Вероятно, среди многочисленных «топ-листов» самых известных или наиболее влиятельных исторических деятелей найдутся лишь единицы таких, где не упоминается имя Александра Македонского. Иначе и быть не может – по своим размерам держава, которую создал и которой управлял этот человек, может сравниться с Римской и Монгольской империями, Россией… и уже со следующим примером мы будем испытывать определенные трудности. При этом государство Александра все равно должно стоять на почетном первом месте – по хронологии. Можно ли назвать эпоху Александра своеобразной вершиной, которой достигла античная цивилизация? Вряд ли. Во-первых, впереди была римская эра, а древнегреческая культура была на высоте задолго до рождения героя этой книги. Но, безусловно, деятельность Александра Македонского стала величайшим потрясением и для древней Европы и для древней Азии. Возможно, именно Александр прочно соединил истории этих частей света, превратив их в одну – всемирную историю.

Что же касается истории самого Александра Македонского, она, к сожалению, и до сих пор остается во многом загадочной. Мы судим о нем и его делах по нескольким уже неоднократно прокомментированным и разобранным буквально по словам и фразам источникам, авторов которых отделяли от описываемых ими событий порой сотни лет. Плутарх, Арриан, Квинт Курций Руф пользовались, конечно, трудами, которые были написаны значительно ранее – вероятно, современниками или даже знакомыми Александра, но не всегда мы можем понять, что было точно передано более поздними исследователями, а что ими же додумано. Не говоря уже о том, что и современники не были чужды сочинительству. Информация, которая доходила из Азии в Европу, могла по дороге обрасти совершенно фантастическими подробностями, а зачастую эти подробности были следствием хорошо продуманной идеологической кампании. Так что нам приходится относиться к Александру не только как к конкретному историческому деятелю, а именно как к персонажу. Персонажу собственной, вне всякого сомнения, удивительной жизни и написанной об этой жизни истории. Своеобразному идеалу, созданному не только им самим, но и мыслителями, литераторами, художниками. Перед нами возникает образ титанической личности, фигура противоречивая, но обаятельная. Человек огромных амбиций и широких взглядов, в целом расчетливый военачальник и политик, поступки которого, однако, часто совершались под влиянием мгновенного импульса. Практик и идеалист в одном лице. Рыцарь и деспот. С такой неоднозначностью столкнется каждый, кто займется исследованием биографии великого завоевателя.

Вся деятельность Александра Великого в качестве главы Македонского государства – это один большой поход, перманентная война. Одна победа влекла за собой другую; форсировав реку, Александр узнавал, что там, за горизонтом, есть еще одна река, еще города, еще народы… Величайший полководец не мог спать спокойно, зная, что есть места, где он не бывал, где не знают его имени. Так в одном человеке переплелись колоссальное тщеславие, и властолюбие, и страсть к познанию мира. Возможно, он раньше, чем ученые, сумел постичь все многообразие, но одновременно и единство ойкумены. И в то же время Александр все больше отстранялся от этого мира – тысячи, миллионы жителей Азии и Европы казались ему фигурками на большой игровой доске, которую он держал в своих руках. Чем большего успеха добивался молодой царь, тем менее значимыми казались ему покоренные народы, солдаты и друзья. Александр перестал видеть разницу между македонянином и персом, слугой и другом – все они были кирпичиками в его великолепном здании, которое быстро распалось после смерти полководца. Но сохранился фундамент, фундамент новой эпохи – эллинизма.

Фундамент же успехов войска Александра был заложен его отцом – выдающимся политиком и полководцем своего времени. Филипп II преждевременно покинул этот мир, может быть, именно поэтому мы знаем имя его сына лучше, чем его самого. Прорыв, осуществленный Македонией в середине IV века до нашей эры, мог и не состояться, если бы не этот выдающийся государственный муж.

Македония, область на севере Греции, долгое время отставала от своих южных соседей. Жители блестящих Афин или Фив, конечно, считали, что македоняне ближе подошли к достижениям эллинской культуры, но все же оставались полуварварами. Действительно, в VII веке до н. э. здесь все еще сильны были пережитки первобытных отношений. Возможно, это отставание было обусловлено и этническим составом населения – ведь в македонянах текла кровь самых разных племен, в том числе и «диких» иллирийцев и фракийцев. Политическая структура общества характеризовалась сохранением родоплеменного строя и господством родоплеменной аристократии – богатейших землевладельцев, среди которых царь долгое время был только первым среди равных. В жизни македонского общества значительную роль играло народное собрание – собрание вооруженных воинов; в его функции входили избрание царя, суд, вынесение и приведение в исполнение смертных приговоров. Знать составляла царскую дружину, которая высказывала царю свои требования на систематически проводившихся пирах. Верхушка македонского общества, как и сама страна, была неоднородна в этническом отношении. Так, еще в V веке до н. э. в западных областях Орестиде и Линкестиде правили фактически независимые цари.

Активно участвовать в политической игре Эллады Македония начинает с греко-персидских войн. Так, царь Александр Филэллин (т. е. «любящий греков») не без успеха лавировал между двумя враждебными лагерями. Началась централизация страны, которая особенно активно протекала в Нижней (приморской) Македонии. При царе Архелае (419–399 до н. э.) Македония стала уже одним из самых сильных государств на Балканском полуострове, и с ним уже нельзя было не считаться. Тогда же генеалогию македонских царей возводят к легендарному герою Гераклу. Важное значение имела последовательная эллинизация страны, которую проводили цари начиная с Александра I. При дворе македонских царей появлялись знаменитые деятели греческой науки и искусства – поэт Пиндар, историк Фукидид, драматург Еврипид и другие.

После смерти Архелая в стране много лет продолжались междоусобицы. Прекратил их и укрепил царскую власть Филипп II. В юности он был отправлен в качестве знатного заложника в Фивы, которым Македония проиграла в войне 367 года. Там Филипп плотно познакомился с эллинской культурой. Особенно важным, как оказалось впоследствии, стало его знакомство с военной системой выдающегося полководца и государственного деятеля Эпаминонда. Будущий македонский правитель приходит к пониманию того, насколько важна дисциплина в армии, четкие правила ее набора, тактика на поле боя. В этой тактике у Эпаминонда особую роль играло сосредоточение главных сил на направлении основного удара с некоторым ущербом для других участков боевого порядка.

Вернувшись в Македонию, Филипп (было ему тогда 22 года) стал опекуном малолетнего царственного племянника, а через некоторое время сам захватил престол. В первые же годы своего правления он расправился с основными своими политическими соперниками внутри страны, затем отразил нападения иллирийцев и фракийцев. Филиппом была проведена серьезная военная реформа, превратившая македонскую армию в сильнейшую среди греческих и, как затем оказалось, не только греческих. В Македонии было организовано регулярное войско, в пехоте которого сражались свободные крестьяне, в коннице – родовая знать. Всего в армии Филиппа было около 30 тысяч пехотинцев и около 3 тысяч всадников. Каждый из округов, на которые была разделена страна, должен был выставить одну воинскую единицу – «малую фалангу» для пехоты, «илу» для конницы. Ил насчитывалось восемь, семь – носили названия по территориальной принадлежности, одна – элитная – формировалась по другому принципу и называлась «царской».

Пехота делилась на легкую, среднюю и тяжелую. Легкая – псилеты – была вооружена дротиками, луками, пращами, на нее возлагалась подготовка атаки. Воины средней пехоты – гипасписты – были, по сути, македонской гвардией, но в бою не они были опорой боевого порядка. Гипасписты являлись связующим звеном между атакующим крылом кавалерии и фалангой тяжелой пехоты и развивали успех кавалерии. Они были вооружены мечами, щитами, могли действовать как в плотном, так и в рассыпном строю. В средней пехоте также имелась элитная часть – аргираспиды, вооруженные окованными серебром щитами. Кстати, щиты македонян отличались от традиционных греческих – они были прямоугольной формы и значительно больше.

Тяжелая пехота составляла опору боевого порядка – знаменитую македонскую фалангу. Эта фаланга отличалась от греческой компактностью, более высокой численностью и глубиной построения. Классическая македонская фаланга насчитывала 16384 человека, глубину – 16 шеренг[1], по 1024 человека в каждой шеренге. Фронт фаланги достигал километра. Во главе каждого подразделения фаланги стоял свой командир. Низшим подразделением был лох – один человек по фронту и 16 в глубину. Следующие подразделения состояли из 2, 4, 8 и 16 лохов. Колонна в 16 человек по фронту и 16 в глубину называлась синтагмой; 16 синтагм составляли малую фалангу, 4 малые фаланги образовывали большую фалангу. В тактическом отношении фаланга представляла собой единое целое. В бою между подразделениями не существовало никаких интервалов, воины стояли очень близко друг к другу. Таким образом, подразделение было не гибким и не очень подвижным, фаланга с трудом действовала на пересеченной местности, зато обладала страшной ударной силой и большой устойчивостью.

Входящие в фалангу тяжелые пехотинцы именовались пэдзитайрами, или сариссофорами – от сариссы, особой длинной пики. Длина сарисс увеличивалась в глубину строя от 2 до 6 метров: каждый следующий воин клал свою более длинную сариссу на плечо идущему перед ним – таким образом, фаланга «ощетинивалась» пиками. Были у сариссофоров и мечи для ближнего боя, у всех воинов имелись также щиты и шлемы.

Совершенно особую роль в македонской армии играла регулярная тяжелая конница, в которую входили так называемые гетайры[2]. Они также пользовались сариссами, а кроме того – мечами или кривыми саблями. Гетайры носили шлем без гребня и короткую кирасу. В Македонии было издревле развито коневодство, знатные люди с детства посвящали много времени обучению езде верхом. Это обстоятельство сполна было использовано при создании армии нового образца. Конница стала важнейшим родом войск (совсем не так, как во всей остальной Греции), было организовано взаимодействие пехоты и кавалерии на поле боя. Тяжелая кавалерия зачастую решала исход всего сражения. Кроме нее, в македонской армии существовала и легкая конница, вооруженная луками, короткими копьями и дротиками. Известно, что в армии Александра были и воины, которые могли по ситуации сражаться пешими или на коне. По ходу завоеваний к армии македонцев присоединились и фессалийские, фракийские, иллирийские части. Они, как правило, выделялись в особые отряды, выполнявшие отдельные задачи на поле боя.

Такое многообразие родов войск позволяло македонским военачальникам успешно комбинировать их действия во время сражений, гибко реагировать на изменение ситуации, выполнять самые разные боевые задачи в самых разных условиях. Как уже было сказано, опорой боевого порядка была большая фаланга. Справа от нее, как правило, располагалась средняя пехота и тяжелая македонская конница; слева – легкая пехота и союзная (фессалийская или иллирийская конница). Большая часть легкой пехоты и легкой конницы находилась перед фронтом боевого порядка. Иногда часть легковооруженных войск располагалась за флангами, прикрывала обоз и лагерь.

Македонская армия чаще всего наступала уступами с правого фланга. Тяжелая кавалерия наносила главный удар; в прорыв направлялись гипасписты, закреплявшие и развивавшие успех. Разгром противника довершала тяжелая пехота. Легковооруженные всадники обязательно преследовали врага.

Еще Филипп, а за ним и Александр позаботились о том, чтобы македонское войско было вооружено всеми видами боевых машин, используемых в первую очередь для осады и штурма укреплений. Много заимствований было сделано у передовых в этом отношении (еще задолго до рождения сиракузца Архимеда) сицилийских инженеров. Это и катапульты, и вороты, предназначенные для растаскивания камней, из которых сложена крепость. Отдельного внимания у историков заслужила «черепаха», сочетавшая в себе тараны и устройства для расчистки местности.

Имелся у македонян и флот, правда, не столь мощный, как у персов, финикийцев или афинян. Здесь приходилось прибегать к помощи союзников. Огромное значение имело организованное обучение солдат и в первую очередь – офицеров. На поле боя македонские военачальники могли самостоятельно ориентироваться, принимать решение по ситуации, но это не противоречило строгой дисциплине в войсках, каковой не знал, пожалуй, ни один греческий полис.

Структура армии и тактика несколько менялись в течение времени, но в целом Александр Македонский сохранил заложенные Филиппом основы. Практика подтвердила правильность взятого его отцом курса. С талантливейшим и удачливым полководцем (каким был Александр) во главе, с приобретением боевого опыта македонское войско стало поистине непобедимым.

Укрепив армию и проведя ряд внутренних реформ, направленных на усиление царской власти, Филипп приступил к завоеваниям. Были захвачены фракийские золотые рудники, что позволило начать регулярный выпуск золотой монеты – «филиппика», имевшего, естественно, большую ценность, чем греческие серебряные монеты. Затем македонский правитель ввязался в так называемую «Священную войну» (355–346 гг. до н. э.), в которой участвовало множество полисов. Началась война с того, что полисы – члены Дельфийской амфиктионии[3] (в первую очередь Фивы) – обвинили соседнюю Фокиду в распашке земель, принадлежащих самому главному греческому храму. На стороне Фокиды выступила сначала Спарта, а затем и Афины. «Истцы» попросили помощи у Филиппа, который с удовольствием принял предложение, разгромил Фокиду и сам занял ее место в амфиктионии.

Еще раньше Македония напала на греческий город Олинф на полуострове Халкидика, входивший в орбиту афинской политики. Афины не смогли помешать Филиппу, в результате чего с Македонией был заключен так называемый «Филократов мир» и та через некоторое время владела уже всем фракийским побережьем. Явное усиление северного государства беспокоило уже всех греческих политиков. Однако если одни видели в Филиппе объединителя эллинов, который сможет повести их за собой в борьбе против внешних врагов, то другие – будущего душителя свободы греческих городов. Проблема принятия или непринятия македонского верховенства во многом совпадала с проблемой выбора политического устройства – аристократии, олигархии или демократии.

Лидером промакедонской партии в Афинах был Исократ, лидером антимакедонской – знаменитый оратор Демосфен. В своих «филиппиках» (так называют теперь любую пламенную речь, направленную против кого-либо или чего-либо) оратор клеймил македонского царя как «наглеца, лжеца и варвара». Политическим идеалом этого и других демократически настроенных мыслителей IV века до н. э. оставался государственный строй Афин при Перикле, когда власть принадлежала равным между собой гражданам. Естественно, демократы были против «власти немногих» – олигархии, а уж тем более тирании, власти одного человека – а именно такое политическое устройство уже практически сложилось в Македонии.

Тем временем Филиппу удалось покорить Фессалию и стать главой Дельфийской амфиктионии; он опять вторгся в Элладу, на сей раз обвинив в святотатстве город Амфиссу. При этом Филипп захватил проход в Беотию, и над Фивами нависла реальная угроза. На помощь древнему городу выступили Афины, Мегары, Эвбея, Коринф и ряд других полисов. Историческая битва между объединенными греческими силами и македонянами состоялась в 338 году до н. э. у беотийского города Херонея.

На левом фланге греческого войска вблизи херонейского акрополя располагалась местная легковооруженная пехота. Чуть правее были сконцентрированы тяжеловооруженные, но наспех собранные афинские гоплиты, в центре греческого построения расположились другие союзники: мегарцы, ахейцы, керкирцы, коринфяне, левкадцы. Грозный фиванский «Священный отряд» составлял ядро правого фланга и располагался недалеко от болот по берегам реки Кефис.

Филипп организовал войско так, чтобы он и его сын Александр сами руководили всеми ключевыми позициями: Филипп отдавал приказы правому крылу, Александр – кавалерии на левом фланге. Центр, состоявший из фессалийцев и этолийцев, управлялся полководцем Антипатром. Македонское командование четко определило, какие ключевые позиции необходимо захватить и удержать, и именно там сконцентрировало свои силы. Расположив фалангу под углом к греческому войску, македоняне сумели создать давление вблизи Херонеи на самое слабое звено греческого войска, против которого были брошены отборные пехотные войска – отряд «стражников». После того как под его натиском греческие войска растянулись влево, отряд начал запланированный, но для противника совершенно неожиданный отход. Этот маневр стал причиной того, что афиняне левого фланга, противостоявшие Филиппу, разомкнули свои ряды и бросились вперед, поверив, что македоняне действительно бегут. Преследуя отступающего противника, афиняне нарушили свой боевой порядок. «Неприятель не умеет побеждать», – язвительно заметил наблюдавший все это македонский царь и отдал приказ своим фалангам перестроиться на высоком берегу реки Геамон и перейти в наступление.

Чуть раньше Александр обрушил свою конницу на правое крыло греческого войска, прежде всего, на прославленный «Священный отряд», прорвал фланг, вышел грекам в тыл и методично добивал несчастных воинов Беотии. Под Херонеей был уничтожен практически весь фиванский отряд: впоследствии в память о нем здесь поставили монумент «Херонейский лев». В то время как всадники громили правый фланг противника, центральные македонские фаланги поддержали эти действия, вклинившись между фиванцами и афинянами и расширив просвет. Филипп одержал полную победу. Остатки греческих войск разошлись по своим городам, македоняне же захватили оставленные без помощи Фивы. Город был сурово наказан, там было учреждено олигархическое правление и оставлен македонский гарнизон. Демократы были изгнаны или приговорены к смерти, а их противники, наоборот, получили возможность вернуться из изгнания.

Напуганные жители греческих полисов, как правило, уже не могли ничего противопоставить Филиппу, и македонском царю для развития успеха уже даже не приходилось воевать. Исключение составляли, пожалуй, лишь Спарта и Афины. И тот и другой город уже не раз доказывали свою жизнеспособность в самых тяжелых обстоятельствах. Спарта так и осталась вне новой политической системы, которую македонский царь создал в Элладе. С Афинами же Филипп заключил договор на вполне почетных для полиса условиях. Афины сохраняли свою независимость и территорию, в том числе контроль над островами Самос, Имброс и Лемнос, где находились афинские колонии. Вместе с Филиппом полис должен был гарантировать свободу судоходства, в Аттику возвращались пленные афиняне, за которых македонский правитель не потребовал выкупа. Кроме того, в Афины для торжественного погребения был доставлен пепел от тел граждан, погибших при Херонее. Посольство же Филиппа возглавил его сын, и о роли Афин, а точнее, данного их посещения, в жизни завоевателя половины мира до сих пор спорят биографы Александра Македонского. Какое впечатление произвел на него внешний облик культурной столицы мира? Оказали ли влияние на формирование его личности беседы с выдающимися философами? Проявил ли он в полной мере свои способности дипломата? Любые конкретные ответы на эти вопросы все равно не будут иметь документального подтверждения. Так или иначе, отправив во главе посольства в Афины своего сына, македонский царь подчеркнул значение, которое он уделял дружбе с этим городом. И он, и Александр получили почетное афинское гражданство.

Вскоре в Коринфе прошел конгресс, на котором греки согласились со всеми условиями Филиппа II. Был оформлен союз греческих государств (за исключением Спарты), который заключил «вечный» оборонительно-наступательный договор с Македонией.

Согласно решениям конгресса, члены нового Коринфского, или Панэллинского, союза заключали между собой мир. Полисы оставались независимыми, а в отношении их государственного устройства был признан статус-кво – оно должно было оставаться таким, каким было на момент проведения переговоров в Коринфе. Неприкосновенной оставалась территория полисов. Без соответствующего разрешения в гавань города не могли заходить даже македонские корабли. Для руководства Панэллинским союзом был создан синедрион – представительный совет эллинских полисов, регулярно созывавшийся все в том же Коринфе. Главой – гегемоном – союза был признан Филипп II. Позже он получил и титул верховного, союзного главнокомандующего – стратега-автократора. Власть его была исполнительной – он имел право созывать синедрион, но не имел права голоса на совете. Полисы не должны были платить какие-либо денежные взносы в казну союза, но обязаны были предоставлять для войны контингенты в ополчение, которое формировал македонский царь. Любопытно, что полисы оформили договор с Филиппом не как с правителем Македонии, а как с представителем династии Аргеадов – потомков Геракла, почитаемого по всей Греции.

Нет сомнений, что формальная сторона дела не вполне соответствовала фактической. Подавляющее большинство решений синедриона инициировалось Филиппом. Несмотря на задекларированный принцип невмешательства во внутренние дела городов, царь навязал совету постановление, которое было выгодно в первую очередь зажиточным аристократическим кругам, на которые македонянин опирался в большей мере. Этим постановлением было решение о неприкосновенности частной собственности по всей Элладе, запрете на передел земель, запрете на кассацию долгов и отпуск рабов на волю. Нередки бывали случаи вторжения на чужую территорию македонских гарнизонов. Так что афинский оратор Ликург действительно имел полное право сказать, что с телами павших при Херонее была погребена и свобода эллинов.

Итак, с самого начала гегемонии Македонии в Элладе это верховенство обосновывалось необходимостью вести войну против Персии. Идея такой войны не была изобретением современников Филиппа и Александра, она витала в эллинском обществе практически сразу после окончания последней из греко-персидских войн в конце V века до н. э. О необходимости объединения Греции для похода против персов говорил еще Горгий в своей Олимпийской речи, произнесенной в 392 году до н. э., а затем и множество других ораторов. Подобные планы строил диктатор Ясон из Фер. Дело было, конечно, не в обиде, которую нанесли грекам персы своими нападениями в 490 или 480 годах до н. э. и не в вывезенных из Афин статуях богов и героев, на которые в свое время обращал особое внимание Александр Великий. Гораздо важнее было снять социальную напряженность полисного общества, которая все отчетливее давала о себе знать по ходу IV века до н. э. О кризисе полисного устройства в это время пишут фактически все современные историки. Имущественное расслоение, обезземеливание, настоящие гражданские войны, распри между полисами, распространение наемничества – это далеко не полный перечень характерных для того времени явлений, которые заставляли передовых общественных деятелей задуматься над возможностью экспансии на восток. Война направляла энергию масс на борьбу с внешним врагом, удаляла из Эллады деструктивные элементы, давала новые земли, расширяла сферу экономического влияния торговцев, позволяла беднякам расплатиться с долгами, а богачам набирать рабов не из сограждан, а из «варваров».

Такого рода идеология отчетливо выражена в речах уже упомянутого нами Исократа. «Что же произошло хорошего от войны из-за вывода колоний и от этих деяний? – говорил он в своей Панафинейской речи. – Ведь это, я думаю, многие больше всего хотят услышать. Эллины, удалившие такое множество столь скверных людей, стали богаче средствами к жизни и более единодушными; варвары были прогнаны из их владений и стали менее высокомерными, чем прежде». В другом месте он говорил уже конкретно о Персидской державе: «Известно, что и царь властвует не потому, что азиатские народы этого желают, а потому, что он собрал вокруг себя войско более сильное, чем у каждого из них; если мы переправим туда войско еще более сильное, чем это (а при желании мы бы легко его собрали), мы сможем безопасно собирать дань со всей Азии. Гораздо лучше воевать с ним за царство, чем между собой бороться из-за гегемонии. Хорошо бы совершить этот поход еще при нынешнем поколении, чтобы те, кто вместе переживали беды, насладились бы и благами, и не прожили бы жизнь в несчастьях».

