Самолеты делать умеешь?

— Бумажные, что ли?

— Не военные же!

— Когда-то делал. Но думаю, что еще не забыл, попробую.

— Сделай мне.

— У тебя есть камышина и бумага?

— Камышина есть, а бумагу сам достань.

— Ладно. Есть еще пожелания?

— Тряпичные мячи делать умеешь?

— Будет сделано.

— А в орлянку играешь?

— Еще как! И монетой могу, и камнем. Как-нибудь покажу.

— Вот это да-а! Да здравствует Шеххата эфенди! — заорал в восторге Сейид.

Умм Амина помолилась и позвала Сейида:

— Пойди на кухню, внучек, и принеси еду. Накрой на стол. Отец и Шеххата, наверное, проголодались.

— А ты разве не будешь с нами ужинать?

— Я уже поела.

Трапеза длилась недолго. Шуша ушел к себе, сел, как всегда, к окну, печально разглядывая ночные звезды. Шеххата взял дудку.

— Может, начнем учиться?

— Давай.

— Сейчас я сыграю тебе самую простую мелодию, а потом и тебя научу.

Как только Сейид услышал начало, он закричал:

— Знаю эту песню, знаю! «Возьми грудь и замолчи, возьми грудь и спи»!

— Она самая.

Шеххата продолжал играть, а парнишка ему подпевал: «Возьми грудь и замолчи, возьми грудь и спи! Твоя мать благородная госпожа, а отец — султан».

Сыграв отрывок, учитель начал объяснения:

— Дай-ка сюда правую руку! Большим пальцем возьми дудку снизу, а остальными закрой дырки в конце. Вот так… Дай левую руку… Большой палец закрывает отверстие внизу, следующими тремя закрой отверстия, которые ближе ко рту. Теперь начинай дуть… Убери первый палец, второй. Опусти их и подними третий и четвертый… Так, правильно… Второй… Дуй… Убери первый, второй…

Урок продолжался до тех пор, пока мальчишка не научился правильно играть первую часть мелодии.

— На сегодня хватит, — говорит учитель. — Через неделю повторим… Я из тебя сделаю лучшего дудочника в Египте. А теперь давай свою доску с молитвами, читать тебе буду.

Сейид быстро принес свои писания.

— Ох, и нудная эта молитва!

— Что ж у тебя такой ужасный почерк? Как курица лапой…

— Это мой почерк плохой?

— Ни одной буквы прочесть невозможно.

— Ты просто читать не умеешь! Забыл, как и коран.

— Это ты, парень, брось!

— Тогда почему же ты не умеешь читать то, что я написал? У меня лучший почерк во всей школе!

— Ладно, не шуми. Начнем?

Сейид сел на пол по-турецки, принял соответствующую позу, как его учили в школе, и, раскачиваясь взад-вперед, начал:

— Молитва «Абас». «Если ты слепой, то не верти головой»…

— А что значит Абас? Ты хорошо понимаешь смысл?

— Я повторяю молитву так, как нас учили в школе.

— Тогда продолжай.

— «Если ты слепой, то не верти головой…»

И тут мальчишка забыл слово, нужное для продолжения молитвы. Он начал снова и снова повторять Первую фразу, пытаясь восстановить в памяти остальной текст молитвы. Вдруг он спрашивает:

— Кстати, дядюшка Шеххата, а кто такой Абас?

— Абас?

— Он самый.

— А никто.

— Как так никто? Из неверных он или из мусульман?

— Не из тех и не из других.

— Как же так?

— А кто тебе сказал, что Абас мужчина?

— Не женщина же!

— Милый ты мой, абас значит по-арабски «недовольный, обиженный». Разве тебе учитель не объяснял?

— Нет.

— Что же он все-таки сказал тебе об этой молитве?

— Да ничего вообще. Мы записали часть молитвы, не поняли ни одного слова, а теперь повторяем эти слова, словно попугаи.

— Ладно, Сейид. Сейчас я тебе растолкую про этого Абаса. Жил на свете один человек по имени Ибн Умм Мактум.

— Чей сын?

— Ничей, имя у него такое было.

— И что же с ним произошло?

— Так вот… Был он слепым. Пошел он однажды к пророку Мухаммеду, да не обойдет его аллах своими милостями, а тот занят разговорами с важными людьми из племени Курейш, не принявшего нашей мусульманской веры, и направляет их на путь истинный. Вошел это наш слепец и тут же вмешался в разговор, заявив пророку: «Научи меня тому же, чему научил тебя аллах!» И так несколько раз. Но пророк не обратил внимания на призыв, он продолжал заниматься с теми же людьми. Но вдруг пророку Мухаммеду бог зашептал в ухо: «Не должен ты был так расстраивать и обижать своим невниманием этого несчастного слепого человека. Может быть, он хотел услышать от тебя проповедь, которая помогла бы ему». Вот и весь мой сказ тебе об Абасе. Впрочем, ты ничего не знал об этом и поэтому вынужден зазубрить молитву. Кажется, ты недоволен?

— Я всегда помню о своем страхе перед веревкой и бамбуковой палкой, об этих гнусных средствах наказаний в школе.

— Эх-ма, гибнут прелести корана в море вашего невежества. Слова корана — мудрые, приятные слова… Понимать их нужно… Видишь эти изречения?… Вот те, что висят над дверью… Прочти-ка их мне!

Сейид начал читать. Изречения были написаны сложным узорчатым шрифтом, очень трудным для чтения. Мальчишка медленно повторял лишь одно понятое им слово:

— Ниспошлю… ниспошлю…

С досады он крикнул:

— Мы такие буквы еще не проходили!

— И не будете. Это писцы изощряются. Они пишут не для того, чтобы читали эти изречения, а лишь для украшения. Дай-ка, я сам прочитаю. «Ниспошлю я на вас страх и голод, безденежье и бесплодие, и скажут терпеливые люди, которых постигнет эта судьба: все от бога и к нему вернется!»

Это значит, что бог устраивает нам экзамен с помощью страха, голода, безденежья и бесплодия. И терпеливые люди, которые испытывают все эти жизненные тяготы, обязательно скажут: мы собственность бога, к нему мы и вернемся. Чувствуешь, как мудро звучат эти слова пророка?!

Шеххата даже головой затряс от благости. Он взглянул на Сейида с намерением определить степень воздействия на него этой мудрости пророка. Но мальчишка неожиданно спросил:

— А почему он без хвоста переворачивается?

Шеххата аж застыл от изумления. Он-то думал, что мальчишка благоговейно ему внимает. Ему оставалось лишь удивленно переспросить:

— Без хвоста?

— Ага, почему переворачивается?

— Что переворачивается?

— Самолет.

Неудачливый толкователь корана вынужден был ответить:

— Так потому, что хвост придает ему устойчивость.

— Устойчивость?

— Верно… Хвост балансирует вес каждой стороны самолета. Как в весах, когда их тарелки находятся на одном уровне.

— А почему носом клюет?

— Это еще что?

— Да все то же, самолет.

— А вот этого, аллах свидетель, я и не знаю. Это совсем новая наука. В наше время он никогда не клевал носом. В наше время самолеты были хорошо сбалансированы… Чего расстраиваешься? Если самолет клюнет тебя носом, то и ты ему в нос!

— Что-что? Это он меня клюнет?

— А то меня?

— Нет, не понял ты. В воздухе он клюнет носом.

— Ну ладно, Сейид, клюнет или не клюнет. Трудно с тобой договориться. Дались тебе эти самолеты. Пусть они сталкиваются друг с другом, дерутся, клюют. И в воздухе чего самолету клевать носом? Должны быть причины… А то что же, за здорово живешь, что ли?

— Ха, если самолет клюнет носом в воздухе, то упадет на землю и разобьется.

— Тогда не допускай этого.

Забрав кусок железа, с написанной на нем молитвой, Шеххата в сердцах изрек:

— Правы те, кто заставляет вас, балбесов, зазубривать коран без всякого понятия о смысле. Объясняй вам, а вы бог знает, о чем думаете! О самолетах я прочей чепухе. Клюнет носом, разобьется. Вам сто лет нужно вбивать в голову хотя бы малую часть молитвы, чертенята. Ну да хватит, пошли спать, а то мне завтра предстоит трудиться на трех похоронах.

Шеххата ушел к себе, а Сейид снова начал раскачиваться взад-вперед, заучивая слова непонятной, а потому ненавистной молитвы.

Наконец Шеххата добрался до дома. Умм Амину он нашел, как всегда, сидящей во дворе. Шуша и Сейид еще не приходили. Как только старушка услышала его шаги, она сразу же осведомилась:

— Как твоя поясница, Шеххата эфенди?

— Поясница? А что ей сделается?

— Да как же, ты сам говорил, что поясница ломит? Ты еще попросил меня сделать кое-какую еду из добра, что принес. Я все приготовила.

— Вот жизнь! За работой все забываешь!.. Даже усталость. А ты все беспокоишься по таким пустякам?

— Ладно, заходи, отдохни немного. Зачем вообще-то ходил сегодня? Усталость требует отдыха.

— Чего не сделаешь ради куска хлеба. Усталость требует отдыха, а чтобы заработать на пропитание, нужно трудиться.

— Бог тебе в помощь! Я все сделала, как следует. Закия принесла немного зеленого перца и помогла мне на кухне. Она сейчас накроет на стол.

— Где похлебка?

— На кухне, в горшке… Сейчас будешь обедать или отдохнешь немного?

— Поем немного похлебки и полежу. Что-то устал.

— Тогда иди, я все приготовлю.

— Не беспокойся, сам все сделаю.

— Возьми себе баклажанов и рису. Я натушила, очень вкусно, словно масло.

— Ладно, возьму, а ты сиди.

Шеххата пошел на кухню. Первое, что он сделал, это поднес горшок ко рту и выпил всю жижу из похлебки. Потом съел все мясо и прочее, что было в горшке. За всем этим последовали баклажаны и рис. Шеххата ел в такой спешке, как будто делал это в последний раз. Расправившись с едой, он взял примус, нашел чугунок, налил туда воды, высыпал все специи и пряности, которые принес с собой, и поставил кипятить, добавив немного жиру. Как только варево было готово, Шеххата и его отправил в свою утробу. Выпив чашку кофе, он пошел к себе и сел на сундук. Вытащил железную коробку из кармана, раскрыл ее, вынул оттуда спички. Затем появился кисет с табаком, папиросная бумага. Оторвав листочек, Шеххата насыпал табаку, вытянул из жилета шарик гашиша, который удружил ему шейх Сейид, отломил половину и положил в самокрутку. Другую половину оставил на потом, заметив про себя: "В свое время пригодится". Свернув цигарку, он зажег ее и начал медленно затягиваться, пуская кольца дыма. Через несколько минут Шеххата растянулся на сундуке и забылся в сладких грезах.

Наконец наступил вечер четверга. Все приготовления к большому празднику закончились. Шатер был настолько большим, что занял почти весь переулок. Над его входом развевались флаги. Всюду полыхали факелы, которые зажигал черный, как чертенок, мальчишка с лестницей. У входа в шатер сидел оркестр. Музыканты были одеты так же, как королевская гвардия. Но костюмы были явно не по размеру — одним они были настолько велики, что в них можно было завернуться, а другим настолько малы, что пуговицы едва сходились.

Оркестр почти не прекращал играть. Едва закончив, они снова брались за инструменты, чтобы сыграть туш новому гостю. Если появлялся богатый уважаемый человек, то оркестр играл медленно и полностью, если же простак, им подобный, — то быстро, сумбурно и лишь начало. Поток гостей прекращался, и оркестранты начинали играть популярную в квартале песню: "Господи! Я твой раб…" Но стоило появиться новому гостю — снова игрался туш.

Шатер все больше заполнялся приглашенными. Но среди них почти не было незнакомых лиц, все больше обитатели Кошачьего переулка. Вот сидят муаллим Мастарейн, Заки Зейн, бакалейщик Шеха, парикмахер Ид. А вот в другом углу сидят Али аль-Хама, Гадд, сын паломницы Замзам, паломник Ибрагим аль-Муирги, привратник дворца Габбала. Еще в одном углу расселся шейх Абдель Расул со своими помощниками. В этой группе оказались незнакомцы.

В центре большого шатра было сооружено нечто подобное трону. Это было деревянное возвышение, составленное из высоких скамеек, покрытое коврами и цветными циновками.

В маленьком шатре-кухне работа кипела. На временно сложенной из камня печи жарилось и варилось множество блюд. Шеф-повар беспрерывно отдавал кому-то приказы.

Из-за кухни выглядывает маленькое лицо с длинным носом, который шумно втягивает воздух, улавливая вкусные запахи. Лицо поворачивается назад к невидимому:

— Ого, Али!

— Что ты этим хочешь сказать, Сейид?

— Когда есть-то начнут? А то у меня в животе урчит. Уже два дня как не ем, все готовлюсь к свадебному обжорству.

— Потерпи немного, пока все гости сойдутся.

— Послушай, мы одни будем есть или со взрослыми?

— Если бы я знал…

— Лучше, если мы одни. Пойди скажи отцу.

— Прямо сейчас?

— А то! Не после же ужина!

Али готов был уже бежать в главный шатер, где отец приветствовал гостей, но Сейид схватил его за руку:

— Постой! Не надо сейчас… А то дадут нам всякой бурды, И получится — ни то ни се… Лучше поедим со взрослыми. По крайней мере нас ничем не обнесут. Что скажешь?

— Правильные слова говоришь! Мы даже дважды поедим.

— Это как?

— Раз — с мужчинами, другой — с женщинами.

— Вот здорово придумал! Светлая у тебя голова! А я-то всегда тебя считал дурачком. На сей раз ты превзошел все мои ожидания. Молодец! Послушай!

— Что?

— Ты должен узнать, кому дадут еду в первую очередь — женщинам или мужчинам?

— Всего-то?

И Али помчался в большой шатер. Через минуту он вернулся и зашептал:

— По всему видно — женщины будут первыми.

— Тогда пошли наверх, а то опоздаем!

Ребятишки побежали в дом. Двор буквально кишел мальчишками и девчонками. Двери в комнату Шуши были распахнуты настежь. И там, и в прихожей стояло несколько скамеек и большой стол, уставленный пустыми тарелками и мисками. Умм Амина сидела у себя в своей привычной позе.

Оба парнишки протиснулись наверх. Оттуда неслись громкие восторженные восклицания. Все помещение было забито женщинами. В середине стояли две скамейки, на которых восседали подружки невесты. Ими командовали две солидные женщины. Одна — Ихсан, которая состояла из почти одинаковых по размеру шаров. Толстое белое круглое лицо было похоже на круглый противень, на котором жарят картошку. Тело состояло из больших кругов белого мяса, наложенных один на другой. Руки и ноги также были круглыми, толстыми и белыми. В общем, женщина была красивой. Она важно, ласково уговаривала толпившихся вокруг ее девушек — шумящих, поющих баловниц. Другая женщина была старой, сморщенной, одетой в черную накидку. Тут же был музыкант, который настраивал свой камуз[16].

Сейид ловко прокладывал себе путь среди этого обилия живого белого мяса, проталкиваясь между огромных бедер и выдающихся бюстов. Тут его схватила мать Али:

— Где твоя бабушка? Почему не поднимается?