Оставалось только выбрать подходящего предводителя. Причем предводителя, наделенного правами тирана. Афинский политик обращал свое внимание на Ясона из Фер, Дионисия из Сиракуз и в конечном счете увидел, что единственно возможный вариант – стремительно одерживающий победы могущественный македонский царь. Уже в 346 году до н. э. Исократ писал Филиппу: «Вот я и говорю, что тебе нужно и из своего ничем не пренебречь, и попытаться примирить города аргивян и лакедемонян, и фиванцев, и наш… Если бы ты четыре только города убедил быть благомысленными, ты и другие города избавил бы от бедствий». Затем автор письма убеждает царя, что тому приличествует считать своим отечеством не какой-либо отдельный город, а всю Элладу. Наконец дошло дело и до советов по поводу войны против Персии. Исократ предлагал Филиппу «выгородить как можно большую территорию и отделить себе то, что принято назвать Азией, а именно область от Киликии до Синопа». Иными словами, провести границу между эллинскими и персидскими территориями примерно вдоль 35° восточной долготы – захватить значительную часть полуострова Малая Азия.

К тому времени Персидская держава представляла собой все еще огромное, но довольно слабое по сути государственное образование. Давно ушли в прошлое времена сильной центральной власти, созданной основателем империи Ахеменидов Киром Великим. Если в V веке до н. э. персидские цари еще могли всерьез рассчитывать на покорение Балканского полуострова, то в следующем столетии они были сосредоточены на удержании того, что есть. Сатрапы – наместники отдельных регионов империи – чувствовали себя зачастую достаточно независимыми правителями, Индия фактически отделилась от Персии, номинальной была власть «царя царей» над многими народами Средней Азии. Лишь в 342 году до н. э. после продолжительной борьбы с мятежным населением был вновь покорен Египет. Основы Персидской державы были потрясены мощным восстанием сатрапов в середине того же IV века до н. э. Жители Месопотамии, по всей видимости, уже были готовы скинуть власть персов, подобные настроения витали и в греческих городах Малой Азии – Ионики. Пестрота этнического состава государства сказывалась и на боеспособности, мягко говоря, не очень мотивированной армии. Правда, персы обладали мощным флотом, но и его основу составляли не собственно персидские корабли, а финикийские. Нельзя сказать, что империя должна была развалиться от одного толчка, но предпосылки для начала успешной в перспективе войны у греков имелись.

После установления своей гегемонии в Элладе Филипп вел активную подготовку к войне с Персией, в Малую Азию был отправлен «ограниченный контингент» – 10 тысяч человек под командованием Пармениона и Аттала. Жители греческих городов западного побережья полуострова встречали македонян как освободителей. Полководцам Филиппа удалось вытеснить персов из Эфеса и Магнесии, создав плацдарм для дальнейшего наступления. Но широкомасштабную войну против империи Ахеменидов предстояло вести уже Александру, поскольку сам Филипп в 336 году до н. э. был убит. Не исключено, что в заговоре участвовал и его сын. Им могло двигать и честолюбие, желание занять место гегемона, и просто месть. За что же Александр мог мстить несомненно любившему его отцу?

Александр родился 22 июля 356 года до нашей эры (по другим данным – в октябре того же года). Казалось, ничто не должно было омрачить будущего этого царского первенца. Отец и мать – уроженка Эпира Олимпиада – были страстно влюблены друг в друга. Благодаря таким родителям Александр имел прекрасную родословную – ведь отец возводил свой род к Гераклу, а предком эпирских правителей считался Ахилл.

По легенде, великий полководец родился в тот самый день, когда Герострат сжег одно из чудес света – храм Артемиды в Эфесе[4].

Мать окружила сына заботой, и на первых порах именно она занималась его воспитанием. Олимпиада была женщиной властной и строгой со всеми – кроме сына. Надо сказать, что жители столицы Македонии – Пеллы – не очень любили дикую эпирскую принцессу, не все одобряли брак знатного Аргеада (предки Филиппа были из Аргоса) с чужестранкой, но царь не обращал на это внимания. На то он и стремился к укреплению царской власти, чтобы не оглядываться на всех придворных при выборе жены.

Первого воспитателя сыну Олимпиада также подобрала сама. Им стал ее соплеменник Леонид, придерживавшийся спартанских методов в педагогике – никаких нежностей, «лучший завтрак – ночной поход, лучший ужин – скудный завтрак»… Плутарх передает воспоминания Александра о том, как Леонид переворачивал его подстилку на кровати, чтобы убедиться, что мать не подложила сыну что-нибудь вкусненькое. Правда, гораздо чаще с наследником возился подчиненный Леонида – простоватый Лисимах. Своего подопечного он называл Ахиллом. Лисимах на всю жизнь, как и мать, а также кормилица Ланика, остались друзьями Александра. Сын Филиппа воспитывался вместе с детьми других придворных, многие из которых стали впоследствии его соратниками, например Гефестион, которого Александр любил как брата.

Александр был мальчиком своенравным и великодушным одновременно, учителя то жаловались на упрямство, буйный характер, вспыльчивость наследника, то хвалили его за хорошие способности, щедрость, чувствительность. Щедрость осталась щедростью на всю жизнь, а вот детское упрямство стало железной волей, неумолимостью и отвагой военачальника, жестокостью покорителя народов. Знаменитый эпизод приключился с малолетним Александром, когда ему подарили великолепного коня – Буцефала, названного так из-за необычной, напоминающей бычью, формы головы. Никто не мог укротить жеребца, тогда за дело взялся сам будущий полководец: он подскочил к Буцефалу и повернул его мордой к солнцу, после чего ослепленный конь позволил новому хозяину оседлать себя. Восхищенный Филипп якобы воскликнул: «Сын, ищи царство по себе, Македония слишком мала для тебя!» Буцефал навсегда остался любимцем Александра. Когда во время похода против мардов на берегу Каспийского моря конь был украден, царь пригрозил опустошить страну, если его немедленно не возвратят; воры поспешили выполнить это требование. После смерти Буцефала Александр приказал назвать его именем один из городов, основанных во время похода в Индию.

Военные игры Александр любил больше всего, с детства он был наслышан о возможной войне с Персией и, говорят, так подробно расспрашивал посла могучего государства о персидских городах, дорогах, расстояниях, что смутил посланника. Александр очень рано стал беспокоиться о том, чтобы его выдающийся отец не завоевал весь мир до того, как подрастет он сам. Высокомерие и невероятная амбициозность были отличительными чертами полководца с ранней юности. Когда друзья однажды спросили его, не хочет ли Александр принять участие в Олимпийских состязаниях, юноша ответил: «Охотно, если мне придется соревноваться с царями».

Другим увлечением юного македонского принца было искусство, тонким ценителем которого он остался на всю жизнь. Еще мальчиком он умел играть на лире, проявлял интерес к театру. Свои портреты Александр позволял рисовать лишь лучшему живописцу эпохи – Апеллесу. Статуи же его ваял другой корифей древнегреческого изобразительного искусства – Лисипп. Разумеется, великий воин хотел остаться в памяти народов в облике героя, и художники получали, вероятно, соответствующие указания. Самый известный в древности портрет Александра – картина Апеллеса, где царь показан с молнией в руке. Увидев этот портрет, царь сказал: «Есть два Александра. Один – сын Филиппа, другого создал Апеллес. Первый непобедим, второй неподражаем». Самая же известная статуя – Александр с копьем. На дошедших до нас изображениях (знаменитая мозаика из Помпеи, копия конной статуи, изображения на саркофаге героя) мы видим его в бою с персами, в наиболее драматические моменты жизни.

Когда Александру было около 13 лет, Филипп решил, что сына необходимо приобщить к высокой культуре Эллады, которую сам он знал и уважал. Для этого с острова Лесбос был выписан выдающийся мыслитель, основатель новой философии, крупный ученый-энциклопедист, но на тот момент еще не настолько широко известный Аристотель. Великий философ очень ответственно отнесся к своей новой работе. Он быстро увидел в воспитаннике выдающегося человека, которому, возможно, суждено стать большим государственным мужем. Недаром он будил Александра знаменитой фразой: «Вставайте, вас ждут великие дела». Аристотель и его ученик поселились не в Пелле, а вблизи небольшого селения Миеза, в роще с уединенными тропинками и укромными уголками. Здесь же жили и некоторые другие знатные македонские юноши – Гефестион, Марсий, Никанор, Леоннат.

Александр очень многое узнал от своего учителя и очень многому научился, благодаря ему он приобщился к эллинской культуре. Аристотель занимался с ним географией (и больше всего ученика завораживали белые пятна на карте), естественными науками и, конечно же, философией и этикой. Научился Александр и медицине и, будучи на вершине могущества, мог взяться за лечение соратников известными ему травами и диетой. Аристотель учил принца ценить красоту, читать и понимать греческую литературу. На всю жизнь Александр влюбился в гомеровскую «Илиаду», подаренное Аристотелем издание которой он всегда возил с собой. Кроме того, в походах полководца сопровождали ученые, описывавшие географию покоренных стран и нравы местных жителей. Македонский наследник открыл для себя не только Гомера, но и Пиндара, и Еврипида, и, конечно, Геродота с его «Греко-персидскими войнами», и Ксенофонта с его «Анабасисом»[5], в котором были описаны военные действия именно в Персии. Эта книга стала первым военным учебником македонского принца. Между тем, еще одной любимой книгой Александра стала Ксенофонтова же «Киропедия», описывающая становление личности Кира Великого, показанного идеальным героем. Так что, еще будучи ребенком, Александр Македонский должен был испытывать двойственные чувства по отношению к персам – стремление расправиться с ними и глубокое уважение к могуществу великой империи, к ее царям и героям.

В 340 году до н. э. Филипп стал привлекать сына к управлению государством, но и после этого контакт между Аристотелем и Александром не был потерян. Став царем, Александр приказал всем рыбакам, охотникам и лесничим Македонии помогать исследователю при сборе научного материала; получал Аристотель и сведения от ученых, работавших в обозе македонской армии. С началом похода македонского царя на восток философ переселился в Афины, куда Александр отправил большую сумму денег из захваченных персидских сокровищ. Некоторые историки считают, что именно влиянием Аристотеля следует объяснять то умение видеть мир в целом, которое отличало молодого македонского царя. Другое дело, что во главе всего этого мира он видел себя[6]. Когда Аристотель издал некоторые свои речи, Александр упрекал его в письме. Его очень беспокоило, что те вещи, о которых знал узкий круг лиц – сам философ и его македонские воспитанники, станут достоянием широкой общественности.

Итак, в 340 году до н. э. в отсутствие Филиппа, воевавшего в то время против города Перинфа, Александр уже управлял Македонией. Именно в этом году восстали меды, жившие в верховьях реки Струма. Македонский принц уже тогда проявил всю присущую ему решительность. Он подавил восстание, переименовал столицу медов в Александрополь и населил ее жителями Македонии. В 338 году до н. э., как уже было сказано, Александр управлял одним из флангов македонской армии в решающей битве при Херонеях. Филипп отправил его вместе с Антипатром в Афины, куда они должны были доставить пленных. Это был единственный раз, когда македонский завоеватель побывал в славной столице греческой культуры, а афиняне смогли увидеть человека, который пока что был лишь сыном Филиппа, но уже очень скоро станет властителем половины мира. Вот как описывают внешность Александра источники: «Он не был здоровяком, шея и плечи были несколько искривлены, но взгляд – орлиный, а волосы приятно контрастировали со светлым цветом кожи».

Но отношения Александра с Филиппом были на самом деле далеко не безоблачными. Филипп всегда стремился завоевать любовь сына, гордился его успехами, поручал ему ответственные дела, но юноша в присутствии отца становился замкнутым. Этому, вероятно, способствовало и охлаждение, произошедшее между Олимпиадой и Филиппом. Ревнивая супруга не могла смириться с многочисленными романами любвеобильного царя, постепенно их отношения стали более чем напряженными, а Александр тянулся к матери и смотрел на мир ее глазами. Все стало совсем плохо, когда Филипп нашел себе очередную новую жену[7] – молодую знатную македонянку, племянницу Аттала. Он даже пошел на развод с Олимпиадой, хотя Александра продолжал считать наследником. Прекрасная Клеопатра родила отцу дочь, которая получила имя с претензией – Европа. Олимпиада явно опасалась, что следующим ребенком может стать сын, который будет оспаривать у Александра право на престол, тем более что новый брак Филиппа приветствовало большинство придворных. Определенные опасения и Олимпиада, и наследник престола могли испытывать и по отношению к потомству Филиппа от предыдущих браков. Ведь до женитьбы на эпирской принцессе последний трижды сочетался браком.

Александр, как и его мать, не водил с македонской знатью особой дружбы. Его товарищами были Птолемей – представитель знати эордейской, Неарх – уроженец острова Крит, Лаомедон и Эригий – тоже не македоняне. Исключение составлял только Гефестион. С придворными Александр вел себя резко и заносчиво, да и отцу позволял себе грубить. Так, на свадьбе последнего с Клеопатрой произошел неприятный инцидент. Аттал произнес очередной тост, пожелав молодоженам поскорее родить законных детей. Александр не выдержал, бросил в почтенного «друга царя» кубок и закричал: «Что же я, по-твоему, незаконнорожденный?!» Филипп вскочил, схватился за меч, но не удержался на ногах (в этот день он много выпил) и упал. Александр удалился, презрительно кинув в сторону царя: «Собирается перейти из Европы в Азию, он, свалившийся переходя от ложа к ложу!»

Вскоре Олимпиада перебралась в Эпир, где, похоже, даже пыталась убедить брата идти войной на Филиппа. Александр же тем временем отправился в Иллирию. Филиппу долго пришлось улаживать конфликт – он примирился с сыном Олимпиады, которого официально объявил своим наследником; Аттал и его родственник – влиятельный Парменион, были отправлены командовать войсками в Анатолию во избежание столкновений с Александром. Эпирскому царю была обещана в жены сестра Александра. Тот, казалось, пошел на сближение с отцом, но с этого момента уже вел активную закулисную политическую игру, не будучи уверенным в своих возвращенных правах. Так, он сблизился с правителем агриан Лангаром, который впоследствии окажет ему большую услугу. Также Александр вступил в тайные переговоры с правителем Карии, прося у него руки его дочери. Вероятно, македонский наследник стремился стать правителем независимого государства, чтобы уже оттуда с суверенных позиций разговаривать с Филиппом и претендовать на Македонию. Кроме того, Александра наверняка беспокоило предложение руки дочери, которое до того сделал карийский сатрап сыну Филиппа II от другого брака – Арридею. Этот самый Арридей был слабоумным и вряд ли лично помешал бы своему сводному брату в случае борьбы за престол. Но, являясь одновременно наследником карийского правителя, представлял, конечно, куда большую опасность.

Однако брачные переговоры Александра с хозяином Карии были самым решительным образом прерваны Филиппом. Он имел тяжелый разговор с сыном, прозрачно намекал на лишение прав на македонский престол. Ближайшие друзья Александра – Птолемей, Гарпал, Неарх, Лаомедон, Эригий – были высланы из страны. А при разговоре отца с сыном присутствовал сын Пармениона Филота. То, что он занял в этом случае сторону отца, по всей видимости, могло запомниться Александру, что затем повлияло на судьбу Филоты.

Неизвестно, как события развивались бы в дальнейшем, но произошла трагедия. Летом 336 года до н. э. в городе Эги (древней столице Македонии) проходили торжества по поводу свадьбы эпирского царя и македонской царевны. Филипп все время находился рядом с сыном и, кажется, был вполне доволен и собой и им. При входе в театр офицер из гвардии гипаспистов Павсаний нанес царю смертельный удар мечом. Павсаний тут же был убит телохранителями, а Филипп скончался на руках у Александра. До сих пор неясно, кто же подослал Павсания. У него, как предполагается, были некие собственные семейно-личные мотивы для убийства, но это не исключает и участия высокопоставленных особ. Среди возможных заказчиков называли персидского царя – македоняне уже вели последние приготовления к переброске в Малую Азию новых подкреплений, и сам «царь царей» позже в письмах грекам хвалился, что именно он убил «душителя свободы эллинов». Подозрение по понятным причинам пало и на Олимпиаду, выгода которой от смерти бывшего супруга была очевидной. По приезде в Македонию она даже позаботилась о благоустройстве могилы Павсания.

Наконец, вышеизложенные проблемы в отношениях с отцом, опасность потерять права на трон могли толкнуть на убийство и самого Александра. Известный автор биографии полководца Шахермайр пишет, что такое преступление «из-за угла» никак не соответствует тому, что известно о характере Александра, но нам подобное рассуждение представляется не вполне уместной лирикой. Впрочем, не следует сомневаться в том, что сын если не любил, то уважал отца, ценил результаты, которых тот добился, и не забывал это подчеркивать. В одной из своих речей, обращенных к македонскому войску во время великого азиатского похода, он говорил (в изложении Арриана): «Филипп принял вас бесприютными и бедными. Одетые в шкуры, вы пасли в горах жалкие отары, из-за которых были вынуждены отчаянно сражаться с иллирийцами, трибаллами и соседними фракийцами. Вместо шкур Филипп нарядил вас в плащи, спустил вас с гор на равнины… А что до этих самых варваров, то он превратил вас из их рабов, на которых они прежде нападали, захватывая и уводя вас самих и все, что вам принадлежит, – в господ и повелителей. Он присоединил к Македонии большую часть Фракии и, овладев наиболее удобными приморскими областями, открыл страну для торговли, а также устранил помехи для разработки рудников. Филипп сделал вас правителями фессалийцев, которые прежде заставляли вас умирать со страху, и, усмирив племя фокидян, открыл вам широкую и гладкую дорогу в Грецию… Придя в Пелопоннес, он устроил тамошние дела и назначенный самодержавным предводителем всей Греции в походе против Персии, снискал славу не столько себе, сколько всему македонскому союзу».

Македонская знать и армия не решилась обвинить наследника в отцеубийстве. Очень быстро его провозгласили новым царем при полном видимом одобрении со стороны солдат и офицеров. Первым поддержал Александра авторитетный военачальник Антипатр. Молодой царь для начала устранил всех возможных политических противников внутри страны. Было объявлено, что они использовали Павсания в личных целях. Были казнены влиятельные братья из княжеского рода Линкестидов, и лишь один из них – Александр – был помилован, поскольку сразу принес присягу новому царю, а кроме того был зятем Антипатра. Уничтожен был и двоюродный брат Александра – Аминта, которого в свое время обошел в борьбе за трон Филипп II. По приказу молодого царя был умерщвлен Каран – еще один сын Филиппа, родившийся, когда тот не был еще царем, и практически все другие потомки покойного царя по мужской линии (он, как уже было отмечено, был весьма любвеобильным мужчиной). Затем Александр расправился с Атталом и всеми мужчинами его рода[8]. Парменион остался цел, поскольку противодействовал Атталу, когда тот пытался настроить против нового царя армию, и стал одним из первых людей в государстве. По некоторым версиям, именно люди Пармениона выполнили указ Александра – немедленно убить Аттала. Женщин сам Александр не тронул. Эту миссию взяла на себя его жестокая мать, в отсутствие сына приказавшая убить свою соперницу Клеопатру и ее маленькую дочь. Молодой царь по возвращении демонстративно выражал негодование по данному поводу, хотя скорее всего это было сделано с его одобрения.

Известие о гибели Филиппа взбудоражило умы во всей Греции. Подняли голову демократы. Демосфен появился на главной площади Афин в праздничном одеянии и с венком на голове и произнес речь, в которой сказал: «Филипп умер, а этот дурачок – его сын, нам не страшен». В честь Павсания и его «подвига» были проведены благодарственные жертвоприношения. Афины начали переговоры с тогда еще живым Атталом и Персией. В Фивах и Амбракии поднялись восстания против расположенных тут македонских гарнизонов. Этолийцы постановили вернуть на родину тех, кого ранее Филипп приказал изгнать. Большинство крупных греческих полисов отказались признать Александра.

Однако тот показал себя не менее, а может, и более «железным» человеком, чем его отец. О волнениях в греческих городах, он, конечно, узнал своевременно. Отпуская греческих послов, которые присутствовали на траурных мероприятиях, посвященных Филиппу, сын покойного царя предупредил эллинов, что клятвы, которые те произносили в Коринфе в адрес Филиппа, в равной степени относятся и к нему.

Молниеносно собрав армию (благо, регулярное македонское войско тогда было готово к чему угодно), Александр не менее стремительно прорвался по труднодоступным тропам сначала в Фессалию, где его немедленно признали архонтом и гегемоном Эллады. Затем македонские части под его командованием заняли проход в Среднюю Грецию – Фермопилы, в связи с чем его признали дельфийские амфиктионы. Очень скоро Александр неожиданно (для греков, разумеется) появился под Фивами и послал ультиматум Афинам. Полисы даже опомниться не успели, как уже слали льстивые послания, извинялись за то, что не сразу увидели в молодом человеке наследника прав его отца, и собирались на созванный Александром очередной Коринфский конгресс. Они признали нового македонского правителя гегемоном эллинов и перепоручили ему должность главнокомандующего в предстоящей войне с персами. В Фивах опять появился македонский гарнизон. Все это было более чем удачным для Александра началом правления. Практически не пустив в ход оружия, он добился полного подчинения Эллады.

К этому отрезку жизни великого завоевателя относятся и два несколько анекдотических, но тем не менее раскрывающих характер Александра эпизода. Первый – его встреча со знаменитым философом-киником Диогеном[9], произошедшая в Крании поблизости от Коринфа. Философ и царь были своеобразными антагонистами. Первый всей своей жизнью отстаивал идеологию воздержания от мирской суеты, пагубности любых амбиций и желаний – он жил на площади в глиняной бочке, носил рваный плащ и питался отбросами. Второй хотел всего и сразу, был человеком действия. Как образованный человек, воспитанник Аристотеля, а возможно, просто в силу любопытства Александр не мог упустить шанс познакомиться лично с известным всей Элладе обитателем бочки. Предание об этой встрече хорошо известно – македонский царь встал перед лежащим на земле киником и спросил, не нужно ли тому чего-нибудь. На это последовал немедленный ответ: «Немного отойти от солнца». Когда же молодой собеседник сообщил, что хочет завоевать весь мир, Диоген отвечал: «Ты хочешь завоевать то, что мне и даром не нужно». Чуть позже, нисколько, по-видимому, не оскорбленный ответом чудака-философа, царь сказал свите: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном».

Другой эпизод приключился в Дельфах. Там Александру понадобилось пророчество пифии по поводу предстоящего похода в Азию. Интересно, как герой нашей книги совмещал грубоватую практичность в отношениях со служителями культа с глубоким уважением к провозглашенным ими же многообещающим прорицаниям и новым «истинам». Он оказывал очевидное давление на жрецов любых конфессий и был страшно доволен, когда именовался ими «сыном бога», «будущим покорителем мира» и т. д. и т. п. Более того, хотел, чтобы и остальные признавали абсолютной правдой то, что было произнесено явно из конъюнктурных соображений. Сомнения в искреннем уверовании Александра в свое божественное происхождение или в сакральную сущность пророчеств об удачных походах вполне обоснованны. Прорицатели и божественная генеалогия нужны были в первую очередь в идеологических целях, для пропаганды среди людей менее культурных, нежели сам македонец. Вот и в 336 году до н. э. он обратился к дельфийскому оракулу, чтобы внушить уверенность своим воинам. Древние авторы рассказывают, что Александр прибыл в храм в тот день, когда прорицания по каким-то традиционным законам не выдавались. Но это не смутило молодого гегемона Эллады. Схватив пифию, он просто потащил ее к заветному треножнику. «Сынок, ты непобедим!» – выдавила из себя опешившая прорицательница. Это от нее и требовалось.

Как видим, Александр Македонский не отказался от планов персидской войны. Наоборот, он стремился к ней больше, чем отец. «Пусть Зевс довольствуется Олимпом, а мне оставит землю», – как-то заявил Александр. Ему было 20 лет, и он хотел увидеть и познать мир, доказать, что давно готов к выполнению самых сложных военных задач. Да, наверное, и не виделись они ему такими уж сложными. Поразительно, что при таком юношеском максимализме Александр как военачальник отличался расчетливостью, прагматизмом, в нужный момент – хладнокровием. Да – ему везло, да – он бросался в самые, казалось, рискованные предприятия: смело переправлялся через реки прямо на стоящего на другом берегу врага, выбирал самые опасные горные перевалы, ввязывался в морские сражения, не имея ни малейшего опыта в этом деле… Но при этом Александр никогда не забывал заботиться об устройстве промежуточных баз и охране коммуникаций, укреплении тыла, упрочении своих позиций в армии и среди народов разных стран. Все это требовало трезвого подхода, умения сосредоточиться и работать.

Да и принятые им, на первый взгляд, в спешке, в пылу битвы решения сейчас кажутся основанными на глубоком, вдумчивом анализе ситуации. Может, в этом тоже проявлялась его гениальность военного – невероятно низкий процент ошибок на поле боя? В конце концов, этот полководец не потерпел ни одного значительного поражения. А ведь дрался и на море, и на суше, и в горах, и на открытой местности, с превосходящими силами противниками, с боевыми слонами, с серпоносными колесницами, брал города и форсировал реки…

В 335 году до н. э. Александр вернулся в Эги. Прежде чем пойти на персов, он вынужден был успокоить все соседние с Македонией народы. По выражению Плутарха, царь был уверен, что если он ослабит схватку, все набросятся на него. Готовились к войне иллирийцы на северо-западе, опасность представляли и кельты на юго-востоке страны, и трибаллы на Дунае.

Сборным пунктом македонян в этой кампании был Амфиполь. В поход выступили и сухопутная армия, и флот, которому предстояло играть вспомогательную роль. Отсюда царь провел армию долинами рек Струмы, Месты, Марицы и Осыма и, переведя через Дунай, вывел в район современного города Александрия в Румынии. Таким образом, путь длиной в четыре сотни километров был преодолен менее чем за месяц.

На десятый день пути македоняне столкнулись с враждебно настроенными фракийцами, занявшими перевал в районе горы Эмон (сейчас эта гора называется Шипкой). Фракийцы спускали по склонам на противника свои массивные телеги, но на Александра подобное оружие произвело не больше впечатления, чем позже у Гавгамел серпоносные колесницы персов. Своим подчиненным царь приказал расступаться перед телегами либо ложиться плотно друг к другу и прикрываться щитами. В конечном счете македоняне достигли вершин и сбросили оттуда фракийцев.

Затем наступила очередь трибаллов, правитель которых с женщинами и детьми укрылся на острове посреди Истра (Дуная), а Александр тем временем разгромил в бою трибалльскую армию, а чуть погодя и армию стоявших на противоположном берегу гетов. Те располагали довольно многочисленной армией и были готовы встретить врага, но македонский царь, выбрав удачное место (где высадку войск закрывали от гетов высокие колосья хлеба), провел для того времени исключительно сложную операцию. Через величайшую европейскую реку македоняне переправлялись на плотах, связанных из челноков, а также на бурдюках. Геты были разбиты, а македоняне принесли благодарственные жертвы Зевсу-спасителю, Гераклу, «предку» царя, и самому Истру (Дунаю) за то, что дал возможность переправиться на другой берег.

Следующим этапом должно было стать «замирение» гораздо более опасных иллирийцев. Здесь Александру оказал поддержку царь союзных агриан Лангар, действия которого обезопасили македонского царя с тыла. Стремительным маршем Александр прошел к землям в районе реки Вардар, которые контролировали иллирийцы, захватившие к тому же сильную пограничную крепость Пелион. Тут оказалось, что поспешность, с которой передвигалась македонская армия, на этот раз чуть не сыграла с ней злую шутку – выйдя в долины, воины Александра попали фактически в западню, ведь окружавшие эти долины вершины и хребты были заняты иллирийцами. Впрочем, сам же полководец исправил эту ошибку, смело выступив в атаку «снизу-вверх» в горы, причем ночью, когда его никто не ждал. Особую роль сыграли успешные действия воинов, приставленных к метательным машинам – катапультам и баллистам. Враг был разбит. Вскоре была взята и крепость Пелион.

Успешные действия македонян в этом походе позволили им установить контроль над севером Балканского полуострова. Заключенные союзные соглашения и одержанные победы позволяли Александру не волноваться за судьбу Македонии во время готовящейся азиатской кампании. За север можно было быть спокойным. Более того, отныне балканские варвары охотно шли в армию Александра, где составляли особые вспомогательные войска. Однако, как оказалось, не все было решено с югом полуострова – то есть с греческими полисами, союзниками Македонии по Панэллинской коалиции. По всей видимости, меры, предпринятые Александром сразу после смерти отца, когда греки уже пытались поднимать голову, были недостаточны.

Пока македоняне вели войны с трибаллами и иллирийцами, в Греции распространился слух о том, что их предводитель погиб. По разным версиям, выдумали это не то сами персы, где только что к власти пришел консервативно настроенный Дарий III, не то неугомонный Демосфен, получивший за это от персов немалое вознаграждение. Одновременно с известиями о греческих волнениях неприятные новости приходили и из Малой Азии, где находившийся на службе у персов грек с острова Родос – Мемнон, вытеснил с полуострова македонские части, руководимые Парменионом.

Опять против македонян первым восстал город, более других пострадавший от их владычества, – Фивы. Сюда возвратились изгнанники-демократы. По их наущению фиванцы осадили Кадмею, где находился македонский гарнизон. Тем самым они подали пример жителям Аркадии, Афин, Аргоса. Последние заняли Истмийский перешеек, перекрыв таким образом македонянам путь на полуостров Пелопоннес.

Наверное, жители Фив даже не могли предположить, что здесь, в культурной Элладе, победители могут сделать нечто худшее, чем унижение и размещение своего гарнизона. Если это так, то фиванцы жестоко заблуждались, Александр был больше военным, чем философом, несмотря на все свое выдающееся образование. Как и в прошлом году, теперь, в 335-м, он совершил умопомрачительно быстрый (всего 13 дней) переход из Фракии в Среднюю Грецию и опять оказался под стенами крупнейшего центра Беотии. Фиванцы отвергли мирные предложения молодого гегемона, а вместо этого призвали всех эллинов подняться на борьбу с тираном (между прочим, открыто было сказано о том, что это следует делать в союзе с великим персидским царем), а в местное ополчение влились освобожденные по такому случаю рабы.

Тогда царь принял решение, и вскоре осажденный македонский гарнизон одновременно с частями Александра ударил по силам Фив. Впоследствии царь и его свита предприняли немало усилий, чтобы сформулировать официальную версию трагедии в Фивах и заставить людей поверить в эту версию. Якобы бой, не дожидаясь приказа царя, начал македонский военачальник Пердикка, а Александр был вынужден поддержать его атаку действиями основной фаланги. Историк же Диодор доносит до нас версию, разработанную, по всей видимости, недругами Александра. Царь, согласно Диодору, получив отказ фиванцев, «озверел душой» и сам отдал приказ о штурме. Так или иначе, но в городе произошла страшная резня. Шесть тысяч фиванцев погибло. На собравшемся тут же съезде, в котором приняли участие города-союзники Александра, были приняты неутешительные для Фив решения. Жители Платей, Фокиды, Орхомена, Феспа – давние враги фиванцев – припомнили тем все реальные и надуманные грехи: и то, как они полтора столетия назад признали власть персов, и то, как однажды захватили и разрушили Платеи, и многое другое. Съезд постановил срыть город до основания, обратить его жителей в рабство, поделить земли между победителями. Все это было исполнено – десятки тысяч жителей древнего города оказались в неволе, дома и стены были разрушены; пожалели только дом поэта Пиндара и его потомков, а также тех, кто был связан с македонянами узами гостеприимства.

Вряд ли стоит сомневаться в том, что съезд принимал решения при поощрении со стороны македонского царя. Да и не дал бы он разрушать город, если бы сам придерживалея иного мнения. Тем не менее, действия Александра не раз пытались оправдать и в древности, и в наши дни. Так, историк Арриан, благоговевший перед выдающимся полководцем, писал, что в резне участвовали не столько македоняне, сколько их союзники в этой войне фокидяне и платейцы, которые «не щадили ни женщин, ни стариков, ни детей». Пытались оправдать Александра и последователи Арриана – ведь его хотели сделать предтечей европейских рыцарей, ему приписывали, и порой справедливо, массу достоинств честного воина. Говорили, что Александр Великий долго колебался, прежде чем принять свое жестокое решение, указывали на то, что к этому шагу его подтолкнули жадные соседи Фив, высказавшиеся на марионеточном съезде за наказание города, еще раз подчеркивали свидетельства того, что первым атаку без разрешения командующего начал один из военачальников среднего звена.

Другие города Эллады, шокированные жестокостью, проявленной гегемоном в Беотии, уже и не думали сопротивляться. В Аркадии, к примеру, показательно казнили тех своих граждан, которые призывали к организации военного похода на помощь Фивам. Александр простил Афины, которые явно были инициаторами нового восстания. Вероятно, сделал он это не за культурные достижения и уважительное отношение к ним, а за то, что в Афинах была сосредоточена значительная часть всех производственных мощностей Греции и, в частности, инфраструктура для строительства мощного флота. Для похода в Персию это имело первостепенное значение.

С тех пор, как был наказан центр Беотии, отношения Александра с эллинами всегда были напряженными. Великому полководцу не забыли великой жестокости. Даже смерть Александра объясняли местью со стороны Диониса за Фивы, где, по одной из легенд, и появился на свет этот бог. Сам же он якобы позже проявлял особую милость к фиванцам, где бы ему ни приходилось с ними встречаться.

Замирение греческих союзников наконец позволило Александру Македонскому приступить к реализации своей сверхзадачи – начать поход в Азию. Совет по поводу будущей грандиозной кампании он провел в своей столице, как только вернулся из похода против греческих мятежников. Царю не терпелось вступить в бой с принципиальным противником. Однако «старшие товарищи» – Антипатр и Парменион – отговаривали его. По их мнению, для начала Александру следовало бы позаботиться о продолжении царского рода – нарожать детей. Их тоже можно было понять. Во-первых, что бы мы ни писали о войне как единственном средстве быстро добыть денег, государственные мужи могли думать и иначе – позиция «пан или пропал» их, вероятно, не устраивала. Война могла принести Македонии колоссальные богатства, а могла навсегда лишить ее какого-либо политического значения. Во-вторых, победы Александра над полудикими трибаллами и фракийцами и даже над полисами, покоренными еще Филиппом, тем не менее не убедили, возможно, опытных полководцев в том, что перед ними сложившийся мастер ратного дела. Персы – это не плохо организованные варварские орды. Это Антипатр и Парменион, который давно руководил военными действиями македонского контингента в Малой Азии, прекрасно знали.

Надо сказать, что положение на малоазийском фронте было далеко от идеального. Македоняне терпели поражение за поражением. Ситуация стала особенно трудной после того, как Аттал по приказу Александра был убит, а Парменион отозван в Македонию для формирования армии вторжения. Ключевой фигурой в организации персидской обороны в Малой Азии играл находившийся на службе у Дария III талантливейший грек Мемнон. Он стал командующим после смерти своего брата Ментора – тоже одаренного полководца. Ментор принимал участие в восстании сатрапов, бежал из Персии, провел несколько лет при македонском дворе, затем опять поступил на службу к «царю царей» и вызвал к себе также находившегося в бегах брата. Когда передовой отряд Пармениона и Аттала начал завоевание Ионии (западного побережья Малой Азии, занятого греческими городами), их визави располагал лишь четырехтысячной армией. Однако настойчивость македонян и объявление Александром продолжения внешнеполитической линии отца заставили Дария всерьез задуматься об усилении войска Мемнона. Последний получил средства для изготовления и закупки нового вооружения, усиления флота. Пока Александр разбирался с северными соседями Македонии, Мемнон оттеснил македонян к побережью и вынудил значительную их часть вернуться в Европу. Им были взяты стратегически важные пункты Эфес и Кизик, повсеместно в Малой Азии были восстановлены олигархические режимы. Если бы не ревность персидских чиновников и военачальников, которые вынуждали царя назначить вместо одного командующего-грека некий аморфный военный совет из соплеменников, предводитель греческих наемников в Малой Азии добился бы, вероятно, еще больших успехов.

В общем, диспозиция в Ионии заставляла Антипатра и Пармениона скептически смотреть на перспективы скорой победы македонян в этом регионе. Но Александр был увлечен. Он рисовал перед приближенными и солдатами блестящие картины будущих побед, господства над обширными территориями, проявлял непоколебимую уверенность в своих силах и силах созданной усилиями его отца армии. И добился своего.

Главная проблема, которая стояла при этом перед Александром, – недостаток финансов. Хотя в распоряжении Македонии находились рудники, денег катастрофически не хватало. Филипп оставил после себя около 800 талантов долгов, армия требовала жалованья. Напомним, что греческие города, входившие в Коринфский союз, не должны были платить что-либо в кассу этого союза. Продажа 30 тысяч фиванцев в рабство дала Александру порядка 440 талантов серебром, но эти деньги быстро были освоены. Раздача же государственных, то есть царских, земель сторонникам лишила самодержца и этого источника доходов. Историки располагают информацией о том, что в казне страны, которая управляла всей Грецией, на момент начала азиатского похода было всего 70 талантов! Таким образом, война с Персией становилась не только давно идеологически обоснованной священной акцией, но и просто едва ли не единственной возможностью для македонского правителя избежать финансового краха. Причем первые успехи должны были прийти как можно быстрее. Продовольствия было запасено на месяц, дневное жалованье солдата составляло 1 драхму (в одном таланте было 6 тысяч драхм) – легко понять, на сколько бы хватило имевшегося у государства денежного запаса. Тем не менее Александр с видимой легкостью расставался со своим личным имуществом в Европе, щедро одаривая друзей и союзников. На вопрос, что же останется самому царю, тот якобы отвечал: «Надежда!» Историки справедливо отмечают, что оставаясь без земель в Европе, Александр не только показывал уверенность в будущем успехе, но и обрывал свои связи с родиной. Македония для него, видимо, не была горячо любимой отчизной, во славу которой он собирался покорять страны и народы. Завоеватель отводил ей в своей империи второстепенную роль. Александр был космополитом.

Поход необходимо было начать с переправки через пролив Геллеспонт (Дарданеллы). Для этого требовался большой флот. Была достигнута договоренность о том, что войска Коринфского союза соберутся в долине Стримона 21 марта 334 года до н. э., после чего 160 военных и около 400 грузовых кораблей перевезут людей, лошадей и мулов, а также снаряжение и продукты на малоазийский плацдарм. Македонский царь взял далеко не всю свою армию. Значительные силы под командованием Антипатра были оставлены на Балканском полуострове – никто не гарантировал, что греческие города опять не восстанут, а непокорившаяся Спарта не начнет атаку на север, как нельзя было и утверждать, что персы не попробуют высадить десант в Греции, пока Александр будет воевать в Азии. Поэтому армия македонского полководца, отправившаяся вместе с ним в поход, была относительно небольшой. У Александра, согласно Плутарху, было 30–40 тысяч пехотинцев и 4–5 тысяч всадников. Диодор сообщает о 30 тысячах пехотинцев, из которых 12 тысяч были македонянами, 7 тысяч – союзниками (вероятно, греками), 5 тысяч – наемниками, 5 тысяч – одрисами, трибаллами и иллирийцами и еще тысяча – лучниками. По данным того же источника, в армии было четыре с половиной тысячи всадников, из которых полторы тысячи представляли Фессалию, 600 – греческие полисы, 900 – Фракию. Нужно отметить, что Александр увеличил удельный вес кавалерии в армии по сравнению с тем, который был характерен для армии его отца. Обращает на себя внимание ничтожно малое число солдат, которое дал для похода каждый из городов, входивший в Коринфский союз, несмотря на то, что официально война велась в связи с осквернением общегреческих святынь персами.

Во главе отдельных подразделений находились и те люди, чьего соперничества мог опасаться Александр. Так, конницей командовал Филота, а большой частью пехоты – его отец Парменион. Последний, вероятно, постоянно находился в определенной оппозиции к царю или, по крайней мере, мог расцениваться как потенциальный лидер таковой теми, кто был недоволен действиями Александра. Особенно это относится к старомакедонской знати, которая, скорее, не приобретала, а теряла свое влияние тем больше, чем дальше македонская армия удалялась от родины. Помимо военных, в штабе Александра находились крупные ученые, дипломаты, литераторы, историки (из которых особо следует отметить Каллисфена). Канцелярией заведовал Евмен. Все стадии похода должны были тщательно документироваться и запечатлеваться в художественном виде.

Перед тем как отправиться в плавание через Геллеспонт, Александр принес жертву на могиле легендарного участника похода ахейцев против Трои Протесилая, который первым вступил на берег Азии. На месте отплытия, а затем и на месте прибытия кораблей были устроены алтари Зевсу, Афине и Гераклу. Последний стал одним из основных «святых» покровителей похода. Посреди пролива был совершен еще один ритуал – царь заколол быка и вылил вино из золотой чаши в море. Когда флагманское судно было уже вблизи азиатского берега, Александр метнул вперед копье. Вонзившееся в землю оружие носило достаточно очевидный символический смысл: царь показывал, что проводит захваты своим копьем и вся земля поэтому будет принадлежать ему лично. Речь шла о классическом праве сильного.

Местом сосредоточения армии стал город Абидос на Геллеспонте. Сам Александр, переправившись, сначала посетил место, где стояла древняя Троя, и там принес жертвы Афине Илионской, взял себе щит, который, по преданию, принадлежал Ахиллу. Так он подчеркивал, что выступает наследником древних эллинских традиций. Обежав по традиции могилу героя (как тот в свое время бегал вокруг Илиона), македонский царь возложил золотой венок на место погребения своего «предка».

Македонским штабом был разработан стратегический план, согласно которому прежде всего следовало отвоевать у персов города западного и южного побережья Малой Азии, лишить персидский флот его баз и отрезать его от сухопутной армии, после чего двинуться в глубь империи и взять главные ее города.

В Малой Азии Александру противостояла 60-тысячная персидская армия. Она не была единой, а была разбита на контингенты, которыми командовали сатрапы приморской Фригии, Лидии, Каппадокии, а также отряды греческих наемников во главе с уже упоминавшимся ранее уроженцем острова Родос Мемноном. На военном совете последний выдвинул план, аналогичный которому через сто с лишним лет реализовал в войне против Ганнибала римский диктатор Фабий Кунктатор: Мемнон предлагал не давать генерального сражения, а отступать в глубь страны, опустошая и разоряя ее. В то же время, по мнению родосца, следовало перенести военные действия на море, на острова Эгейского моря, совершить высадку в материковую Грецию.

Но решающее слово сказали оппоненты Мемнона – местные сатрапы. Во-первых, они были категорически против тактики выжженной земли, поскольку это была их земля. Сатрапы боялись восстаний крестьян, боялись потерять свои доходы. Наконец, они не хотели идти на поводу у чужеземца. Свою роль сыграл и своего рода рыцарский кодекс персидской аристократии и лично «великого царя» Дария III. Он пришел к власти в период упадка Персидской державы, когда центробежные тенденции в ней были очевидны. При этом само его возвышение характеризовало политическое положение в империи не с лучшей стороны. Дария посадил на трон интриган и убийца визирь Багой, который сам был вскоре отравлен своим ставленником. Нет ничего удивительного в том, что персидский владыка был подозрителен, опасался перехода сатрапов на сторону Александра, не доверял ни своим, ни чужим. С другой стороны, подобная биография и характер причудливым образом сочеталась у Дария с показной рыцарственностью. Уклонение от встречи с противником в открытом сражении он считал позором (а вот бегство с поля боя до его окончания, вероятно, нет, что и продемонстрировал не единожды). В общем, царь и сатрапы постановили собрать в Малой Азии большое войско и дать бой Александру.

Первое сражение между вторгшейся в Малую Азию македонской армией и персидскими силами произошло на реке Граник (ныне р. Бигачай), впадающей в Пропонтиду (Мраморное море). Тут единственная находившаяся в распоряжении македонян дорога из горной Троады переходила в широкую равнину Зелеи. У Граника Александра ждал достаточно внушительный, учитывая удобное месторасположение и оборонительные задачи, отряд, состоявший, правда, по большей части из греческих наемников, все персы подтянуться еще не успели.

Войско персов заняло высокий и обрывистый правый берег реки Граник. Впереди были выстроены персидские конные и пешие лучники, в центре находилась пехота, на флангах – конница. Позади на высоте стояла фаланга греческих наемников. Персидская конница должна была сбрасывать переправлявшихся македонян обратно в реку. Греческие наемники имели задачу атаковать пехоту, если бы ей удалось переправиться. Персидское командование, заметив Александра на правом крыле македонской армии (он традиционно находился именно здесь, и его выдавало белое оперение на шлеме), отдало приказ усилить конницей свое левое крыло. В свою очередь, оценив обстановку, царь приказал немедленно атаковать противника. И это несмотря на то что македонское войско, собственно, только подошло после довольно длительного марша, совершенного в этот же день! Парменион предупреждал царя, что мероприятие это рискованное и ставит под угрозу исход всей кампании, нельзя бросать в бой усталых воинов. По легенде, он сказал: «Если бы я был Александром, я бы повременил бы с наступлением». – «Я бы тоже так сделал, – ответил его молодой повелитель, – если бы я был Парменионом». Другая легенда сохранила такой ответ Александра: «Я все понимаю. Но мне было бы стыдно, что я смог переправиться через Геллеспонт, а тут маленький ручеек помешает мне!»

Боевой порядок македонской армии состоял из трех основных частей: правого крыла, где стояла тяжелая конница, усиленная стрелками и копейщиками, которой командовал сам царь, центра – фаланги тяжелой пехоты и левого крыла – фессалийской и союзнической конницы, которыми командовал Парменион. Легкая пехота прикрывала весь боевой порядок спереди. Главный удар наносился правым крылом.