— Вроде бы внизу сидит…

— Внизу? О горе мое! Почему? Ей что — особое приглашение надо? Ну и женщина! Пойду вниз, приведу ее. Разве может быть свадьба без нее!..

Мать невесты пошла вниз и вскоре вернулась, ведя за руку старушку. Освободив место в одном из углов комнаты, она заботливо усадила ее на скамейку.

Сейид с приятелем вертелись всюду, выискивая себе место поудобнее. Но большой круглый стол оставался пустым. Сейид не выдержал:

— До сих пор — ни куска. Надо ждать здесь, тогда попадем в первую очередь. Поедим и полетим вниз, к мужчинам, там еще раз отведаем разной еды.

Из прихожей раздался призывный женский голос:

— Эй, бабоньки! Вы что, на похоронах? Чего молчите?

Вопросы адресовались к Ихсан. Та пыталась угомонить пчелиный гул девчонок.

— Помолчите же хоть немного! Пора начинать, а вы никак не успокоитесь! Тафида, ты готова?

— Да, начальница, готова, — отвечает Тафида. — Только никак не найду кастаньеты. Эй, дочка, Шарбат! Не тебе ли я их дала, когда мы шли сюда?

— Я не слуга твоего отца, чтобы нести сюда твое барахло, — грубо крикнула Шарбат, — Сама бы взяла… Или руки отсохли?

Тут вмешалась начальница Ихсан, чтобы унять ссору:

— Хватит вам орать! Не время ругаться… Заткнитесь обе. Перед людьми должно быть стыдно. Наима, отдай ей свои кастаньеты. Пора начинать, гости собрались…

Она взяла бубен, ударила пару раз, начала подкидывать его и попросила одного из музыкантов:

— Сыграй-ка, пусть женщины потанцуют! Давай, Халиль!..

Музыкант и рта не раскрыл, а лишь быстрее начал перебирать струны своего камуза. Его корпус раскачивался в такт музыке.

Тафида встала, пошла в центр помоста, согнала всех гам рассевшихся, подняла своей накидкой тучи пыли, очищая сцену для танцовщицы. Стройная девушка с кастаньетами, зажатыми между пальцев, поднялась на помост. Она мерно покачивала роскошными бедрами, слабо прикрытыми бахромой из тюля и бисера. Ее полные ноги были обнажены. Живот у танцовщицы был круглый, нежный, как подходящее тесто для пирогов. Грудь туго затянута ярким куском материи.

Музыкант воодушевился. Его пальцы еще быстрее забегали по струнам. Танцовщица поплыла в такт музыке. Она отлично владела своим телом. Следуя такту, отбиваемому на бубне, девушка раскачивалась всем корпусом, крутила бедрами, животом, грудью.

Танец закончился. Сейид громко захлопал в ладоши, протиснувшись к самой сцене. Он крикнул на ухо Али:

— Какова?! Чудо, а не девка!

Тут же Ихсан обернулась к хору девушек, махнула рукой, и они запели величальную "Ах-ах! Чего злишься? Нет у тебя на то никакого права!" Песня зазвучала на весь переулок. Сейид начал было подпевать, но вдруг замолчал и схватил Али за руку.

— Видишь?

— Что — видишь?

— Видишь, что поднимается по лестнице?

— Ага! Несут!

— Давай поспешим. Хватит с нас этих танцев да песен. Пошли за стол. Умираю по рису с орехами и прочими приправами.

Оба быстро проникли в комнату, где был накрыт стол, и сели на лавку. Вскоре появился большой поднос с рисом, который Сейид увидел еще на лестнице. Человек, несший поднос, начал раскладывать рис по тарелкам и мискам. Мальчишка внимательно наблюдал за этой важной операцией и облизывался. Раздатчик, вдруг увидел Сейида и грозно крикнул:

— Ты здесь чего делаешь? А ну, брысь отсюда! И ты тоже! Бегите по своим делам, пока не заработали!

— Какие у нас дела? Еда — вот наше дело. А ты не отвлекайся, быстрее раздавай. А уж мы быстро все упрячем в живот!

Мальчишка заклекотал от смеха. Мужчине это совсем не понравилось. Он схватил Сейида за руку и сильно дернул, стараясь оттащить его от стола. Но не тут-то было. Мальчишка вырвался из рук и угрожающе заговорил:

— Но-но, полегче. Ты думаешь, мы кто?

— И кто же вы такие?

— Это вот сын хозяина дома… Брат невесты, значит.

— А сам ты кто будешь?

— Брат жениха.

Окружающие засмеялись. Их преследователь тоже заулыбался.

— Другое дело, уж извините, пожалуйста. Таким гостям почетное место. Добро пожаловать! Только не очень спешите. Подождите, когда гости начнут.

— Ладно, не к спеху, подождем.

Пока шли эти переговоры, принесли и другие угощения. Сейид начал хватать еду со всех тарелок, время от времени спрашивая Али: "Что это за еда, а что это?" Он ел не останавливаясь, пополняя свою миску всем, что попадалось ему на глаза. Насытившись, он взял приятеля за руку.

— Потопали вниз.

— Послушай, я настолько сыт, что и горошины не в состоянии больше проглотить.

— Не обязательно есть! Просто посидим, посмотрим на людей, послушаем, о чем говорят. А может, чего и съедим, орешков, кусочек мясца… На свадьбы-то нас приглашают раз в двадцать лет.

Они побежали вниз, присоединились к другому кругу людей, но он оказался для них не таким интересным, как первый. Сидевшие за столом лениво болтали о пустячных вещах. Отсюда приятели пошли в большой шатер.

Там музыканты и певцы уже занимали свои места. Раздавался нестройный хор настраиваемых инструментов, Певец — Абду Зияда — был одет в черную пару, точно такую же, как была у Шеххаты. Лицо у него было темным, морщинистым, изрытым оспой. Он то и дело облизывал губы, язык его двигался так, как будто он что-то сосал. Со всех сторон кричали, прося исполнить ту или иную песню. Певца дружно приветствовали, он отвечал, высоко подняв вверх обе руки. Он кивал головой на каждую просьбу.

— Спою… Обязательно… Услышишь и эту песню…

Оркестр настроил инструменты, и певец запел известную песню, обращаясь к одному из сидевших. Это был своеобразный гимн хорошим, добрым людям. Пел он так медленно, так растягивая слова, что они были совершенно непонятны слушателям. Певец давал им возможность домысливать содержание песни на свой вкус. Тем не менее певцу бурно захлопали, со всех сторон неслось "браво!" Трудно объяснить, почему так шумели слушатели. Или песня им была по душе, или уж так заведено — не обижать певца холодным приемом. Во всяком случае на всех очень подействовала шумная атмосфера в шатре. На лицах появились улыбки — признаки большого довольства. Абду Зияда с еще большим воодушевлением распевал непонятные слова.

Между певцом и слушателями установился тесный контакт. Они подпевали ему кто как мог. Восторги лились через край. Но тут все услышали громкий хохот, раздавшийся у входа в шатер. Он заглушил и оркестр, и певца. Среди хохота послышался крик:

— Объясните нам — что за сборище?

Певец замолчал, присутствующие обернулись на голос. В шатре воцарилась напряженная тишина. Гости с удивлением узнали в кричавшем муаллима Али Дангаля. Лицо его выражало отвращение. Муаллим Изз беспокойно забормотал:

— Видно, двойную дозу гашиша выкурил и кочевряжится. Дай бог, чтобы вечер закончился нормально!

Дангаль снова заорал:

— Что уставились? Молчите, словно вас божья кара настигла. И "пожалуйста" сказать не в состоянии? Если нас не приглашают — сами зайдем. Пошли, мужики, посмотрим! Уступите дорогу! Пройти дайте!