Вслед за конными разведчиками переправляться стало правое крыло македонских войск. Авангард Александра был почти весь уничтожен персами. Тогда молодой царь лично повел через реку главные силы своего правого фланга. Против них выступила персидская конница. В ходе боя Александр вынужден был сменить копье, один из врагов пробил его шлем. От еще одного потенциально смертельного удара царя спас брат его кормилицы Клит, отрубивший руку с уже занесенным кинжалом. Македонская конница оттеснила персидскую и дала возможность переправиться и своей пехоте[10]. Дрогнул центр, а затем и всадники правого крыла персов. Показательно, что наемники второй линии не поддержали сражающихся в первой. Так проявилось несколько важнейших недостатков персидской армии – отсутствие единого командования, слишком пестрый состав всей армии, отдельные части которой придерживались каждая своих целей. В общем, персы дали возможность Александру разбить армию по частям. После первой линии настала очередь второй. Греческих наемников македонцы атаковали фалангой с фронта, а конницей – с флангов и тыла. Источники указывают настолько незначительные потери в македонской армии, что в это сложно поверить. В то же время сообщается о десятках тысяч погибших персов, что тоже сомнительно – вся армия персов при Гранике вряд ли насчитывала более 10 тысяч человек.

Пленных греков македонцы заковали в кандалы и отправили на каторжные работы как изменников. Александр показательно скорбел о погибших и заботился о раненых. Родственники убитых были освобождены от налогов, статуи героев были установлены в храме. В Грецию в дар храмам Афины были отправлены комплекты вооружения персов, посылку сопровождала надпись: «Александр, сын Филиппа, и эллины, кроме лакедемонян [спартанцев. – В. К.], – из взятого у варваров, живущих в Азии».

Непосредственным результатом битвы при Гранике была открывшаяся перед македонянами возможность подчинить себе Геллеспонтскую (приморскую) Фригию. Ее сатрап покончил с собой. Покоренному населению Александр приказал выплачивать налоги в его казну в том же размере, в котором они до этого поступали в персидскую. Вслед за Геллеспонтской Фригией македонскому завоевателю покорилась Лидия. Жители столичных Сард сдали город без боя. Им также было позволено жить по древним лидийским законам.

Александр методично уничтожал базы персов на побережье Малой Азии, с главной целью – ослабить флот противника, лишить его баз. Большинство городов сдалось ему без сопротивления. Интересно, что в них царь зачастую опирался на демократические круги, которые были рады освободиться от гнета различных мелких тиранов, олигархических кланов или персидских чиновников. Так, к примеру, произошло в Эфесе, где расправы граждан над местными аристократами достигли такого размаха, что Александру пришлось вмешаться и остановить кровопролитие. Таким образом, если в Греции македоняне ориентировались на олигархов, то в Малой Азии их ситуативными союзниками становились, наоборот, представители противной политической партии. Для Александра было, собственно, не так важно, кто и как будет управлять отдельным городом. Главное, чтобы собирали налоги и руководили армией на местах его люди – это уже включало любой полис в общеимперскую систему, подчиненную ему лично.

Сопротивление македонской армии оказали лишь Милет и карийский центр Галикарнас, где стояли сильные греческие наемные гарнизоны. При взятии Милета Александру помог грекомакедонский флот. Опередив персидскую эскадру на несколько дней, командующий этим флотом Никанор запер бухту Милета. Сам же царь атаковал город с суши, его войска вошли в пределы крепости через проломы, сделанные метательными машинами. Во взятом городе Македонский властитель долго рассматривал статуи, посвященные выходцам из Милета, которые выигрывали Олимпийские игры, после чего с издевкой спросил: «А где были эти молодцы, когда персы брали ваш город?» Исследователи усматривают здесь особый подтекст, ведь сам Александр не принимал участия в Олимпиадах. Взятие Милета, у которого было еще восемьдесят колоний, имело, конечно, большой резонанс во всем эллинском мире.

В Галикарнасе персам, наоборот, удалось использовать свой флот. Помешать взятию города он не смог, но имевшиеся здесь силы вывез, когда Галикарнас был занят македонцами. Наступая на этот город в области Кария, Александр продемонстрировал и способности дипломата. Дабы заручиться поддержкой части местного населения, он поддержал притязания на трон царицы Ады, свергнутой с престола в 340 году до н. э.

После взятия Милет Александр распустил свой флот, что было довольно-таки неожиданно. Этому можно найти несколько объяснений. Царь понимал, что его корабли все равно не могут соперничать на море с кораблями персов, а потому следует захватить базы флота, что само по себе заставит капитанов перейти на сторону новых хозяев. Учитывая ход дальнейших событий, такая версия выглядит очень правдоподобно. Александром могло также двигать желание, чтобы его воины и думать не смели о возвращении до окончательной победы над противником[11]. Наконец, флот мог понадобиться в Греции, чтобы препятствовать вхождению в местные гавани вражеских судов.

Зимой 334/333 года до н. э. македонская армия заняла, фактически не вступая в бой, Ликию и Памфилию, затем поднялась на север и покорила Великую Фригию. Именно здесь Александр якобы разрубил сложный узел, завязанный когда-то на своей колеснице царем Гордием, предсказавшим, что тому, кто справится с узлом, предстоит править Азией. Это далеко не единственная история из своеобразной агиографии выдающегося правителя. Вероятно, придворные историки сознательно еще при жизни царя создавали образ человека, который действует в союзе с богами, обосновывали его притязания многочисленными чудесами и знамениями. В одной реке была якобы найдена табличка с древними письменами, которые сообщали, что Персидское царство падет под ударами эллинов. В другом месте упавшая сама по себе в пыль статуя сатрапа подтверждала неотвратимость успеха для македонян. Подобно водам Красного моря, волны сами отступили от берега, когда Александр совершал рискованнейший переход по узкому горному карнизу, нависавшему над морем в районе города Перга.

Персы тем временем не сидели сложа руки. Верховное командование было поручено Мемнону. Весной 333 года до н. э. флот Мемнона безраздельно владел Эгейским морем. Были захвачены Хиос и большинство городов на острове Лесбос. Корабли родосца доходили до самого побережья Македонии. Ходили слухи, что он готов захватить остров Эвбея, с которого можно было спокойно переправляться на Балканский полуостров. Персидское золото привлекало все новых наемников. В пользу Персии начали склоняться жители Кикладских островов и материка, в переговоры с персами вступила Спарта, послали к персидскому царю своих гонцов и Афины. Когда же Македония несколько необдуманно воспрепятствовала греческому судоходству в Геллеспонте, «нейтральные» Афины пригрозили послать туда сто кораблей из своего могучего флота. Этого оказалось достаточно, чтобы пролив снова был освобожден. Спартанский царь в результате все же попытался поднять против Македонии общегреческий мятеж. Однако сработал стратегический резерв: Антипатр подавил все мятежи, не дав высадиться в Греции персидскому десанту. Вскоре, в связи с успешными действиями Александра в Финикии и усилившегося греко-македонского флота на островах, персидский флот прекратил свое существование. Спарта же вынуждена была присоединиться к Коринфскому союзу незадолго до битвы при Гавгамелах.

Большой удачей для македонского правителя стала смерть Мемнона в мае 333 г. до н. э. Так Александр избавился от одного из опаснейших внешних врагов. Но царя уже беспокоила мысль и о внутренних противниках. Поэтому он охотно принял за чистую монету оговор, которому подвергся оставшийся в живых Александр Линкестид. Последний был срочно вызван к царю, но пока не казнен, а лишь закован в кандалы и оставлен при царском лагере.

Свои интриги велись и вокруг трона Дария III. На большом военном совете персидский царь выразил пожелание лично возглавить войско. Ему возражал грек Харидем. В свое время он был изгнан из Афин как человек партии Демосфена и теперь служил восточному владыке. Он предложил царю взять на службу новых греческих наемников, а во главе армии поставить опытного человека, явно подразумевая себя. Тут же началась перебранка с персидскими вельможами, сопровождавшаяся взаимными обвинениями. Дарий III принял решение в пользу своих соплеменников, а Харидема приказал казнить.

Тем временем Александр прошел внутреннюю область Малой Азии Каппадокию, толком не занимаясь ее завоеванием. Малонаселенная территория, где проживали разрозненные и не слишком активные в политическом смысле племена, македонянина, по всей видимости, интересовала слабо. Весной 333 года до н. э. македоняне овладели Киликией. Где-то в это время македонский царь перенес довольно тяжелое воспаление легких – поход мог закончиться уже на ранней стадии, однако Фортуна была пока на стороне Александра.

В Киликии Александр получил весть о том, что крупные силы персов сосредоточились в северной Сирии. К месту их дислокации вело два горных прохода. Македонский царь, конечно, выбрал более опасный южный проход и двинулся по прибрежной дороге через Исс.

Дарий действительно находился неподалеку от Исса, в Северной Сирии. Но он решил не дожидаться противника, а пойти ему навстречу. Однако для этого он избрал северный проход и в результате оказался за спиной у Александра. Хотя советники и рекомендовали персидскому владыке вернуться к месту предыдущей дислокации и подождать там македонян, царь видел слишком заманчивой перспективу отрезать Александра от тыла, поэтому последовал южным проходом за противником. Все эти маневры Дарий проводил с очень большим войском, которое насчитывало не только много десятков тысяч воинов, но и 200 тысяч голов скота, а также богатый и пестрый обоз, в котором были и сокровища, и семьи вельмож, включая царственную семью[12].

Для Александра Македонского выбор Дария оказался приятным сюрпризом. Не имело никакого значения, с какой стороны заходят персы. Важно было то, что, выбрав узкий проход, они сами лишили себя преимуществ, которые давало им численное превосходство (ведь в распоряжении Александра в тот момент было чуть ли не вдвое меньше войск). Узкая прибрежная дорога служила для македонян гарантией от обхода их с фланга. «Главное, – заявил Александр, – что свободные люди будут сражаться с рабами».

Основные силы персов, как и в битве на Гранике, расположились за рекой – Пинаром. Слева находилась их пехота, к ней справа примыкал корпус греческих наемников. Наконец, еще дальше, у моря, расположилась персидская конница во главе с Набарзаном. В горах, на самом краю левого фланга, Дарий разместил отряд пехотинцев, которые в решающий момент должны были напасть на фланг македонцев сверху. Общая протяженность позиций персов была таковой, что, несмотря на размещение в две линии и использование гор, их расположение было скученным. Произошло то, о чем предупреждал Александр – противник не мог использовать в полной мере свое численное преимущество.

Александр по традиции сосредоточил ударную кавалерию на правом фланге, фессалийцев он скрытно переместил с правого фланга на левый – к морю (тут командовал Парменион), еще один отряд гетайров поместил уступом назад и вполоборота направо против горного отряда персов. На правом крыле уступом вперед был расположен отряд лучников. Царь, вероятно, понимал, что слабым местом в его построении будет левый фланг и спасение стоящих тут войск будет зависеть от скорости, с которой он одолеет врага на противоположном фланге своей кавалерии. В отличие от соперника, он не отказался от личного участия в битве. Дарий же выбрал для себя укрытие позади пехоты.

Сражение складывалось не совсем так, как предполагал Александр. Он первым начал бой, приказав медленно наступать сомкнутыми рядами, чтобы не разорвалась фаланга. Подойдя на дистанцию полета стрелы, правое крыло македонян быстро устремилось на бездействовавших персов. Сокрушительная атака македонской правофланговой кавалерии, поддержанной гипаспистами, имела успех – персидская пехота была опрокинута. Но примыкавшие к ней греческие наемники ожесточенно и успешно отражали атаки македонских фалангистов. Когда же между правым наступающим крылом македонян и центром построений Александра образовался разрыв, наемники ринулись туда. В это время уже подался назад и левый фланг македонского царя – здесь фессалийцы не могли справиться с переправившейся через реку Пинар персидской кавалерией. Однако командующий этой конницей Набарзан не настолько быстро ориентировался в обстановке, как это умел делать Александр. Если бы, отбросив фессалийцев, Набарзан обратил своих всадников против центральной македонской фаланги, она, скорее всего, была бы смята с двух сторон персидской кавалерией и греческими наемниками. Но персидский военачальник замешкался. А в это время Александр продолжал двигаться в глубь персидских порядков, вероятно, поняв, что сражение может решиться в его пользу, только если ему удастся добраться до сердца армии – ставки Дария. Последний же, к несчастью для своих подданных, проявил слабость. Увидев в непосредственной близости македонских гетайров во главе с самим их монархом, «последний иранский рыцарь» поспешно ретировался. Для его армии этот поступок означал поражение. Драться без повелителя восточное воинство не желало и боялось. Персы обратились в бегство вслед за царем. Александр же таким образом получил возможность обратить свою конницу против Набарзана. Тот тоже бросился бежать. Честь воинов поддержали только греческие наемники. Им удалось пробиться в горы, многие из наемников добрались до порта в Триполисе, где их подобрали персидские корабли. Дарий III бежал с небольшим отрядом за Евфрат. Своему противнику он оставил не только обоз, но и семью – мать, жену, детей.

Так 12 ноября 333 года до н. э. части македонской армии в очередной раз убедительно показали свое превосходство во взаимодействии частей на поля боя. Одна часть поддерживала другую, все военачальники четко знали свою задачу и знали, как будут действовать в той или иной обстановке. Коннице помогла переправиться легкая пехота, тяжелой пехоте помогла конница, затем вместе они окружили врага, но часть пехоты продолжала выполнять свои задачи вместе с левым крылом Пармениона. Все это сложно, но работало как часы.

Македоняне ворвались в лагерь врага. Александр застал своих воинов, убивающих и насилующих женщин. Благосклонные к царю историки сообщают, что он никогда не приветствовал подобный разгул жестокости, приказывал казнить наиболее «отличившихся» садистов и мародеров. Поживиться у персов, конечно, было чем. Македонянам достался огромный обоз, в том числе роскошная колесница персидского царя, его доспехи, масса драгоценной утвари и денег, а также палатка Дария с множеством прислуги и богатой утвари. Она поражала своими размерами, убранством, золотой посудой, запахами благовоний и душистых трав. Увидев все это великолепие, Александр воскликнул: «Вот что значит жить по-царски!» Общая стоимость золота, серебра, драгоценных одежд, которыми завладели македоняне в битве при Иссе, оценивалась современниками в три тысяч талантов. И это было еще не все. Значительную часть своих сокровищ Дарий неосмотрительно сосредоточил в сирийской столице Дамаске, положившись на верность местного правителя. Получив достоверные сведения об этом, Александр отправил Пармениона с отрядом взять и эту добычу, что и было быстро исполнено с помощью того самого правителя, приказавшего подчиненным вынести сокровища за городские укрепления. Согласно данным историков Арриана и Квинта Курция Руфа, так называемый «военный сундук» Дария, взятый македонянами в Сирии, включал в себя 2600 талантов в монете и 500 фунтов (т. е. 163,5 кг) серебряных изделий. А кроме того, Парменион перечислял захваченных квалифицированных специалистов: 329 музыкантов, 46 изготовителей венков, 306 поваров, 13 кондитеров, 17 виноделов, 70 виночерпиев и 40 мастеров, приготовлявших благовония. Наконец, военачальник доставил в распоряжение своего монарха наложницу – благородную Барсину, вдову Ментора[13]. Эта женщина стала спутницей жизни Александра до его женитьбы на среднеазиатской царевне Роксане. В 327 году до н. э. Барсина родила от царя сына – Геракла. И он, и его мать были убиты в 309 году во время борьбы диадохов за наследство Александра.

Кстати, современники поговаривали о том, что царь холоден к женщинам, и даже его родители специально «подкладывали» ему девушек, чтобы разбудить в нем мужчину. История донесла до нас имена гетер, которые развлекали великого македонца, – Калликсена, Панкаста… Но она же сохранила и достаточно стойкие слухи о любовной связи царя со своими друзьями – к примеру, тем же Гефестионом. Правда, ни для кого не секрет, что гомосексуальные связи в аристократической эллинской среде того времени вовсе не были чем-то совсем уж оригинальным.

Значительная часть трофеев перекочевала из рук Александра в руки его приближенных и солдат. Он вообще никогда не скупился на подарки, за что его постоянно упрекала прижимистая Олимпиада. Сохранилось немало историй об удивительной щедрости македонского царя. Александр был обычно недоволен, если ему не удавалось показать свою милость. Афиняну Фокиону, который не принял из его рук 100 талантов, царь писал, что не считает своими друзьями тех, кто отказывается от подарков. Придворного философа Анаксарха, напротив, хвалил за высокую сумму, которую тот попросил у своего повелителя. Наконец, известен рассказ о том, как Александр подарил солдату, с трудом несущему на себе царское золото, все это богатство.

Как уже было сказано, в руках македонского царя оказались мать Дария Сисигамбис, его супруга Статира, малолетний сын Ох и две взрослые дочери. В какой-то момент они получили ложное известие от одного из евнухов о том, что Дарий погиб. Семья принялась оплакивать своего главу и уже готовилась принять смерть от его победителя. Однако Александр послал к ним своего человека, который заверил их, что македоняне воюют только против Дария, а его семье гарантируется полная безопасность. Вскоре состоялась и первая встреча матери персидского царя с молодым царем из Европы. Начало этой встречи было курьезным – Сисигамбис приняла за монарха более пышно одетого Гефестиона и простерлась ниц перед ним. Заметив же свою ошибку, она была страшно напугана, но Александр успокоил ее: «Не тревожься, мать, ведь он тоже Александр!» Он обещал предоставить женщинам и детям Дария все, что они пожелают, как это было в царствование их сына, мужа и отца. По приказу победителя пленным были возвращены их имущество и прислуга. Александр даже взял на себя хлопоты по замужеству дочерей и воспитанию сына побежденного. Статира умерла через несколько месяцев во время родов, а Сисигамбис и ее внуки постоянно находились при дворе Александра, пользовались неизменным благоволением царя, а с 331 года до н. э. жили в Сузах. Дочери и сын Дария получали по указанию Александра греческое воспитание. Некоторые авторы писали, что великий завоеватель даже прислушивался к советам матери своего незадачливого противника. Античные историки рассказывают, что когда о благородном поведении македонца узнал персидский царь, он воскликнул: «Боги, дайте мне восстановить могущество Персии, чтобы, победив Александра, я мог отблагодарить его и поступить с ним так же великодушно, как он поступил с моей семьей!»

Судьба плененных македонянами членов царственного семейства, вероятно, свидетельствует о том, что Александр хотел показать – он не борется с персами как с народом, он хочет победы над Дарием, а затем единения и мира.

Даже блестящая победа при Иссе не заставила Александра отказаться от первоначального плана – до похода в глубь империи укрепить свое положение в Восточном Средиземноморье – особенно в портовых городах. Они были нужны для решения наиболее острой проблемы македонской армии – флота.

С самого начала кампании Александр отчетливо видел, что его эскадры не в состоянии на равных сражаться с персидским флотом. Основу же последнего составляли кипрские и, особенно, финикийские корабли. Армады сына Мемнона Фарнабаза удерживали многие островные пункты, постоянно угрожали коммуникациям и тылам македонских войск. Стремясь лишить этот флот баз и в целом вырвать из персидской армии финикийские корабли, Александр направил свой удар на важнейшие города первых мореходов и торговцев Средиземноморья.

Древние финикийские центры – Сидон, Библ, Тир – давно уже пережили времена своего расцвета, который пришелся на первую половину первого тысячелетия до нашей эры, но, тем не менее, были все еще богаты и сильны. В середине IV века до н. э. в Финикии наметилась тенденция к сближению с эллинским миром, широко распространялись антиперсидские настроения, происходили восстания, подавленные персами с большим трудом и чудовищной жестокостью. Поэтому Александр мог рассчитывать на то, что финикийцы, оказавшись перед лицом мощной сухопутной армии, не будут особо сопротивляться. В целом, это было не так уж далеко от истины. Жителей Сидона, Библа и многих других городов интересовало, в первую очередь, сохранение за ними тех привилегий, которые признавали и прежние хозяева – персы, например, чеканка собственной монеты, право охранять караванные пути и т. п. Отпор пришельцам из Европы дал только богатейший Тир.

Когда Александр находился в начале своего финикийского похода, он получил от Дария III письмо с предложением о мире. Автор письма просил соперника отпустить семью за выкуп, в качестве которого предлагалось «столько денег, сколько мог бы собрать со всей Македонии». Персидский царь предлагал «коллеге» заключить союз. Одни авторы утверждают, что Дарий настаивал на том, чтобы Александр удалился на родину, очистив всю территорию державы Ахеменидов. По другим данным, перс предложил македонскому правителю часть Малой Азии по реке Галис.

Александр зачитал послание Дария перед советом «друзей», и не исключено, что слегка подправил его содержание, усилив впечатление от заносчивости «царя царей». В своем ответе македонянин писал для начала о прегрешениях противника: «Я, предводитель эллинов, желая наказать персов, вступил в Азию, вызванный на то вами. Вы помогли Перинфу, который оскорбил моего отца. Во Фракию, которой мы владели, персидский царь Ох послал войско. Когда был убит мой отец, вы похвалялись в своих письмах, что это дело ваших рук. Ты сам с помощью Багоя убил Арсеса и захватил власть несправедливо и наперекор персидским законам… Ты разослал грекам враждебные послания обо мне, чтобы подтолкнуть их на войну со мной. Ты послал деньги Спарте и другим греческим городам. Ни один город их не принял, кроме Спарты. Твои послы отвратили от меня моих друзей и постарались разрушить мир, который я водворил в Элладе. После этих твоих враждебных действий я пошел на тебя войной». Далее Македонский царь упрекал Дария в том, что тот предлагает ему уже потерянные города и территории – ведь Лидией, Ионией, Эолидой и берегами Геллеспонта Александр уже владел по праву победителя. Македонянин требовал, чтобы Дарий не смел обращаться к нему как к равному, а исключительно как к «царю Азии». Он выдвинул дерзкое предложение – пусть Дарий признает верховную власть Александра, явится к его двору и займет свое место среди приближенных нового владыки; на этих условиях ему будет возвращена семья и вообще он получит все, что пожелает. Таким образом, переговоры зашли в тупик.

Сохранив правителей в одних финикийских городах и сменив в других, Александр подошел к Тиру. Казалось, что и здесь не будет проблем, причем как для одной, так и для другой стороны. Жители города выслали царю продовольствие и подарки. Проблема возникла, когда македонянин захотел совершить жертвоприношение одному из главных местных божеств – Мелькарту. Культ последнего в Финикии насчитывал не одно столетие, но в глазах эллинов Мелькарт был лишь местным именем Геракла, в чем финикийцы, собственно, и не пытались никого разубеждать. Для Александра, как уже было сказано, знаменитый герой был образцом для подражания, предком и покровителем в одном лице. Так что пройти мимо одного из главных центров почитания Геракла он не мог. И тут вышла заминка. Главный храм божества был расположен в островной части Тира, куда финикийцы наотрез отказывались пускать и персов, и греков, и македонян, о чем и сообщили Александру. Ему посоветовали провести положенный ритуал в старой, материковой части города. Царь же не потерпел отказа, чувствуя себя полновластным владыкой данного региона. «Бунт на корабле» подрывал его авторитет, нейтралитета в этой части ойкумены он допустить не мог. Когда же тиряне убили послов Александра, пришедших с повторной просьбой от своего хозяина, его ярости не было предела. Он решился на штурм.

Нельзя сказать, что Тир с самого начала был обречен. Финикийцы рассчитывали на свой сильный флот, на поддержку бывшей колонии, а теперь фактически самостоятельного, но все еще помнящего об «отцах-основателях» могущественного Карфагена, наконец, на большие финансовые возможности местного купечества. В городе началась интенсивная подготовка к обороне – строились приспособления для разрушения осадных машин, лихорадочно ковалось оружие. Александр же подключил свои лучшие инженерные силы. Со стороны материка македоняне начали насыпать мол, и первую горсть земли бросил в море сам царь. Камень брали из развалин домов материковой части города, лес подвозили из Ливанских гор. Илистое дно позволяло легко вбивать колья и закреплять камни, на них сверху клали деревянный настил.

Однако тиряне не собирались просто сидеть и смотреть на то, как Александр подбирается к их цитадели. Они совершали вылазки на небольших лодках и уничтожали все то, что македоняне успевали сделать за время напряженной работы. Воинов Александра осажденные засыпали копьями, обстреливали из луков и катапульт. К тому же мол разрушали не только тиряне, но и регулярные штормы. Александру впору было последовать примеру Ксеркса, который в свое время приказал высечь Геллеспонт, разметавший уже наведенный было мост. Но более практичный македонянин приказал строить вместо уничтоженного стихией новый мол, учтя на этот раз направление господствующих ветров.

Когда дамба все же была построена, на ней были установлены башни с метательными машинами, но жителям Тира удалось сжечь эти башни. Для этой цели финикийцы запустили и подожгли брандер – корабль, который был обмазан смолой и серой.

Македонский царь понял, что без атаки с моря не обойтись. К счастью для него, подошло и соответствующее подкрепление. Успехи, достигнутые завоевателем в Финикии, заставили, как он и ожидал, сменить политическую окраску флотоводцев и царей Эгеиды – свои суда предоставили царь Библа и царь Сидона, а также царьки Кипра – греки и финикийцы. Флот, состоявший из двух сотен кораблей, Александр разделил на два крыла – левым командовал кипрский вельможа Пифагор и македонянин Кратер, на правом фланге – точно как и в битвах на суше – находился сам владыка. Потопив несколько тирийских кораблей и подойдя поближе к городу, он приказал начать обстрел из машин и применить тараны. Вынужденные воевать теперь на два фронта тиряне действовали уже не так оперативно, и это позволило воинам, строящим мол, приблизиться на расстояние полета копья. В еще одной морской битве Александр снова одержал полную победу.

В день решающего штурма Александр был, как всегда, в самом центре событий. Тиряне хорошо видели вождя врагов, стоящего на передовой осадной башне в сверкающих царских доспехах. По перекидным мостикам он и гипасписты первыми перебежали крепостную стену. За ними последовали остальные воины. Один из таранов разрушил стену, сухопутные силы вошли в город, а флот – в его порт. Ожесточенные уличные бои уже не могли ничего изменить – македоняне победили. Таким образом, Тир был взят лишь после шестимесячной осады.

Тир постигла участь Фив[14]. Разъяренные македоняне убивали всех, кто попадался им на пути. Несколько тысяч человек были казнены и распяты на крестах уже после окончания штурма, около 30 тысяч – проданы в рабство. Спастись удалось тем, кто заблаговременно бежал в Карфаген, и тем, кого спасли находившиеся в составе македонских сил сидонцы – они тайно выводили людей и увозили на своих кораблях. Сам город Александр посчитал возможным не разрушать.

Параллельно с завоеванием Финикии и, в частности, осадой Тира шел процесс покорения других земель на Ближнем Востоке. Так, под властью македонца оказались Сирия и Палестина. Александр во главе небольшого отряда совершил короткий и победоносный поход против аравийских племен. В то же время его полководец Антигон отразил несколько вялых попыток персов отбить у македонян Малую Азию. Уже было сказано об успехах Александра на море – подчинение Финикии вернуло ему влияние на островах Эгеиды, принесло ему власть над Кипром. Сын Филиппа II имел основания отклонить новые мирные предложения персидского царя, по которым македонянам должна была достаться вся территория ахеменидской державы на запад от Евфрата – ведь перед ним открывались более радужные перспективы. Напрасно осторожный Парменион опять вступил в пререкания с царем, говоря, что Дарий предлагает очень выгодные условия, что боги действительно могут сменить милость на гнев, и кампания будет развиваться уже иначе…

Но Александр не спешил двигаться на восток. Создается впечатление, что он намеренно дожидался того момента, когда Дарий соберет побольше сил, чтобы затем разгромить их все в одном и главном сражении. А пока молодого, но уже такого опытного и успешного полководца манила древняя египетская земля.

Покорение Египта могло интересовать Александра сразу в нескольких аспектах. Во-первых, житница не только Персии, но и греческого мира, попав в руки македонского царя, делала более прочным его положение гегемона в Элладе. Особенно, надо полагать, его беспокоили в этом плане Афины. Во-вторых, захват этого региона приближал Александра к идеалу, известному со времен Крито-Микенской цивилизации, так называемой талассократии – владычеству над морем, которое считалось центром ойкумены. Если не все Средиземное море, то, по крайней мере, его значительная часть оказывалась внутренним морем империи. Поездка к жрецам Аммона, о которой будет рассказано ниже, позволяет сделать вывод о стремлении Александра идеологически обосновать свое верховенство над всем человечеством. Наконец, следует учесть и неодолимое стремление великого македонца дотянуться, «попробовать на ощупь» все те далекие страны, о которых он так много слышал от своих учителей, стать их властелином.

По дороге в Египет нельзя было миновать древний перевалочный торговый пункт – Газу, оборону которого возглавлял лично преданный персидскому царю перс Батис, а помогали ему в этом аравийские наемники. Как и Тир, Газа оказала Александру ожесточенное сопротивление. Первый подкоп, который приказал делать царь, завершить не удалось. При попытке штурмовой атаки Александр был ранен в плечо. Около двух месяцев македоняне потратили на то, чтобы завершить еще один подкоп и начать решающий штурм через брешь, появившуюся в том месте, где в образовавшуюся в земле дыру рухнула часть стены. Царь снова был в первых рядах, получил очередное ранение. В битве пало около десяти тысяч персов и аравийцев, но и для македонцев победа не была бескровной. В припадке гнева царь жестоко расправился с Батисом, которого за пятки протащили вокруг Газы. Все защитники крепости были убиты, женщины и дети проданы в рабство. Город заселили соседними семитскими племенами. Прежнего своего стратегического значения Газа уже никогда не вернула.

Знаменитый иудейский историк на службе у Рима Иосиф Флавий приводит несколько фантастические подробности общения Александра Македонского с иудеями после рассказа о взятии Газы. Царь якобы преклонил колени перед иудейским священником, объяснив приближенным, что тот служит Богу, которого он видел во сне. Затем он якобы узнал себя в греке, который, согласно пророчеству Даниила, должен был разрушить персидское царство, принес жертву Ягве в Иерусалиме, разрешил иудеям пользоваться «отеческими законами» и не платить подати по субботам. Если в преклонение перед первосвященником и чтение книги Даниила, написанной на полтора столетия позже, поверить трудно, то некоторые налоговые льготы и сохранение традиций судопроизводства выглядят достаточно правдоподобно.

Итак, осенью 332 года до н. э. македоняне быстро шли в Египет, бывший персидской сатрапией, но среди жителей которого как раз начались серьезные волнения, направленные против гнета Ахеменидов. Через неделю после выхода из района Газы македонская армия уже была в важном египетском порту Пелузия, где встретила свой флот. Его Александр направил по Нилу в Мемфис, сам же с армией пересек пустыню, вошел в Гелиополь, и уже из него в Мемфис.

Как видим, овладение Египтом происходило бескровно. Персы так и не смогли расположить к себе местное население, недаром тут неоднократно вспыхивали мятежи. Лишь за десять лет до прихода Александра Ахеменидам удалось вновь подчинить себе Египет после продолжительного восстания. Так что египтяне вполне были готовы принять власть нового хозяина.

Это хорошо понимал и персидский сатрап Мазак, завязавший переговоры с македонским полководцем, когда тот был еще в Финикии. Недаром Александр направил в Мемфис художников для организации празднеств на эллинский манер еще до своего появления на берегах Нила.

Македонского царя встречали как освободителя. Жрецы и вельможи наперебой предлагали ему свои услуги. В Мемфисе, в храме Птаха, Александр был увенчан традиционной двойной короной египетских фараонов и совершил жертвоприношение священному быку Апису. Это выгодно отличало его в глазах египтян от персидских правителей, один из которых, наоборот, приказал заколоть предыдущее земное воплощение божества. Местное жречество вообще могло быть довольно новым фараоном. Александр всячески подчеркивал уважение к местным традициям, совершил описанный ниже поход в оазис Аммона, основал новые святилища в храмах Карнака и Луксора. И впоследствии в любой из завоеванных им стран он придерживался политики веротерпимости и особых отношений с духовенством – будь то вавилонские халдеи или иранские маги. Тем не менее, не забыл он и о традициях своего мира, устроив в древней столице Египта гимнасические и мусические игры. Тенденция к сближению культур Востока и Запада в действиях Александра просматривалась все более отчетливо.

Одним из важнейших мероприятий не только религиозно-символического, но и политического характера был утомительный переход по безводной пустыне в оазис Сива, где находилось святилище Аммона – главного бога уже покоренного Египта, которого греки отождествляли с Зевсом. В священном оазисе Александр повстречался и пообщался с многомудрыми и всезнающими жрецами, которые объявили его воплощением бога Гора, сыном Аммона-Ра, рожденным от него земной матерью, – как это происходило со всеми фараонами, а впоследствии произошло с Иисусом Христом. Там же служители египетского культа пообещали амбициозному гостю большой успех во всех начинаниях (хотя римский биограф Александра Квинт Курций Руф пишет, что тот не получил ответа ни на один вопрос, кроме вопроса о происхождении от Аммона).

Стоит ли пересказывать все версии о том, что именно сказали жрецы Александру, если все это говорилось, по традиции, наедине? И стоит ли сомневаться в том, что почитатели Аммона сказали завоевателю именно то, что он хотел услышать? Вся эта акция должна была подтвердить претензии македонца на мировое господство. После Египта Александр постоянно подчеркивал свое божественное происхождение, зачастую его дальнейшие начинания сопровождались соответствующим пророчеством жрецов Аммона. Многие историки полагают, что Александр вполне серьезно воспринял устроенный собою же в оазисе Сива спектакль.

Этого же он требовал от своих соотечественников и от эллинов. Нельзя сказать, что божественное происхождение земных правителей для них было такой уж новинкой. Помимо легендарных Геракла и Ахилла, можно вспомнить и отца героя нашей книги. Ведь на том самом празднике, который стал последним для Филиппа, он велел присоединить свою статую к статуям двенадцати богов в Эгах. Если Зевс (пусть даже Зевс-Аммон) являлся земным женщинам то в виде лебедя, то в виде дождя или быка, почему бы ему не явиться и Олимпиаде в виде молнии? Жители Милета, к примеру, ничего против этого не имели, первыми поздравив героя с новыми страницами биографии – послы из малоазийского города сообщили Александру о чудесном пророчестве, данном оракулом Аполлона в Бранхидах, о том, что Александр – сын Зевса, о будущей победе при Гавгамелах, о предстоящей гибели Дария III и об ожидавшемся антимакедонском выступлении лакедемонян. О происхождении Александра от Зевса заявили также и две прорицательницы из Эритреи.

Однако устанавливать столь тесную связь между правителями и богами в Древней Греции, в отличие от Древнего Востока или, в будущем, Римской империи, было не принято. Греки ценили в своих лидерах героическое начало, бывало, что статус одного человека на деле выходил за пределы «первого среди равных», но настолько откровенное возвеличивание, сакрализация при жизни – не слишком ли это походило на обычаи деспотов Востока, с одним из которых и вели большую войну «свободные эллины»? Нет ничего удивительного в том, что многие (если не большинство) греки и македоняне восприняли обожествление Александра скорее критически. Одни пожали плечами и снисходительно приняли этот факт, отнесясь к нему как к очередной прихоти, несомненно, выдающегося человека[15]. Другие же были настолько недовольны, что впору говорить о начале формирования оппозиции – разумеется, скрытой. По словам Квинта Курция Руфа: «Царь не только позволил называть себя сыном Юпитера, но даже отдал об этом приказ; он хотел этим возвеличить славу своих подвигов, но на деле подорвал ее. И македоняне, привычные к царской власти, но все же с большей свободой, чем у других народов, отвернулись от своего царя, добивавшегося бессмертия с настойчивостью, смущавшей их самих и не подобающей царю».

В начале рассказа о биографии Александра мы уже упоминали город, основанный им на территории покоренных племен на севере Балканского полуострова. Тот город тогда еще принц назвал Александрополем. Традицию основывать в подчиненных регионах города и называть их своим именем он продолжил и в Сирии, где сейчас находится город Александретта, и в Египте. Результатом такого мероприятия в Египте стал в будущем крупнейший порт, торговый и культурный центр античного мира, столица царства Птолемеев – Александрия. Город был основан в дельте Нила, напротив острова Фарос. Новый город должен был стать опорой нового режима, здесь должна была реализовываться идея Александра о постепенном слиянии народов его империи в одну нацию. Поэтому Александрия приняла множество переселенцев из Греции, разрешено было селиться тут и египтянам, вскоре появились выходцы из Сирии и Иудеи. Александрия действительно стала своеобразным плавильным котлом для представителей разных национальностей.

Для того чтобы повысить значение города, царь приказал перенести сюда перевалочные склады продовольственных запасов, которые предстояло передавать в другие страны Средиземноморья. Особая роль города подчеркивалась в официальном названии – не «Александрия в Египте», а «Александрия при Египте».

Подробные сведения об острове Фарос Александр получил в Мемфисе. Именно на этом острове царь поначалу и думал создавать город. Но затем было решено, что Фарос слишком мал, чтобы соответствовать масштабным замыслам покорителя Египта. Для Александрии было занято все пространство, которое находилось между морем и расположенным неподалеку Мареотийским болотом. О том, как происходило основание порта, ходили различные легенды. Архитекторы якобы не нашли мела, чтобы разметить улицы и кварталы, а потому использовали муку, которую охотно склевывали птицы. Этот факт был истолкован в пользу Александрии – она должна была накормить множество народов.

Направление основных улиц определил сам Александр – они, по его плану, должны были пересекаться под прямым углом. Он же выбрал места для рынка, ряда святилищ, приказал выстроить дамбу, которая должна была соединить материк с Фаросом. Впрочем, план города царю помогал составлять виднейший архитектор того времени – уроженец Родоса Динократ. Строиться Александрия должна была под руководством грека Клеомена, который мог использовать для этого доходы с Египта.

В последующие годы, как при жизни, так и после смерти своего основателя, город рос как на дрожжах. Всю Александрию пересекла сеть водопроводов, на Фаросе появилось одно из чудес света – Александрийский маяк. Всему миру до сих пор известна колоссальная Александрийская библиотека, где в Средние века во время пожара погибло едва ли не самое большое собрание древних книг. В городе жили обладатели самых толстых кошельков и работали выдающиеся ученые античности. Кроме Александрии Египетской македонский царь основал в разных концах своей империи еще несколько одноименных городов: Александрию Дальнюю, Александрию в Арее (Герат), Александрию в Арахозии (Кандагар), Александрию Кавказскую.

Зиму 332/331 года до н. э. великий македонянин провел в Египте, занимаясь формированием системы управления страной. Организация этой системы стала характерной для всех частей созданной Александром империи. В первую очередь следует сказать о разделении властей – своеобразной системе сдержек и противовесов. Административные, фискальные и военные функции были разделены между разными чиновниками. Так, первые исполнял обычно представитель или представители местной знати, а вот вторые и третьи царь предпочитал поручить своим соплеменникам или эллинам. В Египте это позволило греку Клеомену, по сути, захватить всю полноту власти в стране. Жалобы египтян для Александра не имели значения – формально он свою задачу удовлетворить амбиции местного населения выполнил, а реально преданность Клеомена, который к тому же эффективно руководил строительством любимого детища царя – Александрии, была Александру на руку. В целом надо сказать, что, сохраняя контроль над вооруженными силами, македоняне могли не беспокоиться по поводу того, что аборигены продолжают поклоняться своему правителю – номарху, царьку или сатрапу.

Территорию, которую Александр покорил к весне 331 года до н. э., некоторые историки называют «первой империей». Примем волевое решение считать все страны и города, входившие в орбиту влияния македонского царя, входящими в состав его империи, и перечислим основные из них.

На особом статусе находилась Македония. Управление ею было поручено наместнику Антипатру. Широкую автономию имели города Коринфского союза. Александр все-таки оглядывался на мнение политических кругов ведущих городов союза и если не действовал согласно этому мнению, то, по крайней мере, старался особо не раздражать тех же афинян. Угроза применить свои военно-морские силы со стороны последних заставила Александра разрешить судоходство по Геллеспонту, а остров Самос у побережья Малой Азии он, подчиняясь настоятельным просьбам Афин, передал им в управление. Среди греческих государств вне союза с Александром находились в то время Спарта и Крит. Более того, они, как мы видели, вели переговоры с персами и вынашивали планы общегреческого восстания. Задача усмирить Спарту была возложена царем на верного Антипатра, а Крит македонский владыка взял на себя.

Большинство греческих городов завоеванной Александром Ионии не были включены в состав Коринфского союза, недаром царь метал копье на малоазийский берег – то, что было отобрано у персов здесь, переходило в его распоряжение не как гегемона и главнокомандующего армией союза, а как самодержца. Был образован своеобразный протекторат, руководителем которого был приближенный Александра Алкимах, которого в 331 году до н. э. сменил Филоксен. В протекторат были включены также острова Родос и Кос. Во внутренних делах греческие полисы Малой Азии сохраняли определенную самостоятельность, а царь «лишь» поддержал тут режимы, которые выступали против олигархических кругов, ориентировавшихся на Персию.

Протекторатом можно назвать и объединение городов так называемого Леванта – восточного побережья Средиземного моря, то есть часть Сирии и Палестины. Это, например, финикийские города. Наконец, третьим протекторатом была Александрия Египетская. Непосредственно Александру подчинялись князьки Кипра.

Остальная территория делилась фактически на те же сатрапии, которые существовали и при персах[16]. Однако, чтобы установить более полный административный контроль над деятельностью местных правителей – персов либо вновь поставленных эллинов, чтобы придать управлению наднациональный характер, Александр создал три торгово-финансовых управления, каждое из которых включало в себя несколько сатрапий. Возможно, читателю будет легче понять такую систему, если мы сравним торгово-финансовое управление с генерал-губернаторством в дореволюционной России. В первое управление входили четыре египетские сатрапии и протекторат Александрия. Во второе – сатрапии Сирия, Киликия и упомянутый выше Левантийский протекторат. Третье управление включало в себя все сатрапии Малой Азии и Ионийский протекторат[17]. Повсеместно были размещены довольно крупные воинские подразделения, основу которых составляли греческие наемники.

Отдельной заботой Александра, как мы уже упоминали, было создание и поддержание в надлежащем состоянии флота. Царь не хотел делать основой своих военно-морских сил афинские корабли, а потому ядро имперского флота составили эскадры финикийцев и киприотов. Главными базами этого флота стали Родос, Тир и Кипр. Кроме того, тридцать кораблей постоянно находились в дельте Нила.

Весной 331 года до н. э. македонская армия во главе со своим повелителем была уже в Финикии. Тем временем Дарий III собирал новую армию в районе Вавилона. Данные по поводу ее численности разнятся, вероятно, античные авторы преувеличивают, но не стоит сомневаться, что для того времени это было колоссальное воинство. Предстоящая битва должна была решить судьбу империи, и у «царя царей» было достаточно времени, чтобы понять это и использовать все имеющиеся ресурсы. Арриан утверждает, что Дарий имел миллион пехотинцев, 40 тысяч всадников, 15 слонов. Согласно Диодору, пехотинцев было 800 тысяч, а всадников – не менее 200 тысяч. Руф пишет, что персидскому царю удалось собрать армию в полтора раза превышающую ту, которая имелась в его распоряжении при Иссе[18]. Отдельным родом войск были наводящие ужас боевые колесницы, к которым со всех сторон были прикреплены копья, мечи и не то серпы, не то косы – проехав сквозь строй врага, такие машины смерти должны были дать «богатый урожай». По Арриану, таких колесниц в персидской армии было 200. В целом, была проведена большая работа по довооружению солдат, воинов одели в новые панцири, дали в руки новые мечи, пехота получила табуны необъезженных еще лошадей, чтобы увеличить удельную численность конницы.

С этим войском Дарий отправился на север, откуда открывался доступ в долину Тигра и Евфрата, и остановился на ровной местности восточнее Тигра, у деревни Гавгамелы, возле реки Бумода, примерно в 120 километрах от Арбел (современный Телль-Гомел, примерно в 35 километрах северо-восточнее Мосула). Все неровности на местности по приказу царя были засыпаны песком или срыты; подступы же к персидским позициям Дарий велел разорить, рассчитывая заставить своего противника отступить еще до боя.

В июле Александр находился уже в Фапсаке, на реке Евфрат. Вместо прямого пути вниз по реке до Вавилона он выбрал путь через Северную Месопотамию к реке Тигр. В распоряжении у Александра было 40 тысяч пехотинцев и 7 тысяч всадников. Навстречу ему от персов отправился шеститысячный передовой отряд Мазея. В его задачи, собственно, не входило вступить с македонянами в бой, поэтому переправа через Евфрат, а затем переход через глинистое плато между реками завершились для них достаточно спокойно. Правда, передвигаться приходилось лишь утром и вечером, поскольку днем стояла страшная жара. Македонский царь своевременно узнал, где именно находятся персы, да те и не ожидали, что это окажется секретом, – нелегко сделать так, чтобы сотни тысяч человек остались незамеченными.

К Гавгамелам переправившиеся вброд через Тигр македоняне подошли в сентябре 331 года до н. э. Четыре дня они отдыхали, а вечером накануне сражения Александр со своими военачальниками произвел разведку поля боя и расположения противника. Ему должно было открыться, конечно, впечатляющее зрелище – бесконечные ряды воинов, табуны лошадей, могучие слоны, оглашающие окрестности жутким ревом… Персы уже были выстроены в боевом порядке, поскольку Дарий знал о появлении македонян и опасался ночного нападения. Парменион советовал молодому полководцу так и поступить, но Александр ответил, что не крадет побед и что ему подобает вести бой честно, без хитростей и уловок. На самом деле в ночной атаке было не так уж много смысла – ни о какой внезапности речи уже не шло. Поэтому царь отправился к себе палатку и заснул так крепко, что утром его не сразу смогли разбудить. Может, это был очередной психологический ход, демонстрация в расчете на внушение уверенности солдатам, а может, Александр действительно обладал железными нервами и был абсолютно спокоен по поводу исхода предстоящего сражения. Своим военачальникам он так и говорил, что теперь, когда перс решился принять бой, опасаться уже нечего.