Перед ним расступились. Дангаль вошел, за ним еще несколько человек. Лицо Хишта налилось кровью. Он вскочил, но Шуша его задержал:

— Сиди… Сам не лезь… Пусть себе сидит. Пусть праздник закончится по-хорошему.

Затем Шуша обратился с приветствиями к вошедшим:

— Проходите, пожалуйста, приятель! Добро пожаловать! И вы садитесь, отдохните, послушайте.

Дангаль не удостоил его ответом. Он взгромоздился на помост и замахнулся палкой, угрожая певцу. Хишт снова вскочил со своего места. Но и тут Шуша остановил его:

— Сядь ты наконец! Разве не знаешь этого болтуна и проходимца? Лучше всего его выпроводить по-хорошему, без шума. А то весь вечер испортит.

— Это кто болтун и проходимец? Я?! Да я тебе брюхо распорю и кишки выпущу! Настроение вам испорчу?! В куски искромсаю бездельников!

— Чего расходился? Успокойся. Совесть имей! — заговорили со всех сторон.

Подойдя к Дангалю, Шуша попробовал его успокоить:

— Садись, пожалуйста! И вы все, гостями будете!

Но Дангаля распирало от воинственности и желания поиздеваться над кем-нибудь.

— Эй, Абду! Это ты тут поешь? Ух, как вознесся! Бедный бубен, целую ночь аккомпанировал такой бездарности! А я чем не певец? Чем я хуже тебя? Пойди прочь, уступи мне место!

Певец вопросительно смотрел на сидевших: "Уходить или кто спасет меня от позора?!" Тут Хишт окончательно потерял терпение. Выхватив из кармана длинный нож, он бросился к обидчику.

— Пустите меня! Ах, собачий сын, я ж тебе кишки сейчас выпущу! Не знаешь, что ли, у кого радость?! Пустите меня!

На его пути снова встал Шуша, схватил Хишта за руки.

— Хоть ты не галди! Убери нож! Чего размахался? Постой, я знаю, как научить его уму-разуму.

— Говорю тебе — пусти! Невмоготу!

— Это еще что за баба там раскудахталась? Кто…

Дангаль не успел договорить. Шуша схватил стул и с быстротой молнии швырнул его в лицо буяну. Затем как стрела метнулся и сильно ударил Дангаля в бровь. Брызнула кровь.

Удар был внезапный. Все ждали, что драка завяжется между Хиштом и Дангалем. Шуша выступал в роли миротворца. Никто не ожидал, что именно он начнет драку.

Дангаль не успел оправиться от удара. Он не чувствовал, как льется его кровь. А Шуша снова пошел в атаку Он сильно ударил соперника в верхнюю часть живота, "под дыхало", как говорят в народе. Дангаль дико взвыл, схватился за живот и упал на землю. Шуша подхватил его и ударил головой в лицо. Противник был повержен, у него не оставалось сил для сопротивления. Но тут один из приятелей поверженного хватил Шушу палкой по спине. Другой схватил факел и стал громить стулья. В шатре началась потасовка. Шум стоял невообразимый. Женщины визжали от страха.

Раздались пронзительные свистки. Появилась полиция. С колокольным звоном подъехали кареты "скорой помощи". Сражение прекратилось. "Скорая помощь" увезла Дангаля и одного из его сторонников. Гости, музыканты, певцы быстро разошлись по домам. Уборщики начали собирать стулья и другую мебель. Всюду воцарилась тишина, все было как обычно. Вроде и не было ни свадьбы, ни драки, ни веселых песен.

Шуша сел на свою кровать, но не стал, как всегда, смотреть на звезды, а занялся врачеванием раны на спине. Удар палкой был ощутимым. Вдруг он услышал осторожные шаги и чьи-то руки обняли его за шею. Обернувшись, он увидел сына. Плачущим голосом тот заговорил:

— И напугался же я! Мне казалось, что палка опустилась на мою голову. Тут я схватил деревяшку и врезал этому задире.

Шуша засмеялся, поднял сына на руки, усадил рядом.

— Вроде неплохо я его?

— Неплохо! В порошок ты его! Никогда не думал, что ты такой смелый и сильный. Чувствую — между вами затевается… А стул-то!.. Как бомба полетел! И "русский" удар получился на славу!

Шуша хлопнул Сейида по спине.

— Иди спать. Поздно уже.

— Совсем еще рано!

— Хватит, иди, повеселились достаточно.

Мальчик пошел спать к бабушке. Отец немного посидел, но тоже быстро сморился.

Утром Шушу разбудил стук в дверь. В выходной он привык спать подольше, не вставать спозаранку. И вечер выдался тяжелый — эта бессмысленная драка. Очень хотелось отдохнуть как следует. Он открыл дверь, солнце залило комнату яркими лучами. Утро было в самом разгаре.

Открыв дверь, Шуша увидел на пороге мужчину, одетого в желтый мундир. Он сразу же спросил:

— Здесь живет старший водонос Шуша?

— Верно.

— Где он?

— А я самый. В чем дело?

— Доброе утро!

— Проходи пожалуйста, утро доброе!

— Я из компании… Компании по водоснабжению.

— Что-нибудь случилось?

— В контору тебя зовут, на улицу аль-Фаггаля.

— Не знаешь, зачем?

— Кажись, хотят тебе поручить начальствование над колонкой. Между нами говоря, этот Дангаль, сукин сын, не справляется. Жалоб на него много… Работать только к полудню начинает… И в казну руку запускает… Наверное, изловили его на воровстве, кто знает?! Всякое говорят. Не знаешь, чему верить. Сегодня совсем колонку не открыл. Есть слух — на "скорой помощи" его увезли… Вроде затеял драку и его отделали… Всякое болтают… Хочешь верь, хочешь нет.

— Не болтовня это, правда… Это я его так… в больницу.

— Дай поцелую! Воздай тебе аллах за такое благое дело! Ужас какой был заносчивый и грубый… Как-то раз приходит он в контору, я вежливо спрашиваю — что, зачем. А он начал позорить меня перед людьми, облаял. Грозился палкой… Если бы попробовал, как лягушку бы раздавил…

— Видел бы ты его вчера… Как труп распластался…

— Браво тебе! Ну, пошли, а то время уже позднее.

— Сейчас, только пойду оденусь получше. А то заходи, отдохни, кофе тебе сделаю.

— Не-е, нет времени. Одевайся скорее!

Шуша поспешил к себе. Он не сомневался: этого пакостного человека выгоняют. Радость от предвкушения занять новое место была настолько велика, что он не мог ее сдерживать. Пост начальника колонки он считал по праву принадлежащим ему. Он еще прошлый раз должен был занять водяной трон в квартале аль-Хусейния. Но люди распорядились по-иному, посадив на него Дангаля. Шуша был уязвлен до глубины души, но сдержался, терпеливо снес удар. Он лишь усердно молился аллаху, чтобы тот восстановил справедливость. И тот внял мольбе, теперь он садится на трон, в его руках будут ключи от водяного богатства квартала.

Одевшись, Шуша пошел к матери. Та сидела и тихо молилась. Сейид еще спал.

— Доброе утро, мать! А Сейид не просыпался?

Сын повернулся в постели, открыл один глаз, мигнул и снова закрыл. Бабушка вступилась за него:

— Пусть поспит. В школу сегодня не идти.

— Ладно, пойду в компанию.

— В какую?

— По водоснабжению.

— Чего ради? Хранит тебя аллах!

— Не пугайся! Иду ключи от колонки получать.

— Какой колонки?

— Откуда воду берут. Все. Занимаю место Дангаля.

— Вот радость! Поздравляю тебя, сынок! Бог тебе послал! Теперь долой бурдюки.

Сейид раскрыл глаза и удивленно спросил:

— Как, бурдюки в сторону?

— Все, теперь я начальник! — весело сказал отец.

Мальчишка аж подскочил от радости.