Дарий расположил свои войска в две линии: в первой выстроилась пехота (в том числе, греческие наемники), во второй – вспомогательные войска. На левом фланге, которым командовал Бесс, были бактрийские и персидские всадники, вперемешку с пехотой, скифские всадники и перед фронтом – боевые серпоносные колесницы. Справа у Дария стояли арамеи, мидяне, парфяне, саки и представители ряда других народов – в основном, из Восточного Ирана. Флангом командовал Мазей. Перед фронтом расположилась конница из Армении и Каппадокии и еще 50 колесниц. Сам Дарий с элитным конным отрядом занял место в центре боевого порядка. Около царя находились греческие наемники, слоны, 50 колесниц. Кроме того, поблизости были индийцы, карийцы, а в тылах центра – вавилоняне и еще ряд народностей. Между левым крылом и центром был оставлен промежуток. Равнинная местность и численное превосходство позволяли персам рассчитывать на успех.

Боевой порядок македонцев состоял из центра (фаланга тяжелой пехоты), правого фланга под командой сына Пармениона гипарха Филоты (8 ил македонской конницы, к которым примыкала часть гипаспистов) и левого фланга под командой Пармениона (союзная греческая пехота во главе с Кратером, а также союзная и фессалийская конница). Во второй линии стали 8200 гипаспистов, которыми командовал Никанор, еще один сын Пармениона, а также греческие гоплиты из союзного контингента. Вторая линия получила приказ быть готовой развернуться и сражаться перевернутым фронтом – Александр опасался обхода своих флангов. Весь боевой порядок находился под прикрытием легкой пехоты (так, например, перед фронтом стояли лучники, которые должны были встретить колесницы персов). Сам Александр занял привычное для себя место на правом фланге – среди македонских всадников.

Фронт македонской армии оказался короче персидского. Поэтому фаланга гоплитов была сдвинута вправо, чтобы помочь коннице Александра в направлении основного удара. Левое же крыло получило приказ двигаться уступом сзади. Заметив, что македонская армия затеяла перестроение, поворачиваясь направо, Дарий двинул на правый фланг Александра свою левофланговую конницу. Завязался ожесточенный бой, в ходе которого персы старались расстроить порядки противника и одновременно охватить его правое крыло. Однако Александр умело использовал резервы, которые не дали врагу совершить обход, не нарушился и македонский строй. А вот у персов, пока их левый фланг стремительно выстраивал дугу, в которую должны были попасть македоняне, образовался разрыв между этим флангом и центром.

Пока на фланге шел бой, Дарий бросил на македонян колесницы. Вот как описывает эту жуткую атаку Квинт Курций Руф: «Между тем колесницы, расстроив ряды перед знаменами, прорвались к фаланге: македоняне же, собравшись с мужеством, пропускают их в середину. Строй их стал подобен валу: они сомкнули свои копья и с обоих боков прокалывали животы напиравших на них лошадей, потом они окружили колесницы и сбрасывали с них колесничих. Строй заполнился упавшими лошадьми и возничими, они не могли больше управлять напуганными лошадьми: частыми рывками головой те не только рвали упряжь, но и опрокидывали колесницы, раненые тащили за собой убитых, взбесившиеся не могли остановиться, истощенные – двигаться. Лишь немного колесниц достигло последних рядов строя, неся ужасную смерть тем, на кого налетали: иссеченные людские тела лежали на земле, и так как страдания причиняют лишь свежие раны, то, будучи прежде ранеными и обессиленными, они не выпускали из рук оружия, пока, истекая кровью, не падали замертво».

Несмотря на такую страшную смерть тех, кто все-таки попал под удары выдвижных серпов, колесницы и близко не причинили того вреда македонянам и грекам, на который рассчитывали персы. Александр заранее узнал о наличии у врага такого оружия и провел разъяснительную беседу со своими воинами. Им было приказано расступаться перед колесницами, поражать лошадей и возниц метательным оружием, хвататься за упряжь. Именно так и поступили солдаты. Первый удар по колесницам нанесли легковооруженные фракийцы, умело поражавшие возниц дротиками, последний – гипасписты второй линии, хватавшиеся за поводья лошадей и снимавшие персов ударами копий. Не произвели должного впечатления на дисциплинированных македонян и боевые слоны.

Наступала наиболее драматическая часть сражения. Александр немедленно оценил новые возможности, которые открывали перед ним персы, допустившие тот самый разрыв между левым флангом и центром своего боевого порядка. Не исключено, что и все движение направо, на юг поля битвы, македонец устроил сознательно – предвидя, что персы устремятся за ним и разорвут свой фронт. Во главе конных гетайров Александр Великий ринулся в разрыв, слева его поддерживали выставившие вперед свои ужасные сариссы фалангисты центра. Попытка Бесса и его левофланговой персидской конницы ударить по вклинивающемуся в персидские порядки Александру сзади не удалась – недаром же македонский царь выстраивал позади флангов усиленные отряды охранения, которые должны были не допускать охватов и вовремя помогать передним частям. Эти отряды отвлекли Бесса и обезопасили тыл своего царя.

Однако теперь и македоняне разорвали свои порядки, на поле фактически действовало несколько больших отрядов, уже не связанных друг с другом. И если отряд Александра успешно продвигался вперед, то остаток центра и левый фланг Пармениона испытывали большие проблемы. Часть персов, ворвавшись в разрыв между Парменионом и Александром, даже достигла македонского обоза. Но тут она, естественно, потеряла темп. Персы принялись грабить обоз, забыв о противнике, а это дало македонянам возможность подтянуть сюда гипаспистов второй линии. Вообще использованную таким образом при Гавгамелах среднюю пехоту уже можно назвать и первым тактическим резервом.

Тем временем, активно расчищая себе путь оружием, македоняне во главе с Александром неслись уже по персидским тылам. Расчет македонского полководца был прост – добраться до Дария, который уже демонстрировал свою слабость при Иссе. Бегство персидского владыки должно было стать сигналом для всех его подданных. И Дарий III снова не выдержал. Увидев, как один за другим складывают свои головы воины из элитного отряда его телохранителей, персидский царь кинулся бежать. За ним потянулся весь центр многонациональной армии. Это лишало шансов на победу всех еще очень многочисленных и готовых драться воинов на флангах. Например, всадников Мазея, которые смогли окружить левый фланг македонян. Парменион слал к своему царю гонцов с просьбой о немедленной помощи. Александру пришлось отказаться от того, чтобы сразу броситься в погоню за противником, и вернуться на поле боя. Его недовольство было еще больше, когда он узнал, что Парменион, по большому счету, обошелся и без царя. Правый фланг персов, оставшись без поддержки, пал под ударами союзной и фессалийской конницы.

Персы в беспорядке бежали в сторону Арбел. Македоняне же преследовали врага на протяжении нескольких десятков километров. Уже на следующий день авангард македонской армии оказался в 75 километрах от поля битвы. Так в военный словарь было внесено еще одно понятие – «стратегическое преследование». Оно стало возможным лишь при наличии дисциплинированной регулярной кавалерии. Историк Диодор, явно преуменьшая, сообщает, что македоняне потеряли в бою лишь 500 человек, но раненых оказалось много. В любом случае персидская армия уж точно была разбита наголову и практически перестала существовать как единое государственное войско. Весь огромный обоз Дария оказался в руках его врага – слоны, верблюды, царское имущество, казна. Дарий со своей бактрианской конницей и греческими наемниками скрылся в Мидии. Сражение под Гавгамелами 1 октября 331 года до н. э. окончательно превратило Александра Македонского в Александра Великого.

После Гавгамел Александр мог уже спокойно захватывать главные центры державы Ахеменидов – Вавилон, Сузы, Персеполь. То, что Дарий отправился в Мидию, показывало, что эти города он уже и не надеялся удержать. Своим подчиненным он якобы говорил, что не все еще закончено и Александру можно нанести поражение. Для этого надо только произвести мобилизацию в восточных областях Персидского царства.

А его противник пожинал плоды блестящих побед. Мазей предпочел сдаться на милость победителя. Несмотря на то что только что он сражался на поле боя против македонян, именно его новый правитель сделал сатрапом Вавилонии.

Македонские войска вошли в Вавилон. Жители города встретили их, что называется, «с музыкой». Комендант приказал устлать улицы цветами и воскурить благовония на серебряных алтарях в честь новых хозяев, отовсюду македоняне слышали приветственные крики. Древний город поражал воображение своими высокими стенами, воротами, изразцами с изображениями драконов и львов, величественными статуями, развалинами зиккуратов, висячими садами, роскошными дворцами… Один из них, неподалеку от знаменитых «ворот Иштар», занял сам царь. Именно в Вавилоне македонские солдаты могли почувствовать всю сладость статуса победителей: вино, золото, женщины – тут всего было вдоволь. Да и сам их повелитель не забыл вознаградить своих солдат – это было сделать тем легче, что в руки Александра попадала казна, хранившаяся в основных персидских центрах. Взятие одних Арбел принесло ему несколько тысяч талантов серебра. Вообще, как и многие выдающиеся полководцы, Александр хорошо понимал ценность любви со стороны рядовых воинов. Без такого морального стимула, как преданность своему командиру, рассчитывать на отвагу и дисциплину не стоило. А потому царю следовало разделять (хотя бы иногда – для видимости) с простыми солдатами тяготы похода, с риском для жизни бросаться в гущу битвы, знать многих из них в лицо, быть мастером жеста – неожиданно щедрая награда, меткое слово, проявление заботы об одном запоминалось многим. На состоявшемся после Гавгамел военном собрании солдаты вручили своему командующему титул «Царь Азии» – событие, которое сам Александр считал исключительно важным.

Оставаясь верным своей лояльной национальной и религиозной политике, Александр почтительно отнесся к местным служителям культа. Он принес жертву главному богу Вавилона – Мардуку – и приказал восстановить храмы, ранее уничтоженные воинами Ксеркса.

Административное деление Персии было в целом сохранено, но сатрап был не вполне независим в своих действиях – стратеги, командовавшие гарнизонами крупных городов, подчинялись непосредственно Александру. Напомним также, что македонский царь создал централизованную организацию со сборщиками налогов, вероятно, независимую от местных сатрапов. Выпуск новой монеты с определенным фиксированным содержанием серебра, основанным на афинском стандарте, вместо старой биметаллической системы, распространенной в Македонии и Персии, способствовал развитию торговли и всей экономики Средиземноморского региона.

В Вавилоне Александр пробыл около двух месяцев, а затем направился в Сузы. По пути его встретил местный сатрап, который, как и Мазей, признал македонца своим повелителем. За это и он был оставлен на своем посту – естественно, при контроле за армией со стороны македонского стратега и контроле над казной со стороны грека. Казна же была исключительной – в руках Александра оказалось, помимо разнообразных царских сокровищ, около 50 тысяч талантов серебра (1310 тонн)! Здесь же были найдены статуи, которые Ксеркс в свое время вывез из Афин.

Последним в ряду персидских столиц должен был стать Персеполь. Захват именно этого города в Центральной Персии, по мнению Александра, окончательно делал его властелином державы Ахеменидов. Дорога туда шла через горы (хребет Загр), а проход в них – «Персидские ворота» – оборонял персидский военачальник Ариобарзан, располагавший довольно многочисленным войском. Проход он перекрыл стеной, высоты были заняты его отрядами. Дело осложнялось для македонян еще и тем, что они совершали свой переход в январе. Однако Александру удалось справиться со всеми проблемами. Поняв, что лобовая атака укреплений в проходе ничего не даст, царь нанял проводников по обходным тропам в горных лесах. Напротив противника остался небольшой отряд Кратера, получивший приказ разводить столько костров, чтобы персы полагали, будто перед ними все еще вся армия македонян. Обойдя Ариобарзана, Александр напал на него с тыла и разбил. Вскоре его войско было уже в оставшемся без защиты Персеполе – династическом и ритуальном центре Ахеменидов.

Город ожидала судьба, отличная от Вавилона, Суз или Мемфиса. Являясь столицей собственно Персии, столицей Ахеменидов, именно он должен был пострадать больше всего, будучи наказанным за грехи своих строителей и правителей. Диодор пишет: «Самым богатым был этот город из всех, существующих под солнцем, и частные дома были с давних времен переполнены богатствами. Македоняне врывались, убивая всех мужчин и растаскивая имущество, которого было очень много, в особенности же полно утвари и всяких украшений. Много тогда было унесено серебра, не меньше и золота разграблено; множество роскошных одежд, разукрашенных морским пурпуром или золотыми узорами, стали наградой победителям. Громадный, по всему миру прославленный дворец был отдан на глумление и полное разрушение… Женщин в их украшениях уводили силой, превращая полонянок в рабынь. Вот так Персеполь, насколько он превосходил другие города благополучием, настолько превзошел других несчастьями». Александр захватил в городе сокровищницу, богатство которой превосходило все то, что уже попадало в руки македонян, – тут было 120 тысяч талантов, и чтобы вывезти их, пришлось использовать десятки тысяч мулов и верблюдов. Казну Александр поручил одному из своих ближайших друзей – Гарпалу.

Александр не остался в стороне от вакханалии грабежей и пьянства, которую устроили его воины. Знать не отставала от простолюдинов. Одна из пирушек Александра в мае 330 года до н. э. закончилась трагедией, достойной кисти живописца. В угаре пьяного праздника царь приказал сжечь дворец Ксеркса. Традиция возлагает вину за эту акцию на афинскую куртизанку, любовницу Птолемея Тайс, которая и предложила разгоряченным молодым македонским военачальникам уничтожить символ власти Ахеменидов. Мысль была принята на ура. Первый факел бросил сам Александр, отмахнувшийся от Пармениона, который пытался урезонить царя. Даже если идею и подкинула Тайс, то пожар в Персеполе все равно вряд ли можно назвать случайностью. Сожжение дворца Ксеркса должно было свидетельствовать о том, что главная цель войны – отмщение персам за поруганные святыни – достигнута. Впрочем, наутро Александр якобы сожалел о содеянном, говоря, что большим наказанием для персов было бы увидеть его на троне Ксеркса в этом дворце. Ужаснув жителей Персии, македонский владыка, тем не менее, не отказался от идеи стать царем для всех народов, а не только для греков. В целях будущего единения, слияния наций в Персиде было собрано 30 тысяч юношей, которых отправили учиться военному делу у македонских наставников. Сатрапом же Персиды опять стал перс.

Упомянув о попойках Александра, скажем, что они становились все более частым явлением. Пьянство, в отличие от эллинской культуры, в традициях Македонии подчеркивало мужество человека. Александр же, кажется, перещеголял в этом и своих соплеменников.

Следующей целью завоевателя была Мидия и ее столица Экбатана, в которой всю зиму отсиживался Дарий III. С этого момента Александр официально прекращал войну против Персии и подчеркивал, что ведет уже личную войну против Дария. В связи с этим он даже отказался от титула стратега-автократора Коринфского союза (к чему он был «Царю Азии»?), а греческих и фессалийских союзников щедро наградил и после взятия Экбатаны предложил им отправиться домой. Тех же, кто желал остаться в его армии, он зачислял в разряд наемников. Таких нашлось достаточно. Отныне эти люди не зависели от властей своей родины, а подчинялись исключительно Александру. В Экбатане же было принято решение об образовании четвертого финансового управления – из Месопотамии, Сузианы и Ирана. Здесь же был оставлен Парменион с довольно многочисленным гарнизоном. По всей видимости, именно Экбатане изначально предназначалась честь называться столицей империи Александра. Тем не менее, для Пармениона подобное назначение было, скорее, понижением. Молодой царь хотел наконец избавиться от назойливого старика. Когда он вернулся из индийского похода, первое место в его планах занимал уже Вавилон, а не мидийская столица. Место Пармениона в армии занял Кратер, тоже консервативно настроенный, но более покорный.

Дария его могущественный недоброжелатель опять не настиг. Персидский царь подался на север – в Бактрию, и когда Александр прибыл к городу Раги (неподалеку от современного Тегерана), ему сообщили, что последний Ахеменид уже прошел так называемые Каспийские ворота. Положение Дария становилось все более безнадежным. Многих своих высокопоставленных подданных он уже потерял – сатрапы один за другим склонялись перед Александром. Учитывая, что македонец декларативно вел войну именно против царя, тот становился опасным спутником. В конце концов вельможи, которые все еще оставались рядом с Дарием в его бегстве, приняли решение арестовать владыку. Тюремщиками царя стали Набарзан – тысячник персидских всадников, Бесс – сатрап Бактрии и Согдианы и Барсаент – сатрап Арахосии и Дрангианы. Власть оказалась в руках Бесса, опорой которого была бактрианская конница. Греческие же наемники, наоборот, покинули лагерь, не желая служить новому хозяину.

В июле 330 года до н. э. Александр уже фактически настиг Бесса. Македоняне совершали невероятные по темпу рейды, проходя сотни километров за считанные дни. Наконец вдали показались те, за кем они гнались. С удивлением македонец увидел, что сил у его противника больше. Однако паника не давала воинам Бесса и Набарзана остановиться и приготовиться к бою.

То ли пытаясь откупиться от царя, то ли не желая таскать за собой, уходя от погони, пятидесятилетнего пленника, предатели убили бывшего царя Персии. Македонские воины нашли его умирающим в какой-то телеге, Александр так и не успел пообщаться со своим неудачливым противником. Это произошло у города Шахруд. Набарзан же в это время с небольшим отрядом мчался в Гирканию, а Бесс – в Бактрию.

Александр отправил тело покойного Дария в Персеполь, где приказал похоронить со всеми почестями в царской усыпальнице. Теперь им овладела новая идея. Александр объявил себя преемником Дария на престоле. Из этого следовало, что ему необходимо привести в покорность все персидские земли и, более того, отомстить узурпатору Бессу за убийство предыдущего хозяина персидского трона. Поход продолжался. Месть за Дария была, конечно, только поводом – реальной задачей было подчинение Александру восточных районов рухнувшей державы. Солдатам, которые уже переставали понимать, почему военные действия не прекращаются, царь обращался с такими словами: «До сих пор вы были для людей Востока страшным призраком. Если вам здесь ничего не надо и вы хотите только, произведя смятение, уйти домой, они овладеют вами, как женщинами».

На пути в Гирканию, область на южном берегу Каспийского моря, к Александру с изъявлением покорности явился убийца Набарзан, который был помилован. Вскоре сдались греческие наемники, еще недавно охранявшие Дария. Тех из них, кто поступил на службу к персам до создания Коринфского союза, Александр отпустил домой, остальных включил в состав своей армии. Наиболее опасная для македонского завоевателя ситуация складывалась тогда в Бактрии. Сатрап этой области и среднеазиатской Согдианы Бесс не просто убил Дария и сбежал. Опираясь на население данных стран, он старался поднять общенародное антимакедонское движение, создать новую дееспособную армию. Принадлежа к царскому роду, Бесс даже замахнулся на то, чтобы восстановить державу Ахеменидов, где именно он должен был занять трон. Себя он уже приказал именовать традиционным царским именем – Артаксеркс и титулом, аналогичным тому, что принял Александр, – «Царь Азии».

К коалиции, которую создавал Бесс, примкнули Дрангиана и Ария. С последней у македонян вообще возникли неожиданные трудности. Сначала сатрап данной области Сатибарзан признал власть Александра и получил традиционную награду – сохранение должности при контроле со стороны македонского стратега Анаксиппа. Однако, когда Александр двинулся дальше, Сатибарзан взбунтовался. Его люди убили Анаксиппа, в столице были собраны войска арианцев, которые вскоре пошли на соединение с бактрианской армией Бесса. Царю пришлось возвращаться и подавлять мятеж. Через некоторое время, когда македоняне были уже в горах Гиндукуша, Сатибарзан вернулся, против него пришлось отправлять особый отряд… Это была первая ласточка наступления более тяжелых времен – в Средней Азии, а затем в Индии, несмотря на постоянные победы, великому полководцу и политику приходилось устанавливать свою власть уже отнюдь не так легко, как до этого в Месопотамии или Египте.

Но пока сатрапии продолжали покоряться македонянами. В руках Александра оказались Ариана, Гиркания, Парфия. Македонские войска разделялись на отряды, метались от одного города к другому, покрывая при этом огромные расстояние за несколько дней. Перечисление всех племен и городов Центральной Азии, которые были взяты, а потом при необходимости взяты еще раз, займет слишком много места. Заметим, что при этом завоеватели не всегда отчетливо представляли себе, что именно они захватили, насколько далеко находятся от других известных объектов. К примеру, считалось, что Каспийское море является частью той же водной системы, что и Меотийское – т. е. Азовское. Позже, в Индии, Александр выдвинул предположение, что нашел истоки Нила, поскольку в местной реке он обнаружил крокодилов и цветы лотоса. Воины Александра были не только покорителями земель, они были первопроходцами. Античная наука благодаря походам Александра Великого получила немало совершенно новых данных. Это не только данные географические, но и биологические, и метеорологические.

Основав новую Александрию в долине Герируда (современный Герат), Александр в марте 329 года до н. э. трудным южным путем через перевал Гиндукуш и Кабульскую долину двинулся в Бактрию. Еще одна иллюстрация к сказанному выше о довольно смутных представлениях македонян о местах, которые они открывали для античного мира, – Гиндукуш они считали частью Кавказских гор. Поскольку именно в них, по легенде, страдал Прометей, солдаты даже «нашли» то место, где был прикован мятежный титан. Через перевал приходилось идти по глубокому снегу, и сам царь показывал пример стойкости своим солдатам. Казалось, он не знает усталости. Александр лично поддерживал и поднимал падающих воинов.

Но даже эта демонстративная демократичность не могла остановить всевозраставшее в армии раздражение продолжительностью похода. Награблено и заработано даже простыми македонскими воинами было уже столько, что им хотелось как-то воспользоваться этим в мирной жизни. Солдаты не хотели селиться во все новых и новых Александриях на краю света, а желали только как можно быстрее вернуться домой со всеми трофеями. Показательный случай произошел в парфянском городе Гекатомпиле. Пронесся слух, будто царь собирается отдать приказ повернуть обратно. В лагере началась радостная суматоха, воины занимались приятными хлопотами – сборами для возвращения. Каково же было их разочарование, когда они поняли, что такого решения Александр не принимал!

Кроме того, македонян и греков не мог радовать тот факт, что в свите царя появлялось все больше чужеземцев – тех же персов, против которых велась такая ожесточенная война. Александр явно хотел создать державу трех народов – но два из них явно не понимали ставившихся им «глобалистических» задач и не хотели терять своего исключительного положения, статуса победителей.