— Правда? Вместо Дангаля будешь сидеть в будке?

— А то! И мы не лыком шиты!

Сын радостно захлопал в ладоши, запрыгал и запел. Повернувшись к отцу, спросил:

— А Дангаль где?

— В больнице. Вчерашняя драка ему дорого обошлась.

— Так ему и надо, — забормотала Умм Амина. — Не будет нападать на людей, омрачать им радость.

Шуша вместе с представителем компании пошел в контору. По дороге они познакомились. Шуша спросил:

— Прости, как величать прикажешь?

— Твой покорный слуга Халиль… Мухаммед Халиль аш-Шанавани.

— Покорный твой слуга Шуша ад-Донаб.

— Очень приятно. На страховку денег взял?

— Страховка? Эх-ма, совсем забыл об этой детали Сколько потребуется?

— Думаю, в пределах ста пятидесяти пиастров.

— Так много?

— Примерно столько выйдет.

Шуша замедлил шаги и задумался. Этого обстоятельства он не учел. Сто пятьдесят пиастров разом. Откуда у него такие деньги? Всего капиталу в кармане три гривенника. Пришли бы к нему вчера или позавчера — заплатил бы запросто. Заработал на похоронах около фунта. Но вчера он купил новый бурдюк, отдал починить тележку.

Подошли к лавке Хишта. Тот развешивал туши. Увидев подходивших, радостно закричал:

— Как дела, сосед? Куда направляешься? Разодетый…

Шуша понял: без участия Хишта ему не решить денежного вопроса. Человек он отзывчивый, добрый, для него не поскупится на сто пятьдесят пиастров… Если они у него, конечно, есть. Вроде неоткуда, вчера, наверное, все на свадьбу дочери ухлопал.

Да-а, задача. Откуда у Хишта утром такая сумма? Вот не везет! И почему его давнишняя мечта не могла осуществиться несколькими днями раньше? До свадьбы Закии? А как было тому случиться без этой свадьбы? Ведь из-за нее Дангаль попал в больницу.

Во всяком случае… Чего загадывать? Попытаюсь. А вдруг?.. Извинившись перед Халилем, Шуша пошел к лавке.

— Дело спешное, муаллим Шуша, — заметил посыльный.

— Я быстро, всего несколько слов. Дело очень важное.

Хишт встретил соседа кучей восклицаний:

— Что за радость? Зачем так разоделся?

— В контору иду.

— Чего тебе там?

— Позвали, чтобы поставить вместо Дангаля.

— Неужели! Вот здорово! Вот это работа! А то!.. Хлеб нужно отдавать тем, кто его печет. А то какого-то проходимца ставят на такое ответственное место. От души поздравляю!

— Спасибо. Но есть небольшая загвоздка.

— В чем дело?

— Подзанять у тебя нужно. В ножки кланяюсь.

— Какие слова говоришь? Позор! Мы же родственники, из одной семьи!.. Хоть голову руби!..

— Нужны полтора фунта для страховки. А у меня…

Хишт задумался, почесал у себя в затылке. Хлопнул по лбу и затараторил:

— Больше ни слова! Придумал… Дело поправимое. Бери!.. Вот тебе сто пятьдесят пиастров. Оставил их для поставщика… Но бери, пользуйся ими ты… Придет поставщик — аллах его утешит!.. Слава богу! Думал, и ломаного гроша у меня нет… А вот поди ж ты!.. Надо уважить соседа. Дорог ты мне, всегда готов выручить.

Шуша залился краской стыда.

— С поставщиком-то как разойдешься?

— Бери, бери, аллах поможет. Иди занимать заслуженный тобой пост. Я с таким удовольствием посмотрю на тебя, сидящего в будке у колонки! Есть еще справедливость на свете…

— Вот выручил! Дай тебе аллах сто лет жизни! Да поможет он мне отплатить за твою доброту!

Шуша заторопился к Халилю, и оба двинулись к зданию компании на улице аль-Фаггаля. Формальности были закончены без проволочек. Шуша немедленно пошел к колонке. Там шумела большая очередь, похожая на бурную демонстрацию. Все поносили начальство, свою жизнь, судьбу. Увидев Шушу в праздничном наряде, без тележки и бурдюков, стоявшие в очереди загалдели:

— Что-нибудь случилось? Заболел или что?

Кто-то крикнул ему:

— Видишь, этот кровопийца еще не сподобился прийти.

— Верно, в тюрьму угодил, — зашумел второй.

— Или в больницу попал!

— А может, где скрывается?

— Гашиш курит!

Шуша не отвечал. Решительно пошел к будке. Твердым голосом заявил собравшимся:

— Дайте пройти! Работать надо!

Кто-то спросил с сарказмом:

— Какая работа, приятель? Если начальство еще почивает. Иди сюда, присаживайся.

Но Шуша шел своей дорогой, взобрался по лесенке и занял место в будке. Открыл колонку и приказал:

— Встаньте по порядку! Женщины впереди, за ними мужики. Не толкайтесь и не шумите! Кто вылезет из очереди, тому дам воду последнему.

Очередь опешила. Через мгновение раздался радостный возглас:

— Ты навсегда сюда?

— Бог даст!

— Да здравствует муаллим Шуша! — зашумел народ.

Итак, Шуша восседает на заветном троне. Исполнилась его самая большая мечта. Теперь он повелитель воды во всем квартале аль-Хусейния. Теперь ему не нужно ходить по улицам и переулкам с тележкой, полной бурдюков. Он спокоен, удовлетворен знаками уважения, которые ему выражают жители квартала.

Шуша теперь свободен от дополнительных забот о хлебе насущном. Ему не обязательно уже участвовать в похоронах, таскаться с кадилом, заходить в могилы. Сейчас у него очень приличный заработок, вполне хватит на сносную жизнь.

И вместе с тем, к большому удивлению окружающих, Шуша продолжал нести презренную службу. Закрыв колонку, он сразу спешил домой, брал свою похоронную униформу и направлялся в кофейню "Для благородных", откуда Сурур направлял его на очередные похороны.

Шуша уже начинал привыкать к профессии могильщика. Постепенно его покидали прежние страхи и отвращение. Он уже был почти согласен с Шеххатой в том, что смерть, покойники, могилы — все это дело обыденное, естественное, в смерти нет никаких чудес. Бывший водонос одерживал победу над страхом.

Теперь и он презирал смерть, а еще больше — саму жизнь. Он теперь участвовал в беззлобном острословии своих партнеров по похоронным процессиям над смертью, покойниками, над мишурным блеском процессией, плачем и причитаниями. Время и повторение ежедневных похоронных операций вытравило из памяти Шуши впечатления первых дней работы на этом неприятном поприще. Беспокоил его только Сейид, который никак не мог смириться с новым занятием отца. Мальчик ждал с нетерпением того дня, когда отец сядет в будке хозяина колонки. Этот день настал, а его родитель не бросал гнусного, по мнению сына, занятия. Однажды Сейид схватил сверток с похоронным одеянием, пнул его ногой и с ожесточением запрятал в сундук, засыпав всяким барахлом.

— Тут тебе место! Не видать тебе света божьего!

Но на следующий день отец, как обычно, взял сверток и направился на вторую работу, которую вместе с Сейидом осуждали его приятели, соседи. Они шептались за спиной Шуши, распускали всякие неприятные сплетни. Но сын знал твердость и решительность отца, его непреклонность в осуществлении своих намерений. Поэтому Сейид молчал, стиснув зубы, делая вид, что новое занятие отца его никак не волнует. Для него важнее обычные игры со сверстниками.

Шли дни, и колесо жизни завертелось по-старому. По утрам Шуша ходил на колонку, после обеда на похороны. Сейид после уроков в школе занимался важными мальчишескими делами, а Умм Амина хлопотала по дому или сидела неподвижно, думая о чем-то своем.