Наконец, еще одной причиной для недовольства была роскошь, в которой купались монарх и его приближенные. Греки и македоняне пересказывали друг другу как самые невероятные сплетни, так и чистую правду. О том, что македонские аристократы умащают свое тело не оливковым маслом, а миррой. О том, что один гетайр подбивает сапоги серебряными подковами, а для гимнасия другого привозят песок специальными караванами из Египта. Не нужно было далеко ходить за примерами сибаритства – достаточно было посмотреть хотя бы на пирушки царя и его друзей. Объявив себя наследником Дария, Александр постепенно перенимал обычаи, принятые при дворе восточных владык. Он начал регулярно надевать персидскую одежду, завел себе огромный гарем, выбирая на каждую ночь одну из трехсот его обитательниц. Особое недовольство даже приближенных царя вызвало введение процедуры, известной как проскинеза – подданные восточных царей должны были падать перед ним ниц и целовать ему кончики пальцев. Те, кто раньше мог запросто посетить палатку монарха, теперь должны были испрашивать аудиенцию, да еще и участвовать в унизительном ритуале. Проскинеза вызывала едва ли не большее возмущение, чем обожествление царя. Новые порядки легче принимала верхнемакедонская знать, издавна имевшая более слабые позиции при дворе, нежели знать нижнемакедонская. Льстя Александру, первые старались оттеснить от престола вторых. Те, в свою очередь, роптали, противопоставляя персидским ритуалам более строгие традиции своей родины.

Зная в общих чертах о настроениях своей армии и офицерского состава, Александр становился все более подозрительным. В какой-то момент он даже приказал просматривать письма, которые его друзья отправляли на родину. Еще осенью (или в декабре) 330 года до н. э. был раскрыт заговор, целью которого было убийство монарха. Некий Димн – участник заговора, проболтался о его деталях своему возлюбленному – Никомаху. Последний решил предупредить царя и рассказал обо всем брату – Кабелину. Тот отправился уже к палатке Александра и довольно долго ждал приема у кого-нибудь из свиты. Этим кем-то оказался Филота – сын Пармениона. И он, и его отец, несомненно, относились к числу скептиков, которые были недовольны политикой царя – его горячностью, разрывом с Македонией, симпатиями к персам и их обычаям. Причем Филота, в отличие от отца, судя по всему, не особо скрывал свое раздражение, часто беседуя с гетайрами о сложившейся ситуации. Учитывая то, что Александр и так давно уже тяготился Парменионом и его советами и ревниво относился к его статусу самого опытного военачальника, соратника покойного Филиппа, блюстителя традиций, такое поведение со стороны Филоты было неосмотрительным. Выслушав Кабелина, он пообещал все передать «Царю Азии». Однако ни в тот день, ни на следующий он ничего не сообщил Александру. Кабелин тем временем попытался донести до царя важную информацию через другого человека, который честно передал все услышанное по адресу. Это было концом Филоты. Выспросив у Кабелина подробности последних дней, Александр вызвал сына Пармениона и потребовал прямого ответа – почему, узнав о заговоре, он ничего не сказал. Филота попытался отделаться шуткой – разве мог он поверить словам каких-то ничтожных развратников?

Такая отговорка не произвела на царя должного впечатления. Вскоре в отсутствие Филоты состоялось совещание друзей Александра, на котором обсуждалось дело о заговоре. Против сына Пармениона выступили Гефестион, Кратер, Кен и другие. Было решено, что Филота либо организатор, либо соучастник заговора. Ночью его подняли с постели и закованным привели к царю. Утром было созвано общевойсковое собрание, которое осудило Филоту, еще через некоторое время он под пытками признался в том, что замышлял убийство царя, оговорив при этом и своего отца. Рассказывают, что Александр слушал показания истязаемого и в какой-то момент воскликнул: «Таким-то малодушным будучи, ты посягаешь на подобные дела!» Филота был казнен, а вслед за этим в Мидию полетел гонец с приказом умертвить и Пармениона, что и было исполнено македонскими командирами. Казнен был и давно лишенный свободы Александр Линкестид. Все, кто попал под подозрение в связях с Парменионом и Филотой, были сведены в отдельную «дикую дивизию» – своеобразную штрафную роту. Таким образом, еще перед вступлением в Бактрию Александр нанес удар по не то реальной, не то потенциальной старомакедонской оппозиции.

В Бактрии македонский правитель мог столкнуться с организованным сопротивлением, однако Бесс растерялся и предпочел ретироваться. Он бежал в соседнюю сатрапию Согдиана, где пересек реку Оке (Амударью). Александр же, двигаясь теперь на запад, прибыл в город Бактры (сейчас Балх, Афганистан). Затем и он со своей армией вторгся в Согдиану, где опять приходилось совершать переходы только по ночам – пустынная сатрапия не позволяла поступать иначе. При переправе через Оке леса для наведения моста в этих местах, конечно, не нашлось, и македоняне использовали мешки из кож, набитые соломой и сухими виноградными лозами. Вскоре македонский царь имел удовольствие лицезреть закованного в кандалы Бесса. Его сдал недавний сторонник Спитамен. Узурпатора сначала пытали в Бактрах, а потом предали смерти в Экбатане. Так был отмщен Дарий.

А поход все равно продолжался. Македонская армия шла и шла вперед, подталкиваемая неуемными амбициями своего командующего. Александр занял столицу Согдианы Мараканд (сейчас Самарканд), затем довел войско до реки Яксарт (Сырдарья). По ней проходила граница между Персидской державой и землями кочевников скифов.

В этот момент у завоевателя начались уже настоящие большие проблемы. Им покорено было множество народов, и Александр надеялся, что в конечном счете все они будут чувствовать себя своими в создаваемой им империи. Но оказалось, что есть люди, которые не хотят видеть над собой македонян и их повелителя. В долине Яксарта царь провел несколько битв против недовольных туземцев, был тяжело ранен в ногу. Вождем же повстанцев в Средней Азии стал передавший Бесса в руки царя Спитамен. Собрав внушительный отряд из местных жителей и бактрийцев и переманив на свою сторону скифов, Спитамен начал действовать за спиной у Александра, пока тот был занят основанием Александрии Дальней (современный город Ходжент). Крупнейшим успехом Спитамена было освобождение от македонского владычества Мараканда. Царь Азии не мог мгновенно отвлечься, поскольку его армию постоянно обстреливали скифы с другого берега Яксарта. Пришлось организовывать трудную переправу через реку, использовать копьеметателей и катапульты, чтобы разогнать дерзких кочевников, и только тогда скифы запросили мира. После этого Александр мог обратить внимание на Спитамена и его действия. Узнав о приближении македонян, тот оставил в покое цитадель Мараканда с гарнизоном чужеземцев и скрылся в пустыне. Но и это был еще не конец. Восстала Согдиана и непокорных «варваров». Александру пришлось проявить крайнюю жестокость, чтобы усмирить Согдиану. В ходе карательных акций было убито более ста тысяч человек, большинство – мирные жители.

Отдохнув на зимних квартирах, македонянам пришлось вернуться в Согдиану и опять методично подчинять себе эту страну. Спитамен появлялся то здесь, то в Бактрии, неся с собой огонь восстания. С большим трудом военачальникам Александра удалось привести местное население и его элиту к покорности. Сделано это было со всей возможной жестокостью. С того времени начинается заселение Центральной Азии согдийскими колонистами, которые спасались из залитой кровью родины. Опасаясь гнева македонца, массагеты, представители одного из скифских племен, преподнесли ему зимой 328–327 годов до н. э. голову своего бывшего союзника Спитамена.

Если расправу с Филотой и Парменионом еще можно было предвидеть до того, как Александр отправился в азиатский поход, то убийство Клита – одного из ближайших друзей царя – стало свидетельством того, что македонский владыка изменился, и не в лучшую сторону Клит был представителем нижнемакедонской знати, участвовал еще в войнах Филиппа, но, в отличие от Пармениона, был, казалось, лично предан монарху и пользовался расположением последнего. Брат кормилицы Александра, Клит спас ему жизнь в битве при Гранике. При Гавгамелах он возглавлял царскую илу. После смерти Пармениона и Филоты Клит вместе с Гефестионом разделил командование над всей конницей гетайров. После того как Артабаз, сославшись на солидный возраст, попросил освободить его от должности сатрапа Бактрии и Согдианы, этот пост достался именно Клиту. С одной стороны, сатрап имел большие полномочия и возможности, с другой – уж слишком напоминало это назначение то, которое в свое время получил уже покойный Парменион. Получая должность в Мидии, Клит удалялся из армии, что говорило, скорее всего, о желании Александра лишить влияния потенциального «фрондера». Тем более, что именно Клит в глазах македонян после раскрытия заговора Филоты оставался главной надеждой старой знати.

И опять мы не можем отделить импульсивные поступки царя от хорошо продуманных акций. Так был сожжен дворец Персеполя, так погиб и Клит. На одном из хмельных пиров у Александра в его честь, как обычно, произносилось немало льстивых речей. Молодой повелитель заявил, что и победа при Херонее досталась Филиппу только благодаря удачным действиям сына. Затем кто-то затянул песню, в которой высмеивались македонские воины, потерпевшие поражение от Спитамена. Стремящийся к абсолютизму царь явно поддерживал мысль о том, что без него ни его отец, ни остальные македоняне ничего из себя не представляли.

Вот тут-то и не выдержал гордый македонский аристократ и закаленный в боях воин Клит. Он кричал, что нехорошо поносить македонян, даже имевших несчастье проиграть одну из битв. В ответ Александр бросил, что несчастьем Клит называет трусость, стараясь выгородить себя. Это было уже прямое оскорбление. Брат монаршей кормилицы не стерпел и напомнил, как его «трусость» спасла Александра в битве на Гр анике. Войдя в раж, Клит говорил, что сам царь ничего не сделал бы без македонских солдат и Филиппа. Более того, забывший о безопасности спорщик с похвалой отозвался о Парменионе и противопоставил его царю. Он упрекал Александра в том, что македоняне должны выпрашивать разрешения пройти к царю у персов. Тогда царь обратился к присутствовавшим грекам, показывая на рассвирепевшего оппонента: «Не кажется ли вам, что эллины ходят средь македонян, как полубоги среди диких зверей?» Это оскорбление подлило масла в огонь: «Пусть тогда царь не зовет к себе на пиры людей свободных и откровенных, – бранился Клит, – пусть живет с варварами и рабами, которые станут простираться перед его персидским поясом!» Александр уже хватался за меч, Клит рвался к Александру. Наконец всегда сохранявшему здравомыслие уравновешенному Птолемею Лагу удалось вытащить разбушевавшегося начальника гетайров на двор – что называется, освежиться. Возможно, все бы и обошлось, если бы Птолемей остался с Клитом, но он вернулся к столу, а вскоре через другой вход в зал вошел возмутитель спокойствия – на сей раз с цитатой из Еврипида: «Беда, как скверно в Элладе повелось! Когда памятники в честь победы ставит войско, не деяние сражавшихся отмечается этим, но полководец снискивает славу, один он, который вместе с другими мириадами потрясает копьем; ничего не сделав больше, чем под силу одному человеку, он приобретает наибольшую известность…» Александр выхватил у слуги копье и ткнул его в бок Клита со словами: «Отправляйся теперь к Филиппу и Пармениону!»

Античные авторы единодушно сообщают о немедленном раскаянии Александра в содеянном. По правде говоря, вся сцена настолько правдоподобно описывает пьяную размолвку между все-таки близкими друг другу людьми, что хочется историкам верить. Обращает на себя внимание тот факт, что, будучи уже властелином половины мира, Александр вообще долго слушал потерявшего контроль над собой Клита, что не приказал увести или арестовать его слугам, а сам бросался в драку, что не стал преследовать бунтаря на улице, когда того утащил туда Птолемей… И тем не менее, вся эта сцена прекрасно показывает то, какие в действительности настроения царили в армии, среди старой македонской знати, а какую идеологию формировал сам Александр, на кого хотел опираться. Наконец, очень показательно то, что войсковое собрание тут же оправдало действия царя, назвав поступки Клита преступными. Монарх мог пожалеть убитого им друга, официальная пропаганда – уже нет.

Третьей жертвой борьбы за установление единоличной, неограниченной власти Александра, превращавшегося в восточного деспота, стал историк Каллисфен – племянник Аристотеля. Долгое время он создавал красивую легенду об Александре, писал о многочисленных чудесах и знамениях, отстаивал право молодого царя быть гегемоном эллинов, осуждал Пармениона. Каллисфен обосновывал право Александра называться сыном Зевса-Аммона и законным наследником Дария. Тем не менее, историк был категорически против того, чтобы победители были уравнены в правах с побежденными. Победителями же он считал не македонян, а эллинский мир, его он противопоставлял рабскому персидскому миру. Пока Каллисфену казалось, что царь несет с собой на Восток греческую культуру, он готов был служить ему пером и сердцем. Когда же ему показалось, что эллинские обычаи, наоборот, уступают персидским традициям «рабства», Каллисфен стал выражать свое недовольство. Проскинеза, уже упоминавшийся нами обряд коленопреклонения, был ненавистен этому воспитанному в демократических традициях пропагандисту.

Оппозиционные настроения придворного историографа не укрылись от Александра. На одном из пиров он попросил Каллисфена сначала произнести речь во славу македонян, а затем обвинительную речь в их же адрес. Это было традиционное риторическое развлечение, но в данном случае царь подготовил ученому ловушку. После второго, обвинительного, акта представления Александр сказал: «Искусство тут ни при чем, оратор выдал свою затаенную недоброжелательность». Каллисфен и в самом деле мог увлечься, противопоставляя македонским традициям эллинские, поскольку ценил он именно вторые. Инцидент был плохим предзнаменованием. Теперь царь, похоже, лишь искал повод устранить «отбившегося от рук» историка. Такой случай представился в связи с так называемым «заговором пажей». Пажами называли молодых аристократов, которых отдавали в услужение царю. По идее, они должны были готовиться к занятию высших государственных должностей – пажи, например, знакомились с литературой и философией. Кроме того, они стояли в карауле, водили к монарху наложниц, сопровождали его на охоте. Пороть их мог только сам царь. Поэтому, когда по приказу Александра один из пажей был наказан розгами, он затаил на царя смертельную обиду. Был составлен заговор – молодые люди действительно собирались умертвить своего повелителя. На своих сходках пажи повторяли то, о чем давно ходили разговоры в армии, – Александр обращается со своими соотечественниками как с рабами, он забыл обычаи предков. Заговор был раскрыт, а на допросе пажи показали, что их мятежные речи охотно слушал Каллисфен, который, однако, не был посвящен в детали заговора. Историка судили и заковали в кандалы – именно в таком виде он отправился в индийский поход. Он умер через семь месяцев, по официальной версии – «от ожирения и вшей». Процесс над Каллисфеном привел к охлаждению в отношениях между Аристотелем и Александром, а последователи великого философа относились к фигуре завоевателя резко отрицательно.

Судьба пажей была не менее печальной – после мучительных пыток они были казнены. Это случилось в 328 году до н. э. Главным придворным мудрецом стал теперь философ Анаксарх, чьи речи куда лучше удовлетворяли амбиции Александра. Анаксарх говорил, что древние мудрецы потому сделали справедливость сопрестольницей Зевса, что все, что бы Зевс ни совершил, творится по справедливости. Точно так же и то, что исходит от царя, следует считать справедливым, во-первых, самому царю, а затем и другим людям.

Весной 327 года до н. э. Александр столкнулся с еще одним проявлением свободолюбия – отказалась сдаться расположенная на отвесной скале Ариомаза. Жители города на ультиматум ответили, что пусть Александр перед началом штурма раздобудет крылатых коней. Их уязвленный царь не достал. Зато прекрасно сработали его горные части, которые под покровом темноты с помощью топоров и веревок достигли вершины. Крепость пала. В Ариомазе Александр захватил семью влиятельного владыки местных земель Оксиарта. Его дочь Роксану царь выбрал себе в жены. Не исключено, что она стала единственной настоящей любовью Александра. Объяснения историков по поводу того, что именно женитьба на этой девушке укрепляла связи царя с согдо-бактрийской знатью, что было очень важно для прекращения мятежей, представляются нам недостаточно убедительными. Так или иначе, Барсина с сыном была покинута. Свадьба Роксаны и Александра состоялась в крепости Хориена по традиционному македонскому обычаю. Брат Роксаны вошел в состав корпуса гетайров – приближенных царя.

Средняя Азия стала одной из частей державы Александра Великого. Опасаться удара оттуда в ближайшее время не приходилось, и царь мог приступить к реализации еще одной своей заветной мечты – покорению Индии, за которой, по его представлениям, начинался Океан. Македонский «бог войны» решил подержаться за край ойкумены.

Последний этап своих завоеваний Александр осуществил в Индии, о которой в Греции ходили самые невероятные легенды. Страна представлялась сказочно богатой, много говорили и об индийских мудрецах. Желание и узнать эту страну, и стать ее властелином воплотилось у македонского царя в еще один восточный поход. Непосредственным поводом к войне явилось то обстоятельство, что западные области Индии в долине Инда считались восточной окраиной Ахеменидского государства, а следовательно, должны были принадлежать новому «Царю Азии».

К этому времени Александр располагал уже армией в 120 тысяч человек, правда, значительную его часть составляли вспомогательные войска, обозное охранение и т. п. Были произведены серьезные реформы в структуре войска, возглавляемого людьми, многие из которых выдвинулись сравнительно недавно, в частности, в ходе борьбы против реальной и мнимой оппозиции, – Птолемей, Селевк, Пердикка и др.

Выступив из Бактр, войска Александра преодолели Гиндукуш. Половина армии с обозом под командованием Гефестиона и Пердикки пошла на юг ущельем Хибер. Царь же отправил посла к правителям областей, находившихся на правом и левом берегу Инда, предлагая им выйти навстречу и продемонстрировать покорность. Не все из них сразу подчинились, но мы опять должны признать, что перечисление городов, царей и народов, которые были покорены по дороге к Инду самим Александром и его полководцами Леоннатом, Птолемеем и Кратером, вряд ли вызовет большой интерес у читателя. Скажем лишь, что представление о географии похода можно составить, если найти на современной карте Азии такие области, как Кафиристан, Баджаур и Сват. Быстрые переходы, четкая координация действий, умелые действия конницы и инженерных частей – все это вместе давало Александру решающее преимущество над растерянными и разобщенными индийцами. Царь продолжал свою политику привлечения на свою сторону местной аристократии, сохраняя за городами широкие права автономий и набирая в армию местных юношей.

Покорив несколько стран и обеспечив, таким образом, свою безопасность с тыла, Александр со своей частью армии спустился на построенных солдатами из местного леса кораблях по Инду к тому месту, где Гефестион и Пердикка уже навели мосты. Особое рвение в попытке завоевать расположение царственного пришельца проявил правитель одной из областей Северо-Западной Индии Амбхи-Таксил, который хотел с помощью Александра подчинить себе ряд левобережных правителей и в первую очередь – царя Пора (Паурава), владевшего землями между реками Гидасп (современный Джелам) и Акесион (ныне Ченаб). Весной 326 года до н. э., перейдя не без помощи Таксила Инд, войска македонцев вторглись в Пенджаб. Таксил получил от Александра ряд соседних земель, а энергичный македонянин уже двигался дальше.

С армией Пора Александр встретился на Гидаспе, здесь в апреле – мае 326 года до н. э. состоялось последнее крупное сражение под руководством македонского завоевателя. Индийская армия имела около 30 тысяч пехотинцев, 3–4 тысячи всадников, 300 боевых колесниц и около 100 слонов. Македонские войска вместе с союзниками насчитывали до 30 тысяч человек, в том числе 6 тысяч тяжелой пехоты, 5 тысяч конницы. Армия Пора расположилась лагерем на левом берегу Гидаспа, македонцы сосредоточились на противоположном берегу.

И снова Александр проявил свой выдающийся полководческий талант. Он видел, что армия Пора готова к отражению возможной переправы. Тогда македоняне стали время от времени инсценировать форсирование в разных местах, не собираясь, на самом деле, переправляться на другой берег. Индийцы же послушно снимались с места и направлялись к месту «переправы». Наконец Пор перестал обращать внимание на происходившее в том или ином месте небольшое движение, бдительность его была усыплена. Оставив в лагере напротив основных сил противника некоторую часть своего войска под командованием Кратера и приказав им «вести активную жизнь», Александр с основной частью своих сил отправился севернее. Ночью во время грозы македонская армия на судах и шкурах, набитых соломой, начала форсировать Гидасп. От патруля на противоположном берегу их переправу скрывал остров посреди реки. На рассвете воины Александра приблизились к берегу, который, к их сожалению, этим самым островом и оказался. С трудом найдя брод, македонцы переправили на левый берег 6 тысяч пехоты и 5 тысяч конницы. Пор выслал навстречу 2 тысячи всадников и 120 боевых колесниц под командованием своего сына, но македоняне разбили этот отряд. Тогда Пор двинул все свое войско навстречу, оставив небольшой отряд для охраны лагеря.

Силы индийцев были построены в боевой порядок на ровном песчаном месте: в первой линии – боевые слоны, во второй – пехота, часть которой находилась также в интервалах между слонами. Македоняне применили свое обычное построение – фаланга в центре, кавалерия на флангах. Правое крыло вел в бой Кен, левое – Александр. Македонская фаланга двинулась против слонов, стрелами и дротиками снимая вожаков, лишая слонов управления. В конце концов огромные животные были загнаны в узкое место, где стали давить своих же хозяев. К вечеру сопротивление индийцев было сломлено. Очень своевременно македонский царь ввел в бой гипаспистов. Удивительную стойкость проявил лично индийский царь, продолжавший отстреливаться из лука от наседающих македонян, когда был уже несколько раз ранен.

Александр окружил конницей всю линию противника, которого окончательно добило то, что через реку Гидасп переправились оставшиеся в лагере отряды македонской армии. В результате битвы индийцы потеряли 12 тысяч человек убитыми, в том числе погибли два сына царя. Девять тысяч, включая самого Пора, попали в плен. Македонцы же потеряли лишь тысячу человек. Александр, восхищенный смелостью индийского царя, помиловал Пора, заключив с ним союз и даже присоединив к его владениям кое-какие земли. Вообще, создается впечатление, что Александр с большим уважением относился к этому из своих многочисленных поверженных врагов. Пор стал представителем империи в Индии, получил больше полномочий, чем другие сатрапы.

На берегах Гидаспа было заложено два города – Никея в честь победы и Буцефалия – в честь умершего тут любимого коня полководца. Затем был захвачен ряд территорий к востоку от реки Гидраот (современная Рави). Теперь царь намеревался перейти через еще одну из пяти рек, давших имя Пенджабу – Гифасис (современный Биас), и продолжить поход в долине Ганга. Но в этот момент он впервые столкнулся с открытым проявлением неповиновения в армии.

Что толкало Александра на все новые и новые походы? Он действительно хотел стать властелином мира? Возможно. Но мы бы обратили внимание еще на две вещи. Первое – это страстное желание узнавать мир. Хорошо рассуждать нам о том, что не стоило переходить через еще одну реку. Мы-то знаем, что было дальше – Ганг, Тибет, Китай… Даже никогда не побывав там, мы вряд ли будем испытывать то нервное возбуждение от самих слов – «Дальний Восток» или «Океан», охватывавшее Александра, до которого никто из европейцев, по всей видимости, так далеко не доходил. Второй фактор – это привычка. Чем, собственно, умел заниматься этот тридцатилетний «хозяин Азии»? Где чувствовал себя как рыба в воде? В чем видел свою миссию и как реализовывал себя в этом мире? Александр хотел идти за Гифасис, поскольку именно походы ему пока удавались особенно хорошо.