Как-то утром Сейид направлялся в школу, рядом с ним шел Али. Они болтали о всяких пустяках. Подошли к торговцу шариками беле. Али остановился.

— Сегодня твоя очередь покупать.

— Чего вдруг?

— Я вчера купил и дал тебе.

— А я тебе вчера же ссудил двадцать штук!

— Все проиграл… Тебе же…

— И я виноват? Все равно они числятся за тобой. Я что — должен отвечать за твои проигрыши? Тебе кто-нибудь говорил — играй и проигрывай?

— Значит, не дашь мне сегодня?

— Готов бы, да нет денег. Купи ты сегодня, а я завтра тебе выдам полностью.

— Вот что — ни ты мне, ни я тебе. Куплю только себе.

— Тогда одолжи полпиастра.

— Ничего не дам.

— Разошлись, значит?

— Разошлись.

Сейид схватил Али за грудки, тот ответил тем же. Затевалась потасовка. Но тут случился муаллим Али аль-Хама. Он вмешался и разнял ребят.

Войдя во двор школы, Али увидел Сейида стоящим под пальмой в окружении ребят. При виде Али они сразу начали перешептываться, многозначительно перемигиваться. Потом раздался дружный смех. Али с опаской подошел к ребятам. Он догадывался, что Сейид придумал какую-то пакость. Ребята окружили его и громко запели: "Али, Али размазня! Отцу Али вскочил черт на шею, мать Али по стене ходит, Али размазня".

Али покраснел от злости. И это называется друг? Только за то, что он ему отказал в шариках, тот устроил такое позорище. Мальчишки с упоением продолжали петь оскорбительные слова до самого звонка. Али заплакал и пошел в класс.

Уроки шли своим чередом. Наступила большая перемена. Мальчишки высыпали во двор, и некоторые собрались вокруг Али. Они перешептывались. Сейид почувствовал: организуется ответный заговор. Али щедро раздавал всякие сладости и еду, потратив на это все свои деньги. Окружение Али все росло. Сейид остался в одиночестве. Он наблюдал за перешептывающимися и смеющимися ребятами и соображал — что же они могут предпринять? Надо встретить атаку во всеоружии, дать достойный отпор обидчикам.

Скоро заговорщики раскрыли карты. Мальчишки окружили Сейида плотным кольцом так же, как утром Али, и на разные голоса запели громко: "Твой отец водонос, ходит на похороны, носит мертвых, твой отец водонос умер!"

Сейид был поражен в самое сердце. Он взбешен, густая краска жгучего стыда залила лицо. Он не смог воспринять эти обидные слова как злую шутку, потому что они, к сожалению, похожи в чем-то на правду. Этого он вынести не в состоянии.

Сейид со слезами набросился на мальчишек, раздавая тумаки направо и налево. Но насмешки и издевательства над ним только усилились. Чем больше он злился и дрался, тем громче ребята пели свой гнусный гимн. Не добившись ничего для себя хорошего, Сейид вернулся в класс весь в слезах и сел один, не переставая плакать.

Страдания Сейида еще больше раззадорили мальчишек. Они не прекращали повторять на все лады обидные слова. Если бы Сейид не обратил на это внимания, сделал вид, что его это не касается, то у противников быстро отпала бы охота так зло забавляться.

Из школы домой Сейид возвращался мрачным и злым. По дороге, идя сзади всей компании, он бросал в ребят камнями и всем, что попадалось под руку. Целый день он просидел дома грустный и на улицу не пошел.

На следующий день все повторилось. Домой Сейид вернулся окончательно расстроенным и злым. Даже бабушка удивилась:

— Да что с тобой? Не заболел ли?

— Нет.

— Тогда что же? Покажись-ка мне, может, нужно что постирать для тебя?

— Ничего не надо мне.

— Почему второй день дома сидишь, на улицу играть не идешь?

— Молитву задали учить длинную.

— Аллах тебя вразумит! Нет ничего лучше корана!

Был четверг, отец отсутствовал. Сейид был уверен, что он снова кого-нибудь хоронит.

На закате Шуша вернулся. Предчувствия не обманули Сейида. Отец даже не переодевался, что совсем было ужасно. Сейид не вынес такой обиды, убежал к себе и горько заплакал. Он услышал голос отца:

— Где Сейид? Еще не пришел с улицы?

— Да он никуда и не уходил. Сидит дома.

— Случилось что?

— Сказал — молитву надо учить.

— Благое дело.

Шуша громко позвал сына. Глотая слезы, вытирая нос подолом галлябеи, мальчик ответил:

— Да, отец.

— Ты где? Иди сюда.

— Сейчас иду.

Сейид взял свою доску с текстом молитвы, постоял немного, чтобы унять рыдания, и пошел в комнату отца. Тот переодевался, и сын смотрел на это с явным неодобрением. Отец пошутил:

— А-а, шейх Сейид! Выучил молитву? Даст бог, и мы увидим тебя настоящим шейхом.

Мальчик с искренним жаром воскликнул:

— Сохранит тебя аллах, папа, да продлит он твои дни!

Шуша посмотрел на сына и заметил его красные глаза. Это его удивило, и он с беспокойством спросил:

— Никак, ты плакал?

— Нет, с чего ты взял. Просто в глаз пыль попала, а я растер докрасна.

Шуша надел свою обычную галлябею, сел на край постели и с довольным видом сказал сыну:

— Всю молитву выучил?

— Только до середины.

— Всего-то?

— До конца мы сегодня лишь написали.

— Тогда послушай. С началом молитвы ты разделался… Как думаешь — не пойти ли нам с тобой сегодня погулять?

С лица Сейида быстро слетел туман печали и всякие следы расстройства. Он аж засветился от радости.

— Серьезно говоришь?

— Шутить не собираюсь.

— Куда пойдем гулять?

— Посидим вместе в кофейне.

— Это называется погулять. Иди сам играй в нарды. Я не пойду. Такая прогулка меня не устраивает.

— А куда еще можно сходить?

— В театр. Он сейчас недалеко от тех деревянных ворот, знаешь? Говорят — отличное представление.

Отец на некоторое время задумался, как бы взвешивая слова сына. Но вдруг предложил:

— А что если в баню пойти? Давно мы там не были.

— Вот это да, папа! — завопил от радости Сейид. — Ура! Давно я тебе хотел сказать об этом, но боялся отказа. Все боишься, что утону в бассейне.

— А помнишь, как ты тонул, когда был маленьким?.. А сейчас чего бояться, вырос ты здорово. А ну-ка, покажись как ты вытянулся?

Сейид вскочил, выпрямился, подтянулся на цыпочках.

— Видишь?.. Скажи — не выше тебя?!

— Давно перегнал. Теперь ты не утонешь.

— Плавать научишь?

— Обязательно. Давай собираться.

— Пойду скажу бабушке — пусть белье приготовит.

Оба вышли из комнаты в отличном настроении. Сейид побежал к бабушке вприсядку. Он обнял ее и затараторил:

— Бабуля, милая, в баню идем! Поужинаем там! Тебя одну оставим.

— Сдалась вам сегодня баня. Холод наступил. Лучше я вам нагрею воды, помоетесь дома, не простудитесь.

— Опять ты за старое! Дома помойтесь! В бассейне плавать будем. Где свежее белье?

— У тебя в сундуке. Возьми себе обязательно майку, новую галлябею, шерстяной жилет; старый отцовский пиджак наденешь, когда выходить будешь. И войлочный колпак возьми, а то голову простудишь. Скажи отцу — пусть пальто возьмет. На улице холодно. Вдолбили себе в голову — баня, баня!

Но Сейид не стал слушать бабкиной воркотни. Он полез в сундук, быстро достал все нужное и побежал торопить отца.

— У меня все готово. Как ты? Может, пойдем?!

— Иду! Мать, ты не беспокойся и не скучай без нас.

— Присмотри хорошенько за парнем. Одень потеплей. Заладили оба — в баню да в баню. Дома хорошо мыться.

Сейид схватил отца за руку и потащил на улицу. Чего слушать бабкины советы? По дороге в баню Шуша остановился у харчевни, купил немного жареного мяса, лепешки, маринованных овощей. Завернув еду в бумагу, он двинулся дальше; рядом, пританцовывая, шел Сейид.

А вот и баня аль-Хусейния. Улица полна народу. Тут и там стоят тележки торговцев всякой всячиной. Перед самой дверью бани расположился продавец батата. Товар был рассыпан по всей тележке. Его хозяин оперся ногой на рукоять тележки, в руке его был кальян, из которого он время от времени делал жадные затяжки. Главным в этом передвижном магазине была черная печь, внутри которой пекся сладкий батат нежного цвета, напоминавшего цвет хорошо поджаренной бараньей ноги. Из печной трубы шел светлый дым.

Окна бани были задраены железной решеткой и деревянными ставнями, покрытыми многолетней копотью и пылью. Над входной дверью висели два стеклянных фонаря. Шуша спустился по ступенькам вниз и толкнул стеклянную дверь. Миновав узкий проход, наши знакомцы попали в большой неправильной формы зал, заставленный шкафами из почерневшего дерева. На дверце каждого шкафа висели полотенца. Это была раздевалка. С правой стороны находилась широкая каменная скамья, по краям которой стояли мощные круглые колонны, поддерживавшие крышу с подобием стеклянного купола в середине. На скамье распростерлись несколько человек, завернутых в полотенца. Они были настолько неподвижны, что напоминали мертвецов. Рядом раздевались еще посетители. Они обматывали свои бедра полотенцами.

С левой стороны раздевалки располагалось застекленное помещение, куда можно было попасть, поднявшись на несколько ступенек. Здесь мылись наиболее уважавшие себя клиенты бани.

Муаллим Шуша считал себя таковым, особенно после того, как стал начальником водоразборной колонки. Он обменялся приветствиями с банщиками, некоторыми знакомыми завсегдатаями, взял сына за руку и направился в парилку. Вдоль стен там стояли деревянные лавки, покрытые простынями. На них в самых вольных позах лежали парящиеся. Около одного стоял банщик, усиленно растирая его мылом и массируя. Тот блаженно вздыхал.

Шуша и Сейид быстро разделись, обернулись полотенцами и полезли наверх. Грязное белье было тут же отдано в стирку, а чистое положено в шкаф.

Прежде чем попасть в парилку, отец и сын миновали промежуточное помещение, где температура была не намного выше, чем на улице. Здесь организм осваивался с банной жарой, отдыхал. Открыв дверь парилки, Сейид отшатнулся. В лицо ему ударил густой жаркий пар, сразу забивший все дыхательные пути. Он чуть не задохнулся. Духота стала невыносимой для мальчишки, и Он закричал отцу:

— А-а-а, не могу!

Отец рассмеялся и толкнул сына вперед.

— Входи, не бойся! Сейчас привыкнешь. Ведь в прошлый раз было то же самое, помнишь?

— Единственное, что мешает мне здесь, так это пар. А что — разве не бывает бань без пара?

— Что же, по-твоему, баня? Без пара никак нельзя.

Посреди бани был устроен круглый мраморный помост, из середины которого бил фонтанчик. На помосте лежал голый человек, рядом стоял массажист Абдалла, похожий на ночное привидение. На руки у этого здоровяка был надет кожаный мешок, напоминавший рукавицу. Им он с ожесточением растирал тело лежащего.

Многочисленные двери вели в различные отделения бани. Первая — в горячую ванну, представлявшую собой маленькую комнату, куда надо было подниматься по ступенькам. Сама ванна была выдолблена в каменном полу. Вода поступала из специальной трубы, как из родника. Ее температура приближалась к точке кипения. Другая дверь шла в ванную с водой, температура которой была приемлема для всех. Несколько дверей вели в отдельные кабины с кранами и небольшими ваннами, где мылись непритязательные посетители бани.

Баня была полна народу, пара, мыльной пены. Тут наслаждались и толстяки с большими животами, и тощие, как пальмы. Всех их окутывал густой пар, в котором они безмолвно двигались, как джины или привидения.

Шуша с сыном пошли в ванну с водой нормальной температуры. Наш бывший водонос погрузил свое тело в воду, взял сына за руку и уложил подле себя. Приятная истома, тишина захватили Шушу. А потом ему вдруг стало весело. Он начал смеяться, барахтаться с Сейидом в воде.

— Пойду-ка я, сынок, к массажисту. А ты ступай как следует натрись мочалкой, — сказал отец.

— Здесь лучше…

— Но тут ты не вымоешься как следует.

— Надо больно! И так отмокну… И вообще — зачем оттираться? Разве грязное тело облагается налогом?

— Сын мой, видел ли ты хоть одного человека, который уходит из бани не отмытым? Чистота тела укрепляет веру!..

— А какое отношение имеет чистота к вере, отец? Оставь меня здесь и пусть тебя не беспокоит мысль — отмоюсь я или нет? Какая разница?

— Как хочешь, дело твое, а я пойду к массажисту. Разомнусь, отдохну телом.

Когда подошел Шуша, Абдалла уже достаточно ублажил предыдущего клиента. Шуша занял его место. Массажист шумно приветствовал своего старого знакомого:

— Располагайся, приятель!.. Что давно не видно?..

— Мирские заботы заели, Абдалла. А то была бы моя воля — никогда бы отсюда не уходил. Но где взять время?

Массажист начал священнодействовать над телом Шуши, полностью доверившимся его искусству. Он был вознагражден за свою покорность этому ловкому банщику. Завершив приятную процедуру, Шуша пошел в ванну забрать сына…

Оба направились в душевую. Как только парнишка заметил мочалку и мыло, настроение у него сразу упало почти до нуля. "Вот те на… Смерть твоя, о забросивший молитву". Вслух же он произнес:

— И к чему все эти мочалки, мыло, папа? Ты — как бабка. Неужели нельзя без мыла обойтись?

— Не бойся, к твоей рожице мыло и близко не подпущу. Быстро помою тело, а с лицом сам управишься.

Натеревшись мылом и обмывшись водой, оба снова пошли в ванну, поплескались там, отдохнули.

— Пожалуй, хватит, сынок. Не пойти ли нам?

— Пойдем, достаточно.

Оба тщательно вытерлись, завернулись в полотенца, чтобы не застудиться после горячей бани, пошли в раздевалку и растянулись на скамье. Шуша полностью отдался блаженству. Испустив умиротворенный вздох, он с облегчением сказал:

— О боже!.. Какое отдохновение для нервов и тела! После сегодняшней прогулки мне казалось, что и за целый год я не отдохну… И тяжелые же похороны были.

До этого момента Сейид полностью разделял удовольствие отца, но, как только до его уха дошли последние слова о похоронах, он тут же ощутил щемящую боль в сердце. В голове парнишки быстро всплыли воспоминания о насмешках приятелей, их треклятая песенка о смерти отца, о мрачных могилах. Он почувствовал, как слезы навертываются на глаза. Увидев слезы, Шуша удивился. Он и не подумал, что сын плачет.

— У тебя еще не отошли глаза от бани?

Сын не ответил. Он прилагал отчаянные усилия, чтобы сдержаться. Отец снова спросил:

— Что с тобой? Почему молчишь?

И Сейид ответил. Но не словами. Он разрыдался. Шуша не на шутку встревожился. Поднявшись с лавки, он взял сына за локоть и с беспокойством заговорил:

— Что происходит?