Вот только походную лихорадку Александра не разделяли его отчасти более ограниченные, а отчасти более трезвомыслящие подчиненные. Солдаты македонского владыки устали от бесконечной войны, одежда их износилась, и они давно ходили в захваченной у народов Центральной Азии; шли беспрерывные сезонные дожди, люди устали пробираться сквозь густые тропические леса, где их поджидали наводившие ужас своей многочисленностью змеи[19]. Позади у них была возможность воспользоваться наконец нажитым в походах добром, насладиться плодами побед. Впереди – бесконечные километры утомительных переходов, опасность быть убитым или покалеченным, которая лишь возрастала с количеством сражений, тысячи и тысячи новых врагов, а главное – отсутствие конкретной цели. Напрасно Александр взывал к воинственному духу македонян, рисовал в их воображении богатейшие земли и Мировой океан, заманчивые перспективы создания великой державы «от моря до моря». Перспективы эти интересовали уже, похоже, только его. Итог обсуждению подвел, казалось бы, один из наиболее преданных Александру командиров Кен: «Домой!» Три дня македонский царь провел у себя в палатке, никого не принимая и не выходя к войскам, и наконец вынужден был отдать приказ о возвращении из Индии.

На берегу Гифасиса царь приказал установить дюжину огромных алтарей, палатки, рассчитанные на каких-то великанов, вокруг было разбросано специально изготовленное гигантское оружие. Так царь-македонец хотел предупредить возможное вторжение индийцев из восточных областей. На Гидаспе Александра ждала флотилия, он собирался плыть вниз по этой реке и далее по Инду к Индийскому океану, основные силы должны были идти пешим порядком: одна часть под командованием Кратера – вдоль правого берега реки, а другая во главе с Гефестионом – вдоль левого. Флотилией командовал выдающийся греческий флотоводец Неарх, давно игравший при дворе Александра заметную роль.

По дороге царь не упускал возможности расправиться с окрестными племенами. В частности, довольно долго он покорял маллов. Во время взятия одного из их городов он был сильно ранен в грудь и, вероятно, так и не смог полностью оправиться от этого ранения. Вообще царю, можно сказать, в этом смысле «везло» – за время своих походов он был ранен десятки раз, например, глубокий шрам остался на его лбу после битвы на Гранике, на Яксарте стрела пробила бедро царя. Все это не могло не отразиться на его здоровье, подорванном и постоянными попойками, и тропическим климатом Индии, и другими трудностями похода.

В середине лета 325 года до н. э. отряды македонцев соединились на юге, в дельте Инда. Армия Александра разделилась на две части: одну повел по суше, через Гедросию (Белуджистан), сам царь, другая на кораблях вдоль побережья по Индийскому океану направилась к устью реки Евфрат – этой флотилией командовал Неарх. Перед выходом кораблей в дальний путь Александр бросил в море золотые чаши, умоляя Посейдона дать возможность флоту счастливо добраться до устья Тигра и Евфрата. Делал он это по «велению своего отца Аммона».

Индия так и не стала полноценной частью империи Александра. Очень скоро после возвращения монарха оттуда стали поступать сведения о неповиновении отдельных правителей и племен. Македонский царь уже не мог и не успел исправить положение. Однако пребывание такой массы людей в «сказочной» Индии познакомило представителей эллинистической цивилизации с этой страной гораздо ближе. Помимо новых географических, зоологических, этнографических сведений, были получены данные и об индийской философии. Источники передают подробности встречи македонян с представителями своеобразной секты обнаженных мудрецов – гимнософистов, – вероятно, представителей джайнизма. К ним был отправлен для беседы киник Онесикрит из свиты Александра. Беседа прошла в теплой и дружеской обстановке. Мудрецы передавали царю, что следует совершать добро обществу… Один же из них – Калан – даже присоединился к лагерю македонского царя. Предание рассказывает о том, что однажды он расстелил перед царем иссохшую шкуру: философ сначала ступил на один ее край, потом на другой – противоположные края, естественно, поочередно поднимались. Затем Калан встал на середину, а вся шкура осталась лежать на земле. Таким образом мудрец якобы хотел показать Александру, что тому следует устроить столицу в центре своей державы. Еще большего эффекта Калан достиг своим показательным самосожжением, когда заболел. Взойдя на костер, мудрец не проронил ни звука…

Редко какое военное мероприятие проходило для Александра с таким трудом, как переход через пустынную Гедросию. Этот поход едва не уничтожил всю македонскую армию, по некоторым оценкам – почти три ее четверти. Страшно палило солнце. Быстро таяли запасы воды, а пополнить их не удавалось. Местные жители добывали ее, выкапывая небольшие ямы, и вода там была не вполне пресная – напоить несколько тысяч человек таким образом было невозможно. Не лучше дело обстояло с хлебом. Охранников продовольственных тюков, которые не удержались и взломали на них царские печати, Александр даже не решился наказать. Однажды он демонстративно вылил на песок поданную ему воду, чтобы показать, что он во всем готов разделить судьбу своих солдат. Обеспечить сеть баз для флота Неарха вдоль побережья Александру, по большому счету, не удалось. Дисциплина упала, возникали все новые бунты. Для поддержания настроения в войсках царь организовывал массовые попойки, что способствовало еще большему разложению армии.

Всем окрестным сатрапам царь разослал приказы обеспечить доставку хлеба к границам пустыни, что позволило спасти часть солдат. Правда, уже далеко не все из них подчинялись великому завоевателю. Слишком пестрым оказался этнический состав его империи, и долго держаться на уважении и страхе лично перед ним она не могла. Например, была охвачена восстанием Бактрия, где зачинщиками беспорядков выступили поселенные тут Александром греки. В конце концов они отправились домой в Элладу, а местные сатрапы не решились подавить восстание силой оружия.

Добравшись до области Кармания, царь нанес очередной удар по знати – теперь уже по новой, созданной во многом его же руками. Жертвами стали сатрапы и военачальники, на произвол которых жаловалось местное население, – Стасанор, сатрап областей ариев и зарангов, Фарасман, сын Фратаферна, сатрапа Парфии и Гиркании, а также македонские военачальники из Мидии Клеандр, Ситалк и Геракон. Последние в свое время помогли Александру расправиться с Парменионом и Филотой, а теперь сами превратились в обвиняемых. Царь приказал казнить провинившихся вельмож и командиров. Один раз встав на путь репрессий, он уже не мог с него сойти, укрепляя абсолютизм в качестве основы государственного строя своей державы.

В конце 325 года до н. э. остатки македонской армии все же пришли в Вавилон. Корабли же Неарха постигла более счастливая судьба. Он вышел из дельты Инда со ста пятьюдесятью судами, на которых находилось около пяти тысяч человек самых разных национальностей. Флотилия шла исключительно вдоль побережья, не выходя в открытый океан. Неарх скрупулезно заносил в свой дневник все подробности путешествия, наносил на карту все новые и новые скалы, острова, мысы, течения. Его записки стали ценнейшим историческим источником. Помимо географических подробностей, флотоводец давал характеристику племенам, с которыми пришлось столкнуться его людям. Большое впечатление на моряков Неарха произвело, например, знакомство с жителями устья реки Томер, которые еще не знали металла и вообще находились на довольно ранней стадии развития первобытного общества. Настоящим шоком стало столкновение с несколькими китами, которых корабли атаковали, построившись в боевые порядки. Где-то в Кармании разведчики Неарха, посланные им в глубь материка, встретились с передовыми отрядами Александра. Велика же была радость царя, узнавшего, что его флот цел и, более того, идет в правильном направлении. Александр и Неарх соединились в Сузах в 324 году до н. э. Надежды царя на открытие постоянного судоходства из Аравии в Индию, к сожалению, не оправдались. Регулярные плавания стали возможны, когда корабли стали ходить не вдоль побережья, а выходить в открытое море, где было меньше подводных препятствий и где имелась возможность использовать муссонные ветра.

Вернувшись из Индии, Александр Великий продолжил свою политику превращения державы в абсолютную монархию. Опять полетели головы сатрапов – Персиды, Сузианы, Парэтакены… За время между 326 и 324 годами до н. э. царь сместил более трети своих сатрапов и шестерых предал смерти. В Мидии три военачальника, среди них и Клеандр, брат Кена, умершего чуть ранее, были обвинены в вымогательстве и казнены. Весной Александр прибыл в Сузы, где обнаружил, что Гарпал, обвиняемый в казнокрадстве, сбежал в Грецию с шестью тысячами наемников и пятью тысячами талантов. Пока Александр был в Индии, его старый друг Гарпал жил на широкую ногу и, вероятнее всего, за счет казны. Он выписывал из Афин самых дорогих гетер, устраивал пиры и обставлял свою жизнь со всей возможной роскошью. Узнав о возвращении царя, казначей, справедливо опасавшийся расплаты за содеянное, бежал. Хотя возможно, что причиной его бегства была не растрата, а казнь Клеандра – земляка Гарпала, с которым последний мог составить новую оппозицию. Расправа над Клеандром могла превратиться в преследование всех знакомых и друзей последнего. Между тем, приюта в Греции Гарпал не нашел. Афиняне, на благодарность которых за свое особое расположение он рассчитывал, решили не принимать беглого казначея. Гарпал перебрался на Крит и там был предательски убит одним из своих «друзей».

Свою сверхзадачу Александр по-прежнему видел в превращении разноплеменного народа державы в единую нацию. В рамках решения этой проблемы в Сузах была отпразднована грандиозная массовая свадьба 10 тысяч знатных македонян с персиянками и другими азиатками. Новобрачные были щедро одарены, пример подал сам царь, который в дополнение к уже имевшейся Роксане взял себе в жены дочь Дария III Статиру[20] и дочь предшественника Дария на троне Артаксеркса III Оха Парисатиду. Новых супруг получили члены ближайшего окружения царя – Пердикка, Гефестион, Кратер, Неарх, Птолемей, Евмен, Селевк. При этом роль Гефестиона в жизни монарха была подчеркнута тем, что его супругой стала другая дочь Дария III Дрипетида. Впрочем, и остальные названные нами лица получили в жены дочерей и сестер виднейших представителей персидской аристократии – родственниц царя и сатрапов. Таким образом Александр и его друзья должны были не только подать пример сближения народов, но и оказывались законными наследниками Ахеменидов и сатрапов.

Большое недовольство среди соплеменников царя вызывали его попытки изменить этнический состав своей армии. Даже в элитных отрядах, таких как конница гетайров или агема (гвардейский отряд гипаспистов), появлялись согдийцы, бактрийцы, парфяне. Характерный эпизод произошел, когда царь, возвращавшийся из Индии, добрался до города Опида в Междуречье. Здесь он объявил о том, что отпускает домой македонских ветеранов, и неожиданно столкнулся с бунтом. Армия встретила известие в штыки. Македоняне подозревали, что это еще один способ лишить их права называться «титульной нацией», отдать армию иноземцам. Те, кого не высылали на родину, кричали, что уйдут вместе с ветеранами, и пусть царь завоевывает Вселенную «с помощью своего отца Аммона и своих молодых танцоров». Лишь достаточно жесткими мерами – казнью зачинщиков – Александру удалось подавить мятеж. Ветераны во главе с Кратером были отосланы. В Македонии Кратер должен был сменить Антипатра, а последний должен был вернуться во главе молодого пополнения. Тем временем Антипатр, по всей видимости, уже превратился в оппозиционера – как сам по себе, так и в глазах Александра. С Олимпиадой в Македонии опытный полководец враждовал уже давно. А после казни Пармениона и своего зятя Александра Ликестида он вряд ли чувствовал себя в безопасности. Да и молодой царь не очень-то скрывал свои чувства по отношению к одному из последних представителей старой гвардии своего отца – войну, которую Антипатр вел против мятежной Спарты, Александр презрительно называл «войной мышей и лягушек».

Александр пытался погасить волнения не только кнутом, но и пряником – например, массовыми раздачами денег, пиршествами и праздниками. 20 тысяч талантов было роздано воинам, которые предъявляли письменное доказательство того, что они кому-то должны ту или иную сумму.

Чтобы завоевать лояльность эллинов, Александр Македонский затеял еще одно мероприятие – политического характера. Летом 324 года до н. э. на Олимпийских играх посланник македонского царя огласил его указ о том, что тот, кто был по различным мотивам изгнан со своей греческой родины, мог туда вернуться. При этом особым распоряжением царя регламентировались имущественные противоречия, которые могли бы возникнуть после такого возвращения. Указ не распространялся на святотатцев, убийц и жителей нескольких городов, включая злосчастные Фивы.

Изгнание было распространенной мерой наказания в Элладе, наказания в первую очередь за политические взгляды. Возвращая эмигрантов поневоле на родину, Александр, во-первых, показывал верховенство своей власти на властью полисов – для царя всей державы не имели значения политические убеждения жителей отдельных городов. Во-вторых, он создавал довольно большую группу людей, лично преданных царю, – речь шла о 20 тысячах изгнанников, которые должны были, вероятно, занять заметное место в греческом политикуме. Правда, одновременно он вызывал еще большее раздражение в тех городах, которые и так роптали по поводу македонской гегемонии. Указ Александра был, по сути, грубым вмешательством во внутренние дела формально независимых полисов. И ничего, кроме возмущения, не могли вызвать слова указа о том, что Антипатр получил от Александра приказ заставить силой покориться данному распоряжению греческие города, которые попытаются не пустить домой изгнанников.

Отдельной заботой венценосного македонца было добиться от греческих городов официального признания себя сыном бога, и эта задача была выполнена. Послы от полисов увенчали Александра золотыми венками и воздали соответствующие почести. В Греции появились храмы Александра, в одном из малоазийских городов проводились специальные спортивные игры – Александрии, посвященные македонскому царю, как другие игры посвящались Аполлону или Гераклу.

При дворе Александра пышный церемониал азиатского образца стал еще пышнее и соблюдался неукоснительно. Вот как это выглядело после возвращения царя в Вавилон. Перед его шатром были выстроены тысяча македонян, пятьсот воинов «пурпурной гвардии» из Суз и целая армия отборных персидских молодых воинов. Шатер окружали боевые слоны. В самом шатре вдоль стен стояли пятьсот персидских придворных стражей, тысяча лучников в пестрых одеждах и ближе всех к царю – пятьсот македонских гипаспистов со сверкающими серебряными щитами. Сам Александр, окруженный телохранителями, в роскошном восточном царском одеянии восседал на золотом троне. Здесь он устраивал приемы и вершил суд.

Очень показательно, что во времена правления Александра в его державе так и не появилось города, который можно уверенно назвать столицей государства. То это были Сузы, то Экбатана, то – в последние месяцы жизни царя – Вавилон. Управление, по сути, осуществлялось из полевого штаба Александра, а значит, было завязано на его персону. Прочным такое государственное устройство не назовешь, что и было доказано после смерти великого завоевателя.

Каковы бы ни были претензии Александра на божественность, настоящих чудес он совершить не мог. Не смог, например, уберечь от смерти своего лучшего друга. Осенью 324 года до н. э. в Экбатане умер Гефестион. Его высокородный друг устроил ему торжественные похороны в Вавилоне. Александр очень переживал по поводу смерти Гефестиона и заливал горе вином.

Впрочем, он не прекращал активной политической деятельности: принял весной 323 года до н. э. посольство из Италии, якобы предсказав римлянам будущее могущество их города; строил планы развития морских связей с Индией, покорения Аравии; отправил экспедицию исследовать Каспийское море; занимался усовершенствованием ирригационной системы Евфрата и заселением побережья Персидского залива. В последние месяцы своей жизни Александр разрабатывал планы завоевания всего средиземноморского мира. Он собирался нанести поражение Карфагену, захватить Северную Африку и Испанию, утвердиться в Сицилии, совершить поход вплоть до Геракловых столпов (современный Гибралтарский пролив). Для осуществления всех этих планов велись интенсивные подготовительные работы: строились корабли, набирались и обучались команды в Финикии и Сирии. В Вавилоне царь приказал соорудить верфи и вырыть огромный бассейн, рассчитанный на тысячу кораблей.

Заботу о дорогах, почте, орошении Александр унаследовал от Ахеменидов, а вот чеканка монеты и такое бурное градостроительство – заслуга уже самого македонского царя. Завоевания Александра создали на карте мира уникальное образование. Не все македонцу удавалось – слишком уж быстро менялась политическая ситуация и слишком поспешен в своих мероприятиях был сам царь. Но несомненно следует признать, что результатом его многолетнего восточного похода стало развитие торговли и экономики (мировой экономики!) в целом, формирование так называемой эллинистической культуры – своеобразного сплава европейских и азиатских традиций. Был дан толчок развитию науки о Земле и человеке, пересмотрены философские и политические концепции. Правители и полководцы будущего получали уникальный идеальный образец, некое мерило, на которое предстояло ориентироваться еще многим поколениям государственных мужей и общественных деятелей как в античности, так и в более отдаленное время.

Летом 323 года до н. э. после очередной длительной пирушки Александр слег с непонятной болезнью. Говорят и о воспалении легких, и о белой горячке, и о малярии, и об отравлении. Среди возможных врагов Александра Македонского называется, например, Антипатр, который должен был привести из Греции подкрепление взамен войск, которые увел Кратер, и который, вероятно, оставшись одним из немногих пожилых высокопоставленных чиновников, не чувствовал себя в безопасности. Кое-кто подозревает, что яд для Антипатра приготовил не кто иной, как Аристотель.

Впоследствии историки сообщали о многочисленных знамениях, якобы предвещавших смерть Александра. Так, перед входом в Вавилон прорицатели-халдеи настоятельно просили царя не вступать в город. Затем во время плавания по Евфрату он потерял царскую диадему. Еще позже на царском троне обнаружили сидящим никому не ведомого человека в царском одеянии и венце…

Уже будучи тяжело больным, царь пытался заниматься делами, приносил жертвы, велел Неарху готовиться к походу. Но с каждым днем Александру становилось все хуже и хуже, в какой-то момент отказала речь. Солдаты взволновались и пожелали видеть царя; медленно один за другим проходили они мимо постели больного, с трудом пожимавшего им руки и приветствовавшего их взглядом.

Доктора не смогли вылечить царя; нижняя часть тела у него была парализована, не спадала высокая температура. 13 (или 10–11) июня 323 года до н. э. Александр Македонский умер. Великому полководцу и «Царю Азии» было неполных 33 года. Тело Александра было помещено в золотой гроб и похоронено Птолемеем в Александрии Египетской.

Александр Великий не успел указать своего наследника, хотя, по преданию, говорил о некоем «сильнейшем» и о состязании, которое состоится над его могилой. Претендовать на трон могли слабоумный сын Филиппа Арридей, которого Александр из жалости не убил в свое время, и сын Роксаны Александр IV, родившийся уже после смерти отца[21]. Впрочем, реальной властью обладали военачальники основателя эллинистической империи – диадохи: Птолемей, Антипатр, Селевк, Антигон. Именно между ними и разгорелась борьба, закончившаяся распадом державы на несколько эллинистических государств.

Со смертью Александра Македонского завершилась не только эпоха его завоеваний. Заканчивалась эпоха классической Греции. Выйдя за рамки отдельных полисов, эллины за несколько лет добились того, что не смогли, да, пожалуй, и не хотели сделать за предыдущие несколько столетий развития своей цивилизации. А человек, который привел их к такому колоссальному успеху, так, вероятно, и не ответил на главный для себя вопрос: кто он – македонянин, грек или гражданин мира…

Глубина могла варьироваться от 8 до 24 шеренг в зависимости от ситуации – необходимости наносить удар определенной силы или, наоборот, выдерживать натиск противника, а также от особенностей местности.

Гетайры – это «друзья царя», самые родовитые представители знати, которые заседали в совете при македонском правителе и составили костяк руководящего состава армии. Естественно, многие из них оказались в рядах тяжелой конницы – элитного рода войск, требовавшего долгой тренировки и финансовых возможностей для того, чтобы полностью вооружить себя на войну. Была и часть «пеших гетайров», также состоящая из знатных македонян. Для лучшего понимания этого термина можно сказать, что он аналогичен понятию «рыцарь».

Амфиктиония – союз, созданный для охраны святилища в Дельфах.

Это позволило одному античному автору пошутить: «Понятно, почему богиня не смогла защитить свой храм в Эфесе: она была занята тем, что принимала роды у Олимпиады – матери величайшего героя всех времен».

Ксенофонт (445–355 до н. э.) – автор «Анабасиса» – описания похода Кира против Артаксеркса и отступления греческого наемнического отряда, в рядах которого был сам Ксенофонт.

Когда-то Аристотель якобы сообщил принцу, что Вселенная состоит из множества миров. «А я не владею и одним», – в отчаянии воскликнул ученик.

Есть данные, что между этим браком и разводом с Олимпиадой «вместились» еще две свадьбы Филиппа.

Во время судебного процесса по поводу убийства Филиппа официально была выдвинута диковатая версия о том, что убийца Павсаний был изнасилован Атталом, а не найдя защиты у царя, решил заколоть его.

По другим данным, эта встреча произошла в следующий приход Александра в Среднюю Грецию – в 335 году до н. э.

Бой на реке Граник многими специалистами считается первым, исход которого решила регулярная конница.

Впрочем, он продемонстрировал заботу о солдатах-молодоженах, отправив их зимой на родину, в отпуск. Они должны были вернуться весной.

К сожалению, источники не позволяют нам назвать хотя бы приблизительное число пехотинцев и всадников в армии Дария – слишком разные данные приводят древние авторы. Одни, явно преувеличивая, пишут о 250 тысячах, другие – всего о 60-ти. В любом случае персы численно намного превосходили греков и македонцев Александра.

По другим данным, Барсина и Александр познакомились, когда последний вернулся в Финикию из Египта.

Любопытно, что традиция приписывала именно жителям Тира честь называться основателями беотийских Фив.

Показательна фраза, брошенная спартанцем Дамидом: «Предоставим Александру, если ему этого хочется, называться богом».

Исключение составлял Египет, который во времена персидского владычества представлял собой одну сатрапию, а во времена македонского – был разделен на четыре.

Некоторые внутренние области полуострова Малая Азия оставались фактически независимыми. Интересы Александра тут защищал в первую очередь сатрап Великой Фригии македонянин Антигон.

Скептики, например отечественные историки военного искусства, называют куда более скромные цифры: 80 тысяч пехоты, 12 тысяч кавалерии, 100 колесниц, 15 слонов. Армия Александра оценивается в 50–60 тысяч человек, включая две больше фаланги (около 30 тысяч), две полуфаланги гипаспистов (около 10 тысяч), конницу (4–7 тысяч) и иррегулярные войска.

От змей просто не было спасения. Доходило до того, что македоняне боялись ложиться спать. При армии был организован специальный лазарет из индийских лекарей, главной задачей которых было как раз спасать воинов от последствий ядовитых укусов.

Статира была убита по приказу Роксаны вскоре после смерти Александра.

В 317 г. до н. э. по приказанию Олимпиады были убиты Арридей и его жена Эвридика. В 316 г. до н. э. Кассандр, сын Антипатра, велел убить саму Олимпиаду, а в 311 г. до н. э. – находившихся под стражей Роксану и ее сына Александра IV.