— Ничего.

— Так не бывает. Что-то случилось! Рассказывай.

Сейиду не оставалось другого выхода, как излить отцу все, что у него накопилось на душе. Он заговорил:

— Боюсь я тех похорон, на которых ты бываешь. Раньше я думал, что мы нуждаемся. Сейчас-то тебе зачем все это?

— А чего бояться похорон?

— За тебя боюсь. Вот уже целую неделю ребята в школе изводят меня песенкой: "Твой отец водонос умер… Он ходит в похоронных процессиях, таскает покойников".

— Тебе стыдно?

— Стыдно? За что? За тебя мне никогда не стыдно! Но я боюсь за тебя. Вдруг их предсказания оправдаются? Могут накаркать!

— Не обращай внимания, — сказал со смехом Шуша. — Пусть себе болтают, что хотят. От насмешек никогда не было ни пользы, ни вреда.

— Если бы это были пустые слова да насмешки, то плевать я на них хотел. Но не пустые это насмешки. Сроду не боялся никаких слов. Но тут, видно, есть причины… Как вижу тебя со свертком, который носил Шеххата эфенди, или одетым в его костюм, так мне приходит на ум — а не случится с тобой то же, что и с Шеххатой? Не заснешь ли ты навсегда, как он?.. А потом без нашего согласия тебя упрячут в деревянный ящик, как Шеххату, и ты никогда к нам не вернешься… И останемся мы вдвоем с бабушкой.

Закрыв лицо руками, парнишка опять горько зарыдал. Его худое маленькое тело содрогалось от рыданий. На сей раз отец не смог засмеяться. Сыновья печаль передалась и ему. Шуша нежно обнял Сейида.

— Хватит, сынок, довольно… Я-то считал ведь тебя мужчиной. Стоит ли так расстраиваться от какой-то болтовни? Если даже так случится, нельзя же реветь, как женщина! Мужчина всегда должен оставаться мужчиной, ко всему в жизни относиться мужественно… Ты думаешь, зачем я хожу на похороны? Чтобы приучить себя к тому, что жизненному пути всегда бывает конец. Когда-то и я, вроде тебя, боялся смерти, считая ее чем-то ужасным. Но скоро понял, что все это пустые нестоящие слова и предрассудки. Не сегодня, так завтра, но смерть обязательно придет и к нам. Нам кажется, что эта участь еще за горами. Однако завтра или послезавтра приходит очень быстро. Чего смерти бояться? Она неизбежна. Бессмертных нет, все помрем. Все живое умирает. И я помру…

Сейид с осуждением посмотрел на отца. Он был поражен.

— Не говори так! Ты не помрешь! Не можешь ты так! И зачем умирать? Ничего дурного ты не делаешь. И не старый, и не больной. Ты нужен мне. Зачем тебе умирать?

Шуша молчал, задумавшись. Закрыл глаза рукой, как бы силясь восстановить что-то в памяти. Видно было, что его одолевает странная тоска. Заговорил почти шепотом:

— Вот и она так, отродясь ничего плохого не сделала. Не старухой была, не болела. И тебе, и мне нужна была. Однако ж умерла. А зачем? Не знаю.

— Она — кто? — спросил удивленно Сейид.

— Мать твоя… По ночам я часто спрашиваю себя, небо, звезды, бога: почему умерла? Зачем? И не нахожу ответа. Никаких причин не было. Да смерть и не ищет причин… Как и жизнь, впрочем… Зачем люди родятся? Зачем умирают? Кто знает?!

Его мать!! Отец впервые заговорил о ней. Никогда он даже о ней не вспоминал раньше. Сейид ее ни разу не видел, никто ему не рассказывал о матери. А он сам не спрашивал. Чего ради? У него есть отец, бабушка… В матери он не нуждался. Разве у каждого человека должна быть мать? Ему казалось, что он появился на свет без участия матери. Мальчишка никогда не чувствовал себя в одиночестве, а посему не ощущал пустоты, которую необходимо заполнить. Ему достаточно было любви, заботы, нежности. Отец был для него всем в жизни. Сейид считал, что человек может прожить без матери. Но жизнь без отца? Невозможна…

Тут парнишка стал вспоминать отца, сидящего у окна с сигаретой в руке, рассматривающего небо и звезды с таким видом, будто спрашивал их о чем-то потерянном.

Сейид вспоминает бабушку, которая вечно сидит, подперев рукой подбородок, покачивает головой и бормочет про себя, как бы спрашивая о чем-то. Когда ее спрашиваешь — что нужно, она отвечает: ничего.

Так вот какая утрата у отца, вот почему он всегда грустит. Вот почему бабушка всегда задается безответным вопросом!

Тут мальчик понял — пришла и его пора разделить тяжесть утраты с отцом и бабушкой, их печаль и грусть из-за невосполнимости утерянного. У него была мать! Должен же он знать о ней все-все?

Сейид поднял голову, уставился на отца, а его губы помимо воли шептали слова, которые никогда ранее не приходили на ум: "Как умерла?"

В бане воцарилась полная тишина. Все, кроме Шуши и сына, уже ушли. Пар почти рассеялся. Через стеклянный купол крыши проникал уличный свет.

Отец прислонился спиной к стене, притянул к себе сына, крепко обнял его, понурил голову. Тяжело, продолжительно вздохнул. "Как умерла?" — повторил он вопрос сына. И начал рассказывать.

Нашему взрослому герою снова понадобились большие усилия, чтобы сдержать слезы, не показать парнишке виду, что весь разговор о матери и о смерти оказал на него такое большое воздействие. Он же сильный, стойкий мужчина! Взяв себя в руки, Шуша засмеялся, пытаясь опустить занавес на печальную историю. Шутливо заговорил:

— Быть по-твоему, господин Сейид. Хватит. Если не хочешь, чтобы я умирал, то и быть по сему!

— И на похороны ходить не будешь? — спросил сквозь слезы Сейид. — И этот костюм никогда не наденешь?

— Чего не сделаешь ради тебя! Обещаю, никогда не надену. Доволен?

— Еще как!

— Тогда почему не улыбаешься? А ну?

Парнишка изобразил на лице улыбку. Слезы все текли по щекам. Отец снова начал шутить:

— И это называется улыбкой? Хватит расстраиваться. Покажи-ка, как ты смеешься по-настоящему?

Сейид засмеялся. Довольный отец хлопнул его по спине.

— Так-то лучше, чего расстраиваться?! Пошли одеваться, а то в животе урчит. Как вспомню о кебабе — слюнки текут.

— Я тоже проголодался. Пошли! Завернувшись в полотенца, они пошли в раздевалку, не спеша оделись, отвечая на приветствия банщиков. Шуша блаженно растянулся на лавке. Подошел массажист. Сейид крикнул:

— Эй, Рукастый! Где обед?

— Сейчас принесу. Я отдал лепешки Абдулу из кочегарки, чтобы положил их в печку поджарить.

— Да он их давно съел, наверное.

— Не бойся, я сказал ему, чтобы до лепешек не дотрагивался. Он меня боится, не рискнет ослушаться.

— Хватит тебе, отец! Сам же говорил, что голоден, — сказал Сейид. — Пошли!

— Все уже. А ты, Рукастый, иди принеси нам поесть. Вскоре массажист принес горячие лепешки, из которых торчала зелень и струился дразнящий запах мяса. Усевшись на скамейку, отец и сын начали молча жевать начиненные лепешки. Закончив трапезу, Шуша снова позвал массажиста.

— Возьми-ка деньги и принеси нам по стакану чая. Сдачу оставь…

— Дай тебе бог здоровья, муаллим Шуша!

С удовольствием напившись чая, они собрали вещи. Шуша завернул сына в старый жакет, и, довольные, они пошли домой, неся добрую долю кебаба Умм Амине.